Эрик-Эмманюэль Шмитт

Путь через века. Книга 2: Врата небесные

Éric-Emmanuel Schmitt

LA TRAVERSÉE DES TEMPS

TOME 2: LA PORTE DU CIEL

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французского Марии Брусовани и Елены Березиной

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Е. Н. Березина, перевод, 2022

© М. И. Брусовани, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

Пролог

Он бежал.

Сколько уже раз Ноам спасался бегством?

Он бежал во весь дух.

Бегство не предлагает решения, оно намечает методику: ускользать, размышлять, действовать. Ноам покинул логовище сурвивалистов. Три дня, ему оставалось всего три дня… Если в этот срок Ноаму не удастся раскрыть миру их гибельный план, террористы нападут на атомные электростанции, спровоцируют нехватку электроэнергии, падение интернета, всеобщую панику. И среди всего этого беспорядка им достаточно будет осуществить цепь покушений, чтобы окончательно ввергнуть цивилизацию в хаос. Эти радикалисты ненавидят общество, в головах у них одна-единственная идея: ликвидировать его и учредить другое, хозяевами которого станут они.

Он бежал изо всех сил. Ночь навалилась на него всей тяжестью дневной жары. Ни чуточки прохлады. Все окаменело: деревья, умирающие от сухости травы, пронзенное безучастными звездами черное небо, желчная беспокойная луна. Ни дуновения. Ни совиного крика, который оживил бы строевой лес, ни воркования, ни трепета листвы. Ноам прощупывал взглядом неподвижную картину, но оставался начеку: позади него в любой момент могли возникнуть люди из Ковчега, а они без колебаний убьют его.

Он бежал. Страх придавал ему сил, щекотал лодыжки, увеличивал приток крови к бедрам, заблаговременно предупреждал о препятствиях, камнях, корнях, рытвинах. Если двигаться по краю владения, он скоро достигнет дороги.

Вдруг он услыхал хрип и глухие удары: его кто-то преследовал! Задыхаясь, он спрятался за сосной. Между двумя чересчур шумными вдохами он различил какое-то шевеление внизу. Ноам прильнул к стволу, перепачкался смолой, обуздал дыхание и внимательнее прислушался к периодически повторяющемуся стуку. Откуда он идет? Ноам сосредоточенно осмотрелся по сторонам, глянул направо, налево – и осознал, что слышит удары собственного сердца, гудение своих бронхов: никто его не преследовал… В ярости от того, что поддался смятению, он отдышался и побежал снова.

Крепостная стена. В этом месте не засечет ни датчик, ни камера.

Он взобрался наверх, переступил через черепки и спрыгнул в придорожную канаву. Прощай, Ковчег.

На дне рюкзака болталась важнейшая вещь: украденный им у фанатиков компьютер, который таил в себе связь между ливанской ячейкой и головной организацией. Когда Мармуд, Шарли и Юго обнаружат пропажу, они придут в ярость. Нельзя тратить ни секунды. Ноам направился в сторону уклона дороги и снова бросился бежать.

Появился автомобиль с откидным верхом. Разносившаяся из него музыка надрывалась сильнее, чем двигатель. Аккомпанирующий тошнотворно сладкоголосому певцу оркестр струнных и медных оживлял мрачный пейзаж и заглушал звук мотора, который, кстати, ревел, как оголодавший лев.

Ноам встал посреди дороги.

Автомобиль на бешеной скорости невозмутимо мчался вперед.

Ноам заколебался.

Машина не замедляла ход и неслась прямо на него.

Ослепленный резким светом выхвативших его из тьмы фар Ноам оставался посреди шоссе, но был готов в последний момент нырнуть в канаву.

Едва ли в метре от него автомобиль внезапно замер. Из салона раздался насмешливый голос:

– Ну, мужик, гениально! Лихо ты! Я в восторге… Но откуда ты знал, что я только что проверил тормоза? Ты что, счет мне прислал?

Заглушив двигатель и выключив радио, из открытой тачки с восхищенным видом выбрался верзила. Над его костлявым горбоносым лицом топорщилась курчавая шевелюра; беспорядочно размахивая руками и дыша перегаром, он подошел к Ноаму.

– Какого черта ты делаешь в этой пустыне, мужик?

– Иду в Бейрут.

– Нет проблем, я тебя отвезу!

Он вернулся к автомобилю, в последний момент ухватился за него, чтобы не упасть, затем распахнул дверцу и кивнул назад. Усевшись, Ноам очутился рядом с молодым блондином, вцепившимся в спинку пассажирского сиденья.

– А это Сёрен, он датчанин! – воскликнул водитель. – У нас есть одна ночь, чтобы посетить Ливан. Разрешите представиться: Жозеф.

Мотор взревел, будто вот-вот взорвется, верзила опустил ручник, автомобиль рванул вперед. Жозеф был склонен к шумному проявлению восторгов; чтобы выразить свою радость, ему требовались децибелы: автомобильных клаксонов, радио, собственного голоса. Он неутомимо расхваливал красоту и величие Ливана, сыпал анекдотами, прыскал со смеху, пускался в отступления, терялся в них и снова хохотал.

Пока он разглагольствовал, бледный от ужаса датчанин рассказал Ноаму, что познакомился с Жозефом как-то вечером, во время своего музыкального турне, в котором тот был светотехником. Он вовсе не просил недавнего коллегу стать его гидом. Со скоростью сто пятьдесят километров в час они отмахали расстояние от Баальбека до Тира, по пути оказавшись возле дворца Бейтеддин, предоставленного президенту республики в качестве летней резиденции, куда совершенно пьяный лихач даже попытался проникнуть. Ничто не могло остановить услужливости Жозефа, который подпитывал свое восторженное великодушие, наливаясь пивом. Много раз автомобиль едва не опрокидывался на дно оврага и не врезался в столб, однако бог пьяниц заботился о Жозефе.

– Вот так-то, увы, – вздыхал датчанин, заложник вдохновлявшей ливанца любезности, только и мечтавший о том, чтобы выбраться из этой адской машины.

Пренебрегая опасностью, Ноам прикрыл глаза и попытался выработать план действий. С кем связаться? Он почти ни с кем не знаком, не знает, как функционирует общество, в которое он попал после своей последней, продлившейся многие десятилетия отлучки. На ум ему пришло одно имя: Хасан.

Ноам заметил Хасана в девять часов в квартале Ашрафия, на улице Альфреда Наккаша. Тот передавал охраннику паркинга ключи от своего болида. Едва Хасан переступил порог офиса, Ноам бросился за ним.

Казалось, Хасан совсем не удивился. И тут же упрекнул Ноама в недостаточно дружеском поведении, обвинив его в том, что тот пренебрег их отношениями, снюхавшись в Ковчеге с его кузеном. Ноам возражал, оправдывался, убеждал в своей искренности, уговаривал его пойти пропустить стаканчик вина. Хасан продолжал дуться. Наконец журналист, известный своей страстью к роскоши, выбрал какой-то древний бар с нездоровой атмосферой и позеленевшими от плесени стенами, где они, усевшись на липкие стулья, пили кофе из щербатых чашек.

Ноам рассказал о своих открытиях: Ковчег, который кузен Хасана, честный сурвивалист, замыслил как простое убежище на случай бедствия, дал пристанище группе террористов, входящих во всемирную сеть. Он описал начиненный оружием подвал, привел услышанные им разговоры вокруг компьютера и последнюю беседу с главарем конспираторов. Называть Хасану имя появившегося на экране руководителя было бессмысленно: ввиду того, что время, выделенное людям, иное, нежели незапамятная вечность Дерека, Хасан наверняка никогда прежде с ним не встречался. Ноам упорствовал, множил подробности, убеждал Хасана, что катастрофа неизбежна, если не изобличить этих коммандос, нацелившихся на атомные электростанции, плотины и хранилища интернет-ресурсов. Катаклизм неумолимо приближался.

– Три дня! Ты отдаешь себе отчет? Через три дня ячейка Захарии в Соединенных Штатах нанесет удар.

Теперь журналист представлял себе угрозу, но признался Ноаму в своем бессилии. Его издание, ежемесячный глянцевый журнал «Happy Few»[1], не обладает ни необходимым профилем, ни стремительностью включения, требующимися для подобного разоблачения.

– Звони в ежедневные газеты! – умолял Ноам.

Хасан был убежден, что серьезный печатный орган не рискнет ухватиться за дело такого масштаба без минимальной проверки, которая потребует как минимум трех дней.

– Выведи меня на этих издателей!

Несмотря на всю серьезность их разговора, Хасан расхохотался. Будучи ливанцем, он с уверенностью знал две характерные черты политиков своей страны: неэффективность и коррумпированность. В данном случае они довольствуются тем, что, продав сенсационную новость американцам или европейцам, обратят ее в звонкую монету.

– Мне плевать, что они этим воспользуются, – возразил ему Ноам. – Главное, чтобы эта новость распространилась. И поскорее.

– Быстро не получится! Если бы наши политики почувствовали необходимость срочных действий, они не позволили бы нации оказаться в столь тяжелом положении.

– А секретные службы?

– Гм…

– Выходит, мы ничего не предпримем, просто будем ждать апокалипсиса?

– Я этого не сказал. Пошли.

Спустя час Хасан и Ноам прибыли к расположенному рядом с портом Бейрута пакгаузу. Стены склада из серого песчаника на металлических опорах заканчивались волнистой жестяной крышей. С внешней стороны ни краски, ни штукатурки, только потеки мочи у основания бетонной стены. Внутри – чудовищная духота и гнетущая тьма. Хасан щелкнул выключателем; прежде чем распространить тусклый свет, неоновые лампы вздрогнули и заискрили. Ноздри раздражал запах тухлятины. Мужчины протиснулись между большими фанерными ящиками. Добравшись до люка, они двинулись по ржавой железной винтовой лестнице и наткнулись на бронированную дверь. Хасан набрал код, раздался сигнал, затем второй (сигнал изменился), третий – и дверь разблокировалась.

Они проникли в помещение, куда свежий воздух поступал через вентиляционные отверстия и перемешивался потолочными вентиляторами. Сидя на выстроившихся длинным рядом высоких табуретах, как на насестах, полтора десятка молодых людей щелкали по клавиатуре перед широкими экранами. Их поведение заинтриговало Ноама: вялые и апатичные, они сосредоточили всю свою подвижность в кончиках пальцев и моргающих веках. Словно моллюски с перегретыми конечностями… Поглощенные своим занятием, эти девушки и юноши не только не взглянули на появившихся визитеров, но даже не заметили их.

– Хакеры, – пояснил Хасан. – Они проникают на любой сайт, официальный или частный; будь то министерство, армия, фармацевтическая промышленность, информационный консорциум или же миллиардер. Оказавшись внутри системы, они просматривают данные, модифицируют их, стирают, блокируют.

– С какой целью?

– Это игра. Вызов. Страсть к хакерству.

– Может, деньги?

– К чему они им? Посмотри, где и как они живут! Крыса из сточной канавы не мечтает о жизни полевой крысы[2].

Хасан прошел в дальний конец зала, привел в действие цифровой замок очередной окованной сталью двери, подтолкнул Ноама вперед и бросил:

– Привет, Стэн.

– Угу.

Сидящий перед множеством мониторов тип ответил машинально, не шевельнув губами и не взглянув в их сторону. Он был огромным. Двести кило, не меньше. Ноаму никогда не приходилось видеть такой туши. Над этой грудой жира лицо, хоть и одутловатое, казалось крошечным.

– А это Ноам.

– Угу.

Парень даже не моргнул. Его прикованные к экранам глаза с желтой, как у рептилий, радужкой двигались со скоростью света.

После представлений Хасан принялся нахваливать Ноаму техническое мастерство Стэна, великого информатора, разоблачителя скандалов, инициатора многочисленных спасительных кризисов. Он взламывал директории под грифом «секретно», распространял государственные тайны, предоставлял на суд средств массовой информации злостных лжецов. С тех пор как он окопался здесь, его никто не видел; все, кому есть что скрывать, опасаются его. Действует он под ником Серпико[3].

– Я тебя проинформирую? – предложил Хасан куску сала.

– Мм, – промычал Стэн.

Что, по всей вероятности, означало «да».

Пока Хасан рассказывал ему о раскрытом Ноамом заговоре, глаза и пальцы Стэна не прерывали своего диалога с компьютерами.

– А он вообще слышит, что ему говорят? – встревожился Ноам.

Закончив свой доклад, Хасан бросил:

– Помоги нам.

– Мм.

– Ты уяснил важность ситуации?

– Мм.

– Это вопрос жизни и смерти. Для всего мира. И для тебя тоже.

Склонившийся к экранам Стэн проявлял не больше заинтересованности, чем служащий, чье рабочее время закончилось.

– Сколько? – Он поднял голову, обвел их пристальным взглядом и вяло переспросил: – Сколько?

Хасан возмутился: хакер что, не понял, что это касается каждого?! Если не будет электричества, если вся Сеть будет заблокирована, весь земной шар будет парализован и погибнет, даже он, Стэн, в своей норе.

– Сколько? Я жду.

Чтобы выказать свое доброжелательное терпение, Стэн схватил пачку чипсов, разорвал ее, вытащил горсть и захрустел.

Хасан настаивал, снова и снова подчеркивая всеобщую заинтересованность, неизбежность хаоса.

– Сколько? – прервал его Стэн. – Я оплачиваю команду, помещение, оборудование. Я рискую. Так сколько?

– Стэн, если мы не вмешаемся, через три дня эти деньги тебе уже не понадобятся.

– Сколько?

Ноам догадывался, что, подобно ясновидцам, с которыми он общался на протяжении веков, Стэн перестал четко воспринимать реальность. Живя своими экранами, опьяненный своим господством над алгоритмами, он воображает, что в случае, если мир будет уничтожен, задуманное им новое программное обеспечение создаст другой, лучший. Уверенность в этом изобличало его стремление пренебрегать фактами. Не отводя взгляда от мониторов, Стэн объявил:

– Четыре миллиона долларов.

Хасан был ошеломлен. Прежде чем он успел высказать свое возмущение, Ноам отрезал:

– Договорились. Четыре миллиона долларов.

Тяжелые веки Стэна затрепетали от удовольствия. Хасан обернулся к Ноаму:

– Как? У тебя что, есть четыре миллиона?

– Нет, но скоро будут.

– Каким образом?

– Мне потребуется всего две вещи: глина и печь. Организуешь?

У Хасана, который приютил его в гостевой комнате, Ноам поставил на кровать рюкзак и достал два сокровища: компьютер террористов и свою рукопись. Несмотря на безотлагательность предстоящего дела, он бросил ностальгический взгляд на тетради, которым поверял воспоминания. Сумеет ли он завершить их? Сейчас он полагал эти свидетельства необходимыми, как никогда. Он начал делать записи, поскольку опасался эволюции человечества, желал разъяснить путь, которым шел до сих пор: путь через века. А теперь все ускорилось. Человеческий гений больше не утруждает себя здравым смыслом. Это великолепное дитя, капризное, безрассудное, лишенное морали; его созидательная энергия равна его энергии разрушения. Способный на худшее и на лучшее, деятельный, но не прозорливый, этот ребенок непрестанно заигрывает с тем, что ненавидит: со смертью. То он отталкивает ее, то ею пренебрегает, то возбуждает ее, ни на мгновение не прерывая рокового поединка. Люди только делают вид, будто общаются между собой; в действительности же каждый человек разговаривает только с одним собеседником – со смертью, а та ограничивается сопутствующим ущербом или пользой.

Ноам перелистывал покрытые четким каллиграфическим почерком страницы. Воспоминания не ограничивались его собственным существованием, они представляли собой настоящую человеческую эпопею. Обычно пишут, чтобы продолжить себя; он писал, чтобы не потерять. На самом деле это одно и то же: речь идет о том, чтобы примирить вечность с мимолетностью.

Впрочем, тем утром Ноам сомневался, что сможет поставить последнюю точку. Разрушительные силы вот-вот одержат победу. Несмотря на то, что в ходе истории ему часто приходилось становиться свидетелем подобной тенденции, на сей раз он отметил в ней небывалую особенность: двигаясь вперед от могущества к сверхмогуществу, человечество стало угрожать самому себе.

На каком моменте своего повествования он прервался? На эре неолита, когда жизнь опротивела ему так, что он не убоялся бросить вызов власти и был казнен на площади…

Часть первая

Пропавшая

1

Сперва раздался грохот. Близкий, сильный, непрерывный: его едва слышные или громовые раскаты, доходящие из плотных слоев, пронзенных яркими молниями, оглушали меня.

Потом появилась сырость. Прохлада окутала меня, словно влажные простыни, и губ коснулась холодная капля; я машинально слизнул ее языком, и эта жидкая жемчужина, тяжелая, огромная, более благотворная, чем целый бурдюк вина, скатилась в расщелину моего горла.

И наконец возник свет или, скорее, его сияние, когда в тумане голубоватых испарений я приподнял веки.

Я встал на ноги.

Где я?

Я осмотрелся и, постепенно привыкнув к терзавшему мои барабанные перепонки шуму, заключил, что нахожусь в глубине окаймленной водопадом каменистой впадины. Сквозь завесу беспокойных струй проникал безмятежный дневной свет.

Как долго я проспал на устилавших камни бархатистых мхах?

Я растер щиколотки и запястья и потянулся, чтобы размять руки и ноги. Похрустывание. Облегчение. Блаженство. От суставов медовое тепло растеклось по всему телу, согрело меня и сообщило мышцам и сухожилиям приятное ощущение. Я дышал полной грудью. Какое счастье! В тот момент я не пытался понять случившееся, я им наслаждался. Я вдыхал пьянящий аромат полумрака, его испарения с запахом грибов и перегноя. Сквозь шум льющихся струй я с интересом улавливал крики птиц, биение их крыльев, отчетливый плеск реки и огромность пространства, которую мог предположить благодаря эху.

Я с двойственным чувством примеривался к своему телу, как если бы оно одновременно было моим и не моим, чужим и родным: чужим, потому что я видел стройные икры атлета, каштановые волосы молодого парня, обветренную кожу охотника; родным – потому что узнавал каждую подробность.

Долго же я спал, зевнув, подумал я.

И снова улегся на спину. Мои зрачки уперлись в усеянный алмазами капель светлый известняковый потолок.

Нахлынули беспорядочные воспоминания. Они ворвались в мое сознание, как скандалисты, вышибив дверь плечом. В них было Озеро – Озеро моего детства, на берегах которого я безмятежно рос, величественное и притягательное. Затем появилась Волна, предвестница Потопа; она принесла лица Мамы, Барака, Нуры и Тибора. Потом обрушившийся на нас грозовой разряд и исчезновение Нуры. И наконец раскрытие моей странной участи: не стареть. Тогда, при мысли о моем сыне Хаме, о его последнем вздохе и о моих странствиях, меня переполнило отчаяние… Все возникало в голове с быстротой того стихийного бедствия, что уничтожило наш Древний Мир. За несколько секунд воспоминания вернулись, и я снова стал самим собой.

Я сел. Ощупал почву, передвинулся к краю, сунул руку под струю ледяного водопада. Где я? Может, я пребываю в царстве мертвых? Впрочем, все вокруг меня обладало плотностью реального.

Каким чудом мне удалось выжить после казни?

Я припомнил последние события: погребение сына, мое вступление в отряд наемников, озлобленность, с какой я убивал врагов, на которых мне указывали, мое преступление, приговор, деревянная плаха – я положил на нее голову, поднятый топор палача, свист лезвия в воздухе, удар, ощущение жжения в шее и темнота…

– На помощь! – прижав ладони к шее, крикнул я. – На помощь!

Я ощупал затылок, челюсть и кадык: никаких следов или боли. Я задыхался и обливался потом. Сердце бешено колотилось, желудок свело судорогой, к горлу подступила тошнота. Удивление постепенно сменилось ужасом. Как это возможно? Меня обезглавили, и вот я обнаруживаю себя в какой-то пещере, живым, невредимым и даже без единого шрама!

Я встал. Кровь вскипала у меня в венах.

– Есть здесь кто-нибудь?

Ответом мне было лишь немолчное и безразличное завывание водяных потоков.

– Никого?

Я не соглашался на это одиночество, мне хотелось, чтобы меня встретили, чтобы мне все объяснили.

Я поспешно принялся изыскивать способ покинуть пещеру, как если бы, выберись я из нее, тайна сама собой прояснилась для меня… Присев на корточки, я нащупал справа естественную тропу; я затаил дыхание, прошел под струями громыхающего водопада и, оглушенный, внезапно оказался на воле, при свете дня. Передо мной простирался гигантский пейзаж.

Вокруг ревели пороги, а чуть дальше, за овражками, поросший деревцами каменистый откос переходил в склоны горы. Внизу, под завихрениями пены, бурлили разъяренные опаловые воды, которые, на мгновение утихнув, становились бирюзовыми, а затем бросались в реку. Я мог проследить ее извилистое течение через хвойный лес сколько хватало глаз. Над головой сияло чистое яркое лазурное небо, в котором пролетали хищные птицы. Бросив взгляд назад, я обнаружил усеянную острыми разрозненными пиками заснеженную вершину.

С валунов на скалы, через лужи к ручейкам, оскальзываясь, ползком и прыжками я осторожно двигался к плодородной земле. Изнуренный, я рухнул среди тростников и свернулся клубком. Теперь, когда я оказался на берегу, возбуждение спало, я ровнее дышал, лучше видел и мог размышлять более спокойно.

Мне недоставало какой-то части моей истории. Что произошло после рокового удара топора? Разрубил ли он меня надвое? Наверное, нет. Лезвие отклонилось. Да, отклонилось, это же очевидно! На плахе я лишился чувств, но не жизни.

Я облегченно вздохнул…

В небе кружила стая альпийских галок с красными лапами. Две лисы мелкой рысью бесцельно бежали одна за другой. Я встал и огляделся вокруг. Овраги, осыпи и мрачный лес, хвоя которого мелко дрожала на ветру, были покрыты бледно-лиловыми испарениями, словно от дыхания. Плотная, как облако, стая дроздов перелетела на другой склон. Я никогда прежде не ступал на эту территорию, не взбирался на эти крутые косогоры, не бродил по пихтовым лесам и не видел так близко вечные снега. Как далеко от Бирила, места моих страданий, я нахожусь? Мне наверняка кто-то помог. Этот пугающий меня своей дикостью горизонт на самом деле таил союзников. Может, мне следует дождаться их?

Хотя меня и одолевало множество вопросов, я ухватился за два несомненных факта: какие-то люди спасли меня, и я дождусь их возвращения.

Меня терзал нестерпимый голод. В недрах этой щедрой природы я без труда обнаружил съедобные ягоды и сосновые шишки.

Подкрепившись, я инстинктивно направился к таинственной пещере. Несмотря на шум и сырость, меня привлекало это гостеприимное дружелюбное место, это лоно, где я мог укрыться.

Мой ночной сон прервала пренеприятная сцена: на меня набросились воинственные вороны и принялись выклевывать мне глаза. Каждый удар клюва резко будил меня; и всякий раз, убеждаясь, что это всего лишь кошмарный сон, я снова засыпал.

На заре меня захватило великолепие природы, и я больше не думал о тревожном сне. Утро я посвятил изучению окрестностей и поискам пропитания. Когда солнце достигло вершины небесного свода, я купался в водоеме, куда впадали мелкие речушки; поплескавшись в нем некоторое время, я долго занимался своим туалетом: растирался травами, распутывал волосы, обтачивал пемзой ногти. Я обнаружил в одном стволе дупло, а в нем – пригоршню меда, которым пропитал свою кожу, после чего снова погрузился в воду и плавал до изнеможения. Мною овладело сладкое бесчувствие. Я дотащился до какого-то дерева и растянулся в его тени на ложе из сухого папоротника.

Не знаю, что прервало мой полуденный отдых. Я вздрогнул и принялся беспокойно вглядываться в окрестности, словно вспугнутый зверь.

Поблизости кто-то был.

В воде ничего. В кустах – ничего. В листве – ничего. Я перевел взгляд на водопады и заметил какой-то силуэт, когда он уже почти скрылся за струями.

Замечательно! Мои спасители возвращаются.

Я вскочил на ноги, готовый карабкаться по уходящим в самое небо скалам, когда до меня донесся отчаянный крик:

– Ноам!

Я затрепетал, не смея поверить, что узнал этот голос.

– Ноам! – выкрикнула та, что проникла в каменную пещеру.

Охваченная тревогой, она выскочила из-за текучей перегородки, быстрым взглядом обвела местность и заметила меня внизу.

– Ноам…

И потрясенная Нура с улыбкой раскрыла мне объятия.

* * *

Мы не говорили. Происходившее с нами было выше моего понимания. Весь остаток дня мы только и делали, что вглядывались один в другого, притрагивались друг к другу, ласкали друг друга, обнимались и наслаждались взаимопроникновением и соприкосновением с кожей другого; наши губы сливались в поцелуях; наши ноги переплетались; руки не разжимали объятий. Мы не сводили друг с друга глаз, и никому не удалось бы просунуть между нами даже листик.

От ощущения близости Нуры все мое тело, жаркое, страстное, вибрирующее, приходило в состояние эрекции. Я уже не различал, когда у меня стоит, а когда нет; проникаю ли я в лоно Нуры или же просто прижимаю ее к себе.

Сколько раз мы любили друг друга? Обычно наслаждение дает сигнал завершения желания, оргазм разлучает любовников, и они, удовлетворенные, засыпают. Ничего подобного! Никакое извержение не ослабляло нашего напряжения, никакое содрогание не умеряло нашего желания, никакой любовный экстаз не истощал нашей властной потребности обниматься.

Меня пьянил запах Нуры и все его нюансы, фруктовый букет ее языка, лесистый – ее волос, солоноватый привкус ее плеч, пряный аромат ее подмышек, смолистый мускусный дух ее вагины… Это была не женщина, это был пейзаж, изобильный, многосложный, источник и вместилище блаженства и упоения.

Мне было очевидно, что Нура мне не наскучит, однако я считал чудом, что она испытывает ко мне такие же чувства. Я старался пореже об этом думать и каждое мгновение смаковать, как бесценный дар.

Среди ночи, когда рыжая луна медно-красной чертой обвела талию, бедра и ягодицы Нуры, она воскликнула:

– Есть хочу!

Обрадованный, я предложил ей свои утренние припасы; она, смеясь опустошила свою котомку, добавив к нашему пиршеству лещину, миндаль и яблоки. Мы безмятежно жевали, не спуская друг с друга глаз. Насытившись, она спросила:

– А ты, Ноам, отдаешь себе отчет в том, что с нами происходит?

Я склонился к ней:

– Нечто самое лучшее.

На ее лице отразилась задумчивость.

– Или худшее…

– Что ты хочешь сказать?

Она взглянула на меня, поморщилась, покачала головой, взмахнула ресницами, прокашлялась, свела брови, нахмурилась, затем прижалась к моей груди и взмолилась:

– Не будем об этом говорить, Ноам. Не сейчас. Слова пугают меня.

Я набросился на нее, прижал свои губы к ее рту. Нура вздохнула от облегчения и сладострастия, наши руки сплелись, и она осторожно и ловко уселась на меня, втянув мой член в свои влажные глубины.

Первые рассветные лучи посеребрили завесу воды и осветили наше убежище, стенки которого выступили из темноты, поблескивающие, покрытые влагой и пахучие. Как мы.

Нура сладко застонала, высвободилась из моих объятий и посмотрела на проникающий сквозь струи водопада свет. Она машинально потерла нос и щеки, а затем подхватила одежду.

– Мне надо тебя покинуть, Ноам.

Даже не шелохнувшись, я томно пробормотал:

– Почему?

– Во мне нуждаются.

Я вскочил:

– Нуждаются? И кто же?

Нура устало взглянула на меня:

– Ты многого не знаешь, Ноам.

Я настаивал:

– Кто?

– Как? Я чувствую в твоем голосе ревность?

– И правильно чувствуешь.

Нура озабоченно посмотрела на меня, смягчилась и обдала меня своей нежностью.

– Мне столько надо рассказать тебе, Ноам.

Я опустился на пол.

– Я тебя терпеливо слушаю.

– Терпеливо?

Это слово развеселило ее. Она хихикнула, а затем, уже не сдерживаясь, расхохоталась.

– Терпеливо… вот уж не думала, что ты употребишь такое слово! Очень забавно! Заметь, оно очень кстати: я сделалась экспертом в терпении.

Снаружи, прежде чем ступить на естественную тропу, прижавшись к скале, чтобы не промокнуть, Нура послала мне воздушный поцелуй. Холодный воздух покалывал. Утро расцвечивало небо и возвращало пихтам их голубоватую хвою.

– Надо кое-что уладить. Завтра вернусь.

– До завтра, любимая.

От последнего слова ее веки дрогнули, и она стала грациозно спускаться между скалами. Добежав до озерка, куда обрушивались столбы взвихренной воды, Нура обернулась:

– Ноам, а ты заметил, что на тебе нет одежды? Завтра принесу.

Ее взгляд скользнул по моей груди, животу, члену. Она затрепетала и, зардевшись, прошептала:

– То есть попытаюсь… я ничего не обещаю.

Она подмигнула мне, а затем, юркая и ловкая, исчезла в зарослях.

* * *

Нура призналась мне, что слова пугают ее, а меня по-прежнему мучил вопрос, которого я старался избежать: как мне удалось выжить после казни? К моей странной особенности – что я не старел – прибавилась загадка… Если я предавался размышлениям, на ум приходили противоречивые подробности, от этого голова шла кругом, и я доводил себя до полного изнеможения. Так что лучше было не задумываться.

Я стал ждать Нуру.

Тем, кто ненавидит ожидание, приносит облегчение природа. Двигаясь вдоль реки под колючими ветками, я шел к равнине, поросшей густым лесом, который затмевал дневной свет. По мере того как я проникал в лес, он раскрывал передо мной новый аромат, запахи вереска, тяжелый смолистый дух, испарения цветов, затхлый душок разложения. Разбегавшиеся при моем приближении зайцы оставляли мне размеченный коричневой шерсткой кильватер, а резкий взлет напуганных птиц свидетельствовал о том, что люди не часто топчут здешние места. Когда склон сделался более пологим, я обнаружил заросли, богатые ягодами, которые поедали ловкие козы, а затем густо поросшие травой узкие опушки, где паслись черные овцы. Среди стволов я заприметил скачущих галопом лошадей; их живость, свобода и беззаботность так и звали последовать за ними, но я не отклонялся от русла реки. Иначе найду ли я пещеру? И Нуру…

Привалившись к какому-то хвойному дереву, я, прежде чем задремать, понаблюдал за крошечной жизнью насекомых, поразился дисциплине муравьев и восхитился пурпурной красотой гусеницы. Меня заворожили блестящие скарабеи, эти атакующие навоз труженики: одни поедали его, другие своими широкими лапками формовали шары, а потом куда-то катили их – наверняка для того, чтобы заполнить ими свои норы; обладатели рогатого торакса поднимали впечатляющие по сравнению со своими габаритами тяжести, что доказывало их гигантскую силу. Вступившему с ними в бой человеку пришлось бы вооружиться дубиной, вес которой в тысячу раз превышал бы его собственный!

На закате я, еще недостаточно уставший, чтобы заснуть, вернулся в свое пристанище. Как и в первую ночь, мой сон нарушали видения нападавших на меня ворон, которые пытались выклевать мне глаза…

На следующий день ожидание стало меня тяготить. Я взялся за сбор трав, но очень скоро на меня напала усталость, и я ограничился тем, что, подобно неподвижно парящему в поднебесье орлу, принялся обводить взглядом пейзаж.

Я уселся на землю и, прижавшись спиной к приятно массировавшей мне лопатки ноздреватой коре кедра, позволил природе проникнуть в меня. Немолчный звук неустанно бегущих перед моими глазами потоков превратился в гипнотическую колыбельную, в ритме которой сменялись и исчезали картины окрестностей и образы из моих воспоминаний, столь же хрупкие и вибрирующие, как поверхность воды, однако они не закрепились, не создали непрерывного, простого и постоянного движения, длительность которого усилила бы очарование…

Солнце село. Орел, покачиваясь, спускался к опушке: он обнаружил жертву.

У подножия водопада появилась Нура, я бросился к ней. Она сдержала мои излияния чувств.

– Оденься. Не то мы снова поведем себя как животные.

И тут же сама исправилась:

– Как счастливые животные…

Это рассмешило нас обоих. Я подхватил протянутую тунику. Когда я надел ее, Нура взглянула на меня с восхищением:

– Я на глазок знаю твой размер.

Ткань идеально облегала мое тело. Я повязал шерстяной пояс, и подол поднялся до середины бедер.

– Многие девушки мечтали бы иметь стройные ноги и тонкую талию, как у тебя, – прошептала она.

– Я похож на девушку?

– Ни в коем случае.

Привстав на цыпочки, она вознаградила меня быстрым поцелуем.

– Пойдем. Давай наконец поговорим.

– Потому что я одет?

– Пристойность облегчает искусство беседы.

Она пошла по тропинке, ведущей вниз, а не к водопаду. Я напрягся.

– Разве мы не поднимемся в нашу пещеру, Нура?

– Нет, только не в твою больничную палату. Я и так слишком долго не смыкала там глаз над тобой.

А я-то уже понадеялся повторить ощущения нашей встречи после долгой разлуки! И теперь испытывал удивление, смешанное с разочарованием. Она шаловливо схватила меня за руку и погладила ее:

– Какая разница?

Потом отпустила и углубилась в лесные заросли. Я последовал за ней. Женщина, которую я любил, требовала, и я шел за ней; мы шагали, движимые желанием и переполненные тысячами историй, которыми хотели поделиться друг с другом.

По пути я рассматривал Нуру. И в который раз восхищался ее чудом. Будь то ветер, испепеляющая жара или проливной дождь, она никогда не выглядела растрепанной; если же выбившийся из прически локон падал ей на щеку, казалось, будто она сделала это специально. Никогда ни один палец на ее ноге не покрывала пыль, как если бы она носила сандалии просто для красоты, без всякой утилитарной цели. Никогда ее платье не цеплялось за колючий кустарник, и острые шипы не рвали его. Никогда ни единое пятнышко не марало ее вышивки. Во всей вселенной Нура не знала ни одного недруга: все покорялось ей. Она проявляла себя такой, какой решила быть. Изящное своеволие было ее естеством.

Солнце скрылось, и вместе с ним ушла жара, во тьме принялся шуровать ветер, которому были ненавистны сумерки.

Мы вышли на лысый пригорок. Посреди него высились менгиры. В полумраке их очертания обретали пугающую плотность, казались настолько крепкими и живыми, что я поискал, где у этих призрачных чудовищ глаза.

Нура остановилась перед вертикально стоящими камнями и произнесла, указывая на них:

– Ее отметина.

– Прости, что?

– Отпечаток луны на земле.

Я поочередно рассматривал перламутровый диск в вышине и торчащие из земли и образующие круг камни. Нура добавила:

– Луна не оставляет свой след в обычной грязи, она рисует его на камнях.

Я сомневался в том, чтобы луна могла расположить гранитные глыбы по идеальному кругу, ограничить пояс укреплений глиняной стеной и наружным рвом и вокруг засыпать песком. Однако я промолчал, не желая спорить с Нурой, которая мрачнела, если ей не нравилось замечание.

– Мне нравится это место! – воскликнула она. – Я часто приходила сюда. И молилась луне. В этих краях ее называют Сера.

Она улыбнулась светилу.

– Луна стала моей Богиней. Она поддерживала меня. Мы с ней похожи: у нее свой характер, у нее бывают взлеты и падения, темные ночи и ясные, ночи млечные, а порой окровавленные; она может быть узкой, а потом круглой, девственной и материнской, взбалмошной, но, что бы ни случилось, – верной, стойкой и противостоящей тучам, стремящимся уничтожить ее.

Нура присела и предложила мне опуститься на землю рядом с ней.

Мы замерли плечом к плечу. Привлеченные свечением, наши взгляды оторвались от черного горизонта с зубцами дремлющих гор и устремились к звездному кружеву, которое украшало небесный свод.

– Мне многое надо сказать тебе, Ноам. Не знаю, с чего начать.

– Начни с островка. Того, где нас ударило молнией. Того, что разлучил нас.

Прикрыв глаза, Нура вздохнула и склонилась ко мне:

– Во время потопа, на судне, когда мы были счастливы, несмотря на бедствие, я заподозрила, что ты скрываешь сына, младенца, которого приписывали Дереку. Теперь, по прошествии времени, поразмыслив, я тебя ни в чем не упрекаю, Ноам; главное, ты поверь, что теперь я тебя не осуждаю: ты не обманул меня, это я тебя спровадила. Просто в тот вечер, обнаружив Хама под испепеляющим солнцем (прибавь к этому изнурительный голод и постоянную тревогу), я впустила в свое сердце ревность! Да, мною овладела досада. Жестокая, неудержимая, чудовищная злоба – но не по отношению к женщине, которую ты обнимал, нет – к матери, которая обеспечила тебя потомком.

– Нура…

– Я желала быть для тебя всем, Ноам, и я по-прежнему этого желаю. И все же, хотя мы женаты, мое лоно остается бесплодным.

– Мы не успели. Мы боролись со стихийным бедствием.

– Чтобы дать жизнь нашим детям, моя утроба ждала твердой почвы, я в этом уверена, прочного фундамента, на котором мы можем построить нашу жизнь, нашу семью. Однако с тех пор как мне открылось, кто этот младенец, этот Хам, имеющий на руке два сросшихся пальца, твою отметину, мне не удавалось прислушаться к голосу разума. Я страдала, значит и ты должен был страдать. Вот почему тогда ночью я спряталась в пироге. Едва ты на островке избавился от Дерека, появилась я, и между нами разгорелся спор. Я не сомневалась, что мы с тобой быстро помиримся – для того и прибыла туда, – но прежде мне надо было выкричаться, проораться, осыпать тебя оскорблениями.

– Тебе надо было, чтобы я тебя услышал…

– Разразилась гроза. Нас заливало дождем, грохотал гром, все чаще сверкали молнии. Мы – ты, я и Дерек – бросились в пещеру, чтобы укрыться там. Я буквально умирала от жажды и выскочила на середину впадины, чтобы освежиться. Дерек последовал моему примеру. И вот, когда мы утоляли жажду, внезапно на него, потом на меня… обрушился этот огонь…

– Я видел, Нура, я видел, как в вас ударила молния. Я кинулся к тебе. Ты уже была безжизненной и холодной.

Ее глаза округлились от изумления. Этого эпизода она не знала.

– И что ты сделал, Ноам? Ты не дал мне травяного отвара или какого-нибудь снадобья?

– Нет. Молния сразила и меня.

Нура покачала головой. Только что я сообщил прежде неизвестную ей подробность. Она поморщилась:

– Ты вообразил, что я мертва… Но это было не так, потому что я пришла в себя. Ураган прекратился. Поднявшись на ноги, я заметила тебя, лежащего на земле. Я тебя окликнула, но ты не отозвался. Я приникла ухом к твоей груди и не уловила биения сердца, а склонившись к твоим ноздрям, не почувствовала дыхания; я провела рукой по твоей коже – она ответила мне холодом, тогда я приподняла твое тело: оно уже одеревенело. Ты был мертв.

Глаза Нуры неестественно блестели, черты заострились, заново переживая ту сцену, она сжала в ладонях мое лицо и воскликнула:

– Я взвыла! Дерек смотрел, как я надрываюсь в крике, пока я не рухнула на землю. Мы вдвоем вытащили тебя из пещеры на берег. Я уложила тебя на спину, чтобы сделать примочки.

– Я был… мертв?

– Совсем мертв! Далеко-далеко от судна отошла пирога, чтобы забрать нас. Там у Дерека были только враги: никто не простил ему, что он заставил нас есть человеческое мясо. Если бы наши попутчики обнаружили его рядом с твоим трупом, их ненависть разгорелась бы с новой силой. Он умолял меня бежать на твоей пироге. Разумеется, я отказалась, я хотела забрать твое тело. Спустя несколько мгновений, когда я склонилась над тобой, он оглушил меня. Позже, уже в сумерках, я пришла в себя, мы были в пироге, которая приближалась к какому-то островку. Слушая оправдания Дерека, твердившего, что вдвоем мы справимся лучше, я не сопротивлялась, потому что уже задумала план: с первыми лучами зари я украду пирогу и доберусь до нашего судна.

Она вдруг понурилась:

– Увы, на рассвете, когда Дерек еще спал, я стала пристально вглядываться в волны, но не обнаружила корабля. Его нигде не было!

При этом мучительном воспоминании ее лицо исказила гримаса.

– А потом начались скитания… Я плакала, Ноам, я непрестанно рыдала, я считала тебя мертвым, скучала по отцу, мой мир канул в небытие, и у меня не осталось никаких желаний. Долгие месяцы Дерек орудовал веслами, ловил для меня рыбу, охотился и собирал травы. Он заставлял меня есть и призывал жить дальше. Наконец мы пристали к бескрайнему берегу.

– И распрощались?

– Не сразу. Ведь Дерек был для меня связью с тобой. Если бы я с ним рассталась, я бы во второй раз лишилась тебя. Он говорил со мной о тебе, Ноам, я бы прилепилась к любому, кто мог рассказать о тебе! Сойдя на берег, мы постучались в ворота какой-то деревни, Дерек выдал меня за свою супругу, и я согласилась на эту ложь – она отвадила мужчин. Мы жили как брат с сестрой. Потом…

– Что потом?

– Дерек есть Дерек. Он стал сочинять, выдумывать про потоп, описывать якобы построенное им судно, перечислять пары животных, которых он разместил там, бахвалиться своим предвидением, прозорливостью, отвагой и доверием, которое оказали ему Боги. Так в своих россказнях он мало-помалу занимал твое место, а тебя вытеснял… Стоило мне упрекнуть его, он на несколько вечеров умолкал, а затем принимался за старое. Потребность признания превосходила его разум; он восхищался собой – не тобой. И тогда, не предупредив его, я ушла.

– И что дальше?

– Я попыталась жить.

Нура схватила меня за запястье и с тревогой в голосе пробормотала:

– Ты был мертв, Ноам! Ты умер! Понимаешь?

Я накрыл ее руку своей ладонью:

– Я тебе верю, Нура, верю тем более, потому что ведь и я тоже видел тебя мертвой.

Скорее ошеломленные, чем задумчивые, мы умолкли, пытаясь осознать невозможное. Настал мой черед говорить:

– Я пришел в себя на берегу того островка, надо мной склонился дядюшка Барак. Он сообщил мне, что я провел там три дня. Я вскочил и бросился в пещеру. Вы с Дереком исчезли. Я звал тебя, я перевернул все вверх дном, я десятки раз обшарил все углы, я упорствовал – мысль отказаться от поисков была для меня невыносима. Однако Барак вынудил меня признать, что во время урагана тебя унесло течением. Мы в пироге вернулись на судно. Дальнейшее я плохо помню… Я, подобно Тибору, упрямо не принимал действительности.

– Папа, – с горечью прошептала она.

– Тибор не смирялся. «Только не Нура, – твердил он, – только не моя дочь. Она всегда все превозмогала». Его интуиция, его воображаемая связь с тобой до самого конца говорили ему, что ты жива. Едва мы ступили на твердую землю, он принялся искать тебя; твой отец искал тебя повсюду, искал долгие годы и наверняка умер, не теряя надежды тебя найти.

Нура резко поднялась на ноги. Тремя стремительными шагами она удалилась от круга камней и, не оборачиваясь, замерла, лицом к меркнущему пейзажу. Тьму нарушил пронзительный крик совы.

– Нура…

– Подожди, Ноам, дай мне немного побыть… с воспоминанием о папе.

Я вглядывался в ее силуэт: хрупкий, голубоватый, он казался более одиноким, чем менгиры. По мере того как ночь вступала в свои права, звезд становилось все больше, они согревали небо и остужали землю.

Нура сделала глубокий вдох и задержала дыхание; слез не было. Заплачь она – ей стало бы легче, но она не достигла того состояния, когда рыдания смывают скорбь. Она испытывала неизбывное, нестерпимое страдание, от которого цепенеешь, не в силах излить свою боль в крике.

– Пожалуйста, разведи огонь.

Она отсылала меня. Я понял. И принялся собирать на кромке холма сухие ветки и толстые куски еловой коры, которые затем свалил в кучу в середине очерченного камнями круга. Судя по оставшейся там золе, я был не первым, кто это придумал. Я вытащил из котомки огниво, и мне удалось разжечь костер.

Потрескивание горящего дерева отвлекло Нуру. Она обернулась, медленно подошла и, присев у огня, протянула к нему руки. Пламя возвращало ее к жизни.

Я продолжил начатый разговор:

– Ты еще была с Дереком, когда обратила внимание на… на свою странность?

– На мою странность?

– Сколько тебе лет, Нура? Ты должна быть немощной, согнутой пополам и покрытой морщинами.

Она рассмеялась. Ее тень плясала в языках пламени.

– Когда мне делали комплименты, я краснела. Разумеется, живость моего ума влияла на мою внешность. Мысленно я благодарила папу; именно по милости своего страстно влюбленного в растения отца-целителя я с рождения употребляла полезные травы, сильнодействующие мази и бальзамы. Я удивилась, лишь заметив, что одряхлели мои сверстники. К тому же… Я упрекала их в немощи, считала, что они сами виноваты, я видела в их старении какую-то нерадивость. Ты ведь знаешь, Ноам, доброжелательность не входит в число моих первых реакций. Я постоянно ощущала свою особость и, не задумываясь, ставила себя выше остальных. И вот однажды я обратила внимание на то, что умирают от старости люди, которых я знала детьми. В тот день я заподозрила, что мне даровано необычное преимущество. Я захотела повидать Дерека, понять, не обладает ли он…

– И он тоже, Нура?

– Я нашла его таким же, с каким рассталась! Ни морщинки, ни малейшего признака дряхлости, никакого ревматизма, волосы на месте, тот же голос, живой взгляд, неизменная энергичность. Эта встреча ошеломила и успокоила нас. Это нас сблизило… По меньшей мере, у нас было что-то, некий секрет, который не умещался в нашем сознании, но, разделенный на двоих, становился менее загадочным.

– Так, значит, Дерек не состарился…

– Не больше, чем ты, Ноам…

Я вскочил и прошелся вокруг святилища:

– Тибор был прав! Он обратил внимание, что после потопа я изменился: мои язвы очистились и закрылись, рубцы на коже бесследно разгладились, я излечился от ран. До катастрофы я не обладал подобными свойствами. Тогда он задумался о том особенном мгновении, когда судьба решила отличить меня. Размышления привели твоего отца к воспоминанию об островке и пещере, где во время грозы нас скосила молния.

– Ты думаешь, он прав?

– В тот вечер молния поразила троих: Дерека, тебя и меня; мы живы и остались прежними.

Нура едва слышно пробормотала:

– Папа об этом догадался?

– Это нас и разлучило: уверенный, что ты не исчезла, Тибор отправился тебе навстречу, а я – вместо того чтобы пойти вместе с ним – насмеялся над его надеждой, попытался разубедить его, счел его чересчур эмоциональным папашей, чересчур чувствительным стариком, отрицающим очевидное…

Нура снова замкнулась. Она была подавлена. Я схватил ее руки, принялся гладить их и целовать каждый пальчик. Она очнулась от своего оцепенения, обхватила меня за шею, прижалась своими губами к моим. Ее поцелуй обладал сокрушительной силой урагана.

Потрясенный, я едва перевел дух и тотчас обнял ее:

– Сколько это еще продлится?

Нура легонько оттолкнула меня:

– А ты что, не понял?

– Чего не понял?

Она встала, вздрогнула и зябко потерла плечи. Мне показалось, что она слишком бледна, а губы чересчур плотно сжаты. Обычно такая простодушная, она нахмурилась от неприятных мыслей. Глядя мне прямо в глаза, Нура огорошила меня:

– Что произошло в Бириле?

– У меня не хватило смелости самому убить себя, поэтому я совершил преступление, за которое мне грозила смерть, и меня к ней приговорили. Никто в целом мире никогда не шел на свою казнь с таким облегчением, как я.

– А что дальше?

– Я увидел тебя.

– Оставь эту мелочь.

– Я увидел тебя рядом с Зебоимом.

– Я же сказала, оставь эту мелочь!

– Это не мелочь! Я выкрикнул твое имя, ты выкрикнула мое – и топор обрушился на меня.

– А что дальше?

– Я очнулся здесь.

– И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что либо палач промахнулся, либо лезвие отклонилось в сторону.

Нура пристально смотрела на меня, ее губы тряслись.

– Палач сделал свою работу, Ноам. Он разрубил тебе шею. Я помню тот удар, резкий звук, металлический, сильный, за которым последовали другие: слабые, вялые и текучие, исходившие от тебя; ослабление твоих мышц и сухожилий, фонтан твоей крови. Тебя обезглавили, Ноам, ты развалился на два куска – голова в одну сторону, тело в другую.

Она закрыла лицо руками:

– Это было ужасно!

Ее рассказ привел меня в полную растерянность. Все во мне противилось невероятному, но Нура ничего не придумала, она описывала мне сцену, которая была невыносима для нее самой.

– Ты, расчлененный, лежал в луже крови. Я упала на колени, даже не попытавшись овладеть собой или изобразить достоинство. Наемники небрежно подобрали твое тело и поволокли его к общей могиле, которую выкопали, чтобы свалить в нее трупы убитых в тот день жителей Летоми. А твою голову палач схватил за волосы, под ликующие вопли толпы поднял ее на вытянутых руках, как трофей, и так пронес до главных ворот города. Там по обычаю он насадил ее на жердь и выставил на всеобщее обозрение.

Я не реагировал. Я был потрясен, мне хотелось убедить себя, что по неизвестной причине Нура мне лжет. Ее лицо исказила гримаса.

– Зебоим властвовал с помощью устрашения. Он желал, чтобы ты бесконечно гнил у всех на виду, дабы ни у кого не возникло мысли о бунте. Всю ночь твоя голова торчала на столбе. На рассвете вокруг тебя носилась огромная стая ворон, мерзких, разъяренных, каркающих, – и вот тут я вмешалась.

При упоминании об этих алчных птицах я вздрогнул: в гроте мне каждую ночь снилось нападение ворон.

– Они зарились на твои глаза, Ноам, на твои прекрасные карие глаза, они надеялись выклевать и сожрать их. Наверное, глаза сочные, даже на человеческий вкус. Когда птицы уже вот-вот должны были наброситься на тебя, я, сославшись на жертвоприношение Богам, приказала разжечь под позорным столбом огонь и разлила сосновую смолу, которая дает густой зловонный черный дым. Он поднялся и разогнал вороньё. Ночью, при свете луны, я забралась на крепостную стену и сняла твою голову.

При этих словах по ее телу пробежала дрожь.

– Могла ли я когда-нибудь вообразить подобную гнусность? Я бежала, держа под мышкой твою голову, под мышкой, Ноам, как тюк с грязным бельем! На последнем дыхании я вбежала к себе в спальню, схватила большой глиняный кувшин, в котором росли свиные хлеба[4], выбросила из него часть земли, засунула туда твою голову и снова посадила растение в кувшин. Потом пришлось все отмывать: пол, одежду. Закончила я только на рассвете… Узнав, что твою голову похитили, Зебоим послал своих стражей обыскать каждый дом. И очень скоро заподозрил меня.

– Из-за того, что ты закричала перед моей казнью?

– И из-за моего негодования. Я тогда оскорбляла его, непрестанно оскорбляла.

– Какая ты смелая! Зебоим на всех наводил ужас.

– Только не на меня. Он сам меня боялся.

– Неужели? Этот тиран без стыда и совести боялся своей супруги?

– Я не была его супругой.

– Но…

– Я не была его супругой, потому что Зебоим не был Зебоимом.

Эти слова Нура произнесла так уверенно, что между нами повисло молчание. Большое вечернее светило, первое на горизонте, вздрогнуло. Где-то вдали, под сенью леса, послышался глухой галоп – стадо кабанов или оленей.

Сбитый с толку, я повторил:

– Зебоим не был Зебоимом?

– Под его маской скрывался другой. Благодаря золотому обличью никто об этом не догадывался, даже его дети, которые никогда не приближались к своему отцу. Только старший из шестерых иногда по некоторым упущениям что-то подозревал, но страх подавлял его подозрения.

– И кто же был под маской Зебоима?

– Дерек.

Я вспомнил… Это долговязое тело, отягощенное длинными конечностями, это странное поведение на возвышении – смесь неловкости, презрения и сдерживаемой жестокости; да, эта странная замаскированная фигура могла бы напомнить мне Дерека.

– А ты не догадался?

– Нет.

– Дерек во время краткого суда над тобой тоже тебя не узнал. Помимо того, что маска ослабляла его зрение, он не обращал никакого внимания на тех, кого приговаривал к смерти. Вдобавок в то время он, как и я, уже долгие годы считал тебя мертвым – мы ведь оставили твое тело на островке. Он признал тебя только после моего крика, в тот момент, когда твоя голова скатилась в пыль. Может, его тоже шокировала эта сцена? Оказавшись в нашем жилище, я набросилась на него и принялась хлестать по лицу, царапать и осыпать ругательствами; обезумев от ярости и горя, я плюнула ему в лицо. Назавтра он в сопровождении восьми вооруженных мужчин ворвался ко мне в спальню и приказал им все обшарить. Ни он, ни его наемники даже не подумали про кувшин.

– Нура, я ничего не понимаю в этой истории… я был мертв!

– Так думали. Я так думала. Однако как-то утром я заметила необычное явление: растение стало хиреть… Свиные хлеба совсем нетребовательны, они не нуждаются ни в солнечном свете, ни в постоянной температуре; несмотря на свой бледно-розовый цвет, они сильные и противостоят случайностям, которые вредят другим растениям. А тут, сколько я их ни поливала, они все чахли; листья, стебли и лепестки увядали, несмотря на все мои усилия. Вода куда-то уходила – явно не в растения – и не задерживалась в земле, которая оставалась сухой; влагу впитывало что-то внутри кувшина… Однажды, когда Зебоим, понадеявшись на временное затишье, присоединился к своему воюющему отряду, я разбила посудину… и посреди осколков… увидела…

Широко раскрыв глаза, она обхватила ладонями мое лицо:

– Я ждала, что обнаружу твой череп… Но увидела…

Она сглотнула, чтобы придать себе силы продолжать:

– Твое лицо не сгнило, Ноам! Твоя кожа не исчезла, ее не поглотил гумус, не сглодали черви. Наоборот, она сделалась упругой, наполненной. Ты казался менее мертвым, чем когда я вырвала тебя у ворон. А главное…

– Главное? Что…

– Твои веки! Вороны уже начали их клевать. Так вот, они обновлялись.

– Что ты такое говоришь?

– Природа делала свое дело наоборот: трудилась не над разложением, а над восстановлением. И тогда я наконец поняла.

– Что?

– Я поняла, зачем присутствовала на твоей казни. Поняла, что Боги нас любят. Я поняла свою роль: я стану той, кто будет находиться при тебе, пока ты не вернешься. Твоей хранительницей.

Вновь ощутив тогдашнее облегчение, она вздохнула и улыбнулась.

– Соглядатаи предупредили Дерека, что готовится заговор. Он решил бежать. «Лучше, – говорил он, – изменить личность до того, как будет раскрыта наша бесконечная молодость. Давай соберем свои сокровища, золото, драгоценные камни, украшения и отправимся в новые края». Я сделала вид, что обрадовалась. Мы предполагали бежать на лодке, единственном судне, которое имелось в Бириле, – это была единственная возможность не быть настигнутыми. В ту ночь я упросила служанку надеть мое платье и обвешаться моими бусами и браслетами: под покровом тьмы она выдала себя за меня. Хитрость удалась! В сопровождении нескольких наемников Дерек покинул наш берег. Воображаю его ярость, когда он понял, что я его провела.

Она пожала плечами:

– Да не важно! Сама я ушла налегке, с четырьмя ослами. Два были навьючены моими вещами, на одном ехала я, а на последнего погрузила новый кувшин с твоей головой. Наш маленький караван двигался без остановки. Долгие месяцы я наудачу все шла и шла, стремясь максимально увеличить расстояние между Бирилом и собой, между Дереком и собой, между прошлым и собой. Я сделала вывод, что ты нуждаешься только в одном – в воде и что тебе требуется влажная среда. Когда я добралась сюда, один пастух упомянул эту гору – местные жители не отваживались на нее подниматься, говорили, будто здесь живут свирепые Боги, которые ненавидят людей: летом скидывают их в пропасти, а зимой заковывают во льды. Я рискнула, произвела разведку и спрятала тебя за струями водопада. А сама спустилась и поселилась внизу.

Нура потерла лоб:

– Я помню волнение, которое испытала в тот момент, когда устраивала тебя в каменной нише. Я разбила кувшин, умыла тебя, протерла, промокнула: твоя шея зарубцевалась и удлинилась… Смотри!

Нура вытащила из котомки коробочку из резной кости, открыла ее и показала мне, что там. В смешанном с песком вересковом перегное извивались жирные бежевые кольчатые черви.

– Помнишь этих червей?

– Да.

– Мой отец тебе их показывал?

– Тибор разрезал одного червя и спустя несколько дней доказал мне, что червяк восстанавливает свое тело, производя недостающую часть.

– Папа неутомимо изучал их. Они у меня вызывали отвращение, а над ним я насмехалась! Я и не догадывалась, что он заранее передал мне наш секрет!

Она закрыла коробочку.

– Мы подобны этим червям, Ноам. Мы восстанавливаем себя, когда мы разбиты. Мы не умрем…

– Никогда?

Ни она, ни я не произнесли целиком эту фразу, а уж тем более слова, в которых заключалось главное: мы бессмертны.

В волнении мы созерцали широко раскинувшийся перед нами лес и нагромождение далеких вершин. Наше молчание обладало чудовищной мощью, сравнимой с силой посланной прямо в сердце стрелы.

Громко затрещали уголья, и я вздрогнул. Наши взгляды встретились над оранжевыми языками огня.

– Как ты живешь в долине, Нура?

– Я содержу приют для путников.

– Для путников?

– Да.

– Ты хочешь сказать, для Охотников?

Она рассмеялась, умилившись, как будто заново открыла для себя это название.

– Мир изменился, Ноам. Теперь многие люди перемещаются не для того, чтобы добывать себе пропитание собирательством или охотой, а чтобы доставлять сырье. Из копей добывают медь, золото, лазурит. Торговцы развозят их во все стороны. На моем постоялом дворе они могут подкрепиться и отдохнуть. Хотя у меня больше нет просторного жилища с тремя десятками служанок, я справляюсь. Обосновавшись здесь, я мечтала не обогатиться, а только быть рядом с тобой.

– И никого не удивляет, что ты не стареешь?

Нура расхохоталась:

– С тех пор как я открыла свой постоялый двор, я уже много раз умирала благодаря своим уловкам. Я регулярно симулировала преклонный возраст, а затем возвращалась в обличье своей дочери, моей дорогой дочурки, о которой столько рассказывала проезжим.

– Но почему же много раз за такое короткое время?

– Что ты называешь «коротким временем»?

– Время моего восстановления.

Нура приложила палец к моим губам, чтобы я умолк.

– Я забочусь о тебе вот уже несколько поколений. Столько поколений, что уже сбилась со счета. О да, я долго ждала этого поцелуя.

Прикосновение ее губ лишило меня возможности говорить…

2

Поддается ли счастье пересказу? Истории требуется зачин, средняя часть, окончание; а наше с Нурой блаженство, тягучее, плотное, длилось без прекращений и возобновлений.

Счастье не поддается пересказу, однако оно исчисляется… Беспечный рассвет, бархатистость кожи на сгибе локтя, таящаяся в веках улыбка, решение не размыкать объятий, невозможность прервать поцелуй, ощущение быть единым целым, утренняя любовь – более медлительная, менее прихотливая, томная и явная, отсроченный оргазмом подъем из постели, отдых в кратком сне, наслаждение первыми словами, первыми движениями, первыми сделанными вместе шагами. Ласкающая горло чистая вода, сочные фрукты, наделяющие энергией орехи, разговоры, праздность, плескание в реке или игры во мху. Зов природы, непредвиденные охоты, обильный сбор дикорастущих растений, встреченные животные, перепуганные, выслеженные и прекрасные. Изобретательность неба, его владение цветом, невероятные формы его облаков, непреходящее зрелище его обновлений. Пейзаж, который светлеет, расширяется, вибрирует и угасает. Дорога, дарящая сумерки с их размытостью, нежной прохладой и томлением; потом, в конце этой исчезающей тропки – другая вселенная, которую предлагает ночь, где ничто ни на что не похоже, ни люди, ни растения, ни формы, ни звуки, ни запахи. Величественная красота синевы, причудливые образы, начертанные тучами на изменчивом лике луны, или, когда проясняется, звезды, загадочные звезды и пространство, еще более таинственное, чем они. И на фоне этого потока чудес – совсем иное журчание: голос Нуры, смена выражений лица Нуры, смех Нуры, ее руки, ее бедра, ее причуды, ее горячность, ее гнев, ее игривость, ее ласки и ее восторги. Оглядываясь назад, я, неспособный сочинить рассказ о счастье, набрасываю каталог, нескончаемый перечень, который ставит на один уровень крошечное и необъятное, зрачок Нуры и горные вершины, ее ресничку и небесную ширь, обжигающее и прохладное, кроткое и резкое, ласку и оплеуху. Однако здесь недостает главного, непрекращающегося потока чувства, которое от мгновения к мгновению, от предмета к предмету усиливает ощущение жизни, делая ее сладостной.

Нура организовала наше благополучие, обозначив запретные зоны. Так, например, когда я спросил, где она жила между расставанием с Дереком и до своего возвращения к нему, она ограничилась тем, что ответила:

– Тсс! И речи быть не может, чтобы ты знал обо мне все.

– В любом случае мне никогда не узнать о тебе все.

– Поклянись больше к этому не возвращаться.

Я согласился. Как-то вечером, пропустив запретный оборот речи, я спросил:

– А как ты жила во время моего восстановления в пещере?

– Как могла.

– У тебя были… мужчины?

Ее восхитительные губы сжались, чтобы округлиться и прошептать:

– Тсс!

– Нура! Почему ты не делишься со мной своим прошлым?

– Тебя не касаются воспоминания о моей жизни без тебя. Мне неприятно рассказывать о себе все, особенно тем, кто мне дорог. Взгляни на меня, Ноам: я прозрачная?

– Нет. Светящаяся, но непроницаемая.

– И такой ты меня любишь!

Нура была права… Но каким образом достигла она подобной прозорливости? И когда? Я всегда знал ее такой.

Меня не тревожило то, что она столь часто попадает в точку. Когда я чувствовал себя рядом с ней настоящим пентюхом, меня это нисколько не смущало, потому что Нура умилялась моей простоте. Как мои яички, которые она обожала согревать своими пальцами, мои мышцы, которые она со смехом разминала, густая поросль, затеняющая мою грудную мускулатуру, и моя борода – в ее глазах свойственное мне непонимание женщин и любви объяснялось моим положением мужчины и представляло собой составляющую мужественности. Мудрый и лишенный растительности, я бы ей не нравился.

Зато беседовать о Дереке она соглашалась.

– Он никогда не должен снова увидеть тебя, Ноам! Он удостоверился, что сохраняет свою молодость и излечивается от ран, однако не знает, что может победить смерть. Он считает, что ты похоронен – скелет в яме, череп в другом месте. Без страха пасть от рокового удара Дерек уже не будет сдерживаться – он будет властвовать, подавлять. Единственное, что связывает его с человеческим родом и мешает ему погрязнуть в жестокости, это мысль о том, что он смертен. Тебе – нам – придется скрываться. Я больше не хочу расставаться с тобой.

Из ее тревожных слов я понял только одно: «Я больше не хочу с тобой расставаться», потому что Дерек представлялся мне столь же далеким, сколь и второстепенным.

Нура периодически покидала меня, чтобы заниматься своим постоялым двором. Вопреки моей настойчивости она сопротивлялась тому, чтобы я поселился там с ней или хотя бы сопровождал ее.

– Слишком рано, – возражала она.

– Чего ты ждешь?

– Подходящего момента.

В ее отсутствие я думал, что там, в долине, она встречается с мужчиной. Дважды я останавливался всего в нескольких шагах от постоялого двора, в последний момент унимая неистовство, заставившее меня в поисках объяснения сбежать по склону. Чтобы пестовать свою подозрительность, я не имел ни улики, ни признания, но подозрительность росла и крепла, тем более что не подпитывалась ничем, кроме разве что воображения – худшего из соперников. Время от времени я догадывался, что это горькое чувство не является отражением моей любви, скорее оно объясняется ощущением ненадежности: мне недоставало веры в себя. За этими маниакальными поисками соперников скрывался мой настоящий враг – я сам, тот заурядный Некто, которого я не считал ни красивым, ни забавным, ни обаятельным. Когда в минуты просветления я сознавался себе в этой беде, ревность не утихала, она только разгоралась: если, что удивительно, Нура пока не пресытилась мною, скоро она заскучает и наш союз развалится! В иные моменты я сожалел об этих припадках ревности: в чем ее обвинять? Нура столько ждала, что имеет право поддерживать отношения с другим мужчиной. Делая мне подобное внушение, разум, вместо того чтобы сгладить мою недоверчивость, тотчас укреплял ее: простой здравый смысл подтверждал мои худшие опасения.

К счастью, появление Нуры всякий раз преображало меня. Стоило моему взгляду коснуться ее, моим ноздрям насладиться ароматом ее благовоний, моей коже порозоветь от ее тепла, во мне разливался покой – властный, прочный, непритворный. Рядом с ней я никогда не испытывал ни малейшего замешательства.

Поскольку она откладывала наше обустройство у нее, мы жили как дикари. Много веков спустя, обнаружив в книге иудеев[5] описание рая земного, где свободно благоденствовали Адам и Ева, я подумал о жизни Ноама и Нуры вблизи животворящего водопада. Щедрость природы, беспечность наших помыслов, чувственность наших объятий, уединение – да, все было в нем отмечено. И все же одна подробность неприятно поразила меня: Ева разгуливает нагишом. Адам – да, бесспорно, как и я, который в начале наших любовных утех слонялся обнаженным. Но не Ева! Нура не только не давала мне возможности узнать о ней все: она не позволяла мне все увидеть. Ее обольстительность заключалась в том, что она прячет, а не в том, что выставляет напоказ, в тонкой игре явленного и сокрытого: его мерцание доводило меня до исступления. Нура была несомненной управительницей моей страсти. Я добирался до самых заветных, самых сокровенных уголков ее тела, мой язык и мой член ощущали их влажность, когда она дозволяла. Согласившись на что-то, она незамедлительно могла отказать. Расслабленность была чужда Нуре. Если она и кричала, когда моя мужская сила проникала в ее чресла, то разрешала себе подобную разнузданность, все так же оставаясь хозяйкой, – я ощущал это по ее внезапным приказаниям: «Ниже!», «Быстрее!», «Продолжай!». На самом деле она действовала осознанно, чтобы сбросить напряжение оргазма. В отличие от нее, я безудержно и исступленно отдавался наслаждению, как животное, даже не осознавая, что рычу. Моя страсть рядом с ее сладострастием казалась примитивной. Мне случалось видеть тела, которые принадлежали не живущей в них душе, а обращенному на них взгляду: непристойные тела перестают воплощать человека и становятся мясом. Нура же сохраняла свое мыслящее тело: она была плотью, но не мясом.

Короче говоря, Нура – моя жена, идеальная женщина, возможно даже, идеальный человек, – во всем меня превосходила. Эта неоспоримая истина переполняла меня.

В иудейском сборнике искушаемая Змеем Ева совершает грех, за которым следует ее изгнание из Рая. У нас произошло по-другому. Не грех и не ошибка. Другие причины положили конец нашему счастью. Но я опережаю события… а должен прежде уточнить свое повествование.

* * *

– Тебя это не пугает? – спросила однажды утром Нура.

Вооружившись принесенным ею из долины куском ткани из конского волоса, я в нескольких шагах от водопада растирал Нуру и забавлялся, глядя, как ее кожа то розовеет, то становится похожей на мрамор.

– Чего бы мне бояться? – возразил я, принимаясь за ее лопатки.

Она, поеживаясь, повернулась ко мне:

– Хватит! Так ты обдерешь меня до костей.

– Немного благовоний?

Она кивнула. Я зачерпнул пригоршню корней мыльнянки[6] и вспенил ее, размяв во влажных ладонях, после чего покрыл пеной с ароматом малины спину и бедра Нуры. От этих прикосновений мой член напрягся.

– Спасибо, – заметив мое возбуждение, Нура улыбнулась.

– Весь к вашим услугам.

– Потом поговорим об этом. Сперва я тебя причешу.

– Да что ты?

– Присядь-ка.

Мне лучше было не сопротивляться. Нура обожала мои лохмы и с ребяческим восторгом предавалась этому тяжкому делу: приводить их в порядок. Сама она всегда была причесана великолепно, хотя я не участвовал в долгих процедурах создания ею своих шедевров. Усеянные жемчугом и украшенные нарядными заколками локоны, пряди, косы и завитки переплетались в художественном порядке. Да и вообще, мне было неведомо, что могло бы низвести Нуру до уровня обычной женщины: я никогда не видел, чтобы она мочилась или испражнялась, чтобы она чистила зубы – при этом ее рот имел вкус мяты и гвоздики, – или чтобы она чем-нибудь умащала свое тело – хотя, обнимая ее, я всегда прикасался к нежной и шелковистой коже.

– Это тебе.

Она протянула мне гребень из гибкого материала, украшенный черными пятнами, коричневыми полосами и прозрачными вставками. В детстве я использовал примитивные приспособления – закрепленные на черенке рыбьи кости, приделанные к ветке высушенные шипы чертополоха, а позднее орудовал обычными гребнями из древесины самшита, а также более дорогими – из меди или бронзы. Только что я пришел в восторг от Нуриного, выточенного из буйволова рога. Этот же был из неведомого мне материала.

– Это панцирь, – проговорила Нура вполголоса. – Панцирь черепахи. Отшлифованный ремесленником с Востока.

Я почтительно принял подарок. В те времена гребень не дарили – он сопутствовал человеку, был связан с его тотемом, свидетельствовал о его социальном положении и его личности. Утрата своего гребня, так же как потеря волос, свидетельствовала о проклятии Богов.

– Обрати внимание на медведя в уголке, – заметила Нура.

В изумительном материале чеканом было выгравировано мое тотемное животное.

– Спасибо, Нура.

– А теперь мой черед воспользоваться им.

Властная и ребячливая Нура – та, которой мне следовало принадлежать и подчиняться, будто я ее игрушка, – усадила меня у себя между ног.

И приступила к прореживанию зарослей. Я не мешал ей, целиком отдавшись наслаждению ее прикосновениями, ее вниманием и удовольствием, которое она получала.

– Иногда мне бывает страшно, – неожиданно призналась Нура, и голос у нее дрожал. – Я боюсь времени. Данного нам с тобой времени.

– Нура! Целые столетия, чтобы любить друг друга, – что может быть лучшим подарком?

– Конечно.

Подле нее я млел от удовольствия, движения ее тонких ловких пальчиков настолько занимали меня, что я отказывался разделять ее страхи, а потому легкомысленно продолжал:

– Тебе что, со мной скучно?

– Никогда, Ноам.

– Дни кажутся тебе унылыми? Мы делаем одно и то же…

– И хорошо! – бросила она, и в ее голосе прозвучало сладострастие.

– Тебе надоело однообразие?

– Снова и снова делать то, что приводит меня в восторг? Меня это ничуть не отвращает. Обратное ввергло бы меня в отчаяние.

Я развернулся и увидел улыбку, под которой она силилась скрыть свою растерянность.

– Что же тогда?

– Меня страшит время, – снова прошептала она, прикрыв глаза.

– Время? Для нас оно не существует. Оно проходит и не убивает нас. Бояться времени как врага, который неминуемо ведет тебя к концу, нормально для любого смертного. Но не для нас.

– Время утратило смысл.

Я схватил ее за плечи и нежно сжал:

– Время утратило смысл?! Я не понимаю.

Ее лицо замкнулось. Она погрузилась в себя, и мне больше ничего не удалось из нее вытянуть.

Когда с моей причудливой прической было покончено, уныние Нуры рассеялось. Она на ощупь проверила объем и расположение переплетенных прядей, выпустила некоторые из них мне на виски, убедилась, что остальные волосы свободно и плавно ложатся мне на грудь и спину.

– Ты хорош, как девушка!

– Я бы предпочел быть хорош, как мужчина, – пробурчал я.

– Вот дурачина! – весело откликнулась она, потрепав меня по щеке.

В чертах вольной, как ветер, и более изменчивой, чем небо, Нуры отражались все времена года, но ни одно не оставляло на них своего следа.

Состоявшийся как-то вечером другой разговор позволил мне лучше понять ее тревогу.

Сидя на плоских камнях, мы с удовольствием ели крапивный суп. Ночь все не наступала, а день никак не решался уйти, и мы наслаждались этим неопределенным моментом, когда цвета, а вслед за ними и формы, смягчаются, а от земли поднимаются запахи. Вокруг нас, словно усталый улей, затихал лес.

– Я думаю про Мину, – едва слышно прошептала Нура.

Ее слова удивили меня. Мало того, что я сам редко вспоминал о своей первой супруге, на которой женился по обязанности и с которой умирал от скуки, но мне и в голову не могло прийти, что это как-то заботило Нуру.

– Бедняжка Мина… – сдавленно вздохнул я. – Мне жаль ее.

– Потому что она умерла?

– Потому что она не была счастлива.

Нура сделала над собой усилие и заявила:

– Нет, была. Неоднократно.

– Мина?

– Всякий раз, как она беременела и производила на свет дитя.

– Ни один ребенок не прожил больше года.

– И все же! Она могла радоваться девять лун и еще год. После дождя – солнце и наоборот. Я ей завидую…

– Ты?! Ты завидуешь Мине? Вялой, слабой Мине? Лишенной привлекательности Мине? Немой, как рыба, тихой Мине? Да ты шутишь, Нура! Ты несравненно лучше. Ты во всем превосходишь ее. Ты роскошнее, веселее, умнее, любознательнее ее…

– И бесполезнее…

Я остолбенел. Она смерила меня взглядом. Я наконец осознал, что ее мучает. Нура яростно набросилась на меня:

– Почему Мина не сохраняла своих детей? Они погибали либо у нее во чреве, либо едва выйдя из него. Три выкидыша и четыре мертворожденных ребенка…

– Пять, – непроизвольно поправил ее я, вспомнив последние роды, которые стоили жизни матери и младенцу.

– Три выкидыша и пять мертворожденных детей! Почему? Скажи мне, Ноам, почему? Почему?

– Боги не любили Мину! Она сама твердила это, да и твой отец говорил: Боги и Духи не желали ни чтобы она жила, ни чтобы рожала потомство.

– А если причина, препятствие – это ты? Ты тот, кто с трудом воспроизводился? Ведь выкидыши и мертворожденных младенцев можно отнести и на твой счет…

– Я много раз это предполагал. Особенно упорно – когда хоронил Мину. Однако Тибор утверждал обратное, и через некоторое время я… я получил доказательство, что он был прав.

Нура побледнела:

– Твой сын Хам?

Я мгновенно замкнулся. Хам находился в зоне неприкосновенного, на территории, куда я никому не позволял вторгаться. Подозревала ли Нура об этом? Она придвинулась ко мне, обняла и нежно потерлась своим носом о мой.

– Ты не рассказал мне, что произошло.

Я упрямо покачал головой. Нура мягко настаивала:

– Кто она была?

Предвидя, что тепло ее тела, ее ласки и сочувствие побудят меня к признаниям, я попытался оттолкнуть ее:

– Нура, мы вовсе не должны знать друг о друге все, верно?

Она снова обняла меня и прошептала мне в ухо:

– Я тебе все сказала, а ты мне – нет. Не хочешь отвечать?

– В отличие от тебя, я неспособен не отвечать тебе.

И по возможности с минимумом подробностей, а скорее, с тщательным их отбором, я рассказал ей о своей встрече с Титой великолепной. Описал удивительную Пещеру Охотниц, ее исключительно женское население, члены которого, если им того хотелось, принимали у себя мужчин, совокуплялись с ними, а затем спроваживали своих гостей. Гордые и независимые, эти женщины, даже забеременев, умели обойтись без самцов. Я поведал Нуре о том, как Тита избрала меня в качестве производителя, забеременела, родила, не рассчитывая на мое дальнейшее вмешательство, и одна растила свое чадо. Однако я скрыл от Нуры недуг Титы, осознавая, что, если расскажу о глухоте и немоте Охотницы, Нура догадается о сильной физиологической составляющей нашей связи. Охваченный волнением – говоря о Хаме, я всегда испытываю трепет, – я приступил к описанию важнейшего эпизода, того, что произошел во время потопа, когда Тита скакала верхом, прижимая к животу новорожденного сына, и, заметив меня на судне, бросила мне ребенка прямо перед тем, как Волна накрыла ее.

Страшная картина живо встала у меня перед глазами, и я залился слезами. Мысли о сыне, о том, как я впервые взял его на руки, напомнили мне, как спустя шестьдесят лет постаревший и одряхлевший Хам угас у меня на руках. От осознания быстротечности его жизни сердце мое снова рвалось в клочья. Хам, мой обожаемый Хам, которому я посвятил себя целиком, отныне стал только словом, одним-единственным произносимым мною слогом.

Нура была потрясена, она прижала меня к своей груди, чтобы я мог выплакаться, и принялась слегка покачиваться, убаюкивая меня и бормоча:

– Понимаю, любимый мой, я тебя понимаю…

Эта внезапная задушевность утешала меня; возможность поговорить о любимом сыне с любимой женщиной успокаивала. Нура поднялась, принесла мне попить, предложила сушеных фруктов, которые хранила в своей котомке, и задумчиво проронила:

– Я принимаю ее, твою Титу. Она мне как сестра. Она была совершенно права.

Мне показалось, что в глазах Нуры блеснули слезы, я схватил ее за руку.

– А теперь, Нура, мне нужен твой ответ! Были ли у тебя…

На ее губах мелькнула горькая усмешка, и она договорила:

– Мужчины?

– Нет, дети.

Нура разразилась резким, неприятным, язвительным смехом – смехом, который причинял боль мне и ранил ее. Она посмотрела на меня долгим пристальным взглядом, будто змея, готовящаяся ужалить свою добычу, и выкрикнула:

– Нет!

И тотчас успокоилась, опустилась передо мной на колени, внимательно изучила мои сросшиеся пальцы, погладила мои руки, согрела их в своих ладонях и покрыла поцелуями.

– Как и Тита, я избрала тебя. Но в отличие от Титы, я хочу не просто ребенка от тебя, я хочу ребенка для тебя. Я хочу подарить тебе семью, Ноам.

– Так и будет, Нура. Не трави себе душу.

– Чем сильнее я буду раздражаться, тем меньше шансов, что это произойдет, я знаю. О Ноам, я сгораю от нетерпения…

Разумеется, в ту ночь мы предавались любви иначе, с особым смыслом, точно совершали сакральный обряд, возможно, даже больше с тщанием, нежели с желанием. Позже, когда, положив голову мне на грудь, Нура погрузилась в тяжелый сон, я вновь принялся распутывать ее слова, которые несколько дней назад привели меня в замешательство: «Время утратило смысл». Несмотря на удар молнии, Нура не изменилась. Даже наделенное нескончаемым долголетием, ее женское тело оставалось телом женщины: оно было подвержено циклам, ежемесячно теряло крови, создано производить потомство; это тело вело обратный отсчет, ибо было обречено не рожать. До самой глубины своего лона, до мельчайшей клеточки своего мозга Нура была создана, чтобы давать жизнь. И тогда я осознал, что бессмертие не может одинаково восприниматься существами мужского и женского пола. С точки зрения Нуры время утратило смысл. Она проживала вечность женщиной; да вот только вечность не была женской.

– Скоро, Ноам, скоро…

Нура обещала, и я, обнадеженный, радовался, что мы вскоре поселимся в долине.

Моя ревность утихла. Некоторое время я следил за Нурой и теперь знал, что на постоялом дворе, дающем кров путникам, она проживает со служанкой.

Затаившись в верхних ветвях густой ели, я наблюдал за их передвижениями. Люди появлялись с разных сторон, потому что заведение располагалось в стратегической точке, где стекались пять наклонных троп, сливались две реки, и откуда начиналась широкая дорога. Некоторые прибывали в лодке, однако большинство путников были пешими. Группами от пяти до тридцати человек, в сопровождении навьюченных тюками ослов, они шли с посохом в руке, с оружием на бедре и дубиной на поясе. Пока они обустраивались на постоялом дворе, их покрытые грязью и загаром изможденные лица выражали тревожное недоверие; затем кто-нибудь из участников похода становился на стражу и, опасаясь мелкой кражи, грабежа или потасовки, один глаз не спускал с товара, а другим следил за окрестностями. Высокорослые путешественники, в противоположность этим коренастым приземистым типам, поставлявшим медную или оловянную руду, обладали благородной внешностью, прямыми носами и глазами, чья изумрудная радужка контрастировала с угольно-черными волосами. Никогда еще я не сталкивался с наделенными столь суровой красотой лицами. Как-то в разговоре Нура сообщила мне, что эти господа перевозят из «страны дрожащих гор», далеко от Восходящего солнца[7], драгоценный камень, лазурит.

В ожидании нашего переселения в долину я вновь занялся изучением растений – это был способ не расставаться с Нурой, когда она отправлялась к себе на постоялый двор, потому что свой интерес я унаследовал от ее отца Тибора.

Я не искал ничего определенного. Мне не на ком было испытывать достоинства той или иной травы, луковицы или корневища. А потому я сосредоточился на посланиях Духов: что говорят Душа кедра, Нимфы соседних источников, Боги белого анемона с золотой сердцевиной или Демон метельчатого дрока? Я прибегал к медитации, которой меня обучил Тибор, – снимал напряжение мозга, чтобы он, переставая желать, потреблять и расходовать, на время терял всякую утилитарную связь со вселенной и позволял ее силам проникнуть в него.

Я стал приходить к дереву – гигантской сосне, разбросавшей себе подобных на почтительное расстояние и широко раскинувшейся над ними. Редкие ветви украшали подножие ее объемистого ствола, словно таким образом она стремилась стать неприступной. Затем ствол утончался и превращался в обильно снабженную ветвями стройную колонну, достигающую облаков на такой высоте, что я не различал ее вершины. Мощь этой сосны поражала меня. Даже оказавшись к ней спиной, я ощущал ее присутствие, она окликала меня, настаивала – и я разворачивался; тогда сосна требовала, чтобы я приблизился, приласкал ее, обнял, простерся у ее подножия. Опустившись на мягкое ложе подгнивающих игл, я бодрствовал, не находил себе места, коченел. Пусть мне хотелось уйти – ее власть предписывала мне остаться. Она держала меня в своих тенетах. И только раздиравший мои внутренности голод высвобождал меня из ее цепких объятий.

Я не осознавал влияния, которое она оказывала, покуда одно происшествие не просветило меня.

Когда я направлялся под ее сень, какая-то рыжая молния мелькнула у меня под ногами: на прогалине резвился возбужденный сияющим светом бельчонок. Заинтересовавшись, я последовал за ним – странно, но мне никогда прежде не случалось увидеть белку и не начать охоту на нее, как если бы древняя часть меня вновь вспоминала свои рефлексы. Ничуть не оробев перед величием сосны, зверек вспрыгнул на ствол, уцепился своими коготками и, помахивая пушистым хвостом, заскользил по коре, проворный, ловкий и верткий. Я тотчас же начал карабкаться за ним.

Увы, дерево отвергало меня. Мешала кора: она оказывалась то клейкой и вязкой, то шероховатой, занозистой и неровной, то рассыпа́лась под пальцами. Мне казалось, будто ветви специально отодвигаются, уходят у меня из-под ног, не даются в руки, так что я не могу до них дотянуться. Однако заметив белку, которая резво скакала надо мной, я продолжил подъем. Воспользовавшись довольно надежной развилкой в ветвях, я встал на цыпочки, опершись на какой-то внушительный шар, и слишком поздно понял свою ошибку: это было осиное гнездо! Оттуда вихрем вылетел рой – черный, яростный – и набросился на меня. Свободной рукой я отмахивался от крылатых насекомых, однако их полчище не отставало, жужжащие воительницы облепили мне лицо, грудь и ноги, некоторые вторглись даже в волосы. Они жалили, гудели, неотступно преследовали меня и непрестанно кусали, так что я едва не терял равновесия. Обезумев от боли и ужаса, я прилагал все силы, чтобы спуститься как можно скорее, я обдирал себе кожу, царапался, ранил пальцы и выворачивал лодыжки; наконец я спрыгнул на землю и упал, раскинув крестом руки. И в тот же момент оцепенел от пронзительного визга, а из голубого неба упала пунцовая стрела: возле меня о ковер сосновых иголок ударилась белка; она коротко застонала и с остекленевшим взглядом вытянулась.

Я бросился к реке и нырнул в нее, чтобы утопить метавшихся в моей гриве осатаневших ос. Мне пришлось довольно долго просидеть под водой, прежде чем узницы перестали шевелиться… Освободившись от них, с распухшей от укусов головой, я удрал к водопаду, чтобы унять зуд под ледяным душем. Придя в себя, я помчался на заросший подорожником луг, насобирал листьев в форме заячьих ушек, растер их между ладонями и наложил кашицу на свою волосатую шкуру; даже оглоушенный, я почувствовал мгновенное облегчение. После чего занялся поиском бесогонки, этих желтых цветков, которые питаются солнцем и отгоняют все тени[8]. Пройдя вдоль ручейка, я обнаружил их посреди солнечной лужайки, наполнил ими котомку и вернулся в пещеру. Там я отделил лепестки от стеблей: из первых приготовил настой, а из вторых отжал красноватый экстракт и обмазался им.

В тот день я был рад отсутствию Нуры: ее напугала бы моя отечная физиономия, распухшая и раздувшаяся от десятков укусов, а последнее лечение, которое я себе прописал, – натер зудящие места нарубленными корнями порея – сделало меня зловонным.

Сосна продемонстрировала свой характер: нрав тирана. Она привлекала к себе, только чтобы подчинить, но не принимала никого и ненавидела, когда ею забавлялись. Она не только отдалила другие хвойные, образовав опушку, в центре которой царственно возвышалась, она отвергла и сбросила белку. Если щедрое дерево служило домом для пчел и их меда, то это воинственное дерево давало приют лишь осам – так деспот отводит жилье для солдат.

Назавтра Нура от души посмеялась над моим злоключением и над моим видом – «Свинья с гривой!». Зато под предлогом того, что из кожи необходимо извлечь осиные жала, она посвятила много времени моим волосам – они явно были ее страстью.

– Холодное – горячее, холодное – горячее – таков наш образ действий.

Она, которая, к огорчению Тибора, путала растения и забывала их свойства, запомнила этот метод: согреть кожу, чтобы размягчить ее, извлечь инородное тело, остудить кожу, чтобы снова натянуть. Нура довела воду до кипения, перелила в бурдюк, потом приложила эту грелку к моей голове, поковыряла мне кожу костяным стилетом и послала меня сполоснуться под струями водопада. Эта операция повторялась шесть раз. После нее я чувствовал себя точно пьяный.

– Ну вот! – с гордостью произнесла она, причесывая меня.

От своего отца Нура унаследовала склонность заботиться, но не его знания. На судне во время потопа она, деятельная, милосердная, исполненная сострадания, неустанно уделяла внимание нашим товарищам; свой альтруизм по отношению ко мне она распространила еще дальше, проявляя бдительность на протяжении многих поколений; а после внезапного нападения ос с наслаждением нянчилась со мной. Странная Нура, исполненная противоречий, ленивая, когда требовалось учиться, неутомимая, едва речь заходила о деле, сегодня беспечная, назавтра рассудительная, в высшей степени толковая, а потом – несобранная.

Я отвел взгляд от огромной сосны и сосредоточился на камнях, чтобы найти амулеты. В те времена все люди носили обереги в виде ожерелий, населенные благосклонными Духами талисманы с целительными свойствами, подарки родственников, друзей, колдунов. Люди благоговейно принимали их, больше доверяя дарителю, нежели дару. Но Тибор вынудил меня избавиться от подобной наивности: «Ты восприимчив, стань думающим». При помощи транса, опыта и медитации он дал мне возможность постичь энергию камней. Сжимая в ладони камешек, я ощущал его излучение, нечто, переходящее из минерала в меня, но главное – чтобы локализовать место, куда проникает сила, где она исцеляет и утешает, я отслеживал его вибрации в своих мышцах, конечностях и органах.

Я целыми днями просиживал на корточках, отыскивая турмалин и кварц. Восхищенный, придавал им форму жемчужин, подвешивал их на шнурок: умиротворяющий черный турмалин должен был приглушать мое нетерпение соединиться с Нурой, а розовый кварц – поддерживать мою страсть.

Однажды утром Нура объявила мне:

– Завтра.

Я непонимающе посмотрел на нее. Она ослепительно улыбнулась:

– Завтра ты спустишься к постоялому двору. Мы будем жить там вместе.

Остолбенев от радости, я только и смог промямлить:

– Почему не нынче вечером?

Она хихикнула и удивилась:

– Ты решил поторговаться, Ноам? Тогда почему не послезавтра?

Я поцеловал ей руки:

– Завтра будет прекрасно!

Помахав мне на прощание, она пустилась вниз по тропинке в долину и на ходу бросила:

– Жду тебя завтра на рассвете, любимый.

Я ощутил невероятное облегчение. Долгие месяцы, пока Нура регулярно наносила визиты ко мне в пещеру, я подвергался испытанию: она оценивала, достоин ли я быть рядом с ней, она меня тарировала, взвешивала, сравнивала. И наконец я одержал победу!

Взбудораженный и счастливый, я ощущал внутри себя бурление такой силы, что, желая дать ей выход, принялся безостановочно плавать, бегать и плясать. Но что поделаешь, ни одно упражнение не доводило меня до изнеможения! Жизненные соки с ликованием кипели в моих чреслах, плечах, шее и висках – я уже не владел собой.

У меня возникла идея: глаза лани! Если уж я покидаю этот рай земной, то отмечу прощание с ним специальным действом: глазами лани!

С самого начала моего пребывания здесь я заметил их возвышающиеся над моей головой длинные стебли. Есть эти населенные Демоном отравителем темные лиловатые ягоды считалось опасным. Раскусив одну, люди умирали ужасной смертью; грызуны хоть и заболевали, но отделывались легче; одни только улитки и птицы переносили их, однако дети погибали, если съедали полакомившихся этой ягодой улиток или птиц. Растение прозвали «глазами лани» по двум причинам: его черный круглый и блестящий плод напоминал орган зрения лани; а от съеденной ягоды зрачок расширялся, сливаясь в единое целое с потемневшей роговицей, глаз становился блестящим и манящим – как глаз лани[9].

Со свойствами этой ягоды меня познакомил Тибор, более сведущий, чем его современники. Если ее поглощение отравляло, вызывало тошноту, рвоту, учащение сердечного ритма, затруднение дыхания и судороги, то при соприкосновении со слизистой она становилась волшебным зельем. «Губы, анус, вульва», – твердил мне Тибор, коллекционировавший фасилитаторы – средства, ускорявшие и облегчавшие общение с Духами, в частности, мак и коноплю[10], зависимость от которых он приобрел, а потому запретил их употреблять. Впрочем, я получил право на глаза лани в его обществе, под ивой на берегу Озера. Мы едва коснулись губами мякоти ягоды, и нас наполнили восхитительные галлюцинации: различные природные стихии плясали, напевали и нашептывали нам свои тайны…

В последний раз слиться с этим пейзажем, который я скоро покину, – вот чего я желал.

Тщательно отобрав десяток ягод, я опустился на колени посреди каменистого отрога. Он возвышался над зеленой долиной, открывая вид на соседние горы и лазурный простор небес: идеальное место, чтобы воспринимать видения.

Я раздавил ягоду, смазал ее мякотью нижнюю губу и подождал.

Возможно, я слишком спешил? Мне показалось, что эффект задерживается. Что его не будет.

Я сделал то же со второй ягодой и потер ее мякотью верхнюю губу. И вновь, хотя я внимательно следил за тем, что делается внутри и вокруг меня, ничего не произошло.

Я в растерянности взирал на собранные мною сочные шарики. Неужели я ошибся? Перепутал с черникой? Я раскусил одну ягоду. Брызнувшее из нее хмельное, сладковатое вещество не имело ничего общего с черникой; это меня успокоило. Я машинально проглотил его.

По-прежнему ничего.

Меня посетило предположение: а что, если бессмертие изменило меня? Наверняка мне требовалась более крупная доза. Ведь не сдохну же я… Не раздумывая, я заглотил всю горсть ягод. Никакой реакции. Фасилитаторы Тибора больше не действовали на меня…

Спустя несколько мгновений меня сотрясла судорога. Спазмы терзали желудок. Я попытался вызвать рвоту. Слишком поздно! Глаза лани уже завладели мною.

Я опрокинулся на спину, сердце бешено колотилось, кожа мгновенно пересохла, мне не хватало воздуха, не удавалось сглотнуть… и начались галлюцинации.

Не стану рассказывать о дальнейшем, потому что моя память мало что сохранила, и эти клочья воспоминаний вызывают у меня отвращение или ужас.

Недомогание длилось три дня. Три дня, в течение которых я не мог покинуть каменистый отрог – поначалу не в силах шевельнуться, а затем пребывая в прострации. Три дня, когда тревога сменялась весельем, страх – молодечеством, а исступление – негой и сладострастием. Три дня, когда я пребывал бесконтрольным, не контролирующим себя и неконтролируемым.

Где-то глубоко во мне какой-то сохраняющий сознание беспомощный орган отсчитывал зори, сумерки и ночи и напоминал о том, что меня ждет Нура. Однако мое тело, весившее больше, чем бронзовая статуя на гранитном постаменте, было неспособно приподнять ногу, палец или веко.

Под конец третьего дня мне, с ног до головы покрытому блевотиной и экскрементами, удалось присесть. Однако очередная сонливость свалила меня.

На рассвете я встал.

Умылся в горной реке. Добавившийся к изнурению стыд делал мои движения неловкими. И все же мне удалось придать себе подобающий вид, и я помчался в долину.

Передо мной появилась соломенная крыша. При виде постоялого двора меня обуяла радость и, подобно волне, омывающей камень, унесла мрачные мысли.

– Нура!

Я приближался к деревянному дому.

– Нура! Я пришел!

Спеша обнять ее, я ускорил шаг и рванул дверь.

– Нура!

Комната была пуста.

Меня охватили худшие опасения. Я принялся рыскать по углам и закоулкам, шарил за дверными занавесами и тростниковыми перегородками. Ни платьев, ни обуви, ни украшений. Ни благовоний, ни притираний. Ни дорожного сундука. Никаких следов.

Нура ушла.

3

Когда я покинул постоялый двор, солнце хлестнуло меня по щекам, от жары едва не плавились мозги. Права была Нура, что сбежала от меня! Можно ли упрекать ее за это? Она ждала меня, а я принял наркотик, обмарался, утратил связь с действительностью и пропустил наше свидание. Так что теперь по справедливости платил за свое падение.

Силы оставили мое вялое покачивающееся тело. Вокруг меня благоденствовала равнодушная природа, струились ручьи и подмигивали небесной лазури, радостно щебеча на все лады, порхали птицы, по поросшим густой травой склонам проносились дикие лошади.

Я рухнул под раскидистым дубом недалеко от постоялого двора.

В висках гудело, в носу жгло, я едва отваживался осмыслить произошедшее… Наверное, Нура прождала долгих три дня и в бешенстве ушла. А может, в первое же утро поднялась в пещеру и обнаружила меня на скальном выступе галлюцинирующим, неадекватным, осовелым и замаранным испражнениями. Что для меня могло бы быть хуже? В любом случае я ее потерял. Я зашелся в рыданиях, мощных и опустошительных, исходящих откуда-то из глубины моего существа, из самого моего нутра, из детства. Это были конвульсивные слезы мальчишки, осознавшего свое несовершенство и переставшего видеть себя героем. Пощечина осознания.

После стенаний над своей жалкой персоной я оценил отчаяние Нуры. Я разочаровал ее! Эта мысль обожгла меня. Даже не стыд за себя, а страдание Нуры убивало меня. Я почувствовал головокружение, стал задыхаться – и внезапно мне явилось решение: я должен суметь положить конец своим дням.

– Подожди!

Я вздрогнул. Действительно ли я что-то слышал? Я постарался затаить дыхание и пристально осмотрел окрестности. До меня доносился шепот, отчетливый шепот – не шелест листвы, не шуршание травы, не посвистывание пташек – шепот, показавшийся мне человеческим.

– Подожди!

На сей раз у меня не осталось сомнений. Я поднял голову.

В ветвях прятались двое, листва наполовину скрывала их. Едва поняв, что я их заметил, они затихли. Мы бесконечно долго смотрели друг на друга. Не будучи знакомы, мы испытывали одинаковое удивление: что мы здесь делаем – они там, наверху, а я у подножия дерева?

Одетые в бурую холщовую одежду перепуганные женщина и девочка, прерывисто дыша, цеплялись за ствол и смотрели настороженно. У старшей, малорослой, без шеи, с крепкими руками и ногами, было широкое лицо в красных прожилках с выступающими скулами и широко раскрытыми глазами. Девчушке, рыжеволосой, тоненькой, скроенной по другим меркам, я бы дал лет десять.

– Спускайтесь. Я вас не трону.

Женщина смерила меня недоверчивым взглядом, будто мой вид свидетельствовал об обратном. И не шелохнулась.

– Мама, пи́сать… – шепнула девочка.

– Подожди!

В знак добрых намерений я вытянул вперед руку ладонью кверху:

– Ничего не бойтесь.

Девчушка шевельнулась. Ее мать рявкнула:

– Я сказала, позже!

– Писать…

– Хочешь по морде?

Угроза усмирила мочевой пузырь девочки. Мы были сбиты с толку, растеряны, боялись пошевелиться. И снова обменялись пристальными взглядами. Положение становилось абсурдным.

Я поднялся на ноги, отступил на несколько шагов, чтобы дать им свободу действий, и попытался наладить разговор, начав с банальной фразы:

– Вы здешние?

В смятении женщина еще больше замкнулась, зато девочка кивнула.

Я продолжал:

– Я ищу Нуру.

– Нуру? – прервала свое молчание ворчунья.

– Она держит этот постоялый двор.

Упрямица озадаченно выставила челюсть вперед. И тут мне показалось, что я узнал служанку, которую заприметил, когда шпионил за Нурой: то же тяжелое тело, та же непреклонность, тот же бурый цвет лица.

– Ты у нее работаешь.

Та с возмущением покачала головой:

– Я работаю у Ресли. Постоялый двор содержит Ресли.

Я догадался, что это псевдоним Нуры. Сделав вид, что признаю свою ошибку, я хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно! И почему я сказал «Нура»? Ресли!

– Мне больше нравится Нура, – едва слышно прошептала девчушка.

– Плевать я хотела! – прикрикнула мать, чтобы заткнуть дочери рот.

Шло время. Женщина с опасливым негодованием смотрела на меня, не имея ни малейшего представления о дальнейшем, – будто курица, которая напыжилась, чтобы показать свою значимость, и ждет, чтобы расправились ее перья. В паузу между нашими репликами курица успела бы снести яйцо.

– Здесь ли Ресли? – рискнул я.

– Ресли ушла! – всхлипнула девочка. – Ресли увели какие-то люди. Злые люди.

В моем мозгу заметались самые разные мысли, и одна вытеснила все остальные: Нура не покидала меня; в ее отсутствии повинны какие-то люди, а не я! Во мне возрождалась надежда.

– Заткнись! – злобно приказала мамаша. – Нечего рассказывать об этом невесть кому!

Девочка взглянула на меня и покачала головой.

– Он не невесть кто, – склонившись, чтобы лучше разглядеть меня, возразила она. – Ты… Ноам?

Ее слова ошеломили меня. За этим тонюсеньким голоском я различил голос Нуры, она говорила со мной, моя нежная и внимательная Нура.

– Ноам, – трепеща, подтвердил я. – Кто сказал тебе мое имя?

– Писать!

На сей раз я широко распахнул руки, чтобы она прыгнула. Прежде чем мать успела отреагировать, девочка бросилась в пустоту. Когда я прижал ее к себе, она рассмеялась от радости. Ее неповоротливая, запутавшаяся в ветвях мать задыхалась от злобы:

– Я тебе не разрешила…

Я поставил девочку на землю; она резво зашевелила худенькими ножками и исчезла в зарослях. Я развернулся к матери:

– Может, тебе помочь?

– Обойдусь.

Ее резкость успокоила меня: если бы эта глыба, которая сейчас, неловко цепляясь за ствол, ворочалась в ветвях, пытаясь выбраться, обрушилась сверху, как ее дочь, она бы меня раздавила.

Девчушка воротилась, медленно и мечтательно сорвала колокольчик, поднесла его к губам и, хлопая ресницами, посмотрела на меня:

– Это имя, которое она кричала три дня назад, когда те люди уводили ее. Она звала: «Ноам! Ноам! Ноам!» И озиралась – видно, думала, что ты совсем рядом, что придешь и защитишь ее.

Я вздрогнул:

– Кто эти люди?

Позади нас раздался шум падения. Я обернулся: мать, широко расставив ноги, сидела на траве и, довольная, что не провалилась сквозь землю, потирала копчик. Она выкрикнула:

– Чужаки! Они забрали Ресли и все ее вещи. Навьючили на ослов. И удрали.

Девочка потянула меня за руку.

– Одного я уже прежде видела.

– Нет! – рявкнула ее мать.

– Да! Много раз. Он старался понравиться Ресли.

– Все они стараются понравиться Ресли.

– Этого я запомнила, потому что у него глаз косит.

– Поди ж ты, все-то она заметит! – проворчала женщина, восхищенная наблюдательностью дочки.

Меня терзал один вопрос, крайне неуместный, однако я не удержался:

– Как Ресли ведет себя, когда мужчины пытаются подступиться к ней, такой прекрасной?

Приподняв свой увесистый зад, женщина бросила:

– Поначалу Ресли внушает почтение. Вот так-то… ее наряды, манеры, поведение, слова. Перед ней мужчины чувствуют себя мелкотой, сопляками. А потом появляется цветок.

– Цветок, от которого храпят, – взвизгнула девочка.

– От которого спят! – поправила ее мамаша. – Ресли добавляет его им в вино. Это их оглушает. И они валятся на тюфяки. Одни.

Я в то же мгновение изменил одно из своих суждений: из отцовского обучения Нура запомнила то, что ей было нужно. Женщина зевнула и поскребла ляжку.

– В то утро эти мужчины не пожелали ни есть, ни пить, ни отдыхать. Они пришли за ней.

– А что вы?

– Мы прятались на дереве. Ресли часто требовала, чтобы мы здесь сидели. И наблюдали. И предупреждали ее звуком рожка. В то самое утро, едва мы дали сигнал, Ресли вышла и радостно воскликнула: «Ноам!»

Я отвернулся. Неожиданно прозрев, женщина вытаращила заплывшие глаза:

– Так это тебя она ждала!

Девочка схватила мать за руку, прижалась к ней и указала на меня:

– Он ее возлюбленный, мама.

– У Ресли нет возлюбленного.

– Есть! Вот уже несколько лун она куда-то ходила. Она встречалась со своим возлюбленным.

Мамаша рассердилась. Проницательность дочери не укладывалась в ее неповоротливых мозгах. Постаравшись придать своему голосу самый издевательский тон, она выкрикнула:

– Выходит, я, когда отлучаюсь, встречаюсь со своим любовником?

– Ты же никогда не уходишь!

– Вот видишь!

– Потому что у тебя нет возлюбленного. – И девчушка подытожила свою мысль: – Если уходишь, у тебя есть возлюбленный. Если нет – у тебя нет возлюбленного.

Женщина затрясла головой:

– Эта девчонка выведет меня из себя.

Она нахмурилась и резко спросила:

– Ты, что ли, любовник Ресли?

– Да.

Она проглотила эту новость и бросила дочери:

– А я-то думала, она не любит мужчин.

– Мужчин она не любит, а вот его – любит.

Мамаша что-то пробурчала. Девочка подмигнула мне, что означало: «Уж я-то вас с Нурой понимаю».

Больше никаких сведений вытянуть из них мне не удалось, они не знали, по какой причине Нуру похитили. Я мог опасаться худшего… И все же кое-какие детали не позволяли пессимизму полностью завладеть мной: если похитители тщательно собрали одежду Нуры, если они сложили ее вещи в сундуки, чтобы унести их, значит ими руководила не жестокость, это был обдуманный поступок. Сценарий больше походил на похищение, чем на изнасилование. Они действовали не импульсивно, а по плану.

Я топтался на месте, не зная, какое принять решение. Броситься в погоню за ними? В каком направлении? Они опережали меня на три дня…

– Мама, надо отдать Ноаму подарок.

Девочка схватила меня за руку и потащила в лес. И через несколько мгновений остановилась перед сделанным на скорую руку загоном. Часть луга была обнесена соединенными бечевкой кольями.

– Она держала его для своего возлюбленного.

– А что же она мне-то ничего не сказала? – возмутилась догнавшая нас мамаша.

– Потому что истории про своего возлюбленного она доверяла мне.

Девчушка обволокла меня волнующим взглядом, это напомнило мне, как смотрела на меня Нура. Я смутился и опустил глаза.

– Для тебя! – объявила она, указывая на что-то посреди загона.

На нас с лаем бросилась собака. Несмотря на загородку, мать попятилась. Девочка вздрогнула. Я присел на корточки. Прекрасный пес среднего размера, полный сил, с прямой спиной, подняв хвост трубой, двигался с необыкновенной легкостью. Мое лицо оказалось на уровне его морды, и я прищурился, что на собачьем языке означает улыбку. Он заколебался, склонил голову на бок, пригнул стоящие торчком треугольные уши, внимательно и добродушно оглядел меня, убедился в моих добрых намерениях, вздохнул и улыбнулся мне своими ореховыми глазами.

Тогда я хлопнул в ладоши, и он радостно заметался по загону. Я отпер калитку, подобрал палку, сунул ему под нос и изо всех сил швырнул на опушку. Прижавшись брюхом к земле, пес ринулся за деревяшкой, схватил ее и горделиво принес мне. Чтобы позабавиться, я принялся отнимать ее, стараясь вырвать из его пасти. Он зарычал, я тоже, это его развеселило, и мы продолжали возиться.

Мамаша с отвращением скривилась. Я услышал, как девочка объясняет ей:

– Нура говорила, что ее возлюбленный обожает собак.

– Он их ест?

– Он их любит живых.

– Какой ужас!

– Мама, он не ест их живьем! Он с ними живет.

Вместе с принявшим меня неугомонным озорником я подошел к ним:

– Как его зовут?

Обе озадаченно уставились на меня. Я уточнил:

– Этого пса. Как зовут эту собаку?

Мамаша злобно ответила:

– Собаки не разговаривают.

После чего склонилась к дочери и со вздохом, без малейшего стеснения, высказалась в мой адрес:

– Может, это и ее любовник, но не больно-то он сообразительный.

Этот разговор вернул меня в детство. В отличие от своих современников, мой отец страстно интересовался собаками, что делало его всеобщим посмешищем – отпустить шуточку в его адрес могли сельчане, мои сестры и даже моя мать. Желая наладить контакт с собаками, он присматривался к ним, отбирал тех, которые могли бы пригодиться в деревне, и наслаждался возней с ними. Я разделял его горячее увлечение. Меня потрясло, что Нура об этом вспомнила! Ее продуманный приветственный подарок делал мою несостоятельность еще более отвратительной. Я страдал от того, что не появился вовремя, что не противостоял ее похищению, что спустя три дня оказался лишен каких бы то ни было улик или знаков, чтобы…

Тут меня осенило. Я кликнул пса:

– Ко мне, собака!

Я побежал. Он охотно последовал за мной. Решив, что мы затеяли соревнование на скорость, пес обогнал меня, затем сообразил, что мы направляемся в какое-то определенное место, и приноровился к моему шагу.

Я кинулся к постоялому двору, обшарил его, отыскал позабытое похитителями платье и сунул его псу под нос.

– Ищи, собачка, ищи!

Его нос учуял запах, однако в его глазах читалось недоумение. Я ладонями потер ткань перед ним.

– Ищи!

В качестве примера я поднес платье к своим ноздрям, понюхал, шумно втянул запах и насторожился. В собачьем взгляде блеснул огонек понимания: пес получил подтверждение того, что и так подозревал. Я опять сунул ткань ему под нос. Прикрыв глаза, он обнюхал ее, тявкнул и выскочил из дому.

Мы рванули с постоялого двора. Пес, уткнувшись носом в землю и задрав кверху хвост, без колебаний выбрал одну из тропинок. Я позволил себе сделать небольшой крюк, только чтобы прихватить свою оставшуюся у подножия дуба котомку.

– Ты куда? – окликнула меня девочка.

– Догонять Нуру!

Пес мчался напролом. Две мои ноги не могли соперничать с четырьмя собачьими лапами, обеспечивавшими их обладателю бешеную скорость. К счастью, светлый кончик его хвоста, подобно трепещущему белому вихру, сиял в подлеске, словно знак единения; время от времени псу становилось совестно; тогда он бежал назад, сворачивал вправо, вглядывался во тьму слева, топтался по кругу – и это позволяло мне догнать его, прежде чем он снова пустится рысью.

Когда тропинка разветвилась, меня посетило опасение, что он собьется и совершит ошибку. Однако он решительно выбрал один из двух путей и в несколько прыжков оказался на краю канавы, где принялся нетерпеливо фыркать и захлебываться лаем. Я подбежал и обнаружил то, что привело его в такое возбужденное состояние: в траве лежала заколка для волос. Заколка, принадлежавшая Нуре.

Взбудораженный пес внимательно посмотрел на меня. Полагая, что задача выполнена, он ждал моих похвал. Я присел и в смятении стал вертеть в пальцах медное украшение. Нура обронила заколку на этом перекрестке специально, чтобы я ее нашел. Меня охватило волнение: Нура рассчитывает на меня, она по-прежнему меня ждет.

На глазах у меня выступили слезы. Пес удивился, понюхал мои мокрые веки и боязливо их лизнул.

Я благодарно взглянул на него и энергично потрепал шерсть на его груди; сперва мои прикосновения показались ему странными, но затем стали приятны. Вскоре, блаженно закрыв глаза, он уже замер в моих объятиях. Когда же от непомерного наслаждения ему сделалось не по себе, я прекратил свои ласки, вынул из котомки копченого муфлона, отгрыз кусок и протянул псу. И тут я увидел, как разделилась его сущность: резцы инстинктивно схватили мясо, отправили вглубь пасти, где коренные зубы шумно размололи его; а собачьи глаза, как если бы они парили где-то над плотоядными инстинктами хищника, с благодарностью смотрели на меня.

После этой краткой передышки я снова достал платье Нуры и сунул его под черный блестящий нос, давая псу понять, что нам надо продолжать поиски.

Не стану в подробностях описывать два последующих дня. На каждом пересечении тропок Нура оставляла какой-то аксессуар из своей прически; ошибиться было невозможно, мы неизбежно догоним Нуру и ее похитителей. Желание доказать ей, что она сделала правильный выбор, стремление схватиться врукопашную с бандитами удесятеряли мою энергию, и я делал минимум остановок. Хотя пес предпочел бы просто пошляться по лесу или вздремнуть, он, жаждущий убедить меня, что достоин звания верного товарища, выказывал не меньшую настойчивость, чем я.

На третью ночь мы остановились на краю поляны. Я развел устрашающий костер, который позволил бы псу ослабить бдительность и поспать. Прижавшись друг к другу, мы тут же уснули под одной накидкой, защищавшей нас от сильного холода.

Когда наутро я открыл глаза, меня ослепила неожиданная белизна: выпал снег. Вокруг царила тишина.

Пес рывком вскочил, сунулся носом в рыхлый снег и принялся кусать его, отплевываться, валяться в нем, от восторга он вилял хвостом и возбужденно без цели метался под белыми хлопьями.

Я же помрачнел. Теперь я уже ничего не смог бы различить, а пес потерял обонятельный след. Вдобавок толстый слой снега покрыл оставленные Нурой метки.

В течение целого дня я спорил с судьбой. И все же, погружаясь в болото, соскальзывая с обледенелой скалы, проваливаясь в лисью нору, был вынужден признать очевидное: под этим белесым ковром я не найду ни одного ориентира.

Нура томилась в плену, а я не знал где.

* * *

Таяние заняло неделю.

Снег изменил пространство, очертил тропинки.

Едва появилась почва, грязная, размокшая, скользкая, я понял, насколько мы заблудились… Мы с собакой находились посреди леса. Тогда в надежде добраться до низины я отправился вдоль ручейков: Нура говорила, что караванный путь никогда не отдаляется от реки.

Однако едва я определил, где он проходит, как мою надежду вмиг рассеял перекресток, от которого расходились три тропы. Несмотря на то, что я обшарил не только их, но и прилегающие канавы, мне не удалось обнаружить никакой вещицы: то ли похитители положили конец уловкам Нуры, то ли у нее закончились предметы, которые она могла бы оставлять мне как подсказку.

Несколько дней меня терзали сомнения. Что делать? Необходимо было что-то предпринять, но что?

Пес исследовал окрестности, рыл землю, вынюхивал, охотился на зайцев, крыс, землероек. Он частенько приносил мне в зубах свой трофей, теплый трупик. Признаюсь, его наивная гордость ненадолго вырывала меня из лап меланхолии, и я горячо хвалил его.

Именно тогда я дал ему имя. Я крикнул: «Гад!» Он не отреагировал. Затем я попробовал «Миф», «Дор»[11], но он и глазом не моргнул, хотя я произносил эти имена громко и властно. Я бросил: «Роко». Пес с интересом поднял голову. Я повторил: «Роко», – и он, довольный и покорный, поскуливая, подошел ко мне. Понравилось ли ему это имя? Или он уже прежде на него откликался? Не знаю, что произошло в его прекрасном плоском черепе… С того дня он стал именоваться Роко.

Вечером полнолуния я наконец принял решение: буду бороздить землю до тех пор, пока не отыщу Нуру.

Обойду всю землю. Перерою ее всю.

Я двинулся по караванным путям.

Тропа – это память, которую земля хранит о людях. Она создана не для того, чтобы идти, – скорее, она создана идущими. В масштабе вселенной путники со своими ослами ничего не весят, они проходят; однако их прикосновения пригибают траву, их шаги полируют глину, их быстрые ноги формируют борозду. Самое ничтожное в конце концов выдалбливает свой знак[12].

Тропа отличается от дороги – в те времена дорог не существовало. Тропа остается путем, добытым с позволения и согласия пейзажа, ибо она следует его движениям, а отвлеченно замысленная геометрами дорога перерезает его и наносит ему ущерб. Тропа сочетается с пейзажем – дорога его оскверняет.

Каждую неделю мне встречались три или четыре каравана, состоящих из чудовищно навьюченных носильщиков и ослов. Сгибаясь под своей ношей, они уступали только гнету усталости и склоняли головы, потому что тосковали. Косматые и заросшие, одетые в замызганные плащи, они уже не любовались стройными деревьями, обилием цветов на берегах, небом у себя над головой и уж тем более – степными просторами или зубчатыми горными отрогами. Едва заприметив их, я подражал их походке и превращался в утомленного путника. От них всего можно было ожидать: что они не обратят на меня внимания или заведут со мной разговор, пригласят перекусить или попытаются обокрасть – человеческое поведение своим разнообразием сравнимо с растительным миром. Мое внезапное появление мгновенно вызывало их недоверие: я брел один, без тюков, в обществе собаки, которая настолько сжилась со мной в своих реакциях, чуткости, стойках и ритме, что казалась частью меня. Из осторожности я позволял незнакомцам заговаривать со мной по-своему, увлеченно или сдержанно; если между нами устанавливалось доверие, я исподволь задавал вопросы, связанные с Нурой. Увы, я никогда не получал из их уст никакой информации; они годились лишь на то, чтобы указать мне ближайшее населенное место.

Прибывая в те селения, в основном живущие земледелием и немного – торговлей с караванами, я, чтобы хоть что-то разведать, обычно ночевал на постоялых дворах, даже если моему товарищу приходилось оставаться на улице. Но Роко, как ни старался, ни разу не обнаружил следов Нуры; пес сконфуженно, почти виновато смотрел на меня.

Где ты, Нура?

Кстати, я пытался договариваться с трактирщиком, чтобы расплатиться за постой. В разных местах мои предложения отвергались по разным причинам. Здесь гнушались зайцами или куропатками, потому что все охотились на них; там отворачивались от изделий из кварца, потому что предпочитали бронзу; чуть дальше отказывались от резных деревянных тростей, которые я мастерил вечерами. Мне случалось торговаться подолгу и жестоко, к чему я не имел ни малейшей склонности. Некогда в моей деревне и в окрестностях Озера меновая торговля была упорядочена по обоюдному согласию; а главное – преобладало доверие, весьма полезное между живущими бок о бок людьми. Ради добрососедских отношений влезали в долги или обещали заплатить позже, в удачный сезон; так за приобретенные зимой орудия земледелец брал на себя обязательство летом отдать ячменем. Кредит существовал раньше денег. Мы все были должниками друг друга, надежными клиентами, что позволяло нам достигать равновесия в отсроченных платежах[13]. В путешествии эта гармония исчезала и консенсус достигался лишь в суровых боях.

Из-за постоянных переходов мы перестали замечать усталость. Я отвык видеть знакомые лица, цветы или деревья. Мое странствие меня не томило, у меня не было никаких определенных мест назначения, никаких обязательных привалов, никаких погрузок или разгрузок, и одни дикие просторы сменялись другими. Сейчас, когда я вывожу на бумаге эти слова, я описываю вчерашний мир сегодняшними глазами. Выражение «дикие просторы» ничего не значило: кроме этого, ничего и не было! Что же до возделанных клочков земли, крошечных, соседствующих с селениями, они ничем не нарушали пейзаж[14].

Обойти всю землю… Нынешним людям такое решение покажется наивным. Но не человеку моего времени. Что мы тогда знали о мире? Мы не располагали никакими сведениями о его размере или форме. Ничего о нем не зная, мы его воображали.

Представляя себе землю, я воображал накрытый сводом диск. Наблюдение подтверждало наличие двух этих округлостей: поначалу, по мере того как я поворачивался, описывая кольцо вокруг себя, горизонт казался ровной дугой; потом солнце, луна и звезды скользили по полусфере, появляясь с одной стороны и исчезая с другой. Но вот представлять себе землю шаром мне вообще не приходило в голову; а уж тем более уподоблять ее небесным планетам. Вопрос «На что опирается земля?» был выше моего понимания; я опирался на нее, и этого мне было достаточно. Мое представление о вселенной основывалось исключительно на моем чувственном опыте и отвергало все, что ему противоречило.

Со времени моего рождения мир увеличился: ребенком я считал, что он ограничен Озером и его берегами; потоп разрушил это куцее представление и выплеснул меня в необъятный мир. Однако и он не был бесконечным. А посему я полагал вполне реальным обойти всю землю, чтобы освободить Нуру. Тем более что мои поиски суживал один критерий: я искал ее только там, где могло находиться ее узилище, – в местах проживания людей.

Я повидал скалистые плато и покрытые облаками или снегом горные вершины. Я повидал горячие пустыни, бесплодные степи, обильные луга и вулканы, извергающие лаву, которая превращается в черную засохшую пену. Я видел высокое небо и низкое небо, чистое небо и мрачное небо, и пепельное небо. Я видел озера, которых едва касается легкий бриз, и болота, которые ветер даже не морщит. Я видел зеленое море колышущихся холмов, изобильные долины, тенистые рощи, гигантские папоротники и хлопья снега в разгар лета. Великолепная природа никогда не мелочилась и щедро показывала мне все свои лики, порой трагические, порой однообразные.

В отношении природы я не чувствовал себя чужаком, зато был им среди людей. По мере того как я продвигался вперед, языковые различия все больше изолировали меня. Поначалу в соседние земли, изменяясь по смыслу или произношению, передавались отдельные слова; потом лингвистические связи ослабли и порвались, а я отважно проник в сообщества, где незнакомцы употребляли только незнакомые слова в незнакомом порядке – случалось, от моего понимания ускользали даже звуки. С тех пор я принялся подражать Роко, которого ничуть не смущали подобные расхождения, так как он всегда изъяснялся при помощи жестов, взглядов, интонаций, прыжков или стоек. Затем я взялся тренировать свой ум, заучивая основные выражения, например, приветствия, благодарности и названия пищи. И хотя мне редко удавалось смастерить фразу, мои усилия разобраться в наречии местных жителей располагали их ко мне.

Однако подчас языки, подобно непроходимым колючим кустарникам, мешали мне проникнуть в какую-нибудь деревню; к трудностям общения добавлялось враждебное недоверие. И тогда, быстро окинув селение взглядом и убедившись, что ни один дом не скрывает Нуру, я отступал и возвращался в лесную чащу, на постель из мха у подножия дуба.

Иногда мне случалось присутствовать при меновой торговле. Как участникам караванов удавалось раздобыть сырье? Казалось бы, многообразие языков должно противодействовать коммерции. Напротив, оно делало ее возможной.

Караванщики и представители племен изобрели безмолвный обмен без непосредственного контакта. Прибывая, например, к золотоносной местности, караванщики раскладывали свое имущество – соль, ткани, бронзовые ножи, керамические изделия, кожи – вдоль реки и изо всех сил били в барабаны, а затем отступали. Из рудников выходили обнаженные туземцы, поднимали товары, рассматривали и, если желали заполучить их, выкладывали рядом золотую руду, после чего тоже исчезали. Вскорости вновь появлялись караванщики. Если они соглашались на обмен, то забирали руду и оставляли свой груз. Если же полагали, что плата недостаточна, били в барабаны и снова скрывались. Тогда опять подходили туземцы и в случае необходимости добавляли еще самородков; караванщики возвращались – и так вплоть до окончательного сговора.

Ни одна сторона не шла на риск обобрать другую: это положило бы конец дальнейшему обмену, караванщики больше никогда не вернулись бы к ворам, туземцы никогда больше не стали бы иметь дела с мошенниками. Разумеется, рудокопы не знали, почему караванщики так восторгаются камнями, которых у них полно, но это было не важно: ведь они нуждались в предлагаемых товарах. Сделку регулировала обоюдная выгода, основанная на страхе и заинтересованности. Безмолвная продажа обеспечивала настоящую торговлю, которая велась не словом, а делом.

Я восхищался этой коммерцией. Такой подход позволял преодолеть взаимное сомнение. Все местные встречались внутри селения, там царило доверие, допускавшее обещания, долги, отсроченные платежи. Между селениями – ничего подобного, поскольку отношения усложнялись страхом перед чужаком и языковым барьером. Благодаря гениальному озарению безмолвная торговля создавала нейтральное пространство на границе территории, где честно совершался обмен, превращенный в обряд[15].

После долгих месяцев скитаний тропа закончилась. Она прервалась на середине почти лишенного растительности склона горы, на краю темного лаза, откуда, зажав в зубах медные самородки, внезапно выбирались голые рахитичные дети с бедрами, иногда более сильными, чем икры.

Среди унылого пейзажа последние изгибы тропы приводили меня только к рудникам, где ценой своей жизни несчастные люди доставали из недр земли то, что продавали купцам. Вот уже несколько месяцев я сомневался, что Нура, несравненная и властная Нура, добралась сюда, а никто этого не заметил; еще одно неудобство того, что я не понимал языка, на котором там говорили.

Я достиг конца тропы, но не границы мира. Взобравшись на вершину, я понял, что каменистая пустыня простирается и за горой, хотя там явно не могло бы проживать ни одно человеческое существо.

Назад!

Я обдумывал возможность вернуться, избегая посещать те же места, и мне это удалось. Дорога шла вдоль другой реки и подарила мне новые селения, иные пейзажи. Я ощутил нечто вроде эйфории: если позади меня ничего нет, то впереди всегда что-то есть.

Где ты, Нура?

Ходьба вдохновляла меня. Прилагаемые усилия приказывали мозгу отдаться главному, а усталость требовала внимания к важным размышлениям и отторгала ничтожные. Эта грандиозная прогулка классифицировала их, располагала в порядке их ценности. Моей жизнью руководило чувство. Чувство, которое пробуждала природа, вызывала Нура и будоражил мой спутник. Да, признаю во всеуслышание: Роко занимал важное место в моей жизни. Я во второй раз познавал дружбу – эту совершенную гармонию желаний и характеров. Этому чувству научил меня мой дядюшка Барак, друг былых времен; мой нынешний друг Роко совершенствовал его. Мы наслаждались плодами взаимной любви: моя энергия вдыхала энергию в него, а его бодрость подпитывала мою; мой отдых запускал его разрядку, его расслабленность углубляла мой сон; если один из нас в течение дня не обращал внимания на голод, то и другой тоже; первый, кто находил что-то съедобное, делился с другим; стоило нашим взглядам встретиться, как мы ощущали мгновенное, явственное, неудержимое блаженство; по чьей-то необъяснимой милости мы испытывали подлинное счастье, просто дыша одним воздухом. Мы вместе засыпали, привалившись к пням, в лесной чащобе, в пещерах или среди скал. Нас не пугали ни холод, ни дождь, ни ветер – только медведи и волки. Днем я защищал Роко, вооружившись палкой, а он, оставаясь начеку, охранял меня по ночам. Сколько раз я сквозь сон слышал, как он воет. Нет ничего ужаснее воя собаки в кромешной темноте! Проснувшись, я бросался к разведенному костру, подкидывал дрова, вытаскивал из угольев горящую ветку и махал ею вокруг нас. Роко умолкал, проверял по звуку и запаху отступление хищника, после чего со стоном успокаивался. Или же яростно лаял, и тогда я вновь прибегал к своим методам устрашения. Мы были великолепной парой.

Однажды утром у меня учащенно забилось сердце: мои органы чувств вспомнили эти места. Глаза сообщили, что мне знакомы очертания далеких гор, ухо подтвердило это пением птиц, кожа – влажной плотностью воздуха, а нос – еловым запахом.

Уверенно и стремительно я двинулся вдоль реки, спешащей не меньше моего.

И внезапно вышел к постоялому двору. Туда, откуда начались мои странствия. Меня охватила нежность. Я еще не вернул Нуру, но мне возвращали ее воспоминания, присутствие Нуры пропитало эти места, и я ощущал в них какую-то ее частицу. Потрясенный, я опустился на камень поблизости от луга, на котором стоял деревянный дом.

Раздался возглас:

– Ну и ну!

Шествуя среди трав с корзиной в руке, меня заметила тучная служанка, та самая, которую я обнаружил с дочкой в ветвях дуба. Она помахала мне рукой, я ответил. Обрадованная, она повернулась к постоялому двору и взволнованно выкрикнула:

– Нура! Ты только глянь! Скорей!

* * *

С порога на меня с улыбкой смотрела какая-то девушка, которую я, входя, едва не сбил с ног. Я оглядел полутемную комнату и заметил соломенные тюфяки, на которых дремали караванщики.

– Нура?

– Я здесь.

Я обернулся и снова наткнулся на рыжую девушку; та кивнула и повторила:

– Я здесь.

Я застыл на месте с разинутым ртом. Она пояснила:

– После твоего ухода я велела всем, включая маму, называть меня Нурой.

Тут я узнал девочку, что сидела тогда на дереве возле матери. За время моего отсутствия она вышла из детского возраста. Созревание придало ей округлость и некоторую мягкость; из тощей она превратилась в стройную.

– А где Нура, настоящая? – возразил я. – Та, которую вы называете Ресли?

Она удрученно сообщила:

– Мы больше никогда ее не видели.

В одно мгновение я пал духом и всем телом ощутил, до чего устал.

Совершенно убитый, не в силах избавиться от разочарования, я вышел из дома. Обрадованный возвращением в родные места Роко встретил меня лаем. Замкнувшись в себе, я проклинал обеих женщин. Я упорно и твердо, невзирая на неудачи, не драматизируя ситуацию, три года шел по следу Нуры; и вот теперь эта парочка подкосила мои силы, внушив внезапную и безумную надежду. Нура! По какому праву эта девчонка присвоила ее имя? Нура! Почему эта тупая свиноматка терпит капризы своей соплячки?

Где ты, Нура?

Роко потребовалось много терпения. Он скакал и вертелся вокруг пня, на котором я сидел, приглашал поиграть, терся о мои ноги, лизал мне руки и передними лапами месил мне ляжки, пустив в ход все свои возможности. Когда же он притащил мне землеройку, чтобы я перекусил, я рассмеялся и наконец расстался со своей тоской. Ничего не изменилось: еще недавно я бродил по миру в поисках Нуры, так что я просто продолжу… ласковым тычком я отблагодарил Роко за преподанный мне урок.

После исчезновения Нуры мать с дочерью занялись постоялым двором, предлагая путникам стол и ночлег. Вечером, за приготовленным для меня рагу, они спросили о моем странствии. Я не испытывал ни потребности исповедаться, ни желания признать свое поражение, пусть даже временное, а потому ограничился несколькими историями.

В любом случае для псевдо-Нуры мои слова оказались излишними, ей было достаточно смотреть на меня. Уже давно я не ощущал на себе такого ласкающего взгляда – взгляда, возвращавшего мне мою плоть двадцатипятилетнего мужчины, напоминавшего мне, что я пленял женщин, что их привлекала моя крепкая мускулатура, что мои мощные плечи ободряли их, что они обожали запускать пальцы в мои длинные черные волосы. Этот взгляд будоражил меня тем более, что казался мне принадлежащим сразу двоим: с одной стороны, девушке-подростку, чье тело обладало физической притягательностью, а с другой, образцу – Нуре, идеалу, которым девчушка притворялась. Ее желание наполнялось страстью моей возлюбленной, что неизбежно пробуждало мои аппетиты. Помимо того, что она завораживала меня, ее вожделение, сквозь которое мерцала душа Нуры, начинало делать ее для меня неотразимой.

– У меня для вас есть подарки.

Не смея поверить в мои слова, мать с дочерью вздрогнули и переглянулись. Они еще никогда не получали подарков. Я вытащил из котомки два коротких бронзовых кинжала, которые выменял по пути.

– Возьмите. Две одинокие женщины не могут оставаться без защиты.

Затем, прервав поток их благодарностей, я протянул барышне медные заколки Нуры.

– Научись с их помощью причесываться так же красиво, как Нура.

От волнения у меня изменился голос: мне показалось, что я говорю о покойнице. Девочка с восхищением повертела драгоценные заколки в руках. Мать полюбовалась ими и уставилась на мою котомку:

– А мне?

Перед ее невинным простодушием я достал из кармана камешек и вложил ей в ладонь:

– Этот магический камень убережет тебя от напастей. Если ты ежедневно будешь согревать его в руках, тебя не постигнет никакая печаль.

Глаза у нее расширились, и она взволнованно закивала, поверив, что обладает высшим сокровищем.

В ту ночь я спал плохо. Я забился в самый отдаленный угол, Роко прижался к моей ноге; лежа на тюке соломы, я старался не думать о юной девушке и при этом неотступно думал о ней. Вот незадача! Снова стать мужчиной… стать мужчиной в глазах женщины… чувственным и ищущим любви. Это возрождение тревожило меня и отвлекало от моих планов. Пытаясь успокоиться, я вертел в руках подаренный мне Нурой черепаховый гребень.

На заре я, не попрощавшись, покинул постоялый двор. Я не уходил, я бежал.

Я выбрал одну из тропок, вошел в привычный ритм ходьбы и вновь отправился исследовать мир. Роко бежал впереди.

Где ты, Нура?

* * *

– Реки ищут море. А ты?

Посреди освещенного плошками жилища в меня в ожидании ответа вглядывался старик. За эти годы мы неоднократно сталкивались с ним – он провожал обозы, которые перевозили олово, продукт, необходимый всем литейщикам бронзы. В тот вечер мы с ним решили вместе поужинать.

– Я ищу женщину.

– Их множество.

– Одну-единственную, – заверил я.

Он отошел, плеснул себе вина из фляги, отхлебнул, побулькал им, проглотил и прищелкнул языком.

– Ненормальный!

Это было последнее слово, которое я от него услышал. Когда мы встретились снова, он отвернулся.

Каждый месяц мои поступки уводили меня все дальше от общепринятого поведения. Эти люди тяжело работали, трудно добывали себе средства к существованию, им едва удавалось прокормить семейство; я же, свободный, без цели бродил по земле в компании своего пса.

Останавливаясь в деревне, я прочесывал ее и совал Нурино платье под нос верному псу. Однако мои скитания почти неуловимо изменились. При малейшей возможности я покидал тропки и наудачу углублялся в заросли, чащи и луга, предпочитая непролазные леса и скрытые опушки. Вместо того чтобы искать, мое тело само пролагало путь. Мне нравилось сливаться с растениями, зверями, камнями, бескрайним горизонтом и безграничным небом, чтобы их силы проникли в меня, а их ток побежал по моим жилам. Большая лесная спальня щедро дарила меня дивными ночами, а на заре крик петуха предшествовал великолепию, которое мне предстояло увидеть.

Хотя цель моих странствий – освободить Нуру – по-прежнему стояла передо мной, огромность пространства и времени и щедрость окружающей меня природы постепенно заслоняли ее. Вселенная открывалась мне, а я открывался ей. Я шел среди доказательств существования мира. Мой восторг не ослабевал. Красота снимала усталость. Со всех сторон звучало приказание жить.

Во время этих бесцельных блужданий мы с Роко испытывали одинаковую сумасшедшую радость, ибо были детьми одной матери – природы. Я должен был все увидеть, он – все обнюхать. Мы шли не схожими путями: он пересекал пахнущий лес, я – видимый; общим для нас был только слышимый, потому что я, как и он, обладал острым слухом. Тогда как я превращался в зрачок, обожествлявший вселенную, Роко весь становился своим носом и неустанно воздавал ей должное.

Где ты, Нура?

Обойти весь мир, чтобы найти тебя.

Этот мир… Как обозначить его размеры? Тогда мы всё определяли по сравнению с человеком. Наше тело было для нас единицей измерения – пальцы, локти, ноги, шаги, – так что мы представляли расстояние по сравнению с ним. Другая мера зависела от глаза. Если мы обозревали отдаленное, то наталкивались на границу – предел видимого. Что находилось за ним? Да и было ли там что-нибудь? Да, было, потому что по мере приближения горизонт отдалялся: мы не касались его, мы его отодвигали. Ноги и глаза были заодно. Мои ноги сообщали мне, что земля не ограничивается зримым пейзажем; что назавтра мое передвижение продлит его. Невидимое сводилось к еще не увиденному.

Где ты, Нура?

– Спроси у Бога горы. Чего бы ты ни хотел – совета, здоровья, богатства, женщину, – спроси Бога горы.

Свой совет крестьянин подтвердил многозначительным кивком. Его братья, кузены и дядья согласно пробубнили:

– Попытайся.

– Пади ниц перед Залмоксисом.

– Он поможет тебе.

Я уже наслушался подобных советов; но теперь, скитаясь по затененным хвойными лесами ложбинам, я вот уже несколько дней предчувствовал, что произойдет нечто необычное. Редко случалось мне слышать столько обнадеживающих историй об исцелениях, толкованиях снов, посредничестве предков и примирениях с Духами природы. К тому же эти пейзажи, напоминавшие мне землю моего детства, ее реки, леса, медведей, волков и рысей, внушали мне непринужденность в общении с местными жителями, которая раскрывала для меня суть их верований.

Когда при мне впервые упомянули Залмоксиса, я пожал плечами. Этот образ вызывал такой восторг, что говорившие в смущении сбивались. Кем был этот Залмоксис, человеком или Богом? Царем или Демоном? Обожествленным самозванцем или реальной властью? Впрочем, постепенно я и сам начал испытывать почтение, которое вызывало это необыкновенное существо, и, хотя даже враги уверяли, что время от времени он требует человеческих жертв, решил нанести ему визит. Что мне было терять? То, что я мог потерять, я уже потерял: Нуру. Я ничем не рисковал, желая получить какие-то сведения от этого знаменитого Залмоксиса.

Так что я в сопровождении своего пса предпринял паломничество на гору Когайонон[16].

Она находилась в регионе умеренного климата, на юге горной системы, которую позже назвали Карпатами. Долины там пестрели всеми оттенками зеленого: желтовато-зелеными были луга, нежно-зелеными – молодые лужайки, коричневато-зелеными – мхи, темно-зелеными – хвойные деревья, а далекие горные вершины – голубовато-зелеными; белые известняковые склоны отливали столь нежными сероватыми нюансами, что не будоражили, а привлекали.

Мои проводники, двое братьев из соседней деревушки, сообщили мне, что здесь повсюду полно пещер, однако мы располагаем только временем, необходимым, чтобы посетить ту, где пребывает Залмоксис. По пути они рассказали, что Бог не пьет ни вина, ни пива, никогда не ест мяса и ввел для своего окружения вегетарианскую диету. Одна подробность изумляла их: отвращение Залмоксиса к детям; он запрещал им приближаться к нему.

Мы миновали естественные своды, созданные Духами камня, и оказались перед мощной скалой. Подход к ней закрывала деревня, дома которой были построены из еловых бревен. В нескольких загонах содержались козы и куры.

Путь нам преградили трое стражей. Мои проводники по-братски обнялись с ними. По тому, как чрезмерно они выражали дружеские чувства, я предположил, что угодить этим держимордам – необходимый этап. Провожатые посоветовали мне вручить первый подарок. Я преподнес шкуру рыси. Довольные стражи приняли мех, проводили меня до пролома в скале и передали четырем жрецам, каковые забрали мой второй дар – бронзовую чашу – и велели ждать.

Прежде чем удалиться, проводники предупредили меня, что Залмоксиса не принято тревожить во время дневного отдыха. «Бог, который спит? – подумал я. – Это попахивает мистификацией».

Жрецы уселись по-турецки и задремали. Солнце лениво склонялось к горизонту. Роко скучал, я тоже. На далеких вершинах этот опытный охотник не углядел серн, соревновавшихся в акробатике. Когда цвета поблекли и между скалами пробежал ледяной ветер, жрецы указали мне вход, а сами поймали Роко и привязали его к колышку.

Успокоив пса, я проник в расселину.

Мои зрачки не сразу приспособились к темноте, контрастировавшей с вечерним светом. Я не мог сориентироваться и натыкался то на каменную стену, то на какие-то выступы и углы. Моя ладонь сдавила что-то теплое и мягкое, оно забилось, затрепетало, вырвалось у меня из руки и упорхнуло, расправив крылышки: летучая мышь вернулась на потолок.

Выйдя из этого тесного коридора, я ступил в сырой и холодный просторный зал. Это логово мне удалось разглядеть, или, скорее, представить себе, благодаря десятку поставленных на пол светильников; их колышущиеся огоньки своей дрожью оживляли стены, превращая их в паруса.

– Подойди, – произнес хриплый голос.

Я вгляделся туда, откуда прозвучало приказание.

В глубине пещеры в ореоле трепещущих огней возник Залмоксис. Его завершающаяся капюшоном широкая мантия цвета воронова крыла сливалась с окружающей тьмой и спадала до самого низа престола. Я не мог различить его лица и разглядел только седую бороду и два блестящих пятна, которые должны были быть глазами.

– Чего ты хочешь?

В надтреснутом голосе слышалась усталость; казалось, каждое слово дается ему с трудом. Следуя полученному совету, я встал на колени и склонил голову.

– Я обращаюсь к тебе, потому что ищу свою жену.

– Она бросила тебя?

– Ее похитили какие-то люди.

– Когда?

– С тех пор прошли годы.

– Сколько?

Я впервые подсчитал время, проведенное в поисках.

– Шесть.

Ответом моему признанию было молчание. То и дело с потолка падали капли и шлепались на пол, и этот равномерный звук немного успокаивал меня.

Я ощутил, что взгляд Залмоксиса изменился, и поднял голову. Его глаза пожирали меня. Я чувствовал, что он как будто притягивает меня. Он проблеял:

– Подойди ближе.

Едва я поднялся на ноги, как Залмоксис резко спросил:

– Ноам?

Я замер. Меня пронзила очевидность. Передо мной был истинный Бог, ибо он угадал мое имя. Почему же я сомневался? Какой глупец!

– Ноам, это ты?

– Да, – уверенно подтвердил я, – я Ноам!

Из-под плаща выпростались и потянулись ко мне две тощие руки.

– Ноам, наконец-то!

Я пребывал в полной растерянности.

Правая рука, такая худая, что казалась чересчур длинной, схватилась за капюшон и открыла лицо, морщинистое, как засохшее яблоко. Несмотря на почти голый череп, внешность покойника, мертвенно-белые губы и заострившиеся черты, я узнал нос, рот и общее благородство.

Передо мной был Тибор.

Прежде всего и незамедлительно Тибор хотел услышать из моих уст, что Нура жива. Когда я подтвердил ему это, его глаза под истончившимися покрасневшими веками увлажнились. При упоминании о дочери его жалкое, иссохшее тело еще оказалось способно производить слезы.

Я поведал ему, как вновь обрел, потом потерял, затем снова обрел и опять потерял Нуру. Похищение дочери не слишком взволновало Тибора – ему было важно знать, что она жива.

– Я знал! Я знал, что в той пещере на островке она получила тот же дар, что и ты. Я знал, что где-то на земле и сейчас дышит моя дочь.

Своей заскорузлой ладонью он ухватил меня за руку.

– Ты, Ноам, ищешь ее шесть лет, но и я искал ее до изнеможения. Тщетно!

В потрясении, еле переводя дух, Тибор откинулся на спинку своего престола. Я воспользовался паузой, чтобы внимательно рассмотреть старца. Куда делся тот Тибор, которого я знавал прежде, – высокий, горделивый, стройный, сероглазый, с обильной шевелюрой? Тот, кто, собирая лекарственные травы, неустанно бродил по лесным тропкам? Тот, кто неизменно носил в своих бесчисленных карманах инструменты и снадобья? Прекрасный Тибор не стал уродливым – он просто исчез. Я смотрел даже не на смутное воспоминание о нем, а на незнакомца, на съежившегося под слишком широкой для него мантией исхудалого старика: покрытая корками, наростами, кровоподтеками и бородавками, грязная, хотя он наверняка мылся, кожа да кости.

– Тибор, объясни мне: как получилось, что ты не… что ты по-прежнему…

– Живой? – усмехнулся он.

Я кивнул. Его лицо приобрело свирепое выражение.

– Живой, ты называешь это «живой»? Нет, живой – это ты, это жрецы, которые меня охраняют, больные, которые приходят ко мне за советом. А я не живой, я умирающий. Умирающий вот уже много веков.

И подобно тому, как блюют желчью, Тибор вывалил на меня свою историю. Расставшись со мной сразу после потопа, чтобы отыскать дочь, он вдоль и поперек исходил очерченные волнами новые берега. Этим поискам он отдал все свои силы зрелого мужчины, а затем крепкого старика. В те времена он старел обычным образом, как все. Однако, увы, пришла пора, когда, несмотря на снадобья, его тело обессилело, а ноги ослабели. Разбитый ревматизмом, отравленный болеутоляющими, он уже не мог передвигаться. Его суставы отказывали, мышцы таяли, кости ломались.

– Это не я остановился: меня остановили мои недуги. Я понял, что умру, сдохну, так и не вернув себе Нуру. Ярость моя была сильнее печали. Только гнев придавал мне капельку силы. Я дотащился сюда, Ноам. Зная, что хоронить меня некому, я решил, что эта пещера станет мне могилой. В тот вечер разразилась гроза. Она началась, когда я пробирался через узкое отверстие. Каждое мгновение рискуя разбиться, я кое-как протиснулся вовнутрь. Сердце сдавало, я умирал – в этом я был убежден.

Он выставил указательный палец.

– Видишь? Отверстие там, наверху. Щель, сквозь которую проникает луч света. Оттуда лился холодный дождь. Я захотел напиться в последний раз. Я пополз, принялся лакать из лужи, и тут ударила молния.

– Что?

Он пристально посмотрел на меня.

– Молния! Как тогда, с тобой и Нурой. Пришедшая с небес молния обрушилась на меня. Она передала мне свою энергию, чтобы я не угас.

– Так, значит… и ты тоже?

– Что «я тоже»? Ничего общего, Ноам! Вы получили дар, я – кару. Ты посмотри, посмотри на меня. Тебе двадцать пять лет, а мне девяносто пять. Я остаюсь таким, каким был, когда в меня ударила молния. Разложение начало свою работу, но так и не завершило ее. И вот теперь для жизни я слишком слаб, а для смерти – недостаточно. Я умираю уже не одно десятилетие, Ноам. И буду умирать еще долгие века. По правде сказать, боюсь, я буду агонизировать вечно.

Он схватил меня за горло.

– Я страдаю. Со всех сторон меня ранят кинжалы боли, меня одолевает множество хворей. Я с большим трудом перевариваю пищу, я больше не испытываю жажды, не потею и постоянно дрожу от холода. Небытие гложет меня, но не поглощает.

– Я позабочусь о тебе, Тибор. Буду тебя мыть, растирать, приносить тебе целебные травы и поить укрепляющим медом. Я снова разбужу в тебе жизнь.

– Бесполезно. Я всего лишь живой мертвец.

– Тибор, ты живой. Старый и живой. Так приказали Боги, потому что тебя коснулась молния.

– Боги…

Он прищелкнул языком, издав странно пустой звук. Его глаза потухли. Откинувшись назад, Тибор погрузился в молчание и невозмутимость. Я отступился и пробормотал себе в оправдание:

– Я ухожу, чтобы ты немного поспал.

Он проворчал:

– Я никогда не сплю.

– Никогда? А вот твои жрецы попросили меня дождаться конца твоего дневного сна.

Послышался смешок, перешедший в кашель, а затем в отхаркивание.

– Я не спал, я курил…

Он указал на бронзовый поднос с горкой пепла и растительных волокон. Я узнал коноплю, которую всегда предпочитал Тибор, его любимое снадобье.

– Единственное мое удовольствие. Разумеется, я оказываю помощь страждущим, назначаю целебные травы, даю советы, разъясняю. Думаю, некоторые почитают меня как Бога…

В его глазах блеснул недобрый огонек. Он передернулся от холода и, чтобы согреться, поплотнее запахнул мантию.

– Слава о тебе разносится далеко, Тибор. Или, скорее, о Залмоксисе.

– Вот ведь забавно! – присвистнул он. – Впрочем, это помогает мне выжить. Дары, любовь, посещения.

– Мне рассказывали про человеческие жертвоприношения.

Он бросил на меня злобный взгляд. Я настаивал:

– Неужели Залмоксис требует убийства невинных?

Он неприязненно отвернулся. Я вздрогнул:

– Тибор, ты не можешь требовать такого! Это невозможно! Скажи, что меня обманули! Ты целитель! Ты как никто другой почитаешь жизнь.

– Чью жизнь?

Он пристально посмотрел на меня. Я, ошеломленный подобной жестокостью, не сводил с него взгляда.

Его скрюченные и желтые, как у курицы, пальцы взялись за коноплю, но он вдруг замер в замешательстве. Я воскликнул:

– Положись на меня! Я был воспитан некогда превосходным целителем. Как же его звали? Думаю, Тибор. Это был самый умный, самый сведущий, самый великодушный и самый достойный уважения человек из всех, кого я знал. Позволь мне действовать.

Он схватил меня за руку, оцарапав своими крючковатыми когтями.

– Не занимайся мной, Ноам, не трать время зря. Отыщи Нуру, скажи, что я ее жду, и верни ее мне. Я уверен, стоит мне увидеть ее, и все мои боли уйдут. Вот тогда ты излечишь меня. И я смогу умереть. Какое это будет облегчение! Большинство людей умирает от страданий, а мне уготована особая доля, и я умру от радости!

И он изо всех своих старческих сил оттолкнул меня:

– Иди, Ноам, иди. Обогни море, спустись до Страны Кротких вод. По слухам, там что-то происходит. Нура либо живет там, либо туда придет.

– Страна Кротких вод? Единственное место, где я еще не успел побывать…

– Уходи, умоляю тебя. Найди свою жену, приведи ко мне мою дочь. Если ты клянешься, что сделаешь это, я продержусь. Буду сопротивляться без…

– Без чего?

Он умолк и опустил свои отечные веки. Спустя несколько мгновений по тому, как замедлилось его дыхание, я понял, что он задремал.

– Клянусь, – пятясь к выходу, прошептал я[17].

* * *

Тибор меня изменил. Я снова стал тем, кто однажды утром с ужасом обнаружил, что Нуру похитили. Внезапно шести лет как не бывало. Шести лет, когда я во время своих скитаний слишком привык к скитаниям. Шести лет, за которые мое странствие в конце концов утратило иную цель, кроме самого странствия. Шесть лет, в течение которых моя воля, мое унаследованное от матери стремление к счастью одержало верх.

От нежелания страдать я заставил себя как можно меньше думать об утрате Нуры и стал безгранично наслаждаться природой. Какая-то часть меня постоянно требовала свойственного мне кочевничества, и оно вновь и вновь вызывало во мне неуемный восторг. Тибор пробудил другую часть меня: встревоженного любовника. Я снова болезненно ощутил отсутствие Нуры, свою крайнюю нужду в ней.

– Я скоро вернусь, Тибор, – заверил я его, прежде чем покинуть.

Он улыбнулся:

– Скоро? Это слово для меня ничего не значит. Время нельзя измерить.

Затем его скрутила судорога, лицо исказилось. После долгих стенаний Тибор прошептал:

– Да. Время исчисляется страданием. А теперь, прошу, уходи, дорогой Ноам, иди как можно быстрее.

Благодаря ему я вновь стал самим собой: я понял, что одной земли, как она ни прекрасна, мне мало, – мне нужна Нура.

Чтобы попасть на юг, мне предстояло воротиться к началу пути, я развернулся и двинулся по своим следам.

Подойдя к постоялому двору, я не услышал ни звука рожка, ни своего слетевшего с улыбающихся губ имени. Миновав дуб, в ветвях которого никто не прятался, я обнаружил безлюдный постоялый двор. Его покинули недавно – об этом свидетельствовали зола и уже начавшие подгнивать плоды.

С порога я все же окликнул хозяек. Я звал долго. Уловив мое беспокойство, Роко из солидарности залаял.

Может, женщины отправились на прогулку?

Я расстелил соломенный тюфяк и стал ждать.

Следующий день выдался дождливым, горизонт расчистился только к закату солнца: светлое, почти прозрачное пространство поочередно окрашивалось в желтый, красный и фиолетовый, пока не растворилось в темно-синем, – зрелище, казавшееся невозможным в течение тусклого серого дня.

На следующее утро я сделал вывод, что женщины, по-видимому, окончательно покинули постоялый двор и обосновались где-то в другом месте.

Прежде чем продолжить свою экспедицию в направлении, которое мне указал Тибор, я вспомнил о водопаде, где мы с Нурой провели наши счастливые месяцы. Я страстно желал вновь посетить его, хотя и опасался, что возвращение в то волшебное место пробудит во мне самые противоречивые чувства. Ностальгия терзает столь же сильно, сколь ласкает.

Я взбирался по склону и радовался, вдыхая знакомые ароматы, по памяти выбирая наиболее короткий путь, предвосхищая появление какого-то гребня и получая подтверждение своей догадки. Я был до такой степени насыщен новизной, что знакомое перестало быть мне знакомым…

Меня опьяняло величие пейзажа, однако разбросанные среди него воспоминания жалили: с этой скалы мы ныряли; за этими зарослями папоротников заметили телящуюся дикую косулю; на вершине этой пихты я обнаружил мед, которым полакомилась Нура; на этой подстилке из мха мы любили друг друга. Все это множество деталей опрокидывало меня в прошлое, но природа жила только в настоящем. В ветвях скакали белки, небо затмевали крылья хищных птиц, стремительные воды источников с оглушительным рокотом обрушивались на нас и отпугивали моего пса, который приближался к ним только с глубоким почтением.

– Тебе интересно, Роко?

Услышав свой голос в подобной ситуации, я оценил, насколько сильно изменился: я разговаривал с животным! Во времена Нуры я никогда не разболтался бы со зверем. Неужто я превратился в нелепого одиночку? Неужто эти годы лишили меня разума? Какая разница! Роко, подарок Нуры, был ее полномочным представителем.

Я добрался до водопада и, подняв пса на руки, скользнул за водяной занавес.

Раздался крик. Из глубины ко мне метнулись две тени. Мелькнули бронзовые лезвия. Роко рванулся, я потерял равновесие и упал. Кинжалы пролетели мимо. Я выпустил собаку и, готовый к бою, поднялся.

– Ноам?

Мать и дочь с облегчением рассмеялись. Я дал им время убрать кинжалы и прийти в себя после испуга и уселся, чтобы выслушать их объяснения.

– Мы спрятались здесь от солдат…

История казалась им слишком длинной, они принялись договариваться, кто будет рассказывать. Пока женщины спорили, я успел заметить, как расцвела Нура-два. Нежность, сила, роскошная, пламенеющая, ухоженная шевелюра. Как такую стройную и белокожую красавицу могла породить грузная и чернявая мать? Вдобавок у старухи черты лица были тяжелыми и грубыми, а у дочери – утонченными. Нура-два поразила меня; и от нее не ускользнул мой интерес…

Девушка склонилась ко мне:

– Далеко от нас, на земле солнца, есть один царь, очень великий царь, который построил Бавель, огромную деревню, самую большую на свете. Его зовут Нимрод.

– Бррр… Нимрод![18] Это имя наводит на меня ужас, – пробормотала сквозь зубы ее мать.

– Грозный ловец, – подхватила дочь. – Он охотится на зверей, на многих зверей, и все ради забавы, потому что он их не ест. Еще он ловит человеков и гонит их на работы в Бавель. Но и этого ему мало. Он отправляет своих солдат, чтобы они привели ему самую прекрасную женщину на земле.

Я вздрогнул. Мать продолжила:

– Караванщики болтают об этом еще с зимы. Где бы они ни встали на ночлег, они встречают солдат Нимрода, которые выслеживают свою добычу. А я-то надеялась, что здесь, в такой дали от Бавеля, мы можем ничего не опасаться. Четыре дня назад я со своего дерева заметила в долине колонну солдат. О да, солдат, даже не сомневайся: они были вооружены, не несли никаких товаров и двигались в нашу сторону. Я вскочила, подхватила Нуру – она тогда набивала тюфяки соломой, – сгребла кое-какую одежду, и мы забрались сюда.

– Это было бессмысленно, мама.

– Они ищут самую прекрасную женщину на земле, дочка, а это ты!

– Да ладно тебе!

– Да! Странники говорили им о тебе.

– Ты что, правда так думаешь? – прошептала Нура-два.

Она смотрела на мать, но вопрос был обращен ко мне.

– Да уж конечно! – рявкнула мамаша. – Ты великолепна. Прямо как я в молодости.

Нура-два отвернулась, я тоже – ни один из нас не хотел опровергать это маловероятное утверждение. Мать топнула ногой, оглядела стенки пещеры и водную преграду: она явно была удовлетворена степенью своей безопасности.

– Здесь мы под защитой.

– Как вы обнаружили это убежище?

– Собирая цветочки Ресли, те, что усыпляют! – воскликнула Нура-два. – А как ты узнал об этом проклятом месте, куда никто не рискует сунуться?

Я сдержанно ответил:

– Мы с Нурой здесь жили.

Глаза девушки загорелись. Она прикусила губу. Руки ее невольно суетливо задвигались. Она окликнула мать:

– Мам, не сходишь вниз посмотреть, ушли ли солдаты?

– Я только оттуда, они ушли, – напомнил я.

Она хлестнула меня укоризненным взглядом, однако обратилась к матери уже спокойнее:

– Если не сторожить постоялый двор, кто угодно может зайти и обокрасть нас!

Обеспокоенная мать поднялась:

– Надо возвращаться!

Нура-два испуганно взвизгнула:

– Для меня это еще может быть опасно… Я бы предпочла остаться здесь.

– Ты уверена?

– Совершенно! Ноам защитит меня, если кто-нибудь заявится. Ведь правда, Ноам? А завтра мы спустимся.

Считая, что дело улажено, мать, переваливаясь с боку на бок, вышла на известковую дорожку и пропала из виду. Эта славная женщина не боялась оставить дочь с возможным хищником. Когда она забеспокоится об этом? По пути? Назавтра? Мало того, что она была глупа, она вдобавок еще и соображала медленно.

В гроте воцарилась тишина, странная, наполненная шумом падающей воды и энергией подавления человеческой воли. Водяные струи громыхали, а мы хранили молчание, осознавая, что, едва прервем его, последующее уже будет не остановить. Сейчас Нура-два не обращала на меня внимания или, скорее, делала вид, что не замечает меня. Зато я не спускал с нее глаз. Медные заколки в ее роскошных, пышных, частью заплетенных, а частью рассыпанных по плечам волосах своим сверканием соперничали с их рыжим цветом, и я разволновался, увидев не только принадлежности Нуры, но и талант молодой девушки украшать себя. Она вздохнула. От ее глаз под опущенными веками не ускользало ничего из того, о чем я думал.

Я знал, что сейчас произойдет. Даже отвергая эту неотвратимость, я о ней знал. Нечто напряженное в ее присутствии лишало меня воли.

– Я мечтаю, чтобы это был ты, – глухо произнесла она дрогнувшим голосом.

– Почему?

– Мне бы очень хотелось стать женщиной с мужчиной, который мне нравится. Не забывай, что меня зовут Нура и что я была воспитана ею.

Я задумался. Надолго. А потом объявил:

– Завтра я ухожу.

Она гневно подняла голову:

– Разумеется, завтра ты уходишь! Я бы тебя ни о чем не просила, если бы ты не уходил завтра!

Пока я размышлял над ее словами, она разозлилась и прошипела:

– Не хочешь покориться?

– Прости, что?

– Покориться женщине? Или приказываешь всегда ты?

– Когда я управлял своей деревней, я раздавал приказания женщинам не чаще, чем мужчинам.

Она пожала плечами. Осознавая свою неискренность, я вернулся к интересующей ее теме, хотя и не собирался уступать:

– Я всегда ждал согласия женщин.

– Так мое же у тебя есть! Или что? Я не вызываю у тебя желания?

Она явно хорохорилась: плечи расправлены, шея вытянута, глаза сверкают; я догадывался, что за бахвальством скрывается перепуганная девчушка.

– Ты очень красивая, ты вызываешь у меня желание.

– Докажи это мне.

На сей раз ее слова прозвучали как мольба, а не как приказание. Нура-два растрогала меня. Она поспешно и мягко заговорила:

– Однажды меня возьмет какой-то мужчина. Возьмет силой. Он раздвинет мне ноги, лучшее будет упущено, потому что он овладеет мною насильно. Тогда да, я, конечно, стану женщиной… однако я возненавижу любовь.

Горячей трепещущей рукой она схватила мою:

– Ты этого мне желаешь? Если я сама не выберу своего первого мужчину, Ноам, то буду чувствовать себя замаранной. А ты меня не замараешь.

Потрясенный ее словами, я достиг другого уровня понимания: желанная для мужчин, которых она не желает, девушка выражала свое влечение ко мне. Да, верно, но главное – свое стремление управлять собственной жизнью, оставаться ее хозяйкой и сохранить свое достоинство, свое стремление к наслаждению, которое зависело бы от нее самой. Это открытие заставило меня сдержаться. В конечном счете мы претерпевали свою судьбу, ту, что создала меня мужчиной, а ее – женщиной. Не переусердствовал ли я, стремясь воспротивиться ей? Бороться против неопровержимого факта? Не впал ли я в чрезмерную гордыню?

Она в отчаянии понурилась:

– Ты унижаешь меня, Ноам. Унижаешь тем, что отталкиваешь. Веди себя, как полагается мужчине с женщиной. Чего проще?

Я медленно, неудержимо приблизился к ней и промямлил:

– Я не пренебрегаю твоим желанием. Я горжусь, им ты оказываешь мне честь. Однако…

– Что «однако»?

Я уже навалился на нее грудью, уже чувствовал свой жар, ее горячность, огонь, который очень скоро спалит нас. Мое сопротивление слабело.

– Однако что? – повторила она.

Наши лица притягивались, стремились одно к другому.

– Завтра я уйду.

Прежде чем наши губы слились, она выдохнула:

– Завтра ты уйдешь.

* * *

– Вперед, пес!

Полной грудью вдыхая теплый воздух, возбужденные светом и опьяненные свободой, мы с Роко с наслаждением продвигались вперед. Перед нами расстилалась зеленая долина; мы шли посреди буйной природы, чтобы открыть для себя новую часть мира.

Позади я оставлял уснувшую в пещере Нуру-два.

Хотя я и обессилел, меня переполняла гордость. Той ночью, участвуя в превращении, я выполнил свой долг. Если в вечерних сумерках я прижимал к себе дитя, то на заре меня обнимала женщина. Отныне Нура-два знала власть своих губ, своих грудей и бедер, знала, какое блаженство доставляет мужчине ее лоно и какого может достичь она сама.

Мы непрестанно бросались в объятия друг друга. С каждым разом она становилась все непринужденнее и строптивее – напряжение между двумя этими противоположными манерами поведения и порождает наслаждение. Непринужденность позволяла ей вести себя непристойно, а строптивость приказывала регулировать содрогание, удар, уровень, изменения ритма, трепет отвердевших сосков, сокращения своего лона, сжатия влагалища и оргазм.

Она быстро все усвоила. К утру это уже она, виртуоз наслаждений, вела в игре, дерзко забавлялась, распаляя меня, привлекая, стимулируя, вылизывая и заглатывая. К утру я стал игрушкой ее желания.

Во время этой инициации Нура ни на минуту не покидала нас, постоянно находилась рядом. Я обучал Нуру-два только тому, что узнал от Нуры: женскому возбуждению, женскому темпу, женскому наслаждению и женской власти. Мои устремления были направлены не на то, чтобы она утратила девственность, а на то, чтобы она стала любовницей, уверенной в себе женщиной, которая на равных, то есть свысока, сможет общаться с представителями мужского пола. Я завершил становление Нуры-два.

Припав брюхом к земле, пес бросился к лакомящемуся клевером зайцу. Увлеченный едой заяц его не заметил, а потом, встревоженный прерывистым дыханием собаки, улепетнул в густую траву. Роко, все увеличивая скорость, бежал проворнее, чем его передвигавшаяся прыжками добыча. Когда собачья пасть уже приготовилась схватить зайца, тот резко свернул в сторону. Сбитый с толку Роко, не сбавляя скорости, описал большой полукруг и снова нагнал свою жертву. Заяц рванул наискосок. Роко опять вошел в бесконечный вираж. Преследование продолжалось таким образом: угол одерживал верх над кривой, расстояние между преследуемым и преследователем увеличивалось, ибо первый заведомо выигрывал при каждом изменении оси, второй напрягал мышцы, идя кружным путем. Я прыснул со смеху. С помощью разнообразных уловок природа позаботилась о том, чтобы зайцы иногда спасались от собак.

– Роко, к ноге!

Он подбежал ко мне, дрожа от возбуждения и высунув язык. Пусть Роко и не поймал ушастого, зато отменно развлекся.

В этот миг я хотел бы объявить своему товарищу решение, которое в тот день ободряло меня. Я изберу новую тактику: Нимрод, великий ловец, рассылает во все стороны своих подручных, чтобы те отыскали ему самую прекрасную женщину на земле? Отлично! Я воспользуюсь его работой. Он или уже взял Нуру в плен, или вот-вот это сделает.

Значит, вперед, на Бавель![19]

4

Поначалу я решил, что это мираж.

В ленивом туманном свете зари Духи реки и водотоков при помощи дымки создавали внутри капель фантастическую, безумную, странную картинку: над крышами проходили лестницы, по укреплениям пробегали гигантские звери, сквозь окна прорастали пальмы, каменные конусы пронзали облака. Вдали передо мной парило некое скопление чудовищ и зыбких сооружений, точно трепещущее на ветру знамя. Несомненно, оно сейчас развеется.

Взошло солнце, и видения исчезли.

Моему взору явился город, чистый, крепкий, цветистый и величественный. Обретая реальность, он одновременно становился нереальным. Ничего подобного не существовало!

Бавель…

Мои ноги шли вперед, а моему разуму не удавалось постичь это явление. Поселение затаилось в излучине реки, один Бавель возвышался посреди равнины. Поселение пряталось, Бавель выставлял себя напоказ. Поселение появлялось на уровне глаз, Бавель вынуждал поднять голову. Поселение приглашало, Бавель отталкивал.

Никому не дано испытать такого волнения, какое охватило меня при виде Бавеля. Архитектуру я знал лишь горизонтальную: строение лепилось к земле, не захватывая небо. Будучи вертикалью, Бавель заполонял весь окоем. Белые необъятные крепостные стены, по углам охранявшиеся гигантскими львами, возносили свои отвесные бока, прорезанные огромными металлическими воротами со скульптурами быков наверху; к ним прибавлялись ступени, пандусы, мостики, пролеты, террасы, карнизы, ограды, подъемные блоки, колонны, столбы, орифламмы – и так до апофеоза, квадратной башни, превосходящей все остальные и самое себя, нагромождая этаж за этажом, выше, еще выше, очень высоко, превыше всего. Взметнувшийся ввысь Бавель делал нас, паломников, что следовали равнодушному уклону потока, ничтожными. Он, точно доказательство неопровержимой власти, мгновенно подавлял нас. Еще не вызвав восхищения, уже добивался покорности.

По мере моего приближения нарастал грохот, сгущалась пыль, громче слышался стук сталкивающихся тачек, скрип осей, собачий лай и рев упрямых ослов; этот хаос перекрывали крики зевак, визг мальчишек, имена, которые выкрикивались с порога соседнего дома, болтовня торговцев за пузатыми прилавками, вопли, доносящиеся из кабаков, и гимны, источаемые святыми местами.

Миновав мост через окружавший стену, наполненный водой ров и пройдя через монументальные ворота, вершина которых достигала высоты полета хищной птицы, я попал в новый мир. Тут пряности, притирания, ткани, ожерелья, перстни и дурман; там фрукты, овощи, мука, рыба и напитки. Справа уличные торговцы, разносчики, зазывалы, нищие и воры; слева жрецы, девственницы, книжники и сборщики податей. Вверху дворец, храмы, алтари, фонтаны и сады; внизу улочки, узкие проходы, притоны, вертепы, трущобы и клоаки. Пути пересекались, тела прижимались, языки смешивались, торговые связи налаживались, сделки множились, а слухи распространялись. Торопливым роем носились горожане, опустив голову и уже даже не глядя по сторонам. Город гудел громче пчелиного улья, все сталкивалось и сновало туда-сюда.

Бавель! Ни одному современному человеку не вообразить, что я ощутил, войдя в Бавель. Людные улицы, набитые товарами лотки, смешанный запах ладана, ячменя, жасмина и жареного мяса; это бурление погружало меня в самую сердцевину полной движения жизни, будто город пульсировал и принуждал меня приспособиться к своему ритму. Я поднимался к дворцу и храмам и ощущал, как на меня нисходят высокие мысли и покой; стоило мне спуститься в переулочки, где вдоль крепостных стен томно шатались размалеванные, полуодетые женщины и рекой текло пиво, меня тянуло к разврату и пьянству. Мне никогда не случалось ходить по городу. Как я мог представить себе городскую цивилизацию в озерной деревне своего детства, в глубине леса, где вместе со своим дядей Бараком я бродил вдоль узких тропок, на которых набирался ума-разума? Тогда эта химера еще не явилась на свет!

Бавель ошеломил, напугал и прельстил меня. Опустив уши и поджав хвост, Роко скулил и льнул к моим ногам. Его тревожило обилие странностей. Отважный пес, носившийся по лесам и лугам, превратился в боязливого щенка. Он поминутно сновал взад-вперед и то взглядом, то выражением своей морды ежеминутно призывал меня к бегству.

– Ну что, друг мой, я тебя покидаю? – спросил мой попутчик Волшебник. – Не хочешь сопровождать меня к царице Кубабе?[20]

– Я остаюсь в Бавеле. Тысяча благодарностей за то, что привел меня сюда.

– Но что ты здесь ищешь?

Я восторженно указал ему на окружающее нас великолепие. Он пристально вгляделся в мое лицо и пожал плечами.

– Жаль. Я мог бы помочь тебе. Ну а я направляюсь в Киш. Привет!

Он разочарованно отвернулся и пошел по примыкающей к святилищу Инанны[21] улице, которая вела к гигантским бронзовым воротам. Я тотчас осознал всю жестокость своей лжи. К чему с таким упорством хранить свои секреты! И что за неблагодарность… Волшебник дал мне возможность добраться до Бавеля и многое узнать об этих краях, здешних обычаях и опасностях… Он дал мне много больше, чем я ему.

Так что, решив быть честным, я бросился вниз по улице, чтобы нагнать его. Когда я свернул за угол храма, он уже пропал из виду. Как ему удалось так быстро скрыться?

Увы, мне следовало бы прислушаться к недоверию Роко и уяснить для себя это внезапное исчезновение…

Впрочем, я чересчур спешу со своим рассказом: мне надо вернуться к тому моменту, когда я встретил Волшебника Гавейна.

* * *

– Волшебник здесь!

По каравану пробежал трепет. Лица грубых, изнуренных и не склонных к восторгам мужчин озарились необычайным светом. Эти караванщики входили в состав исключительно крупного конвоя, состоящего из сорока носильщиков и трехсот ослов, груженных рудой – оловянной или медной, в зависимости от происхождения, – что требовало особой бдительности: наблюдения за животными, чтобы прижать бездельников, и пристального вглядывания в окрестности, чтобы защитить обоз от грабителей. Заручившись согласием этих людей, я уже несколько дней шел с ними. Добраться до Бавеля оказалось нелегко. Туда никто не направлялся: даже когда грузы предстояло доставить в Бавель, перевозчики преодолевали только часть пути и передавали свои товары на перекрестках дорог. Что же касается встреченных нами солдат Нимрода, то от них исходила непримиримая агрессивность, которая исключала всякое общение.

– Вот увидишь, это невероятный Волшебник!

Возбужденные перевозчики остановили своих ослов и столпились вокруг сидящего под деревом человека.

Незнакомец сверкал. Его иссиня-черные умащенные волосы, тут подбритые, там заплетенные, его постриженная курчавой бахромой борода, его блестящая, будто лакированная, кожа, его одеяние, ожерелья и браслеты – все излучало свет. Он не просто выделялся среди запыленных, покрытых дорожной грязью и обветренных перевозчиков, – казалось, он относится к другой породе.

Время от времени приветствуя подошедших непринужденной улыбкой и мечтательным взглядом, как если бы его притягательность была в порядке вещей, Волшебник позволил им сгрудиться вокруг него. Чем дольше я его разглядывал, тем более странным он мне казался: он был подкрашен; помада подчеркивала его обрамленный бородой рот, глаза оттеняла темная краска, придававшая им миндалевидную форму и заставлявшая темную радужку гореть белым огнем.

– Эй, Волшебник, покажешь нам фокус?

Прежде уже встречавшиеся с ним носильщики рассказывали новичкам, что маг одарен необычайной памятью. И никогда ничего не забывает. Ему называют самые разнообразные последовательности слов или чисел, и он безошибочно повторяет их.

Представление началось.

Волшебник предложил караванщикам выстроиться в очередь, чтобы каждый мог огласить свой перечень. Посыпались перечисления:

– Семеро детей, двенадцать ведер воды, пять женщин и тридцать один осел.

– Пятнадцать детей, восемь тигров, тридцать девять собак и шестьдесят ослов.

– Один ребенок, шесть женщин, четыре собаки и двадцать три осла.

– Одна повозка, двенадцать баранов, сорок три козы и пятьдесят шесть женщин.

– Четырнадцать гребней, сто перстней, три талисмана и девятнадцать мешков ячменя.

И это повторилось столько раз, сколько сопровождающих насчитывалось в караване.

Переглядываясь между собой, они как бы говорили: «Сейчас мы его загоним в угол! Он ошибется», и многие заранее ухмылялись. Все это время Волшебник, казалось, слушал их вполуха; сидя в тени, опершись спиной о ствол дерева и не глядя на караванщиков, он мял в руке комок глины и что-то чертил тростниковой палочкой.

Когда сороковой караванщик завершил свой перечень, установилось молчание. Все подались вперед. Внимание сделалось гнетущим. Это почувствовал даже сидящий у моих ног Роко, потому что шерсть у него на холке встала дыбом. Затем Волшебник, словно возвращаясь к реальности, поднял голову и удивленно захлопал ресницами:

– Что, все?

В толпе послышался ропот. Волшебник отложил тростниковую палочку, потер виски, немного поразмышлял, всматриваясь в небо, и наклонился, пристально глядя на свои ладони. И тогда раздался его голос, спокойный, уверенный:

– Семеро детей, двенадцать ведер воды, пять женщин и тридцать один осел. Пятнадцать детей, восемь тигров, тридцать девять собак и шестьдесят ослов. Один ребенок, шесть женщин, четыре собаки и двадцать три осла. Одна повозка, двенадцать баранов, сорок три козы и пятьдесят шесть женщин…

Каждый согласно кивал, когда произносился его перечень. Ничто не нарушало чуда. Точное перечисление продолжалось до последнего участника. Затем последовало новое молчание. Волшебник покачал головой:

– Я где-то ошибся?

Раздались восторженные возгласы. Настроение изменилось: всего мгновение назад эти мужланы радостно предвкушали поражение Волшебника, а сейчас они наслаждались своим проигрышем. А как же! Он снова, уже в который раз, не разочаровал их! Бывалые принимали восхищение новичков как комплимент себе лично:

– Я же говорил: он потрясающий!

После неожиданного развлечения они разошлись, чтобы подкрепиться и передохнуть. Обоз решил провести два дня на этом перекрестке, где имелось не меньше шести постоялых дворов, подобных тому, что держала Нура.

Волшебник поднялся на ноги и хлопнул в ладоши. Подбежал мальчишка-слуга, принял от него что-то и воротился к трем привязанным под деревом ослам. Волшебник покинул лагерь и, прихрамывая, направился к ручью. Там он снял обувь, уселся на берег и опустил ноги в воду.

Я в сопровождении Роко неторопливо подошел к нему. В знак приветствия Волшебник кивнул мне; он благоухал, как сиреневый куст. Вблизи я смог рассмотреть его чистые черты, орлиный нос, тонкие губы, длинные и густые, как щетина, ресницы, умело очерченную и напомаженную бороду. Заметив его мокнущие в чистой воде ступни, я утвердился в своем диагнозе и громко спросил:

– Могу ли я предложить тебе мазь?

– Что?

– Для твоих ног.

Он инстинктивно вытащил их из воды и спрятал под складками своего одеяния. Он явно не терпел, чтобы замечали его слабые места.

– Куда ты суешься?

– Я целитель – не волшебник, а всего лишь целитель. Кстати, поздравляю тебя, я никогда не присутствовал при подобном успехе! Браво! Зато я обратил внимание на твою хромоту. Путешествие изнуряет тебя. А у меня есть растения, которые облегчат твои мучения.

Волшебник колебался. Боль в нем боролась с самолюбием. Все – его изысканная внешность, элегантное одеяние, утонченный грим – свидетельствовало о том, что его жизнью руководит гордыня. Неожиданно страдание одержало верх: он обнажил ступни и доверил их мне. Я покачал головой:

– Тут понадобится не одна мазь, а много. Одна для твоих мозолей. Другая для потрескавшихся пяток. И еще одна – чтобы уменьшить отечность кожи.

Он застонал.

Я тщательно порылся у себя в котомке, которая с тех пор, как я снова взялся лечить людей, тяжелела с каждым днем. После долгих лет одиночества и отрешенности Тибор вновь пробудил во мне это призвание; благодаря ему, отныне человечество не ограничивалось для меня Нурой. Объявляя себя целителем, я усыплял недоверие молодчиков, с которыми мне приходилось сталкиваться на пути в Бавель. Закрытые сообщества открывались. Люди нуждались в моей помощи. Я с жаром отдавался своему делу, потому что любил природу, мне нравилось делиться сокровищами, которые она открывала для меня, и облегчать человеческие страдания. Со временем я заметил, что мне проще сближаться с людьми, если я лечу их. Порой я задумывался: является ли это тяготение следствием доброты, плодом моего образования, попыткой оказать влияние или способом получить прощение за бессмертие? Или все вместе? К тому же общество людей положило конец моему языковому одиночеству. Среди них, подобно ребенку, который впитывает и учится, не отдавая себе отчета, я постигал другие языки, в частности, шумерский, на котором говорили Волшебник и большинство караванщиков[22].

– Могу я наложить мази?

Он вытянул ноги ко мне. Что за странный человек! Кидается из одной крайности в другую: после излишней сдержанности вдруг доверяется. Все время, пока я занимался им, Волшебник вздыхал, кривился и вздрагивал; а когда я принялся массировать ему ноги с мятой, он удовлетворенно замурлыкал.

Когда я закончил, он попросил меня разделить с ним трапезу и приказал своему слуге принести еду и питье, после чего спросил мое имя; инстинктивно я назвался Нарам-Сином, что спустя некоторое время окажется для меня спасительным.

Волшебник Гавейн пришел из Страны Кротких вод, из тех краев, куда я намеревался попасть. Он принадлежал к дому царицы Кубабы.

– Ты ее знаешь?

Заметив мое колебание, он сообщил, что царица Кубаба правит Кишем, городом, окруженным полями, которые орошают сто каналов, отводящих воду из рек. Там растут пальмы, смоковницы, финиковые и гранатовые деревья; там выращивают ячмень и пшеницу и делают из них лучшее пиво. Царица Кубаба, которая довольствовалась своим положением подле супруга, стала править после его смерти и великолепно справляется. По ее приказанию Волшебник Гавейн странствует по свету, чтобы встречаться с торговцами. Своим процветанием Страна Кротких вод[23] обязана сельскому хозяйству, своим великолепием – архитектуре, однако, обладая лишь илом, минеральными смолами и тростником, нуждается в сырье.

– Нам требуются руды, древесина, камень, а также, в меньшем количестве, – пряности, масло, вино, лук и чеснок. Если мы не создадим сеть производителей и торговцев, то нарушим наше равновесие. Наше богатство множит наши потребности, изобилие порождает нехватку. А ты чем занимаешься?

– Иду в Бавель.

Он удивился:

– Зачем?

– Это необычный город.

Он поскреб подбородок:

– Бавель – город обширный, роскошный и великолепный, но…

– Но что?

– Им правит Нимрод.

Он посуровел, обвел внимательным взглядом окрестности и понизил голос:

– Я предан царице Кубабе, а потому опасаюсь Нимрода, ее соперника. Он замышляет заговоры против нее. Он мечтает завоевать Киш. Наши города расположены по соседству.

При этих словах я вздрогнул:

– Когда ты возвращаешься в Киш?

– Скоро.

– Могу я пойти с тобой? И, если твой город находится рядом с Бавелем, я достигну своей цели.

Через несколько дней мы с Гавейном стали отличными попутчиками. Меня забавляли его капризы, раздражительность и способность меняться в мгновение ока. Поначалу приветливый, искрящийся и говорливый, он вдруг ни с того ни с сего замыкался в молчании. На его лице суровость сменялась весельем, цинизм – безудержным ликованием, беспечность – тревогой: в одном человеке обитало множество. То он при помощи румян и кисти совершенно преображал свое лицо в произведение искусства, то протягивал мне свои увечные ступни и подолгу повествовал о проблемах пищеварения. По утрам стыдливый, вечерами непристойный – кто он был на самом деле? По правде говоря, его непостоянство зиждилось на незыблемом основании: Гавейн себя любил. С безупречным постоянством он обращал на собственную персону нежное внимание. Нанося макияж или рассуждая о виде своих экскрементов, он заботился о себе. Я без шуток восхищался этим превосходным эгоцентризмом, который даровал Волшебнику напряженную жизнь. Подобно ускользающей от ловца серебристой форели, он демонстрировал сверкающую резвость, которая определяла его, мешая им завладеть.

Ну а я, несмотря на его настойчивость, никогда не отвечал на вечный вопрос: «Почему Бавель?» Однако мое молчание не отталкивало его, а только еще сильнее привязывало ко мне: Гавейн не оставит меня в покое, пока не узнает моих побудительных мотивов.

С течением дней Волшебник неоднократно демонстрировал подвиги своей памяти. Беспечность, с коей он поглощал, а затем срыгивал эти нескончаемые перечни, всякий раз ошеломляла меня. Время от времени он увлекался предсказаниями: убивал и потрошил грызунов, сжигал на огне их внутренности и расшифровывал предзнаменования. И по секрету сообщал их каждому караванщику, одному за другим.

Как-то утром, когда я спал на вершине склона, мне почудился аромат сирени. Меня разбудил не свет зари, а, скорее, сосредоточенный на мне взгляд. Когда я открыл глаза, Волшебник спросил:

– Нарам-Син, ты все еще хочешь попасть в Бавель?

– Я не хочу ничего другого.

– Тогда вставай. Я возвращаюсь в Киш. Расстанемся с караваном. Пойдем по этой тропке. На шестой день она уведет нас через горы.

– Я с тобой.

– И все же почему Бавель?

Я улыбнулся, и ветер подхватил нас.

Обход горной гряды позволил мне собрать множество растений: знакомых, которых мне не хватало, и новых, которые я откладывал про запас для моих дальнейших работ. Гавейн любезно предложил, чтобы я навьючил на один ослиный бок становившийся все более увесистым тюк с травами. Его сопровождал мальчишка; я догадался, что тот немой.

– Его отец, дворцовый виночерпий, проведал один секрет, – уточнил Волшебник. – Нимрод приказал отрезать ему язык, а заодно на всякий случай и всему его потомству – супруге, их четверым детям, и этому мальчишке в том числе. А затем сослал их в Бавель.

– Идиот!

– Зато наверняка. Секрет под надежной защитой.

– Жестокий!

– Жестоко было бы их всех казнить, верно?

Я возмутился:

– Так ты что, одобряешь эти методы?

В задумчивости Волшебник остановился:

– Страна Кротких вод часто прибегает к калечению: ударившему отца сыну отрубают руку; отрекшемуся от приемных родителей приемному отрезают язык; кормилице, угробившей младенца, кромсают грудь. Иногда власти даже свирепствуют: если дом обрушивается на хозяина, убивают каменщика; если на сына хозяина – сына каменщика.

– Откуда взялись такие законы?

– От Богов, разумеется.

– Твоя Страна Кротких вод не представляется мне Страной Кроткого правосудия.

Он с непонимающим видом уставился на меня, а потом попытался рассмеяться. Его лицо сделалось непроницаемым, и он промолвил:

– Никто не проявляет такой непримиримости, как Нимрод. На его взгляд, ни одно обстоятельство не умаляет вину, ничто не служит извинением. Он боится.

– Правосудия не боятся, когда оно справедливое.

Гавейн воскликнул:

– Странный же ты человек! Откуда ты взялся, Нарам-Син? В каком мире ты жил?

Чтобы не озадачивать его еще больше, я наспех придумал, как утолить его любопытство: состряпал историю родившегося двадцать пять лет назад в Бириле некоего Нарам-Сина, семья которого погибла во время половодья и который желал поселиться на менее опасной солнечной земле, чтобы заниматься своим искусством врачевания. Мог ли я искренне ответить на вопросы о своих корнях, жизни, возрасте? Волшебник, который наверняка отверг бы мою правду, с удовольствием проглотил мою ложь. Когда я закончил рассказ, он сказал:

– Солнечная погода, мирная земля, усмиренные воды, требующее лечения богатое население – согласен. Только напомни-ка мне: почему Бавель?

Проведя шесть дней среди потрескивающего на ветру леса, мы достигли подножия поросшего гигантскими кедрами склона. Судя по многочисленным просекам, люди нередко взимали дань с этих могучих лесов. Двигаясь вдоль ручейка, мы оказались на плато, куда спускались бесчисленные склоны. Свободное пространство заполняли шатры, среди них бродили люди. Над всем витал запах гари и горячей смолы.

– Вот участок Тафсара, – объявил мне Волшебник. – Дальше дорога станет легче.

– Почему?

– Стране Кротких вод недостает древесины. Впрочем, ее нехватка не помешала нам построить города – мы научились смешивать глину с тростником, склеивать кирпичи минеральной смолой. Однако дворцы, храмы и солидные постройки требуют крепких балок. А поскольку наша почва родит только кустарники, низкорослые деревца и пальмы, мы ищем толстые и крепкие стволы в других местах. Здешние кедры обладают значительными размерами и дают не подверженный гниению материал. При помощи туземцев мы проложили отсюда транспортный путь.

От прогалины шла прямая, ровная, утрамбованная дорога, спрямленная выемками и отсыпками грунта. Погонщики нахлестывали быков, те тащили груженные стволами повозки; они двигались степенно и уверенно.

Прежде я уже видел колеса и повозки. Колеса я впервые заметил в степях Центральной Азии или в Карпатах: цельнодеревянный диск протыкали, чтобы вставить в середину ось вращения. Однажды мне даже повстречалась огромная телега, но это была всего лишь диковина, которой хватило наткнуться на три камня, чтобы развалиться.

Границей колеса оставалась земля. Так вот, в Стране Кротких вод люди изобретали не колесо, а дорогу. Выровненная, уплощенная поверхность делала возможным движение влекомых быками повозок. Можно было перевозить на большие расстояния неперевозимое, перемещать увесистые и объемные товары[24].

Тогда я подумал, что всякое изобретение косвенно обнаруживает предшествующие. Наблюдая за тем, как функционируют повозки, я обнаружил их предка: деревянный кругляк, при помощи которого мы когда-то катили грузы. Некогда мы в моей озерной деревне таким способом перемещали тяжелые камни. По сути, колесо – это кругляк, в который воткнули ось…

– Моя госпожа, царица Кубаба, так искусно смешивает эфирные масла! Ее резиденцию называют «Дворцом ароматов», потому что стены каждого помещения сложены из душистой древесины: смолистого кедра, который согревает, сосны, которая освежает, кипариса, который возвращает солнце, березы, которая отпугивает комаров, или терпкого и приторного можжевельника… Коридоры пропитаны древесными соками, внутренние дворы источают ладан. Проходя через это жилище и вдыхая исходящие от балок, панелей и потолков испарения, ты совершаешь два путешествия: одно из покоя в покой, а другое – на крыльях своей памяти.

Усевшись, мы наблюдали за орудующими среди хвойного леса дровосеками. Они набрасывались на кедр с топорами и ритмично колотили по нему. Едва дерево начинало крениться, они разделялись: одна группа продолжала рубить, другая толкала ствол от себя. Когда треск возвещал скорое падение, они, чтобы очистить площадку, во весь голос вопили: «Падает!» Дерево валилось, люди испускали победные крики, поздравляли друг друга, трясли своими флягами, делали добрый глоток пива, а затем, после соблюдения этой традиционной паузы, бесцеремонно карабкались на поверженного монстра и распиливали его. На обрубку ветвей у них уходило больше времени, чем на распил ствола. Проворные и организованные подростки брались за остатки, перетаскивали их к дороге, сваливали в кучу и сжигали, а женщины и дети в это время подбирали самую мелочь: щепки, которыми можно подпитать огонь, и шишки, которые пойдут на корм домашним животным.

Притупляет ли рутина страх опасности? Судя по тому, что произошло, надо думать, что да. В тот момент, когда лесорубы вновь выкрикнули: «Падает!», по опушке, волоча ветку размером с него самого, пробежал ребенок. Какой-то мужчина взревел:

– Маэль!

Дерево со скрипом накренилось. Мальчонка повернул голову и весело помахал отцу, который снова завопил:

– Маэль!

Слишком поздно. Тонны древесины и тысячи иголок рухнули на землю и погребли под собой малыша.

Мы бросились в гущу еще содрогавшихся от падения веток.

– Маэль! – повторял несчастный отец. – Маэль!

Остальные тоже принялись окликать мальчика.

– Здесь!

Волшебник ткнул пальцем куда-то в гущу ветвей.

Лесоруб исчез в них и осторожно вытащил сына. В его объятиях шестилетний мальчонка пришел в себя. Все с облегчением выдохнули.

– Он невредим, просто сильно перепугался! – воскликнул Гавейн.

– Сейчас я не стану тебя ругать, но уж завтра ты у меня дождешься, – проворчал отец.

Я подошел к мальчику.

– Тебя ударило по голове?

Тот кивнул.

– Тебе больно?

Ребенок пристально посмотрел на меня, задумался и побледнел. По его щекам потекли слезы. Оглушенный, он только теперь начал осознавать свое страдание. Уязвленный отец бросил на меня пренебрежительный взгляд.

– Почему ты об этом спрашиваешь? Сначала все было в порядке.

– Он испытал шок.

– Он дышит! Глаза у него открыты!

– Это ничего не значит. В дальнейшем боль может усилиться.

Отец с ужасом уставился на меня, как если бы я желал его сыну чего-то дурного. И злобно обратился к остальным:

– Это еще кто?

Бравый здоровяк был так взволнован, что не желал признавать серьезности случившегося и обратил свое смятение в гнев против меня. Я чувствовал, что он вот-вот полезет в драку. Но тут вмешался Гавейн:

– Нарам-Син – целитель. Самый великий из всех, кого я знаю. Он пользует царицу Кубабу.

Самоуверенность Волшебника и популярность царицы Кубабы незамедлительно вызвали у присутствующих почтение. Я не стал опровергать слов Гавейна и осторожно заговорил с лесорубом:

– Ты беспокоишься о сыне, ты хочешь, чтобы он оправился. Я тоже. Если позволишь, я позабочусь о нем, пока он не сможет опять резвиться.

Потрясенный горем плачущего у него на груди ребенка дровосек что-то растерянно пробормотал. Вмешался старшина лесорубов:

– Саул и Маэль воспользуются твоей помощью. Ты ведь не против, Саул?

Поколебавшись, отец угрюмо согласился. Мы вошли в шатер из звериных шкур, который он передвигал с вырубки на вырубку по мере валки леса. Жил он вдвоем с сыном, потому что жена умерла в родах. После ее смерти он не донимал мальчонку придирками, как порой поступают другие вдовцы, а перенес на него всю свою способность любить – я понял это, увидев сундук, набитый игрушками: вырезанными из дерева зверюшками, кубарями, шарами и тележками.

– Маэль, – шептал он, поглаживая кудрявую головку лежащего на волчьей шкуре сына.

Как я и опасался, состояние мальчика ухудшалось. Его много раз вырвало, он жаловался на головную боль. Несмотря на то, что я сделал ему холодный компресс, беднягу сжигал внутренний жар. Упрямый отец отчаянно бодрился:

– Он просто крепко перепугался, вот и все… Хорошая еда, хороший сон, хороший отдых. А, Маэль? Завтра он снова разрумянится.

Я притворно поддакивал.

«Три дня, никогда не жди больше трех дней». Правило Тибора не выходило у меня из головы. «Если промедлишь больше трех дней, вмешиваться бесполезно». Что мне следовало предпринять? «Позволь телу восстановиться, ведь оно для этого приспособлено, но жди не дольше трех дней!» О Тибор, наставник мой, почему нынче вечером тебя нет со мной рядом? Почему ты далеко и я не могу с тобой посоветоваться? Волшебник наблюдал за мной, догадываясь, что я скрываю свои мысли.

Всю ночь ребенок то стонал, то дремал. Трудно определить, что пугало меня сильнее: его стоны внушали мне сочувствие, а молчание заставляло опасаться потери сознания.

К утру багровое лицо малыша изменилось, стало мертвенно-бледным, окруженные синевой глаза ни на чем не фиксировали взгляд, губы не могли произнести ни слова. Голова мальчонки моталась из стороны в сторону – только это и свидетельствовало о том, что жизнь еще теплится в бедном теле.

В шатер заглянул старшина лесорубов и окликнул отца:

– Саул, там змеиное гнездо.

Сильно встревоженный, Саул выпрямился. Старшина продолжал:

– В стволе было гнездо. Уж не знаю, сколько змей в нем извивалось. Так что, если твой сын…

Вытаращив глаза, Саул договорил за него:

– Разгневанный Дух змеи вселился в него. Вот почему он больше не говорит. Дух змеи завладел им.

Опустившись на колени перед ребенком, он встряхнул его:

– Маэль! Избавься от незваного гостя, ну же! Маэль! Ты меня слышишь?

Обессилевший ребенок даже не моргнул. Я почувствовал, что он соскальзывает на сторону смерти, и схватил отца за руку:

– Если позволишь, я попытаюсь изгнать Демона.

– Мы все будем изгонять Демона! – с охотой согласился он. – Пусть мужчины и женщины объединятся! Будем петь заклинания и молитвы.

– Но…

– Ты будешь произносить свои заговоры, а мы – наши. Верно, старшой?

Тот поддержал его план. Гавейн добавил:

– А я посоветуюсь с внутренностями грызуна, чтобы узнать волю Богов.

Отец приложил все силы, чтобы при поддержке старшого мобилизовать лесорубов. Спустя некоторое время они на скорую руку устроили вокруг шатра сеанс коллективного экзорцизма. Весь лагерь что-то бормотал, напевал и бубнил вполголоса.

Три дня, думал я, не больше трех дней!

Пока к небесам возносилось протяжное монотонное пение и каждый теребил свои амулеты, Волшебник тихонько поинтересовался:

– А что ты хотел предложить?

– Вскрыть ему череп.

– Вскрыть череп? Это верная смерть!

– Если сделать плохо, то да. А если хорошо, это спасет больного.

Я поведал ему, чему меня научил Тибор относительно лечения травм головы. Это знание он принес из далеких краев, от племен, обитавших на краю света, у берега моря, со стороны заходящего солнца[25]. Когда, воспользовавшись ушибом, Демон проникал в голову человека и терзал ее, нанося удары изнутри, следовало освободить его, проделав в черепе отверстие: Демон выбирался вон, а больной выздоравливал.

– Дыру в голове? Никто не ходит с дырой в голове!

– Дыра закрывается естественным путем. Кость формируется в течение шести месяцев. А шрам скрывают отросшие волосы.

– Похоже, ты хорошо осведомлен.

– Впрочем, операция требует крайней точности. Если отверстие сделать в неправильном месте, начнется кровотечение, а это неминуемая смерть. Если слишком глубоко, мозг почернеет, и это мгновенная смерть. Если все же удается найти правильное место, недостаточная очистка может вызвать заражение.

– Ты полагаешь, что сможешь?

Бросив взгляд на распластанного в беспамятстве на волчьей шкуре ребенка, я с горячностью ответил:

– Уверен!

Произнеся это слово, я вздрогнул. Во что я ввязываюсь? Гавейн решительным шагом направился к отцу.

Подбирая необходимые инструменты, я силился убедить себя: да, я умею оперировать, я осознаю риски, моя рука не дрогнет! Решившись, я загнал свои сомнения в самую глубь своего сознания – туда же отправил и факты, потому что, по правде говоря, никогда еще не производил подобного вмешательства в тело человека. Я только набивал руку на коровьих трупах, и теперь пальцы уже не слушались меня. Я выровнял дыхание, успокоил бешено бьющееся сердце и сделал безмятежное лицо. Если мне не удастся справиться с собственной нерешительностью, как я добьюсь согласия остальных?

Посреди просеки Гавейн над угольями извлек внутренности хорька. И, посоветовавшись с ними, возвестил, что ребенок будет жить, если целителю позволят действовать.

Я нисколько не задумывался о двурушничестве Волшебника, который вытянул из кишок то, чего мы желали; это работало в интересах ребенка. Отныне община дровосеков возлагала на меня все надежды.

В соответствии с предписаниями Тибора я протер руки листьями шалфея, оставил несколько штук, чтобы сделать настой, и подержал инструменты над огнем. Хотя Маэль уже не реагировал, я попросил Саула приложить к его ноздрям успокоительный настой белены и валерианы, который всегда возил с собой.

Затем несколько раз намылил и отжал бечевку из растительных волокон, чтобы как следует промыть ее; и только потом обвязал ее вокруг детской головы – от лба до затылка: этот самодельный жгут помешает обильному кровотечению.

Я обрил голову Маэля в височной области и надрезал кожу. После чего сделал овальную насечку и постепенно отделил волосистую часть.

Оголилась черепная кость.

При помощи кремниевого ножа я принялся резать по вертикали, после чего продолжил по горизонтали заостренным бронзовым шилом, которое прочерчивало бороздки; затем подхватил скребок из абразивного камня, чтобы соскоблить то, что осталось на кости. Детские черепа гораздо нежнее и тоньше, чем у взрослых, поэтому я постоянно опасался чрезмерных движений. Наконец я почувствовал, что прочерченный мною на кости овал подался, и пинцетом извлек его.

Отец потерял сознание. К превеликому счастью, голова Маэля оставалась неподвижной, потому что я зажал ее между тряпичными прокладками. Я велел старшому вывести Саула из шатра и, когда тот очнется, допьяна напоить пивом.

Осмотрев отверстие, я прошептал:

– Демон выходит.

Волшебник Гавейн вздрогнул, затаил дыхание, зажал ноздри, зажмурился и плотно сжал губы, чтобы Дух змеи не вселился в него… Я последовал его примеру. Старшой тоже.

Освобожденный от сдавления[26] ребенок расслабился.

– Все хорошо, Маэль! – шепнул я, хотя ребенок меня не слышал.

Я очистил рану настоем шалфея и, присыпав ее солью, соорудил повязку с медом.

Казалось, мальчонка, уже не такой багровый, спокойно спит.

– Ну вот! – произнес я, разгибаясь.

Помогавшие мне Волшебник и старшой озадаченно обратили на меня усталые глаза и промямлили:

– Что… что… что…

– Я закончил!

Я удовлетворенно хлопнул в ладоши, и оба моих ассистента в свою очередь тоже лишились чувств.

Через несколько дней ребенок выздоровел. С согласия старшого я остался с лесорубами, чтобы заниматься мальчиком: обрабатывать рану, заваривать ему болеутоляющие травы, заставлять его есть и умерять его страдания.

Когда Маэль снова пошел, таща за собой игрушку, крошечную деревянную тележку, я испытал гордость и безгранично насладился счастьем, которое светилось в глазах его отца. В глубине души мой внутренний голос благодарил Тибора за то, что он подсказал мне верное решение.

Саул подобрал кусочек черепной кости, сделал из него подвеску и посоветовал сыну постоянно носить этот амулет, который охранит его от Демонов. Поведение отца возбуждало любопытство Волшебника; наблюдая за ним, он хмурил свои искусно приподнятые брови:

– Вот ведь странно! Взрослый на службе у малыша. Мужчина так страстно не любит женщину, как этот отец – своего сына. Тебя это не поражает, Нарам-Син?

– Меня это не касается.

– И все же Саул все путает. Ребенок принадлежит отцу, а не наоборот.

– Откуда ты знаешь?

– От Богов, разумеется.

Успех проведенной мною операции изменил отношение Волшебника ко мне, он вознаградил меня вкрадчивым почтением.

– Царица Кубаба нуждается в таком целителе, как ты.

– Я направляюсь в Бавель, а не в Киш.

– Да, но после Бавеля…

– А вот после Бавеля – возможно. Я приду к царице.

– И все же почему Бавель?

Отныне нас было десятеро: трое мужчин, подросток, ребенок, собака и четыре осла.

Хотя Маэль выздоравливал, он еще не окончательно восстановился. У него пропали вкусовые ощущения и обоняние, он чувствовал аромат цветов не больше, чем вонь тухлятины, а во время еды не замечал разницы между грибами, гранатом и жареной бараньей ногой. Все казалось ему одинаково пресным. У меня было сильное подозрение, что это последствия трепанации, о побочных эффектах которой некогда упоминал Тибор. Я был недоволен своей работой, но не мог больше задерживаться в Тафсаре, как и Гавейн, и предложил отцу сопровождать нас. Преданный своему сыну Саул не колебался: он без сожаления покинул общину лесорубов и поступил ко мне в услужение. «Ведь теперь всякий раз, когда я буду валить дерево, мне будет казаться, что я убиваю своего сына…» Так что я выменял бронзовое орудие на осла, который нес Маэля и нашу поклажу. Кортеж возглавляли Волшебник со своим немым слугой и три их осла.

Как-то солнечным утром Гавейн попросил меня следовать за ним.

– Пойдем-ка, Нарам-Син, я открою тебе один секрет.

Жара завладела всем: воздухом, травами, камнями, животными и людьми. Она замедляла наши движения, парализуя нас до полного оцепенения и подчиняя себе даже запахи и звуки. От берега ручья больше не поднимались испарения свежего ила. Под воздействием жары умолкли птицы и насекомые, затих плеск воды. Ветер сник и превратился в дыхание равнины.

Мы присели на берегу.

Гавейн достал из своей котомки какой-то сверток. Сорвав с него тряпки, он показал мне комок глины, смочил пальцы и принялся месить и разминать ее.

– И это твой секрет? – насмешливо воскликнул я. – Что же тут особенного? Ты частенько вертишь в руках землю.

– Ну будь дураком, Нарам-Син!

Он разделил комок на маленькие кусочки и придал им форму ровных прямоугольников.

– Ну что же, – вздохнул он, – перейдем к главному.

Волшебник взмахнул тростниковой палочкой и развернулся ко мне:

– Составь перечень.

– Мне уже известно, что ты наделен необычайной памятью!

– Я подарю тебе такую же.

Я нахмурился. Гавейн удовлетворенно фыркнул. Он был в восторге от моего замешательства.

– Итак, твой перечень?

– Пятнадцать лис, восемнадцать волков, пять улиток, семнадцать дроздов, двадцать семь баранов и тысяча пчел.

Гавейн склонился ко мне и указал на черточки и уголки, которые он выдавливал на глине своей тростниковой палочкой со скошенным кончиком.

– Вот пятнадцать… вот лиса. Вот восемнадцать… вот волки. Вот пять… вот улитка. А что ты потом сказал?

– Как?! Ты шутишь!

– Нет, я не запомнил.

– Семнадцать дроздов, двадцать семь баранов и тысяча пчел.

– Твоя память гораздо лучше моей, – хохотнув, признал Гавейн. – Я рисую семнадцать… дроздов, невозможно… я упрощаю… черных птиц… потом двадцать семь, баран… Ах, я снова забыл.

– Тысяча пчел! Ты не сосредоточился.

Он совершил какие-то манипуляции тростниковой палочкой и поднял голову; глаза у него блестели.

– Я не сосредоточился? Ну так слушай.

И, склонившись над своими записями быстро, без запинки, произнес:

– Пятнадцать лис, восемнадцать волков, пять улиток, семнадцать дроздов, двадцать семь баранов и тысяча пчел.

Он улыбнулся. Я поддел его:

– Теперь ты помнишь, потому что я затронул твое самолюбие.

Он отбросил подальше кусок глины.

– А вот теперь я неспособен повторить твой перечень. Ничего не помню… Разве что «тысяча пчел» в конце.

Стояла сокрушительная жара. Раскаленный воздух проникал в кровь. Даже небо утратило силы и сменило мощный синий на вялый белый.

Гавейн неспешно поднялся, сделал несколько шагов и подобрал свою глину. А потом, утерев мокрый лоб и сощурившись, скороговоркой выпалил:

– Пятнадцать лис, восемнадцать волков, пять улиток, семнадцать дроздов, двадцать семь баранов и тысяча пчел.

Я так и замер с открытым ртом. Гавейн снова уселся рядом и хлопнул меня ладонью по колену:

– У меня нет памяти, Нарам-Син: я записываю.

– Ты…

– Я использую письмо. При помощи вот этой заточенной на конце тростниковой палочки я делаю засечки на глиняной табличке: одни обозначают цифры, другие – предметы[27].

Он показал мне все насечки, произнес их название, пояснил их, а в заключение сказал, что для того, чтобы ничего не забывать, достаточно записывать. Если я желаю, он растолкует мне начатки этого искусства.

Из сухого куста появилась не слишком огорченная чрезмерным полуденным жаром ящерица и молнией метнулась за камни. Я был озадачен и растроганно взирал на Гавейна.

– Почему ты поверяешь мне этот секрет?

Он расхохотался:

– Это секрет только тут, в здешних пределах, среди крестьян, лесорубов и звероловов. У нас, в Стране Кротких вод, всем известно, что письменность существует, хотя мало кто ею владеет: она требует применения шестисот символов! Царица Кубаба в Кише использует меня в качестве писаря и счетовода. Там никто не принимает меня за волшебника!

– Откуда пришла письменность?

Он пожал плечами:

– Разумеется, от Богов! Нам ее принес Энки, Бог-благодетель кротких вод.

Ниже по течению к ручью подошел олень, чтобы напиться. Неожиданно приметив нас, он присмотрелся, понял, что мы остаемся на месте, развернулся и, исполненный благородства и досады, медленно удалился. Гавейн вытащил из котомки чашу, зачерпнул воды – лишь в ней еще сохранялась жизнь среди этой окаменелой природы, – и мы утолили жажду.

– Гавейн, зачем ты открыл мне свой секрет?

– При помощи письма мы считаем, ведем торговлю, взимаем плату. Познакомившись с тобой, я подумал о необходимости других записей: нужно сохранить способы исцеления людей.

Я вспомнил о тревоге Тибора, который всю жизнь опасался, что не сможет никому передать свои знания, полученные от отца и деда. Всякий раз, как умирал многомудрый человек, исчезала ученость. Тибор привязался ко мне, страстно увлекавшемуся растениями, минералами, целительной силой сущностей и Духов, еще и потому, что видел во мне не только зятя, но и своего преемника, свою смену, живого хранителя своей науки.

– Никто не бессмертен, Нарам-Син.

Я взглянул на Волшебника и, вопреки тому, что подумал, степенно кивнул. Он продолжал:

– Завтра тебя может убить разбойник, или придавить дерево, или злая судьба сломит тебя. Жизнь остается короткой, хрупкой и ненадежной.

– Ты прав…

– Необходимо, чтобы ты навсегда сохранил свои драгоценные знания. Клянешься, что сделаешь это?

– Клянусь. Я сделаю это, когда вернусь из Бавеля.

– И все же почему Бавель?

* * *

На каждой стоянке Гавейн обучал меня письму. Первые мои уроки проходили на берегах рек, среди зарослей тростника, там, где встречались глина, вода и тростинки, которые мы могли заточить; моими первыми школьными скамьями были края рвов; первые упражнения в каллиграфии состоялись под палящим солнцем; первые записанные фразы пропитались исходящим от Волшебника запахом сирени. С тех пор вот уже долгие века процесс письма связан у меня с влажностью и требует света и цветочных ароматов[28].

Не память ли моя нынче обогащает мои воспоминания? Рядом с Гавейном я тотчас ощутил, что проживаю решающий момент. Я смутно сознавал, что, размягчая глину, делаю большее, нежели просто мну в руках землю: я помогаю чему-то родиться, порождаю невидимое. В этих черточках, уголках и треугольниках таился будущий мир, то есть многие миры, которые открывали мне бескрайние области, где я когда-нибудь буду бродить.

Преувеличивает ли время факты? Я снова явственно вижу себя: вот я выдавливаю линию и догадываюсь, что это гораздо больше, чем просто линия; я уточнял черточку, и она пропадала, уступая место другой реальности, вокабулам языка. И в этом крылся гениальный ход: насечки отсылали к звукам.

До того времени я знал только рисунки, знаки были мне неведомы. Картинки – медведи, рыбы, лошади, утки, миски, пшеница, люди, пенисы и вульвы – я их видел, порой сам изображал, хотя и не обладал виртуозностью, свойственной Охотницам из Пещеры.

– Картинки – это немые изображения. Знаки – говорящие.

* * *

Гавейн постоянно твердил это, и он был прав: пиктограммы молчали, а вот буквы говорили. Нарисованный на стене орел оставался орлом; зато знак на моей глиняной табличке ускользал от самого себя, он исчезал по мере того как проявлялся, ибо превращался в звук.

– Нацарапай вверху тростник, – предлагал Гавейн. – Да, отлично! Так вот, это означает и тростник – на аккадском языке gi, – и слово gi, при помощи которого ты можешь создать слово Гибил, имя божества огня. Иначе говоря, ты используешь его как картинку или как звук.

Вот что было для меня совсем новым! Знак отделялся от вещи, он больше не имитировал ее. Он отдалял слово от предмета. Между ними образовывался разрыв.

Теперь, пять с половиной тысяч лет спустя, выводя черной ручкой эти буквы на бумаге, я могу лучше оценить то, что происходило со мной во время уроков вблизи журчащих ручьев: разумеется, я впечатывал слова в глину, но одновременно и в свой мозг, эту другую глину, податливую, которая сохраняется вечно, не пересыхает и не превращается в порошок. Мое сознание, как и сознание людей, что жили в Стране Кротких вод, развивалось: оно научалось классифицировать, считать, укладывать знания в коробки или сундуки, что привело его к постижению реальности менее личным, менее чувственным, более объективным и более безусловным образом. Письменность видоизменяла наше отношение к миру[29].

Вдобавок я догадывался, что такая силлабическая запись позволит все охарактеризовать, а не только составить описи. От частичного хранения она перейдет к всеобъемлющему – она сбережет все, что язык сумел сформулировать: нашу мысль, наши чувства, нашу историю, наши истории. Постигая науку Гавейна, я восхищался тем, что выхожу за пределы простого перечня – цифр перед имеющимися предметами, – чтобы выразить действия и даже идеи. Гавейн сдержанно улыбался моей горячности, в ней он видел чрезмерный восторг, восхищение дебютанта, упоение нового обращенного. Сам он использовал письменность лишь для ведения дел, он не представлял, что она может иметь иную пользу, помимо точной, строгой, пригодной к хранению отчетности. Но я-то это чуял: из перечня выйдет набросок романа, из подсчета реальности возникнет возможность нереальной вселенной. В письменности мир обрел не только зеркало, он получил двери, окна, люки и взлетные полосы.

* * *

Мало-помалу мы приближались. Никогда прежде я не видывал подобной земли! Страна Кротких вод заслуживала своего имени.

Там протекали две одинаковые реки. Берущие начало в заснеженных и холодных высокогорьях Буранун и Идигна сперва пересекали бесплодные территории, где камни и песок не выражали никакой потребности в них, затем спускались в чуть менее строптивые степи, соприкасаясь с травой-муравой, которая понемножку полоскала свои корни в их водах. На огромной равнине, плоской, влажной и зеленой, насколько хватало глаз, они замедлялись и расширялись; здесь они уже не были чужими, они были у себя дома. Эти водные близнецы, которые так долго двигались параллельно, затем пробовали воссоединиться, чтобы слиться с морем. По-шумерски Идигна означает «бегущая вода», а Буранун – «большая и бурная вода». Позже языковые скитания привели Идигну к тому, чтобы назваться Тигром – образ, который отражает ее взбалмошность и беспорядочное течение, ее свойственные отряду кошачьих приступы ярости и вялости; а Буранун дошел до нас под именем Евфрат[30].

Не только реки поражали меня своими размером, величием, скоростью течения, чередовавшего ленивую плавность и галоп, – еще больше ошарашивало меня человеческое вмешательство: вместо того чтобы терпеть их характер, жители подчиняли их себе. После животных они одомашнили водные потоки. От речных берегов отходили тысячи каналов – они снабжали бескрайние равнины и создавали плодородную местность: поля зерновых культур, пальмовые и фиговые рощи, гранатовые и финиковые сады, орошаемые пастбища для овец, коз, коров и быков.

С изумлением новичка я обозревал перекроенную рукой человека панораму: этот пейзаж уже был творением не только Богов и Духов, но и местных жителей. Благодаря им плодородие коренным образом видоизменяло невозделанные земли. Повсюду возникали прямые линии: плуг проводил борозды, и стройными, будто войсковыми рядами высились плодовые деревья, появлялись оросительные каналы, луга охранялись ограждениями, участки разграничивались плетнями. Такая квадратная разметка показалась мне дерзкой и достойной восхищения. Как, чертеж берет верх над случайностью? Мастерский прием – над природой? Двуногие завладевали тем, что принадлежало Богам, Духам, Нимфам и Душам, и высекали на нем свою метку…

Страна Кротких вод не только оправдывала свое имя, она также славилась мыслительными способностями своих обитателей – настолько их мозг возобладал над челюстями и когтями. Осваивая обширные пространства, человек не проявлял жестокости, он лишь ловко управлял неторопливостью всякого рода – ростом растений в ритме времен года, течением вод в каналах, кропотливым трудом крестьян и невозмутимостью стад. При этом тут и там он возводил новые, немыслимые в прошлом объекты: города.

Продвигаясь вглубь страны, мы обнаруживали города, построенные возле берегов рек и крупных каналов, по которым барки перевозили ячмень, рыбу, молоко, овощи, фрукты, кирпич, шерсть, кожи, камни и металлы. Построенные по единому образцу укрепления со рвом окружали скопления домов, и проникнуть туда можно было только через двое охраняемых ворот. За стенами, вдоль улочек, поднимавшихся к официальным зданиям, главному храму и дворцу, которые отличались крупными размерами, колоннами, скульптурой и грубой окраской стен, теснились скромные домишки.

Каждый город пристраивался под покровительство какого-нибудь Бога или Богини[31]. Хотя различные Божества имели второстепенные храмы вдоль проезжих дорог, только один главенствовал и объединял население.

– А что, городов столько же, сколько Богов? – спрашивал я у Волшебника.

– Городов больше, чем Богов.

– Некоторым приходится делить между собой одного Бога?

– Лучше сказать, что некоторые могущественные Боги покровительствуют многим городам: Энлиль, царь Богов; его брат Энки, владыка подземных вод; и наша дорогая Инанна, Богиня любви и войны.

Я с любопытством разглядывал городские стены. В прежнем мире от природных опасностей, в первую очередь от диких зверей, медведей, волков, всех этих хищников, пожирателей людей, нас защищали дома. Кроме того, они не подпускали вредителей, уничтожавших наши продукты: крыс, грызунов, муравьев. И наконец отделяли нас от зловредных змей, пауков и скорпионов. Так что я плохо понял назначение этих неприступных заграждений.

– Они отмечают территорию главного Бога, – объяснил мне Гавейн, – ограничивают сакральное пространство. В конце весны они оберегают нас от половодья. А главное – позволяют защищаться тем, кто живет в городе.

– От кого?

– От нападений других городов.

– Как же так? Вы говорите на двух общих языках, поклоняетесь одним и тем же Богам и при этом сражаетесь между собой?

– Откуда ты такой взялся, Нарам-Син? Всякий царь – и его народ вслед за ним – хочет сделаться еще богаче, еще великолепнее. Некоторые города поддерживают между собой прекрасные отношения, потому что их царские фамилии связаны брачными узами; другие скрепили общие интересы договорами. Однако это согласие не может длиться вечно.

– Мир на пользу всем.

Он с возмущением взглянул на меня:

– Вовсе нет! Как бы мы строили города, дворцы, храмы? Как рыли бы каналы?

Орошение давало изобилие и возможность делать запасы. Часть населения больше не занималась полями и скотом; освободившись от необходимости заниматься земледелием, некоторые стали ремесленниками, торговцами, жрецами, счетоводами, писцами или военными. Деревня создала город. Но городу требовались тысячи людей, чтобы строить его, и сотни других, чтобы их кормить. Крупные работы нуждались в руках. Единственным решением оставалась война; без нее не было бы невольников. А потому каждый город регулярно устраивал набеги и захваты, то за пределами Страны Кротких вод, то внутри, на собственных соседей. Захваченное население брали в рабство, а пленные становились строителями. По сути, каждый город ходил на войну как на рынок: обеспечивал себя всем необходимым с оружием в руках[32].

Строить и порабощать, одно было невозможно без другого. Никто не возмущался этим режимом и не выступал против него. Жить свободным, затем попасть в рабство – это случалось, как везение и невезение, несчастный случай, не более того.

– Я и сам был рабом! – воскликнул Волшебник. – Мой отец погряз в долгах. Поясню: он был игроком и пьяницей! Наливаясь пивом с утра до вечера в притонах Киша, он сражался в бабки. В него вселился какой-то Демон и завладел его сознанием: отец проигрывал все партии подряд, но ставил снова и снова. Постепенно он потерял все: имущество, дом, – но по-прежнему продолжал играть. Как-то вечером, когда его последний заимодавец, человек из Унуга[33] по имени Кушим, пригрозил отцу, тот, не имея возможности вернуть долг, на два года отдал своему кредитору жену и сыновей. У Кушима мы с матерью и братом прислуживали отвратительному толстяку, который был столь же удачлив в азартных играх, сколь отвратителен внешне.

– Ужасно!

– По контракту нам следовало отработать два года. Что мы и сделали без всякой оплаты. На самом деле для меня, которому тогда стукнуло четырнадцать, это было подарком: Кушим, счетовод во дворце Унуга, научил меня письму[34].

– Странно. Он тратил время на раба?

– Я был хорошеньким. Думаю, я ему очень нравился. На самом деле чересчур сильно нравился.

Волшебника передернуло, он покраснел, пригладил иссиня-черную бороду – и сменил тему разговора:

– Ты не рождаешься рабом, ты им становишься. Это зависит от неудачного стечения обстоятельств. Будучи рабом, ты можешь избавиться от рабства.

– Как это?

– Так же, как твой господин может продать тебя кому угодно, ты можешь купить себя у своего господина. Даже будучи рабом, ты имеешь право торговать и зарабатывать деньги.

– Во всех городах?

– В Кише это гарантировала царица Кубаба. А вот в Бавеле…

Гавейн инстинктивно втянул голову в плечи, тревожно огляделся и понизил голос:

– Нимрод не обременяет себя сомнениями. Захватив мужчин, женщин и детей, он низводит их до уровня скота и обескровливает; эти люди никогда не обретут свободу вновь. Вот почему его прозвали Великим Охотником – тайный способ описать чудовище. Нимрод гоняется за всем живым. Убивает зверей сверх всякой меры, не обжаривая и не разрубая их на части; эксплуатирует людей. Кроме того, он преследует прекрасных женщин, отправляя своих слуг во все концы. Мы с тобой уже видели эти колонны пехотинцев.

– О да, я встречал их даже в своих отдаленных краях. Все красавицы прячутся. Что он с ними делает?

– Селит их у себя во дворце.

С этими словами Гавейн замкнулся. Он был сильно взволнован. Я подождал, чтобы он успокоился. Наконец Волшебник снова пристально взглянул на меня:

– Что самец делает с самкой?

Он вздохнул… Ему было мучительно говорить о властителе Бавеля. Несмотря на его сдержанность, я настаивал:

– Как выглядит Нимрод?

– Как Нимрод. Он ни на кого не похож.

– Он красив?

– Так считают.

– Но ты так не думаешь!

Волшебник вздрогнул и замахал вокруг себя руками, будто отмахиваясь от комаров.

– Едва он появился, я предусмотрительно пал ниц. Не забывай, что я завишу от царицы Кубабы. Так что я плохо рассмотрел его.

– Где ты его видел?

– У нее во дворце. Один раз. Во время визита вежливости. Ну да, как же, вежливости… Нимрод пришел главным образом оценить укрепления Киша, сосчитать количество военных и определить состояние здоровья Кубабы. Долгие годы он, словно лис у заячьей норы, подстерегает ее, готовый сожрать. А в тот день он от нетерпения ввалился прямо в нору.

– Он сильный? Жестокий?

– Сильный и жестокий. Хотя таковым не выглядит.

– Расскажи про него еще.

В этот момент мимо прошел какой-то отряд, бесцеремонно оттолкнув нас в сторону, как будто мы загородили дорогу. Слабый Маэль потерял равновесие и свалился в канаву. Саул в сердцах схватился за топор, чтобы наказать грубиянов, но Гавейн свирепо глянул на него и схватил за руку. В шлемах, в толстой кожаной броне, с копьем в руке и кинжалом на бедре, три десятка бородатых солдат ритмично двигались вперед, попирая землю тяжелым гулким шагом. Они вызывали ужас, хотя было неясно, враждебны они или равнодушны.

Волшебник повернулся к ним спиной. Так же поступил его дрожащий от страха слуга. Роко спрятался у меня в ногах и плотно прижался брюхом к земле, чтобы сделаться невидимым. Сосредоточив во взгляде всю ярость, которую с трудом сдерживали его мускулы, Саул, хвастун и задира, смотрел на солдатню с ненавистью. А Маэль – он уже сидел верхом на своем отце – широко распахнутыми глазами завороженно разглядывал эту шумную, разгоряченную и воняющую по́том колонну, которая поднимала над дорогой густое облако пыли.

Я внимательно рассмотрел обоз. В центре ослы тянули раскачивающуюся повозку, накрытую полупрозрачной тканью, сквозь которую можно было различить четыре женских силуэта. Этот отряд доставлял Нимроду красавиц.

Повозка уже удалялась, когда от тряски полотнище ткани приподнялось, и я разглядел под вуалью молодую женщину, стройную, с тонкими запястьями и лодыжками. Я вздрогнул… Нура?

Полотнище упало.

Я чуть не закричал, но было слишком поздно. Повозка уже исчезла из виду.

Действительно ли я видел Нуру, или мне показалось?

Нуру, плененную только теперь, наверняка украденную у ее предыдущих похитителей?

Кортеж скрылся за поворотом.

Может, я сходил с ума? Мысль о Нуре так настойчиво преследовала меня, что я придавал другим женщинам ее черты? Или это правда, она была в той повозке и вскоре ее запрут во дворце Нимрода?

Я обернулся к своим спутникам. Увидели ли они очень красивую, изящную и стройную женщину? Этот вопрос замер у меня на губах: ведь никто из них не знал Нуру.

Гавейн отвернулся, его слуга тоже – они были слишком напуганы, чтобы заметить мое волнение. Волшебник стряхнул пыль со своего одеяния, привел в порядок напомаженные волосы, слегка подкрасил губы и снова принял горделивый вид. Правда, лицо его иногда искажали нервные подергивания, а в зрачках сохранился отсвет страха.

– В путь! – воскликнул я.

Они с удивлением взглянули на меня – так требовательно прозвучал мой напряженный голос.

– Нельзя терять время. Мы двигаемся со скоростью улитки.

Гавейн проворчал:

– Что за поспешность! Если бы ты наконец сказал мне, зачем ты туда направляешься…

Вместо ответа я стегнул своего мула и тронулся вперед.

Скорей! Добраться до Бавеля. Разработать план. Освободить Нуру.

Путешественники рассказывали мне про миражи, эти реальные картины, что возникают вдали и исчезают, когда вы приближаетесь; они упоминали оазисы в песках, колодцы среди дюн, горы до небес, пламенеющее в грозовых облаках второе солнце. О миражах никто ничего не знал, их описывали друг другу или задумывались, почему посреди иссушенных и раскаленных земель Боги, Духи и Демоны так жестоко шутят над нами. И вот теперь я, пересекший не одну пустыню и никогда не сталкивавшийся с их злобными выходками, возможно, и сам преследовал мираж в этом пропитанном влагой краю! Передо мной в воздухе витал образ, великолепный образ.

Где ты, Нура?

Меня не покидало воспоминание о повозке с приподнявшимся пологом. Напрасно я вновь и вновь возвращался к эпизоду нашей нечаянной встречи, тщательно пересматривал его, анализировал – я не приходил ни к какой уверенности. Взаправду Нура? Или Нура понарошку? Однако же это сомнение избавило меня от другого – больше никаких раздумий! Даже если не Нуру я заметил в той колонне солдат, я должен добраться до Бавеля: или она уже там, или скоро там окажется. Встреча с наемниками Нимрода укрепила мою решимость.

Где ты, Нура?

Мы двигались цепочкой, один за другим. Я шел впереди, стараясь увеличить темп. Меня бесила наша медлительность. Казалось, заодно со мной только Роко, который приемисто бежал впереди.

Понимая, что во мне произошел какой-то перелом, Гавейн поглядывал на меня пристальнее, чем обычно. Я же замкнулся и отвечал на его вопросы неохотно, отчего мне сделалось еще горше.

Где ты, Нура?

Я настаивал на долгих переходах и коротких ночевках. Саул благоговейно следовал за мной, Маэль дремал, сидя на осле, а Гавейна разрывало от любопытства.

Нура, где бы ты ни находилась, я иду к тебе!

* * *

Бавель тотчас стиснул меня в своих объятьях. Было ли это связано с обвивающими город укреплениями, с изгибом дорог или защитой стен? Бавель был сродни женщине, и эта женщина принимала меня. Исчезли воздух и небо, мои извечные товарищи: небо скрыли дома в несколько этажей, которые почти сходились над улочками, а воздух был насыщен запахами, сообщавшими о бурной городской жизни, пиве, жареном мясе, сладостях, поте пешеходов и фимиаме жрецов. Стоило мне закрыть глаза, я опять превращался в ребенка, прижавшегося к ногам матери и окутанного ее покрывалами; в ребенка, которого успокаивали и волновали материнское тепло, аромат ее кожи и ее благовония из лепестков роз. Самые разные звуки, визг мальчишек и окрики торговцев, доносящееся из окон пение, импровизированные танцы у стен укреплений – все ошеломляло меня. Эта карусель впечатлений укачивала меня и вызывала сладкое головокружение. Я с тревожным волнением проникал в незнакомую реальность, знойную и многообразную. Сердце города клокотало так же, как сердце леса. И так же заслуживало, чтобы я доверился ему. Мне хотелось исследовать Бавель, посвятить себя Бавелю, уступить Бавелю.

Когда обиженный Волшебник покинул меня, я вернулся к Саулу, Маэлю, Роко и ослу.

Наша компания не разделяла моего упоения. Роко уселся, расставив задние лапы и опустив уши и хвост, и с опаской прислушивался к окружающему гаму. Саул, с беспокойным взглядом, как всегда готовый защитить сына, прижимал задремавшего Маэля к груди, полагая, что, если его положить, ребенок испачкается. Что же касается осла, то он нетерпеливо и сердито бил копытом по каменистой земле, такой гладкой, что бедняга оскальзывался, даже когда стоял на месте.

Где ты, Нура?

Я вспомнил совет Волшебника и повел своих спутников в Сад Ки, о котором он мне говорил. В Бавеле все имело имя: ворота, дороги, укрепления, каналы, храмы, лавки торговцев, харчевни: то, что не имело имени, попросту не существовало. Сад Ки возле Ворот Ану представлял собой постоялый двор. На неотличимом от остальных беленом фасаде не было ни одного окна, лишь несколько бойниц; дом явно не обещал просторного жилища. Однако зайдя, мы очутились в здании, обнимавшем внутренний двор, в который выходили все комнаты; в первом этаже располагались кухня, квартира семьи владельцев и столовая; наверху, в конце деревянной лестницы, находились комнаты постояльцев. Патио украшали пять растений, и поэтому заведение называлось Сад Ки, что было не лишено претенциозности – Ки, Богиня земли, заслуживала большего, нежели два деревца и три кустика. Однако очень скоро мне предстояло догадаться, что в Бавеле отсутствие чувства меры, показуха и бахвальство – добродетели.

Я снял две комнаты, одну для себя и своего пса, а другую – для Саула с сыном. Привязав осла к пальме и позаботившись о Маэле, я решил в одиночку прогуляться по городу.

Где ты, Нура?

Подгоняемый своим планом, я карабкался по узким улочкам, чтобы попасть на официальный уровень, туда, где раскинулись храм Инанны и дворец Нимрода; там же высилась внушительная башня. Прежде, в других городах, я уже восхищался зиккуратами, этими ступенчатыми религиозными сооружениями. Однако ни одно из них не достигало такой высоты. От широкого этажа к узкому, причем каждый – другого цвета, каждый – соответствующий одной из семи планет, башня скачками устремлялась в небесную лазурь[35].

Я заговаривал с прохожими, чтобы поделиться с ними своим восхищением. Они пожимали плечами:

– Да что вы?

– Да-да… неплохо.

– Скоро будет еще лучше. Гораздо лучше!

– Когда Нимрод вернется, он расширит город и вон там построит новую башню.

– Колоссальную.

– Самую высокую башню в мире.

– Которая позволит Богам спускаться к людям.

– Башню, достойную Бавеля…

– Наконец-то!

Из этих хвастливых заявлений я узнал главное для себя: царя в городе нет. Вот уже месяц, как Нимрод со своим войском отправился завоевывать чужеземное население, чтобы собрать достаточно рабов для огромных работ по строительству будущей башни.

Эта новость обрадовала меня. Без царя и его отрядов местность опустела, что упростит мне проникновение в квартал, где обитают пленницы тирана.

Благодаря башне, по внешним лестницам которой я поднялся, мне удалось изучить дворец, понять его организацию. Возведенный за второй крепостной стеной, этот город внутри города был окружен каналами, которые ограничивали проникновение в него, вынуждая воспользоваться двумя охраняемыми мостами, которые упирались в ощетинившиеся дротиками тяжелые бронзовые ворота с каменными сторожевыми башенками по сторонам. Весь комплекс насчитывал множество зданий, или соединенных между собой, или разрозненных, что вместе создавало эффект роскоши и безопасности.

На страже проходов стояли статуи львов, быков и тигров; стены, вдоль которых непрестанно сновали слуги, писцы, счетоводы и жрецы, были украшены охотничьими сценами. Если город походил на улей, то дворец был муравейником. В глубине, вдоль канала, отдельно от всего остального, лишенное подступа со стороны улиц, возвышалось то, что было, вероятно, обиталищем женщин. Разглядеть там можно было лишь бурный фонтан в центре просторного патио, роскошные пальмы и карабкающиеся из сада по крышам пурпурные цветы.

Где ты, Нура?

Более подробные наблюдения огорчили меня: Нимрод сделал так, чтобы пробраться к женщинам было невозможно, не пройдя через пять постов часовых. Как к этому подступиться? По мере того как множились трудности, во мне крепла уверенность, что Нура меня ждет.

Я смешивался с толпой жителей Бавеля, заводил разговоры. Похищения, которыми занимался Нимрод, никого не шокировали:

– Наш царь заслуживает лучшего.

– Или скорей лучшей.

– Нет женщины, равной ему. И потому у него их много.

– У нас есть только одна – мать наших детей. Но царь остается царем.

– Мы почитаем Нимрода! Пусть живет на свой лад! А мы – на свой.

Когда, прикинувшись простаком, я расспрашивал о согласии похищенных женщин, со всех сторон сыпалось:

– Некоторые, может, и не были согласны, когда солдаты их уводили, но, очутившись тут, уже не противились.

– А увидав Нимрода…

– Они живут во дворце!

– Они обласканы вниманием царя!

– Самого великого царя на земле!

– По правде сказать, мне бы хотелось, чтобы на их месте были мои дочери…

Я сталкивался с такими взглядами, которых не поколебало бы ни одно размышление. Я не знал, что такова характерная черта горожан. Население города имеет не только общие стены, базары и улицы, оно также разделяет мнения, предрассудки и причуды. Житель Бавеля спешил подчеркнуть свою значимость, сквозь зубы отвечая на вопрос иноземца и тем самым напоминая о его более низком положении; житель Бавеля кичился прилегающей ко дворцу новой пальмовой рощей, был готов критиковать старую башню по сравнению с будущей, презирать кочевников, восхвалять вошедшую в моду жрицу и обыкновенному ячменному пиву предпочитал красное, с добавлением пшеничного солода. На самом деле люди стремились к единообразию, чтобы объединиться.

Чего я не мог понять, так это настороженности жителей Бавеля. Поначалу я решил, что подобная сдержанность вызвана тревожащим их чрезмерным любопытством гостя, а затем почуял, что высокомерие горожан вызвано осторожностью. Они контролировали себя, я ощутил это по их шарящему вокруг взгляду, по тому, как напрягались их плечи, по медлительности и обдуманности их речи, по двусмысленным ответам, которые они давали на мои вопросы. Обычно фраза открывает ворота в душу и позволяет войти туда; только не в случае жителей Бавеля: они говорили, чтобы ничего не сказать. Их чванство, утонченность повадок, замысловатость одежды, обилие украшений и внешнее довольство скрывали снедающую их тревогу, беспокойство, связанное с настроениями и капризами их царя, – муку, чудовищность и масштаб которой со временем мне еще предстояло оценить. И все же почему уже по первому впечатлению я догадался, что все эти богатые торговцы, спесивые жрецы, напыщенные писцы, претенциозные подростки и обидно высокомерные дамы – короче, все горделивые и самодовольные горожане – жертвы?

Наступил вечер. Я облокотился на крепостную стену, отсюда мне было видно, как сгущаются сумерки, стирается линия горизонта, исчезают из виду поля. Природа погасла, а город осветился. Нура, ты здесь?

Что за странная темнота! Неполная… Мрачное небо не накрывало тьмой город; наоборот, улицы сверкали, факелы бросали на стены оранжевые отсветы, кабаки источали рыжеватое сияние, повсюду мерцали огни – золотые отблески на темно-синем фоне, что напомнило мне лазурит. Посреди объятой ночью местности существовал только Бавель, надменный, горделиво распрямившийся, расцвеченный, шумливый, полный песнями, окриками и танцами. Равнина сжалась, Бавель расширился.

По мере того как ночная жизнь становилась более бурной, центр Бавеля перемещался: с верхнего уровня, величественного, духовного и административного, уровня дворца и храмов, он соскальзывал к крепостным стенам. Верхний город, башни, спирали лестниц, углы, колоннады и мосты уже не успокаивали, они отбрасывали тревожные тени; архитектура исказилась и утратила свою связность, а каналы стали непроницаемы – они словно сузились и дремали в тишине своего ложа. Жизнь отныне сосредоточилась в нижнем городе и становилась все неистовее и вульгарнее. От улочек до закоулочков Бавель представлялся теперь менее чопорным. Оживленный, игривый, чувственный, безудержный, даже распутный, он благоухал пивом, которое пили все: мужчины, женщины и дети; при помощи камышовой тростинки они тянули его перед кабаками прямо из огромного глиняного кувшина.

С наступающим опьянением стремительно рушились запреты. Зато учащались прикосновения и лапанья, тисканья и объятья. Составлялись пары и вскоре удалялись, чтобы предаться более интимным ласкам. От витающей в воздухе чувственности так и веяло здоровьем, и я смаковал это побуждающее всех наслаждаться буйство.

– Ну что, темнокудрый красавчик, пройдемся?

В тени портиков, вдоль крепостных стен женщины предлагали гуляющим заняться любовью: одни ради удовольствия, другие – в надежде получить пиво или кусок жареной баранины. Мне показалось, что нечто подобное предлагают прохожим и некоторые мужчины, однако я прогнал эту мысль, сочтя ее плодом разыгравшегося воображения.

Передо мной раскрывался другой город. Ночной Бавель не только приходил на смену Бавелю дневному – он высвобождал его природу. Горожане терпели дневные правила только потому, что ночью могли позабыть о них. Они устанавливали равновесие, раскачиваясь от одной крайности к другой, от переизбытка запретов при солнечном свете к разгулу вседозволенности – при луне.

Где ты, Нура?

Языки развязались, и я смог узнать больше о жилище женщин. Ненасытность Нимрода по отношению к прекрасному полу вызывала у мужского населения Бавеля почтение.

– Какой мужик!

– Настоящий зверь!

– Самая прекрасная из женщин недостаточно хороша для него.

– А ты сам-то их видел?

– Не представилось случая. К тому же они вечно под покрывалами.

– Он принимает меры предосторожности, этот Нимрод.

– Если царь сам этого не сделает, то кто тогда?

– В определенном смысле, он делает это для нас.

– Да здравствует Нимрод!

– Слава Нимроду!

Из этого я заключил, что обзавестись сообщниками мне будет нелегко. Когда я интересовался, вхожи ли мужчины в женский флигель, все в один голос восклицали:

– Это верная смерть!

– Если тебя схватят – казнят на месте!

– Солдаты пускают стрелы в любого, кто туда сунется.

– Без предупреждения. Они не кричат: «Кто идет?» Они стреляют.

Я начал впадать в отчаяние. Чем больше я расспрашивал, тем менее вероятным казалось мне добраться до Нуры. Пока один пьянчуга с бугристым носом не возразил своим собутыльникам:

– Всего три дня, как это случилось.

– Кто? Муж?

– Нет, мужья теперь помалкивают. Как и отцы. Они узнали, как были встречены их предшественники, те, что попытались вызволить свою супругу или дочь. Нет-нет, просто один сильно набравшийся тип.

– Видать, сильно нализался!

– Так, что чуть не лопался! Пиво фонтаном брызнуло вокруг стрелы, которая проткнула его.

– Прекрати!

– Чистая правда! Ни к чему мужчине ночью приближаться к женскому флигелю! – в заключение проорал пьяница.

Я взглянул на него и испытал внезапное желание его обнять: он только что подсказал мне решение.

Если ни одному мужчине не удавалось проникнуть во флигель, может, это сумеет сделать женщина…

Интермеццо

Ноам полностью покрыл клинописью последние таблички и теперь раскладывал еще мягкие и влажные кусочки глины на гранитной кухонной стойке. Действовал он с осторожностью. Вторая партия еще выпекалась на огне, а первая досыхала прямо на полу. Хасан уже сфотографировал пять табличек, состаренных с помощью рашпиля и выбеленных садовым песком, и отправился распространять снимки.

По счастью, Ноам никогда не забывал шумерский язык и его значки; некогда он счел чудом, что можно передавать слова, не произнося их. Какой плотности внезапно достиг человек! Его шепот перестал уноситься ветром и отвердел. У говорящего отпала необходимость присутствовать, чтобы высказаться, теперь он пересекал пространство, он стал слышим на расстоянии и даже после смерти. Окаменелый звук… Изобретение письменности позволило лишенным перьев двуногим бросить вызов судьбе: буквы побеждают смерть. Ноам не сомневался, что письменность способствовала прогрессу во множестве областей: в науках, в праве, в истории; однако одновременно она ознаменовала возникновение кичливости. Человек поднимается, его значимость растет, воздвигается над его положением, отрицая его уязвимость, мимолетность, конечность его существования. Цари – первые обладатели этой привилегии, располагавшие писцами, чтобы общаться с временно живыми и мертвыми в будущем, создавали себе гробницы из слов, более прочные и надежные, чем их каменные усыпальницы; затем эта практика получила социальное развитие. Если фраза произнесенная растворяется в воздухе, словно сахар в воде, то фраза написанная остается высеченной в камне, даже если его заменяет папирус, пергамент, лист бумаги или экран компьютера. Подарив человеку беспрерывность, письменность изменила его. Из простого перечня предметов она превратилась в хранилище душ: она сражалась против уныния, питала гордыню, потворствовала нарциссизму, потакала индивидуализму. Благодаря ей развилась не только цивилизация, но и самодовольство.

Воротился Хасан. Робея, прикоснулся к табличкам:

– Я считал тебя специалистом по истории первобытного общества.

– Я дополнил свое образование изучением Месопотамии и ее языков: шумерского и аккадского. Предшествующее можно постичь, лишь узнав последующее.

– Если согласиться с твоим рассуждением, то надо выучить всю мировую историю! Ты именно так считаешь?

Уклонившись от ответа, Ноам спросил:

– Нашел покупателя?

К Хасану мгновенно вернулась его надменность, он засунул большие пальцы за ремень из змеиной кожи и гоголем прошелся по ультрасовременной кухне:

– Я опубликовал фотографии пяти табличек. Браво, они производят впечатление! Маршаны сразу бросились консультироваться с экспертами по ассириологии, это может задержать нас, потому что археологам неведомо понятие срочности. Им нравится рыться в пыли, даже когда ее нет.

Ноам догадался, что эти разглагольствования таят за собой решение – Хасан заранее приберег его напоследок, но ему во что бы то ни стало хочется продлить момент тревожного ожидания.

– Кому сбыть твои подделки? – продолжал журналист. – Простофиле или сообщнику? Обманутому или обманщику? Я подумал, что честнее будет вести дело с бесчестным. И даже откопал одного скупщика, Джона де Лапидора; подозреваю, что в нем есть что-то столь же сомнительное, как и в антиквариате, которым он торгует.

– Отлично! И где же он прячется?

– Людей обманывают двумя способами: либо скрываясь, либо выставляясь. Так вот, Джон де Лапидор относится ко второй категории. Имея солидное положение, он владеет роскошной собственностью в Дубае. Богатство и успешность служат ему сертификатом деловой репутации.

– Годится!

– К сожалению, он проявляет сдержанность. После тысяча девятьсот пятидесятого года было обнаружено много следов месопотамской цивилизации. Забавно, если подумать: первая человеческая цивилизация была открыта совсем недавно, а до этого она тысячелетиями дремала в песках, прежде чем ученые откопали ее. Меня не удивляет, что Джон де Лапидор сомневается в твоей цене: рынок уже завален десятками табличек, что снижает стоимость.

Ноам выключил печь, надел защитные перчатки и принялся вынимать последние глиняные пластинки.

– Скажи своему Джону де Лапидору, что он прав до тех пор, пока не расшифрует, что на них написано. Их содержание оправдывает сумму, которую я запрашиваю. Они сообщают сведения об упоминаемом в Библии знаменитом властителе Нимроде; содержат начатки математики, неизвестные и вещие астрономические рассуждения, а также неожиданное дополнение к Кодексу Хаммурапи. Короче, я предлагаю ему не таблички счетовода. Это бомба, которая привлечет всеобщее внимание.

От изумления Хасан разинул рот. Его буквально заворожил тот факт, что двадцатипятилетнему человеку удалось соорудить научные тексты на исчезнувшем языке. Предвидя, что он попытается узнать больше, Ноам напустил на себя озабоченный вид.

– Не теряй ни секунды. Напоминаю тебе, что у нас меньше трех дней, чтобы разоблачить планы нападений. Ты звонил Стэну?

– Да, и договорился. Он требует только обязательства по продаже. Как только я отошлю ему договор, он со своими командами подключится. В подтверждение своих серьезных намерений он отправил курьера, чтобы тот забрал компьютер террористов, и готов приступить к изучению его содержимого.

Ноам с облегчением принялся сочинять последние таблички. Пятидесяти должно хватить. Что бы там написать? Почему бы не о появлении кометы Галлея?

Когда Хасан у себя в кабинете по-английски вел переговоры с Джоном де Лапидором, в дверь позвонили. Хасан ненадолго прервал разговор и бросил Ноаму:

– Курьер от Стэна. Открой, пожалуйста.

Ноам отложил палочку для письма и направился к домофону у входной двери. На экране видеонаблюдения появились трое. Узнав их, он вздрогнул.

Мармуд, Шарли и Юго.

Никаких сомнений: они обнаружили похищение своего компьютера, связали кражу с исчезновением Ноама и как-то определили его местонахождение.

Ноам инстинктивно отступил. В руках у них ничего нет, но он догадывался, что под куртками трое террористов прячут оружие.

Часть вторая

Нимрод

1

Я вел свое расследование. Из ничего не значащей уличной болтовни я выяснил главное. Угрюмые и необщительные жители Бавеля разбавляли свою неприязнь к чужеземцу желанием произвести на него впечатление, похвастаться своим преуспеянием и подчеркнуть свое неоспоримое превосходство. А из самодовольства каждый горожанин, будь он хоть самым неразговорчивым, снабжал меня какой-то информацией.

Среди подданных Нимрода никто не имел решающего влияния: ни один министр, ни один военный, ни один интендант, ни один жрец. Этот свирепый и придирчивый властитель не доверял никому, особенно тем, кто проявил себя лакомым до власти. Пребывая в своем дворце, царь передавал приказания через легко заменимых и быстро заменяемых безымянных исполнителей. Если он отлучался на охоту или на войну, то управлял ими на расстоянии; писцы-соглядатаи уведомляли его о происходящем в Бавеле, включая слухи, а таблички, доставляемые неспособными расшифровать их гонцами, позволяли Нимроду быстро реагировать. Письменность обеспечивала ему абсолютную, обширную и постоянную власть[36].

Зато элиту он набирал себе в неподвластных его господству областях, там, где не опасался, что они смогут соперничать с ним. Таким образом, важную роль в Бавеле играли два человека: звездочет и архитектор. Нимрод ничего не предпринимал без предсказаний первого и ничего не возводил без чертежей второго.

Звездочет Месилим обладал, как говорят, безошибочным знанием небесного свода. Надо сказать, что в том краю чистого, почти всегда безоблачного неба с ясными сияющими ночами можно было с необычайной четкостью различать звезды, их группы или скопления. На службе у царя звездочет считал себя его защитником и следил за благосклонностью или неблагосклонностью светил по отношению к нему. Властитель не начинал военной кампании без согласия и поддержки небесных Божеств; даже поход с целью отлова животных требовал совета звезд; при малейшем недомогании он прибегал к помощи предсказателя. Нимрод во всем ждал мнений Месилима и уважал их, каковы ни были они – благоприятны или пагубны.

Что же до Гунгунума, архитектора, то он занимал важнейшее положение. По мнению Нимрода, царствовать означало строить. Восхищавший меня величественный Бавель был обязан ему всем; если Гунгунум и сохранил первоначальный периметр города – сакральное пространство Богини Инанны, – то внес в него новшество; так постепенно, создавая иллюзию целостности, он изменил Бавель. Утолщенные городские укрепления теперь поднимались выше, чем прежде, храмы стали более многочисленны и величественны, на каждом углу высились монументальные статуи, каналы разветвились и образовали широкий ров вокруг царского дворца, который, в свою очередь, увеличился, приобрел еще большую надежность и великолепие. Чтобы сделать Бавель еще прекраснее, Нимрод тратил огромные средства и использовал множество рабов; все это внушало гордость жителям, отсутствие у него чувства меры передалось и им. В этом городе Гунгунум обрел идеальное место для применения своего таланта.

Судьба распорядилась так, что звездочет и архитектор были братьями. Родившиеся в одну и ту же ночь пятьдесят лет назад, схожие между собой, ученые – они ненавидели друг друга. Каждый претендовал на уникальность и очернял своего близнеца. Не было дня, чтобы Гунгунум не поднимал на смех Месилима, который падал в колодец, считая звезды. Не было дня, чтобы Месилим не порицал Гунгунума за его пренебрежение датами, указанными Богами для закладки фундамента очередного здания.

Эти братья-враги давали постоянную пищу бавельским хроникам. Горожане обожали судачить об их ссорах, подлостях, которые один делал другому, и оскорблениях, которые они наносили друг другу. Сплетни только усиливали взаимную ненависть: когда в течение месяца близнецы не враждовали, кто-нибудь в кабаке сочинял байку, которая пользовалась успехом, и вскоре многократно повторенная ложь превращалась в правду.

Братья проживали во дворце, откуда надзирали за своими артелями. Народ видел их от случая к случаю: Гунгунума на стройке, Месилима на кровле укреплений, откуда тот наблюдал за светилами. Легенда или правда, но утверждали, будто они делят между собой один флигель: архитектор занимает нижний этаж, а звездочет – верхний, однако умудряются никогда не встречаться. Из верного источника было известно, что они не обмениваются ни единым словом и ненавидят, когда их приглашают в один дом, поскольку не выносят присутствия друг друга. Согласно наиболее осведомленным толкователям, их междоусобица вполне устраивала Нимрода, который охотно ею пользовался. Одним из его методов было разделять и властвовать, а потому он потворствовал вражде этих двоих, к советам которых постоянно прибегал.

В тот вечер при свете лампы я переписывал оставленные мне Волшебником таблички словаря. Маэль подражал мне. Сощурившись и сжав губы, он молча предавался этому занятию. Будучи смирного нрава, мальчонка не общался со своими сверстниками; он забавлялся с Роко или терся возле взрослых, меня и своего отца. То ли ему нравилось мое общество, то ли он искренне привязался ко мне, но интерес мальчика к письму был стойким, и учился Маэль быстро, потому что хорошо запоминал знаки.

В калитку постоялого двора постучали. Я услышал топот многих людей, звяканье оружия, громкий звук властного голоса, а затем поспешные шаги. Кто-то поднимался к нам. Дверь отворилась. Хозяин с порога указал на меня:

– Вот он.

Появился солдат в сопровождении двоих подчиненных:

– Это ты Нарам-Син, целитель?

От удивления я онемел. Никто в Бавеле не знал, что я занимаюсь медициной, – для своего спокойствия я представлялся простым торговцем травами. Раздраженный моим молчанием солдат прорычал:

– Целитель Нарам-Син, мы ведем тебя во дворец.

Его подчиненные грубо схватили меня и вытолкнули из комнаты. Маэль вытаращил глаза; он едва верил случившемуся и теребил свой амулет. На пороге я успел крикнуть ему:

– Беги к себе, отец скоро вернется. И не тревожься.

Произнося эти слова, я понимал, что лгу. Я не знал, что меня ждет. Меня задержали, меня уводили – но почему? В чем меня обвиняют? Может, догадались, что я слишком интересуюсь женским флигелем? Я пока еще ничего не предпринял, действовал с осмотрительностью. Может, кто-то читает мои мысли? Толкует мои поступки? Откуда им известно мое прошлое? И кому именно? Каким таинственным образом они узнали, что я могу исцелять?

Солдаты бесцеремонно вытолкали меня из Сада Ки и повели по малолюдным улицам, которые при нашем появлении еще больше опустели. Несмотря на то, что я шел, широко ступая, и проявлял, таким образом, свою добрую волю, меня постоянно осыпали ударами, словно я сопротивлялся.

По перекинутому через мертвенно-мрачный канал мосту мы подошли к гигантским воротам с прорубленной в бронзовой створке дверцей и, после многочисленных поворотов и четырех остановок перед часовыми, которые проверили наши личности, приблизились к большому флигелю.

Главный солдат ударил в гонг. Появился пожилой слуга в одежде из небеленого полотна.

– Это целитель!

Старик пригласил меня войти, трое бравых рубак развернулись, чтобы уйти. Я был не пленником, а консультантом. Я по-прежнему не понимал, как здесь узнали, чем я занимаюсь, но немного успокоился: меня не считают в чем-то виновным, а скорее надеются на мою помощь.

Просторное помещение было завалено уймой вещей, опознать которые в неверном свете трепещущего пламени факелов было невозможно. Над этим непостижимым скоплением накрытых чехлами предметов витал запах сырой глины – точно такой же, как в комнате, где я упражнялся в письме. Слуга церемонно склонился передо мной, сверкнув наголо бритым черепом янтарного цвета со сбегающимися к ушам многочисленными складками. Затем распрямился, широко раскрыл желтоватые веки и пристально взглянул на меня выцветшими глазами.

– Мой хозяин Гунгунум заболел.

Вот так я оказался у знаменитого архитектора самого Нимрода! Беспорядок вокруг меня постепенно обрел смысл: здесь сложенные стопкой кирпичи, там миниатюрные детали построек, колонны, крепостные стены, храмы, лестничные марши и патрульные дорожки. По приглашению старика я принялся лавировать между огромными табличками с выписанными на них цифрами и фигурами, миновал множество штукатурных проб на стенах, обогнул ящики с полудрагоценными камнями – кварцем и лазуритом, едва не опрокинул ивовые корзины, набитые линейками из древесины оливы, бронзовыми уровнями и медными инструментами. Мы достигли глубины помещения и остановились перед тюфяком, на котором лежал Гунгунум. Этот человек с восковым, усталым, изрядно увядшим, морщинистым и изможденным лицом жил в своей скупо освещенной факелами мастерской.

Я опустился на колени и приложил ладонь к его лбу. Вздрогнув, он открыл глаза:

– Целитель?

Его черты были искажены болью и страданием. Подавив желание уточнить, каким образом он осведомлен о моей профессии, я приступил к исполнению своей роли и послушал его.

Лицо и шею Гунгунума покрывали вызванные воспалением красные пятна, пузырьки и чешуйки, нестерпимый зуд заставлял больного постоянно чесаться, отчего на коже образовывались ранки, усугубляя его муки. Тело испещряли пятна гноя и крови. Я вспомнил, что Тибор называл это заболевание «коростой», потому что пораженная им кожа становится похожа на кору, пересохшую корку в мелких пятнышках[37]. Чтобы умерить зуд, я посоветовал сделать больному теплую овсяную ванну. А пока он в ней отдохнет, я схожу за своими целебными травами.

Гунгунум кивнул, слуга проводил меня, свистнул солдатам и изложил им их миссию: доставить меня к дому и помочь перенести сюда все, что мне может потребоваться.

На постоялом дворе я собрал свою котомку, заглянул в комнату к Маэлю, чтобы успокоить его и сказать, что скоро приду, и вернулся во дворец.

Гунгунум отдыхал в оловянной ванне, в воде плавали зерна. Он сообщил мне:

– Я больше не чешусь!

Я попросил его лечь на пол:

– А теперь я обмажу тебя глиной, если ты позволишь взять ее из твоих запасов.

– Бери.

Я приложил к его гнойникам влажные согревающие компрессы. Он прошептал:

– Глина спутница людей, сообщница Богов. Они слепили из глины мир, они и нас слепили из глины. Из нее мы вышли и в нее вернемся после смерти. Исток жизни помещается в глине. Из глины я строю. Я пишу на глине. Без глины мы ничто. Глина может все.

Я добавил:

– Эту территорию следовало бы назвать «Страной Кроткой глины», а не Страной Кротких вод.

– О да! – с восторгом согласился он. – Воде недостает кротости, порой она возмущается, наносит удары, захлестывает и топит. Глина же – никогда! Не существует ни разлива, ни потока глины. Подумать только, я многие годы работаю с кирпичами из глины, но и вообразить не мог, что она будет лечить меня!

При помощи слуги я ополоснул его.

– Предлагаю тебе обмыться настоем шалфея, который прочистит твои болячки. А потом я наложу приготовленную мною мазь из цветков ромашки.

Утомленный Гунгунум расслабился и доверился мне; он явно наслаждался моими пояснениями. Что же до слуги, тот старательно помогал, взирая на своего господина как на божество.

Среди ночи архитектор почувствовал себя лучше. Его лицо немного разгладилось, с век спала опухлость. Он потребовал, чтобы слуга расчесал ему волосы, усы и бороду, а затем покинул ложе, надел чистое платье, сел и приказал принести ему попить. Теперь это уже был не тот лежачий больной, который встретил меня, а совсем другой человек – вполне заурядный, но достойный, с движениями обдуманными, но неопределенными, с поступью горделивой, но неуверенной. Суровый, аскетически худой, он обладал телом только по утомительной необходимости – потому что им следовало обладать, чтобы задумывать и чертить. Патологический холод его плоти объяснялся этим отсутствием чувственности. А его узкие и черные глаза испускали темный блеск; они видели, оставаясь невидимыми. Обыкновенно глаза раскрывают душу, показывают чувства, расцвечивают их, выражают удивление, гнев, отвращение, стремление и алчность; зрачки Гунгунума не выражали ничего – они перекрывали доступ к его личности. Они сверкали; они не жгли внутренним огнем, они пожирали тех, кого видели. Эта бесчувственность была не лишена благоразумия и вызывала у меня молчаливое почтение.

– Как отблагодарить тебя?

– Я сделал это ради тебя, а не ради благодарности. Почему ты призвал меня? Почему оказал мне доверие? В Бавеле довольно врачевателей.

– Они лечат молитвами и заклинаниями. И хороши, только если ты здоров. Твоя репутация несравнимо выше.

– Моя репутация?

Я догадался, что больше он ничего не скажет. Он не отступался:

– Как отблагодарить тебя? Я настаиваю.

Я обвел рукой заполнявшие мастерскую призрачные формы:

– Тогда расскажи мне что-нибудь о своем искусстве: говорят, ты величайший архитектор мира.

– Смотри. Вот мое последнее открытие: арка.

Он указал на макет, представляющий стенку с дверью, которая завершалась не как обычно, прямой деревянной перемычкой, а кирпичной дугой.

– Невозможно! – удивился я. – Как же эти кирпичи держатся?

– Они не могут упасть, поскольку опираются один на другой. Вдобавок они стремятся раздвинуть стены в стороны. Так что требуется укрепить эти последние, то есть снабдить их контрфорсами. Я уже проделал это в дворцовых подвалах.

– Зачем?

– Я воспроизвожу небо! Подкладываю его отражение под нас… Своды, на которые мы опираемся ногами, имитируют свод над нашими головами. Все держится![38] Балка-перемычка под большой нагрузкой в конце концов изгибается, а значит, впоследствии и ломается. При наличии дуги сопротивление увеличивается, что идеально для подвалов и фундаментов! Но я предполагаю использовать арку и в других случаях: строить здания, перекинутые через каналы и реки.

– Что?

– Представь себе. Мост. Ряд арок, которые будут пропускать течение и одновременно выдерживать дорогу с идущими по ней людьми и ослами. Больше нет необходимости в паромах и паромщиках! Мы станем перемещаться быстрее и легче, сможем перевозить тяжелые грузы, не доставая их из тележек, чтобы пересечь водные артерии. Какой выигрыш! А теперь смотри: вот макет самой высокой башни в мире.

Он пробрался к какому-то накрытому полотном объему, скинул ткань и погладил удлиненную конструкцию.

– Новая башня? – с восторгом жителя Бавеля спросил я.

Он кивнул. Я внимательно рассмотрел созданное им произведение. Оно состояло из громоздящихся один на другом уступов, широких внизу и тесных вверху, и имело форму четырехугольного в плане монумента. Каждый этаж, поставленный на предыдущий, превосходящий его по площади, суживался. Наружные лестницы вели с одного уровня на следующий. Я сосчитал их и воскликнул:

– Восемнадцать этажей!

– Точно. Трижды шесть, то есть восемнадцать этажей.

Впрочем, я не уловил, почему «трижды шесть» представляется ему большей истиной, нежели «восемнадцать».

– Фантастика!

– Подожди, Нарам-Син, пока это только проект. Боюсь, вознесшись чересчур высоко, Башня не устоит.

– Но она ведь держится!

– Это только макет. В натуральную величину нижние этажи могут обрушиться под тяжестью остальных. В настоящее время я вместе со своими помощниками постоянно экспериментирую. Мы проверяем сопротивление кирпичей нагрузкам, а также их устойчивость к воздействию воды. Ты пренебрегаешь этой стихией, потому что ты иноземец, но здесь нас ежегодно затопляют бесконечные дожди, которые разрушают постройки. Не мои, разумеется.

Откуда он знал, что я чужеземец? Мой вопрос положил бы конец нашему разговору. Он продолжал:

– Нимрод вернется с войны победителем. Он приведет нам тысячи рабов, и строительство начнется.

– Ты торопишься?

Он покачал головой:

– Я сомневаюсь, мне надо еще поэкспериментировать, проверить, усовершенствовать чертежи – короче, поразмыслить. Только вот Нимрод ненавидит медлительность. Он сражается, чтобы обеспечить себе рабочую силу. Он спешит.

– Почему?

Он резко развернулся в мою сторону:

– Это Нимрод!

– Твой ответ ничего мне не объясняет.

– Нимрод испытывает неуемный интерес к небу. Он хочет приблизиться к нему и даже достичь его. Вот его цель! А к архитектуре он не проявляет ни малейшего внимания.

– Нимрод? Он же правит великолепным городом!

– Благодаря мне… Красота и блеск Бавеля служат ему. В нем он видит себя. Все, что он мне приказал построить, – порождение его гордыни. Что же касается Башни, в глубине души ему вообще плевать… Если бы я соорудил для него лестницу в небо, он был бы в восторге. Впрочем, он даже предложил мне это, и, чтобы он отказался от этой затеи, пришлось очень долго доказывать ему ее техническую неосуществимость. Так что мы рискуем возвести эту Башню халтурно… Я его предупредил. Однако он полагает, что его воля важнее моих расчетов. Вдобавок еще… этот изверг, этот мерзавец, этот предвестник несчастья, который нашептывает ему, что надо спешить!

– О ком ты говоришь?

На его лице появилось обиженное выражение, подбородок задрожал. Гунгунум ткнул указательным пальцем вверх.

– О Месилиме.

Упоминание имени близнеца вконец лишило его сил. Выждав некоторое время, я изобразил наивность:

– Брат с тобой не согласен?

– Брат? Какой брат? Нет у меня брата.

– Однако в Бавеле утверждают, что…

– Спроси у него. Он скажет то же самое. Мы не братья. И это единственное, в чем мы с ним сходимся.

Он затих:

– Я устал.

Я под руку довел его до ложа и дал последние рекомендации: использовать овес двумя способами – сперва в течение недели продолжать ванны, а затем три дня подряд питаться только им, чтобы прочистить внутренности.

– Раз уж я здесь, Гунгунум, может, в лечении нуждается еще кто-то? Среди твоих счетоводов? Или женщин? Их дом примыкает к этому, верно?

Гунгунум отвернулся к стенке.

Давая понять, что мне следует уйти, слуга похлопал меня по плечу, проводил до двери и перепоручил солдатам.

Уходил я в сопровождении военных, но все же успел быстро обернуться. Отсюда было не разглядеть даже окружающую женский флигель стену. Эта прогулка едва ли изменит мои планы, а жаль!

В жилище архитектора на нижнем этаже стало темно, зато верх светился; равнодушный к страданиям Гунгунума Месилим работал. Тяжелая ситуация… Двое ненавидящих друг друга и подчиняющихся одному повелителю-тирану людей жили бок о бок. Ничего удивительного, что Гунгунум покрылся прыщами! Тибор считал, что зачастую коросту вызывают досадные обстоятельства или приступ гнева.

* * *

Операция оказалась сложной.

В своей комнате на постоялом дворе я сражался сам с собой, а притулившийся у моих ног пес подремывал.

Несмотря на то, что я ловко орудовал щипчиками, что всегда сам ухаживал за своей бородой и тысячу раз постригал ее, мне никогда не приходилось ее сбривать: безбородое лицо у нас не считалось достоинством. Боги и Духи замыслили мужчин волосатыми, мальчики радовались, когда первый пушок затенял их верхнюю губу, а женщины определяли мужественность по бороде или усам. Бриться представлялось нам противоестественным. Мы искренне сочувствовали подростку с едва заметным юношеским пушком или старику с голым лицом, зато гордились буйным и правильно расположенным волосяным покровом; чтобы лучше подчеркнуть, его приглаживали и подравнивали.

Склонившись над бадьей с водой, в которой отражалось мое покрытое пеной мыльнянки лицо, я постепенно оголял его при помощи своих острых медицинских инструментов. Виски, подбородок, шея – неужто они занимают столько места? Терпеливый и настойчивый, я сосредоточился на подробностях.

Как Гунгунум узнал, что я целитель, когда я всего три дня нахожусь в Бавеле? Наверняка ему кто-то сообщил. Хозяин постоялого двора мог раскрыть дату моего прибытия, но не мою профессию! Если только он не порылся в моих котомках и сам не пришел к выводу, что я лечу людей… Однако это никак не объясняло доверия, оказанного мне архитектором, которому моя репутация представлялась более высокой, чем заслуги его лекарей. Кто расхвалил мои достоинства?

В соседней комнате что-то нескладно напевал Саул. Его хриплый голос, то звучный, то бесцветный, богатый и бедный на протяжении одной фразы, не попадал в ноты, к которым стремился. Саул превратился в собственную тень. Едва уложив Маэля, он бродил по переулкам и всегда возвращался пьяным. Во хмелю он становился любвеобильным. Когда этот колосс душил прохожих в своих объятьях, это было страшно. По его возвращении Маэль, Роко и я получали отдающие пивом заверения в любви, чего мальчонка не замечал, потому что спал, а Роко не слушал, потому что жался к своему хозяину. Так что чрезмерная нежность лесоруба и тревога за него доставалась мне одному. Меня удручало его состояние. Я укорял себя за то, что выкорчевал дровосека из его леса. Он не мог вынести отрыва от родных корней. Бавель уничтожал Саула: днем он избегал города, а по ночам брал от него самое худшее.

Неожиданная мысль пронзила меня: а что, если Саул в кабаке рассказывал о моих великих подвигах? Наверняка… Вот решение загадки! Пьяница слишком много наболтал, и, как здесь всегда бывает, новость мгновенно разнеслась по всему городу.

Чтобы успокоиться, я воспользовался гребнем, который мне подарила Нура, а затем вернулся к своему занятию. Лишившись последнего волоска, я откинулся и пристально рассмотрел свое лицо: мои щеки походили на розовые ягодицы младенца. Я почувствовал себя нелепым, голее голого.

Я обернулся к Роко. Пес вскочил. Его реакция показала мне, как сильно я переменился. Наморщив лоб и подняв уши торчком, пес жалобно заскулил; а потом склонил голову набок и принялся меня обнюхивать. Завершив проверку на запах, он лизнул меня, что означало: «Да ладно, что бы ты ни сделал, я тебя все равно люблю».

Я занялся эпиляцией ног. По методике, почерпнутой на улицах Бавеля, я смешал лимон и мед с разогретым воском: теплый воск расширял поры, лимон очищал кожу, а мед смягчал ее. Поначалу я наложил на икры щедрые слои этой смеси, но ее последующее удаление вместе с волосками оказалось таким болезненным, что я отказался от этой процедуры. Продолжительность сеанса приводила меня в отчаяние. После каждого выдергивания мои ноги как будто бы увеличивались, потому что постоянно появлялись все новые зоны для эпиляции. В конце концов, верный последнему полученному совету, я прибег к миндальному молочку.

На сей раз Роко не отреагировал. Зато я испытывал странные ощущения. Я попробовал пройтись вокруг бадьи, и мне показалось, будто мне приделали другие ноги: две бесконечных ноги, которыми я, к своему удивлению, восхищался. Прежде мне было неведомо, что у меня узкие лодыжки, ладно скроенные икры и стройные, чувственные и страстные бедра. Я провел по ним рукой, и это прикосновение взволновало меня: моя ладонь ласкала кожу существа противоположного пола, мои пальцы дотрагивались до женщины. Ошалелый, я ласкал, исследовал, ощупывал, трогал себя. Малейшее ощущение настолько напоминало мне наши с Нурой объятия, наши с ней полные блаженства ночи, наши вольные дни, что мой жезл отвердел. Теперь больше ничто не могло остановить мои руки. Ноги не держали меня. Я восхищался собой. Потребовался ужасный шум во внутреннем дворе, чтобы вырвать меня из моих мечтаний. Тут я осознал, что, находясь в комнате один, сделался одновременно самцом и самкой: шелковистой самкой, которую обхаживает разгоряченный самец.

Я посмеялся над своим возбуждением и испытал признательность к Роко, который все это время дремал.

Надев короткую тунику, я заглянул к Маэлю, чтобы убедиться, что тот спит. Ошеломленный произошедшей со мной метаморфозой хозяин сообщил мне, что Саул бесцельно шатается по городу.

Я в сопровождении пса бросился на улицу.

Воздух холодил мне ноги, словно ледяная вода, и заставлял меня постоянно ощущать собственную непристойность. Уверенный, что каждый прохожий замечает мои неприличные бедра и икры, и стыдясь этого, я торопливо направлялся к расположенной возле Ворот Ану портняжной мастерской. Как все мужчины прошлых времен, я и сам был способен орудовать ниткой и иголкой, но ограничивался тем, что соединял плотные ткани, меха и кожу. По понятиям Бавеля я, скорее, не шил, а сметывал. Здесь же не только ткани соперничали в тонкости выделки, но и одежды отличались крайней изысканностью.

Я вошел к портному. Они с женой работали, сидя рядышком на полу, скрестив ноги. Их логово изобиловало развешанными на вешалках и сложенными на скамьях образцами. На дне декоративной чаши из древесины оливы несколько украшений тоже ждало своих покупателей.

Я сказал, что желаю подарить своей жене платье и, чтобы подарок был для нее сюрпризом, выбрать в ее отсутствие ткань и фасон.

– Разумеется! – согласилась чета портных.

Я хихикнул:

– Это будет легко, мы с ней одинаковой комплекции. Одного роста, плечи одной ширины. И даже объем талии.

Супруги переглянулись и подмигнули друг другу. Женщина поднялась, сообщила мужу, что сходит отнести жрице накидку, распрощалась со мной и исчезла.

– Платье, – продолжал я, – в комплекте с длинными вуалями, которые маскируют лицо, но не полностью скрывают его.

– Разумеется.

С привычной уверенностью портной указал мне на подходящие для подобного наряда ткани. Я кивнул.

– Добавим вышивку, тесьму и жемчуг. Мне бы хотелось, чтобы это было одеяние, достойное принцессы.

– Разумеется.

Он показал модели, и мы быстро сговорились. После этого он предложил мне встать на табурет в глубине мастерской, чтобы при помощи шнурка снять мерки.

Я подчинился, смущенный тем, что мужчина подошел так близко и прикасается пальцами к разным частям моего тела, – тем более что я испытывал неловкость от нового ощущения совершенно гладкого лица и ног. Портной невозмутимо снимал размеры и записывал их. Время от времени он прокашливался; я подумал было, что это нервный тик, но скоро догадался, что тот хихикает. Встав перед табуретом на колени, чтобы уточнить длину моей ноги, портной лукаво улыбнулся мне:

– Скажи правду.

– Какую правду?

– Ты сам будешь носить это платье.

– Вовсе нет!

– Да ладно! Уж я таких повидал.

– Каких «таких»? – Я был задет.

– Вроде тебя.

Я вздрогнул, слез с табурета и отступил к стене. Что делать? Оттолкнуть его? Задобрить?

– Сколько вас во дворце? – насмешливо вздохнул он. – Сколько в квартале женщин? Тридцать? Сорок? Приятно ведь жить с ними, а?

Пожав плечами, я решительно вскарабкался на табурет и строго приказал:

– Довольно глупостей, лучше закончи свою работу!

Он ухмыльнулся:

– Такие вещи от портного не скрывают. Портной все чует. Мне ты можешь признаться. Я одел уже многих мужчин вроде тебя.

– Мужчин вроде меня?

– Без яиц! – воскликнул он, грубо сунув руку мне под тунику.

Он ухватил меня за член. И, нащупав тестикулы, изменился в лице.

Последовало молчание. Шутник убрал руку.

– Извини меня!

Я расхохотался. Ситуация вернулась в нормальное русло. Покраснев, портной продолжал бормотать:

– Сожалею о своем поступке! Я спутал тебя с одним из них.

– С кем?

– С евнухами Нимрода!

– С кем?!

– С теми, кто охраняет его жен. С теми, кого он оскопил. Прости, прошу тебя.

Покачнувшись, я присел на табурет и воспользовался смятением портного, чтобы дать волю своим воспоминаниям. Слишком много мыслей, слишком много чувств нахлынуло на меня. Ужас продолжался. Вслед за моим отцом Нимрод тоже совершал это гнусное преступление: он прикасался к неприкосновенному. С сильно бьющимся сердцем я подумал о Дереке, моем сводном брате, которого отец в девятилетнем возрасте усыпил, предварительно размягчив его плоть в молочной ванне, после чего совершил вредоносную ампутацию. Наутро Дерек проснулся в крови и страданиях, навсегда лишенный самого сокровенного. Бедный Дерек! Из-за того, что он испытал такую жестокость, я всегда прощал ему самые гнусные поступки. То, что Нимрод вел себя как мой отец, мгновенно пробудило во мне ненависть к нему. Может, мне предстоит не только освободить Нуру, но и избавить Бавель от этого бесчеловечного царя?

Я милостиво простил портного за его промах, выбрал ожерелья и браслеты и назначил дату доставки.

Где ты, Нура?

Кто ты, Нимрод?

* * *

Я лечу над женским флигелем. Подо мной стоит солнце в зените. Меня несет теплое дуновение. Всего трех взмахов крыльями достаточно мне, чтобы продвинуться вперед. Выписывая широкие и гибкие круги, я долгое время парю над этим зданием. С такой высоты рвы кажутся струйками, защитные укрепления превращаются в тонкие стенки, внутренние дворы становятся цветущими клумбами. Все делается плоским, дворец больше не тянется ввысь, Бавель утрачивает свой грозный вид, зато окружающая его долина вновь обретает свое значение и простирается в бескрайние дали, сводя город на нет.

Внезапно мое внимание привлекает какая-то фигура. Я снижаюсь, чтобы рассмотреть ее. Собака или, может быть, кошка? Слишком поздно. Фигура уже проскользнула в здание.

Продолжая свое движение, я спускаюсь еще ниже, на уровень женского флигеля. Разноцветные, гибкие и грациозные красавицы нежатся в саду, одни из них покрыты вуалью, другие – нет, кто-то отдыхает в тени. Некоторые резвятся на лужайке; самые юные, держась за руки, прогуливаются по двое или по трое. Сощурившись, я усиливаю остроту зрения, чтобы разглядеть Нуру.

Не эта… И не та…

Пока что они не обращают на меня внимания. Тем лучше! Это позволяет мне продолжить исследование. Я знаю, стоит им заметить меня, как они раскричатся и бросятся прятаться.

Эта? Или та? Посреди вон той группки девушек?

Увы, как и прежде, я рискую потерпеть поражение. В отчаянии, готовый отступиться, я опускаю правое крыло.

Что это? Там! Ну да, вон там! В уголке. Мне показалось… Это Нура? Это была Нура!

Надо вернуться, чтобы убедиться.

Нура?

Раздается какой-то свист. Мой полет прерывается. Я замираю в воздухе. Свист звучит настойчивее. Я нехотя разворачиваюсь, мои перья принимаются бить по воздуху, словно опирающиеся на воду широкие плавники.

Это была Нура?

Я проникаю за крепостные стены, различаю два силуэта, стоящие посреди открытого пространства на берегу канала, возле разящей минеральной смолой мастерской конопатчиков.

Свист приближается. Один из мужчин вытягивает перед собой руку, кисть у него в очень плотной, крепкой замшевой перчатке; я понимаю, что это насест. Я сажусь на него и…

Картинка затуманилась. Мое сознание покинуло тело сокола, и я вернулся в себя.

Я вновь открыл глаза. В оцепенении повернул голову к сокольничему и его хищнику. Впившись когтями в кожу перчатки, трепеща крыльями, птица в два счета проглотила мясо, которое дрессировщик держал на ладони.

– Спасибо, – пробормотал я.

– Ты ее нашел? – спросил он.

– Кажется, да… Но не уверен.

– Продолжи завтра. Мы остаемся в твоем распоряжении. Домой, Фалько! У нас встреча.

Он достал из сумки и бросил своему питомцу дохлого цыпленка, а затем, вновь сунув свисток в рот, вразвалку пошел прочь.

Одолеваемый головной болью, я присел на камень.

В то утро, как и в предыдущие, я применил практику, которую перенял у Тибора: сосредоточиться на каком-нибудь животном, наладить эмпатическую связь с ним, сделать его глаза своими; таким образом, пользуясь трансплантацией мысли, я как бы вселился в него. Поэтому, едва хищник оторвался от земли, я взлетел вместе с ним, исследовал небо, изучил то, что ползает по земле. Этого способа я побаивался, потому что, подобно Тибору, преуспевал в нем исключительно после употребления галлюциногенных растений. Смесь трав и грибов выполняла свою роль, она высвобождала мой дух из плоти, позволяя проникнуть в тело другого, но прежде вынимала из меня все внутренности, потом у меня отказывали ноги и начиналась дикая головная боль. Помимо этих неприятностей, я опасался повторить участь Тибора, который до сих пор постоянно употребляет наркотики. Я видел, как этот великий целитель отравляет себя, даже не пытаясь определить стимулирующий элемент. Может, он принимает наркотики, чтобы найти его? Или он наркоман, который ищет? То ли работа ученого вывела Тибора за пределы его собственной натуры, то ли стихийная склонность к дурманящим веществам развилась и окрепла в его медицинских изысканиях.

С сокольничим я познакомился на бавельском базаре три месяца назад. Он ничем не торговал, просто прогуливался с Фалько, возвещая зевакам, что его сокол охотится гораздо лучше, чем собака, после чего доказывал это, отпуская своего хищника, который незамедлительно высматривал голубку, впивался в нее когтями и приносил хозяину. Эта новинка завораживала. Чтобы отблагодарить сокольничего, зрители подносили ему еду; те, кто побогаче, просили его воспитать для них такого пернатого охотника. Я же мгновенно осознал, что птица успешно послужит мне в шпионских целях, если я смогу проникнуть в нее.

Завершив свой третий сеанс, я все еще пребывал в нерешительности: Нура? Или не Нура? Я наблюдал зрачками Фалько, но не приказывал его душе; всякий раз, когда сокол различал Нуру, он продолжал свой полет.

Я был почти убежден: Нура там! Я проникну туда, как только портной доставит мне мой маскарадный костюм.

На мгновение я задержал взгляд на движении лодок в канале. Одни, ведомые перевозчиком, спускались вниз по течению, другие, которые тащил бурлак, шли вспять. Чуть дальше принесшие плоды своих полей крестьяне перебирались через поток при помощи надутых шкур; порой это был простой личный поплавок, а иногда их соединяли камышами, чтобы построить плот для транспортировки более значительных грузов[39].

Когда я воротился в Сад Ки, Роко, Саул и Маэль радостно приветствовали меня. Они ненавидели Бавель, толпу, шум и толкотню. Забившись в пансион, как в нору, они не жили, а выживали и только и ждали моего возвращения – но Саул каждой ночью напивался все сильнее…

Маэль проявлял поразительную кротость и спокойствие. Тщедушный, даже болезненный, с тонкими, как веточки, руками и ногами, он был очень слаб, отказывался от безвкусной пищи, страдал от того, что не ощущал ни жары, ни холода, не чувствовал кончиками пальцев ни гладкого, ни шершавого – однако всегда улыбался и никогда не жаловался. Этого лучезарного мальчугана питала любовь отца; находиться рядом с ним было для ребенка высшим блаженством; и его радость достигала предела, когда этот мускулистый широкоплечий здоровяк с колючей бородой прижимал его к своей груди. Тогда его нежность обращалась на Роко, с которым он играл, а подчас на меня, когда я делал ему массаж или мы занимались письмом. Этот ребенок пробудил во мне чувство ответственности: я был обязан вылечить его. Для чего Боги и Духи даровали мне бессмертие, если не для того, чтобы дать время и способность исцелять смертных? Болезненная приветливость Маэля наводила меня на мысль о том, что, вновь обретя Нуру, я буду востребован к другой миссии.

Я поговорил с Саулом наедине. Спросил его, когда и где он рассказал обитателям Бавеля, что я целитель. Он все отчаянно отрицал. Я продолжал настаивать и вскользь заметил, что прощу его; тогда он расплакался и принялся искренне уверять меня:

– Клянусь тебе головой Маэля, Нарам-Син, клянусь тебе, что ничего не говорил.

Его смятение тронуло меня, но не убедило. Да и знал ли он, что мог плести после кувшина пива?

Гораздо сильнее смутило меня во время нашей беседы то, что где-то в глубинах моего сознания возникли смутные подозрения, которые я силился отмести: бродя по лабиринту городских улочек, я многократно ощущал, будто за мной следят. Однако, оборачиваясь, замечал лишь спешащих озабоченных жителей Бавеля. Выходит, если Саул говорит правду, моя неприятная догадка имеет право на существование. Значит, за мной следят?

Вечером ветер улегся, долина заснула, тишина подавила даже пение и крики отдаленных предместий.

Я покинул постоялый двор.

Небесный свод расточал темноту невероятной чистоты. В зените сверкал похожий на острый серп яркий, величественный, ледяной полумесяц с точными очертаниями и отчетливыми прожилками, от которого ускользали звезды. Эти уцепившиеся за тьму разной плотности светила: одни близкие, другие – далекие, тоже испускали сияние.

Необыкновенная ясность ночи позволила бы мне снова изучить дворец, определить, какие его части охраняются солдатами более бдительно, а какие – менее.

Я направился к башне. Она располагалась в стороне от дворца и была доступна, правда, жрецы советовали не подниматься в нее после захода солнца.

Между двумя проходами отпугивавшего любопытных патруля я вспрыгнул на приступок и, крадучись вдоль стен, двинулся вперед. Медленно, чтобы не привлекать внимания, я взошел по ведущим к вершине ступеням.

По словам жителей Бавеля, последний этаж представлял собой пустое квадратное помещение с каменным ложем, на котором покоилась Богиня Инанна. Меня же наверх не влекла никакая священная диковина: я всего лишь хотел воспользоваться наиболее высокой точкой зрения, чтобы наметить маршрут. Кто-то, возможно, удивится моему религиозному равнодушию: я не принимал в расчет Богов и Богинь Страны Кротких вод и бесстрашно пренебрегал их запретами. Теперь, по прошествии времени, меня и самого это удивляет… На самом деле я никогда не воображал себе мироздание без Богов, Демонов и Духов, просто приводил за собой своих. За годы странствий мои верования никогда не ставились под сомнение, ибо я редко сталкивался с селянами и жил в природе согласно заповедям своего детства. Проникновение в эту наносную долину еще больше сбило меня с толку, сперва потому, что здесь жили другие Боги, а после – потому что Боги по-другому оказывали влияние. Они облагодетельствовали людей: подарили им колесо, каналы, архитектуру, письменность. Они основали города и покровительствовали им; они добились того, что множество людей, все эти жрецы и жрицы, которые больше не обрабатывали поля и не выращивали скот, оторвались от привычных забот и пошли к ним в услужение. Короче говоря, они создали цивилизацию, которой правили поразительным образом. В моей безыскусной юности Боги присутствовали, но ткали полотно природы, редко показываясь на глаза; а здешние Боги создали мир, в котором занимали престол превыше цариц, царей и князей. Я проник в эту вселенную с решением покинуть ее, едва мне удастся вновь обрести Нуру, а потому предпочитал обходить их стороной и избегать знакомства с ними.

С легким сердцем я достиг верхнего помещения башни. И оцепенел от ужаса.

В центре комнаты помещался силуэт, облаченный в тогу цвета слоновой кости с голубоватыми лунными бликами. Обитатели Бавеля говорили правду: Инанна действительно проживает на вершине своего храма!

Оробев и затаив дыхание, я вперил взгляд в эту задрапированную складчатым льном хрупкую фигуру.

Силуэт сделал несколько шагов к центру святилища, затем обернулся, обнаружил меня. И вздрогнул. Меня пристально разглядывал архитектор Гунгунум, которого я накануне лечил.

– Что ты здесь делаешь?

– О, прости… Я пришел, чтобы… Но как твое здоровье? Зуд прекратился?

– Что? Разве мы знакомы?

Я всматривался в его лицо: оно, черта за чертой, морщина за морщиной, припухлость за припухлостью, соответствовало физиономии архитектора. Я осознал свою ошибку.

– Прости, я принял тебя за твоего брата.

– Моего брата? Какого еще брата? У меня нет брата.

– Я имел в виду Гунгунума…

– Этого выродка? Спроси у него. Он тебе скажет то же самое. Мы не братья. И это единственное, в чем мы сходимся.

Месилим упрямо и неприязненно отвернулся. Сходство их внешности, характеров и слов подтверждало то, что они отрицали: это были близнецы, близнецы во всем, включая взаимную ненависть.

Звездочет подозрительно уставился на меня:

– Что ты здесь делаешь?

– Я… я… я пришел понаблюдать за звездами.

Он язвительно расхохотался:

– Другим рассказывай! Что ты здесь делаешь?

– Повторяю тебе: я пришел понаблюдать за звездами.

– Никогда молодой человек, разодетый, как ты, не станет тратить время на наблюдение за звездами.

– И все же я за ними наблюдаю.

– А почему не напиваешься в кабаке? Почему не распутничаешь с какой-нибудь женщиной, как тебе подобные?

– Мне нравится наблюдать за звездами.

– Докажи! – напряженным голосом выкрикнул он. – Докажи, пока я не позвал стражу.

Его лицо ничего не выражало, но тело дрожало от ярости. Я возразил:

– А что, разве это запрещено?

– Запрещено лгать мне. Докажи, что имеешь привычку смотреть на звезды!

Я подошел к отверстию в стене и указал точки на небосклоне:

– Вот звезда сумерек, разведчица, она первая и приводит за собой остальные.

– Ее называют Дильбат, – поправил меня Месилим.

– Вот Большой Головастик и Малый Головастик, две группы звезд.

– Их называют созвездиями Большой Медведицы и Малой Медведицы.

– Вон там созвездие Лошади.

– Его называют созвездием Скорпиона.

– Там, откуда я пришел, скорпионы не встречаются. Мы видим на небе только то, что сперва увидели на земле, так ведь?

Наглость моего заявления заинтересовала его. Он поворчал, поморгал и потеребил заросший щетиной подбородок.

– Ты и правда уже наблюдал за звездами. Странно… очень странно… Зачем ты созерцаешь небо? Чтобы предсказывать будущее?

– Я никогда не предсказывал будущее.

– Как? Значит, ты не ищешь в планетах своей судьбы? Тогда для чего же ты их изучаешь?

– Чтобы знать.

– Что знать?

– Знать.

Мой ответ привел его в такое замешательство, что он умолк и принялся яростно скрести правой рукой затылок.

– Ты считаешь меня безумцем? – спросил я.

– Не знаю. В любом случае я от тебя кое-что узнал.

– Что же?

– Что я не единственный безумец!

Он внимательно вгляделся в мое лицо и изменившимся голосом произнес:

– Я тоже ищу, только чтобы найти. Я стремлюсь узнать. На самом деле плевать мне на последствия.

Внезапно пожалев о своей минутной искренности, он напрягся. И суровым металлическим тоном уточнил:

– Я забочусь о Нимроде! Десятилетиями я проясняю ему смысл предзнаменований, которые читаю в звездах. И благодаря этому наш город процветает. Непобедимый царь. Могущественный город.

Он прошел мимо меня, чтобы спуститься по лестнице.

– Прощай.

В лучах лунного света Месилим показался мне более крепкого телосложения, чем Гунгунум, но, когда он оказался рядом со мной, я осознал, что они одинаковые, и обратил внимание на красные бляшки на его коже – сочащиеся, покрытые корочкой и зудящие. Как это случается у близнецов, он страдал той же болезнью, что его брат.

Я догнал его на ступеньках.

– Не хочу докучать тебе, Месилим, но удели мне минуту внимания. Я Нарам-Син, целитель. Недавно среди ночи меня вызвали к архитектору Нимрода Гунгунуму, и я лечил его коросту. Я замечаю, что и тебя тоже коснулась эта болезнь. Позволишь ли ты мне прописать тебе две-три процедуры, чтобы избежать острых приступов?

Он замедлил шаг, поразмыслил и обернулся:

– Слушаю тебя.

Я повторил ему советы по лечению, данные Гунгунуму: овсяные ванны, глиняные компрессы, лосьон из шалфея и ромашковые припарки, а напоследок рекомендовал также смазывать воспаленные места медом.

Он покачал головой:

– Откуда у тебя такие познания? Ты собрал множество сведений и о звездах, и о людях, и о растениях.

– Мне посчастливилось иметь несравненного наставника.

– Кто же это?

– Тибор. Он обучает очень далеко от твоей страны.

Месилим задумался. Я понимал, что звездочет сохраняет в памяти все, что я ему открыл. Взмахом руки он велел мне следовать за ним.

Спускаться оказалось еще более волнующе, чем подниматься: по пути наверх взгляд упирался в стены башни, при спуске он терялся в пустоте. Я испугался головокружения и, шагая со ступеньки на ступеньку, старался смотреть на город. Перед нами, посреди темной равнины, переливался огнями Бавель: внизу трепетало множество факелов, они не освещали и оставляли сумеречные зоны, большие или крошечные, бесформенные и безликие. Один только царский дворец сохранял отчетливый силуэт, даже если сумерки поглощали здания, факелы рядами выстраивались вдоль аллей.

На одной из площадок Месилим, внезапно воодушевившись, остановился и схватил меня за руку:

– Очень скоро все изменится. Нимрод выстроит Башню. С нее я смогу лучше изучать звезды.

– Я видел ее макет. Восемнадцать этажей.

– Восемнадцать? – воскликнул он.

– Да, трижды шесть.

Он возмутился:

– Вовсе нет! В Башне будет тридцать шесть этажей.

– Но Гунгунум заверил меня, что восемнадцать, даже это уже представляется ему сложным…

– Этот болван Гунгунум не вглядывается в небо, он смотрит только себе под ноги. Если у него руки в земле, то у меня глаза в небе. Новая Башня будет выше восемнадцати этажей, она поднимется до тридцати шести. Это мне раскрыли Боги, а я передал Нимроду.

Он вздохнул и смахнул что-то со лба, словно этим движением избавлялся от близнеца.

– Давай спустимся вместе, мой мальчик, иначе часовые заподозрят тебя. Скажем, что ты сопровождаешь меня, как ассистент.

Почти в самом низу он задержал меня:

– Кстати, об ассистенте, ты мог бы им стать…

– Почему бы и нет, – опустив глаза, прошептал я.

На прежде ничего не выражавшем лице Месилима мелькнула улыбка, он преодолел последние марши и на прощание помахал мне:

– Новая Башня, Нарам-Син. Мы будем изучать звезды в новой Башне: это будут врата небесные[40].

* * *

Портной наконец доставил мое платье; эта ночь будет подходящей.

Я запретил Саулу выходить из дому. Запершись с ним у себя в спальне, я посвятил его в свой план. Здоровяк так доверял мне, что всякий раз, когда я упоминал опасности, которым буду подвергаться, он восклицал:

– У тебя получится!

Когда я договорил, он предложил:

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Переодетый женщиной? Это то же самое, что заставить медведя плясать! Уж лучше на всякий случай проводи меня, держась на разумном расстоянии. А потом воротись сюда, чтобы позаботиться о Маэле и Роко.

Среди ночи я, вырядившись в платье, накрывшись вуалью и надушившись благовониями, семенил к стенам, защищавшим флигель, в котором жили женщины. Приглушенные извивами улочек вокализы певцов, доносившиеся из предместий, продолжали следовать за мной, а слишком резкие звуки флейт и гулкие удары тамбуринов постепенно затихали вдали.

По глазам Саула и взглядам наполнявших улицы гуляк я понял, что мой силуэт сбивает с толку. По пути какие-то бойкие типы окликали меня и расхваливали, кто-то свистел мне вслед; в ответ я склонял голову и целомудренно ускорял шаг. Одеяние мешало идти быстро, кокетливая обувь принуждала к осторожности, так что мои бедра поневоле раскачивались из стороны в сторону. Убедительность моей метаморфозы объяснялась звуками, которые я производил, совершенно женской мелодией – перезвоном браслетов, стуком ожерелий, шуршанием ткани и щелканьем подошв.

Я быстро добрался до крепостной стены, овал которой окружал женский флигель. Ни моста. Ни ворот. Только водяные рвы шириной в три быка.

Небо благоволило моему замыслу, потому что облака закрывали луну и звезды, сообщая темноте плотность пещерного мрака. Как странно, что в эту ночь не было уханья совы, возбужденной глухими возгласами из нижнего города!

Я прикинул высоту стен, рассчитал свои движения.

Сильный шум заставил меня замереть. Я вжался в углубление в стене. На много локтей позади меня так же поступил Саул. Мимо, совершая обход, прошли четверо стражников, совсем рядом громко прозвучали их тяжелые и торопливые шаги.

Едва они удалились, я бросился ко рву, раскрутил прихваченную с собой веревку и забросил абордажный крюк на вершину стены. Благодаря приобретенной на охоте ловкости мне удалось справиться с первой попытки, и, проверив прочность сцепления, я прыгнул в пустоту, перелетел через ров, не замочившись, и вцепился в камни. Цель? Вскарабкаться.

Увы, мое одеяние сковывало движения, обувь мешала сжимать ногами веревку. Если бы я лез со своей обычной скоростью, то разодрал бы платье, сорвал свои побрякушки, лишился бы сандалий. Вынужденный подтягиваться только на руках, я терял время. Вот-вот должен был снова появиться патруль.

Мои мышцы справлялись с усилиями, но как скоро я достигну вершины? Когда я окажусь наверху, мне вдобавок потребуется втянуть туда веревку, иначе стража заметит ее. Мне оставалось преодолеть расстояние, дважды превышающее мой рост. Бицепсы и трицепсы горели.

Вновь раздалось громыхание шагов патруля: он двигался в обратном направлении.

Все пропало! Ничего не выйдет.

Кто-то хрипло запел во всю глотку. Мычание пьяного человека. Гимн пиву… Саул – я узнал его мощный голос – изображал пьяного и остановил наряд стражников. Благодаря его отвлекающему маневру я, возможно…

Часовые крикнули, чтобы он убирался вон.

Вскарабкаться еще на один мой рост… Мне свело руки.

Удвоив энтузиазм, Саул приблизился к солдатам, чтобы обнять их. Они отпихнули его копьями.

Еще три подтягивания, и я у цели…

Послышался звук ударов. Патруль заметался. Саул кубарем полетел в ров. Что за разумная мысль! Часовые опустили головы и нагнулись, чтобы вытащить его из воды.

Мне удалось вскарабкаться на крышу укрепления и перекинуть одну ногу на другую сторону.

– Ну наконец-то! Не слишком рано! – воскликнул чей-то голос.

Передо мной стояла укутанная покрывалом женщина и протягивала мне руку, чтобы помочь соскользнуть с крепостной стены.

– Прыгай! Я втащу веревку.

Я скатился и рухнул на плитки, а женщина торопливо втянула трос.

Озадаченный этой неожиданной помощью, в поту, я, сидя на плиточном полу и прерывисто дыша, разглядывал ее:

– Нура?

Она обернулась. Мы в полумраке изучающе смотрели друг на друга.

В этот момент выглянула луна, и ее ртутное сияние осветило нас. Я увидел женщину ростом выше Нуры, прекрасную, но иной красотой – с высеченными, а не прорисованными чертами лица, худобой скорей атлетической, нежели изящной.

– Кто ты?

– Диана. Каждую ночь я ищу возможность сбежать. Какое счастье, что ты появился. Теперь-то я наконец метнусь с крепостной стены. А ты кто?

Я промолчал. Ее взгляд настоятельно требовал ответа, она украдкой хихикнула:

– Твое одеяние вводит в заблуждение, а вот голос – нисколько!

Она непринужденно, по-дружески опустилась передо мной на колени:

– Расскажи мне свой план.

Несмотря на симпатию, которую она мне внушала, я ни за что не хотел доверяться ей. Она снова хихикнула:

– Ты во мне сомневаешься? Если бы я желала тебе зла, то отцепила бы твой крюк, перерезала веревку и позвала бы стражников.

Она была права, и я расслабился:

– Меня зовут Нарам-Син. Я пришел кое за кем. За Нурой. Ты ее знаешь?

Она покачала головой:

– Нет, я пленница всего три луны и ни с кем здесь не разговариваю.

– Ты уверена? Нура…

– Мне неведомы имена здешних узниц. Узнать их значит смириться со своим положением. Об этом не может быть и речи! Расскажи мне свой план.

– Я забираю Нуру и на спине несу ее вдоль стены. На спуск потребуется меньше времени, чем на подъем. Между двумя проходами стражи мы сумеем управиться.

– Прежде надо, чтобы ты ее нашел.

– Завтра я спрячусь на крыше, присмотрюсь к женщинам, отыщу Нуру, и в следующую ночь мы сбежим.

– На крыше тебя увидят: там есть террасы.

Она прикусила губу, а потом процедила сквозь зубы:

– Займи мое место. Поселись в моей комнате, не снимай покрывала, пока не получишь свою Нуру.

Ее идея мгновенно покорила меня.

– А как же ты?

– А я сбегу нынче же вечером. Вот наш уговор: ты уступаешь мне свою веревку, а я тебе – свою комнату. Тебе повезло: я единственная из пленниц, кто одного роста с тобой. Мои одежды подойдут тебе, так что никто ничего не заподозрит.

Она рассуждала со знанием дела: хотя грудь у нее была у́же моей и талия тоньше, зато плечи такие же широкие, как мои. А покрывала утаят мои мускулистые руки и спину.

Она по-мальчишески подняла руку с раскрытой ладонью, чтобы мы скрепили наш уговор.

– Согласен?

Я принял ее предложение.

Чтобы показать свое жилище в одном из внутренних дворов, комнату в пустынном углу, она велела мне встать на четвереньки и следовать за ней. Потом мы осторожно вернулись к крепостной стене.

– Я бешусь с тех пор, как солдаты Нимрода задержали меня. Там, во Фракии, я жила счастливо. Мой мужчина управляет деревней. Или, скорее, управлял. Он бежал вместе с детьми. И спрятал их в пещере. Я должна найти его. Он меня ждет.

Я вытащил веревку из кустарника, куда ее припрятал. Диана облокотилась о стену и посмотрела вниз:

– Не сейчас, стража совершает обход. А пока, Нарам-Син, вот тебе мой совет: никогда не снимай покрывало, не отвечай ни на чьи вопросы, ни пленниц, ни евнухов – если так случится, что тебе их зададут, потому что с тех пор, как я здесь, никто не слышал от меня ни единого слова. А главное, избегай Бальмунамхе.

– Бальмунамхе?

– Это начальник евнухов. Он хочет переспать со мной. Он уже спал почти со всеми нашими женщинами. О, он не обязательно берет их насильно, многие соглашаются. Иначе им очень скучно.

– И Нимрод это терпит?

– Нимрод думает, что евнухи не трахаются.

– Он прав!

Она с сочувствием взглянула на меня:

– Не иметь яиц не означает не иметь желания. Евнухи на нас зарятся, они занимаются любовью с узницами, и очень даже неплохо, как я наслышана. Они испытывают и дарят наслаждение, но не брюхатят. Некоторым девушкам очень нравится. На самом деле в женском флигеле непрестанно совокупляются! Впрочем, тем лучше… Мы молоды, мы нуждаемся в наслаждении. Поскольку евнухи трахаются, не делая детей, Нимрод об этом не знает. Да и кто ему скажет? Уж конечно, не женщины и не евнухи. Фаворитка заявила бы об этих темных делишках, но пока Нимрод никого не выбрал. Он не часто к нам заглядывает. За время своего пребывания здесь я видела его только один раз; он произвел смотр своей добыче, ни на кого не указал и отправился спать один. Никто ему не нравится. Некоторые даже обижаются, вот идиотки.

Неожиданно она с тревогой взглянула на меня.

– Будь осторожен, скоро Нимрод вернется с войны. Тебе надо убраться отсюда до его возвращения. Когда он заявляется к нам, то требует, чтобы все женщины прошли перед ним с открытыми лицами. Если тебя разоблачат, ты будешь казнен на месте.

Она склонилась надо рвом:

– Теперь!

Диана решительно и проворно размотала веревку, закрепила крюк, переступила через зубцы и спустилась ловко, словно акробат. В мгновение ока она достигла уровня воды, оттолкнулась от стены, а затем, совершив несколько движений маятника, прыгнула на берег. После чего отпустила веревку и исчезла в лабиринте улиц.

Она напоминала мне Охотниц из Пещеры. Красотой Диана была обязана своей гордости, искренности и смелости, своему твердому характеру, отказу от уступок и своему образу женщины, не терпящей ни покорности, ни самоотречения. Я пожалел, что больше не повстречаюсь с ней; вдобавок мысль о том, что сейчас она уже не интересуется мною и даже обо мне позабыла, делала ее еще привлекательнее.

Я снова прибрал свой инвентарь в кустарник, а затем медленно, враскачку дошел до женского флигеля. Красавицы подремывали. Евнухи тоже. Никого не повстречав на своем пути, я проник в комнату Дианы.

Растянувшись на ее ложе, я вперил взгляд в украшенный изображениями животных потолок и попытался уснуть.

В саду журчали струйки фонтана. Я с нетерпением ждал утренней песни дрозда.

Нура, ты уже близко?

* * *

На рассвете я надел принадлежавшую Диане отделанную жемчугами невесомую тунику, ее покрывала, ожерелья и плетеные сандалии и вышел во двор.

По мере того как я углублялся в сад, он становился гуще. По выложенной овальными камешками и кусочками слоновой кости тропинке я сперва шел по лабиринту, окаймленному розовыми кустами и обсаженному высокими деревьями с гирляндами плюща, вдоль рядов кокосовых пальм с гибкими стволами и узкими шелестящими листьями, а затем мимо подстриженного букса. Повсюду встречался шиповник, из которого варили варенье; виноград, из которого делали вино; лимонные и апельсиновые деревья, из плодов которых ничего не делали – они просто были усладой для глаз, ярко-желтые, шафрановые. Посреди сада, вплотную к фонтану, возвышался решетчатый вольер для редких птиц. Восхищенный их великолепием и пестрым оперением, я углядел в этом символ женского флигеля, узилище для красавиц в тюрьме для красавиц, клетку в клетке.

После чего, опьяненный свежими и будоражащими ароматами, я направился к стене и подтянулся, чтобы обозреть окрестности. Отсюда мне было видно, как влажные испарения долины окутывают пейзаж бархатистой пастельной дымкой, которая придает гармонии полям, дорогам, фермам и каналам. Башня справа от меня потеряла свою верхушку в дыхании туманов. Малиновки, дрозды, воробьи и синицы заканчивали в саду свой предрассветный концерт, и теперь скворцы приветствовали восход солнца.

Где-то вдали раздался звук рога, неясный, едва различимый. Спустя несколько мгновений совсем близко, с башни, ему ответил другой рог – на сей раз звук был отчетливый и раскатистый: «Хорошо ли я расслышал?» Первый отреагировал, теперь не так печально, словно приободрившись. Тот, что на башне, запел восторженно и не умолкал, решительно взявшись разбудить город.

Что это?

Горожане, мужчины и женщины, высыпали на порог и переговаривались, комментируя трубные призывы. Их слова не достигали моих ушей.

Панорама расчистилась. По долине расползалась странная темная пелена. Ее маслянистая волна медленно и неумолимо надвигалась от горизонта на город.

Мне стало трудно дышать, я подумал о потопе, который когда-то мощным валом обрушился на наше Озеро. А потом я различил ослов. Повозки. Множество людей. Войско шло с войны, Нимрод возвращался с победой и тысячами рабов, а главное, на обратном пути он завладел расположенным на реке Буранун городом Хитом[41], славящимся своими запасами земляной смолы, столь необходимой для скрепления кирпичей и обеспечения герметичности стен. Строительство башни должно было вот-вот начаться.

Вот уж некстати, это нарушало мои планы: сколько времени у меня осталось, чтобы провести расследование?

– Ну что, красавица, хорошо ли спала?

Я обернулся. На меня с вожделением пялился обмотанный многими слоями расшитой и складчатой ткани жирный детина с грубыми чертами лица и пляшущими в уголках глаз золотыми искорками. Он изобразил улыбку и тотчас стал еще отвратительней.

Я молча смотрел на него. Он гоготнул:

– Все так же нема! Значит, я буду говорить за двоих. «Здравствуй, Диана». – «Здравствуй, Бальмунамхе». – «Нынче утром ты восхитительна». – «Да и ты, Бальмунамхе, выглядишь очень бравым». – «О Диана, я делаюсь таким, едва завижу тебя». – «Что ты хочешь этим сказать, Бальмунамхе?» – «А ты, потрогай, Диана, тогда поймешь».

Он придвинулся с намерением потереться своим бедром о мое. Я ловко увернулся.

– Ты даже не знаешь, Диана, как это хорошо, – облизывая губы, пробурчал он.

И приблизился ко мне. Я отступил на несколько шагов. Движимый похотью, евнух снова шагнул вперед. Мой отказ не успокаивал его, а только распалял еще больше.

– Ни один мужчина не занимается сексом, как я. Никто не удовлетворит тебя так. Потом ты уже не сможешь без этого обходиться. Не вынуждай меня брать тебя силой.

Я отступил. Что делать? Поколотив этого пылкого влюбленного, я разоблачу себя. Если позволю щупать меня, он и сам догадается. Закричать? Голос выдаст меня… Да и кто придет мне на помощь?

Он придвинулся вплотную. В последний момент я придержал его и сладко прошептал:

– Нынче вечером…

– Что? – воскликнул он.

А вдруг он различил мой низкий голос, хотя я и шептал?

Я едва слышно выдохнул:

– Нынче вечером! Нынче вечером я с тобой. И целую ночь.

Его физиономия осветилась искренней радостью, которая даже смягчила его уродство.

– Нынче вечером? Правда?

– Нынче вечером! – подтвердил я.

Он сиял. Совершенно очевидно, он не привык добиваться своих целей без насилия. Обещанное мною свидание вознаграждало его сверх всякой меры.

– О да, красавица моя! – воскликнул он. – Нам потребуется целая ночь, чтобы поразвлечься. Значит, до вечера? Заметано?

Я кивнул с деланой стыдливостью. Затем помахал ему на прощание, развернулся и засеменил к своей комнате, стараясь двигаться как можно грациознее.

Скорей найти Нуру! Нельзя терять ни минуты!

Решетчатое деревянное панно в моей клетушке заменяло наружную стену и выходило во внутренний двор, что позволяло мне незаметно наблюдать за окрестностями. Я присел возле него и сосредоточился на узницах.

Сняв свои покрывала, они безмятежно прогуливались в стороне от солдат, которые взяли их в плен, вдали от людей, которые присутствовали при том, как их везли в телегах. У тех немногих, кто не избавились от вуалей, они развевались, как волосы, не утаивая девичьих лиц и шеи. Из этого я заключил, что в своем одеянии – то есть в наряде Дианы – слишком контрастирую с ними. Мне лучше было уединиться в помещении и не показываться никому на глаза, тем более что в самых разных уголках неожиданно возникали тени бдительных стражников и разносивших блюда, фрукты и соки евнухов. Несмотря на великолепие здешних мест и этих женщин, а также великолепную растительность, призванную скрасить неволю, флигель оставался тюрьмой.

Сдавленные вздохи и хлопанье крыльев заставили меня поднять голову: над моим жилищем свила гнездо голубка. Ее тоскующая душа ворковала, и я не смог не услышать в этих звуках крик моей любовной тоски.

Я до сих пор не нашел Нуру. Может, мне стоит исследовать каждую келью?

Прозвучал гонг. Затворницы поспешно переместились к примыкающей к нашему зданию постройке. Куда они побежали? Я в растерянности прильнул к деревянной решетке и смотрел, как они удаляются.

– Ну что, красавица, ты совершила омовение?

Я вздрогнул. В галерее, прямо против моего окна, стоял Бальмунамхе. Захваченный зрелищем странной процессии, я пропустил его появление. При виде его смуглой физиономии, огромных глаз и толстых губ меня снова пробрал озноб.

– Неужели нынче вечером мы не хотим быть нежной и благоухающей для Бальмунамхе?

Он опустился на колени и протянул мне выдолбленную горькую тыкву. Я попытался понюхать настой жасмина, не открывая лица. Затем он сунул мне обернутый льняной тканью предмет.

– Подарок от Бальмунамхе. Ирисовая вода.

Я осторожно принял сверток и как можно нежнее ответил:

– Спасибо.

Он томно всколыхнулся всем телом.

– Поторопись, красавица.

Я поднялся на ноги, опустил створку, прикоснулся к Бальмунамхе, следя, чтобы он не погладил меня, и мелкими шажками засеменил вдогонку за спешащими пленницами.

Он двинулся следом. И вдруг, в полном согласии со своими дружками самых разных габаритов: тощих или толстопузых, которые уже толпились перед крыльцом, резко остановился.

– Жду тебя здесь. Мужчины остаются снаружи. Инанна говорит, что, если любопытство толкнет их на то, чтобы проникнуть в женские бани, их глаза будут прокляты.

Я вошел. Совершал ли я кощунство? Рисковал ли быть наказанным? Мне показалось, что важнее избавиться от общества Бальмунамхе, нежели избежать гнева Инанны, этой экзотической Богини, в которую я не верил.

Полумрак, а затем и заполнившие помещение с высокими сводами шум, крики, смех, шлепки, плеск воды и оклики застали меня врасплох. Напоенный ароматами влажный воздух подобно плотной жидкости замедлил мои шаги и дал моим глазам время привыкнуть.

Все это таинственное помещение, освещенное проникающими сюда сквозь узкие бойницы косыми лучами солнца, занимал мраморный бассейн. Украшенные колоннами углубления вокруг него образовывали небольшие закутки, где могли поместиться двое. Десятки женщин мылись, завернувшись во влажные простыни или обнаженные, на каменных бортиках или в воде. Никогда прежде я не видел столько бедер, грудей, плеч, предплечий, животов и ягодиц. Все они были ослепительны: брюнетки с газельими глазами, блондинки с синим взором, шатенки со жгучим взглядом, рыжие с прозрачной кожей, черноволосые с обильными формами, едва достигшие половой зрелости с торчащими грудками, молодые с крепкой грудью и зрелые – с тяжелой и отвисшей. Кровь мгновенно прилила к моему члену. Уверенный, что, распознав мое самозванство, они раскричатся, я в панике забился в нишу.

Когда я убедился, что никто не обращает на меня никакого внимания, мой взгляд вновь продолжил блуждание по их формам, а сердце билось так, что едва не разрывалось. Мне нравилось все: упругие мясистые тела, тонкие талии и пухлые бока, чопорные осанки и расслабленные, торчащий пупок, спрятанный пупок, пупок в виде щели, углубленный пупок и пупок пуговкой. Некоторые справлялись самостоятельно, многие помогали друг другу, соседка намыливала соседку, терла и ополаскивала ее. Присмотревшись внимательнее, я стал различать сообщниц, соперниц, одиночек, равнодушных, угрюмых, безмятежных, уморительных, отчаявшихся, неистовых и обаятельных.

До чего необычно для мужчины оказаться среди женщин в их естестве! Одних женщин мы принимаем одетыми, других – раздетыми. Нагота не только выставляет напоказ телосложение, она обнажает душу. В той бане, хотя все они были прехорошенькие, нагота проявляла одних и скрывала других. Эта девушка, обнажившись, напрочь уничтожала свое обаяние – та, сбросив одежды, превращалась в царицу. Кое-кто откровенно позировал, гордясь своей грудью, расправив плечи, выставив напоказ все свои изгибы и сексуальность. Другие, напротив, сожалели о том, что позволило бы им проявить себя: о своих одеждах, тканях, украшениях и притираниях; смущенные, съежившиеся, чтобы скрыть себя, они лишались блеска; их ухищрения гораздо лучше выражали их подлинность, нежели природа, а их привлекательность больше зависела от поведения, нежели от анатомии. Внимательно рассматривая эту сотню девушек, я подумал, что, если бы мне велели выбрать нескольких, мои предпочтения в этой обстановке сильно отличались бы от сделанных снаружи.

Едва эта мысль пришла мне в голову, как я одернул себя: я же пришел за Нурой! Как я мог позволить себе так отвлечься! О, как же я завидовал оставшимся во дворе евнухам! Я готов был подписаться под объявленным Богиней Инанной запретом: ни одна особь мужского пола не должна проникать сюда. Мое возбуждение угрожало не только моему плану, но и моей жизни. Я до боли щипал свой член, сглатывал слюну и равнодушным взглядом, который должен был бы опознать Нуру, окидывал присутствующих. И мгновенно тела утрачивали плотность, объем, особость и сияние; они сливались с каменными стенами или мраморным полом, становились неразличимыми, исчезали. Ни одно из этих тел не принадлежало той, которую я искал, поэтому для меня они просто переставали существовать.

Отчаяние леденило мне душу. Нуры в этом зале омовений не было. Может, она еще дремлет?

Сбежав из бани, я, пока не воротились купальщицы, принялся исследовать внутренний двор, в который выходили комнаты пленниц. Одно крыло – я оглядел каждый уголок, другое – несколько затворниц уклонились от публичных омовений, третье – Нуры нигде не было. Я осматривал четвертое, когда заметил проникший в сад знакомый силуэт. Не удержавшись, я вскрикнул:

– Нура!

И тут же упрекнул себя за неосторожность. Своим мужским голосом я выдал себя.

Я замер и прислушался.

Но ничего не произошло. К счастью, это крыло оставалось пустынным, потому что женщины и евнухи задержались в банном флигеле. Да и Нура не расслышала моего призыва. Я инстинктивно устремился по ее следам, впрочем, не забывая о необходимости владеть собой и имитировать осанку Дианы. Замедлив шаг, я вошел в аллею, в которую углубилась Нура. За четвертым поворотом я заметил ее хрупкую фигуру, гибкую осанку, тонкие руки, которые не прикрывала туника, ее водопадом струящиеся по узкой спине волосы. Я догнал ее и прошептал: «Нура!» Она не расслышала. Я прикоснулся пальцем к ее плечу. Она обернулась и, нахмурившись, бросила на меня суровый взгляд:

– Чего тебе надо? Зачем ты остановила меня?

Именно ее лицо я разглядел тогда, во время своего странствия, она ехала в повозке с другими пленницами, и ее силуэт я дважды видел, когда перевоплотился в сокола, – однако это была не Нура.

– Остановила, а сама молчишь? – с раздражением бросила незнакомка. – Что за дура!

Она презрительно отвернулась от меня.

И я, раздосадованный, остался один среди роз и кудрявого вьюнка.

Где ты, Нура?

Чтобы сбежать, я дожидался вечера. Опасаясь знаков внимания со стороны навязчивого Бальмунамхе, я уединился на террасе, откуда мог наблюдать, сам оставаясь невидимым. Только голубки и воробьи заметили мое неподвижное присутствие и, безразличные к химере, устроившейся на их территории, – двуногому с мужской статью и в женском обличье, – спокойно продолжали свою неприметную пернатую жизнь.

Обжигающий воздух был насыщен пылью.

Меня сразило отчаяние. Ошеломленный, я постепенно осознавал, сколько глупости было в моем упрямстве. Избороздить всю землю? Какое безрассудство! За те шесть лет, что я мерил мир шагами, он не переставал увеличиваться. Может, он приберег для меня еще шесть лет новых скитаний, пока я не обойду его? Или больше? Да, разумеется, у меня впереди были века, за это время ничто не ускользнет от меня… но когда же я достигну цели? Мои рассуждения имели смысл, но казались непродуктивными. С чего вдруг я убедил себя, что Нура попала в Страну Кротких вод? Почему и Тибор думал так же? Мы отсеивали факты по прихоти наших желаний; мы принимали решения вместо того чтобы покориться смятению; наше отчаяние сочилось надеждой. Только вот воля не порождает истины, а решимость не изменяет реальности. Я снова потерпел неудачу. Я не нашел Нуру, я не освободил ее и не сообщил ей, что ее отец жив. Что же касается Тибора, мой провал огорчит его и лишит остатков здоровья.

Лежа на террасе под самой крышей, я следил за подступавшими к долине отрядами, разгоряченными, пестрыми, шумными, сплоченными, поражавшими роскошью военной формы, блеском шлемов и доспехов. Позади строя пехотинцев под ритмичный бой барабанов шли тысячи рабов. Я не мог различить их лиц, но невольники были очень разного роста – очевидно, что, кроме мужчин, среди них присутствовали женщины и дети.

На подъездных путях и у крепостных стен стала собираться толпа горожан; они бурно приветствовали быстро приближающихся победоносных солдат. От этого мое поражение становилось еще горше. Разумеется, мои симпатии были на стороне побежденных, этих незнакомых мне пленников.

День близился к концу. Облачка шлейфом тянулись за заходящим солнцем и превращались в языки оранжевого пламени. Разбитый и отчаявшийся, я дожидался вечернего покоя, когда сумерки открывают в душе дальние шлюзы и освобождают нас от суетности, спешки и тревог. Скоро под покровом тьмы я уйду. Для этого мне придется избежать встречи с Бальмунамхе, томящимся в ожидании обещанной ночи любви. Я поднялся, размял онемевшие ноги и прикинул, как мне лучше улизнуть отсюда.

Раздались звуки труб. Они взрывались, слащавые, бодрые или болтливые. Люди внизу бросились бежать. Женщины и евнухи рассыпались в разные стороны. Ветерок тревоги пролетал среди садовой листвы; это лихорадочное состояние коснулось даже экзотических птиц, они закричали. Я силился расслышать реплики пленниц.

– Он идет!

– Скорей.

– Побыстрей, надо переодеться.

Мощным пронзительным голосом Бальмунамхе проорал:

– Визит Нимрода! Наряжайтесь. Никакого нижнего белья. Прозрачные платья.

Я с тревогой вспомнил о предостережении Дианы: если Нимрод придет проведать свои завоевания, я буду разоблачен.

Что делать? Лезть на крепостную стену еще рано.

– Диана! Диана, где ты, моя красавица?

Я подполз к краю террасы и увидел Бальмунамхе. Его маленькие, почти желтые, как у змеи, глазки искали меня. Бежать в сад или возвратиться к себе в комнату? Исключено!

Снова энергично и игриво грянули трубы, их подкрепили ударные и поддержали свирели. На сей раз громыхание доносилось уже из дворца, а не из башни, и сила его нарастала. Процессия, сопровождающая Нимрода в женский флигель, тронулась с места. Очень скоро часовые отопрут широкие ворота.

Я скатился по лестнице и прижался к стене. Куда бежать? Если в эту сторону, то я наткнусь на царский кортеж, если в другую – столкнусь с Бальмунамхе и его приспешниками. Я был загнан в угол. Бешеный пульс громко отдавался в барабанных перепонках.

Внезапно я почувствовал, как меня схватила чья-то рука:

– Сюда.

Кто-то за моей спиной отпер низкую дверцу, и оттуда высунулась тянущая меня рука:

– Говорю же тебе: сюда!

Что-то в моем сознании подсказывало, что надо повиноваться. Я развернулся и проскользнул внутрь. Дверца захлопнулась. Я погрузился во тьму.

Знакомый аромат привел меня в замешательство, свежее благоухание сирени. Я мгновенно связал его с голосом, который отчитал меня.

– Волшебник? Гавейн, это ты?

– Возможно.

Прежде чем удивиться, я с облегчением вздохнул:

– Как это может быть? Я думал, ты в Кише.

Молчание. Голос раздался уже из другого угла:

– Я пребываю в Кише. Но я по праву ношу титул волшебника. Ты общаешься лишь с моим отражением.

Мое волнение усиливалось. Все приводило меня в смятение: снаружи гремели барабаны и трубы; я в кромешной тьме не смел пошевелиться.

Та же рука схватила меня за запястье:

– Вперед. Он входит.

Я повиновался руке, которая направляла меня в полумраке. Мы добрались до ниши, где из бойницы сочился слабый свет, и тьма сменилась полутьмой. Теперь проявились черты Волшебника. Он улыбнулся своей обычной чарующей улыбкой.

– Удивлен?

– Я уже ничего не понимаю. Куда ты меня привел?

– В тайный коридор, идущий вдоль спален и позволяющий проникнуть в некоторые из них.

– Откуда ты так хорошо знаешь флигель?

Он прикусил кокетливую ярко-красную губу:

– Когда-нибудь я расскажу тебе. К тому же сам ты оказался скуп на признания, так с чего бы мне быть щедрым на них? Ты мне так и не поведал, что привело тебя в Бавель.

– Но…

– Нура, не так ли?

– Откуда тебе это известно?

– Ты болтаешь во сне… Я просто хотел убедиться. И что, здесь ли твоя Нура?

– Нет.

– Тем лучше для нее! Сматывайся отсюда.

– Как?

Гавейн привалился к стене и принялся размышлять вслух:

– Нимрод со своей стражей пройдет через этот двор. После того как он, а вслед за ним и охрана, пересечет его, ты дождешься полной темноты. Тогда отодвинешь эту доску, проникнешь внутрь стены, и тебе останется только нырнуть в ров.

Его рука отпустила меня, аромат рассеялся.

– Ты куда? – бросил я.

Уже издали он ответил:

– У меня есть и другие возможности скрыться отсюда, кроме как барахтаться в канаве. До свидания.

– Встречаемся в Кише?

Ответа не последовало: он уже исчез.

Этот день повергал меня то в оцепенение, то в изумление. Пусть я не нашел Нуру, зато Волшебник нашел меня – нашел и спас. Зачем? Каким образом? Мои вопросы только сгущали тайну. Да и некогда было предаваться размышлениям: прежде всего мне следовало сбежать.

Нестройно грянула музыка. Часовые распахнули искусно отделанные ворота, и процессия двинулась во двор.

Я встал на цыпочки и прильнул глазами к бойнице. Участники шествия старались перещеголять один другого. Я различил одетых в лазурные и рубиновые тоги музыкантов, затем почти обнаженных танцоров с раскрашенными лицами и наконец парад диких животных из породы кошачьих: укротители исполинской наружности вели их на поводках и в намордниках. Это выставление напоказ баснословной роскоши с ослепительным варварским блеском возвещало о прибытии высшего существа.

Когда ряды расступились, я поначалу заметил только высокий вытянутый силуэт со слегка сутулыми плечами и непомерно длинными руками и ногами. Это был Нимрод, надменный, горделивый, властный. Он ни на кого не смотрел. Он всматривался лишь в себя. Он ни в ком не нуждался.

И вдруг, уж не знаю, по какой причине, он повернул голову в мою сторону, и я увидел его лицо.

Подавив крик изумления, я отпрянул от бойницы и присел возле стены.

Я узнал Дерека…

2

Бавель оставался далеко за моей спиной.

Я направлялся не в какое-то определенное место – я спасался бегством. Я не стремился в другой город, я бежал из этого. Я двигался не к лучшему, я пытался избегнуть худшего.

Мы расположились в высокой траве у обочины тропинки, чтобы напиться и отдышаться. Когда среди ночи я разбудил Маэля, Саула и Роко, они поначалу удивились, но тотчас поняли, что мы удираем, и принялись деловито собираться в путь; так что на рассвете, едва стражники открыли Ворота Ану, мы вышли из города. И теперь, отойдя от него на изрядное расстояние, мы могли немного передохнуть.

Я в последний раз любовался Бавелем. Передо мной высился величественный город: четкий и зубчатый, несмотря на полупрозрачную золотистую дымку. Бавель, который мне так расхваливали, какой описал мне Волшебник, о каком мечтал Нимрод, каким начертил его великий Гунгунум. Все казалось новехоньким, рожденным нынешним утром. Ослепительный свет проявлял чудо: это было не поселение, не город – это был человек, величавый, сидящий, поджав под себя скрещенные ноги; дворец представлял его тело, башня – лицо, а плечи и бедра расширялись крепостными стенами. Но этот человек представлял опасность. Порочный, изворотливый и властный, он мог задушить объятиями, а улыбка его скрывала ловушку. Стоило кому-то попасться, как его движения, его мысли, короче, его свобода становились заложниками. Бавель не принимал, он заточал под стражу. Вырванные из своего привычного мира женщины томились в клетке, Саул спивался, а я, если бы меня узнали, не избежал бы пленения. К тому же Бавель дурачил не только чужих, он обманывал и свое население – горожан, что с утра до ночи метались в поисках средств к существованию; жрецов и жриц, что бросали все, ради того чтобы питаться дымом жертвенных костров его Божеств; мужчин, которые лишались своих тестикул, чтобы охранять женщин; часовых, охранявших богатства, которыми никогда не пользовались; солдат, которые умирали, чтобы взять пленных; рабов, которые подыхали, чтобы построить Бавель. Бавель, всегда Бавель, ничего, кроме Бавеля. Бавель был целью самого себя.

Бежать…

С самой зари я упрекал себя, что спасаюсь бегством, потому что ненавидел трусость; но сам же себе возражал, что руководствовался осторожностью: Дерек, он же Нимрод, не должен был меня узнать.

Хотя встречались мы редко, я понимал, что́ движет моим сводным братом: под предлогом того, что он стал жертвой нашего отца, Дерек превратился в палача. С его точки зрения, полученное увечье давало ему право увечить, а испытываемое страдание – заставлять страдать других. Оскопленный в девятилетнем возрасте нашим отцом, Дерек продолжал жестокость, которую испытал сам. Когда-то у него имелись достоинства – ум, чувствительность, стремление к прекрасному, – но с самого детства они были уничтожены; а то, что от них оставалось, завербовала к себе на службу мстительность.

Существует два типа сыновей: те, что освобождаются от отца, и те, которые ему покоряются. Освободившиеся становятся самими собой и наслаждаются своей собственной, принадлежащей им жизнью. Покорившиеся превращаются в химеры и страдают от ускользающей, призрачной жизни. Пройдя период восхищения Панноамом, я восстал против него: он навязал мне супругу, Мину; он украл у меня ту, которую я обожал, Нуру; под маской человеколюбия он скрывал свой эгоизм и обманывал нашу деревню ради собственного обогащения. Если бы я не восстал, то плясал бы под его дудку, а не жил бы своей жизнью. Мой протест, сперва робкий, затем открытый, не искоренил нашу любовь, но внес в нее определенные штрихи, уточнения, а главное – очертил границы. Я отдалился. К тому времени, когда Панноам умер у меня на руках, мы уже расстались, и наше прощание объединило нас во имя того хорошего, что было у нас в прошлом. А вот Дерек не сумел противостоять Панноаму. Будучи бастардом, он только трижды видел его в своем детстве, к тому же последний раз повлек за собой его чудовищное калечение. Дерек рос в одиночестве, исполненный ненависти и злопамятства, лишенный благотворных конфликтов и возможности бросить Панноаму вызов. Вывод? Он так никогда от него и не освободился. Панноам продолжал существовать внутри него – тот Панноам, который лгал, предавал, разрушал. Не сумев порвать со своим родителем, Дерек взял его за образец и внутренне возвращал его к жизни. Отдавал ли он себе отчет в этом? Едва ли… Темный, нутряной, стихийный импульс заставлял его повторять и даже превосходить Панноама, превосходить, поступая еще гаже.

Теперь Дерек звался Нимродом и управлял самым могущественным городом Страны Кротких вод. Такое положение соответствовало его наглости. Жажда власти и денег компенсировала в нем отсутствие любви; почести или раболепство подданных заменяли ему их привязанность; женский флигель самым печальным образом свидетельствовал о его горячем желании быть любимым. Я по своему обыкновению порицал его поступки, но не его самого. Можно ли обвинять меч за то, что враг искривил его? Дерек внушал мне противоречивые чувства: сострадание, окрашенное отторжением, нежность, смешанную с ужасом, и антипатию на грани симпатии. В замешательстве я постоянно разрывался между желанием спасти его и спастись самому.

Но сейчас было не до сомнений: нельзя, чтобы Дерек узнал, что я выжил после обезглавливания. К тому же, как мне рассказала Нура, он полагает, что ему даровано долголетие, но не бессмертие. Покуда он боится смерти, он опасается и еще чего-то. Как только он вообще перестанет испытывать страх, его уже не остановит никакое препятствие. Во благо человечества нам следовало держать его в неведении. Он никогда не должен был обнаружить поразительный дар, поднесенный нам молнией.

– Вперед, в Киш!

Саул и Маэль поднялись, Роко в нетерпении переминался с лапы на лапу: ему не терпелось вновь пуститься по дорогам, дышать чистым воздухом и совершать нескончаемые переходы. Напоминающие гигантские корзины лодки – корпусы из ивняка, герметичность которым придавали обтягивающие их кожи, – указывали нам нужное направление.

В низине выходил на поверхность источник битума, этой готовой к употреблению земляной смолы. Вокруг суетилось семейство. Дети подбирали с земли асфальтовые змейки и передавали матери, которая соединяла из них комки. Сплющившись под собственным весом, они затем сохли на земле, после чего отец пересыпал их песком и укладывал в корзины для транспортировки. Из беседы с ним я узнал, что в Кише, куда он собирался доставить земляную смолу, ею отапливают дома или используют как горючее для светильников, а также, благодаря ее клеящим свойствам, используют при укладке кирпичей, а герметизирующим – в строительстве террас, водосборников и тростниковых лодок. Нередко к ней прибегают и другие ремесленники, например, изобретатели косметических средств и производители орудий труда, которые применяют смолу в качестве замазки для прикрепления рукоятки к бронзовому наконечнику, а художники с ее помощью инкрустируют свои фрески перламутром, раковинами и драгоценными камнями[42].

Киш… Инстинктивно я двигался в сторону соперницы Нимрода царицы Кубабы. Будто чуя, что она, его конкурентка, воплощает собой его противоположность.

Но не окажется ли она подобной ему? Или даже хуже…

* * *

Никакой возможности добраться до царицы Кубабы. И никаких следов Волшебника Гавейна.

Пять недель назад мы остановились в крошечной гостинице-пансионе по соседству с городскими укреплениями; при ней был двор, обнесенный тремя кирпичными стенами, которые украшали голубые глицинии, и закрытый хибарой, которая отделяла нас от переулка. Это убогое жилище приводило в восторг не любящих пространство Саула и Маэля, и они с удовольствием жались к Роко и ко мне, словно чувствовали себя в привычной им тесноте шатра. К своему великому удовольствию, я вновь обзавелся бородой, волосами на руках и ногах и шевелюрой.

Киш не производил никакого впечатления. В нем не было ни блеска, ни монументальности Бавеля. Его скромность выглядела обыденной и утешительной: обыденной была беспорядочная теснота его низких домишек, сбивавшихся в кучу так, что крыши одних цеплялись за террасы других; утешением были цветы, которыми жители города украшали окна, дворики, выступы, стенки и крошечные площади. С помощью растений они обжили город. Верхушки пальм прорастали сквозь крыши, словно проклюнувшиеся в глиняном горшке, а жасмин и розы карабкались по оштукатуренным стенам. Потрескавшиеся фасады покрывались травинками и лиловыми побегами. Повсюду пестрели разноцветные лепестки, архитектуру кокетливо обвивала обильная листва. Растительность строила глазки камню. Если Бавель производил впечатление выстроенного города, то Киш – обитаемого.

По плану, определенному для городов этого края, от крепостных стен к храмам и официальным зданиям поднимались тесные улочки. От всего веяло добротностью, даже от царского дворца, не столь просторного, как обиталище Нимрода, без рвов и сторожевых будок, избавленного от непрестанных патрулей и скромно обнесенного колючей живой изгородью. Новшеством, которое сильнее всего поражало меня в этих городах, были торговцы. В моей деревне появлялись только ремесленники: продавец гончарных изделий был гончаром, продавец тканей – ткачом, каждый торговал своей продукцией. А в Бавеле или Кише люди предлагали товар, который не производили! Это меня изумляло. Тут ювелир, который не умеет ни шлифовать, ни фальцевать. Там продавец посуды, никогда не прикасавшийся к гончарному кругу[43]. Торговля предшествовала торговцу, долгое время обходилась без него, а затем создала профессию торговца. Признаюсь, с того дня и на многие века я сохранил двойственное отношение к посредникам, даже считал их паразитами, ведь что-то во мне по-прежнему оставалось привязанным к прошлому и глупо сопротивлялось сложному увеличению товарооборота.

Покровительствовал городу Бог Забаба с обликом грифона: с крыльями и головой орла и туловищем льва. Хотя жители поклонялись также Инанне, Думузи, Энки и Нингирси, Бог-воитель Забаба когда-то прочертил священные границы, и важнейшие молитвы обращали именно к нему. Простой и приветливый, Киш не пленял – он давал гостю время самому проникнуться его обаянием. Скромные и незатейливые победы порой влекут за собой крупные завоевания: тогда как Бавелем я был тотчас потрясен, Киш лениво и неторопливо завораживал меня, и уже спустя несколько дней я наслаждался счастьем жизни.

Я сразу представился целителем. Это стоило мне незамедлительного наплыва пациентов и коллег: первые явились, чтобы исцелиться, вторые – чтобы запугать меня. Я придумал тактику привлечения этих врачевателей-шарлатанов на свою сторону: принимал их как достойнейших и ученейших мужей, прислушивался к ним, спрашивал их советов, после чего, сменив тему разговора, предлагал им снадобье для лечения болезни, которую диагностировал у них. Они неизменно попадались в ловушку; с надменным видом они уходили от меня, прихватив лекарство, а затем, удостоверившись в его эффективности, возвращались, чтобы тайком проконсультироваться со мной, и прекращали свои угрозы.

Гавейн по-прежнему был неуловим. Здесь никто – он сам предупредил меня об этом – не называл его Волшебником, а Гавейны росли, как грибы, что несколько раз вселяло в меня ложные надежды и стоило нескольких разочарований. Так что я ждал, пока он сам не найдет меня.

Я размышлял над нашей невероятной встречей в женском флигеле. Гавейн явно знал, что я там. Не его ли взгляды я неоднократно ловил на себе, когда они жгли мне затылок на улочках Бавеля? Он что, шпионил за мной? С какой целью?

Во всяком случае, он меня спас – это единственное, в чем я мог быть уверен. Он провел меня в потайной коридор, а потом указал путь к бегству, вырвав меня из лап евнухов, солдат и самого царя Бавеля. Зачем? Как объяснить, почему челядинец Кубабы запросто разгуливает по дворцу Нимрода? Что он безошибочно знает его лабиринты и тайники запретной зоны? Личность и логика Гавейна по-прежнему оставались мне неведомы. И чем более загадочными они мне казались, тем навязчивее преследовали меня. Разумеется, таким способом я заставлял себя меньше думать о Нуре, не мусолить бесконечно свое поражение…

В то утро мы устроились во дворе: сидели на корточках перед очагом из трех камней, на котором постояльцы готовили пищу. Натянутая между стеной и деревом соломенная циновка обеспечивала нам тень. Мы с Маэлем продолжали занятие письмом, что совершенствовало и мое овладение шумерским языком. Присоединившийся к нам Саул несколько дней назад попробовал последовать нашему примеру, но его толстые, корявые и загрубелые пальцы лесоруба оказались неспособны ухватить глиняную табличку – она разлеталась на куски, палочка для письма ломалась. Думаю, это затруднение успокоило его: то, что обучению помешала физическая причина, не ставило под сомнение его умственные способности. Так что сейчас, присев позади нас, он расчесывал свою гриву, а Роко вылизывался и выкусывал блох.

Занятия с Маэлем умиротворяли меня. Сидя возле сгибающегося под тяжестью своих нежных красных ягод куста малины, я смотрел на внимательного и восприимчивого ребенка, который, склонившись над глиняной табличкой, ловко орудовал палочкой для письма. Какой покладистый мальчик! Его затененные длинными черными ресницами огромные глаза жадно поглощали все, что я ему показывал, он буквально пожирал действительность взглядом и тотчас же переваривал ее в своем мозгу. Стоило мне во время наших занятий подкинуть ему трудное задание, его лицо разрумянивалось, и, едва ему удавалось справиться с задачей, он радостно вскрикивал.

Неожиданно во двор проник незнакомец; на нем было безупречно чистое платье, подпоясанное пестрым плетеным кушаком, на мускулистых руках красовались медные браслеты, а волосы были собраны в высокий круглый пучок, из которого свисали отдельные пряди. Поклонившись, он представился посланником царицы Кубабы, которая призывает меня во дворец.

– Кого я должен лечить?

– Это мне неведомо. Ее величество ждет вас.

На всякий случай я прихватил свои котомки с самым необходимым и последовал за посланником, который, пока мы карабкались по улочкам, завел почтительную беседу. Какая разница с бавельскими солдатами, грубо конвоировавшими меня во флигель Гунгунума!

Оказавшись в царских владениях, мы миновали пост охраны, прошли по Аллее грифонов[44], затем пересекли Дворец ароматов – этот шедевр архитектуры, который мне описывал Гавейн, – ансамбль, построенный из различных пород пахучих деревьев, где каждая комната представляла особый экзотический мир, зримый и обоняемый.

Мы остановились в просторном зале с пузатыми колоннами, капители которых украшали цветочные мотивы. Наползая один на другой, пестрели ковры, украшенные пухлыми, расшитыми золотой нитью валиками. По углам зала с умиротворяющим журчанием били мраморные фонтаны.

– Приблизься.

От возвышающегося в глубине помещения трона раздался голос, живой, строгий и резкий. Там меня поджидало некое бесформенное существо.

Я подошел.

Царица Кубаба напоминала черепаху. Ее маленькая, испещренная множеством складок головка торчала из негнущегося тела, которое делали громоздким парадные вышитые одежды; эта головка – единственная подвижная часть инертной массы, куда она могла втянуться, – стремилась вперед, чтобы разглядеть меня. Череп с редкими волосами давил на морщинистую шею, сгибая ее, и казалось, это была тяжесть бесчисленных мыслей, толпящихся за ее живыми глазами. Кубаба отличалась уродством и умом. Подобно перламутру, окружающему жемчужину, ее увядшая кожа служила футляром ее живому сознанию.

– А ты хорошенький.

Она улыбнулась, открыв крошечные сероватые зубки – как у ящерицы.

– Ах, если бы я была моложе хотя бы лет на пять…

Фиолетовый язык облизнул пересохшие губы.

– Я постаралась бы тебе понравиться…

Она задумалась:

– На пять лет… или на пятьдесят? Мне уж и не сосчитать. Сколько ты мне дашь?

Не желая отвечать, я попытался сменить тему:

– Кого ты спрашиваешь? Врача или мужчину?

Она догадалась, что так я хочу уклониться от ответа.

– Он не только красив, но вдобавок еще и неглуп.

Ошеломленный ее фамильярностью, я зарделся. Она с восхищением воскликнула:

– Он краснеет! Что за милашка! Остерегись, я способна сказануть что угодно ради удовольствия увидеть, как ты запунцовеешь. Кстати, я вообще болтаю невесть что, все, что придет в башку. Увы, мою башку мало что осеняет.

Она откинулась назад и захихикала; в таком положении стали видны узкие, тонкие, напоминающие кошачьи, ноздри ее приплюснутого носа.

– Так сколько же лет ты мне дашь?

И, прежде чем я придумал второй трюк, продолжила:

– Так вот, несносный льстец, мне гораздо больше! Да-да, гораздо больше! Мне всегда гораздо больше. С рождения. В пятнадцать лет меня уже путали с матерью. Кстати, гигантское преимущество: в отличие от девчонок, я никогда не старела. У меня такая фора. Порой, увидев свое отражение, я заверяю себя: «Кубаба, девочка моя, ты великолепна: ты не меняешься!»

Она сурово взглянула на меня:

– Бесполезно лгать мне, мой мальчик. Я вполне осознаю, что я старая уродина. Оставь свои лживые комплименты при себе.

– Я ничего не сказал.

– Да что ты?

Она кашлянула, повернулась вправо, влево и хлопнула в ладоши:

– Пусть утолят нашу жажду, да поскорей! Что пьет наш хорошенький целитель?

– Воду.

Прикрыв глаза, она покачала головой и вздохнула:

– Нет. Этого я не выношу. Может, вина? Я покупаю его по цене лазурита. Соглашайся, тогда я буду чувствовать себя не такой эгоисткой.

– Пожалуй, вина. С удовольствием.

Она крикнула куда-то:

– Вина, дорогуши!

Появились четверо слуг, гибких и молчаливых, похожих на танцовщиков. Они налили нам густого гранатового вина, внесли чаши со смоквами и миндалем, а также блюдо с медовыми пирожными. Точно как тот, что сопровождал меня, ее эфебы носили волосы собранными в высокий круглый пучок. Под прозрачными туниками проступали мускулы, на которые исподтишка поглядывала Кубаба. Взмахом руки она отослала их:

– Спасибо, дорогуши.

Слуги исчезли за ширмами. Царица Кубаба поднесла чарку к губам, мгновение подержала нектар во рту, щелкнула языком и проглотила:

– Чудесно! Мне поставляют его левантинские[45] торговцы. Тебе нравится?

– Очень насыщенный вкус!

– Мой управитель доставит тебе его.

– За какие заслуги?

– Ты будешь моим лекарем.

Она выпила вторую чарку.

– Я тебя пугаю, ты думаешь, я слабоумная… Может, ты и прав. Я ничего из себя не корчу, не изображаю мудрую правительницу, а просто вываливаю все, что тревожит мою башку, эту старую тыкву. Я уже давно слыву идиоткой.

– Что обманывает только идиотов.

– Их много. Первым, кого я обманула, стал мой отец, бедняга, – да хранит его Забаба, – потом мой муж, милый и нежный. Ты, разумеется, их не знал, славные люди: прямые, отважные, они привлекали прекрасных женщин, но прекрасные женщины не привлекали их. Зато я их развлекала. Таким способом я добилась своего места.

Она икнула, и плечи у нее поднялись, словно от посетившего ее раскаяния.

– Да, согласна, я выбрала, что полегче. Умному гораздо проще изображать дурака, чем наоборот; да дураку просто не под силу прикинуться умным. Одна из моих тетушек, принцесса Бетюма, которая подарила супругу четырнадцать детей, пыталась одурачить свое окружение, проявляя хитрость, каковой не обладала. Она была всего лишь брюхом, а полагала себя мозгом. Ну и посмеялась же я с ней! Или скорее, над ней! Полная дура, абсолютная тупица, совершеннейшая бестолковщина. Однако будем справедливы и отдадим ей должное: ее глупость граничила с гениальностью. Ах, эта милая Бетюма до сих пор меня вдохновляет. Ну да, есть незабываемые люди… Это как песни: ты замечал, что чем они глупее, тем легче запоминаются? У тебя не так? А у меня так. Нелепицы подхлестывают мою память. Что скажешь? Ах да… Мой муж, великий воин, колосс, с ручищами шириной с мою грудь, сангвиник – за что и поплатился, бедняжка, умер совсем молодым… Нет, вовсе нет, это не то, что… О-ла-ла! В этой прогнившей башке все мысли путаются…

– Так зачем ты меня позвала?

– Прекрасно, что ты следишь за нашей беседой! Следи за двоих, потому что я слишком часто сбиваюсь с прямой дороги в кусты. Кстати, о кустах: мне с Востока привезли кустик, на котором появляются желтые лепестки в форме стрекозы. Красота немыслимая. Ты интересуешься цветами?

– Растениями в целом. В них живут Души и Духи, которые усмиряют или раздражают наши органы.

– Так ты и правда целитель! Я просто обалдеваю от твоей мордашки. Зачем ты просил встречи со мной?

– Это ты призвала меня.

– Допустим. А зачем?

– Поведай мне об этом.

Кубаба уставилась на меня долгим пристальным взглядом. Она умышленно заговаривалась, чтобы проверить своего собеседника. Ее тон изменился:

– Ты пользуешься блистательной репутацией.

– О, я только что пришел в Киш.

– За один месяц ты исцелил больше жителей, чем наши шарлатаны – за десять.

Она опять внимательно взглянула на меня, совсем иначе, чем в начале беседы. Смущенный ее молчанием, я отважился произнести:

– Я прихватил свои снадобья. Кого я должен лечить?

– Никого.

Я был сбит с толку, это ее позабавило.

– До чего ты славный, когда не понимаешь! Обожаю… Если мы станем видеться, я буду часто тебя удивлять.

Без всякого перехода она вдруг нахмурилась:

– Сейчас лечить некого. Бойня случится гораздо позже.

– Бойня?

– Мы будем переступать через трупы. Если только он сразу не захватит меня, меня и только меня одну. В таком случае тебе придется возвращать к жизни всего одну старуху.

– О чем ты говоришь? О бедствии? Об эпидемии?

С тех пор как я бродил по Стране Кротких вод, мне неоднократно описывали опустошительные болезни, которые распространялись со скоростью половодья. Этим молниеносным заражениям способствовала городская жизнь, когда сотни людей теснились в ограниченном пространстве.

– О нем! – резко бросила Кубаба.

– О ком «о нем»?

– Как, разве я не сказала тебе? Возможно… Я всегда опасаюсь, что призову его, назвав по имени. Вот я и воздерживаюсь его произносить. Царица не сумасшедшая.

Она сделала над собой усилие и прошептала:

– Нимрод.

Черепаха содрогнулась, готовая вжаться в свой панцирь. После короткого колебания она схватила лежавшую у нее на коленях глиняную табличку и помахала ею:

– Ты читаешь?

Судорожно сглотнув, я решил преувеличить свои успехи в чтении символов: я кивнул. Она протянула мне послание. Пока я читал, она, глядя в сторону, растирала распухшие пальцы.

– Царь Бавеля нанесет мне визит в полнолуние. Ситуация обостряется. С первого дня своего правления он прилагает все силы, чтобы завладеть моим городом и моими нивами. До прошлого года он вел себя пристойно, потому что надеялся, что я издохну. Это было очень любезно с его стороны, а главное, избавляло его от необходимости расходовать солдат и истреблять мой народ, который он рассчитывает поработить. Разумеется, я помогала ему запастись терпением: при каждой встрече я старалась выглядеть еще уродливее и древнее, что не представляло для меня ни малейшей трудности. У него на глазах я буквально разваливалась. Однажды я так раскашлялась, что и вправду чуть не померла; в другой раз я говорила глухо, как охрипшая змея; в третий раз я уже не произнесла ни звука. А в последний раз я принимала его лежа в постели и даже описалась – специально, чтобы его порадовать. Но теперь с меня довольно. Мне больше ничего не придумать, и к тому же он догадался, что я над ним издеваюсь. Нимрод кто угодно, только не болван.

Она умолкла и замкнулась в себе.

– Он меня уничтожит.

– Прости, что?

– У него больше нет времени разводить церемонии. По словам его архитектора, ему требуется тысяча человек, чтобы делать обожженный кирпич, две тысячи, чтобы его класть, три тысячи, чтобы отвести канал и освободить участок, на котором он возведет свою новую башню, и дополнительно еще тысяча – чтобы кормить шесть предыдущих. Имея семь тысяч человек, он за четыре года сумел бы построить еще одну башню высотой со старую. Так нет же, он задумал возвести башню еще выше.

– Да, в восемнадцать этажей.

– Нет, в тридцать шесть.

– Откуда ты знаешь?

– Царица не сумасшедшая! Не важно… По моим подсчетам, он справится, только если привлечет впятеро больше народу. На это потребуется тридцать пять тысяч рабов. А мои шпионы сообщают, что у него всего пять тысяч. И он торопится. Я загнана в угол: он придет за мной сюда.

Она еще глубже забилась в кресло и погрузилась в раздумья, глаза у нее запали и стали похожи на два черных камешка. Сказанное царицей говорило о ясности ее ума, а вовсе не о сумасбродствах, которыми она поначалу похвалялась.

– После своего возвращения с войны он мне уже четверых укокошил.

– Кого четверых?

– Дегустаторов. Я ничего не ем, пока они не попробуют. Детская привычка. Прежде чем стать царицей, я была дочерью царя, я из числа тех, кого достают до кишок, точнее – через кишки. Мужчины – те друг другу не доверяют, они обожают сражаться – нет ничего проще, чем прикончить их в бою. Нам же уготован яд. Иногда мы даже сами его принимаем.

– И ты это делала?

Она прикинулась, будто не расслышала, поискала на блюде, выбирая финик с начинкой, и откусила, глядя куда-то вдаль.

– Я располагаю кучкой прелестных дегустаторов, один обворожительней другого. Четыре трупа за один месяц! Я не люблю, когда убивают хорошеньких мальчиков, это действует мне на нервы. Если мир лишат красоты, к чему в нем оставаться?

Утомленная, она, не выбирая, взяла второй финик.

– Чудовищные смерти: ожоги, удушье, спазмы, кровотечения. Нескончаемые муки. Я очень сердита на этого монстра. Он обратился к посредственности. Грамотный отравитель – это человек вне подозрений. Как потенциальная жертва, я оскорблена. Когда хотят убить царицу, надо как следует вложиться: средства, немного науки, немного искусства, капелька изысканности… Я этого достойна, разве нет? Не выношу, когда меня путают с мышью.

Она опять хлопнула в ладоши, ее губы игриво изогнулись:

– Пообедаешь со мной? Я в восторге от нашей беседы.

– Я слова не вымолвил.

– Я о том и говорю.

Появились четверо служителей, изящных и покорных.

– Дорогуши, накройте на двоих, для меня и…

Склонившись, она шепнула:

– Так как тебя зовут?

– Нарам-Син.

– Прости, у меня никакой памяти на имена.

Она крикнула прислуге:

– Для Марам-Сина и для меня. Одно и то же.

Едва слуги исчезли, царица Кубаба вновь взглянула на меня:

– До чего же ты мне нравишься! Ты приводишь меня в веселое расположение духа.

По ее смягчившимся чертам и искрящимся глазам я понял, что она говорит искренне. И воспользовался этим:

– Могу ли я задать тебе один вопрос?

– О да, нескромный вопрос.

– Это не так.

– Жаль. Но все равно задавай.

– Куда делся Гавейн, тот, что для тебя странствует по свету?

– Кто?

– Гавейн. Один из твоих писцов-счетоводов. Там, далеко, на краю света, караванщики называют его Волшебником Гавейном.

Она была озадачена:

– Как он выглядит? У меня никакой памяти на имена.

Я описал ей Гавейна, его внешность, вычурное одеяние, неестественные манеры и макияж.

– Не знаю такого. А почему ты спрашиваешь?

– Несмотря на свою ненависть к Нимроду, он проводил меня до Бавеля. А потом хотел привести к тебе.

– Приятный мальчик?

– Очень!

– Это лазутчик. Утверждая, что служит мне, твой Вавейн подстрекает людей выбалтывать то, что они думают о правителе Бавеля. А много ли при нем табличек?

– Да, он везет их на двух ослах, и с ним немой слуга.

– Немой! Да это классика! Этот Тавейн сообщает сведения в царский дворец. А не хвастается ли он, что является гаруспиком?

– Гаруспиком?

– Убивает ли он животных, чтобы читать по их печени, селезенке и другим внутренностям?

– Откуда ты знаешь?

– Тоже классика. Он уединяется с людьми и под предлогом того, что ему якобы требуется посоветоваться с Богами, узнает их самые сокровенные тайны. Потроха позволяют узнать всё о ком угодно. Говорю же тебе, он лазутчик.

Ее категорическая уверенность привела меня в замешательство. Набросанный ею портрет в точности соответствовал Гавейну. Однако, если он работает на Нимрода, почему он меня спас? Я понимал все меньше и меньше.

Слуги поставили перед нами блюда, буквально заваленные горами незнакомых плодов, от желто-зеленых до совершенно черных экзотических фруктов и овощей с гладкой или волосатой кожурой, невиданными приправами, аромат которых привлекал или застилал глаза, и всеми сортами нарезанного ломтями мяса: ягнятины, козлятины, свинины, говядины, домашней птицы, перепелов и голубей. Нежность этого мяса удивила меня. Кубаба пояснила, что ее повара готовят пищу способом томления; им недостаточно сделать мясо съедобным, они делают его сочным; то есть они стряпают с какими-нибудь жидкостями, применяя нагрев более модулируемый и изощренный, чем при традиционных жарке или запекании, что не мешает им затем прихватить куриную ножку огнем, сунуть ее в угли или обжарить в бронзовом котле. Страна Кротких вод усмиряла воды даже в кухне.

– Поздравляю тебя, Кубаба, с тем, что ты так далеко продвинула интерес ко всему хорошему.

– Мм? Я по-прежнему безнадежно люблю вкусно покушать. Заметил ли ты единственный продукт, который я не предложила тебе на обед?

Я не знал, что ответить. Словно девочка, довольная, что загадала трудную загадку, царица замахала руками и воскликнула:

– Подсказка: я тебе его не налила.

Поскольку она побаловала меня вином, я сделал вывод, что она не употребляет пива.

– Ячмень?

– Точно! Ячмень! Этот противный ячмень…

Она явно испытывала приступ тошноты, поэтому поджала губы:

– Что за коварное растение!

– Коварное? Однако твоя страна – это страна ячменя.

– Моя страна – это страна воды и ячменя, двух вещей, которые я ненавижу больше всего на свете. Кстати, они и идут вместе, усмирение воды каналами повлекло за собой интенсивное разведение ячменя. Какое убожество!

– Скорей какое богатство!

Она сердито взглянула на меня:

– Ты что, не замечаешь ловушек? Ячмень оказался худшей катастрофой, случившейся с нами. Так же, как все, ты видишь в ячмене дикое растение, которое люди приручили. Какая ошибка! Это ячмень-то дикий? Хитрый, обманчивый и опасный, он лицемер, скрывающий свою игру. Он поработил нас. Это не мы одомашнили ячмень – это он одомашнил нас. Тысячи мужчин и женщин сгибаются к земле, чтобы заботиться о ячмене. Тысячи мужчин и женщин рождаются и умирают на одном клочке земли, чтобы заботиться о ячмене. Они жертвуют собой ради ячменя, посвящают себя ячменю, они жрут ячмень, они пьют ячмень, они думают о ячмене. По правде говоря, кто преуспел? Люди или невзрачная трава? Кто завоевал землю? Мы или это растение? Какой вид произрастает и множится? Ячмень победил! Как ни в чем не бывало, прикидываясь, будто он уступает, ячмень поработил человека. О, коварство у него в семени! Нас провели на мякине.

Она отмахнулась от невидимой мошкары вокруг себя.

– Воду я ненавижу, но она паинька. На самом деле она ведет себя вполне понятно: скорей любезно. Пока не взбесится и не выйдет из себя из-за своего темперамента. А ячмень, эксплуатируя нас, изображает робость, скромность и покорность. Взгляни на меня: я жертва ячменя. Хотя мой зад покоится на троне, трон-то мой покоится на ячменном поле. Богатство моего царства, его мир и гармония зависят от ячменя. Если ячмень захиреет, мне конец. Согласна, не я мотыжу землю, отсеиваю камешки, жарким летом пропалываю поля, борюсь с зайцами или саранчой, собираю навоз, чтобы удобрить борозды, и тяну волов с плугом; не я срезаю спелые стебли – и все же ячмень украл у меня свободу. Я ухаживала за ним, теперь ухаживаю за теми, кто за ним ухаживает; я боюсь, что он заболеет, я от него завишу. Не говори никому, особенно Божествам в храмах, да простит меня Забаба: ячмень стал подлинным Богом этой страны.

Она надолго умолкла; наверняка ждала, чтобы ее тирада нашла отклик в моем мозгу. Потом, резко сменив тему, объявила:

– Правитель Бавеля прибывает в полнолуние. В его честь я устрою пиршество. По обычаю царей он преподнесет мне украшения, редкие плоды, вина и дичь. Все будет предусмотрено. Он сдвинется с места только ради того, чтобы содрать с меня шкуру. Мой главный распорядитель с несколькими доверенными людьми постараются обнаружить кинжалы, шипы, змей и скорпионов, которых он сунет на дно шкатулок; а вот для отравленных предметов мне понадобишься ты.

– Я помогу тебе, Кубаба, всеми своими силами, всеми средствами, но предупреждаю: нельзя, чтобы Нимрод увидел меня.

– Почему?

– Прежде мы были знакомы. Он считает, что я умер. Если он обнаружит, что я жив, случится худшее. Со мной и со всеми остальными. Нет времени объяснять, почему.

– О, как интересно…

Она на мгновение задумалась, а затем вернулась к разговору:

– Ты спрячешься за ширмой и будешь внимательно наблюдать. Мы часто прибегаем к такому способу. Кстати, сейчас за розовой ширмой за нами следит Хуннува.

Она повысила голос:

– Хуннува! Хуннува! Иди к нам.

Худой высокий человек с изможденным лицом шагнул из-за ширмы и встал возле нее. Густые ресницы скрывали его бледно-зеленые глаза; рябое лицо с правильными чертами не выдавало никакого волнения.

Кубаба представила его:

– Это Хуннува, мой главный распорядитель.

А затем указала на меня:

– Познакомься с Парам-Сином, он мой целитель.

– Нарам-Син, – поправил я.

Хуннува церемонно приветствовал меня; в его натянутом поклоне было больше смирения, нежели любезности.

– Мой Хуннува пылок, как горная змея, – заметила царица. – Он сомневается во всем, подозревает все и вся. Он подозревает за двоих, потому что я со своей ветреностью…

Разумеется, я догадывался, что она лжет, но вот Хуннува, напротив, подтвердил самокритичные слова Кубабы согласным взглядом.

– Дорогуша, – проворковала царица, – хотя ты все подслушал, я вкратце повторю: Карим-Син будет присутствовать на приеме, стоя за ширмой, и в случае отравления окажет нам помощь.

Он раболепно поддержал:

– Превосходная идея, повелительница.

– Спасибо, дорогуша. Проверь работу садовников. И да, выйди через террасу.

Он досадливо помедлил, но все же решился уйти в указанном направлении. Она с довольным урчанием следила, как он удаляется.

– Так он не подслушает остального. Чтобы снова вернуться за ширму, ему придется сделать немалый крюк.

Царица схватила меня за руку.

– Остерегайся его. Этого человека можно охарактеризовать одним словом: властолюбие. Он готов на все, чтобы сохранить свое положение, и ревнует ко всякому, кто ко мне приближается. Бедняга… Это человек, влюбленный во власть. Он думает, что обладает ею, хотя всего лишь подбирает крошки, которые я ему бросаю… Цинизм делает наивным. Хуннува так сильно убежден в своей изворотливости, что воображает, будто он хитрее меня. Собственные умыслы мешают ему подозревать о моих. Я частенько встречалась с людьми такого рода… Они меня умиляют: эти низкие создания без веры и закона сохраняют трогательные частички простодушия.

– Ты его не боишься?

– Достаточно для того, чтобы находить его интересным.

– На твоем месте я бы от него избавился.

– О нет, мне стало бы скучно. Вдобавок он меня трахает.

Уверенный, что ослышался, я не отреагировал. Она подавила игривый смешок и вытянула вперед свою черепашью головку.

– Твои уши не подвели тебя. Я так и сказала: он меня трахает.

Мне не удалось скрыть своего изумления. Кубаба заколыхалась на троне.

– Не удивляйся слишком сильно: ты обижаешь меня. Он трахает меня из честолюбия, ради карьеры, но ведь он меня трахает! И хорошо!

Она почесала за ухом.

– Понятия не имею, о чем он думает в эти моменты… О другой? О престоле? Возможно, о нем… По правде сказать, мне плевать, потому что силы ему не занимать.

И, сладострастно поежившись, она продолжала щебетать:

– Вот в чем преимущество моего положения… Я старая безобразная царица, но я царица! Ты замечал, как соблазнительна власть? Уродливые, дряхлые, прикованные к постели цари непременно встречают великолепных молодых женщин, готовых дарить их своими ласками. Власть придает определенную красоту, верно? Красоту, которой я обделена, но которой пользуюсь. Ах, дорогуша, как же я наслаждаюсь жизнью, несмотря на все ее ловушки! Тебя не смущает это мое «дорогуша»? Поскольку у меня никакой памяти на имена, я всех называю «дорогуша». Людям это льстит, а я уверена, что не ошибусь.

Я сдержал смех и, отведя взгляд, спросил:

– И женщин тоже?

Она хлопнула себя по ляжкам:

– Вот уж нет! Имена женщин я помню. Таким способом мне удается держать их на расстоянии. Царица не сумасшедшая.

Она зевнула.

– Извини, ты мне не наскучил, однако с возрастом процесс переваривания пищи вызывает сонливость. Мне, верно, уже приготовили постель для послеобеденного сна.

Кубаба поднялась на ноги, и я обнаружил, что она маленькая, крошечная, ниже малыша Маэля. Когда она восседала на троне, я ощущал лишь ее энергию, непостижимую и поразительную силу ее взгляда. Она встала и превратилась в морщинистую девочку, укутанную в огромный плащ. Царица уходила, пошатываясь на нетвердых ногах. Я окликнул ее:

– Последний вопрос, Кубаба, прошу тебя.

Она приостановилась и прошептала:

– Нескромный?

– По-прежнему нет.

– Жаль, но все-таки я тебя слушаю.

Я подошел к царице, встал перед ней и посмотрел ей прямо в глаза:

– Откуда ты знаешь, что можешь мне доверять?

Она подняла уголки губ, поморгала и просвистела несколько нот какого-то гимна. Она не увиливала от ответа: будучи охотницей, она была начеку и ждала точного момента, чтобы выпустить свою стрелу:

– От Нуры.

Стрела попала в цель. Я отступил на несколько шагов. Довольная, Кубаба спокойно повторила:

– От Нуры.

С этими словами она развернулась и ушла в глубину комнаты. Обретя дар речи, я, пока она не исчезла, быстро спросил:

– Так ты знакома с Нурой? Где она?

Кубаба остановилась на пороге и обернулась ко мне:

– Если ты сразу узнаешь об этом, то не поможешь мне.

Она поднесла свою худую, изуродованную артритом руку к бесцветным губам и послала мне воздушный поцелуй:

– Царица не сумасшедшая! До встречи, Нарам-Син.

После чего нырнула во тьму соседней комнаты, бормоча кому-то невидимому:

– Иду, дорогуши мои, иду.

* * *

Город терзал меня. Если не считать нескольких приятных сюрпризов, пребывание в Бавеле и Кише приносило мне только огорчения: я постоянно ощущал недостаток информации. Люди знали обо мне больше, чем я о них; в Бавеле архитектор Гунгунум призвал меня к своему ложу в качестве целителя, хотя я представлялся торговцем, здесь, в Кише, царица упомянула Нуру! Все вокруг затуманивалось, зато я словно становился прозрачным. Хождение по улицам превращалось в сущее испытание: со всех сторон на меня пялились, я сутулился и прятал глаза, чтобы скрыть свои чувства. Я взвешивал каждое слово, опасаясь, как бы молчание не разоблачило мои мысли. Мало того, что посторонние наблюдали за мной, я сам постоянно контролировал себя. Я раздваивался, становясь одновременно узником и его надзирателем.

В лесу за нами внимательно следит множество животных, птиц, насекомых, косуль, зайцев, белок и змей – но мы едва замечаем их наблюдение: они мимоходом рассматривают нас, оценивают нашу опасность и либо сворачивают в сторону, либо продолжают свой путь. Город же кишит множеством соглядатаев со смутными намерениями: одни шпионят для себя, другие для своих соседей, третьи во имя царя или же его врага – и доносят, искажают, привлекают внимание и преувеличивают.

Теперь скромняга Киш казался мне менее симпатичным. А что, если цветочное изобилие таит заговоры, кинжалы и злые чары? А в этом спокойном канале водятся оголодавшие крокодилы? Не кроется ли обман в этом нарочитом отсутствии характерных признаков? Киш был подобием своей царицы: с одной стороны, Кубаба предстала мне веселой и жизнелюбивой, казалось, она желала, чтобы ее город жил в таком же довольстве, как и она сама; с другой – она явила свою холодность, расчетливость, свободу от сомнений, она манипулировала людьми согласно имевшимся у нее сведениям о каждом. Уж не был ли Киш замаскированным Бавелем?

Однажды утром ко мне неожиданно заявился главный распорядитель. Окинув беглым взглядом наш домишко, он с явным презрением обратился ко мне:

– Наши лазутчики выкрали служащего Нимроду отравителя.

– Ваши лазутчики?

– Не один Нимрод использует осведомителей. И вот результат.

Он потряс в воздухе заткнутым пробкой и запечатанным воском глиняным сосудом.

– Это яд, который Нимрод собирается применить. Тебе знаком этот состав?

Я откупорил сосуд и с осторожностью поднес его к носу.

– Нет.

– У тебя есть месяц, чтобы в нем разобраться.

С этими словами главный распорядитель развернулся и оставил меня.

Да что он вообразил? Что я найду неизвестное противоядие от неизвестного яда? Его поведение возмутило меня. Однако причиной моего недовольства мог быть и недостаток у меня знаний…

Взбешенный, я в обществе своего пса покинул постоялый двор. Едва меня охватывало беспокойство, я испытывал необходимость пройтись. Завидев, что я собираюсь прогуляться, Нура насмехалась надо мной: «А, да ты хочешь подумать ногами!» Она была права: нет проблемы, которую не разрешила бы хорошая ходьба.

Мы с Роко прошли через ворота со скульптурами грифонов, обогнули крепостные стены с рядами дышавших пылью гранатовых и фиговых деревьев. Солнце палило нещадно; исходящий от земли жар терзал Роко, обжигая подушечки его лап, и он раскачивался из стороны в сторону. Мы миновали ряд тутовых деревьев и по каменистой тропинке, избегая колючек и ослиного помета, дошли до оставленных половодьем лужиц, где Роко, не обращая внимания на запах тины и разбегающихся во все стороны лягушек, смог напиться и остудить свои лапы.

Возле водоема, в окружении ребятни с разбитыми коленками, сидел на корточках какой-то человек. Его действия вызывали постоянные, как прибой, восторженные крики. Заинтересовавшись, я остановился: он черпал плошкой грязную воду, проливал ее сквозь темное сито и собирал в стоящую внизу миску чистую воду, которую предлагал детям, чтобы они утолили жажду. Процесс выглядел настоящим чудом: в несколько мгновений мутная вода становилась прозрачной. Вдобавок инструмент этого очищения, фильтр, состоящий из угольной крошки, был черным!

И тут же меня посетило воспоминание о давних временах, когда, сидя возле своего очага, Тибор открыл мне секрет: «Когда твое тело страдает от того, что ты съел, промой его. Питье помогает, но недостаточно. Для очистки огонь более эффективен, чем вода. Он горит у тебя внутри, и это тебя донимает. Прибегни к углю, Ноам. К многократно обожженному углю. К совершенному углю. К углю, который сохранил Дух огня. Он уничтожит незваного гостя».

Я в сопровождении неугомонного, игривого и бодрого Роко, который решил, что мы затеяли забег, поспешно воротился на постоялый двор.

– За работу!

Я набрал деревяшек и кокосовой скорлупы и загрузил все в небольшую кирпичную печь, занимавшую угол двора. После каждого сжигания я вытаскивал головешки и подвергал их новому сожжению. Под конец дня я получил необычайно черный растительный уголь, рафинированный и безупречный.

Назавтра я пестиком измельчил кусочки в ступке. Когда они превратились в порошок, я собрал его и приступил к опытам.

А вечером с облегчением отправил во дворец табличку с просьбой о встрече.

На рассвете они меня приняли. Вытянувшись в струнку, главный распорядитель стоял на приступке возле трона. Утомленная, белая как мел Кубаба опиралась на подлокотники своего кресла, чтобы не соскользнуть. Не удостоив меня взглядом, она невнятно проговорила:

– Ненавижу рано просыпаться. В твоих интересах не будить меня по пустякам.

Я уверенно встал перед ней:

– Твой главный распорядитель передал мне яд Нимрода.

При имени тирана Кубаба приподняла веки. Я протянул Хуннуве флакон:

– Узнаёшь? Этот запах?

Заткнув нос и скривившись, он кивнул. Я властно произнес:

– Смотрите на меня внимательно.

Вырвав флакон из рук Хуннувы, я поднес его к губам. Кубаба воскликнула:

– О нет! Только не это!

Сделав вид, что не расслышал, я проглотил содержимое флакона и бросил его на пол. После чего, склонив голову и скрестив руки, предался молитве и вверил себя власти Богов и Духов.

Царица и ее главный распорядитель в оцепенении наблюдали за мной, ожидая, что я вот-вот взвою от боли, рухну наземь, схвачусь за живот и начну задыхаться. Время остановилось. Никто из нас не шелохнулся и не издал ни звука. Мы не дышали и не моргали. Худшие опасения пригвоздили их к месту; я тоже не шевелился, наслаждаясь представлением, которое им устроил.

Внезапно я оживился, словно ко мне вернулась жизнь. Они вздрогнули. Я успокоил их:

– Ну вот, Кубаба, я продемонстрировал тебе действенность моего противоядия. Если ты проглотишь его перед встречей с Нимродом, то с тобой ничего не случится.

Я протянул ей сплетенную из тростника и герметически закрытую коробочку.

– Что это? – спросила царица, принимая ее.

– Угольный порошок. Как только он покроет твой язык, десны, горло и кишки, яд уже не сможет проникнуть в тебя, потому что прежде эта пыль успеет его обезвредить. Добавь ее в мед, перемешай, положи в рот и тщательно, как можно дольше, жуй.

Царица смотрела на простую коробочку, словно это был ларец из лазурита. Обеспокоенный ее восхищением, главный распорядитель заорал:

– Кто нам докажет, что это не потому, что ты и только ты один нечувствителен к этому яду?

– Замолчи, Хуннува! – проворчала Кубаба. – Зависть лишает тебя разума.

Я вмешался:

– Вполне уместный вопрос. Может статься, что мой организм защищает меня от этого яда, а уголь и впрямь не оказывает никакого действия.

– Вот именно! – гневно надсаживался главный распорядитель.

– Вот именно, – повторил я. – Отметем это сомнение. – Я подобрал с полу пузырек. – На дне осталось несколько капель. Попробуй сам, Хуннува, но прежде прими мой порошок.

– Что? – в ужасе воскликнул тот.

Видя испуг своего главного распорядителя, царица Кубаба хихикнула. Побагровев от негодования, он ткнул тощим указательным пальцем в мою сторону:

– Ты жаждешь избавиться от меня! Ты претендуешь на мое место!

Кубаба топнула ногой:

– Тихо! Целитель не хочет изгнать тебя. Впрочем, никто не стал бы делать со мной того, что делаешь ты, мой незаменимый, и тебе это известно. Не так ли, дорогуша?

Он покраснел, на сей раз из скромности, и отвернулся. Кубаба улыбнулась мне, прижмурив сероватые веки.

– Благодарю, дражайший целитель, столь же умненький, сколь и славненький. Я тебя обожаю. Оставь нам яд и противоядие, мы сами разберемся.

– Ты должна принять его на несколько мгновений раньше. Неудобство в том, что от угля зубы, десны и язык у тебя станут черными. Возможно, если ты примешь порошок, разведя его в молоке, и выпьешь через соломинку, тебе удастся не испачкаться.

– Ни в коем случае! Жуткий темный рот приведет хозяина Бавеля в восхищение, он подумает, что я разлагаюсь. В любом случае я решила сунуть под свой трон дохлую крысу. Я буду смердеть по-царски. Я буду вонять так, что он ко мне близко не подойдет. Царица не сумасшедшая[46].

* * *

Нимрод не поскупился на дары, которыми осыпал царицу Кубабу.

Я стоял за ширмой и, благодаря проделанным в полотнищах отверстиям, не пропускал ни одной подробности пышной церемонии. Вокруг меня прятались другие наблюдатели, вооруженные кто мечом, кто копьем, кто луком, кто дубиной; готовые вмешаться, они были настороже. По гнетущей атмосфере, по их давящему молчанию, сосредоточенности их взглядов и напряженности их готовых к броску мышц я ощущал контраст между зрелищем и его реальными причинами: внешне, нагромоздив в зале преходящее изобилие – ковры, драгоценности, благовония, оловянную посуду, нарядные сосуды и ларцы из драгоценных камней, – царский прием демонстрировал свою роскошь, краски, блеск; а подспудно царь стремился убить свою соперницу, чтобы ограбить ее. Золото имело привкус крови.

Три десятка прибывших из Бавеля носильщиков в безупречных туниках, с украшенными кожаными браслетами бицепсами, с подрубленными и умащенными волосами, возлагали дары к подножию возвышения, на котором восседала Кубаба. Оглушительная торжественная музыка придавала блеска этому шествию, ибо во всем расточительного Нимрода сопровождал ансамбль, состоящий из рожков, флейт, гобоев, щипковых и смычковых струнных инструментов, барабанов и кимвалов. Все прославляло мир и красоту, но внимательное наблюдение позволяло различить на бедрах и спинах носильщиков и оркестрантов оружие, что увеличивало количество охраны Нимрода. Эта уловка давала численное преимущество его солдатам по сравнению с охранниками и свитой Кубабы.

Я разглядывал Дерека, сиречь Нимрода, которого не встречал после потопа. Нура была права: он не изменился. Или, скорее, неподвластный годам, он сменил только стиль. Его одеяние придавало ему мужественности: оно увеличивало его рост обувью на толстой подошве, расширяло его грудь посредством панциря, который выпрямлял его покатые плечи, скрывало его тонкие руки и ноги гравированными медными накладками, делавшими их мощнее. Чрезмерный грим выделял его брови, подчеркивал спинку носа и затенял щеки, отчего безвольное лицо Дерека приобретало выражение вызывающей решительности. На подбородке, до самого низа шеи, торчала нелепая, на мой взгляд, борода. Поскольку тело Дерека всегда было лишено волосяного покрова, я сделал вывод, что она накладная, и восхитился ловкостью, с которой он скрывал свое оскопление и не давал никому заметить, что на горле у него отсутствует адамово яблоко[47].

– Так что же, царица, неужели ты не рассмотришь мои подношения? – приветливо предложил Нимрод.

Кубаба скорчилась и жалобно проблеяла:

– Сил нет… этим займутся мои верные слуги.

Подбежали четверо ее любимчиков, сняли ткани, покрывавшие дары, открыли сундуки и коробки, развернули ковры. Они выполняли свою работу с осторожностью, опасаясь затаившихся в складках змей или скорпионов, страшась смазанных ядом гвоздей. Убедившись, что их нет, слуги предъявляли каждый подарок Кубабе, которая восхищенно попискивала.

Нимрод торжествовал, его глаза сверкали. В упоении от вида этих подношений, он ценил свои щедроты больше, чем сама Кубаба. Он самовлюбленно кичился своим великодушием и, выказывая почтение Кубабе, особенно подчеркивал собственное богатство.

Почти по-детски выразив свое восхищение стонами, дрожью и аплодисментами, Кубаба пробормотала:

– Хуннува, как же я избалована дарами!

Не спуская глаз с подарков, главный распорядитель, суровый и недоверчивый, кивнул. Находясь подле них, я ощущал, что вся сцена не сводится только к игре, возбуждению царицы или сосредоточенности главного распорядителя. Их снедал страх. Кубаба изображала дряхлость, но оставалась начеку; она и правда дрожала, а ее расслабленная медлительность позволяла ей наблюдать и парировать предполагаемый удар. Что же до Хуннувы, мне еще не приходилось видеть его столь напряженным; лицо у него так одеревенело, что я опасался, как бы его челюсти не сжались навсегда, а мышцы на лбу не лопнули, подобно чересчур туго натянутым струнам.

В последнее время ситуация ухудшилась. Нам стало известно, что неизвестная эпидемия косит строителей в Бавеле. Неведомая хворь убивала слабых – коих после долгих недель недостаточного питания и чрезмерных трудов оказалось много – и валила с ног сильных. Работы по возведению Башни были приостановлены и шли с задержкой. Обезумевший от гнева Нимрод метал громы и молнии, в поселение рабов он отправил лекарей, которые скончались, так никого и не исцелив, призвал жрецов и не поскупился на жертвенных животных в дар Божествам, после чего заперся для трехдневного поста на вершине старой башни в комнате Инанны, чтобы просить заступничества Богини. Тщетно! Звездочет Месилим подтверждал неблагоприятное расположение небесных тел. Нимрод почувствовал, что загнан в угол. Его поредевшие после недавнего похода отряды отдыхали, залечивая свои раны, и он не мог предпринять новой кампании; а потому Нимроду было крайне важно хитростью завладеть Кишем, его запасами и населением и уничтожить его правительницу.

Кубаба проворковала:

– Как это мило, Нимрод! Ты меня балуешь. Как отблагодарить тебя?

Царь едва заметно поклонился, чтобы показать, что не ждет никакого ответного дара. Кубаба заупрямилась:

– Непременно, я прошу тебя!

– Мне от тебя ничего не надо, царица.

– Ах, как ты меня огорчаешь, Нимрод! Неужели у меня нет никакого способа угодить тебе?

Я почувствовал, что она забавляется, что сгорает от желания шепнуть ему: «А ведь сдохни я прямо сейчас, это тебе понравилось бы, верно?» Но вместо этого она рыгнула, утерла рот кружевным рукавом и вздохнула:

– Позволь мне, Нимрод, восславить твою военную победу. Еще одну в ряду многих других! Нимрод Непобедимый – вот титул, которому предстоит озарить историю… Слава твоя пребудет с тобой навсегда. Ты привел тысячи людей для работ на строительстве своей Башни. Похоже, она строится быстро?

Нимрод вымученно улыбнулся и коротко бросил:

– Да.

– Боги пожелали, чтобы только удача сопутствовала тебе, Нимрод! А кстати, для чего ты возводишь вторую башню?

– Это будет самая высокая башня для самого великого города мира. Люди будут стекаться со всех сторон, чтобы увидеть ее.

– О нет, это вовсе ни к чему.

– Что? – нахмурился он.

– Если она вознесется так высоко, ее увидят отовсюду, так что незачем будет и перемещаться.

Они наигранно прыснули; оба были взвинчены и нуждались в небольшой разрядке. Царица артистично завершила свой смешок, болезненно закашлявшись.

– Увы, дражайший Нимрод, мне никогда не увидеть твоей Башни.

– Кубаба! Ты умираешь, сколько я тебя знаю. И это длится уже долгие годы. Ты, похоже, еще долго будешь пребывать в таком состоянии.

– Умирающей?

– Живой!

Огонек мелькнул в глазах Кубабы, искра, которая означала: «Вот сейчас ты говоришь правду», а затем она вновь скроила скорбную мину:

– Увы… тщета! Что принесла я этой земле?

– Великолепное царство – обильное, процветающее. Твои подданные будут скорбеть по тебе.

– Ты думаешь?

– Несомненно, они будут скорбеть.

– Я тоже буду скорбеть по себе. Впрочем, я уже скорблю.

Они снова посмеялись, Кубаба шаловливо, а Нимрод – встревоженно, слишком уж его озадачила ее очевидная живость. Опасаясь, как бы она не переборщила и не вышла из образа умирающей старухи, распорядитель бросил на царицу суровый взгляд. Та опомнилась и грудой тряпья осела в кресле:

– Расскажи мне о Башне, которой мне уже не увидать.

– Ради нее я увеличиваю Бавель. Я строю Башню за пределами нынешних городских укреплений. В ней будет больше тридцати этажей.

– Больше тридцати?

– Комната Инанны расположится на тридцать шестом.

– Клянусь Забабой, она оцарапает облака!

– Она пронзит их, – пылко уточнил Нимрод. – И доберется до самого неба. Тогда наконец я смогу проникнуть туда.

– Это будут в каком-то смысле ворота в небо?

– Врата небесные!

Кубаба с притворным восхищением покачала головой:

– А что там, наверху, Нимрод?

– Очень скоро я это узнаю.

– О Нимрод, Нимрод, Нимрод, я преклоняюсь перед тобой!

Она непрестанно повторяла его имя, чего обыкновенно избегала, предпочитая называть его «царем Бавеля» или «чудовищем».

– Работа идет успешно, не так ли?

– Да, весьма, – холодно ответил он.

– Весьма? – переспросила она, радуясь возможности снова и снова докучать ему.

– Весьма! – отрезал царь.

Этот разговор напомнил ему о цели его визита. Нимрод сделался еще любезнее:

– Как дела у обитателей Киша?

– Счастливый народ не имеет истории. Его старая царица никогда не обеспечит его подобной славой, в отличие от тебя; ты ведь делаешь это всякий раз, уходя в бой. Она же дает ему только покой и счастье.

Нимрод пристально взглянул на нее. Это замечание вызвано старческим слабоумием или коварством? Кубаба продолжала:

– Мы безмятежно жиреем.

– Сколько подданных насчитывается в твоем царстве?

– Двадцать тысяч. Неужто ты, кто так хорошо считает, этого не знал?

Нимрод снова задумался, уж не издевается ли она над ним. Он распрямился и хлопнул в ладоши:

– Настал момент, царица, поднести тебе самый необыкновенный из моих даров.

Слуга передал ему украшенную геометрическим рисунком керамическую амфору, и царь погладил ее своими огромными ладонями.

– Вино, прибывшее из далекой страны, – почти пропел он. – Лучшее.

– Как оно называется? – прокурлыкала царица.

– У него нет имени. Его производят в пограничной области.

– Так назовем его потусторонним вином.

И снова Нимрод напрягся: уж не имеет ли двойного смысла то, что изрекает царица? Со своей стороны, главный распорядитель нахмурился, чтобы призвать Кубабу быть сдержаннее.

Она втянула голову в плечи и потухшим голосом пробормотала:

– С удовольствием попробую.

Успокоенный, Нимрод улыбнулся, раскупорил амфору и потребовал чашу.

– Одну? – удивилась Кубаба. – Лучше две. Разве ты не выпьешь?

– Да, разумеется.

Слуга наполнил две чаши и подал их правителям. Кубаба приподняла свою.

– За благоденствие наших царств, Нимрод.

Нимрод ответил:

– За твое цветущее здоровье, Кубаба. – И проследил, как она сделала глоток.

– Изумительно, – прищелкнув языком, сказала она. – Действительно, очень яркое вино. Спрашивается, что придает ему этот превосходный вкус.

Нимрод улыбнулся. Она подняла свою чашу:

– Плевать на мою старую голову, я допью. Надо же от чего-то помереть. Умереть пьяной – какая удача!

– До чего ты забавная, Кубаба!

– Ты думаешь? – просюсюкала она, скосив глаза.

И залпом опустошила свою чашу.

В зале наступила тишина. В тревожном ожидании замерли все: как соратники Нимрода, так и люди Кубабы; догадываясь, что правительница проглотила какое-то смертоносное вещество, присутствующие ждали, когда яд начнет действовать.

Царица обвела зал глазами:

– Что такое? Почему вы уставились на меня и молчите? Я совершила какую-то глупость? – Она ощупала свою одежду и осмотрела ее: – Я заляпалась? Нет… Хуннува, дорогуша, что происходит?

Главный распорядитель неопределенно покачал головой:

– Ничего, повелительница.

– Однако у вас какие-то странные рожи. Особенно у тебя, Нимрод. С чего вдруг такой удивленный вид? Расслабься, вкуси этого дивного вина. Ну же.

Властным жестом царица заставила его поднести чашу к губам. Побледнев, Нимрод отказался. Поджидая первых признаков недомогания своей соперницы, он пытался выиграть время.

– Спасибо, но лучше бы нет.

– Но я настаиваю… Что? Неужели ты опасаешься какой-то беды от этого вина?

– Нет.

– Это объяснило бы ошалелое выражение твоего лица.

– Прости, я задумался.

– Это вино обладает лишь достоинствами, потому что подарил мне его ты. Выпей.

– Я не хочу пить.

Ее тон стал суровым, повелительным:

– Пей, иначе я заподозрю, что ты отравил это вино.

– Я не отравил его.

– Докажи это. Пей.

Державшая чашу рука Нимрода задрожала. Он тянул с ответом. Убежденный в том, что Кубаба вот-вот рухнет, царь тянул время и отчетливо осознавал, что это промедление выдает его. Царица язвительно усмехнулась:

– Твое поведение, Нимрод, похоже на признание.

– Кубаба, что ты вообразила?

– Усмири мое воображение. Успокой меня. Пусть один из твоих людей выпьет эту чашу.

Нимрод просветлел: Кубаба даровала ему необходимую отсрочку. Дрожащим голосом он бросил:

– Эстуним!

Один из его телохранителей сделал пять шагов вперед. Нимрод протянул ему чашу:

– Пей!

Эстуним заартачился. Гневный взгляд господина запретил ему сопротивляться, дав понять, что в любом случае, выпьет он или нет, смерти ему не миновать. Обливаясь потом, Эстуним схватил и осушил чашу. С последним глотком глаза его наполнились ужасом, он забился в судорогах, замычал и отбросил сосуд.

Затем упал и, схватившись руками за живот и задыхаясь, покатился по полу.

– Странно… – без всякого сочувствия проворчала царица. – Может, не привык к вину?

Нимрод кусал губы, не зная, что ответить. Эстуним задыхался и хрипел, что передавало зрителям его мучения. Даже нас, находящихся за ширмами, трясло от сострадания к агонизирующему.

Кубаба спокойно поинтересовалась:

– Ну что, будем смотреть, как он подыхает, или твои люди позаботятся о нем?

Нимрод вздрогнул, а затем выкрикнул приказ своим телохранителям. Начальник стражи вытащил кинжал и, чтобы прекратить страдания умирающего, вонзил его в грудь Эстунима. После чего скомандовал, чтобы двое наемников унесли труп.

Кубаба вжалась в спинку трона.

– Какая жалость! Такой большой парень – и не переносит вина… Ну что же, чтобы утешиться, выпью еще.

Она подставила Нимроду свою пустую чашу.

Тот глазам своим не верил: Кубаба только что раскрыла правду и снова требует напиток! Решительно никакая она не проницательная и не коварная, а попросту слабоумная.

– Будь добр, налей мне сам.

Она по-прежнему протягивала к нему руку с чашей. Нимрод поднял сосуд, приблизил его горлышко к чаше, склонился и налил в нее роковой нектар. С ловкостью охотницы Кубаба ухватила его за запястье, кувшин упал, Нимрод пошатнулся. Старая царица притянула гостя к себе, стиснула его голову между колен и прижала к его горлу острие кинжала.

Он попытался вырваться, но она усилила хватку. Солдаты Нимрода выхватили мечи, люди Кубабы – тоже.

– Прикажи им, чтобы не двигались, – прорычала она, – или я тебя прикончу.

Он проорал:

– Не подходить!

Кубаба еще сильнее сжала его голову.

– Твои люди готовятся к нападению, мои тоже. Будет резня. И начнется она с тебя, Нимрод.

Отказавшись от попыток высвободиться, он заканючил:

– Кубаба, почему…

– Ты меня за дуру держишь? Ты думал, я позволю тебе уйти? Чтобы ты подождал пару недель и снова взялся за старое, заслав ко мне убийц или затеяв поход на мой город. От тебя трудно избавиться!

Она сильнее прижала к его шее острие клинка, но кожу не пронзила.

– От меня тоже не так-то легко избавиться.

– Кубаба, умоляю тебя…

– А ну-ка, цыц! Молчать! После твоей болтовни и кривляний мне необходимо прочистить мозги. Итак. Ты пришел уничтожить меня. Не вышло. Какая жалость! Только что все шло как по маслу: ты бы укокошил моего прекрасного Хуннуву, уйму моих людей, а затем завладел бы моим состоянием и моими запасами и увел бы мой народ, чтобы строить свою дрянную Башню. Но старуха почуяла твою ловушку. О, какие красивые волосы! Как у девушки… покажи их, зачем прятать их под слоем масла. Так что же мы сделаем? Если я казню тебя, твои солдаты отреагируют, прольется кровь, я рискую погибнуть. Если я тебя отпущу, ты разозлишься, задергаешься, как вошь на гребешке, и вернешься со своим войском, чтобы отомстить. Это не принесет никакой пользы моему народу. Ах, что же ей делать, бедной царице Кубабе? Что же ей делать? Трудный вопрос, верно?

– Мм…

– Молчи.

– Я…

– Сейчас размышляю я, а не ты. Следовательно, я предлагаю третий выход: я тебе помогу.

– Что?

– Я помогу тебе, и ты оставишь меня в покое. Согласен? Мне известно твое положение, Нимрод, истинное положение дел. Что бы ты ни говорил, строительство Башни застопорилось: рабы болеют, тебе нечем их кормить. Но Кубаба рядом! У Кубабы всегда есть идеи. Все можно решить в два счета. Во-первых, я по низким ценам продаю тебе мои сельскохозяйственные излишки – не ради твоих прекрасных глаз, а чтобы избежать войны. Во-вторых, я ненадолго отдам тебе алмаз моей души, свет моих очей, того, кто вылечит тысячи твоих рабов: своего целителя. Даже не сомневайся! Без него и его противоядия я уже отошла бы к праотцам и не смогла бы предложить тебе эту выгодную сделку.

Услышав слова царицы, я аж подскочил так, что едва не свалил ширм: Кубаба распоряжается мною, словно я ей принадлежу! К тому же такой обмен откроет Дереку, сиречь Нимроду, что я жив! Недопустимо!

В ужасе я юркнул в соседнее помещение. Укрывшиеся за ширмами солдаты зорко следили за ходом поединка, который вела их повелительница с неприятелем, и даже глазом не моргнули.

Я торопливо, стараясь не выдать себя чрезмерной поспешностью, пересек Дворец ароматов. Миновав последний караульный пост, я вприпрыжку домчался по улочкам Киша до нашего пансиона и, едва вбежав во двор, крикнул:

– Маэль, Саул, Роко!

Должно быть, они задремали, потому что я не получил никакого ответа.

– Просыпайтесь! Нам надо бежать!

В иных обстоятельствах я бы умилился, что они не ведают об опасности – чистые сердцем, блаженные чистые сердцем, – но время поджимало, и я проревел:

– Немедленно!

Тут я заметил хозяина, тот скорчился в углу и стучал зубами от страха. Я бросился к нему:

– Где они?

– Арестованы. Их увели солдаты.

– Когда? Куда? Чьи солдаты?

Едва я произнес эти слова, как на крепостной стене появились двадцать вооруженных людей. И по приказу своего командира бросили сети, которые накрыли меня.

Ночь. Темница.

Луна напоминала холодный глаз слепого. Она не освещала, а рассекала: находясь в зените, она разделывала пейзаж на черные и белые зоны; в темных частях я не различал ничего, но ничего не видел и в тех серебристых, отсветы которых меня ослепляли.

Оторвавшись от подвального оконца, я рухнул на пол. Все затаило дыхание. Включая тьму и камни. Кисловатый запах курятника, примешиваясь к общему зловонию, парализовал меня и принуждал дышать скупо, понемножку: я опасался, что эти едкие, отдающие мочой испарения пропитают мои легкие и отравят их.

Я прозябал здесь со дня своего ареста. Когда я тут очутился, дневной свет позволил мне разглядеть моих сокамерников, стайку неподвижно висящих нетопырей-карликов, уцепившихся лапками за балку. А в сумерках они просочились через слуховое окошко на волю и взлетели в небо. Я остался один.

У меня не было ни малейшего сомнения относительно моих похитителей: они исполняли приказания Кубабы. Они меня связали, доволокли до казармы поблизости от дворца, втолкнули в подземелье с лабиринтом застенков и бросили в эту камеру. Я много раз выкликал Маэля, Саула и Роко. Никакого ответа. Поразительно: я был единственным заключенным.

Внезапно под низким сводчатым потолком раздался шум. Голоса, шаги. Я прильнул к выходящей в коридор бронзовой решетке. Там двигались четыре тени, в руках у двоих были факелы. Процессия остановилась перед моей дверью, и я обнаружил, что шествие возглавляет пятая фигура – сама царица Кубаба, чья тень была такой короткой, что я ее не заметил.

– А вот это мне не нравится! – воскликнула она. – Нет-нет, совсем не нравится. Загнать целителя, знатока своего дела, в подобную дыру, клоаку, которая воняет сильнее, чем поле боя назавтра после поражения. От этого у меня щемит сердце. Скажи, дорогуша, зачем же ты сбежал?

Она прижалась морщинистым лицом к прутьям решетки и обвела меня пристальным взглядом своих крошечных и холодных как камень глазок. Я возмутился:

– Не изображай наивность или удивление, Кубаба. Ты предвидела мое бегство и не только арестовала моих близких: твои наемники караулили меня.

– Ай-ай-ай, к чему ты меня принуждаешь! Думаешь, мне нравится играть в злодейку, похищать детей, вроде того малыша… того… как его зовут?

– Маэль.

– Превосходный мальчик, уже читает и пишет.

Это ее замечание показало мне, как деятельно ее люди шпионили за мной во время моего пребывания в Кише; они знали все, вплоть до моей личной жизни.

– Что тебя с ним связывает? – продолжала она.

– Я вырвал его у смерти, сделав операцию.

– И что?

– Я чувствую за него ответственность.

– На самом деле ты ведешь себя точно как я: заботишься о человеке, которого мало знаешь; я бьюсь за подданных, которых в глаза не видела и которых, возможно, возненавидела бы, будь я с ними знакома.

– Ты служишь им, они служат тебе.

Она отвернулась и задумалась:

– Вот отца мальчонки я бы могла похитить, для себя, исключительно для себя, потому что он напоминает мне моего дорогого мужа – да спасет Забаба его душу, – впрочем, Хуннуве это не понравилось бы. Вдобавок в мои годы страсти следует сдерживать. Одно неловкое движение – и этот здоровяк раздавил бы меня.

Представив себе эту сцену, царица безмятежно рассмеялась. Я резко прервал ее:

– Где они?

– В надежном месте. Ждут тебя. – Она остановила на мне жесткий взгляд. – Уговор прост – ты подчиняешься мне, ты под охраной моих людей возвращаешься в Бавель, ты оказываешь свои услуги чудовищу. И тотчас получаешь мальчишку и его отца.

– И собаку.

Она покачала головой:

– Собаку нет.

Я испугался худшего. В Стране Кротких вод животными завладевали как имуществом, а не как живыми существами. Их или убивали, или эксплуатировали, но не приручали.

– Что ты сделала с Роко?

Она улыбнулась, как улыбается нежная мать своему дитяти:

– Он спит наверху, дорогуша. Он будет сопровождать тебя в Бавель. Что тебя с ним связывает?

– Это мой пес…

– Мм… снова тайны…

Уголки ее губ приподнялись, как у волка, который скалится на добычу.

– Полагаю, ты считаешь меня жестокосердной, я права?

– На этот счет у меня пока нет определенного мнения. Ты приводишь меня в замешательство.

– Какой прелестный комплимент! Дорогуша, как ты нашел меня сегодня во время торжественной церемонии, перед этим монстром?

– Испуганной и бесстрашной. Человечной и бесчеловечной.

– Это я-то бесчеловечная? Я спасла свой народ.

– Ты совершила бесчеловечный поступок, когда заставила Нимрода отравить одного из его телохранителей…

Ее презрительная мина доказывала, что она не принимает моего упрека.

– Ах это? Он этого хотел.

– Ты говоришь о Нимроде? А я имел в виду телохранителя.

Она оторопело смотрела на меня. Для нее, как и для всех жителей этих краев, люди ничего не стоили.

– Да ладно, дорогуша, что такое охранник?

– Охранник – это человек, как и остальные.

– Нет! Все мы разные.

– В ваших городах. Но не в природе.

– В природе существа тоже не одинаковы. Есть высшие и низшие, сильные и слабые, властители и подданные. Откуда ты такой взялся, мой бедный дружок?

– Я действую и мыслю как целитель.

Она пробурчала:

– Профессиональная деформация! Если одна жизнь и равна другой, это вовсе не означает, что все люди одинаково ценны. Умри я нынче утром, изменилась бы участь двадцати тысяч человек. А смерть охранника ничего не изменила.

Сочтя спор законченным, она замурлыкала какую-то песенку. Я вцепился в прутья решетки и стал умолять:

– Ты пренебрегла моим возражением, Кубаба: Нимрод не должен узнать, что я жив.

– Ах да… Обожаю эту историю.

– Я ее тебе не рассказывал!

– Да, но я ее обожаю.

– Я никогда не расскажу ее тебе.

Она умолкла, взвешивая за и против, затем вперила в меня враждебный взгляд:

– Что тебя с ним связывает?

– Для меня самое главное – это как раз не быть с ним связанным ничем.

– Думаешь, я не обратила внимания на ваши пальцы?

Я забился в угол камеры. Эта подробность не ускользнула от острого взгляда царицы. Мы с Дереком имели отличительный наследственный признак: два сросшихся пальца, средний и безымянный.

Моя подавленность понравилась Кубабе.

– Я заметила этот странный кармашек еще во время нашей первой беседы. И задумалась. И поняла, что я, возможно, заполучила брата чудовища, а это ценный заложник. Твой отказ встретиться с ним подтвердил мои подозрения. Затем я поразмышляла о твоей враждебности по отношению к нему и сделала вывод, что передо мной два брата, но это братья-враги. Властитель Бавеля не предпримет ничего ради своего брата… Его брат не желает даже приблизиться к нему. Ну и семейка! Но разве не все семьи таковы? Нормальных я не знаю. Ладно, не важно. Ты непременная часть моей сделки. Он тебя ждет. Его рабы тебя ждут.

– Я не пойду в Бавель.

– Натам-Син, твое благоразумие сбережет нам время. Ты уступишь, я знаю. Уважай мой ум, как я уважаю твой. Я нуждаюсь в тебе, чтобы сохранить свое царство, ты нуждаешься во мне, чтобы вызволить своих товарищей. Вдобавок, как только ты обоснуешься в Бавеле, я приду поговорить с тобой о Нуре.

Я вздрогнул. Чтобы призвать меня к молчанию, она приложила палец к моим губам:

– Тсс! Не раньше.

Неужели она держит Нуру в узилище? Для чего? Где? Не Кубаба ли похитила ее шесть лет назад? Внезапно лишившись сил, я как подкошенный рухнул на колени под тяжестью новых испытаний и тайн:

– Кубаба, хуже ты или лучше, чем Нимрод?

Мой вопрос привел ее в такой восторг, что она расхохоталась и ласково взглянула на меня:

– Ты отлично развлечешься, дорогуша. Ты будешь присутствовать при возведении Башни, Башни Бавеля, самой высокой башни в мире.

В ее устах это звучало иначе, чем у Нимрода. Возведение «самой высокой башни в мире» выглядело нелепым проектом.

– Соглашайся, Нарам-Син.

– Кубаба, даже если я хочу помочь тебе и защитить твой народ, я никогда не предстану перед Нимродом.

– Измени свою внешность…

– Это мне никогда не удастся.

– Когда он видел тебя в последний раз? Сколько лет назад?

Разумеется, ответить я не мог. Понурив голову, я промямлил:

– Много…

– Ты был еще ребенком или уже мужчиной? Я говорю о волосах…

– Мужчиной.

– Значит, побрейся, убери все: бороду, усы, брови, волосы. Сделайся гладким и лысым, это меняет человека. Он тебя не узнает.

– Но… мои пальцы…

Прищурившись и разглядывая мои пальцы, она закивала:

– Да, твои пальцы…

– Фамильная черта. Она привлечет внимание Нимрода, и он тотчас узнает меня.

Она окликнула стоящих позади нее слуг:

– Дорогуши…

Те четверо зашуршали.

– Передайте ему все свои факелы, пусть они осветят камеру.

Трое первых просунули сквозь прутья решетки потухшие факелы и огниво. Четвертый выступил вперед с моими котомками. Кубаба ткнула в них пальцем:

– Вот твоя сумка целителя.

– Для чего?

– Разумеется, чтобы ты отрубил себе пальцы.

3

Воздух вибрировал от возбуждения. Весь Киш знал, что нынче утром Кубаба покинет дворец. От святилищ до крепостных стен, из дома в кабак, от торговца яйцами – дубильщику кож, от проститутки – к жрице шла молва о поединке царицы с Нимродом. Все слышали о храбрости, которую проявила правительница, о заключенной в конце концов сделке, и каждый был признателен ей за этот успех. Наперекор грозному тирану город продолжал свое мирное существование: он избежит войны, а его жители избегнут рабства. Горожанам хотелось чествовать свою царицу, и они высыпали на улицы; женщины набрали в передники розовых лепестков, мужчины прихватили большие пальмовые листья, дети трясли трещотками. Все сгорали от нетерпения.

Едва Кубаба появилась, раздались приветственные и радостные возгласы. Гомон нарастал, каждый надсаживал глотку, стараясь перекричать соседа.

Артистка до мозга костей, Кубаба в полном парадном облачении – расшитой перьями и сверкающими камнями мантии, которая делала ее крупнее и значительней, – изобразила удивление, сделала вид, что не имеет отношения к этому буйству, покрутила головкой, чтобы определить, кто же это вызывает такое восхищение, а потом, словно ее вдруг осенило, затрепетала, поднесла руку к сердцу, в волнении прикрыла глаза и покорно и смиренно приветствовала своих подданных, словно хотела сказать: «Это все мне? Я не заслуживаю…» Подобная скромность только пуще распалила публику, которая совсем зашлась от восторга. Гомон перешел в гул, грохот и взрывы приветствий. Кубаба, словно увядший цветок, который оживает под дождем, постепенно прониклась этим воодушевлением. Ей не рукоплескали – ее орошали, вдыхали в нее жизнь; толпа топала, размахивала пальмовыми ветвями, вертела трещотками. Время от времени, наметив точку в гуще этой толкотни, Кубаба посылала туда улыбку – достаточно неопределенную, чтобы многие приняли ее на свой счет, но одновременно довольно прицельную, чтобы другие почувствовали себя ущемленными; а потому каждый старался вопить громче, чтобы исхитриться и поймать ее взгляд, и эта раздача случайных милостей еще продлила овации. Звук подпитывался звуком. Всех переполняло ликование.

Подошел и мой черед поучаствовать в этом спектакле. Я вместе с Роко, нежившимся справа от меня на пухлой подушке, возлежал в паланкине, который несли солдаты, и, когда Кубаба на меня указывала, принимал благодарности народа. Я вымученно улыбался, но весь этот балаган был мне ненавистен. Лысый и наголо обритый, одетый в белую тунику, я дрожал, несмотря на сильную летнюю жару, я сам себя не узнавал и чувствовал себя блюдом, поданным во время роскошного банкета.

Кубаба открывала процессию, призванную проводить нас до городских ворот. Опираясь на руку главного распорядителя, царица шествовала с медлительностью черепахи, хотя, против обыкновения, не хромала и не морщилась: то ли восторги толпы, то ли гордость приглушили ее ревматические боли. По мере того как мы спускались по улицам, женщины бросали нам под ноги цветочные лепестки, а мужчины обмахивали нас пальмовыми листьями.

Накануне, когда Кубаба описала мне церемонию, я воспротивился:

– Это еще зачем? Я пойду туда пешком или поеду верхом на осле.

– Какой ужас! Не вздумай! Ты отправишься туда в носилках и с эскортом. Двадцать солдат как минимум.

– Зачем?

– Чтобы ты осознал свою значимость.

– Кубаба, я уже не мальчишка!

– Бавельское чудовище лучше оценит твои достоинства, если я подам тебя со всей пышностью. Подарок, притащившийся пешком или на осле? Да никогда! Бесценному дару полагается бесценная упаковка.

– Ты относишься ко мне как к вещи.

– Ах ты, бедненький! Ну-ну, давай, пожалуйся!

Наш кортеж остановился перед воротами, которые охранялись статуями грифонов. Хуннува приказал опустить мой паланкин, и Кубаба подошла ко мне.

Я впервые видел ее днем, при немилосердном ярком и резком свете. У тощей и иссохшей царицы был жирненький подбородок, над которым торчали ее мелкие зубки. Волос на черепе оказалось так мало, что я легко мог бы их пересчитать. А морщины разбежались повсюду: их было полно на шее, на носу, вокруг глаз и ушей. Все рушилось под грузом лет, обваливалось, дряхлело – кроме ее глаз, живых и лучистых. Царица умело этим пользовалась, ее взор горел то ликованием, то раздражением, полыхал злобой или светился лаской, сменяя рассеянное выражение на строптивое, порой задиристое, а через мгновение мудрое. Она казалась то вконец утомленной, то вдруг полной сил; и все эти перемены исходили из одного источника: ее взгляда. За ним таилась молодая пленница.

На ее лице уже не осталось никакой растительности: ни ресниц, ни бровей; однако надбровные дуги отмечала совершенная линия, прочерченная поблекшей коричневой краской. Кубаба заметила, что я разглядываю ее.

– Да-да, татуированные брови, – подтвердила она. – Это делается раз и навсегда, хоп – и готово! Я свою лень знаю, вдобавок это избавляет меня от необходимости рассматривать себя каждое утро в зеркало. Лучше не подвергать себя подобным испытаниям, верно? Будь я такой хорошенькой, как ты, дорогуша, я бы все дни напролет любовалась своим отражением. Ну то есть каким ты был прежде… теперь, абсолютно гладкий, ты уже не такой красавчик…

Она хихикнула и взглянула на мои руки.

– Как ты себя чувствуешь?

Я тоже посмотрел на свои спрятанные под кожаными рукавицами пальцы.

– Рана может в любой момент закровоточить. Лучше бы подождать, пока она зарубцуется, прежде чем отправляться в путь[48].

– Твои раны заживают очень быстро, дорогуша, а царю не терпится заполучить тебя. Его рабы в Бавеле мрут как мухи.

– Когда я увижу Саула и Маэля?

– Они уже поселились в Саду Ки и ждут тебя. Ты вернешься к ним после встречи с чудовищем. Удачи. Скоро ты получишь от меня весточку. Мы поговорим о… сам знаешь о ком.

Ее глаза описали дугу, чтобы указать мне на стоящего позади Хуннуву.

– Тсс, он ничего не знает, – шепнула она. – Впрочем, никто ничего не знает. Царица не сумасшедшая!

Она подмигнула, попятилась и вполголоса заключила:

– А теперь ты любезно поклонишься, чтобы очаровать мой народ, который ощутит, как глубоко ты его почитаешь в моем лице.

Я повиновался. Когда я выразил свое вынужденное уважение, толпа снова принялась рукоплескать мне. Я опять уселся в паланкине, и под исступленные крики «ура» наша процессия покинула Киш.

В пути я неотступно думал о Кубабе. Ее причуды, капризы, резкие перемены настроения, беспринципность, жестокость – все эти повадки создавали видимость смятения, дымку, которая скрывала главное: под своими многочисленными личинами Кубаба управляла страной. Ее цинизм – как и ее беспощадность – не был чертой характера: они шли на службу сообщества. Царица и ее город составляли единый организм. Когда Нимрод пришел убить ее, она была заранее предупреждена и могла скрыться вместе с Хуннувой, чтобы спасти свою шкуру. Однако она не отделяла себя от города: ее шкура покрывала крепостные стены, храмы были ее конечностями, дома – ее порами, горожане – ее кровью. Кубаба принадлежала Кишу, как Киш принадлежал ей. Последний образ, который я уносил с собой из этого города – старая дама подле своего нового любовника перед главными воротами, – характеризовал дух этого места: бурная растительность обвивала древние стены, камень и растения сплетались так же, как нежность и власть. Кубаба правила по-женски, скорее обороняясь, нежели нападая. В отличие от Нимрода, который ценой нескончаемых конфликтов ставил на первое место славу, престиж и экспансию, Кубаба предпочитала жизнь, покой и заботу. Если Нимрод постоянно стремился к большему, Кубаба довольствовалась тем, что имеет. Он жаждал, она наслаждалась. Ему недоставало, она обладала. И подданные каждого из них дышали в унисон со своим правителем…

Под причудливой маской Кубабы таилось глубокое понимание долга: защищать своих подданных от войн при помощи дипломатии, а не сражений; предотвращать воровство и агрессию силами порядка; гарантировать правосудие согласно провозглашенным принципам; обеспечивать благоденствие страны, прокладывая каналы, поддерживая и расширяя их, что увеличивало площадь плодородных земель; дублировать эту текучую сеть сплетением троп, которое обеспечивает проход караванов, развивает торговлю и позволяет строить постоялые дворы. Все, что укрепляло власть Кубабы, служило ее подданным. Она соединилась с ними, а они – с ней. И вместе они составляли гигантский организм.

Путешествие из Киша в Бавель занимало три дня. Я довольно быстро добился от своего эскорта права покидать паланкин и идти рядом, что уменьшило нагрузку носильщиков. Особенно обрадовался Роко, потому что до этого переизбыток почтения по отношению к нам не давал ему рыскать, вынюхивать, сновать туда-сюда, сворачивать в сторону и многократно обгонять караван и возвращаться ко мне.

Мы двигались по раскаленной земле, голову припекало. Огненное светило выжигало и неуклонно бледнеющую небесную лазурь.

Во время перехода я обратил внимание на то, что каналы благоприятствуют чувственности. Мне неоднократно случалось замечать на берегах, в траве, среди зарослей тростника или на дне канав обнимающиеся парочки. Влажность изобильной растительности привлекала людей, обдавала их своими пьянящими запахами. В Стране Кротких вод совокуплялись щедро. Это было следствием климата, потому что жара разгоняла кровь, а желание увернуться от солнца, обнявшись в тенечке, можно было отнести на счет умиротворяющей медлительности волн, которая звала к ласкам, или текущего рекой подслащенного пива, которое избавляло от опасений. Поощрение фривольности исходило также от Божеств. Среди них блистала Инанна. Эта Богиня любви, роскошная, пышнотелая, веселая, соблазняла, и соблазнялась, и была возлюбленной многих Богов. Ее свобода, сумасбродство и нахальство – наверняка взятые Кубабой за образец – допускали сосуществование противоположностей: порядка и беспорядка, мира и войны, доброжелательности и гнева, так что каждый узнавал в ней себя. Этой капризной и страстной «госпоже неба» соответствовала звезда, тоже странноватая, которая дважды, утром и вечером, в разных местах появлялась на небосклоне[49]. Эта мастерица шалостей согласилась, чтобы проституток называли «дочерьми Инанны», поскольку не порицала разврат; напротив, она его восхваляла. Рассказывали даже, будто как-то ночью она под сенью крепостных стен удовлетворила шесть десятков парней и не утомилась. Считалось, что эта разрушительница, царица изгоев и подонков, способна вложить коклюшки в руки смельчаков, доверить оружие девицам, нарядить барышню дамским угодником или наоборот, превратить мужчину в женщину, а женщину в мужчину – по-видимому, способ предложить поменяться ролями во время соития.

Я и прежде сталкивался с племенами, придававшими значение сексуальности, ее призванию к созиданию, что приближает человека к Богам, но Страна Кротких вод открыла мне нечто новое: за блудом следует эротизм. Внешне все оставалось прежним, кожа прикасалась к коже, тела сплетались, члены проникали в вульву, жидкости изливались. Но только внешне, потому что под поверхностью залегал богатый мир, тонкий и глубокий. Проникая друг в друга, люди получали доступ в зону сакрального, которое животные не замечали, а звери игнорировали: на территорию наслаждения. Она не имела отношения к природе, но восходила к Божествам. Так же, как Боги создали кулинарию, чтобы возвысить нашу потребность в пище, они изобрели наслаждение, чтобы усилить напряжение. Они указывали двуногим, как им преодолеть скотство и подняться на уровень искусства: смаковать, а не наедаться, длить наслаждение, а не совокупляться. Так утверждалось человеческое в человеке.

«Сладострастие представляет собой религиозный долг» – это послание повсюду распространяли храмы Инанны; миссия всякого, кто поклоняется ей, наслаждаться и дарить наслаждение; чувственное свершение являет собой свершение духовное; превосходить себя следует, много и хорошо занимаясь любовью; эротика – это завоевание, которое отрывает человека от земли и ведет на небеса.

Днем и ночью все вокруг оглашалось криками, вздохами, хрипами и похотливым пыхтением. Свидания звучали радостью. Как известно, чем сильнее разгорается желание, тем более звучным оно становится; любовники соревнуются в рыках, завываниях и реве: одни подхлестывают волну оргазма, другие притормаживают ее, кто-то ее комментирует, кто-то подгоняет, некоторые сдерживают, а иные отсрочивают; ее воспевают и о ней сожалеют.

Стыдливость или запреты не только не обуздывают партнеров, но в момент наивысшего наслаждения исторгают из них торжествующий вопль.

С наступлением сумерек кишские солдаты разбили лагерь на пересечении каналов и поросших тростником ручейков. Перевозчики выстроили в ряд свои плоты, сильно отличающиеся от других, так как они были сделаны из связанных вместе пучков камыша, а потому более пригодны для болот – мы уже видели, как они бесшумно скользят по поверхности, подчиняясь воле короткого весла. Деревца отбрасывали на нас свою тень; от влажной земли поднималось тепло летнего вечера, когда даже жара дает себе передышку. На горизонте проступала розовая полоска – последний отсвет заходящего солнца.

Потрескивал наскоро сооруженный очаг, на котором жарилась рыба. Из рук в руки переходили мехи с тепловатым пивом. Роко рвал зубами землеройку.

Сидя у костра, я следил, как в сгущающейся темноте постепенно тает пейзаж, и это зрелище приносило мне болезненное воспоминание о прошлом, когда я жил на берегу Озера. То время исчезло, как и Озеро; они лишь на мгновение возникали перед моим внутренним взором благодаря воспоминаниям, которые редкими искорками усеивали настоящее. Я нес этот потерянный мир, он существовал только во мне, он от меня зависел. Путем какого искажения реальность, столь напряженная и крепкая, могла рассыпаться в прах, осесть пылью на дно человеческого сознания? Этот факт угнетал меня.

Зато кишские солдаты усердно искали приключений среди зарослей тростника и без колебаний удовлетворяли свои желания порой со случайными девушками, а иногда и друг с другом. Глядя на их удаляющиеся силуэты, я вспомнил одну табличку, которую скопировал во время обучения письму. Она содержала наставления Инанны: «Набей брюхо; будь весел. Ликуй каждый день, пляши, непрестанно развлекайся. Доставляй счастье той, что прильнула к тебе! Такова единственная перспектива смертных. Обманчивое время проходит. Нет ничего более ненадежного, чем завтра». Разве неправа была Богиня? Люди умирали рано, в родах или в сражениях, а исцелялись редко. Так пусть же они не упустят своей молодости! «Пусть возрадуются сердцем», пусть «наполняют его до самой смерти», как принято было говорить об оргазме в Стране Кротких вод! Плотское наслаждение… оно было доступно и бедным, и богатым.

Ночную тьму прорезал вопль – могучий, сильный, звучный, он выражал ликование взыгравшей плоти. Его чистота пронзила меня. Из солидарности моя плоть напряглась и затрепетала, а я улыбнулся куда-то вдаль, мысленно присоединившись к распутникам.

И тотчас меня охватила печаль. Отголоски этого крика продолжали звучать и сталкиваться во мне, стряхивая оцепенение: я с удивлением обнаружил, что лишен чувственного блаженства. Уже давно. Очень давно… После исчезновения Нуры моя плоть пребывала в трауре, желание страсти угасло. В предыдущие годы я таскал за собой труп, себя самого, познавшего возрождение лишь с псевдо-Нурой. К чему подобное воздержание? Разве поиски Нуры принуждали меня к целомудрию? Разумеется, терпеть эти лишения представлялось мне прекрасным – с точки зрения идеалистической, но не реалистической. Если мысль о том, что я берегу себя для Нуры, угождала моему рассудку, то удовлетворяло ли это выхолащивание мое тело? Тело самца в полном расцвете сил? Наверняка меня сдерживали скрытые причины…

Над болотами разнесся второй крик – вопль женщины, изнемогающей от наслаждения. Я вспомнил слова Инанны: «Ликуй, потому что ты скоро умрешь, пользуйся мгновением, ибо нет ничего более ненадежного, чем завтра. Такова единственная перспектива смертных».

Я оцепенел… Смертным я уже не был. Наслаждения уже почти не искал. И был слишком уверен в завтрашнем дне.

Вкус времени изменился. Срочность отступала. В предыдущие годы я не таскал за собой труп; на самом деле я волочил бессмертное тело, которое вместе со своей уязвимостью утратило пылкость, порывистость и бесстрашие. Соль существованию придает беспокойство, а я больше не беспокоился…

Справа от меня раздались другие звуки: мурлыкание, томные всхлипывания и игривые стоны. Они вызвали во мне сожаления о прежней жизни, навеяли ностальгию по моей былой смертности.

С неистовым возмущением и досадой в сердце я вернулся на берег канала к группе теней и смешался с ними.

* * *

Бавель торчал из земли, словно гора.

Глиняный Бавель выпрастывался из глины. Властная сила извлекла его, вытащила из глубин, выволокла на поверхность, а затем придала ему мощь, то неистовство, что создает вулканы и ваяет лавы. Заносчивая очевидность, с которой город возвышался над равниной, создавала впечатление, что он находится здесь испокон веков. Нет, построив его, люди не дополнили им пейзаж – они подчинились теллурическому замыслу.

Кто стоял у истоков Бавеля? Природа? Боги? Инанна? Чем ближе я подходил, тем отчетливее сознавал, что истоком был сам Бавель. Это его собственная мощь порождала размах крепостных стен и побуждала к возведению Башни. Его собственная энергия толкала город коснуться небес.

Бавель действовал лучше природы. Дерево теряло листья, Бавель сохранял свои фасады. Ячмень усыхал, Бавель сберегал свою каменную плотность. Цветы жили несколько дней, Бавель круглый год выставлял напоказ свои краски. Рельеф почвы изменялся под воздействием половодья, Бавель отстаивал свои укрепления. Город демонстрировал то, что природе было неведомо: незыблемость. Все рождалось и умирало, а Бавель длился. Подобно спесивым монументальным быкам, которые превосходили размером свои модели и переживали их, незыблемость города бросала вызов временам года, ненастьям и самой вечности.

Бавель являл собой центр. Вселенная образовывалась вокруг него. Все дороги и каналы вели к нему, поля и пастбища стремились кормить его, ради него трудились стада и крестьяне. Он объединял разрозненное: здесь можно было обнаружить обычные и невиданные продукты, привычных и экзотических животных, редкие растения, драгоценные камни. Он не только притягивал к себе дары вселенной, но и направлял ее, убедив в конечном счете, что она и задумана была именно в связи с этим городом, Бавелем. К чему лазурит, если он таится в недрах скалы, не украшая его дворцов? К чему ароматы фимиамов, если храмы не дарят их ноздрям верующих? На что нужен тигр, если он знаком лишь антилопе, которую пожирает? В Бавеле тигр имелся, ибо, привезенный в качестве трофея из дальних походов, был выставлен в клетке напоказ для всеобщего обозрения и обсуждения. Все сущее имелось только в Бавеле, благодаря ему и ради него. Все, что впоследствии на протяжении веков мне предстояло понять в других столицах: в Афинах, Риме, Лондоне, Берлине или Нью-Йорке, я обнаружил в Бавеле! Вся слава, все достижения и все величие зарождались исключительно здесь. То, что происходило в других местах, яйца выеденного не стоило. Бавель добился власти, завоевав мир, и представление, которое о нем создавалось, преобладало надо всем: он – знание, цель, властный людоед, который оказывает честь даже тому, кого пожирает.

Если Кубаба намеревалась придать своему подарку определенный лоск, Нимрод понимал это иначе. Едва мы прибыли к крепостной стене, от нее отделился вооруженный отряд, который остановил нас и резко потребовал сообщить причину нашего появления. Уверенный, что меня ждут, я вышел вперед и любезно описал свою задачу. Моя приветливая манера вызвала еще большее недоверие. Чем учтивее я себя вел, тем больше замыкались воинственные стражи; с каждой моей улыбкой они все сильнее хмурились – я проигрывал в этой игре, правила которой выходили за пределы моего понимания. Под конец они запретили нам входить в город и заставили топтаться на берегу канала, пока один солдат – единственная уступка, которую я у них вырвал, – сходит во дворец посоветоваться. Оттуда он воротился в сопровождении шестерых наемников – личной стражи Нимрода. Их начальник, тот самый, что в Кише прикончил своего отравленного коллегу, задал мне те же вопросы и с тем же недоверием отнесся к ответам; осведомленный лучше остальных, он с неприязнью и почти неохотно принял решение отвести нас во дворец под конвоем своры своих солдат.

Раздраженный враждебной обстановкой, я последовал советам Кубабы: вместе с Роко вновь устроился в паланкине и постарался принять независимый, утомленный и высокомерный вид. Я попытался имитировать спесь своего пса, его чванливые повадки; он вытягивал морду – я задирал нос, прикрывал глаза и якобы погружался в дрему, делая вид, будто ничто вокруг не заслуживает моего внимания. Эта тактика сработала: по мере того как мы поднимались по улицам, бавельские солдаты и горожане выказывали мне все большее уважение, мое пренебрежение усиливало их пиетет. Видать, думали они, такой самодовольный тип и вправду важная шишка. Мои одежды предписывали надменность, а привилегия перемещаться в носилках обязывала вести себя как можно отвратительнее.

Когда мы добрались до дворца, нас поместили в первом дворе, напоминавшем военный плац. Это негостеприимное место принимало и одновременно выталкивало, показывая, что мы миновали определенный этап, поскольку находились за бронзовыми воротами, но не достигли главного – роскошного мира, о существовании которого можно было догадываться по возвышавшимся над крышами статуям и макушкам пальм.

С возгласом «Наконец-то, похоже, ты не слишком спешил!» появился Нимрод.

Даже не взглянув на меня, он бросился к носилкам, на ходу ругая Кубабу, которая пренебрегает своими обязательствами; провизию, которую она отпускает по неприемлемым ценам; этого целителя, который запаздывает, в то время как у него, Нимрода, подыхают рабы. Затем он остановился и посмотрел на меня:

– Как тебя зовут? – Его лицо не выражало ни малейшего подозрения – только раздражение. Судя по всему, он не видел никакой связи между стоящим перед ним бритоголовым мужчиной и Ноамом. Опасаясь, как бы меня не выдал голос, я заговорил хрипло, придав своему произношению нелепый лающий акцент:

– Я Нарам-Син, целитель.

– Что за странный выговор… Ты откуда?

– Из Заара, что в Леванте.

Это место я придумал. К счастью, Нимрод, понимая, что за ним следят, сделал вид, что слыхал про такое. Его взгляд упал на мои руки:

– Зачем рукавицы?

– Чтобы Демоны и Духи не проникли в меня, когда я врачую больных.

Он кивнул. В отличие от меня он не позаботился об обременительных предосторожностях. Если прежде я всегда видел его в рукавицах или повязках, так что его прозвали Дерек, человек с сокрытыми руками, то теперь он больше не таил своей особенности – напротив, выставлял ее напоказ, словно бы утверждая таким образом, что принадлежит к другой породе.

– Фадим, отведи его в поселение, – рявкнул он. – Не будем терять времени.

Ко мне подошел карлик и поклонился. Я соскочил с носилок, Роко последовал моему примеру и, утратив всякое достоинство, тотчас принялся встряхиваться и чесаться.

– Пешком будет быстрее, – объяснил я. – Что решили твои лекари?

Нимрод недовольно пожал плечами:

– Во дворце я прекрасно обхожусь без них, потому что обладаю отменным здоровьем. К тому же я не доверяю шарлатанам, которых здесь величают лекарями.

– Здесь? Ты говоришь так, будто родом из других мест…

По его лицу пробежала судорога. У него вырвалась фраза, намекающая на то, что он родился не в Стране Кротких вод. Раздосадованный своей оплошностью, он резко возразил:

– Я говорю как человек, который много странствовал, сражаясь за Бавель. И встречался с людьми, которые делали это иначе.

Довольный, что можно сменить тему, он успокоился, обвел взглядом старую башню, на вершине которой уселись вороны, и раздраженно изрек:

– Демоны творят с нами, что им заблагорассудится, они отравляют нам существование, награждая нас лихорадками, мигренями, кровотечениями! Мы воссылаем к ним мольбы, возжигаем жертвенные костры, подносим дары, множим жертвоприношения. Какая ошибка! Когда тебя кусает мелкая шавка, ты осыпаешь бранью не шавку, а ее хозяина. Именно это я и пытаюсь вдолбить в голову своему народу. Обратимся к главным Богам, в чьих руках власть. Демоны остаются низшей расой, презренным отродьем, мелкими Божествами. Следует соблюдать иерархию. Взывать надо к Инанне, к Энки. Если до них достучишься, они нажмут на Демонов и велят им прекратить. Значение имеют только главные. Миром управляют его цари. Глупо добиваться милостей от их подданных. Следует прибегать к помощи сильных.

Я узнал прежнего Дерека – Дерека времен потопа, того, что упростил сонмище Богов, Духов и Душ, указав единственную сущность, которой полагалось молиться, – Духа Озера. Его рассудок продолжал выстраивать иерархию. Имел ли он в виду Богов или самого себя? Их царство или свое?

– Младшие Божества – это полные ничтожества, они слепы, глупы и вредоносны. Они жалят, бьют и ранят, сами не зная почему. Они не нуждаются в причине, им достаточно повода. Нам не удается ни воздействовать на них, ни урезонить. Только сила может низвергнуть их – сила, идущая сверху, та, что усмиряет и подавляет. Только Боги могут принудить к порядку.

Он досадливо проворчал:

– Я собрал доказательства. Взять хотя бы Ламашту, лютую Демоницу, ту, что нападает на младенцев и беременных женщин, эту заросшую шерстью львиноголовую образину с ослиными ушами. Никто не вмешивается, когда она смыкает свои клыки на добыче. Ни люди, ни демоны не могут сдержать ее, даже Демон Пазузу, на которого рассчитывают самые наивные. Зато Инанне, к которой я воззвал, это удалось.

Он вздохнул и вперил взор в верхнюю комнату башни, словно Богиня слушала его.

– В прошлом месяце я организовал в честь Инанны церемонии, в которых была занята половина жителей Бавеля. Это изменит положение дел. Пока Инанна еще не откликнулась. Однако это не продлится долго. Возможно, именно она вдохновила царицу Кубабу, чтобы та послала ко мне тебя.

Я наконец счел возможным задобрить его:

– Вне всякого сомнения. Кстати, предупреждаю тебя, Нимрод, что больше прибегаю к помощи растений, нежели молитв. В растениях живут добрые Духи, которые усмиряют злых.

– Прекрасно! Твои растения будут сопровождать молитвы, которые мы обратим к Инанне. Так пожелала она, приведя тебя к нам. За работу, Нарам-Син.

Нимрод развернулся и твердым шагом воротился во дворец. Он некоторое время беседовал со мной, но так и не рассмотрел меня. Очевидно, собеседники вообще его не интересовали. Даже во время диалога он продолжал говорить с собой и слушать только себя. Все происходило с ним и внутри него, всем прочим оставалось лишь подчиняться. Мир формировали его желания. Он говорил, реальность прислушивалась и соглашалась.

Когда его долговязая фигура исчезла на крыльце, я осознал, что в его представлении я уже должен быть не здесь: мое место в поселении рабов.

* * *

Следующие недели оказались из самых тяжелых в моей жизни.

Прежде всего я нашел в Саду Ки Саула и Маэля. Встреча сильно взволновала нас всех. Хмельной от счастья Маэль непрестанно поворачивался ко мне, смеялся, отплясывал с Роко, залезал ко мне на колени и смотрел на меня прищурившись, словно на ослепительное солнце. Сдержанный Саул с порозовевшими щеками не сводил с меня повлажневших ласковых глаз и, даже не пытаясь понять, кивал на все, что я говорил. Мы быстро восстановили наши былые привычки и опять стали перекусывать на рассвете, прежде чем я приступал к своей службе, и пировать в сумерках, когда я возвращался. При дрожащем пламени факелов мы снова занимались письмом – во время этих уроков Роко следил за окрестностями, а Саул изготавливал таблички из глины[50], пока я со стилосом в руке соперничал с Маэлем в сноровке. Я радовался, что вернулся в семью.

Увы, остальное время я проводил в аду. Выдержал бы я, если бы был лишен домашнего блаженства? Среди рабов я переживал черные дни. Никогда прежде я не сталкивался с подобными тяготами, – разумеется, потому что они тогда только вторглись в мировую историю…

Когда на земле не существовало ни одного города, когда никакое царство масштаба Бавеля еще не благоденствовало, таких скоплений народа не происходило. Мне уже случалось присутствовать при похищениях или военных действиях между деревнями, тогда трофеи ограничивались несколькими пленными, которые впоследствии проживали среди победителей. Здесь же рабы, превышавшие численностью население Бавеля, существовали отдельно, что вынудило войско создать и кое-как построить у подножия крепостных стен временный пригород, куда для контроля за дисциплиной было согнано множество солдат, которые и сами превратились в пленников своих пленных. Монументальность и великолепие Бавеля внушали надежду каждому его жителю, а поселение своих обитателей унижало.

В результате пленники утратили свободу и чувство собственного достоинства. Угнанные насильно, сваленные без разбору на соломенные тюфяки мужчины, женщины, дети и старики не имели ничего, кроме узелка с кое-какой одеждой и чудом сохранившимися амулетами. Поселение окружал высокий частокол. Ворота охранял суровый, сытый и снабженный всем необходимым страж. Вдоль изгороди были выкопаны канавы: одни – чтобы мочиться, другие – чтобы испражняться; нечистоты и экскременты плескались в них, распространяя стойкую вонь; над ними, застилая небо, плотным роем с гудением кружились мухи и набрасывались на пищу. Вот уже несколько недель в поселении не хватало продовольствия. Жалкий прибывающий провиант солдаты оставляли себе, а протухшие отбросы раздавали человеческому стаду, считая, что гнилых фруктов, недоваренных злаков и других дурно пахнущих объедков этим свиньям достаточно.

Рабов терзало множество хворей; некоторые объяснялись условиями труда – инфекции, незаживающие раны, переломы, трещины, разрывы, мышечные спазмы; другие были спровоцированы условиями жизни: анемии и бессонницы. И одновременно невольников терзал загадочный и жестокий недуг. Еще у входа в поселение мой проводник Фадим предупредил меня: «Будь осторожен! Тела больше не гадят, они отливают испражнения». Действительно, узники и солдаты страдали чудовищными поносами, которые продолжались в течение часа, а затем возобновлялись, сопровождаемые рвотой, что забирало последние силы больных. Кое-кто после многодневных мучений выздоравливал, многие умирали. Поскольку эти последние, прежде чем испустить дух, синели, недуг назвали «синей болезнью»[51]. Ответственность за эту катастрофу возлагали на разных Демонов: Демона сластолюбца, который невидимо перескакивает из одного человека в другого, грязного Демона, выходящего из земли и поедающего останки при помощи своих слуг – крыс, или Демона воздуха – жестокого ветра, отравленное дыхание которого распространяет бедствие.

В отличие от жителей Бавеля я незамедлительно назвал виновных и остался глух к заклинаниям, ритуалам и жертвоприношениям. Будучи учеником Тибора, я применил его методу: наблюдать симптомы и искать в природе средство исправить природу.

Я изучил страдания несчастных. Из их задов нескончаемым потоком бил фонтан мутной жижи с комьями и тошнотворным, сладковатым запахом, напоминающим запах раздавленного жасмина. Это явление привело меня в замешательство: откуда брались эти бурные водопады, никак не связанные с той малостью, которую поглощали больные? Я, веривший, что мы состоим из земли (здесь утверждали, что из глины), предположил, что вода занимает в нас большое место, хотя и не обнаруживается, и что она вносит жизнь в наше тело, орошая его. Недаром ведь трупы обнаруживают сильное обезвоживание?[52]

И вот какой вывод я сделал: если вода вытекает из тел, следует снова наполнить их водой, но главное – не этой грязной. Через Фадима я попросил себе в помощь пятьдесят женщин. Мы использовали фильтрующий уголь, чтобы очищать жидкости, которые каналы приносили в поселение, а затем кипятили их. Оздоровив и охладив воду, я заставлял несчастных пить ее в больших количествах, часто насильно, поскольку обезвоживание совершенно лишило их энергии, расслабило мышцы и размягчило кости. Больные с каждым днем поправлялись, все реже страдали от спазмов и прекратили постоянно опорожняться. Чтобы ускорить их выздоровление, я прибег к такому же соображению: если они теряют массу, следует ее компенсировать. Я потребовал, чтобы они ели жареное мясо или печень. И в этом я опять достиг результатов.

В обоих случаях методика Тибора доказала свою эффективность[53].

Так что характер моей борьбы изменился: теперь это уже было не сражение лекаря с болезнью, а скорее битва одиночки против целого войска.

Я драл горло, объясняя, что синяя болезнь будет продолжаться, пока в поселении не соблюдаются правила гигиены: необходимо постоянно очищать воду, отвести питьевую от канав с нечистотами, мыть фрукты и овощи чистой водой и заменить мясом отвары из злаков и каши.

Военачальники, даже те, кого коснулась синяя болезнь, отказывались меня слушать. Тогда я потребовал встречи с Нимродом. Тот ограничил нашу беседу несколькими минутами во внутреннем дворе – проговорили мы еще меньше, чем в предыдущий раз. Хотя и предупрежденный своими соглядатаями, он сделал вид, что только что обнаружил мой отчет и рекомендации, а затем сообщил, что разделяет мое мнение. Я воспользовался этим и горячо попросил его удалить лекарей, которые обкрадывают поселение рабов. Для убедительности я схитрил, прикинувшись, что разделяю его измышления о божественной иерархии.

– Нимрод, твои врачеватели силятся оказать влияние на непреклонных Демонов. Но мы-то прекрасно знаем, что это так же глупо, как дрессировать блох! Они совершают долгие сеансы экзорцизма, которые лишь еще больше изнуряют больных. Они мешками раздают амулеты с флакончиком отвратительного сиропа, который только вредит и без того жестоко пострадавшим внутренним органам. Они закапывают вокруг тюфяков статуэтки Божеств. Они приводят бедолаг в отчаяние, сегодня заявляя: «Ты выздоровеешь, потому что я повстречал белую собаку», а назавтра: «Ты скоро умрешь, потому что я встретил черную свинью». Нимрод, эти бездельники, которые замедляют строительство твоей Башни, мешают мне.

Он, привыкший к полнейшему одиночеству, был поражен тем, что нашел во мне сообщника, и пристально взглянул на меня. Он впервые по-настоящему смотрел на меня, и я почувствовал, что нарушил его спокойствие.

– Кто ты?

– Нарам-Син, целитель. Почему ты спрашиваешь?

Он недовольно потер виски:

– Мой вопрос означает: чего тебе надо?

Будучи подозрительным, он опасался, что я хочу навязаться ему, занять определенное положение подле него. Когда Дерек, сиречь Нимрод, пытался понять других людей, он подозревал в них свое злобное властолюбие. Я его успокоил:

– Я желаю выполнить свою миссию целителя: вылечить больных и уйти.

Он с облегчением вздохнул и позволил себе проявить любезность:

– Уйти? Почему же? Разве тебе не нравится в Бавеле?

– Я принадлежу царице Кубабе.

В его взгляде полыхнуло пламя свирепости, и я мгновенно пожалел о своем заявлении. Нимрод не позволит сопернице пользоваться сокровищем, которое он может у нее украсть.

– Ну да, ну да, разумеется… Я созову военачальников, чтобы ты мог выполнить свою работу.

Едва из дворца последовал приказ, военачальники взялись за переустройство поселения рабов, а ведь прежде, когда я обращался к ним, никак не реагировали, только каменели, вперив взгляд куда-то вдаль. Теперь же они действовали сноровисто, без споров и обсуждений. Смысл приказа не имел значения: не важно, что было сказано, главное – кто это сказал. Повиновение заполняло в них пустоту, оставленную разумом.

Так что каждый день мне удавалось спасать все больше жизней. Повсюду сопровождавший меня Роко старался подражать мне и проявлял горячее сочувствие к болящим. Глядя на них, он поскуливал, словно бы принимая на себя их страдания. И порой лизал раны. Поначалу я вертелся, как белка в колесе, поэтому даже не обращал внимания на его участие и, следовательно, не мешал ему. И правильно делал! Позднее мне сообщили, что мой пес вполне может соперничать со мной в искусстве исцеления: раны стали быстрее зарубцовываться, уменьшилось количество кожных инфекций, в поселении даже разнесся слух о том, что будто бы прозрел истощенный ребенок, к векам которого Роко прикоснулся своим языком. Его прозвали собакой-целителем. В тот момент, сосредоточенный на своем деле и измотанный, я не осознавал, о чем свидетельствует это преувеличение; хотя я и не отрицал, однако сомневался, что собачий язык может вернуть слепому зрение[54]. В любом случае следует предположить, что хотя Роко и не изменил условий жизни людей, зато улучшил жизнь собак, к которым плохо относились в Стране Кротких вод: благодаря ему на них стали смотреть с меньшей гадливостью.

Мой успех закреплялся и одновременно опустошал меня. Был ли я прав, выхаживая этих горемык? Едва мне удавалось кое-как поставить чахлых рабов на ноги, бригадиры хватали их и гнали на стройку, где принуждали к изнурительным работам, выжимали до последней капли пота и секли, если те сопротивлялись. После мучительных страданий им в любом случае было суждено принять смерть, которой с моей помощью они избежали. Исцеляя их, я не приносил им избавления, а лишь повергал в дальнейшее унижение, возвращал на те же галеры и толкал к еще более страшной агонии. Когда я склонялся над больными, многие шептали мне:

– Будь добр, дай мне умереть…

Они лишились своей земли, своего дома, своего ремесла, своих соплеменников, а их последние товарищи умирали от изнеможения, от отчаяния и синей болезни. Отсрочка, которую я им давал, превращала их в страждущую плоть, годную лишь на то, чтобы гнуть спину и подставлять ее под удары хлыста. В запавших глазах я подмечал тоску, страх умереть и боязнь выжить. Все чаще и чаще я отворачивался, чтобы не видеть этих исхудалых, мертвенно-бледных восковых лиц; меня постоянно терзал один вопрос: чему я подчиняюсь, врачуя их? Своему долгу целителя или неумолимой воле Нимрода? Спасаю ли я людей или поставляю рабочую силу тирану?

Мой терапевтический успех приносил мне одни огорчения: помимо озлобленности страждущих, он навлекал на меня враждебность здоровых. Поначалу бавельские лекари приписывали каждое выздоровление своим амулетам, а жрецы – своим камланиям. Когда я изгнал врачевателей и жрецов, отрицать мои успехи стало невозможно, что увеличило число моих недругов. Так что я склонился к тому, чтобы предпочесть этим снедаемым завистью и бессилием псевдоученым военных, начисто лишенных собственного мнения.

И только население предместий относилось ко мне с уважением. Когда в сопровождении Роко я шел по улицам, люди кланялись, приветствовали и окликали меня. По вечерам они почтительно захаживали в Сад Ки, чтобы спросить совета, показать мне больного или отблагодарить подарками по случаю исцеления[55].

Тем временем Саул погибал. От бывшего колосса остался только внешний вид; отныне этот шишковатый лоб и твердые выпуклые мышцы принадлежали слабаку. Саул продолжал существовать лишь при поддержке имеющихся договоренностей, правил, обычаев и мнений; без них он бы сдался. Выкорчеванный из своего леса, разлученный со своим племенем, лишенный своего дела, этот здоровяк, не знавший ничего, кроме жизни лесоруба, утратил устойчивость и не понимал, на что опереться. Сила у него была физическая, но никак не умственная. Растерянный, без привычных ориентиров, с каждым днем он все больше скатывался: то шатался по кабакам, где до потери сознания наливался пивом, то валялся в пансионе и переживал свой позор. В моменты просветления он каялся, обвинял себя в бесхарактерности и вступал в жестокий конфликт с собой, что усиливало его тревогу. Я неоднократно выговаривал ему, осуждая за попойки: наши споры заканчивались его обещаниями, слезами и заверениями; а назавтра возросшее отчаяние вновь погружало его в алкогольный туман. Падение ускорялось. Ни его готовность, ни моя поддержка, ни его любовь к сыну, ни привязанность Маэля не могли удержать его от падения. Я наивно думал, что его уничтожает Бавель; но, когда Саул продолжил напиваться в Кише, я понял, что он везде считал себя обреченным. Изгнание убивало его. Сколько еще людей живет так же, ощущая себя связанными по рукам и ногам, даже, возможно, закабаленными.

Есть два типа людей: деревья и камни. Деревья существуют за счет своих корней, камни катятся сами по себе. Дерево растет в лесу, окруженное другими, и чахнет, едва оторвавшись от земли. Камень перемещается по дорогам по воле собственной динамики; если на его пути встает препятствие, он продолжает движение и останавливается только в самом низу. Я принадлежал к породе камней. Саул же был деревом. Я странствовал, он терял. Я искал, он горевал. Желание будущего побуждало меня идти вперед, ностальгия по прошлому превращала его шаги в мучительное топтание на месте. Чтобы Саул смог вновь укорениться, я предложил ему найти в Бавеле работу. Мой план вдохновил его. Он быстро разыскал столяра, который желал нанять ученика. Как-то раз я неожиданно заглянул в мастерскую, и меня сильно позабавило их сотрудничество: тщедушный коротышка – хозяин и высоченный крепкий подмастерье; былинка наняла ствол.

Маэль же демонстрировал достоинства, противоположные отцовским: его хрупкое тело было вместилищем мощного ума. Жаждущий знаний, страстно влюбленный в письмо, он делал стремительные успехи, и я укорял себя за то, что уделяю ему мало времени.

Однажды вечером я, изнуренный, в сопровождении усталого Роко возвращался в пансион позже обычного. Едва я переступил порог, сонный хозяин сообщил мне, что Саул ушел пьянствовать в город, а меня наверху поджидает какой-то человек. Стараясь, чтобы ступеньки не скрипнули, я поднялся по лестнице и тихо подкрался к двери своей комнаты, чтобы увидеть посетителя.

В золотом свете масляных светильников Волшебник Гавейн созерцал Маэля, который выцарапывал значки на табличке. Глаза наблюдавшего за ребенком Гавейна сияли. Доброжелательность, спокойствие и щедрое внимание, которых прежде я за ним не замечал, упорядочили тонкие черты его лица, добавили к четкости его носа мягкость губ, сгладили напряженность его черепа и висков. Даже борода Волшебника изменила свой характер; теперь она не просто обрамляла лицо, но делала его более приветливым, добродушным и приятным. Маэль, запястье которого порхало с легкостью пташки, был так сосредоточен, что даже не замечал обращенного на него пристального взгляда, хотя не привык к подобному вниманию от нас – его отца, Роко и меня.

– Здравствуй, Гавейн.

Волшебник повернул голову и радостно улыбнулся:

– Приветствую тебя, Нарам-Син.

Маэль вскочил, обнял меня и стал рассказывать, как провел день. Я слушал его, прекрасно понимая, что не заведу беседы с гостем, пока мальчонка не выговорится. Наша болтовня продолжилась в соседней комнате; я уложил Маэля и подоткнул ему одеяло, а затем присоединился к Гавейну.

– Какими глазами ты смотрел на Маэля!

– Мне казалось, я вижу себя в детстве.

– Вот и я так подумал: ты смотрел на него с такой же любовью, с какой относишься к себе!

Гавейн расхохотался, звякнули его украшения. Несмотря на испытываемые мною подозрения, я наслаждался нашей встречей. Его породистое лицо, пестрое одеяние, невероятное изящество, изысканный грим, оживленные движения, его сверкающие ожерелья, браслеты, броши, перстни и серьги, как и исходивший от него свежий цветочный аромат, – все мне нравилось, ибо напоминало о былых радостях нашего путешествия.

Гавейн перестал смеяться. Он казался встревоженным, будто ему теперь недоставало охранительного присутствия ребенка. Невозмутимо, не обращая внимания на его обеспокоенность, я произнес:

– Ты должен кое-что объяснить мне, Гавейн.

– Да что ты? Я думал, ты сначала поблагодаришь меня.

В смущении опустив голову, я путано выразил свою признательность за его спасительное появление в женском флигеле и тут же поведал о нашем бегстве в Киш.

– Там я справлялся о тебе, Гавейн. Расспрашивал людей, царицу – тебя никто не знает.

– Да что ты?

– Странно… Я встречаю тебя в Бавеле, где тебя не должно быть, а не в Кише, где ты якобы проживаешь. Ты должен мне кое-что объяснить, Гавейн.

Он внимательно рассмотрел свои ногти и ответил:

– Как жаль! Я не люблю объяснений. И редко прибегаю к ним.

– Однако придется. Почему ты бродишь по Бавелю?

Он кивнул в мою сторону:

– А ты? Зачем ты переодеваешься?

Мы обменялись недоверчивыми взглядами. Каждый занял оборонительную позицию по отношению к противнику и продумал свою тактику. Мой гость вздохнул:

– Ты переоделся в женское платье, чтобы проникнуть в женский флигель, я понимаю. А вот зачем ты снова заявился в Бавель, вырядившись таким образом, для меня непостижимо. – И с улыбкой добавил: – По правде говоря, мы с тобой по-прежнему остаемся друг для друга загадкой. Что могло бы положить начало большой дружбе, верно?

В его поведении чувствовалось что-то кошачье, между властностью и обольстительностью. Я положил конец этому кривлянию, тяжело усевшись на табурет и ткнув в сторону Волшебника пальцем:

– Ты шпион Нимрода?

– Ты меня разочаровываешь… – хихикнул он. – Что за вопрос! Если это не так, я отвечу: «Нет, я не шпион Нимрода». А если ты прав, отвечу так же: «Нет, я не шпион Нимрода».

– Тебе всего лишь надо признаться: «Да, я шпион Нимрода».

– Что тоже вовсе не будет означать, что это правда.

– Прекрати паясничать, Гавейн! Ты вылитый шпион: что-то записываешь, куда-то далеко отправляешь таблички, тебя сопровождает глухонемой слуга; читая по внутренностям животных, ты успокаиваешь людей, а утверждая, что служишь царице Кубабе, вытягиваешь из них признания и сплетни, а заодно их надежды на заговор против Нимрода.

– Какая проницательность! Откуда такая осведомленность?

– Я размышлял.

– Ты слишком прямолинеен для подобных поворотов. Кто тебя надоумил? Царица Кубаба?

Я покраснел. Он ухмыльнулся:

– Значит, я верно догадался. Тебя же насквозь видно.

– А тебя не видно вовсе.

Наступило молчание. Мы оба желали прервать его, но заговорить первым было рискованно. В конце концов я вознегодовал:

– А тебя не смущает, что царица Кубаба называет тебя шпионом Нимрода?

– Напротив. Так я могу совершенно спокойно служить ей.

Он пристально посмотрел на меня. Неподвижность его лица и глубина взгляда подтверждали, что он не лжет. Он медленно кивнул и вполголоса произнес:

– Я шпион Кубабы.

– Что?

– Шпион Кубабы, который маскируется под шпиона Нимрода. Царица не раскрыла бы тебе этого.

Он встал, достал из своей котомки флягу и протянул мне:

– Бери, я принес пиво. Только смотри, это хорошее, настоящее ячменное пиво, а не то пойло, что лакает бедняга Саул. Ты заметил, что в Стране Кротких вод имеется около сотни разных сортов пива?

Я схватил флягу и, с облегчением установив перемирие между обуревавшими меня чувствами, утолил жажду. Затем утер губы и воскликнул:

– Ну как же тебе можно доверять?!

– С какой стороны меня расположить, если я нахожусь на двух берегах? Умение изображать двойного шпиона сводится к тому, чтобы совмещать одну преданность и две измены. Вдвойне лояльный? Нет, вдвойне подозрительный. Я и сам не знаю, стал бы я доверять себе.

Он засмеялся, сверкнув белизной зубов. Ситуация не только не вызывала у него досады, но даже доставляла удовольствие. Чем больше двусмысленностей я подмечал в нем, тем сильнее он ликовал. Гавейн обожал озадачивать, избегать условностей, проникать туда, где его не ждут, и уклоняться от всякого спора. И снова, уже в который раз, он напомнил мне радужную форель, чье сверкание ослепляет, а гибкость позволяет ей увильнуть.

– Зачем ты пришел сюда, Гавейн?

Он изумленно поднял брови:

– Ради удовольствия поприветствовать вас: малыша и тебя. А заодно сообщить тебе: никакого нового поступления.

– Ты о чем?

– О женском флигеле. После твоего бегства там не появилось ни одной пленницы. По-прежнему никакой Нуры.

Я не отреагировал, и он поморщился:

– Я думал, тебя это интересует!

– Да… Спасибо за сведения.

Сражаясь с болезнью и смертью в поселении рабов, я все последние месяцы вообще не думал о Нуре. А сейчас услышал свой голос, который произнес:

– Царица Кубаба говорила мне о Нуре!

– Да что ты?

– Несомненно, Кубаба знает, что связывает меня с Нурой. Мы заключили сделку: я отправился в Бавель, за это она сообщит мне, где искать Нуру.

– Ах, Нура, Нура, Нура, – нараспев повторил Гавейн.

Я схватил его за руку.

– Ты когда-нибудь был влюблен?

– Это прямой путь к печали. Припомни как следует свое прошлое с Нурой: подсчитай годы радости и страданий. Ну как?

Я удостоверился, что на весах время моих страданий перетягивало чашу блаженства. И не проронил ни слова. Гавейн сделал вывод:

– Твое молчание подтверждает мою мысль, Нарам-Син: неприятностей больше, чем удовольствий. Вот она, любовь!

– По количеству – да, но не по качеству! Я не знал дней счастливее, чем те, что я провел с Нурой.

Он смерил меня взглядом и прошептал:

– А дни без нее оказались самыми несчастливыми. Ты описываешь единственное качество, имеющееся у любви: силу. Это достоинство ударов!

Я пристально взглянул ему в глаза:

– Ты ушел от ответа, Гавейн.

– А, так ты заметил?

– Был ли ты когда-нибудь влюблен?

Шея у него побагровела, и он отвернулся.

– Разумеется, – вздохнул Волшебник. – И поклялся себе никогда больше не приниматься за старое. Только вот…

Внезапно он сделался похож на юношу, который впервые открывает для себя все: чувственность, чувства. Мне хотелось, чтобы он продолжил, и я повторил:

– Только вот?.. Только вот что?

Он поднял на меня глаза:

– Мы ведь не выбираем, в кого влюбляемся, верно?

Ресницы у него задрожали. Он кашлянул и выпрямился:

– Я намерен побеседовать с тобой о Маэле. Он кажется мне очень одаренным мальчиком. Отведи его в школу писцов. Он станет секретарем или счетоводом. Успокой меня: он ведь не хочет пойти по стопам своего папаши лесоруба? Так что позволь мне поговорить с учителями.

И, прежде чем я ответил, Гавейн исчез, оставив в комнате пьянящее благоухание. Наверняка он хотел, чтобы я не спрашивал его, почему он причиняет себе столько боли. Эти «почему» составляли подлинный аромат, окружавший Гавейна. Почему он меня спас? Почему заботится о мальчугане? Мы с ним были случайными товарищами, мы просто повстречались на обочине дороги; нас не связывала ни кровь, ни история.

Я вытянулся на своем ложе – Роко тотчас прижался ко мне – и подумал, что под сверкающей, легкой и язвительной внешностью Гавейн скрывает простые и безыскусные ценности. Волшебник… Как точно прозвали его те увальни, что сопровождают товары. Где в волшебстве ложь, где правда? Чередование того и другого чарует. Мне никак не удавалось рассердиться на Гавейна, даже за самую гадкую его ложь. Этот мастер иллюзий оставался чародеем.

* * *

Работы по возведению Башни возобновились и шли полным ходом.

В верховьях реки подготавливали стройматериалы. В низовьях уже начиналось строительство. Под стенами Бавеля отвели канал и расчистили гигантскую площадку: сооружение в тридцать шесть уровней требовало очень широкого основания.

Я направился туда, где добывали глину. Рабочие приобрели ее консистенцию и желтовато-коричневый оттенок и превратились в глиняных человечков с блестящими телами. Глину формовали в деревянных опалубках. Некоторые кирпичи сохли на солнце, другие прокаливались в печах. Высушенные на открытом воздухе предназначались для внутренней отделки готовых объемов, тогда как более прочные, обожженные, должны были укрепить несущие стены.

Жизнь целиком зависела от глины, настолько первостепенное значение она имела. Из глины, покрытой штукатуркой, обмазкой, краской, тканью, досками или кожей, состояло все: дома, храмы, дворцы, крепостные стены, таблички для письма, горшки, кувшины, статуи, игрушки и даже люди, как объяснил мне Маэль… Сделавшись учеником школы писцов, он каждый вечер пересказывал мне то, о чем говорили его преподаватели. До появления человека землю населяли Боги. Их стало так много, что им пришлось самим взяться за работу и готовить себе пищу. Это затруднение возмутило их. Тогда одному из них, Энки, было поручено создать мелких Богов, или, скорее, слуг, которые стали бы трудиться вместо них, производя хлеб насущный. Энки смастерил форму в виде человека, а его мать наполнила ее глиной. Но ничего не получилось. Тогда он плеснул на глину немного крови Богини, и из формы вышел человек. Так родились люди, наполовину материальные – наполовину божественные, задуманные Богами, чтобы кормить Богов. И снова глина…

Положение целителя давало мне доступ в поселение, на стройку и во дворец. Я с интересом следил за ходом работ. У подножия строившейся Башни я столкнулся с архитектором Гунгунумом, но он не узнал меня. Полный нездоровой энергии, он властно руководил бригадой помощников, которые передавали строителям его распоряжения, а затем проверяли их исполнение. Вид архитектора вызвал у меня опасение за его здоровье: покрасневшие глаза, дряблые веки и сухая кожа в мраморных прожилках и глубоких морщинах, с воспаленными участками – все говорило о фанатичной работе, отказе от отдыха и сна. Стремительный, резкий, возбужденный, раздражительный и обидчивый, Гунгунум страдал от перенапряжения. Даже в его речи чувствовалась поспешность: убежденный в очевидности своих слов, он не договаривал фразы, а согласные звуки наталкивались друг на друга, и целые слоги выпадали. Иногда он так быстро и так путано раздавал указания, что его подручные их не понимали; к тому же, когда его красноватый лоб хмурился от очередного недовольства, они не осмеливались попросить, чтобы он повторил, и торопливо переговаривались, чтобы уточнить его распоряжения. Это влекло за собой многочисленные ошибки, которые увеличивались и множились, передаваясь из уст в уста на разных языках: приведенные со стороны Заходящего солнца рабы не говорили ни по-шумерски, ни по-аккадски. Всего двое или трое бригадиров брались переводить распоряжения, но большинство только довольно грубо передавали их жестами. От данного Гунгунумом указания до его воплощения создавалась цепочка весьма приблизительных требований, которая искажала и замедляла план. Здесь, как и для установления правил гигиены в поселении, требовалось пересмотреть все.

Я сомневался, стоит ли мне вмешиваться, потому что не знал, останусь ли в Бавеле или мне пора ретироваться. В тот момент количество больных вынуждало меня продолжать работу, однако я не планировал стать лекарем Нимрода – тем, кто обеспечит и укрепит его мегаломанскую тиранию. Я согласился отправиться в Бавель в обмен на информацию о Нуре, а потому с нетерпением ожидал появления царицы Кубабы.

Возвращаясь в Сад Ки, я время от времени заставал там сидящего подле Маэля Гавейна. Мальчик часто оставался по вечерам в одиночестве. Несмотря на появившуюся работу, лесоруб пропадал в кабаках и пропивал там заработанные в столярной мастерской гроши. От алкоголя он становился все более грузным, его тело тяжелело, как и его сознание; этот здоровяк растолстел, а его разум, и прежде не слишком проворный, затуманился вовсе и почти не улавливал сути происходящего. В тех редких случаях, когда отец и сын оказывались в пансионе вместе – Маэль дни напролет проводил в школе, а Саул ночами шлялся по кабакам, – малыш удивлялся непонятливости этого гиганта, но, любя отца, в конце концов смирился и стал обращаться с ним как старший. Так что Волшебник составлял для мальчугана приятное и желанное общество.

Я потребовал, чтобы Гавейн предупредил Кубабу: или она расскажет мне о Нуре, или я ухожу!

Спустя неделю Волшебник принес табличку, которая содержала ответ правительницы, и прочел ее мне: «Если один человек угрожает другому, определим, кто из двоих потеряет больше. Нарам-Син объявляет Кубабе, что готов уйти. Пусть уходит! Он не узнает ничего о той, которую ищет. А Кубаба останется царицей Киша. Пусть Нарам-Син сменит угрозу на терпение». Я в ярости протянул руку:

– Покажи мне табличку.

Волшебник дал ее мне, и я расшифровал, что там написано. Знаки не соответствовали словам.

– Ты лжешь, Гавейн!

Я прочел написанное на табличке вслух и заметил, что в тексте нет ни смысла, ни связи, словно это нацарапал неграмотный человек.

– Подобные розыгрыши, господин Волшебник, годятся для караванщиков, но не для меня! Неужели ты полагаешь, что я столь глуп?

– О мой дорогой, возвращаю тебе твой вопрос: неужели ты полагаешь, что я столь глуп? Ты что, думаешь, что я пришел бы с этой галиматьей, если бы хотел переврать послание? Мне было бы проще написать его самому.

Гавейн был прав, и это встревожило меня. Он подошел ко мне, улыбаясь едва ли не заговорщицки:

– Мы используем секретный шифр. Каждый знак отсылает к другому. Достаточно лишь знать систему.

И он пустился в убедительные доказательства. В такой дешифровке письмо говорило в точности то, что он произнес. Гавейн заключил:

– Кубаба не желает никого посвящать в свои мысли и приказы. Многие годы она посылает шифрованные послания, которые людям Нимрода, когда те их перехватывают, не удается истолковать[56].

– Если только они не попросят тебя.

Он улыбнулся и с наслаждением произнес нараспев:

– Если только они не попросят меня…

Так или иначе, этот эпизод доказывал мне, что Гавейн действительно служит Кубабе, даже если его лояльность выглядела несколько странной. Ну а я был обречен и дальше тянуть свою лямку. Как долго еще? Когда я найду тебя, Нура?

* * *

– На этой полке покоятся многие века наблюдений.

Принимавший меня в своей астрономической лаборатории Месилим возбуждал мое любопытство. Полный знаний, тайн и невежества, он обнаруживал духовную мощь, которой не обладал его брат. Все в нем вибрировало: то, что он знал, чего не знал, что жаждал узнать. Желание понять придавало ему напряженность, делавшую его тело крупнее и значительнее. Хотя его телесная оболочка, каждая черта и каждая морщина, точь-в-точь совпадала с внешностью брата-близнеца, он иначе обитал в ней; устремленные к горизонту глаза расправляли его плечи и разгибали спину, а страсть к образованию придавала ему скорее живость, нежели возбужденность, и главное – что изменяло блеск его зрачков – он смотрел… Гунгунум видел только свои чертежи, тогда как Месилим вглядывался в звезды. Гунгунум не ждал от мира ничего, тогда как целиком обращенный к тому, что выходит за пределы его понимания, Месилим был чувствителен к событиям. В отличие от архитектора, которого я долго лечил, звездочет сразу признал меня, хотя всего лишь мельком столкнулся со мной ночью в храме Инанны. Теперь, сравнивая их, я отмечал, что возраст по-разному сказался на братьях. Года Гунгунума говорили правду: он уже родился старым и усталым. Года Месилима казались ошибкой: он оставался пытливым молодым человеком.

– Письменность представляет собой бессмертное оружие смертных.

– Что ты хочешь этим сказать, Месилим?

– Звезды, наши небесные Боги, живут в ином ритме, чем мы. И в ином времени. Чтобы исследовать их, требуются поколения и поколения. А письменность предоставляет нам это великое множество данных.

Он снял с полки покрытую необычными значками глиняную табличку.

– Здесь очень старый текст, записанный жрецом Забабы; в нем упоминается похожий на лодку световой поток, который расколол небесный свод и оставил за собой огненный след. У нас есть две гипотезы: или это явление произошло однократно, или оно повторяется. Вообрази, что это случается каждые семьдесят шесть лет, так вот, мы это узнаем![57] Письменность дает возможность развития науки о звездах.

– Ты полагаешь, что люди вечно будут созерцать звезды?

– Познать небо – это познать самого себя! Звезды создают и разрушают нас, они влияют на нас. Как жизнь муравьев, вроде нас, может ускользнуть от них, управляющих временами года, посевами, цветением и урожаями? Им мы обязаны не только своим существованием, но также возможностями, препятствиями, удачей или невезением. Если каждый человек замечал, что полнолуние приближает роды, тревожит сон и будоражит безумцев, то мы, ученые, отметили еще множество других взаимосвязей.

– Но как к этому подступиться?

– Я ищу в небе божественные знаки. Чтобы их заметить, следует изучить обычный ход светил, их периодические движения, где они восходят, где заходят и в какой момент. Необычное в небесном порядке – это знак. Так Боги отправляют нам послания…

– Неужели?

– Люди пишут на земле, Боги пишут в небесах. Земля и небо связаны. Низ отражает верх. Так же, как ты расшифровываешь символы на глиняной табличке, я расшифровываю знаки Богов на небесном своде[58].

Месилим взмахнул руками, словно дал пощечину атмосфере:

– Воздух, вот что действует мне на нервы!

– Почему?

– Воздух разделяет небо и землю, отдаляет нас от Богов. Я ничего не понимаю в воздухе, в облаках, в дождях и ветрах. А ведь я изучаю их. В первую очередь я упрекаю воздух за одиночество, на которое он нас обрек. Из-за него мы не видим Богов, из-за него тленное человечество не соприкасается с бессмертными. Да ладно, какое это имеет значение! Скоро мы получим новую башню. Она устранит воздух, потому что перешагнет через него. Благодаря ей мы доберемся до неба.

– Нимрод тоже так думает?

Прежде чем ответить, Месилим прислушался, чтобы убедиться, что мы одни.

– Нимрод не думает о воздухе, он думает только о воде. Ему не дают покоя паводки. Он опасается потопа. Это его сильно тревожит. Официально он объясняет строительство Башни славой Бавеля и любовью к Инанне. А по-моему, он строит Башню, чтобы укрыться в ней, на случай если воды завладеют его землями. Бывает, он произносит странные речи… Не знаю, помнит ли он, но как-то во время вечерней грозы, в страшную бурю, он пришел ко мне в старую башню, на верхний этаж. И молился там Инанне. Его трясло, как в лихорадке, он утратил свою надменность и вздрагивал при каждом раскате грома. Страх довел его до безумия: он принялся молоть чепуху, что он, мол, уже пережил потоп и видел, как воды поглотили весь мир, что он блуждал по бескрайнему морю и едва не умер, и ему очень не хочется умирать… И тогда я понял…

– Что?

– Что я получу свою Башню! То есть его. У нас обоих есть веские причины для ее возведения: я жажду открытий, его снедает страх.

Откровения звездочета прервал какой-то шум. Появился старик с двумя чашами пива. Увидев его, Месилим с облегчением вздохнул, а потом вперил в меня гневный взор и нахмурился:

– Я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал.

Слуга подошел ближе, и я узнал почтенного лысого старца, которого недавно видел на нижнем этаже, у архитектора.

– Как? – воскликнул я. – У тебя что, тоже есть близнец?

Месилим живо повернулся ко мне:

– Прости, что ты сказал?

– Я обращался к твоему слуге. У Гунгунума я видел его двойника.

Месилим пожал плечами:

– У Телтара нет ни двойника, ни близнеца. Это его ты видел внизу. Он единственный человек, который пользуется этой лестницей. Телтар с детства заботится о нас с братом.

В знак согласия Телтар поклонился. Про себя я отметил – неслыханно! – что Месилим признает существование брата. После возлияний я передал ему микстуры, кремы и мази, бывшие поводом для моего визита, и покинул звездочета, воспользовавшись переходом, плавно ведущим с его этажа во внутренний двор. Входил ли Месилим во флигель или выходил из него, он никогда не пользовался лестницей с первого этажа, где проживал Гунгунум.

Я прошел через дворцовые сады вдоль обрамлявшего их узкого газона. Пальмовые листья напоминали опадающие струи зеленой влаги, а розовые цветы кустарников совершали обратное движение, они тянулись к небесной лазури, открывая свои лепестки, словно рты, чтобы собрать желанный дождь.

Добравшись до последнего двора, военного, я различил необычный шум. За ударом гонга последовали крики и скрежет трещотки. Я вошел в ворота и увидел, что на широких плитах, которыми был вымощен двор, толпится множество разношерстного люда. А у дальней стены возведено возвышение, на котором в окружении телохранителей и двоих жрецов восседает Нимрод.

Был день правосудия. Каждую неделю Нимроду представляли дела, требовавшие его вердикта. В доказательство того, что от горожан ничего не скрывают, все происходило публично, под беспощадным солнцем, без тентов, которые могли бы защитить от него присутствующих, судью, жалобщиков и ответчиков. Никаких секретов, предательств, соглашений и привилегий – вот что означал этот спектакль под безжалостным резким светом. Для пущей торжественности каменные плиты устилали синие и желтые ковры: эти цвета напоминали о Богах-покровителях.

Какому-то негодяю с закрытым правым глазом был вынесен приговор – этим объяснялся удар гонга и возгласы. Преступник покидал трибунал, подгоняемый солдатскими копьями.

Я приложил все усилия, чтобы просочиться сквозь толпу, твердо решив избежать участия в сцене, которая, по моему убеждению, была насквозь лицемерной. Нимрод выглядел справедливым и суровым: справедливым, ибо придерживался сформулированных, провозглашенных, записанных и обнародованных принципов, которыми руководствовались города в Стране Кротких вод; суровым – поскольку он исключал нюансы и смягчающие обстоятельства. Мое затруднение не касалось ни свода законов, ни их строгого соблюдения, ибо я видел определенный прогресс: хотя основой оставался принцип «око за око, зуб за зуб», он представлял подлинное преодоление мести и ее чрезмерности. Никому не было дозволено игнорировать закон, каждый знал, чем он рискует, глумясь над ним[59]. Мое замешательство было связано с Нимродом, или лучше сказать, с Дереком под его личиной. Мне, не понаслышке знающему о его безнравственности – во время потопа он приготовил нам блюдо из ребенка, чтобы мы утолили голод, – о его виртуозном притворстве и эгоцентризме, о его пренебрежении общими интересами, было боязно видеть его напялившим на себя мантию беспристрастного судии. Так что я бежал, чтобы не судить судью.

Я уже почти достиг ворот, когда внезапно остановился как вкопанный. На возвышение в сопровождении четверых стражей поднимался связанный по рукам и ногам и закованный в цепи Саул. Подле него находился какой-то рыхлый толстяк с крошечными руками, напустивший на себя вид оскорбленного достоинства.

Я вздрогнул, но с чего бы мне тревожиться? Саул никогда никого не оскорблял и не увечил. Физическая сила, шишковатый лоб, мощные конечности и агатовые глаза делали его похожим на разъяренного быка, но по натуре он был сущий ягненок. Какое преступление мог совершить этот колосс? Благодушную выходку под действием алкоголя? Я присмотрелся к нему: он не был пьян, не делал неловких движений, взор не затуманился, веки и пальцы не дрожали, что обычно выдавало его, когда он злился. Но эта сдержанность меня не успокоила; если его доставили сюда, значит он совершил что-то посерьезней своих обычных пьяных выходок.

Жрец, который представлял дела на рассмотрение, объявил:

– Вот обвиняемый Саул и жалобщик Лудинжира. Лудинжира, житель Бавеля, сын и внук бавельцев, держит лавку благовоний. Саул, совсем недавно прибывший неизвестно откуда, числится подмастерьем у столяра Урхумуна.

Прервав изложение фактов, жалобщик, обращаясь к Нимроду, выкрикнул:

– Он убил моего сына!

Саул повернулся к нему:

– Я не убивал твоего сына. Я бы никогда не убил твоего сына. Я всего лишь сделал свою работу.

– Так плохо, что это привело к смерти моего сына!

– Я просто закреплял балки…

– Они раздавили моего сына.

– Потому что стена обрушилась. А балки…

Нимрод прервал их перепалку:

– Замолчите оба!

И обратился к жрецу:

– Сообщи мне факты.

Жрец, оскорбленный тем, что его перебили, и настроенный против истца так же, как и против ответчика, голосом, никак не соответствующим ситуации, нараспев, словно рассказывая историю, произнес:

– Лудинжира, жалобщик, перестраивает часть своего дома. Он заказал балки столяру Урхумуну. Подмастерье Саул установил их. Но балки обвалились. Они упали на сына, и тот умер.

Саул возразил:

– Стена крошилась и осела. Я это заметил и встревожился.

– Ты должен был предупредить Лудинжиру.

– Я предупредил. Но он приказал продолжать.

Торговец благовониями вздрогнул:

– Не было такого!

– Я предупредил, что стена у тебя глинобитная, а не кирпичная.

– Это ложь! Ты положил слишком тяжелые балки, и они упали на моего мальчика.

– Я очень сочувствую тебе… Такое горе потерять сына… Я это понимаю, я сам отец.

– Твои стенания не вернут мне его.

Нимрод снова резко перебил его и обратился к Саулу:

– У тебя есть сын?

– Да, повелитель.

– Пусть его приведут.

Жрец выступил вперед и с удовольствием возвестил:

– Я это предвидел, повелитель. Мои люди стерегут мальчишку здесь.

Еще прежде, чем появился Маэль, меня охватил ужас. Я догадывался о последствиях. В Стране Кротких вод детей считали имуществом, принадлежащим родителям, – так же, как домашний скот и предметы быта. Поэтому Гавейн в уплату родительских долгов пробыл два года в рабстве у счетовода Кушима. Кстати, я припомнил подобный случай, о котором он мне поведал: если каменщик по неосторожности убивает сына хозяина дома, сына каменщика казнят.

В этот самый момент жрец вывел к возвышению растерянного и перепуганного Маэля. Онемевший от удивления мальчонка расширившимися глазами смотрел на связанного отца и инстинктивно ухватился за висевший на шее кусочек черепной кости. Саул тотчас же постарался подбодрить его:

– Ничего не бойся, Маэль. Папа выпутается.

– Это твой сын? – спросил Нимрод.

– Да.

– Ложь! – Из толпы раздался спокойный, мощный и властный голос, словно бы отлитый из бронзы.

Какой-то пепельно-седой человек высокого роста, с бамбуковым копьем в руке и кинжалом на поясе, вышел из толпы и сделал четыре шага к возвышению.

– Это мой сын, а не его.

Ответом на эти слова было молчание. Человек производил странное впечатление, от него веяло спокойствием и прямодушием. Простая длиннополая туника из натурального льна ловко облегала его крепкое тренированное тело. Стоило только посмотреть на него, и уже невозможно было отвести взгляд от его глаз со светло-голубой радужкой, чистых, необычных и сверкающих так, что можно было не заметить его точеный нос, узкие красные губы и благородно постриженную бороду.

Я сразу догадался, что происходит. Увы, слишком взбудораженный Саул взревел:

– Да что он такое несет? Это мой сын, а не его!

Человек и глазом не моргнул и, глядя на Нимрода, возразил:

– Столяр лжет. С единственной целью избежать наказания он утверждает, что это его сын. Хотя он мой.

– Маэль мой сын!

Сбитый с толку Маэль дрожал от страха, а Саул, чей медлительный ум все еще не осознал ситуацию, продолжал упорствовать:

– Маэль мой сын.

Эти препирательства надоели Нимроду, и он рявкнул ребенку:

– Мальчик, кто тебя вырастил?

Рука Маэля неуверенно потянулась в сторону Саула. Нимрод сделал вывод:

– Значит, это действительно его сын. Арестуйте его!

Высокий незнакомец выступил еще на шаг вперед и заявил:

– Он похитил у меня ребенка, когда тот только родился. И стал говорить, что это он отец.

Я бросился ему на помощь и крикнул Нимроду:

– Подтверждаю эти слова.

Мое присутствие среди зрителей озадачило Нимрода, он помедлил и задумался. Я чувствовал, что должен настаивать:

– Не важно, что думает малыш. Часто бывает, что мальчики растут вдали от того, кто дал им жизнь, и считают приемного отца родным.

Я напомнил Дереку, который всего трижды видел родного отца и был воспитан Азриэлем, его собственную историю, а потому надеялся, что мой довод сработает. Нимрод глубже вдавился в кресло и недовольно проворчал:

– Родные отцы, неродные отцы…

Тут я оценил свой промах: Дерек любил Азриэля и ненавидел Панноама. Нимрод выпрямился, обвел толпу вызывающим взглядом и прокричал куда-то в сторону:

– Пусть мне принесут меч!

Начальник стражи обнажил свой меч и протянул ему. Нимрод схватил его обеими руками и подошел к Маэлю:

– Коль скоро мы не знаем, кто отец ребенка, и вы оба настаиваете на своем отцовстве, я разрублю его надвое. Тогда каждый из вас уйдет со своей половиной.

И он поднял меч над головой Маэля. Толпа затаила дыхание.

Саул завопил:

– Я солгал. Он его отец! Я похитил его в младенчестве…

Лесоруб наконец понял, в чем дело и какая смертельная опасность нависла над Маэлем.

– Это не мой сын! – простонал он. – Не мой сын!

Улыбаясь, Нимрод смерил Саула безжалостным взглядом. А незнакомец, прежде чем царь позволил, поднялся на возвышение, схватил Маэля и поклонился царю:

– Благодарю тебя, повелитель, за твою справедливость.

После чего, склонившись к парализованному страхом ребенку, шепнул ему:

– Вперед, Маэль, мы уходим. Здесь нам больше нечего делать.

И под изумленным взглядом пораженного стремительностью развязки Нимрода незнакомец удалился вместе с оторопелым ребенком. Толпа облегченно зашумела и расступилась, чтобы дать им пройти. Безвольно опустив руки, с потным лбом, Саул полными слез глазами растерянно смотрел, как его сын уходит с незнакомцем. Нимрод развернулся к нему:

– Твое положение ухудшается. Сперва ты установил балки, которые обрушились на сына твоего клиента, а затем к этому преступлению ты добавил еще два: похищение и незаконное удержание ребенка. И самое худшее – ты захотел избежать наказания самым подлым образом, переложив его на другого. Нынче днем ты будешь казнен.

Приговор был утвержден ударом гонга.

Не смея взглянуть на Саула, я бросился за незнакомцем, который, поспешно уведя Маэля, помешал ему услышать вердикт[60].

* * *

Свернувшись калачиком на отцовском тюфяке, зажав в кулаке свой амулет и зажав в зубах какую-то одежку лесоруба, Маэль спал в соседней комнате. Он очень устал и только что уснул, выпив чашку приготовленного мною отвара. С тех пор как мы покинули царский трибунал, мальчик не задал ни одного вопроса, но он все понял. Его молчание только доказывало мне это. Когда я решил внести некоторую радость в наши беседы, он разочарованно глянул на меня, призывая к сдержанности и соблюдению почтения, как того требовал этот чудовищный момент. Этот загадочный ребенок жадно вглядывался в жизнь и хранил в своем необыкновенном мозгу множество сведений. Но что творилось в его сердце?

Аврам принял мое приглашение. Он, странник, в Бавеле был чужаком и только через неделю мог бы добраться до своих. Наш разговор за жареным мясом и наспех испеченными овсяными лепешками позволил мне немного узнать своего гостя и еще усилил мое восхищение, вызванное его внезапным вмешательством.

Уверенный голос Аврама говорил о нем лучше, чем слова, которые он произносил. Мужественный, низкий, мягкий и мелодичный, этот голос звучал во всем его теле. Плотный тембр непрестанно подпитывался от его ровной и широкой груди, из его статной фигуры и продубленной на всех ветрах коричневой кожи. На самых нижних тонах он даже входил в резонанс с белыми нитями, которые посверкивали в его бороде и волосах и придавали этому мужчине в полном расцвете сил благородство патриарха. Голос Аврама звучал как голос отца – идеального отца, такого, какого мне не довелось иметь, отца столь же любящего, сколь и твердого, чувствительного, настойчивого и нежного. Тягучий, словно расплавленная бронза, этот голос не меньше моих настоев способствовал тому, что Маэль успокоился, внушил ребенку ощущение безопасности. И такое же воздействие он оказывал на меня.

Впрочем, несмотря на свои сорок лет, отцом Аврам еще не был. Трепещущими чувственными губами он расхваливал мне красоту своей новой супруги, Сары, самой прекрасной женщины, какую ему довелось встретить и от которой он с нетерпением ожидал продолжения рода.

– Прошу тебя, – перебил я его, – никогда не говори здесь о самой прекрасной женщине! Шпионы Нимрода незамедлительно запрут ее в женском флигеле.

Он покачал головой. Я еще раз поблагодарил его за то, что бросился на помощь Маэлю. Он благожелательно взглянул на меня:

– А ты, юноша, дядей ему приходишься?

Я рассказал ему о своем знакомстве с Саулом и Маэлем, о том, как между нами постепенно установилась такая тесная связь, что я почувствовал себя ответственным за мальчика.

– Ты добрый человек, – заключил он.

– Но ты гораздо лучше меня: ты его спас.

В ответ он только вздохнул, но его молчание свидетельствовало о том, как горько он сожалеет, что не смог также защитить и Саула. Не в силах думать об этом несчастном, я умолил Аврама остаться ночевать на постоялом дворе в моей комнате, где я указал ему второй тюфяк, свернутый валиком в углу. Довольный, он поблагодарил меня и отправился за кувшином. Вернувшись, Аврам присел перед ним, снял рукавицы и приступил к омовениям.

То, что я заметил, привело меня в оцепенение: у него были два сросшихся пальца: средний и безымянный.

– О! – воскликнул я. – У тебя…

– Сросшиеся пальцы? Ну да, юноша, это фамильная черта! Я унаследовал ее от своего отца, который в свою очередь получил ее от моего деда. – Он улыбнулся: – В нашей породе этот признак указывает на старшего. Эта особенность тянется издалека. Говорят – наверняка преувеличивают, – будто она означает принадлежность к роду Хама.

– Хама? – пробормотал я, взволнованный тем, что слышу имя своего сына.

– Да, моего предка Хама.

На сей раз Аврам рассмеялся, а потом добавил:

– Я никогда по-настоящему серьезно не относился к этому рассказу, но в моей семье рассказывают легенду, что Хам якобы был сыном Ноама.

– Ноама? – ошеломленно повторил я.

– Ноама, того, что спас от потопа род человеческий и животных. Удивительно, не правда ли, юноша?

Я разволновался и опустил глаза, чтобы скрыть волнение: передо мной был один из моих потомков.

Интермеццо

Террористы снова жмут на кнопку звонка. Они не отступятся.

Ноам в кухне вглядывается в экран видеонаблюдения. По тому, как нервно они переступают с ноги на ногу, по их напряженному поведению и искаженным враждебностью лицам он понимает, что эти типы не остановятся перед тем, чтобы убить их с Хасаном и заполучить назад свой драгоценный компьютер. Чего стоит жизнь двоих, когда стремишься к хаосу?

Удивленный Хасан подходит к Ноаму, который вкратце сообщает ему об опасности, и тот спешит к телефону, чтобы позвонить в полицию.

По другую сторону решетки долго трезвонят террористы. Или в доме никого нет, или им решили не отвечать, думают они. Шарли достает из рюкзака ломик, а двое его приспешников встают так, чтобы прикрыть своего дружка от взглядов прохожих.

Ноам внезапно принимает решение включить микрофон:

– Простите, мне надо было закончить телефонный разговор. Что вам угодно?

– Хасан Эль-Хури? Мы друзья вашего кузена Джеймса, нам надо с вами поговорить.

– Вы не вовремя. Я назначил встречу. У Джеймса что-то случилось?

– Нет, он ищет Ноама, которого вы тоже знаете. Вы с ним виделись?

Ноам делает глубокий вдох и импровизирует:

– Он только что ушел.

За дверью оживляются и, исполненные надежды, начинают сговариваться. Мармуд кричит:

– Когда?

– Час назад. Он хотел взять мою машину. Я ему отказал, но дал немного денег. Он арендовал автомобиль.

– Куда он едет?

– В Сирию. В Дамаск. Не спрашивайте меня зачем. Похоже, он сильно спешил. Думаю, вы перехватите его по пути.

– Больше он вам ничего не сказал?

– Нет.

– Он не оставлял вам пакет?

– Пакет с чем?

– Вы знаете его тамошние контакты?

– Совершенно не знаю. Ладно, господа, оставляю вас. Моя встреча не ждет. До свидания.

Ноам смотрит на экран. Мерзавцы не двигаются с места. И вполголоса переговариваются. Затем Шарли снова вооружается своим ломиком и вставляет его между прутьями металлической решетки. Подручные прикрывают своего главаря.

Ноам нажимает на кнопку микрофона.

– Господа, вижу, вы все еще здесь? Очень кстати. Можете предупредить меня, когда заметите в конце улицы машину? Я вызвал полицию, чтобы зафиксировать, что сегодня утром кто-то попытался проникнуть ко мне в дом через сад, так что я с минуты на минуту жду их прибытия.

Обеспокоенная троица отступила. Они озирают окрестности. Ноам радостно восклицает:

– О, я их слышу. Классно. Вы сможете войти вместе с ними.

Мармуд, Шарли и Юго молниеносно испаряются. Пикап трогается с места, визжат покрышки. Ноам бросается к глиняным табличкам, своему компьютеру и рюкзаку. Если предположить, что активисты ему поверили и катят по направлению к Сирии, о том, чтобы оставаться здесь, и речи быть не может.

В подвале пакгауза трудились хакеры. Неподвижные, бестелесные – одни глаза и пальцы, – они изучали похищенный у террористов компьютер.

Ноам завалился на обитый шершавой засаленной тканью диван; это заточение он терпел с трудом. Непроницаемое, герметичное, отрезанное от свежего воздуха обширное помещение напоминало аквариум: все идущее извне фильтровалось; голубоватые экраны лишь усугубляли гнетущую обстановку и придавали лицам пепельный оттенок; статичность компьютерщиков и свойственная им бесстрастность превращала их в больших безмятежных рыб, а мерное гудение кондиционеров и вентиляторов напоминало шум морских волн и прибоя. Ноам чувствовал себя каким-то странным пленником, тем более экзотическим, поскольку мало что смыслил в операциях, которыми были увлечены киберпреступники. Их лишенное определенного ритма щелканье по клавиатуре наводило на мысли о затруднении или неудаче, хотя время от времени раздавался чей-нибудь торжествующий возглас, и все взломщики бросались к своему удачливому товарищу и поздравляли его.

Повсюду валялись разрозненные пресс-релизы. Пробежав их глазами, Ноам заметил, что в них содержатся статьи, посвященные девочке-подростку, Бритте Торенсен. Эта хорошенькая шведка с мордашкой одновременно ангельской и суровой объединяет школьников, лицеистов и студентов всего мира вокруг вопросов экологии. Ее тревожит будущее жизни на земле, она обличает беспечность промышленников и неуемную погоню за прибылью, обвиняет глав государств в бесхозяйственности. Власть имущие не могут запугать эту четырнадцатилетнюю девочку, а она внушает им ужас. Здравомыслящая, нелицеприятная, честная и неподкупная, она воплощает ту молодежь, которая осуждает, требует отчета, отстаивает свое право на ответственные поступки и спешит вмешаться. В каждом интервью Ноам отмечал остроту ее ума и точность ее сведений. Но тем не менее он обнаруживал, что далеко не все разделяют восхищение ею, как хотелось бы. Если Бритта, судя по всему, являлась героиней хакеров из пакгауза – он участвовал в разговорах об этом возле кофейного автомата, – в других местах она вызывала ненависть. Политики, журналисты, ученые и философы смешивали ее с грязью. По какому праву эта девчонка вообще открывает рот? Что в свои четырнадцать лет она может знать о развитии вселенной? Ее молодость раздражает старших и оправдывает их нежелание слушать ее. Удивленный таким пренебрежением, Ноам решил припомнить прошлое: прежде никто не счел бы молодость недостатком. Браки заключали в одиннадцать лет, отцом или матерью становились в тринадцать, рано начинали трудиться, сражаться – и умирали рано. С младых ногтей царь властвовал, а музыкант услаждал слух. Зрелость наступала быстро. Детство сменялось зрелостью без перехода. Отрочества не было. Его изобрели совсем недавно, в XIX веке. Отрочество – это неприятный возраст, бурный и невоздержанный, таков лозунг тех, кто затыкает Бритте рот и предпочел бы, чтобы она заботилась не о будущем планеты, а о маникюре, шмотках, о своем пупке, гормонах и дружках, объедалась мороженым или смотрела идиотские фильмы! Отсюда и второй способ поносить Бритту: кое-кто считает, что ею манипулируют. Поскольку она произносит одни глупости и множит громкие формулировки, разумеется, именно взрослые вкладывают в уста этой малявки свои соображения. Некоторые газеты описывают ее как марионетку, которой управляет чревовещатель. Кто именно? Гипотез полно: ее мать, неправительственные организации, диссиденты, защитники природы… Какой вывод? Критики никогда не набрасываются на сущность проблемы, всегда на человека. Вопрос «Кто это говорит?» позволяет избежать вопроса «Что она говорит?». Заявляя о некомпетентности молодой девушки, ее хулители заодно стремятся ослабить и нейтрализовать ее речь. Так они избавляют себя от необходимости взвешивать ее аргументы, обсуждать их пункт за пунктом и реагировать на ее нападки, создавая себе устойчивый иммунитет.

Стэн рывком распахнул дверь и объявил:

– Готово! Брандмауэр взломан! Я подключился к компу главаря, этого Д. Р.

Компьютерщики – и Ноам следом за ними – ринулись в кабинет. На экране они увидели производственное помещение без окон: в глубине, сидя возле батареи за столом со скудной трапезой, спокойно подкреплялся какой-то человек.

Ноам узнал Дерека. Он наблюдал, как тот клюет салат, подцепляя сырые овощи деревянной вилкой. Скука смягчила его черты. На протяжении тысячелетий Дерек не ест – он питается: его отношения с пищей не окрашены никаким удовольствием, пресыщенный – он всего лишь соглашается на нее.

На первый взгляд, нет ничего зауряднее этого необычного человека, подумал Ноам. Разумеется, он сохранил свои характерные черты: удлиненный костяк, выпуклый лоб, богатые мягкие волосы, дряблую кожу, однако ничто не выдавало в нем монстра. Ноама поразило несоответствие внешности и сущности. Не в обыденности ли Дерека состоит его наивысшее коварство?

– Как поступим? – прошептал Стэн, повернувшись к Ноаму. – Ты к нему обратишься?

Ноам вздрогнул:

– Только не это! Д. Р. не должен видеть меня.

– Тогда я отправлю ему сообщение?

И в это мгновение, словно услышав вопрос Стэна, Дерек рванулся к своему компьютеру, всмотрелся в него, скривился и прокричал кому-то:

– Тревога! Нас взломали!

Картинка и звук пропали. Он отключил питание.

– Fuck! – вздохнул Стэн. – Придется начинать с начала. А он теперь будет подозревать.

За его словами последовал бесконечный спор. Мнения компьютерщиков разделились: одни считали, что Д. Р. недооценивает их взлом и ограничится тем, что поставит дополнительную защиту, которую они легко обойдут; другие предположили, что он полностью переделает всю систему, чтобы сделать ее неуязвимой. Короче, послушать их, так узнать правду можно будет только через несколько часов.

На плечо Ноама легка чья-то рука. Вернувшийся Хасан протянул ему конверт:

– Держи! Джон де Лапидор хочет посмотреть таблички, прежде чем подписывать с нами договор купли. Я забронировал тебе билет в бизнес-класс. Ты немедленно отправляешься в Дубай. Он тебя ждет.

– Но…

– Насколько я знаю, здесь от тебя никакого толку. К тому же, если Стэн не получит задаток, он прекратит свои изыскания. Два дня, Ноам. Осталось два дня…

Часть третья

Аврам

1

Бывают дружбы, похожие на любовь: они настигают вас со скоростью молнии. Аврам воспламенил меня. И скоро я его уже обожал.

Если обычные отношения строятся постепенно – от поступка к поступку, от разговора к разговору – и в результате вас обволакивает ткань из воспоминаний и привычек, другие обладают мощностью взрыва: самое основное дается незамедлительно – напряженность, привязанность, радость и очевидность.

Аврам родился в Уре, где его родители держали лавку религиозных идолов, а потому сперва узнал городскую суету. Его отец порвал с городом и ушел со своими тремя сыновьями, но в пути погиб. Аврам унаследовал отцовскую мечту и, стремясь к простому существованию, примкнул к кочующим пастухам. Переходя с места на место в поисках новых пастбищ и рек, они перегоняли стада коз и баранов и занимались кое-какими ремеслами, ткачеством, вышивкой и деревянной скульптурой. Они останавливались там, где животные могли пощипать траву и произвести потомство, а затем снова пускались в путь. Они напоминали мне охотников-собирателей моей молодости, этих странников, что не обладали никакой территорией и повсюду чувствовали себя дома. Единственная разница заключалась в их количестве и их пристрастии к скотоводству. Через несколько лет товарищи возвели Аврама в ранг вождя. Он назначал время остановок и отбытий, договаривался с царями о стоянках на их земле. И сейчас рыскал между Бавелем и Кишем в поисках наилучшего места для стоянки.

В Авраме мне нравилось все: четкость черт, глубокомыслие, таившееся под высоким лбом, обрамленные густой бородой чувственные губы и живой блеск глаз, сохранивших детскую надежду на чудо. Меня пленяла история, которую рассказывало его тело, прямота этого человека, идущего навстречу горизонту, бесстрашие его расправленных плеч, смелость хорошо посаженной шеи, равновесие между мускулистостью и стройностью, искренняя склонность к наслаждению, сквозящая в проворной гибкости. Даже когда Аврам говорил шепотом, у него вибрировала грудная клетка, и звуки его голоса ласкали и захватывали меня, как и необычность его суждений. Мой интерес разделял и Роко. Пока мы беседовали, пес слушал, лежа у моих ног и глядя на Аврама. Порой он украдкой бросал на меня неуверенный взгляд, словно спрашивая: «Позволишь ли ты мне почитать его, как тебя?» В знак согласия я опускал веки, и его морда вновь поворачивалась к кочевнику.

Маэль не проронил ни слова – таков был его способ общения. Эта немота означала: он знает, что отец мертв, но не хочет демонстрировать свою скорбь, и жизнь продолжается. Его молчание требовало и нашего. На следующий день после казни он сам вернулся в школу писцов. С нами он открывал рот, только чтобы произнести что-то незначительное или по делу, а серьезные мысли хранил в святилище, которое мы уважали. Уже на следующий вечер на постоялом дворе появился озабоченный горем ребенка Гавейн. В присутствии Волшебника к мальчонке вернулась его прежняя живость, и он снова защебетал, переписывая таблички, – в течение долгих месяцев Маэль и Волшебник, занимаясь письмом, привыкли болтать, пока Саул где-то напивался. И я понял, что, стоит появиться Гавейну, горе Маэля утихает.

Прошла неделя, и Аврам заинтересовался причиной столь частых визитов. Скрыв, что Волшебник является двойным шпионом, я пояснил, что благодаря занятиям письмом Гавейн определил дальнейшую судьбу Маэля и что его преданность никогда не вызывала подозрений.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Аврам. – Однако не удивляет ли тебя то, как он смотрит на мальчика?

Я прыснул:

– Он смотрит на него взглядом, который обращен на ребенка, каким он сам был когда-то. А поскольку Гавейн себе очень нравится, он просто без ума от Маэля.

Сдержанности Аврама зеркально отвечало недоверие Гавейна. Как-то вечером он отвел меня в сторонку и выбранил:

– Кто такой этот Аврам? Что он делает подле тебя? Зачем ты приютил его? Он что, твой родственник? Что вас связывает? Я не понимаю… я всегда знал тебя одиночкой, а теперь ты с ним не расстаешься.

– Ты никогда не знал меня одиноким, потому что после нашего знакомства я жил с тобой, с Саулом и его сыном.

Рассерженный Гавейн вернулся к Маэлю и возле мальчика вновь заулыбался и обрел легкость.

Волшебник был прав: с Аврамом я вел себя иначе, чем с остальными. Мне постоянно хотелось говорить или молчать вместе с ним, в его присутствии я наверстывал века. С ним мне казалось, что я вновь рядом с Хамом, детьми Хама и их потомством, в близости одного этого человека я обретал общение со всеми своими отпрысками, знакомыми и незнакомыми. Если Гавейн, Маэль и покойный Саул составляли мою приемную семью, то Аврам был представителем моих кровных родственников.

Увы, признаться в этом я не мог никому. Даже ему…

Целыми днями Аврам бродил по окрестностям, чтобы решить, приведет ли он сюда свой народ. Я же в течение дня находился в поселении рабов, если не требовалось срочно появиться на складах, в мастерских по производству кирпичей или на строительстве Башни, где происходило много несчастных случаев. Из-за голода, жажды, истощения и отчаяния люди чаще падали, оскальзывались, оступались, не успевали отскочить при падении камней. Бригадиры ценили человеческую жизнь дешевле кирпича: я видел, как они постоянно подбирали его, не прикасаясь к трупу того, кто только что этот кирпич формовал; я также видел, как, не выпуская из рук штукатурную лопатку, рожала беременная женщина, а наутро она уже снова месила глину, увязав новорожденного в свой фартук.

К счастью, по вечерам мы с Аврамом сходились в Саду Ки. Каждый раз он готовил скромный и сытный ужин, сидя за которым мы предавались бесконечным беседам. Исходив весь Бавель и его окрестности, мой гость недоумевал:

– Мы родились, чтобы жить среди природы, а не в искусственном мире, построенном из скрепленных земляной смолой кирпичей и камней. А эти крепостные стены! От чего они защищают людей? От земли, от воды, от ветра, от солнца или от диких животных? Нет, они защищают их от таких же людей, которые тоже прячутся за своими укреплениями. Именно крепости породили вторжения! Они были задуманы не для того, чтобы обороняться от набегов, но скорее чтобы их провоцировать. Чем больше городов, тем больше сражений; война не прекратится никогда. Города между собой занимаются тем же самым, чем люди внутри крепостных стен: завидуют друг другу. Города проявляют наши худшие чувства: зависть, тщеславие, алчность и страх. Люди стремятся к материальному успеху, который возвысил бы их над соседом, и впадают в панику при мысли не добиться его. Чего именно не добиться? Преуспеть не означает приобрести четыре дома, потому что живешь ты только в одном, а по сути остаешься тем же самым. Следует стремиться не к тому, чтобы обладать большим, а к тому, чтобы лучше жить. Все улицы Бавеля ведут в тупики. А все выходящие из Бавеля дороги сбивают с пути.

На следующий день, когда мы шли вдоль размалеванных святилищ, Аврам воскликнул:

– Ты только взгляни на этот базар! Вот храм Ишкура, Бога бури, дождей и стихийных бедствий. Вот храм Энки, Бога пресных вод и покровителя прачек. Это храм Нисибы, Богини писцов, в нем учится Маэль. А вот храм Нергала, Бога чумы, и Гибила, Бога огня. Здесь Энлиль. Здесь Ану. Здесь Ки. Внизу Нанна, Нинлиль, Уту… Я насчитал их целую сотню! Кошмарный сон, возвращающий меня в лавку истуканов, которую держал в Уре мой отец. Туда заходили верующие, покупали самых дорогих, а от дешевых нос воротили: они были уверены в могуществе глиняных божков и уносили свои покупки, прижимая к груди, словно бесценные сокровища. Но я-то видел, как мой отец изготавливает эти статуэтки, вернее, как в глубине двора, среди курятников, их безропотно мастерят своими грязными руками его равнодушные, усталые и скучающие работники – без малейшего сочувствия или сосредоточенности, в тысячах лье от молитвы. Эти люди плевали в гипс, животные мочились рядом с лужами, из которых работники брали воду. Какое надувательство! В этих поделках не было ничего священного.

– А, так, значит, ты придерживаешься мнения Нимрода: почитать только основных Богов.

Аврам удивился:

– Так полагает Нимрод?

– Он ненавидит распространение культов, хотя и не противится им. Он ограничивает свое благочестие почитанием главных Богов – тех, что осуществляют власть.

Некоторое время Аврам обдумывал мои слова:

– Я в это не верю, но то, что ты сказал, заинтересовало меня.

– Ответь, во что веришь ты.

Он с нежностью взглянул на меня; от его теплого взгляда я вздрогнул.

– Возможно, когда-нибудь я тебе расскажу.

Аврам не раз намекал на пережитый им в пустыне удивительный и судьбоносный опыт.

– Возможно, когда-нибудь, когда найду слова, – заверил он меня.

Я открывал в нем какие-то далекие горизонты, сулящие размышления и созерцания. Он пообещал мне их, это меня завораживало. Рядом с ним я погружался в будущее.

А от Нимрода исходило только страдание и смятение. Его болезненная тревожность отравляла Бавель. С тех пор как он затеял строительство Башни, все источало беспокойство: предместья, храмы, лавки, трактиры и канавы, где ночевали нищие. Все ощущали, что началось движение, конца которому не видно. К чему Нимрод толкал людей? Чтобы распространить свои идеи, этот ловкач рассылал по базарам, тавернам и публичным домам краснобаев; его люди напоминали об авторитете Бавеля, о величии его власти, символом которой навсегда станет новое здание. Горожане улавливали эти веяния и в свою очередь распространяли их. Пропаганда набирала силу. Слухи о превосходстве Бавеля передавались из уст в уста и превращались в реальность, и каждый осознавал, что слава стоит жертв. Неудовлетворенность тем фактом, что деньги и силы расходуются только на колоссальные работы, вызывала нетерпеливое ожидание результата. Нимрод подавил недовольство, назвав завершение строительства монумента высшей радостью.

Жители Бавеля подхватили энтузиазм; они полюбили проект, забыв о смятении, гневе и возмущении. Уступая амбициям Нимрода, они на самом деле не имели в виду Башню, а ставили на первое место дележку. Согласие приспособиться сближало их с общиной, тогда как отказ отдалил бы их от нее. Вместо того чтобы воспротивиться, они растворялись в массе, рискуя даже совершенно исчезнуть. Так устроен народ: его единство основано на вынужденном согласии, неосознанных лишениях и необдуманных уступках; и все вместе является следствием смутного порыва и смешанной со страхом одиночества тяги к совместной жизни. Некоторые исследователи заподозрили в этом стадный инстинкт, а в действительности все дело в расчете: человек выбирает жизнь с другими, а не без них; решает думать, как они, а не наперекор. Протест – это мужество одиночки, а покорность большинству – малодушие.

Я и сам поддался этому. Когда я дни напролет врачевал болящих, меня не посещали мысли о целесообразности моих поступков – я был сосредоточен на каждом отдельном действии. Такая близорукость спасала меня от помутнения рассудка, защищала от нелепости происходящего: я надрывался не зря. Подобно рабочим, я думал лишь о сегодняшнем дне, и эти рамки давали мне ощущение, что я двигаюсь вперед.

В тот вечер Гавейн поджидал меня у выхода из поселения.

День угасал, а зависящий от человека свет еще не создал своей вселенной. Постепенно зажигались факелы, бесцветные под поблекшим небом и похожие на робкие угли, усеявшие монотонность сумерек.

Пока Волшебник расхаживал перед воротами, стражники, вопреки обязанности быть сдержанными, насмехались над ним. Они наперебой передразнивали его вычурные манеры, ходили враскачку, задирали подбородок, складывали губы в жеманную усмешку. Я подошел к нему, надеясь, что он не заметил унизительной пародии.

– Ах, дорогой мой, я незамедлительно должен с тобой поговорить! – воскликнул он.

Чей-то визгливый голос позади нас повторил его слова, утрируя интонацию. Раздался громкий хохот. Рассердившись, я бросил на караульных гневный взгляд и по глазам Гавейна догадался, что он заметил насмешки. Я предложил:

– Хочешь, я с ними разберусь?

– Ни в коем случае. Это меня бодрит.

– Что?

– Мужичье ненавидит меня, а я очень доволен. Они воплощают то, что мне не нравится. Какое счастье, что для них очевидна разделяющая нас пропасть! Вдобавок, Нарам-Син, они только для виду смеются надо мной… Спроси их, не хотелось бы им блистать, носить прекрасные одежды, иметь изысканные манеры – короче, быть мною. В войске Нимрода гримируются только генералы. А какой солдат не желает стать генералом?

Один из стражников прошелся неподалеку от нас; нарочито подмигнув Гавейну, он обратился к нему со скабрезным приглашением к содомии. Волшебник покраснел:

– Взгляни на него: я ему так нравлюсь, что он мечтает обнять меня.

Он подхватил меня под руку, и мы ушли, оставив у себя за спиной этих жалких комиков, соперничавших в непристойных гримасах. Гавейн был искренне уверен в своем превосходстве: его желали, его ревновали, ему хотели уподобиться. Любовь, которую он испытывал к себе, придавала ему силы горделиво выставлять напоказ свою экстравагантность.

Когда мы достаточно удалились, он, постоянно озираясь, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, поделился со мной своей тревогой: Нимрод сходит с ума; уязвленный тем, что работы затягиваются, властитель гневается по любому поводу, всех оскорбляет и проявляет неслыханную жестокость.

– Он ускорил темпы своих казней.

– Кого он казнит?

– Свою челядь! Обычно Нимрод держит при себе особого слугу в течение месяца, а на тридцатый день убивает его. Попросту говоря, избранный, который получает эту должность во дворце, одновременно узнает дату своей смерти. Разумеется, это не похоже на казнь, потому что подается как несчастный случай, неудачное падение, неожиданное утопление, падение статуи, ядовитый гриб или укус змеи. Не важно: несчастье приходит точно через месяц. Никто не понимает, почему Нимрод устраняет всякого, кто к нему приблизится.

Я владел ключом к этой загадке: Дерек, сиречь Нимрод, скрывал увечье, нанесенное ему жестоким отцом. Обнаруживавший его неполноценность навлекал на себя смерть.

Волшебник продолжал:

– Теперь он убивает по одному слуге в неделю, бранит генералов и угрожает жрецам. Для нас, писцов и счетоводов, представляет опасность чтение ему отчетов. Стоит нам сообщить Нимроду неприятные сведения, он отдает приказание побить нас, иногда сам берется за кнут и вымещает свой гнев на спине безвинного. Вчера я сам чуть было не испытал это на себе, мне едва удалось выпутаться.

– Каким образом?

– О, ерунда, небольшая ложь в последний момент.

Я усмехнулся его изворотливости.

– Ну, в этом-то ты дока, Гавейн…

– Я дурачу только тех, кто хочет быть одураченным.

– Молодец!

Он разозлился:

– Не торопись обвинять лжецов в бесчестье. Они угождают тем, кто не терпит правды. К тому же ты не кажешься мне человеком, который…

– Я? Я не трублю, я помалкиваю.

Он остановился и развернулся ко мне:

– Молчать не то же самое, что лгать, согласен. Зато ты лжешь, когда переодеваешься. Что означает этот нелепый вид, Нарам-Син? Зачем ты так вырядился?

– Я оделся целителем.

– Неправда! Мне никогда не встречался ощипанный, бритый и лысый целитель.

– Таково было требование Кубабы.

– Да что ты? Не забудь, что я спрошу у нее самой, чтобы проверить… Шутки в сторону: почему ты прячешься от Нимрода?

Разговор принимал опасный оборот. Я задумался о том, как бы сменить тему, но Гавейн не выпускал свою добычу:

– Ты что, язык проглотил? Позволь, я продолжу за тебя: если ты боишься, что Нимрод опознает тебя, значит вы уже знакомы. Ты хочешь, чтобы он об этом не догадался. Почему? Кто ты ему?

Я долго и пристально, не моргая, смотрел Гавейну в глаза, чтобы он оставил свои уловки и понял, что я ему не отвечу. Он поджал губы, а затем приоткрыл их, одарив меня широкой улыбкой:

– До чего же мне нравится, что между нами остается столько тайн.

Его лицо исказилось, лоб прорезали морщины, и он вернулся к своему рассказу:

– Нимрод близок к помешательству, его жестокость вот-вот перейдет все границы. Ты один можешь изменить ситуацию.

– Каким образом?

Он окаменел. Его руки заметались в поисках опоры, но не нашли ее.

– Позаботься о нем.

И повторил более твердо:

– Позаботься о нем как целитель. Вылечи его, потому что ты можешь его раскусить. Вылечи его, чтобы он не уничтожил Бавель и все вокруг. Дело пахнет резней, Нарам-Син, резней и смертью. Не его – нашей.

Он простился со мной, развернулся и направился по ведущей к храму Нисибы улочке, где матери зазывали своих сопливых мальчишек домой, а те, бросив игру в бабки, бежали к ним. Над кварталом стоял гул людских голосов, шагов и шорохов. По мере того как удалялся его странный силуэт, я все больше понимал, какие чувства и мысли одолевают Гавейна и что он хотел до меня донести: свой ужас перед тираном-разрушителем.

Потрясенный, я поднялся по ступеням, ведущим на дозорный путь, с которого открывался вид на обширную равнину.

Пейзаж погружался во тьму, к берегу причаливали последние лодки, небо постепенно мрачнело. Ласкавший нас днем легкий ветерок выдохся. Ничто не привлекало моего взгляда, кроме одинокого ослика и чуть дальше – крошечной черной коровы. От осклизлых ступеней поднимался запах мочи. У подножия стены я различил слабый огонек и склоненные над ним плечи и плешивые головы: крестьяне спорили из-за козы. Балюстрада, на которую я опирался локтями, пошла трещинами; то же самое творилось в моей душе. Что-то ломалось – в мире и у меня в сердце. Тревога терзала желудок и наполняла рот горечью. Завтрашний день мрачнел, как небо над равниной.

– Ну что, миленький, – окликнул меня слащавый голос. – Не желаешь прогуляться с красоткой?

Несколькими ступеньками ниже, прислонившись спиной к стене, стояла пышнотелая девица с глубоким декольте. Когда я обернулся, ее улыбка на мгновение исчезла, но тут же снова вернулась. Игривый взгляд приглашал следовать за ней.

«Прогуляться с красоткой?» Красоткой она не была, уродиной тоже; но она была живой, со своей слегка увядшей, чувственной и немало послужившей плотью – плотью, которую ласкали и наполняли. Я во всех подробностях разглядел ее крепкую шею, познавшую поцелуи, засосы и покусывания, шею, приманивавшую множество ртов. В теле этой уличной шлюхи была дерзость и что-то развязное и позорное, что делало ее неотразимой.

– Эй, красавчик, ты что, уснул?

«Красавчик»… Мгновение назад я чувствовал себя совершенно несчастным, но теперь меня накрыла мощная волна удовольствия. Сладострастный призыв этой женщины указывал путь к спасению. Да, я увернусь от всех своих сложностей, если стисну ее в объятьях, если буду целовать ее в губы и введу свой член в ее теплое нутро.

– Иду, – пробормотал я.

Спускаясь по ступенькам, я думал, что пошел за ней по странной причине: над желанием преобладала тревога.

Женщина прижалась ко мне. Наши губы слились. Нас окутал аромат увядшей лилии. Обняв ее, я почувствовал себя лучше, ее влажный, сладкий и хищный язык спасал меня от тоски. Да и она, я это угадывал, освобождалась от глухого страха, боязни состариться, не быть соблазнительной.

Мы оба были пленниками и вместе спасались бегством. От чего мы бежали? От вопросов…

* * *

– Ты хотел поговорить со мной?

Нимрод злобно уставился на меня: он был заранее раздражен тем, что я мог ему сообщить.

Окружавшие нас солдаты, такие же несгибаемые, как стены и колонны, сохраняли молчание и делали вид, что не прислушиваются. Возвышающийся надо мной на три ступеньки Нимрод надменно и враждебно всматривался в меня. Мне было не по себе в этом военном дворе, где малейшая деталь принижала посетителя, вызывая в нем чувство неполноценности.

Небесную лазурь прочертили два диких гуся. Эхо их яростных криков отскакивало от террасы к террасе.

– Не здесь, – ответил я.

– Что?

– Не здесь. Я полагаю, что заслуживаю лучшего, нежели несколько слов, сказанных на ходу, наскоро, в этом дворе, предназначенном для ничтожных людишек.

Мой вызывающий ответ больше развлек Нимрода, нежели разгневал. Под его прищуренными веками сверкнул огонек заинтересованности.

– Ты слишком высокого мнения о себе, Нарам-Син!

– Разве я ошибаюсь?

Нимроду понравилось, что я упорствую. Моя требовательность не только отвлекала тирана от окружавших его покорных и перепуганных приближенных, но он понимал ее: он и сам двигался по жизни, отстаивая свое право на почести, обещания верности и признательность. Царь протянул руку в сторону дворца:

– Пойдем.

Он взошел на крыльцо, я последовал за ним. Нас сопровождала его личная охрана, суровая и готовая вмешаться.

В то утро, на исходе моей чувственной ночи, я был воодушевлен приливом оптимизма и приветствовал зарю, как друга. Сняв напряжение и приободрившись, я наметил себе двойную цель: заняться лечением тирана, чтобы смягчить тиранию, и завершить свою миссию. Я скучал по Нуре и обвинял себя в том, что трачу время, следуя неверными путями.

Мы миновали окруженные апельсиновыми деревьями внутренние дворы и вошли в парадную залу, где Нимрод принимал царей и послов. По знаку повелителя стражи замерли на пороге. Стены покрывали грандиозные фрески, ужасавшие своими красками и сюжетами; они изображали триумф Нимрода: на южной стене царь укрощал слонов, зубров, тигров и львов; на западной – командовал войском, разившим несметное множество врагов; на восточной наблюдал за женщинами: одни были танцовщицами, другие играли на музыкальных инструментах, остальные простерлись у его ног; на северной стене тиран был изображен укротителем небесных светил – с кнутом в руке, верхом на быке посреди усыпанного звездами ультрамаринового неба. Изобилие ваз со страусовыми перьями и облицованных золотом и лазуритом колонн превращало зал с расписанными стенами в роскошную, сверкающую вселенную, подобающую скорее Богам, нежели человеческим существам. Никогда прежде мне не приходилось видеть такого богатства и изощренности. Изумление мешало мне восхищаться: ослепленный и потрясенный, я не верил, что нахожусь в столь необыкновенном месте, и был неспособен определить, прекрасен этот ансамбль или уродлив. Разумеется, это был ожидаемый эффект, потому что уголки губ Нимрода слегка приподнялись – его забавляло, что я так поражен увиденным.

Парадная зала по-своему утверждала могущество царя: она подавляла приглашенных. Никто не мог соперничать с этим изобилием, которое соединяло в себе великие таланты и дорогостоящие материалы, с этим убранством, даже сама неумеренность которого являла достоинство. Суровая экономия не служит власти, роскошь укрепляет и восхваляет ее. Эта нарочитая роскошь стоит в одном ряду с инструментами управления и закабаления в той же мере, что батальоны, копья, луки и колесницы. Великолепие способствует террору.

Нимрод уселся на трон, и я замер перед совершенством этого зрелища: хлынувшие через высокое окно солнечные лучи осветили монарха, сообщив ему почти нестерпимое сияние.

Ленивое журчание окаймлявших внутренний двор фонтанов замирало на мраморных плитах залы.

– Что ты хочешь сказать мне, Нарам-Син?

– Вспомни, Нимрод, как твое вмешательство позволило вылечить, а затем и поддерживать в добром здравии рабочих в поселении. Предлагаю тебе поступить так же и на стройках. Наведи там порядок. Твой талантливый архитектор Гунгунум с головой зарылся в свои чертежи и не следит за теми, кто их реализует.

Я рассказал ему о несогласованности действий, вызванной непониманием. Гунгунум, его помощники, бригадиры и рабочие говорят на разных языках. В итоге возникает путаница, ошибки множатся и нарушают ход работ; одного попросили поднять камень, а он его спускает; другому велели увлажнить раствор, а он его высушивает; третьего торопят взяться за дело, а он отходит в сторону. Упреки не принимаются, исправления и уточнения не производятся, много чего требует полной переделки!

– Убедись, Нимрод, что Гунгунум ясно формулирует свои распоряжения, а его помощники их понимают. А главное, приставь по переводчику к каждому звену цепи. Иначе смешение языков сделает возведение Башни Бавеля невозможным.

Потирая виски, Нимрод в задумчивости смотрел на меня.

– Спасибо за совет, Нарам-Син: я поступлю иначе.

– Как?

– Вместо того чтобы множить количество переводчиков, я заставлю рабов выучить шумерский язык! На стройке будут говорить только на нем.

Я мысленно представил себе его план. Как навязать уроки изнуренным рабам? Даже если бы они захотели, у них не нашлось бы сил.

Я высказал свое мнение. Нимало не смутившись, Нимрод пункт за пунктом возразил мне. В течение нашей беседы я оценил, насколько по-разному мы рассуждаем: я признавал сложность, он упрощал; я изворачивался, чтобы улучшить, он уничтожал, чтобы переделать; я руководствовался жизнью, он не оставлял от нее камня на камне; если я со своей стороны стремился к соглашению, он со своей обращался к насилию; я реформировал, он – изменял в корне.

– Самое простое представляется и самым лучшим, – заключил он. – Я не опущусь до того, чтобы холить рабов, эти низшие существа.

– В чем они низшие?

– Они проиграли.

– А ты никогда не проигрывал?

Уязвленный, он вздрогнул и поднял глаза к небу.

– Никогда. И впредь не собираюсь.

Самым теплым и нежным голосом, голосом, в котором даже звучала любовь, я прошептал:

– Я думаю, однажды ты был жертвой. И поклялся, что никогда больше не будешь ею. Я это чувствую, и я тебя понимаю, Нимрод.

Несмотря на возможный риск, я преднамеренно избавился от акцента, повысил регистр своего голоса и заговорил с интонациями Ноама, которого он когда-то знал. Дерека прошибло. Он расслабился, на его лице отразилось волнение.

– Кто ты?

– Твой целитель.

– От чего ты хочешь исцелить меня?

Я не мог ответить «от тебя самого» и хотел удержать его внимание:

– От твоей печали. Мы почитаем тебя как великого правителя, Нимрод, как царя царей. Однако из-за своей силы, своей решимости, своего честолюбия и успехов ты порой становишься только монархом и забываешь быть человеком. Царь в тебе ликует – и по праву! – но человек предается мрачным мыслям. Или я ошибаюсь?

В растерянности он прикрыл глаза. Я продолжил:

– Найди в себе силы для человека. Подумай, как угодить ему.

Огорошенный, он поднялся с трона, сделал вокруг него несколько шагов, машинально обвел взглядом фрески, изображавшие его героем, и вернулся ко мне.

– Известно ли тебе, что во мне нет ничего от нормального человека?

– Подозреваю, Нимрод, иначе ты не правил бы Бавелем.

– Нет… мое тело… оно у меня ненормальное.

У меня закружилась голова: неужели Дерек, сиречь Нимрод, страдает настолько, что готов открыться незнакомцу? Я не рассчитывал так скоро услышать его признания. Он обнажил руку и показал мне свою молочно-белую, шелковистую и мягкую кожу, покрытую бесцветным пушком.

– Эта рука кажется тебе нормальной?

Я запаниковал. Неужели я отвечу: «Нет, у тебя рука, как у кастрата»? Нимрод прервал мои размышления:

– Разумеется, она нормальная! А ведь однажды во время охоты меня укусил тигр и полностью раздробил мне руку. Даже когда мои товарищи убили его, он по-прежнему терзал меня своими клыками – эта способность сохраняется у хищников и после смерти. Однако рука восстановилась. Смотри – даже рубцов не осталось.

Такой поворот нашей беседы успокоил меня. Я выслушал его и сделал вид, что удивлен. Он, выпучив глаза, внимательно следил за мной, одуревший от мыслей, которые заполонили его голову.

– Боги избрали меня, Нарам-Син. Они одарили меня исключительной властью, чтобы я стал исключительным властителем. Вот почему я возвожу Башню. Так я присоединюсь к ним. И они сообщат мне свою волю. Если только не предложат пребывать с ними.

Я отступил и вгляделся в него. Он говорил искренне. Молния, поразившая в пещере Нуру, Дерека и меня, каждым из нас была интерпретирована по-разному. Дерек понял ее как избранность, выбор Богов; он стремился расшифровать не только то, что произошло, но и то, что его ожидает. Но, вместо того чтобы радоваться, он тревожился. Отсюда его запальчивость…

Я поклонился:

– Ты незаурядный человек, Нимрод, такого я и не ожидал. Однако эта чудесная участь подавляет тебя, даже сковывает. На мой взгляд, ты мечтаешь если не избавиться от нее, то хотя бы немного ее отдалить.

– Ты верно заметил.

Я широко улыбнулся. Это его задело:

– Чему ты улыбаешься?

– Вчера вечером, я, как и ты, хотя можно ли нас сравнивать, с тяжелым сердцем, одинокий, встревоженный и лишенный поддержки, блуждал по городу. И видел перед собой лишь еще не выполненные предстоящие задачи, бездонные колодцы незавершенных дел. И под крепостными стенами ко мне пристала какая-то женщина…

Он удивился, но явно заскучал:

– Она тебе нравилась?

– Конечно. Немного. По правде говоря, она не вызвала у меня желания, но открыла мне, что оно уже существует в моем сознании и теле и требует удовлетворения. И я вдруг услышал зов, хотя только что ощущал лишь свои опасения и тревоги. И что же? На рассвете, радостный и исполненный бодрости, я осознал, что мое желание вырядилось в тоску, и я попросту принимал его напряжение за беспокойство.

Он вздрогнул. Я поспешно подошел поближе.

– Тебе бы следовало попробовать, Нимрод. У тебя живут самые прекрасные женщины на земле.

– Может быть… – промямлил он, недоверчиво выпятив нижнюю губу.

– Ты что, боишься женщин?

Он напрягся:

– Нисколько.

– Ты боишься, чтобы женщина взглянула на тебя?

Есть! Этим вопросом я как будто нанес ему удар кинжалом: он растерялся и заметался между гневом и желанием исповедаться.

– С чего бы мне опасаться женского взгляда?

– И правда, с чего? Внешность у тебя… редкая… внушительная… привлекательная.

– Правда?

Ему с трудом удавалось сдержать дрожь. Я затронул уязвимое место: Нимрод ненавидел свою внешность; считал, что не может вызвать желание.

– Могу ли я задать тебе другой вопрос, Нимрод? Ты себя любишь?

– Что?

– Ты любишь рассматривать себя?

– К чему подобный вопрос?

– Почему ты на него не отвечаешь? Я целитель и хочу помочь тебе.

Он замкнулся. Я настаивал:

– Любая женщина была бы счастлива оказаться в твоей постели, Нимрод.

– Лучше бы нет.

Он встал и направился к внутренней двери, противоположной той, возле которой были выставлены его стражи.

– Прощай, Нарам-Син. Я призову к себе Гунгунума. И вместе с ним найду способ ускорить строительство. Благодарю тебя за советы.

Не оборачиваясь, он в знак прощания махнул рукой и исчез. Кое в чем я преуспел, но досадовал, что осуществил лишь часть своего замысла. Я двинулся к выходу. Когда я уже переступил порог, позади раздался голос Нимрода:

– Выбери ее для меня.

Я резко развернулся:

– Прости, что?

Из глубины комнаты он воскликнул:

– Выбери ее для меня. Пойди в женский флигель. И реши, с которой из них я пересплю. Я полностью доверяю тебе.

* * *

– Какая из всех самая веселая?

– Что?

Главный евнух Бальмунамхе нахмурился. Он упорно предлагал, чтобы женщины друг за дружкой прошлись передо мной, а я укажу ту, что меня привлекла. Я в четвертый раз отказался:

– Я выбираю не для себя, Бальмунамхе, мне нужна та, что прельстит царя.

– Ему ни одна не понравилась. Нимрод никого не любит сильнее, чем свой меч.

– Тогда для чего он собирает этих красавиц?

Уклонившись от ответа, евнух выпятил губы. Он уже давно отказался от попыток проникнуть в эту тайну.

– Помоги мне, Бальмунамхе. Поскольку все они одинаково хороши, мой выбор будет зависеть от их нрава. Которая из них легче переносит неволю? Которая нашла в себе силы расцвести? Кто из них смеется и шутит?

Он поскреб бритый череп.

– Таких две… Сидури и Нибаба.

– Уроженки Бавеля?

– Да.

Это показалось мне аргументом в их пользу; жительницы Бавеля были более склонны к сладострастию, чем чужестранки. Вдобавок обе восторгались Нимродом, царем царей.

– Возраст?

– Шестнадцать лет.

– Девственницы?

Замахав руками с унизанными перстнями толстыми пальцами, Бальмунамхе выразил целомудренное негодование:

– Откуда мне знать?

Я ухмыльнулся:

– Ты это знаешь, Бальмунамхе: ты спишь с большинством этих женщин.

Он сделал вид, что оскорблен, закутался в свои вышитые одежды, нахохлился по-совиному и визгливо завопил, нарочито подчеркивая свои женские признаки. Я дал ему проораться и между двумя бранчливыми воплями вставил:

– Целителя не обманешь. Ампутация яичек не лишает ни желания, ни возможности удовлетворить его. Разница лишь в том, что ты не в состоянии произвести потомство. Женщинам нравится, верно?

Ему надоело запираться, он покраснел; этот румянец свидетельствовал о его гордости самца.

– Не путай меня с Нимродом и отвечай спокойно. Которая из них девственница, Сидури или Нибаба?

– Никто.

– Отлично. А более бесстыдная?

Он не понял, и я выразился иначе:

– Которая больше трахается?

– Чаще или с большим числом партнеров?

Его вопрос несколько озадачил меня: я искал пылкий темперамент, не понимая, в чем заключается его основной признак. Бальмунамхе пришел мне на помощь:

– Сидури коллекционирует любовников, которые время от времени сменяются. А вот Нибаба перепихнулась много раз, без разбору и со всеми, включая пленниц.

– Вот та, которая мне нужна!

Спустя некоторое время он представил мне Нибабу. Она оказалась на редкость аппетитной. Небольшого роста, живая, с мясистыми бедрами и грудью и с тоненькой талией и пухленькой мордашкой, на которой искрились глаза и блестел ротик. Все в ней было маленькое и миленькое: ушки, носик, жемчужные зубки – она умиляла, прежде чем очаровывала: ее хотелось одновременно стиснуть в объятиях и защитить. А главное, ее бледно-розовая кожа казалось такой тонкой, что руки сами тянулись погладить ее. Нрав был под стать внешности: простодушная, чувственная, развратная, игривая и томная, она подошла так близко, что я ощутил ее аромат, ее тепло и энергию, как будто мы резвились в постели. Ее эротическая откровенность сметала все преграды; взглядом и вертлявостью Нибаба дала мне понять, что не прочь уцепиться за меня, как плющ за стену.

Я в нескольких словах объяснил ей, что она проведет ночь с Нимродом.

– Он меня выбрал?! – воскликнула она.

– Тсс! Не рассказывай об этом другим женщинам. Тебе-то приятно похвастаться, а они опечалятся.

Она робко возразила:

– Все девушки у нас в доме – мои подруги.

– Они будут завидовать.

– Кому? Мне?

Она прыснула:

– Скорей Нимроду! Я ведь с ними резвилась, так что некоторые думают, что я принадлежу им. Забавно, правда?

– А кому ты принадлежишь?

– Естественно, Инанне!

Я препоручил заботы об этой очаровательной девушке Бальмунамхе, а тот отвел ее в бани, чтобы она подготовилась, призвал дворцового портного, отпер сундуки с украшениями и одел ее в золото[61]. Сам же я воротился в Сад Ки.

Мы поужинали во дворе, а когда Маэль уснул, я предложил Авраму забраться на самый верх старой башни и полюбоваться видом.

В небе царила луна. Пронизывающая, отягощенная влагой прохлада, наверняка поднимавшаяся от каналов, покрывала наши тела почти неощутимой испариной. Из комнаты Инанны мы наслаждались двумя зрелищами: небом над нами и Бавелем у нас под ногами. Аврам созерцал первое, я – второе.

Множество зданий, нагромождение террас, изобилие статуй и извилистые линии стен – все ночью менялось, становилось более органичным, чем под солнцем, и складывалось во внушительное тело с голубоватой кожей, которое избавилось от кричащих или нелепых тонов, подчеркивавших какую-то одну деталь и заглушавших целое. Потемневший Бавель превращался в большого и сильного зверя, уснувшего прямо в сердце долины, свернувшись клубком; зверя, который дышал и, возможно, даже видел сны, потому что то там, то сям проявлялась жизнь. Дворцовые постройки вырывались из темноты: в дрожащем свете факелов их стены казались подвижными, а в воде фонтанов и бассейнов трепетали неверные тени. Чуть ниже обогретые теплом светильников извилистые улочки украшали город золотым убранством: здесь ожерелье, там подвеска, здесь брошь, там браслет или диадема. Пышно наряженная, словно шлюха или принцесса, столица околдовывала меня. Как могли люди, простые люди, грубые и примитивные, задумать, а потом создать этот немыслимый пейзаж, который днем соперничал с лесами, а ночью – с небесным сводом? Этот город соперничал с небесами, он вставал на цыпочки, чтобы доказать им, что и он тоже может пронзать тьму: он усеивал звездами всю землю.

В то утро меня ошеломила парадная зала. Какой шок! Я был потрясен, все мои прежние представления рухнули, мне открывались новые ощущения. Прежде люди существовали в природе, не изменяя ее; во времена моей молодости они мастерили жилища, строили деревни – крошечные и ничтожные, они прилеплялись к земле, как ракушки к скале. Теперь же Бавель и зала Нимрода не довольствовались существующим миропорядком, они создавали новый. Тогда как мы проживали в исключительно природной вселенной, в грядущем мы будем жить в рукотворной. Сейчас я упрекал себя в том, что разбранил Гунгунума, что не похвалил его гениальность: этого выдающегося архитектора можно было сравнить с Богами и Духами, которым мы обязаны мирозданием.

Из какого-то дома доносилось пение; голос, податливый и гибкий, поднимался в ночи под аккомпанемент водяной арфы подобно дымку фимиама.

Аврам рассказал мне о своей супруге Саре, по которой томился. Уж не ощутил ли он витающий во тьме аромат чувственности? Подозревал ли, что неподалеку от нас, во дворце, Нибаба отдается Нимроду? Я рассказал ему о своем официальном вмешательстве в разрешение трудностей на стройке, но сообщить о том, что выбрал наложницу для царя, не осмелился. Аврам решительно не одобрял разнузданные нравы горожан, их страстную жажду удовольствий и неумолимую тягу к пьянству и сексу. Жители Бавеля хотели наслаждаться, ибо жизнь была коротка; а вот по мнению Аврама, мы живем не для того, чтобы ликовать, а для того, чтобы самосовершенствоваться.

И все же в ту ночь Аврам вздыхал. Он тосковал, он надеялся вскоре воссоединиться со своей драгоценной супругой; он все еще удивлялся, что сумел прельстить ее. Он был неистощим на похвалы глазам Сары, губам Сары, рукам Сары, ее тонким лодыжкам, хрупкой фигуре и безукоризненным ногам; и, по мере того как он продолжал перечисление, мое воображение рисовало мне иной образ. Чудо слов… Говоря «прекраснейшая женщина на земле», он представлял себе Сару, я же видел Нуру. Каким-то магическим образом общие, приблизительные и доступные всем слова вели каждого из нас к самому сокровенному из сокровенного.

Подобное служило различному[62].

Слушая кочевника, я его уже не слышал, я блуждал в своих воспоминаниях, представлял себе глаза Нуры, губы Нуры и руки Нуры. Ночную тьму наполняли вызванные тоской Аврама образы Нуры.

* * *

На рассвете Нимрод призвал меня во дворец.

Я следовал за его гонцом по белым улочкам. Сильный, колючий и целебный ветер прорывался между стенами, трепал пальмы, наводил в Бавеле чистоту, пока его обитатели еще дремали.

Едва я переступил порог, стражник сообщил, что царь примет меня в своих покоях.

В просторной прихожей с украшенными растительным орнаментом стенами Нимрод среди кресел и подушек беседовал со своим архитектором Гунгунумом. Когда я вошел, царь повернулся ко мне с открытой улыбкой и ясным взглядом и жестом предложил подождать, пока он закончит разговор. Я заметил, что у него свежий цвет лица и упругая кожа.

Я принялся рассматривать его. Он явно был в веселом расположении духа. Движения обнаруживали силу и прямоту, не имевшую ничего общего с его обычной манерой внезапно переходить от непреклонности к стихийности. Тело Нимрода как-то освободилось, распрямилось и приобрело другую основу, расположенную ниже точку равновесия. Между двумя фразами тиран заговорщицки подмигнул мне, и между нами установилось неожиданное сообщничество: он дал понять, что провел восхитительную ночь в обществе Нибабы. Какое облегчение! Удовлетворенный, Нимрод станет менее агрессивным, будет разнообразить поводы для наслаждения, возможно, приостановит преследования обитателей Бавеля и рабов. Я поудобнее устроился в подушках, чтобы следить за его беседой с архитектором.

Несмотря на благодушие Нимрода, им трудно было прийти к взаимопониманию. Гунгунум, как обычно, говорил глухим голосом, глотая гласные и пропуская согласные.

– Мы слишком торопимся. Мне необходимо проверить прочность. Секрет архитектуры кроется в соотношении сил. Если напряженность недостаточная, все рушится. Если напряженность чрезмерная, все рушится.

– Что? Моя Башня обрушится?

– Главное – это фундамент. Здание нуждается в прочном фундаменте. Сырой кирпич хрупок, от влажности он рассыпается, под тяжестью оседает. Разумеется, я использовал ивовые прутья. Кирпичные блоки у меня туго опоясаны хорошо переплетенными ивовыми прутьями, вроде панциря. Но ивовый прут тоже боится воды, он гниет, растягивается, и тогда… Разумеется, камни были бы лучше. Аккуратно обтесанные крупные камни. Отпала бы необходимость при подгонке класть связку из земляной смолы. Только вот у нас в Стране Кротких вод камня недостаточно. Доставлять его сложно. Мелкие камни – драгоценные – эти-то путешествуют, а крупные – нет. Как по мне, так подлинные драгоценные камни – это массивы известняка или гранита!

Под его невероятно морщинистым лбом сходились нахмуренные брови. Разочарованные глаза не смотрели царю в лицо: стоя перед Нимродом, Гунгунум говорил с самим собой, к Нимроду он не обращался.

– Я предлагал целиком возвести здание из обожженного кирпича, а не только внешние стены, но дебилы твердили, что надо спешить.

– Какие дебилы?

– Время! Требуют, чтобы монумент простоял долгое время, однако времени архитектору не дают. Ни времени, ни камней! Паршивое ремесло!

Наскучив этим диалогом глухих, Нимрод зевнул.

– Чего ты хочешь, Гунгунум?

Слушавший его вполуха Гунгунум продолжал разговор с самим собой:

– Я погряз в неопределенности. Мои испытания не приводят к выводам. Обычно они говорят сами за себя, озвучивают то, что должны сказать, они решают, я к ним прислушиваюсь. В последние недели они молчат. Я изучаю водостойкость, сопротивление нагрузке, но все колеблется, все сомневается. Испытания немы, за них вынужден говорить я. Иногда их результаты представляются мне положительными, в другие дни – отрицательными. Поди разберись в этом!

Эти последние слова он произнес громче, поднял голову и удивился, столкнувшись нос к носу с царем, о присутствии которого позабыл.

– И что?

– В данный момент ответ отрицательный.

– Ну?

– Возможно, завтра я буду настроен положительно. Люди захотят, чтобы я возопил: «Я знаю!», но я могу лишь повторять: «Я не знаю».

– Чего именно?

– Сопротивляемости нижних этажей весу верхних. Я бы хотел, чтобы ты это знал.

– Чтобы я знал что?

– Что я сам ничего не знаю! – проворчал Гунгунум.

Он снова сгорбился, уже погруженный в новые размышления. Нимрод положил одну руку ему на плечо, а другой ухватил за подбородок.

– Гунгунум, реформируй свою стройку. Там говорят слишком на многих языках. Бригадиры и рабы друг друга не понимают. Даже твои собственные помощники, хотя вы и используете один язык, не всегда тебя понимают. Введи уроки шумерского.

– Где?

– На стройке. Для рабов!

– А вот это, – просипел Гунгунум, – твои заботы, а не мои.

И вновь, бормоча расчеты степени прочности, он принялся мерить помещение шагами. Взбешенный Нимрод отказался урезонивать архитектора.

– Я мобилизую бригадиров, – решил он. И, развернувшись к Гунгунуму, хлопнул в ладоши и выкрикнул: – Во флигель! Проси брата явиться сюда.

Гунгунум пробурчал:

– У меня нет брата.

– Разумеется, – вздохнул Нимрод. – И все же прикажи ему прийти.

Едва архитектор покинул комнату, Нимрод подошел ко мне. Его лицо светилось удовлетворением. Я сказал:

– Не имеет смысла спрашивать тебя, как прошла ночь: все в тебе говорит об этом.

Он слегка покраснел.

– Значит, я не ошибся, выбрав Нибабу? – возликовал я. – Я был уверен, что ты ей понравишься, но не знал, прельстит ли она тебя.

– Можешь себя поздравить, – ответил он. – Эта Нибаба очень милая. Какое наслаждение узнать, что она долгие месяцы мечтала обо мне! По правде говоря, я…

Его откровения прервал Месилим:

– Ты звал меня, повелитель?

Казалось, Нимрод без сожаления прекратил любовные излияния; он сурово взглянул на звездочета.

– Что пишут Боги на небесах?

– «Если звезды Ворона светят ярко, Адад принесет обильные дожди». Они мерцают нормально, угроза наводнения отступает.

– А еще?

– В начале месяца произошло красное затмение, это облегчит жатву.

– Что Боги говорят про Башню?

Месилим прокашлялся:

– Пока ничего, Государь. Что само по себе отличный знак.

– Отличный?

– Девять раз из десяти затмения, падающие звезды или необычные гало сулят бедствия. Никаких новостей от Богов – это хорошая новость.

– Ну, если ты говоришь…

– Я не говорю, повелитель, я читаю.

– Объясни-ка подробней.

– Мои таблички содержат такое предсказание: «Если в месяце Элуль замечено затмение, будет свирепствовать голод, а войско будет уничтожено». Так что я выжидаю, я слежу.

– Ты тревожишь меня!

– Если случится затмение, мы попытаемся задобрить Богов жертвоприношениями и будем гадать на печени. Я предвижу некоторые решения.

Он помахал глиняной табличкой, которую с начала разговора держал под мышкой.

– Согласно этому древнему свидетельству, храм Забабы был закончен в Уре, а святилище Энки – в Эриду при подобном расположении звезд. Из чего я делаю вывод, что такая ситуация благоприятствует строительству.

– Однако твой брат просит замедления работ, чтобы поразмыслить над…

– Во-первых, у меня нет брата. Во-вторых, мой брат трус и дурак. Он доверяет только себе, а вот я доверяю письменам Богов. У кого просить совета? У Инанны или… у Гунгунума?

Он злорадно усмехнулся. Потом посуровел и застыл:

– Позволишь ли ты мне, повелитель, вернуться к моим помощникам во флигель? Я забрал у Мусира семьдесят глиняных табличек, которые приумножат мою коллекцию и мои познания. Чем более богатый материал о небесных и земных событиях я буду иметь, тем лучше смогу осведомить тебя. Объединился ли ты с царем Гирсу?

Нимрод кивнул и отпустил его. Когда мы остались одни, он ненадолго задумался.

– Вообрази, Нарам-Син. Как только я завоевываю город, чтобы обеспечить себя рабочей силой, в каждом дворце я захватываю таблички, рассказывающие историю неба и земли. Благодаря моим победам Месилим располагает их значительным собранием. Знание имеет такое же значение, как война. Более того: знание позволяет преуспеть в войне или избежать ее. Перед моим последним походом, изучив многовековые записи, Месилим предсказал мне: «Если в месяце Абум происходит затмение, царское войско совершит славный поход». Я стремительно напал на север и одержал победу. Власть предполагает знание. Могущество не укрепляется без науки.

Я поклонился:

– Зачем ты потребовал меня к себе?

Нимрод оживился. Его левая щека дернулась.

– Выбери мне женщину на нынешний вечер. Твои рекомендации целителя идут мне на пользу.

Я радостно улыбнулся:

– Не хочешь продолжить с прелестной Нибабой?

– Лучше бы нет…

– Она тебя разочаровала?

– Нисколько.

– Для искусных любовников одной ночи недостаточно, чтобы доставить друг другу все удовольствия. Советую тебе опять пригласить ее.

Скрестив руки за спиной, он в раздражении сделал круг по комнате и со скучающим видом воротился ко мне:

– Гонец не поставил тебя в известность? Нынче утром Нибаба поскользнулась на мокрой плитке. Бедняжка разбила голову о кромку. Она скончалась на месте.

Лицо Нимрода застыло в гримасе скорби, впрочем, из-под ресниц его глаза внимательно следили за мной: он размышлял, верю ли я ему. Нибаба закончила свою короткую жизнь, убитая человеком, которому подарила блаженство. Я возмутился:

– Что-то многие вокруг тебя умирают.

Его губы сжались. Я настаивал:

– Столько несчастных случаев…

– Боги хранят меня. Они отводят на моих приближенных беды, которые могли бы произойти со мной.

Нимрод пристально всматривался в мое лицо, понимая, что не обманул меня. Самодовольно выпятив грудь, он сменил тон и резким голосом бросил:

– Я царь, я делаю, что хочу.

– Ты царь, значит ты не делаешь, что хочешь.

– Царь свободен!

– Царь несет ответственность! Он имеет не привилегии, а обязанности.

– У меня есть выбор.

– У тебя есть обязанности.

Резко вздрогнув, он побледнел и обратил на меня свой взор. Меня и самого колотило: я себя выдал. Я необдуманно утратил свой акцент, перестал менять тембр голоса, а главное, произнес слова, прозвучавшие во время давнего жестокого спора, который когда-то сделал нас противниками.

– Кто ты? – крикнул он, вглядываясь в мои глаза.

Я пытался скрыть страх, который сотрясал меня так сильно, что мне это не удавалось. Я не боялся Нимрода, меня страшило, что Дерек узнает Ноама. Потому что тогда он обнаружит, что бессмертен. Нура предупреждала: это открытие будет роковым для всех нас.

Его глаза опустились к моим укутанным рукам.

– Сними рукавицы!

Я не отреагировал. Со сведенными гневом челюстями он отчеканил:

– Нимрод приказывает тебе снять рукавицы.

– Что ты пытаешься узнать?

– Что ты пытаешься утаить?

Правой рукой он схватил меня за запястье, а левой нащупал свой клинок.

– Немедленно повинуйся, иначе я отрублю тебе руку!

Я невозмутимо снял рукавицы. Обнажились мои ладони. Я протянул их к нему.

– Ну что?

В смятении он отпрянул. Я продемонстрировал нормальные руки, с нормальными пальцами. Когда царица Кубаба предложила, чтобы я отрубил себе сросшиеся средний и безымянный пальцы, я предпочел произвести другую операцию: проколол шилом кожаную оболочку, отделил пальцы один от другого, а затем санировал и зашил раны. Через несколько дней они зарубцевались, но от рукавиц я не отказался[63].

Дерек, сиречь Нимрод, уселся и, все еще взволнованный, постарался выровнять дыхание. Я успокоился и с наслаждением изображал наивность:

– В чем дело, Нимрод?

– Ни в чем. Я подумал… Нет, не важно…

– Умоляю тебя, расскажи.

Он утер пот со лба.

– На какое-то мгновение мне показалось, что ты… кто-то другой! Но это не так.

– Это хорошо или плохо?

Он погрузился в размышления, а потом с усталым вздохом сказал:

– Выбери мне любовницу на нынешний вечер.

– Ведь не ждешь же ты, что…

– Что? Что мне снова станет хуже? Приведи ко мне новую женщину.

Прислонившись спиной к колонне, я стоял во дворе женского флигеля.

Сейчас более, чем обычно, сад представлялся мне великолепной вольерой. То тут, то там среди аллей порхали горлинки, стремительные воробышки и другие птицы, цвели деревья и кустарники, а под их ветвями нежились женщины, увешанные драгоценностями, разодетые, прелестные и подкрашенные. Несмотря на перешептывания, щебетание, трепет листвы и смешки, повсюду царило умиротворяющее томление, нечто среднее между скукой и негой жизни. Казалось, только невозмутимому лазоревому небу суждено существовать вечно. При мысли, что я собираюсь обагрить эту картину кровью, я отвернулся. Какая мерзость! Меня передернуло от отвращения к самому себе. Даже в страшном сне я не мог вообразить того, что собираюсь сделать: приговорить женщину к смерти. Хуже: толкнуть ее в объятия того, кто сегодня ночью будет ее любовником, а на рассвете – убийцей. Я становился вестником смерти. Как этого избежать? Уклониться означало бы снова вызвать недоверие Нимрода. Самым нелепым образом я избрал путь, с которого нельзя ни воротиться, ни свернуть; безжалостную теснину между скал, которая вынуждала меня действовать против моих принципов в надежде прийти к цели.

Ко мне подошел Бальмунамхе. По моему замкнутому лицу он догадался, что я не стану обсуждать участь Нибабы. Он выглядел озабоченным, и я предположил, что его это устраивает.

– Мне нужна новая женщина для Нимрода.

– А…

Старший евнух не позволил себе никакого замечания. В глубине души он ненавидел жестокость Нимрода, поскольку и сам опасался ее. Мы помолчали. Он нахмурился и спросил:

– Позвать малышку Сидури, ту, насчет которой ты вчера сомневался?

Я кивнул. Он удалился. Неужели я останусь? Неужели посмотрю в лицо жертвы, которую сам же и указал? Хватит ли мне самообладания радостно сообщить девушке, что Нимрод выбрал ее?

– Бальмунамхе!

Я догнал его.

– Которая хуже всех переносит свое заточение?

Он подумал, и его лицо посветлело:

– Диана! Гордячка! Она так сильно ненавидела это место, что ей удалось сбежать. Она единственная, кто сумел это сделать. Женщина… незаурядная женщина.

В другой ситуации восхищение, испытываемое Бальмунамхе по отношению к той, которая отказала ему и в которую на один день перевоплотился я, меня бы позабавило, но сегодня мне было не до шуток.

– А другие… не посягали на свою жизнь?

– Нелишипак… Она трижды пыталась совершить самоубийство. Сейчас она отказывается от пищи. Она…

Будьмунамхе запнулся: он понял, к чему я веду.

– Что ты об этом думаешь? – прошептал я.

Он сглотнул:

– Идеально.

В тот вечер я почти не разговаривал с Аврамом, а еще меньше – с пришедшим развлечь Маэля Гавейном. Я уединился в своем углу и растянулся на тюфяке. Роко тут же прижался к моему животу, и я принялся теребить его бархатные уши, отчего по моему телу разливалось тепло. Как только я прекращал трепать их, разнежившийся Роко испускал глухой глубокий вздох, приподнимавший его грудную клетку, а потом начинал сучить передними лапами, чтобы заставить меня продолжать. Я подчинялся, с удовольствием повинуясь его нежной и робкой настойчивости.

Утром, выйдя из дворца, я рухнул на какой-то улочке. Меня неудержимо рвало. Затем я бросился в поселение рабов: там я развил бешеную деятельность и принялся лечить все, что поддавалось лечению, я старался изо всех сил, я встал на сторону жизни, чтобы, приумножая исцеления, обеспечить себе прощение.

Увы, ночью, несмотря на усталость, воображение перенесло меня в спальню, где Бальмунамхе как раз должен был представлять Нелишипак царю. Смирится ли Нимрод с ее безучастностью, печалью, худобой, со всем ее обликом жертвы? Уложит ли в свою постель ту, что мечтает лишь о могиле? Не вызовет ли она у него отвращения?

Внезапно ко мне ворвался царский гонец с факелом в руке:

– Нимрод требует тебя! Немедленно!

Потревоженный Роко почуял агрессивность посланника и мое смятение, он обнажил клыки и зарычал.

– Укроти своего дикого зверя! – рявкнул гонец, размахивая факелом перед оскаленной собачьей мордой.

Я велел Роко сидеть, оделся и подхватил сумку первой помощи. По молчаливому согласию мы с гонцом всю дорогу бежали бок о бок. По мере приближения к дворцу я все сильнее тревожился. Не станет ли Нимрод укорять меня за то, что я выбрал скучную Нелишипак? Или он разгадал мою уловку и покарает меня смертью?

Мы вошли в спальню. Несколько факелов вырывали комнату из темноты, создавая в ней оранжевый полумрак.

На простынях я разглядел окровавленное тело. Пальцы Нелишипак вцепились в кинжал, воткнутый в ее грудь. Я бросился к девушке. Она была бледна и уже не дышала, рана перестала кровоточить, труп остывал.

Прикинувшийся перепуганным Нимрод тоже подошел к ложу:

– Когда я лег в постель, она вонзила лезвие себе в грудь. Я испугался.

– Чего?

– Что она направит его против меня.

Он поднес к губам чашу с водой, но пить не стал. Его била крупная дрожь:

– На самом деле, это было еще хуже.

Выпрямившись, он проорал слугам:

– Уберите ее. Вымойте все. Смените белье. Чтобы никаких следов!

И, повернувшись ко мне, пригласил следовать за ним.

На каменной террасе нас накрыла прохладная колючая тьма. Вдали, над предместьями, словно биение сердца города, раздавались удары барабанов, отбивающие ритм какого-то гипнотического танца. К ним присоединялись мужские голоса, расплывчатые или отчетливые, в которых можно было различить горловые спазмы.

Темное и прозрачное небо отступило куда-то вдаль, зато ржавая луна висела прямо над нами. Нимрод гневно указал на нее:

– Апрельские заморозки, мне следовало бы остерегаться! Боги попытались предупредить меня. Однако этот тупица Месилим ничего не заметил. Завтра я потребую от него объяснений!

Я ждал, что он выплеснет свой гнев на меня. Вместо этого он схватил меня за запястье и в поисках тепла прижался ко мне:

– Жуткая картина, Нарам-Син. Она мне нравилась! О, эта ее покорность, эти опущенные веки – они меня распаляли; тишина перед бурей, покой перед громовым раскатом. Я горел нетерпением. Когда я возлег на ложе, я был счастлив, очень возбужден и непобедим, я готовился к наслаждению! И тогда она наконец открыла глаза и посмотрела на меня. Медленно, почти равнодушно, она выпростала из своих одежд кинжал и, не отрывая от меня взгляда, закололась. Я видел, как клинок вошел в ее плоть, а смерть проникла в ее зрачки. Чудовищно! Потом она повалилась набок. Это оружие она украла у меня в прихожей.

Я чего-то недопонимал. Почему вдруг он, перерезавший столько народу, проявлял такую чувствительность?

– Что ты испытываешь, Нимрод?

– Я оскорблен, Нарам-Син. Я ее желал, а она себя уничтожила. Я ее желал, а ей это было отвратительно.

Он отодвинулся от меня. По его щекам текли слезы. Нимрод оплакивал самого себя. Отказ Нелишипак оскорбил его. Самоубийство пленницы его обидело. Смерть молодой девушки лишь ранила его самолюбие. Эта ночь привела только к одной трагедии: его собственной. Как поступить? Утешать его, укреплять его доверие? На помощь пришел инстинкт целителя:

– Позволь мне помочь тебе, Нимрод. У меня в котомке есть травяной сбор, который подарит тебе покой здорового сна.

Проникшись моим сочувствием, он согласился. Я наклонился, чтобы порыться в своем мешке.

– С меня довольно! – прошептал он. – Вполне довольно. Порой мне хотелось бы сделать как она…

Я вздрогнул. Не ослышался ли я? Я распрямился и увидел, что Нимрод, закрыв глаза, сидит на скамье и раскачивается вперед-назад. Убедившись, что он не заметил моего удивления, я встряхнул флакон и взял стоявшую рядом с Нимродом чашу.

– Прости, Нимрод, я не разобрал, что ты сказал.

– Женский флигель… какое мне дело до этого флигеля, плевать мне на женщин. Какая разница! Вчерашняя сучка была приятная! Сегодняшняя – нет. Они меня не интересуют.

– Тогда для чего твои солдаты рыщут по всему миру и берут в плен самых прекрасных?

– Я ищу единственного человека, рядом с которым мне хорошо. Единственную женщину, которая знает обо мне все. Мою сестру.

– Твою сестру?

– Нуру…

Мое тело напряглось и заледенело. Довольный, что может излить душу, он продолжал:

– Мы с Нурой поссорились, не помню из-за чего. Прошло уже несколько лет… С тех пор я повсюду рассылаю своих эмиссаров.

Наступила пауза. Я овладел собой, снова мог двигаться и шевелить губами. Плеснув эликсир в чашу, я приказал ему:

– Выпей, Нимрод. Ты уснешь, тебе приснится твоя сестра, и ты обретешь терпение.

– О, спасибо… благодарю тебя!

Нимрод стал захлебываться в неудержимых рыданиях. Я подождал, когда он опустошит чашу и моя микстура начнет действовать. Затем подхватил его, чтобы помочь покинуть террасу и добраться до постели. Едва я успел уложить его, как он уснул.

Я уверенно прошел дворец насквозь, миновал сторожевой пост и бегом бросился по переулочкам. Нельзя было терять ни секунды. Мне угрожала страшная опасность: я знал то, чего никто не должен был знать. Когда Нимрод проснется и вспомнит, как он разоткровенничался насчет Нуры и истинных причин существования женского флигеля, он поступит со мной так же, как со всеми, кто разгадал его тайны: казнит меня. Скорей, забрать Роко и свои вещи и сматываться!

К счастью, влитая мною в царя мощная доза снотворного давала мне небольшую фору.

* * *

Аврам не колебался: он ушел вместе со мной.

Среди ночи мы с ним покинули Бавель; он ловко избежал проезжей дороги, выбрав переплетение ведущих к реке тропок. На берегу он разбудил знакомого лодочника и уговорил его отчалить до рассвета.

Сотрясаясь от болтанки и водоворотов, мы плыли в челноке, который несло стремительное течение. Забившись в угол, скулил перепуганный Роко. Когда он попытался прогрызть спасительную дыру в обтянутых кожей ивовых прутьях, мне пришлось схватить его, чтобы он не двигался, потому что его клыки могли привести к беде. Он прижался к моим ногам и время от времени бросал на меня робкие взгляды в надежде, что я вот-вот дам команду покинуть это жуткое судно.

Маэль остался в Бавеле. Когда я, взволнованный, ворвался в Сад Ки, Гавейн, который вместе с ребенком занимался каллиграфией, тотчас же предложил приютить его у себя, поскольку был убежден, что, если мальчик останется на постоялом дворе, он может стать заложником разъяренного Нимрода.

Желтая заря разливалась по небу, постепенно размывая последние звезды, а река окрашивалась в серые тона. Наступил неспешный рассвет. Спинки всплывающей возле бортов лодки рыбы сообщили нам, что жизнь возрождается. Заросли прибрежных трав и тростника давали нашим глазам отдых.

Аврам снова взялся убеждать меня в необходимости изменить планы. Он хотел мне помочь, но моего решения не одобрял.

– Не надейся укрыться в Кише. Это первое место, куда Нимрод отправит своих наемников, чтобы тебя убить.

– Я должен побывать в Кише.

– Пойдем со мной. Присоединись к моему народу. Мы постоянно перемещаемся. Нимроду никогда не придет в голову – да и терпения не хватит – искать тебя среди нас.

– Благодарю тебя, Аврам. Мне непременно нужно посоветоваться с царицей Кубабой. Она скажет, куда мне идти.

– Как? Ты согласен, чтобы твою судьбу решала какая-то царица? Ты уже действуешь не по собственной воле, ты подчиняешься…

– Ты ошибаешься, Аврам. Я рассчитываю не на приказ Кубабы, а на ее осведомленность. В зависимости от того, что она мне сообщит, я направлюсь в то или иное место.

Аврам понял, что большего ему от меня не добиться. Я никогда не упоминал при нем о поисках Нуры, а Гавейн, которому он очень не нравился, вообще ничего ему обо мне не рассказывал.

Через два дня мы сошли на берег. Как только мы покинули лодку, Роко, носом в землю, хвост трубой, бросился прочь от воды и сильно опередил нас, лишь бы поскорее оказаться подальше от реки.

Миновав ворота Киша, я отправил послание главному распорядителю.

На пороге нашего крошечного пансиона появился дворцовый служащий, он вручил мне накидку и попросил надеть капюшон, чтобы пройти незамеченным. По подсиненным закатом улицам я поднялся к Дворцу ароматов.

Кубаба восседала на троне, а подле нее, словно гигантский канделябр, высился Хуннува. Я с удовольствием снова видел властительницу, ее испещренное морщинами лицо, каменный и лукавый взгляд и странное одеяние, состоящее из накрахмаленных, негнущихся и тяжелых расшитых тканей, больше похожих на чешуйчатый панцирь, чем на царскую мантию.

– Что тебя привело ко мне, дорогуша? Я не рассчитывала увидеть тебя так скоро. Ты завершил свои дела в Бавеле?

– Ты поручила мне бесконечную миссию, Кубаба. Пока Башня строится, там постоянно будут нуждающиеся в лечении рабы.

– И верно. Так чему я обязана твоим возвращением? Неужели Нимрод считает, что ты закончил?

– В состоянии сильнейшего волнения он раскрыл мне одну из своих тайн. Так что я сбежал, пока он не казнил меня.

Хуннува и Кубаба недовольно скривились. Главный распорядитель проворчал:

– Его люди тебя преследуют?

– Они не знают, что я пришел сюда.

– Могли бы догадаться… Ты подвергаешь нас опасности.

Я не ответил. В задумчивости Хуннува принялся вышагивать вокруг трона, а Кубаба размышляла, вяло привалившись к подлокотнику. Неожиданно она крикнула распорядителю:

– Прекрати! От того, что ты мечешься, словно бык вокруг столба, у меня сделалась мигрень! Еще один шаг, и меня стошнит.

Главный распорядитель замер. Кубаба приветливо склонилась ко мне:

– Что за тайна, дорогуша? Что за тайну выдал тебе Нимрод?

– С чего бы мне раскрывать ее тебе? – собравшись с силами, возразил я.

– Потому что ты меня любишь.

– Я тебя очень люблю, Кубаба, но и свою жизнь я люблю не меньше. И снова беру ее в свои руки.

– Что это значит?

– Что я больше не считаю себя у тебя на службе.

На этом я попрощался с ней и направился к дверям. За моей спиной засуетились. Когда я уже переступал порог, Кубаба резко окликнула меня:

– Дорогуша! Ты теряешь разум. Уж не забыл ли ты… сам знаешь о ком?

Удовлетворенный тем, что царица заглотила крючок, я остановился. Она взмахнула рукой, приглашая меня воротиться. Я держался на почтительном расстоянии.

– Ты нарушаешь свои обещания, Кубаба.

– Гадкий мальчишка, я всегда держу свои обещания. Я же предупреждала, что расскажу тебе, когда ты закончишь свое дело. Беги в Бавель.

– Нимрод меня уничтожит. Говори сейчас, взамен я открою тебе один из секретов Нимрода, тот, знание которого вынудило меня спасаться бегством.

Поняв, что загнана в тупик, она прикусила губу и, вопреки протестам Хуннувы, отослала его. Когда мы остались одни, она спустилась с престола и подошла к подносу с фруктами, пирожными и графинчиками.

– Хочешь пить, дорогуша?

– Из твоих рук – никогда. Итак, о Нуре?

– Сперва ты.

Я взглянул на нее и развернулся, чтобы уйти. Ее восклицание остановило меня:

– Согласна! Но поклянись, что взамен поделишься со мной своим секретом.

– Слово целителя.

– Даже если мой ответ разочарует тебя и не удовлетворит твоих ожиданий?

– Клянусь тебе! Расскажу, что я узнал, как только ты поведаешь, что известно тебе.

Кубаба вернулась к трону, подтянулась обеими руками, изловчившись, вскарабкалась на него, продвинулась к самой спинке, почти вжавшись в нее, и уставилась на меня:

– Я знаю, что ты обожаешь женщину по имени Нура. Я знаю, что в своих снах ты призываешь ее. Я знаю, что ты отправился в Бавель с намерением освободить ее. Я знаю, что ты думал, будто Нимрод держит ее в плену. Я знаю, что ты незаконно проник во флигель его жен и вышел оттуда ни с чем. Я знаю, что ради нее ты способен на все.

Она умолкла.

– А дальше? – нетерпеливо прошептал я.

Кубаба сморщилась:

– Это все.

– Где Нура?

– Этого я не знаю.

– Где она тебе это рассказала?

– Я ее никогда не видела. Меня уведомил Гавейн, мой шпион. Он каждую ночь слышал, как ты во сне зовешь ее, он следил за тобой в женском флигеле, он даже помог тебе выбраться оттуда.

Мои иллюзии рассыпались в прах.

– Так, значит, тебе неизвестно, где Нура? Однако ты попыталась заставить меня тебе поверить!

– Вовсе нет! Тебе показалось. Ты толкуешь, как тебе заблагорассудится, Ноам. Тобой руководит непреодолимое желание. Так что мне было достаточно произнести ее имя. А все остальное ты додумал у себя в голове, в своей хорошенькой головке. Теперь твоя очередь.

Мною овладело такое отчаяние, что я не мог вымолвить ни слова. Нура в который раз ускользнула от меня. Она томится где-то в узилище, а я продолжаю топтаться на месте. Масштаб поражения сокрушил меня. Какое же я жалкое создание! Наивное, доверчивое, бесполезное и беспомощное… Я недостоин Нуры, я не заслуживаю ничего, кроме наказания.

– Нарам-Син, ты мне должен секрет!

– Ты поступаешь нечестно, Кубаба.

– За кого ты меня принимаешь? Я честна со своим народом. Только перед ним я держу ответ. А тебя я использую ради спасения своего города, дорогуша, и больше ни для чего. Ты ужасно симпатичный, ты относишься именно к тому типу парней, который мог бы вскружить мне голову, но я прежде всего царица Киша. Ясно? Итак, твой секрет, живо!

Кубаба повысила голос. Я посмотрел ей прямо в глаза и ответил:

– Нимроду не требуется супруга. Когда он повсюду рассылает своих эмиссаров, чтобы они похищали прекраснейших женщин мира, он надеется завладеть той единственной, которая ему нужна: Нурой.

– Как? И он тоже?

Я кивнул. Кубаба раздраженно заерзала на своем троне:

– К чему мне этот твой секрет!

– Ни к чему, как и мне – твой.

– Плевать мне на Нуру. Кстати, кто это? Он ее ищет, ты ее ищешь. Что в ней такого, в этой женщине?

Не отвечая, я склонился перед властительницей и покинул дворец. Медленно, словно сомнамбула, я бродил по улицам Киша. Утрата надежд ошеломила меня. Я несколько раз прошел мимо входа в постоялый двор.

Увидев Аврама, я, совершенно подавленный, вцепился в него и стал умолять:

– Уведи меня. Уведи меня к своему народу, к твоим. Мне больше незачем куда-то идти, разве что за тобой.

* * *

Целую неделю я, вялый и безучастный, тащился по дорогам между Аврамом и Роко. Расстроенный моим горем, пес жался ко мне, чтобы хоть немного поделиться своей силой, и тыкался мокрым носом в мою ладонь. Увы, теперь ничто не трогало меня, ни он, ни Аврам. Я существовал, уединившись в невидимой скорлупе, отделявшей меня от всего мира. На все вопросы я бормотал только «да» или «нет» и не поднимал взгляда от тропок, по которым мы проходили. Вселенная заканчивалась у моих ног. Я брел с ощущением, что топчусь на месте.

В прежние времена, в течение месяцев непрерывных скитаний, на далеком горизонте постоянно маячило лицо Нуры, и я шел вперед только ради того, чтобы приблизиться к нему. Теперь горизонт стал всего лишь горизонтом, пространством, где я больше ничего не видел, где больше и нечего было видеть. Никакого зова извне, никакого желания во мне. Пустота. Я передвигался, подчиняясь чужой воле.

Несколько раз на ночном привале, склонившись над огнем, Аврам упоминал Сару, встречи с которой не мог дождаться. Я замыкался в себе. Из уважения я давал ему излить душу, но не слушал его, стараясь зацепиться мыслью за что-то другое. Это было опасное упражнение, которое частенько приводило к тому, что я про себя начинал напевать какие-то гимны.

Когда угли догорали, я уходил от костра, прятался в темноте и, свернувшись калачиком, подгребал поближе то, что досталось мне от Нуры: своего пса и гребень. Первого я прижимал к себе, второй стискивал в руке. Я с печалью осознавал, что мне следует чаще прикасаться к ним: однажды пес умрет от старости, а гребень потеряется или сломается, и тогда от Нуры у меня не останется ничего. Меня переполняло отчаяние, и в ожидании сна, который избавит меня от дум, я порой плакал навзрыд.

Как-то утром Аврам воскликнул:

– Пришли!

Мы поднялись на вершину холма. Внизу, в долине простирались луга, где, насколько хватало глаз, паслись животные и стояли шатры. На первом плане, подвернув платья до смуглых бедер, женщины мыли в ручье белье. По мере того как мы спускались, становились видны поля, поросшие сочной травой, которую щипали овцы; мальчишки бегали среди коз, а под сенью кустов что-то вырезывали из дерева старики.

Аврам приветствовал соплеменников, те прерывали свои труды, чтобы, смеясь, ответить ему. Их искренняя радость растрогала меня. За Аврамом возникала волна ликования. Я подмечал в его народе те же чувства, что этот человек вызывал у меня самого; наконец-то поймав себя на этом соображении, я порадовался, что положился на его мудрость и воодушевление.

Мы подошли к сотканным из козьей шерсти черным шатрам. Аврам постоянно ускорял шаг, спеша обнять Сару. Я словно очнулся и радовался за него.

Он неожиданно схватил меня за руку, и я ощутил исходящий от его тела жар. Он указал мне на просторное жилище:

– Ну вот. Добро пожаловать.

И снова торопливо зашагал, увлекая меня к своему дому и крича:

– Сара! Сара! Это я.

Откинув занавес из шкуры ягненка, на порог вышла изящная женщина. Это была Нура.

2

Дружба нежна, любовь жестока. Любить Аврама оказалось легко, любить Нуру – труднее.

Выйдя из шатра, она тотчас меня узнала. В ее глазах молнией промелькнули четыре чувства: изумление, радость – огромная, переполнявшая ее, – неловкость, когда она перевела взгляд на Аврама, и наконец отвага перед лицом опасности.

Она распахнула руки навстречу супругу. Когда он обнял ее, она опустила веки, словно хотела дать мне понять, что этого объятия не существует. Аврам оторвался от нее, познакомил нас, и я повел себя, как она, вежливо и сердечно. Нура забавно повторила мое имя Нарам-Син, я так же развлекся, произнеся «Сара», но в наших улыбках не было ничего, кроме приветливости. Без единого слова мы договорились исполнять роли, которых требовала осмотрительность; время для искренности еще не пришло.

К нам присоединились вожди двенадцати мелких племен, помощники Аврама, все моложе него. Мы поприветствовали друг друга, обнялись, последовали любезности, пылкие восклицания, и мы вошли в шатер. Когда мы проникли в пропитанный ароматом лаванды полумрак, жилище словно бы увеличилось в размерах. Вышитые ткани отделяли нечто вроде гостиной, ковры устилали земляной пол, заставленный сундуками с чашами и домашней утварью. Я смотрел на служанок, которые подносили нам напитки и угощение, сновали туда-сюда и приподнимали разделяющие помещение тяжелые ткани, и думал, что эти портьеры скрывают интимный закуток шатра, спальню, где Нура раздевается, и постель, на которую она ложится с новым мужем.

Аврам был в восторге от встречи и болтал без умолку, что позволило нам с Нурой свыкнуться с обстоятельствами, не слишком часто поглядывая друг на друга. Я раздвоился: Нарам-Син, спокойный и сдержанный, принимал участие в официальном приеме, а Ноам, с пылающим лбом, сгорал от желания получить ответы на множество вопросов. Что Нура здесь делает? Аврам увел ее силой? Она осталась свободной или была пленницей? Какое чувство связывает ее с Аврамом? Общие разговоры продолжались, а мне становилось все труднее сдерживать нетерпение. Слишком много вопросов, сомнений и тревог терзали меня; над радостью преобладало непонимание.

Я вооружился терпением. Возвращение Аврама было праздником и заслуживало торжества. Устроили пир, зарезали барашков, раздались песни, за щедрыми возлияниями последовали танцы. Я тоскливо взирал на это ликование и видел, до какой степени Нура, она же Сара, принадлежит этой общине; любимая, мудрая, почитаемая, она переходила от одной группы к другой: то приласкает ребенка, то поможет усталой матери, там поднесет старушке финики, тут перекинется шуткой с пастухами или увлечет юношей и девушек в хоровод. Непринужденная со всеми, она как будто никогда не жила другой жизнью. Глаза Аврама часто обращались на нее с пылкими призывами, а она не скрывала от него своего желания, когда ей казалось, что меня нет поблизости. Для меня это было невыносимо: утром я встретил Нуру; к вечеру видел только Сару: моя жена стала женой другого.

В сумерках сложили гигантский костер, достойный такого особого дня, и начали жарить барашка. Все, кроме меня, были в восторге. Я же испытывал досаду и боль утраты, поэтому отошел от огня и медленно побрел в сторону заходящего светила, надеясь, что одному мне станет легче.

Я опустился на землю. Цветы одуванчиков и такие живые днем ручейки затихли, настроившись на отдых, смолк шелест пожухших листьев. Энергично вынюхивая что-то, Роко то и дело бросался за лесной мышью, хотя добыча мелькала скорей в его воображении, чем в траве. Звеневшие далеко позади голоса, громкий смех и игривые куплеты лишь обостряли мое одиночество.

Сзади послышался сдавленный вздох.

– Ноам, как это возможно?

Нура… Когда я поднялся, она хотела прильнуть к моей груди, однако, оглядевшись, остановилась: никто не застанет супругу вождя в объятиях чужака. Отказ от любого контакта и всякой естественности окончательно сразил меня, и я снова опустился на землю.

Она уселась поодаль. Я смотрел в погасшее небо, на пламенеющие, будто горящие угли, красноватые облака над горизонтом, которого едва касалось закатное солнце.

– Мог ли я когда-нибудь представить себе, что наша встреча произойдет вот так!

– Ноам, ты…

– После твоего исчезновения я шесть лет бродил по земле. Шесть лет я только и делал, что искал тебя. И вот я встречаю замужнюю женщину, я не обнимаю тебя, ты не обнимаешь меня, а самый прекрасный день моей жизни становится самым худшим.

– Ноам, это не моя вина…

– Уж не я ли тебя принудил?

Она промолчала. Подошел Роко, внимательно исследовал ее глазами и носом.

– Ты что, не узнаешь меня, собачка? – проворковала она. – А ведь я кормила тебя маленького.

Пес не решался дрогнуть перед этим натиском обаяния. Я услышал свой властный голос, который скомандовал:

– Роко, к ноге!

Собака подчинилась и, пренебрежительно отвернувшись от гостьи, улеглась справа от меня. Нура вздрогнула и пробормотала:

– Позволь мне объяснить, что произошло. Ты поймешь. Я не предавала тебя, Ноам! Так сложились обстоятельства…

Она поведала мне о своих приключениях. В то утро, когда она ждала меня на постоялом дворе, какие-то люди захватили ее в плен. Их было много, они были вооружены и неумолимы; они не сказали ни откуда, ни куда идут, ни зачем похитили ее. Только потребовали, чтобы она проверила, хорошо ли они упаковали необходимую одежду и принадлежности. «Необходимую для чего»? Ей не ответили. Они тронулись в путь: те люди пешком, она – верхом на осле. Чтобы помочь мне найти ее, Нура бросала на перекрестках то брошь, то заколку. К несчастью, начался снег, и под белыми хлопьями проводник заметил последнюю метку. У нее тотчас все отобрали. Солдаты ее не притесняли, даже не попытались воспользоваться ее беспомощностью – видно, из страха перед своим хозяином. Ее похитители говорили на странном языке; Нура стала прислушиваться и постепенно начала понимать их речь, хотя и не подавала виду, чтобы они продолжали свободно болтать. Так мало-помалу она догадалась, что они служат властителю Юга, посланник которого однажды заметил ее и понял, что она похожа на ту, кого они ищут. Получив сообщение, царь отправил за ней этот отряд.

– Царя зовут Нимрод? – перебил я ее.

– Да.

– А знаешь ли ты, кто скрывается за этим именем?

– Конечно…

Мы удрученно вздохнули. Она устало добавила:

– Кто еще мог бы искать меня, если не Дерек?

На струящихся водах поблескивала лунная дорожка. От земли поднимались влажная прохлада и запах болота.

Нура продолжила свой рассказ. Алчного до власти и денег Дерека одолевали тревожные мысли, и ему нужен был кто-то, кому он мог бы довериться. Выследив и отловив Нуру, как дичь, он наверняка попросит ее жить подле него. Ради чего она хотела избежать этой судьбы? Она боялась проговориться, что я выжил после казни.

По дороге в Страну Кротких вод она много раз пробовала бежать, однако следствием этих попыток стало лишь усиленное наблюдение суровых похитителей. В надежде, что подобно мне она вернется к жизни, Нура даже думала убить себя; однако в последний момент ее остановил страх: если она умрет безвозвратно, то навсегда потеряет меня.

Войны опустошали долины, по которым двигались похитители, колонне приходилось останавливаться, прятаться, идти в обход. Сражения были такими яростными, что однажды, во время столкновения с другим отрядом, их главарь заявил о своем нейтралитете, сообщив, что они чужаки в здешних местах. Однако едва он упомянул о том, что служит далекому царю Нимроду, как военные нацелили на них свои копья и луки и изготовились перейти в рукопашную. Нимрод как раз недавно заключил союз с их врагом.

– Я поняла, что пробил мой последний час. После кровавой бойни не осталось победителей, одни трупы. Как только одна сторона начинала одолевать, другая переходила в атаку, и военные действия продолжались с новой силой. Воины погибали, число моих конвоиров сокращалось. Близился мой черед, когда чья-то рука схватила меня за плечо и какой-то голос шепнул мне на ухо: «Иди за мной». Я бросилась вдогонку за высоким человеком, который вышагивал среди кустов, по склонам и болотам. Он велел мне лечь на землю, и мы зарылись в проросший тростником ил. С отдаленной тропы до нас доносились отголоски боя, стук мечей, стоны раненых и хрипы умирающих. Потом все стихло, и это напугало меня еще больше. Незнакомец был постоянно настороже; он велел мне не шевелиться. Ночью – очень темной и пасмурной – он как-то успокоил меня, и мы долго шли. Перед рассветом он заметил овчарню. Мы забрели в нее, да там и уснули. Я не знала, какой он из себя, понимала только, что он сильный, смелый, решительный и надежный, что у него твердая рука, бархатистая кожа и жаркое тело. Проснувшись, я увидела Аврама.

Нура повернулась ко мне: рассказ о том, как она очутилась среди кочевников, принес ей облегчение.

Счастливый и безутешный, я молча кивнул. Как я мог порицать Аврама? Он спас женщину моей жизни, когда меня не было рядом, чтобы защитить ее. По отношению к ней, как и к Маэлю, он проявил свой альтруизм, мужество и человечность. Да и меня тоже он взял под свое крыло, когда, спасаясь бегством из Бавеля, я едва избежал казни, и потом, когда после разговора в Кише меня переполняло горе. Он всегда вел себя как герой. А в чем мне упрекнуть Нуру? Жена моя, при всей ее твердости духа и ясности ума, стала жертвой обстоятельств: жертвой раздиравших эти земли междоусобиц, жертвой настойчиво преследовавшего ее Дерека, сиречь Нимрода, да и моей жертвой тоже – ведь это я пропустил нашу встречу, потому что находился под воздействием наркотика.

Знать, что следует попридержать язык, недостаточно для того, чтобы совсем заткнуться. Я безжалостно воскликнул:

– И ты прыгнула к нему в постель, чтобы отблагодарить?

Нура испепелила меня взглядом.

– Не будь посредственностью, Ноам! Только не ты.

Я опустил голову. Она подождала, пока я оценю несостоятельность своего упрека.

– Аврам приютил меня среди своего народа. Я ему нравилась, но он угадал и мои обстоятельства и принял их. Я призналась ему, что меня отобрали у другого мужчины. Мы вдвоем решили отправить к нашему с тобой водопаду гонца. Увы, спустя год тот сообщил нам, что ты исчез. В твоем случае это не означает «умер», впрочем, как и в моем. Где ты был? Почему не пришел ко мне утром в день похищения? Слишком много вопросов без ответа… Тем временем разъяренный Нимрод посылал своих наемников охотиться за красивыми женщинами, которые соответствовали бы моему описанию. Даже если бы ему вздумалось искать меня здесь, среди вечно кочующих пастухов, ему вряд ли это удалось бы. Так что я согласилась выйти за Аврама.

Я сглотнул:

– От отчаяния?

– Нет.

– Из благодарности?

– Нет.

– От восхищения?

– Нет.

– Тогда почему?

Ее лицо озарилось:

– Я его люблю. Безудержно. Сильно.

– А как же я?

– Я тебя люблю.

И шепотом добавила:

– Я люблю двух мужчин.

* * *

Шатер, куда меня поселили, стоял у слияния нескольких ручьев. Чтобы жить подальше от счастливой пары, я придумал, что для моих исследований мне нужна под рукой проточная вода, хотя на самом деле избегал Аврама и Нуры. Даже мысль об их объятиях нещадно терзала меня, а видеть их или слышать и вовсе было мне не под силу.

Я замкнулся в себе и понадеялся, что жилище из звериных шкур защитит мою тонкую телесную оболочку от душевных бурь. Все эти шесть лет я воображал Нуру пленницей, и вот я нахожу ее замужней женщиной, счастливой и цветущей! В приливе гнева я возмущался ее счастьем, укорял ее за него и усматривал в нем предательство; когда гнев утихал, я сознавал свою вину – приди я к Нуре в то утро, я защитил бы ее от похитителей. Не лучше ли, что она приспособилась жить без меня? Мне нелегко давались подобные здравые рассуждения, и все же я принуждал себя к ним. В моем сознании в ту пору резвилась занятная мысль: ведь по сути, остановив свой выбор на Авраме, Нура в каком-то смысле изменила мне с частью меня, потому что Аврам принадлежал к моему роду; с моего отца и до моего потомка она выходила замуж только за мужчин со сросшимися пальцами…

Эти отравленные ревностью и возмущением размышления уничтожали связывающие меня с Аврамом дружеские чувства. Человек, которым я прежде восхищался, лишался своих достоинств и становился препятствием. Меня мало интересовала его участь, я был озабочен только Нурой и собой. Когда мы беседовали, я ссылался на мигрень, чтобы не встречаться с ним глазами, и старался уйти от разговора. Меня сотрясали такие страсти, что я с большим трудом изображал невозмутимость – хорошо еще, что до сих пор не оскорбил его.

Так я кипел и бушевал несколько дней, а затем понял, как мне следует себя вести. Я исхитрился встретиться с Нурой наедине и без околичностей выпалил:

– Ты не можешь быть влюблена в двоих мужчин одновременно.

Она вздрогнула и нахмурилась:

– Почему?

– Это невозможно.

– Да что ты? Это происходит со многими людьми. Мне даже кажется, с тобой такое тоже случалось.

– Со мной?

– А разве ты не любил Титу, мать Хама?

– Мы с тобой расстались.

– А разве ты в это время перестал мною дорожить? Нет, значит, ты любил двух женщин. Вдобавок я помню, что, когда мы познакомились, ты жил с Миной и предложил мне стать твоей второй женой!

– Чтобы не бросать Мину.

– Ты ее любил.

– Я испытывал к ней жалость.

– Жалость – это один из оттенков любви. Ты, страстно желавший меня как вторую супругу, осмеливаешься настаивать, что мужчина может любить двух женщин, а женщина не может любить двоих мужчин? Ты это утверждаешь?

Хотя возражения Нуры были справедливыми, я спорил, чтобы ее переубедить.

– Может, я и любил двух женщин одновременно, но я не любил их одинаково.

– Тоже мне истина! Мать любит всех своих детей по-разному, потому что они разные. Я люблю Аврама, и я люблю тебя, Ноам, каждого из вас по-своему.

Из ее соображений до меня дошло только «Я люблю Аврама», и эти слова сразили меня. Я выкрикнул во весь голос:

– Ты должна выбрать. Я требую.

Она окаменела и ответила так же громко:

– Это еще почему?

– Потому что я тебя люблю.

– Аврам этого не требует.

– Он не знает всего…

– Как он поступит, если мы расскажем ему, что ты мой муж? Хочешь, попробуем?

– Он вернет тебя мне. У меня право первенства.

– Спросим его.

– Нет. Выбор должна сделать ты, Нура! Выйдя замуж за моего отца, ты потребовала, чтобы я тебя ждал. И вот история повторяется. Неужели мне суждено томиться вечным ожиданием?

– А сколько времени я томилась ожиданием, пока ты восстанавливался в пещере?

Эти слова ранили меня, но не исчерпали моих обвинений. Стиснув зубы, я прорычал:

– Выбирай!

– Выбрать значит отказаться. Я не откажусь от Аврама.

– Значит, ты отказываешься от меня?

Нура покачала головой, склонила ее к плечу, пристально взглянула на меня и бросила:

– У тебя есть право первенства, но также и право вечности.

– Что?

– Чтобы любить меня, у Аврама есть только сейчас. А перед тобой целые века.

Я смотрел в землю. Нура тихонько добавила:

– Ты заставляешь меня выбрать, потому что не доверяешь мне. Ты сомневаешься в себе, ты сомневаешься в моей любви. Ты заблуждаешься. Сохраняй веру в себя. И в меня.

Я развернулся и, прежде чем уйти, крикнул ей:

– Раз ты не можешь решиться, я сам поговорю с ним.

– Не делай этого, – взмолилась она. – Ты добрый, Ноам. Ты очень добрый, это одна из причин, иначе я не смогла бы тебя полюбить.

– Боюсь, я тебя разочарую. Ты снова постараешься любить меня, когда Аврам уступит мне место.

– Я тебя ненавижу!

Пожав плечами, я ушел. Нура догнала меня, схватила за рукав и принялась угрожать. Но ничто не могло остановить меня.

– Ты его ранишь, – простонала она.

– Ну и что? А я что, не испытывал горя?

– Аврам твой потомок. В нем течет твоя кровь. Он сын сына твоего сына…

– Да, через многие поколения… Так что кровь моя сильно разбавлена, верно?

– Мог бы ты упрекнуть в этом Хама?

– Хам умер.

– Мог бы ты поступить с ним так же? Стал бы оспаривать у него жену?

– К превеликому счастью, Хам только в младенчестве знал тебя, что избавило нас от этой проблемы.

Нура разошлась:

– А его пальцы? Неужели ты нападешь на человека со сросшимися пальцами, как у твоего отца и твоего сына?

– Я начал с Дерека.

Во мне упорствовала первобытная сила, я не принимал сложности ситуации, я жаждал разрубить, упростить. Выиграю я или проиграю, я хотел с этим покончить.

Из своего шатра вышел Аврам с луком и колчаном. Я бросился к нему. Нура отпустила меня, остановилась и снова превратилась в Сару. Увидев меня, Аврам просиял:

– О Нарам-Син, ты выздоравливаешь: ходишь, перестал избегать моего взгляда. В последние дни я беспокоился… Пойдем на охоту? В округе полно зайцев.

Я с восторгом согласился и улыбнулся Нуре, чтобы поддразнить ее. Аврам выдал мне снаряжение, и я пошел за ним. Нура, сама не своя, юркнула в шатер.

– У тебя есть дети, Нарам-Син?

Его вопрос резко изменил мои планы. Признаться ли ему, что когда-то, давно, у меня был сын, от которого сам он и произошел? Он сочувственно и ободряюще похлопал меня по плечу.

– Ты еще молод, у тебя есть время, – воскликнул он. – Ты собираешься продолжить свой род? Я-то давно мечтаю об этом.

– Почему ты так долго медлил?

– Отцом не становятся в одиночку. Я надеялся найти мать.

– И все же ты мог бы…

– Он велел мне подождать.

В изумлении я остановился:

– Кто?

Аврам взмахнул над собой рукой:

– Он, мой Бог.

Я из вежливости спросил:

– Кто он, твой Бог?

Он не ответил. Я настаивал:

– На что он похож?

Аврам хранил молчание.

– На какое животное? На какого человека?

Он сдался и заявил:

– У моего Бога нет тела, он не имеет образов, не выставляет напоказ ничего, что можно разглядеть в видимом мире: это Ветер.

Я попытался вернуть разговор в менее странное, более обыкновенное русло:

– А в какого еще Бога ты веришь?

– Ни в какого. Я верю только в этого. Он указывает мне путь. Его дыхание входит в мой мозг и нашептывает мне мои обязанности. Долгие годы он отвращал меня от женщин.

– Не очень-то он горяч, твой Ветер! – ухмыльнулся я, считая, что смешно пошутил.

Аврам разочарованно взглянул на меня и в задумчивости почесал мочку уха.

– Прежде мне следовало встретить мой народ, возглавить его и указать ему направление. Мой Бог посоветовал мне повременить, дождаться женщины, подходящей женщины. Какой разумный совет! Я встретил Сару.

Это последнее признание совершенно не устраивало меня: теперь мне предстояло сражаться не только с Аврамом, но и с этим таинственным Ветром, которому он поклонялся.

– Сара не подарила тебе потомства.

– Или я ей, как знать? Это придет: мы изо всех сил стараемся, чтобы у нас получилось.

При мысли о Саре, об их любовных объятиях, о страсти, которая подгоняла их, глаза Аврама засияли. Затем он вновь посуровел:

– Наверное, мой Бог рассудил, что мне будет полезно немного истомиться… Скоро мы с Сарой будем растить своих малышей.

– А если у вас не получится, ты ее отвергнешь?

Он резко набросился на меня:

– Уж не безумен ли ты, Нарам-Син? Такое чудо, как Сара, не отвергают, ему поклоняются и служат ему. Даже если наш союз окажется бесплодным, я останусь с ней.

– Так тебе сказал твой Бог?

– Нет, я сам.

Рассмеявшись, он указал на Роко:

– Предложи своему псу выгнать зайцев. Мы так заболтались, что набрали в сумки только слова.

Нагнувшись к Роко, он быстрым движением послал его вперед, а затем добавил своим глухим голосом:

– Моя страсть будет длиться вечно. Перестать любить Сару? Это невозможно!

Что тут ответить? Я думал так же…

Я промолчал и отвлекся на охоту. Пес проявил невероятную сноровку, он быстро понял, что мы вместе выслеживаем добычу, и завоевал себе ведущее место в нашей троице. Он не преследовал зайцев – он выгонял их на нас, чтобы мы выпускали свои стрелы; а затем, зажав добычу в зубах, с восторгом приносил ее нам.

Я постепенно раздумал вводить Аврама в курс дела. Наша совместная вылазка возродила мои дружеские чувства. Его искренняя доброжелательность вызывала у меня уважение; прогулка в его обществе снова доставляла мне удовольствие; свойственный Авраму ход мысли и его серьезный уравновешенный тон завораживали. Мог ли я обидеть такого человека? Он заслуживал благодарности. Рядом с ним я лучше осознавал смысл сказанного Нурой: «Чтобы любить меня, у Аврама есть только сейчас. А перед тобой целые века».

На привале, когда мы разломили плоскую лепешку, случилось нечто странное. Аврам машинально ковырял землю вокруг пригорка, на котором я сидел; его пальцы натыкались на камешки, он, склонившись к земле и не переставая разговаривать со мной, разглядывал их, а руки продолжали исследовать песчаную почву. Не осознавая, чем занимается, он воображал, что целиком погружен в нашу беседу, хотя какая-то его часть просеивала, рыла, извлекала грунт. Когда он взялся очищать камешки, скрести их, чтобы стали видны прожилки, и раскладывать по цветам, меня захлестнуло волнение: Хам! Передо мной был Хам, тот самый Хам, что родился в глубине пещеры, Хам, влюбленный в минералы и металлы. Хам, который вечно обследовал рвы, овраги, норы и пещеры. В Аврама вселился Хам.

Мой сын вышел из царства теней, и мы встретились.

У меня потекли слезы. Потрясенный, я присутствовал при ослепительном таинстве – воскресении Хама. Он возвращался ко мне. Сила моей любви позволила ему преодолеть границу между живыми и мертвыми.

Мои губы прошептали:

– Хам…

Услышав это имя, Аврам поднял голову и посмотрел на меня, и это уже был не его взгляд, а взгляд Хама, моего обожаемого сына, человека, которого я любил больше всех на свете и сжимал в своих объятиях, сколько бы лет ему ни было. Передо мной чередой прошли Хам-младенец, Хам-ребенок, Хам-подросток, взрослый Хам и Хам-старик. Трепеща, я протянул к Авраму руки и обнял его.

Взгляд Хама растаял в удивленных глазах вождя кочевников:

– Что ты делаешь, Нарам-Син?

Я в смущении вздрогнул:

– А ты, Аврам? Мы болтали, потом ты принялся копаться в земле.

Он тоже вздрогнул и взглянул на свои перепачканные ладони, как будто очнулся ото сна.

– О, со мной такое иногда бывает… Это сильнее меня. Я ковыряю землю, ищу камни, в основном те, в которых есть прожилки металла, – какая-то странная мания, которая иногда внезапно завладевает мною. В другой жизни я непременно этим займусь.

– Ты этим уже занимался в прошлой жизни.

– Что?

– В роду твоих предков, несомненно, был человек, страстно увлеченный рудами, кузнечными работами и изготовлением украшений.

– Да что ты? Возможно, это пришло ко мне от предков.

Мне хотелось поправить его: «Это не пришло к тебе от твоих предков. Это один из твоих предков пришел к тебе». Разумеется, я промолчал.

Когда прохладный, немного резкий ветер пригнул верхушки злаков и напомнил нам, что день выдыхается, мы воротились в стойбище. Я печально спросил себя: смогу ли я однажды признаться Авраму, что мы оспариваем одну женщину? Заставлю ли его отступиться от нее лишь потому, что я был первым, а он воспользовался похищением Нуры? Я сомневался в этом все больше и больше. Аврам – мой соперник? Аврам – человек, которого следует устранить? В нем я увидел Хама. Как теперь восставать против него?

Наступающий вечер окрашивал горизонт медью. Густая мгла заволакивала долину. На подступах к шатрам, возле помойной ямы, мы увидели идущую вдоль густого перелеска девочку. В ветвях несли свою вахту вороны. Всполошившись, они следили за девочкой. От этих черных от клюва до хвоста, мрачных и темных пернатых с проницательным взглядом веяло враждебностью, а их отливающие синим перья отбрасывали зловещие блики.

Девочка опустилась на колени, осторожно подняла выпавшего из гнезда и отчаянно пищащего птенца, бережно положила себе на ладонь и стала искать выводок, чтобы подложить его.

– Нет! – крикнул Аврам, наблюдавший за этой сценой.

Девочка повернулась к нам. Слишком поздно: две вороны уже бросились на нее. Стремительно подлетев на сильных крыльях и решив атаковать сзади, они напали на малышку.

– Ложись! – крикнул Аврам.

Она помедлила, и ее колебание позволило воронам настигнуть ее. Первая ударила девочку клювом в затылок. Та споткнулась и выронила птенца. Вторая ворона, которая целилась ей в голову сзади, промахнулась и вцепилась ей в волосы. Крепкие когти застряли в них, и она закаркала, силясь высвободиться. Малышка пыталась отбиться руками, поэтому ворона вонзила клюв ей в голову.

На бегу Аврам скомандовал девочке:

– Глаза! Защити глаза!

Вороны, мы это знали, часто выклевывают глаза барашкам и собакам. Малышка повиновалась, а пернатая тварь, к которой присоединилась первая, все упорствовала.

Аврам замахнулся палкой и набросился на кровожадных птиц, отвечая на их устрашающее карканье яростным криком. Птицы оставили свою жертву и укрылись в верхушках деревьев.

Аврам обнял девочку; от страха она стучала зубами.

– Никогда не подбирай выпавшего из гнезда птенца. Вороны думают, что ты виновата, что ты крадешь его у них.

Девочка горестно показала птенчика.

– Он умер…

Птенец сдох во время битвы; ринувшись спасать свое дитя, родители ускорили его гибель.

Я подошел к Авраму и прочистил девочке поверхностные царапины. Аврам снова повел себя достойно: он забыл о себе, чтобы помочь другому человеку. В глубине души я принял решение: Аврам будет последним человеком на земле, которому я пожелаю зла.

Вскоре мы были в становище и передали малышку матери, которая со слезами на глазах благодарила Аврама. Затем я нашел Нуру. Она с тревогой взглянула на меня.

– Успокойся, я ничего ему не сказал. Позволь мне задать тебе последний вопрос: ты счастлива с Аврамом?

Она опустила веки.

– Да.

– Тогда я ухожу.

Я испытал огромное облегчение, мне было грустно, но спокойно. Потрясенная, Нура схватила меня за руку:

– Я… я этого не хочу…

– Я люблю тебя, я люблю Аврама. Я мечтаю только о вашем счастье.

Нура обмякла. Теперь, после жестокой ссоры со мной, она понимала, что теряет меня. И ее любовь вспыхнула с прежней силой.

– Прости, Ноам… – И она разрыдалась.

Я слабо улыбнулся. Нура оценила величие моей жертвы, и это дало мне силы устоять. При такой поддержке солдат Ноам лучше исполнит приговор генерала Ноама. Медленно, на негнущихся ногах, я тупо брел к своему шатру, чтобы собрать вещи. Как все теперь стало для меня ясно! Дать им прожить их годы блаженства, а потом принять Нуру. Пусть мне предстоит пройти долгий зловещий тоннель, в конце его меня будет ждать свет.

Послышались крики. Женщины указывали на какое-то несущееся на нас черное облако. Я мгновенно догадался, что происходит: предупрежденные родителями птенца вороны летели, чтобы отомстить.

– Где Аврам?

Мстительность ворон может сравниться только с их памятью. Мастерицы распознавать лица, они никогда не забывают врага. Хуже того, они указывают его своим сородичам, иногда на протяжении многих поколений. Аврам относился к другому народу долины.

В тот миг он обходил заваленную отбросами окраину деревни, любимое место ворон – те, подобно крылатым шакалам, питались нашими отходами. Услышав женские крики, он посмотрел, откуда они раздаются. К несчастью, забыв об опасности, он подставил летучему отродью спину. Агрессивные и бесстрашные, вороны накинулись на него и принялись рвать крепкими клювами кто лопатки, кто затылок, кто плечо, кто шею или даже виски, после чего взмывали в воздух, чтобы сделать новый заход. На сей раз они уже не пугали, они терзали и раздирали на части – они хотели получить шкуру того, кого считали убийцей своего птенца.

Роко помчался к полю боя, чтобы защитить Аврама, я ринулся следом, за мной кочевники с бамбуковыми копьями. В туче перьев, испуская жуткие резкие крики, темное войско живоглотов наконец отступило.

Лежащий лицом в землю Аврам обильно истекал кровью. Я помог ему перевернуться на спину. Он был бледен и прерывисто дышал. Закусив губу, он жестом указал мне на свои ноги. Повреждения были серьезными: в ходе битвы он запутался в колючем кустарнике, упал и вывихнул щиколотки. Страдание исказило его черты.

Подбежала Нура и обняла его:

– Тебе больно?

Он не ответил, но его измученное лицо свидетельствовало о том, что он с трудом сдерживает стоны.

Я обернулся к Нуре:

– Я остаюсь. Буду лечить Аврама.

* * *

Только долг усмиряет эго. Пока я занимался Аврамом, вправлял его распухшие лодыжки, ставил деревянные шины и давал обезболивающие настои, я не страдал – я подчинялся воле Богов и Духов и старался быть полезным. Зато стоило мне отвлечься от своих обязанностей целителя, я тотчас замечал то, что бередило мою рану: внимательное лицо склонившейся над мужем Нуры, ее обведенные темными кругами от бессонницы глаза, ее заботу о том, чтобы помочь ему пережить это испытание, и постоянное стремление облегчить его страдания. Она даже не пыталась скрыть от меня свою любовь к Авраму, и я, задыхаясь от горя, возвращался к себе в шатер.

Мое внимание привлекла одна из служанок Сары. Да и кто не приметил бы ее? Агарь пришла из страны заходящего солнца и была похожа на утреннюю зарю[64]. Действительно, своим появлением эта необыкновенно красивая девушка озаряла все вокруг. Светящееся радостью лицо вселяло надежду на будущее. От нее, такой полнотелой, энергичной и миловидной, так и веяло пленительным совершенством, хотя за этим уверенным видом скрывалось робкое сердце. Всякий раз, когда она ходила на реку за водой, все мужчины поселения не сводили с нее глаз. Лишенная жеманства, привычная к пылким взглядам, она с простодушием воспринимала это внимание. Вожделение словно не касалось ее.

Я проявлял к ней интерес по иной причине: в ней я обнаружил своего двойника. Агарь боготворила Аврама. Я прекрасно видел, сколь охотно и непринужденно она бросалась к нему по первому его зову; я также замечал, каких усилий ей стоило сохранять равнодушие в присутствии Сары. Как и я, она была лишена самого важного и жестоко страдала. Агарь волновала меня. Я непрестанно наблюдал за ней. Когда Аврам обращал мало внимания на ее преданность, я горел желанием шепнуть ему на ухо, что следовало бы проявить большую благодарность. Не потому ли Сару раздражала «вялость» Агари, что Сара угадала служанкину страсть к своему мужу? Об этом свидетельствовало ее пренебрежительное отношение к девушке: она была приветлива с остальными, но неизменно холодна к Агари.

Служанка не сердилась на свою госпожу. Она и сама корила себя за любовь к Авраму, осуждала себя за то, что стесняет супруга и предает супругу. А поскольку она упрекала себя за эту неодолимую слабость, суровость Сары помогала ей сохранить свое место.

Теперь, по прошествии лет, я усомнился в только что написанном: Агарь сперва растрогала меня или же я сразу возжелал ее? Влечение, которое мы испытываем к другому человеку, имеет разные причины, и та, что мы замечаем раньше других, не обязательно первая. Совесть – страж сдержанный, то есть ленивый; она отмечает метание наших желаний из стороны в сторону, когда ей удобно, когда ее это устраивает. Видя в Агари родственную душу, я вывожу себя чувствительной натурой: нас сближало страдание. Признавая, что меня покорила телесная притягательность Агари, я описываю себя как обычного самца: нас сближало желание. Когда я говорю правду? Когда лгу? Вспоминая прошлое, мы всегда имеем в виду настоящее. Страница, которую я сейчас пишу, имеет непосредственное отношение к сегодняшней реальности, а никак не к вчерашней.

Аврам поправлялся медленно. Время его восстановления увеличивалось за счет двадцатилетней усталости, вызванной его чрезмерной активностью. Его выздоровление прошло через такое количество остановок и регресса, что я никак не мог определиться со сроком своего отбытия.

Все изменил гнев.

В тот день Аврам отважился при помощи жены сделать несколько шагов. Он не мог опереться на ногу без стона или болезненной гримасы и передвигался очень нерешительно. Я был против этой попытки и предупредил, что нетерпение – скверный советчик, но Аврам мечтал доказать если не крепость мышц, то силу воли. И настоял на своем. Чем больше он старался идти, тем сильнее я опасался, что его лодыжки не выдержат. Я умолял его отказаться от этой затеи. Он улыбнулся – его улыбка скорее напоминала гримасу – и упорно продолжил свои усилия. Неожиданно он остановился: его дыхание прервалось от резкой боли.

Сара поддерживала мужа, пошатываясь под его тяжестью. Аврам попросил пить, словно его останавливала только жажда. Агарь бросилась наполнить кружку и поднесла ему. Чтобы взять ее, Аврам отпустил плечи жены и протянул руку. Это движение вывело его из равновесия. Он едва успел вскрикнуть и рухнул, увлекая за собой Нуру.

Я кинулся к нему. Он корчился от боли. Лодыжка, которая так долго заживала, сломалась.

Сара ощетинилась, поднялась с земли и набросилась на служанку:

– Идиотка! Ты хоть понимаешь, что натворила?

Агарь оцепенела. Она тревожилась за Аврама, а ее госпожа выплескивает на нее свои переживания, которые выражаются в обидном раздражении. Я вмешался:

– Замолчи.

Сара развернулась ко мне:

– Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? Как ты смеешь? Ты не смог даже исцелить Аврама.

Она готова была растерзать меня.

– Я его лечил. А вы с ним все испортили, потому что пошли слишком рано.

– Ах так? Значит, он упал по нашей вине?

– Я же вам говорил: он еще не восстановился!

Сара пришла в дикую ярость и уже не слышала никаких доводов. Отругав и меня, и Агарь, она приказала нам убираться вон и никогда больше не показываться ей на глаза.

– Вот и отлично! Всегда к твоим услугам! – уходя, бросил я.

В последний миг я удержался, чтобы не произнести: «Нура»; это лишь усилило ее бешенство. Я уходил под ее упреки, за мной брела Агарь.

Нервозность заразительна, как и глупость. Мы тоже были уязвлены. Шагая через поселение, я вдруг услышал свой голос.

– Добро пожаловать в мой шатер, – сказал я молодой женщине.

Почему я произнес эти слова? Я что-то задумал? Не помню, но последующие события это подтвердили.

Агарь переступила порог, села на устилавшие пол шкуры, сжала в ладонях чашу с настоем, которую я предложил ей, согрела пальцы и с благодарностью, как на спасителя, посмотрела на меня.

Нас объединяли раздражение, неудовлетворенность и возмущение; они открывали нам доступ друг к другу. Я присел возле девушки, чтобы она привыкла к моему телу, его теплу и запаху, и обнял ее. Агарь покраснела до корней волос. Мой язык проник в ее рот. Она тотчас обвила меня руками. Мы опрокинулись наземь. Ее таз легко оказался под моим, бедра раздвинулись, лоно затрепетало от соприкосновения с моим членом, и я своей незамедлительной эрекцией сообщил ей, что разделяю ее готовность.

Успокоившись, мы прервались и, отвергнув всякую нетерпеливую поспешность, неторопливо принялись познавать, исследовать и смаковать друг друга, осыпать поцелуями каждое местечко, которое приоткрывал другой, нюхать и облизывать кожу, ласкать то грудь, то шею, то ляжку, то ягодицу, а затем, опьяненные, взялись за самое сокровенное.

Наутро, когда нас коснулся слегка отдающий влажностью мягкий свет, мы уже не были вчерашними отверженными. Ночью мы испытали полное удовлетворение. И если в объятия друг к другу нас бросил гнев, то скрепило их наслаждение.

В последующие дни я жадно созерцал невероятную гармонию Агари. Она обладала красотой спелого плода. Я встретился с ней в тот лучезарный момент, когда ее совершенство приковывало взгляд и било наповал. Прежде она, верно, была всего лишь хорошенькой, позже сделается чересчур зрелой. В полную противоположность худенькой Нуре, ее тело говорило о расцвете: большие глаза, тонко очерченные губы, широкий лоб, оттененный блестящими черными волосами. Ее нежная кожа была тугой и плотной, а приятные округлости будили желание непрестанно прикасаться к ним. Сияющая здоровьем плоть Агари щедро дарила то, что она получила – жизнь, – и призывала к сладострастию.

Мне нравилось смотреть, как она перемещается по стойбищу, видеть ее в шатре Аврама. Она прельщала без всяких аксессуаров женской власти, достаточно было очертаний ее грудей, бедер и ног. Полная, она могла бы казаться почти тяжелой, но ее пышность говорила не о болезни – она свидетельствовала об отменном здоровье. Одетая, она выглядела полуобнаженной. Она бывала одновременно дерзкой и оробевшей, и мне никак не удавалось определить ее поведение: сладострастная благопристойность или безмятежная непристойность.

Во время наших любовных объятий я отметил ее поразительную пылкость. Она знала толк в наслаждении. Я был у нее не первым, как и она у меня; каждый из нас двоих долго томился ожиданием и глупо полагал, что оно не мешает жить. А теперь мы наконец компенсировали свои лишения и торопились заняться любовью, и эта спешка была сродни голоду. Меня завораживало ее простодушие в эротических играх. Я мог предаваться самым разным фантазиям, придумывать самые шокирующие позы – она сохраняла неизменную искренность и делала всякое желание естественным. Подле нее я не стыдился своего вожделения. Без страха принимая вызываемую ею похоть, она оправдывала меня. Я чувствовал, что прощен за то, что родился мужчиной и что в ее присутствии постоянно испытываю эрекцию.

Эротическое влечение связывало нас столь тесно, что порой я пробовал освободиться, нещадно порвать эту связь, чтобы посмотреть, выдержит ли она. Вместо того чтобы возражать, Агарь отдавалась еще беззаветней. Тогда наши объятия доводили меня до изнеможения, но никогда – ее. Бывало, что я, прильнув к ее груди, переводил дыхание и завидовал этому ее превосходству – превосходству женщины.

Я не таил наших отношений. Такая скрытность вступила бы в противоречие с искренностью Агари. К тому же мне нравилось появляться с ней на людях. Любой самец позавидовал бы мне! Сам факт того, что она избрала меня, делал меня красивее, сильнее и мужественнее. Рядом с ней я испытывал прилив гордости – гордости, которая порой толкала меня к двум подводным камням: к неловкости, когда ее формы убеждали меня, что все кочевники в возбуждении воображали себе нас обнаженными и совокупляющимися, и к самодовольству, когда, видя ее блестящие глаза, ее сияющую страстность, я приписывал себе этот блеск и эту красоту. И наконец меня приводило в восторг то, что я обхожусь без Нуры, которая отвергла меня: я мстил за брошенного любовника! Помимо самоуважения, я черпал из своего нового положения черную радость реванша.

В результате такого неожиданного поворота Сара стала приветливей к Агари. Теперь она обходилась с ней мягко, доверяла деликатную заботу о своем муже, позволяла промывать его раны и благодарила ее подарками. Перестала ли она опасаться соперницы? Скорее хотела убедить меня в том, что ревновала Аврама, но совершенно равнодушна к моей судьбе. Когда Сара подарила Агари украшения, я заподозрил, что она пытается обесценить мои подношения, которые ни стоимостью, ни изысканностью не могли сравниться с ее.

Однако Агари эти перемены принесли утешение. Проводя день подле Аврама, а ночь со мной, она буквально купалась в блаженстве.

И Аврам восстановился. Извинившись передо мной, он стал прислушиваться к моим советам и выполнять мои предписания. Увидев, что он может ходить, я смастерил ему шапку. Сзади и по бокам я нашил на шерстяной колпак кружки из темной холстины, которые должны были изображать глаза.

– Мне что, придется напяливать это на голову, чтобы уберечь ноги? – воскликнул Аврам.

– Я предохраняю тебя от нападений.

– При помощи шапки?

– Смотри, вот я надел ее.

– Забавно… Теперь у тебя глаза на затылке и на висках.

– Именно так вороны и подумают! Они нападают, только когда считают себя невидимыми. Если повернуться к ним лицом, они пасуют. А с твоими глазами кругового обзора эти шельмы останутся на ветках.

Аврам вышел из шатра, нахлобучив колпак; так он избежал вороньей мести и снова обрел свободу передвижения.

Тут бы мне и уйти. Но моя идиллия изменила ситуацию.

Агарь принадлежала к тем людям, которые привязываются к тому, кто доставляет им физическое удовольствие, и благодарность которых перерастает в любовь. Она буквально поклонялась мне. Она была совсем не честолюбивая, и мне стало казаться, что она хочет посвятить мне свою жизнь. Разговаривали мы мало, но я проводил в ее обществе восхитительные часы: наша истина заключалась в том, чтобы обнаженными прильнуть друг к другу. Стоило мне надеть тунику или ей натянуть платье, как близость нарушалась, мы утрачивали согласие, и я погружался в меланхолию. Когда я видел ее удаляющийся точеный силуэт, во рту у меня пересыхало, и я тотчас начинал томиться по нашим будущим объятиям, по тому мгновению, когда я вновь утону в этой розовой пучине плоти. С другой стороны, я укрепил свою дружбу с Аврамом, который посвящал меня в радости пастушеской жизни, рассказывал о своем Боге – этом Ветре, что наставлял его и столько от него требовал. Наши отношения с Нурой ограничивались мимолетными приветствиями. У каждого из нас появился новый партнер, и наше общение стало напряженным. В ожидании вечности, которую нам предстояло прожить вместе, мы перестали разговаривать. Однако мне было важно знать, где она, а потому я все чаще задумывался о том, чтобы примкнуть к народу Аврама…

Но темпераменту Нуры вновь, уже в который раз, было суждено изменить ход судьбы…

В тот день мне было предложено разделить дневную трапезу Аврама и Сары. Подобные приглашения были редкостью, потому что она меня избегала. Зная Нуру, я подозревал, что это ее затея.

Пока Аврам своим глубоким и словно отлитым из бронзы голосом вел разговор, служанки, среди которых находилась и Агарь, принесли нам кушанья и питье. Время от времени Сара поглядывала то на меня, то на Агарь, словно бы говоря: «Хотя ты и делишь с ней ложе, она остается моей служанкой». Аврам не замечал этих безмолвных реплик.

Когда мы приступили к чаю из апельсиновых лепестков, Сара попросила молодую женщину присесть к нам. Та, трепеща, повиновалась. И тут ее госпожа завладела разговором:

– Аврам, я много думала о нас.

Удивленный ее торжественным тоном, он поднял брови. Она невозмутимо продолжала:

– Мы любим друг друга, как редко бывает между мужем и женой.

Я почувствовал, что этот укол адресован мне.

– И, несмотря на это, Боги и твой Бог по-прежнему не дают нам сына или дочь.

– Это временно, моя госпожа.

Она напряглась:

– Не уверена.

– Ты сможешь.

Сара смерила его взглядом:

– А ты?

Повисло молчание. Агарь в смятении смотрела на меня. В мире пастухов женщина никогда не осмеливалась говорить с мужчиной так резко. Сара по-прежнему не отводила взгляда от супруга.

– Тебе перевалило за сорок. Ты любишь женщин, во всяком случае, ты любишь свою жену и умеешь удовлетворить ее. Почему у тебя до сих пор нет детей?

Он стыдливо отвернулся:

– Я принял меры, чтобы этого избежать.

– Однако бывают случайности, особенно когда обладаешь могучим семенем…

Аврам овладел собой и ответил:

– Сара, возможно, я бесплоден.

– Тогда убедись в этом.

Мы были в замешательстве: всем троим никак не удавалось сообразить, к чему она клонит. Сара поднялась с места и, продолжая разглагольствовать, принялась вышагивать вокруг нас:

– В Стране Кротких вод я слышала об интересном обычае. Когда мужу с женой не удается получить потомство, они предлагают сестре, другой родственнице или служанке родить им ребенка. На прошлой неделе, во время разговора со старейшинами, я обнаружила, что это практикуется и среди кочевых народов. Ты это подтверждаешь?

– Э-э-э… да, – пробормотал Аврам.

Сара остановилась против служанки:

– Я очень ценю тебя, Агарь, и я тебе доверяю. Искренность моих слов докажет тебе то, о чем я сейчас попрошу: роди Авраму ребенка.

Неприятно пораженный, тот вскочил на ноги.

– Сара, не может быть и речи…

– Ты хочешь наследника, Аврам? Твой Бог нуждается в нем? Сделай его с Агарью. Я приму его и воспитаю, как своего, потому что он будет от тебя.

– Сара, ты забыла, что я люблю тебя?

– Я тоже тебя люблю, Аврам, иначе где бы я нашла смелость отступиться? Я хочу, чтобы ты был счастлив. А ты будешь счастлив, только став главой рода. Сделай Агари ребенка.

Аврам в растерянности посмотрел на молодую женщину, та в ужасе уставилась в пол. Аврам обратился ко мне:

– Что ты об этом думаешь, Нарам-Син?

Теперь мне слишком явно были видны все расставленные Нурой ловушки: одна для Аврама, чтобы опровергнуть его бесплодие; вторая для Агари, которую она подкупила своими подарками, и знала, что та влюблена в ее мужа; третья для меня, не смеющего, не выдав себя, предупредить, что Нура на протяжении многих десятилетий никогда не знала беременности. Она всеми нами манипулировала.

– Так что? – упорствовал Аврам.

От моих слов зависело развитие событий. Агарь не меньше, чем Аврам, ждала моего ответа.

– Нет ничего более возвышенного, чем жертва, принесенная ради благородного дела. Я догадываюсь, что здесь собрались четыре человека, готовых на самопожертвование. Сара решительно настроена забыть свою ревность, Агарь согласна поступиться своей зарождающейся любовью, я тоже. А ты, Аврам? Ты готов?

– Как сказать! – склонив голову, тихо проговорил он[65].

Нет смысла продолжать этот рассказ; слишком сильные страсти бушевали в наших умах. Чтобы скрыть свои мысли, все мы в смущении опустили глаза. И поспешно разошлись.

Покидая шатер, я бросил взгляд на участников этих невероятных переговоров и неожиданно осознал, как сильно ошибался, полагая, что мы все одинаково страдаем от этой тяжкой самоотверженности. Какая наивность с моей стороны!

Потому что если Аврам был подавлен, Агарь уже смотрела на него, стараясь вновь обрести былые чувства, а Нура явно торжествовала победу: ей удалось отстранить меня от своей служанки.

Проходя мимо нее, я сквозь зубы пробормотал:

– Чтобы быть абсолютно счастливой, тебе необходимо, чтобы я был несчастен?

Она улыбнулась.

* * *

Ликование Сары быстро улетучилось: ее обрадовало, что она смогла разлучить меня с Агарью, но обеспокоило, что она толкнула Аврама в объятия другой. Впрочем, вождь пастухов повел себя достойно. Стараясь не задеть ничьих чувств, он уединялся с Агарью в поставленном поодаль шатре, оставался там короткое время, а потом проводил дни и ночи со своей супругой, будто ничего не изменилось. По отношению же к потерпевшим, к Саре и ко мне, он проявлял повышенное внимание.

Мне не удавалось узнать, как проходят любовные встречи Агари и Аврама. Он, казалось, находился при исполнении служебных обязанностей, по ней вообще ничего невозможно было понять. Вот почему я проецировал на них свои воспоминания о наших объятиях, поцелуях и головокружениях, представляя себе Аврама, взволнованного ее сладостными стонами, обмороками при малейшей ласке и блаженством ее оргазмов, когда любовные конвульсии приводили ее к потере сознания – мощная реакция Агари делала честь любовнику.

В начале нашей с ней связи я разоткровенничался с одним пастухом. Парень, известный любодей с блестящими дерзостью и гордостью глазами, спросил меня:

– Что, Агарь хороша в постели?

– Очень хороша!

Сказал – и тотчас пожалел об этом. Что значит «хороша в постели»? Это зависит от двоих. Что за заблуждение приписывать успех одному или другому? Как и музыка, любовь творится двумя людьми. Никто не блистает независимо от партнера. Агарь показала себя превосходной любовницей в моих объятиях, а я себя – великолепным жеребцом в ее. Останусь ли я чудо-любовником при контакте со следующими? Наверняка нет… Агарь не была хорошей любовницей, я не был хорошим любовником: нам было хорошо в постели вдвоем. Я развернулся к парню, чтобы уточнить свое высказывание, однако, осознав, что моя поправка может быть воспринята как хвастовство, ограничился тем, что прибавил:

– Нет хороших любовников. Есть только хорошие пары.

Припомнив свои былые победы, тот согласно кивнул и сделал вывод:

– Зато бывают плохие любовники!

Мы оба расхохотались: некоторым, как мужчинам, так и женщинам, никогда не суждено испытать наслаждение, потому что они не в ладах со своим телом.

Досада должна была бы сблизить нас с Нурой. Но этого не произошло. Мы по-разному реагировали: я своего уныния не прятал, она же скрывала свое под показной благожелательностью. Она приняла героическое решение вести себя по-царски, и эта роль ее изнуряла. Она напоминала сомнамбулу, двигалась и говорила как во сне, так что можно было усомниться, что в ее хорошенькой головке еще бодрствует сознание.

Наша пытка продолжалась недолго: через месяц Агарь уже носила в своем чреве ребенка.

Началось ликование. Мужчины, женщины и ребятня чередой тянулись к шатру, чтобы принести свои поздравления. Это зрелище было почти комичным: кочевники подходили к троице – к Авраму с Сарой и Агарью по обе стороны от него, – приветствовали своего вождя, а затем восхваляли обеих его супруг. Скромница Агарь, скрестив руки на животе, робко принимала эти поздравления, Сара же смело встречала их с сияющим взглядом и гордо поднятой головой. Она выглядела еще более величаво, чем когда-либо. Она пожимала протянутые к ней руки, всецело посвящала свое внимание каждому, многословно отвечала и постоянно улыбалась. Ее безмятежная горделивость громко возвещала о том, что, не имея возможности все сделать, она все устроила.

Событие такой важности предполагало пир. В тот день ветер, словно река, стелился посреди долины. Очень скоро кочевники забросили свои работы и занялись кто кухней, кто напитками, кто-то взялся созывать музыкантов, а кто-то – расчищать пространство для танцев. Едва зашло солнце, кочевники появились разряженные в яркие одежды, благоухающие, украшенные жемчугами и драгоценными камнями; утраченные лугом с наступлением сумерек живые краски теперь затмил блеск нарядов собравшихся вокруг высоких костров людей.

Моя печаль шла вразрез со всеобщим весельем. Вечером я не нашел в себе сил обнять Аврама, который отнесся к этому с большим пониманием; мне также не хватило смелости поздравить Агарь, которая дулась на меня, потому что ждала моего одобрения. Когда пение стало особенно громким, я, чтобы не слышать барабанный бой, с облегчением ушел, прихватив с собой Роко.

Небо было располосовано надвое: одну его часть придавили плотные облака пыли и оческов, а вторую омыл ветер; туда и садилось светило; оно отделало горизонт тонкой и опрятной золоченой каймой. Стрекоча и вибрируя, будто саранча, взлетела стайка ласточек, метнулась вправо, затем влево, коснулась меня своим белым исподом и исчезла вдали. Я двинулся дальше. Откуда-то послышался лай собаки. Роко замер. Он принюхался, прислушался, поразмыслил и тявкнул. Лай прекратился. Я решительно завидовал его способности проникать в неведомую мне вселенную звуков, запахов, вызовов и блаженств.

Неожиданно совсем близко возникла какая-то тень, хрупкая и стремительная. Я только в последний момент узнал ее.

Несмотря на сумерки, я различил непривычную бледность ее лица; она, всегда излучавшая энергию, теперь казалась крайне изможденной. С прежней непринужденностью она прижалась ко мне и прошептала:

– Они довольны.

Со мной говорила Нура – не Сара.

– Аврам тоже, – прибавила она. – Да так, что скрывает свой восторг, чтобы не ранить меня.

Я не ответил. Она восприняла мое молчание как приглашение продолжать.

– Неужели такова цена, Ноам?

Ее голос слегка дрожал. Она долгие месяцы не произносила моего имени. Это взволновало меня.

– Цена чего? – пробормотал я.

Она в тревоге схватила меня за руки. Ошеломленный тем, что она ищет во мне защиту, я согрел ее пальцы в своих ладонях.

Она закрыла глаза и, с удовольствием возвращаясь к былым ощущениям, вдохнула вечерний воздух.

Потом склонилась к моим рукам и поинтересовалась, что случилось с теперь разделенными средним и безымянным пальцами. Я поведал ей о предложении Кубабы – ампутировать их, чтобы Нимрод не признал меня, – об операции, которой я предпочел простой разрез соединяющей их кожаной оболочки.

– А я подумала, что ты замел следы, чтобы Аврам не обнаружил вашей родственной связи.

Она прикусила губу.

– Ты расскажешь ему?

– Мы с тобой решили хранить самые важные секреты от тех, кого мы любим.

Она кивнула. Хор человеческих голосов позади нас перекрывал стрекотанье сверчков. Веселье шло полным ходом. Топот ног танцующих звучал, как шум водопада. Люди скандировали: «Агарь! Агарь! Агарь!», ее просили станцевать. Нахмурившись, Нура воскликнула:

– Только бы она не двигалась! Ей нельзя.

– Успокойся. Агарь не больна, она просто беременна.

Мое замечание вновь погрузило Нуру в размышления. Она вздрогнула и поплотнее закуталась в шаль.

– Иногда по вечерам так холодно, – вздохнула она.

Глухая ночь пахла навозом, одуванчиками, мятой, бычьим потом и возбужденным козлом, а жара, вопреки ощущениям Нуры, не спадала.

– Да, – прошептала она. – Конечно, такова цена…

– Цена чего?

– Цена, которую следует заплатить за дар. Аврам сделал Агари ребенка, это заняло всего несколько дней. А меня он не оплодотворил за шесть лет. Почему другим это так легко, а для меня так трудно? Это из-за молнии…

– Я не понимаю…

– Нет смерти, нет и рождения…

В подобных рассуждениях Нура приближалась к своему отцу Тибору. Тот, когда мы бродили по высокоствольным лесам, где молодая поросль соседствовала с гнилью, любил подчеркнуть замысел природы: для существования вида необходимо, чтобы люди плодились, а затем исчезали; жизнь зарождается из разложения; смерть не противится существованию, она ему служит.

Продрогшая Нура продолжала:

– Жизнь – это не подарок, который хранят или возвращают, – это дар, который передают. Я постоянно ощущаю желание родить, некий зов, который таится в глубине моего сердца, в моем чреве. Так ведь нет! У меня никогда не получится.

– Подожди, Нура, потерпи немного!

– Ну посуди сам, Ноам! Люди умирают, потому что живут. А мы с тобой не умрем никогда. Вот я тебя и спрашиваю: а живые ли мы? По-настоящему ли мы живые?

Чтобы видеть меня, она отступила на шаг. Ее бледное лицо светилось в темноте. По щекам, вискам и шее пробегали мелкие судороги. Голос шел из пересохшего горла.

– Мы получили не дар, Ноам, а отраву. Наихудшую! Ту, что терзает бесконечно, ту, от которой невозможно освободиться. Яд, который отравляет, но не убивает.

Она еще отодвинулась.

– Бессмертие даже не убьет нас.

Ребенок родился.

Бедра и лоно Агари были созданы для материнства: после нескольких усилий она произвела на свет мальчика.

Когда повивальные бабки показали его Авраму, тот сразу убедился, что у младенца есть отметина старшего сына – два сросшихся пальца. Удовлетворенный, он прижал его к груди и, отдавшись своему чувству, принялся укачивать.

Мы с Нурой держались поодаль, в тени. Эти девять месяцев сблизили нас. Мы не искали возможности увидеться; однако то тут, то там мы с ней разговаривали доверительно, как той ночью, когда Нура разоткровенничалась. Но вот она снова вышла на сцену: напряженная и трепещущая, Нура заставила себя дышать спокойней, поправила волосы, оторвалась от стенки и изготовилась играть роль второй матери. Взяв ребенка, она поцеловала его, прошептала что-то ласковое и принялась обмывать и пеленать. Ко всеобщему изумлению, она превосходно знала, что полагается делать, и действовала уверенно. Аврам остолбенел. После перерыва на беременность Агари Сара вновь притязала на первое место, показав себя более опытной, чем родильница. Такое поведение жены придало сил без памяти влюбленному Авраму, который опасался приступов ее гнева или подавленности. Состояния души супруги тревожили его гораздо сильнее, чем то, что испытывала мать новорожденного.

Сара открыла сундук с десятками очаровательных вышитых нарядов. Она показала их ребенку, сделала вид, что следует его выбору, и богато его одела. Аврам улыбнулся:

– Не слишком балуй его, моя госпожа.

– Ничто не будет слишком прекрасным для твоего сына, Аврам.

Они вместе восхищались младенцем и ласкали его, совсем позабыв об Агари. Сара вспомнила о ней, только когда малыш раскричался; она возвела глаза к небу и положила ребенка на грудь своей служанке.

– Покорми его! – приказала она Агари, как будто напоминая, что та годится лишь для второстепенных обязанностей.

Агарь высвободила одну грудь.

Появление не имевшей почти ничего общего с той, которая так хорошо была мне знакома, круглой, набухшей и обильной сиськи с коричневым ореолом привело меня в замешательство, и я отвернулся. Дитя с закрытыми глазами ее пощупало, быстро нашло сосок и втянуло его. Довольная тем, что молоко прибыло, Сара одарила Агарь взглядом, которым могла бы посмотреть на корову.

Аврам торжественно обратился к нам:

– Нашего сына будут звать Измаил. На языке нашего народа это значит «Бог услышал меня». Согласны ли вы со мной, женщины?

Хотя он и употребил множественное число, но спрашивал только Сару. Она кивнула.

В сопровождении повивальных бабок Аврам покинул шатер, чтобы выслушать поздравления толпящихся у входа кочевников. Завладев наконец своим младенцем, Агарь с нежностью смотрела на него и осыпала ласками. Как всегда, ее переполняла любовь.

Сара убрала сундук с детским приданым и шепнула мне:

– Измаил унаследовал фамильный знак – сросшиеся пальцы.

– Это явно восхищает Аврама.

– Скорей, это его успокаивает. Он думает, что он не бесплоден, и у него есть сын.

– Что правда.

Она встала так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. Ее зрачки сверкнули, уголки губ насмешливо приподнялись:

– Да что ты? Мальчик имеет отметину Хама, однако это вовсе не доказывает, что его породил Аврам. Ты никогда не думал, что этот ребенок может быть твоим? Черта Хама – это также и черта Ноама…

* * *

Несмотря на появление Измаила, который начинал свою новую жизнь, последовавшее за тем разговором время оставило во мне горькие воспоминания. Все ополчилось против нас.

Скот уничтожали болезни. Первая коснулась ягнят: родившись от совершенно здоровых овцематок, они не могли встать на ножки, а если их ставили, тут же падали; и все передохли за пять дней. Проведя множество опытов, я научился спасать новорожденных, выкармливая их коровьим молоком, в которое добавлял соль[66]. Справиться со второй болезнью мне не удалось. Смерть наступала через несколько мгновений: баран дрожал, задыхался, скрипел зубами, крутился волчком и падал замертво. Разумеется, мне случалось наблюдать и случаи медленной смерти, когда животное сперва теряло аппетит, затем прекращало жевать жвачку и у него случались колики. Однако никакие принятые мною меры не останавливали падеж скота.

К этому прибавились сильные и продолжительные дожди, которые промочили землю, а затем вызвали половодье. Ходили слухи, будто в Бавеле перепуганный Нимрод приказал с вершины своей Башни метать в облака стрелы, которые падали, обагренные кровью. Однако ему не удалось прекратить грозу. Промокшие насквозь, мы дрожали, наши стада тоже. Из-за нехватки сухого дерева мы уже не могли разжигать костры, которые согрели и взбодрили бы нас. Грязные потоки уносили трупы животных, срывали наши шатры и заливали луга. Как-то вечером грозным валом чуть не унесло Роко.

Эти катастрофы истощили землю. Пища стала редкостью. Ее не хватало людям, а также быкам, коровам и овцам – козы как-то выкручивались, потому что козы всегда выкручиваются. К счастью, Аврам направлял наши перемещения таким образом, чтобы мы избежали голода и отчаяния.

Но самое страшное, хотя пока не коснулось нас, уже достигало наших ушей: караваны и путники сообщали нам о том, что в Стране Кротких вод постоянно идут сражения. Разрушительные ненастья толкнули многих царей на поиски ресурсов, сырья и рабов за пределами своих городов. Насилие вызывало ответное насилие. Очень немногим городам удавалось избежать этого. Дороги, реки, каналы становились опасными. Повсюду рыскали разбойники и оголодавшие жители. В воздухе пахло концом света.

Но наша община выстояла. Аврам был тверд и спокоен, он неукоснительно держал курс и указывал нам направление не только движения, но и мысли. Как и прежде, он был уверен в себе, умел взвешенно рассудить и мог объединить людей, которых сейчас связывал только страх. Он снова и снова взывал к своему народу, укоряя за эгоизм и убеждая, что спасение возможно только вместе, а удача кроется в здоровой и разумной жизни. Он поддерживал сплоченность. Каждому следовало думать прежде обо всех, а потом уж о себе.

Аврам тем достойнее осуществлял работу вождя, что больше не справлялся со своим семейством. Агарь объявила войну Саре. Госпожа недооценила служанку, считая ее всего лишь ходячим выменем, и та взбунтовалась: не произнеся ни единой фразы, за которую ее могли бы упрекнуть, и не позволив себе ни одного дерзкого поступка, она, словно в отместку, еще больше расцвела, не скрывала своего невероятного счастья, была совершенно безмятежна и таким образом утвердилась на своем месте. Не утратив женственности и обретя материнство, она сияла. Она всегда без колебаний прилюдно доставала свои прекрасные груди, чтобы покормить наследника Аврама, что сводило с ума всех мужчин и повышало ее авторитет. Даже ее округлости казались вызовом, брошенным Саре: «Ты только посмотри, какая ты иссохшая и бесплодная по сравнению со мной». Сара не только сразу не учуяла опасность, но и, греша излишней хитростью, недооценила стратегию, казавшуюся ей чересчур грубой: зачастую победа достигается простейшими средствами. Агарь с каждым днем все больше превосходила ее. Хотя Аврам и был влюблен только в Сару, он с почтением относился к тому месту, которое заняла мать Измаила в его племени.

Выглянуло солнце, и ливни прекратились. Однако голод, эпидемии и войны нарушали спокойное течение жизни в Cтране Кротких вод.

Однажды Аврам предупредил меня, что ему надо отлучиться: он идет в более засушливую землю, чтобы побеседовать со своим Богом.

– Он что, живет там? – простодушно спросил я.

– Боги населяют леса, мой Бог таится в пустыне.

Он приводил меня в замешательство всякий раз, когда упоминал своего Бога, который, не имея ни образа, ни формы и обладая невидимой плотностью воздуха, не походил ни на что и пребывал в месте, лишенном всякой жизни. Что за интерес царить над пустыней? Только несколько Духов камней и Демонов животных – песок, скалы, змеи и скорпионы – занимали эту бесплодную, унылую землю без смены времен года и возрождений. Бог жизни на мертвой земле?[67]

Однако Аврам провел там целый месяц и воротился преображенный. И призвал меня и Сару к себе в шатер. Его лицо было озарено убеждением, а глаза сияли невиданным блеском.

– Господь подтвердил мне, что я верно направляю свой народ. Господь открыл мне, что у меня скоро будет сын.

– Он у тебя уже есть, – ответил я.

– Он говорил не об Измаиле.

– Что?

– Господь пообещал мне сына от Сары.

Он ошеломленно повернулся к жене. Та побледнела.

– Господь возвестил это, Сара: ты выносишь нашего ребенка.

– Но… – пробормотала она с плохо скрытой растерянностью.

– Ты выносишь нашего ребенка, моя госпожа. Нарам-Син поможет нам.

На нас обрушилась тяжелая тишина. Мы с Сарой ждали, что еще сообщит нам Аврам.

– Господь поставил тебя на моем пути, Нарам-Син. Раздобудь для нас травы, которые помогут моей жене родить. При поддержке моего Бога и моего целителя мы, дорогая супруга, станем основателями своей династии.

– А Измаил?

Аврам отмел это возражение:

– Мы решим, какое место он займет, когда родится наш сын. Господь никогда не упоминал мне об Измаиле.

Мы с Нурой тревожно переглянулись: неужели Аврам заподозрил, что это не его ребенок?

Жизнь ни шатко ни валко покатилась дальше.

Аврам раздвоился: с одной стороны, он вел себя как пылкий муж, чувственный и предупредительный, с другой – твердой и уверенной рукой правил своим народом. Некоторых пастухов, из тех, что владели двумя основными языками: шумерским и аккадским, он посылал узнавать новости о сражениях, договорах и политических потрясениях. Сведения, которые они приносили, убеждали нас, что положение ухудшается. Зоны мира в Стране Кротких вод суживались. Под угрозой оказалось все, а опасность стремительно наступала – как с севера, так и с юга. Только одно место тогда было неподвластно хаосу: царство Киш. Не прибегая к армии, используя тесную сеть союзов и компромиссов, Кубаба сумела избежать вторжений. Она получала прибыль от метода, ею же и придуманного: от матримониальной дипломатии. Она соединила браком с основными правителями и правительницами десяток своих детей, и это оказывало ей отменную помощь, тем более что ее сыновья и дочери воспользовались тем же приемом при решении судьбы своего потомства. Тогда как Нимрод почитался царем царей, Кубаба была матерью царей и цариц. Оборонительная сеть душевности защищала ее город лучше, чем возведенные укрепления. Что же касается увязшего в своих строительных работах Нимрода, то я удивлялся, как ей еще удавалось сдерживать его.

– Пойдем в Киш, – принял решение Аврам. – Там единственное наше убежище!

Мы разобрали шатры, уложили вещи, согнали животных, и гигантская колонна пастухов и стад тронулась в путь.

При мысли о том, что я снова увижу Гавейна и Маэля, у меня вырастали крылья.

* * *

– И речи быть не может!

Она скрючилась в темноте – какая-то бесформенная туша, наваленная на трон груда тряпья. Если бы из нее не сверкали два черных камешка ее глаз, можно было бы подумать, что в этом обширном и неподвижном панцире с яркими чешуйками никто не живет. Гнусавым, сдавленным от негодования голосом она продолжала:

– Я не имею склонности давать приют всем нищебродам мира!

– Кубаба! – попытался ее урезонить я.

– Замолчи, дорогуша. Я царица Киша, а не повелительница вселенной. Выйдя за своего покойного мужа – да хранит его Забаба, – я стала женой монарха этого прелестного, чистенького города скромных размеров. Иначе я даже не стала бы рассматривать возможность этого союза, что было бы жаль, потому что мой нежный муженек доверху заполнил меня, если вы понимаете, о чем я: десять детишек – и это не считая набросков… О Нарам-Син, перед твоей милой мордашкой я прямо теряюсь… Ты снова отрастил волосы и бороду, я рада, это тебя украшает. Безволосый ты мне совсем не нравился. Кому хотелось бы ластиться к голому валуну? Эй, Хуннува… Так о чем я говорила? Ах да, об обширном царстве… Только не это! Оно же неуправляемо. Ужас. Нет, мне довольно Киша. Царица не сумасшедшая.

Аврам сделал шаг в ее сторону. Освещенная двумя факелами и тремя крошечными плошками зала была погружена в полумрак, чтобы дать понять нашему посольству, которое, помимо Аврама и меня, включало Сару, Агарь и вождей двенадцати племен, что наше присутствие не представляет для царицы никакого интереса и нам следует отбыть как можно скорее.

– Государыня, прошу тебя подумать о моем предложении.

– О каком предложении? Увеличить мое население и сделаться более лакомым куском для чудовища?

– Для чудовища?

– Да, того, что правит Бавелем.

По своему обыкновению она не произнесла имени Нимрода.

– Бедный Бавель… Ему плохо, а закончит он еще хуже.

Аврам вновь приблизился к ней на шаг.

– Государыня, умоляю тебя, внемли моим словам, – настаивал он.

– Дорогуша, ты великолепен, ты не лишен представительности, ты само воплощение вождя – честный, резкий, крепкий, – в другой жизни я страстно влюбилась бы в тебя, но теперь, как царица Киша, я приказываю тебе убираться вон!

Уязвленный, Аврам опустил голову. Но Кубаба не умолкала:

– Ты выбрал движение, я предпочла прямо противоположное. Мой зад прилип к этому трону, и, если все будет в порядке, на нем я и умру. Каждому свое! Мы с тобой сходимся лишь в одном, о восхитительный спелый финик: мы ощущаем свою ответственность за народ. А потому я буду действовать как гарант своего народа: я запрещаю тебе располагаться на моей земле. Иначе она станет очень уж лакомым куском: если ты прибавишь свой народ к моему, у бавельского чудовища появится еще большая корысть завоевать меня, чтобы одним махом заполучить целую уйму рабов.

В задумчивости она окинула нежным взглядом напряженно, горделиво и невозмутимо стоящего справа от трона главного распорядителя с напомаженными волосами и бакенбардами.

– А все же до чего странная одержимость – постройка огромного столпа, который был бы виден по всей земле… Этакая исполинская эрекция! Не могу не думать, что это имеет непосредственное отношение к его собственному столпу, тому, что болтается у него между ногами. Судя по донесениям моих шпионов, это сокровище мало кому доводилось видеть, да и то не в лучшем состоянии. Уж не стремится ли он своей гигантской Башней взять реванш за…

Кубаба внезапно обратилась ко мне:

– Как ты думаешь, дорогуша?

– Почему я?

– Потому что ты знаешь об этом больше, чем все здесь присутствующие. И еще потому, что ты, такой противный, хранишь свои тайны и ничего не рассказываешь славной Кубабе, которая, кстати, заметь, оказала тебе немало услуг.

– Что-то не припомню, Кубаба, какие услуги ты мне оказала.

– О, как ты забывчив! Вот вечно так: чем они смазливее, тем забывчивей! Одни только уроды бывают благодарными.

И уточнила, развернувшись в сторону главного распорядителя:

– Не обижайся, Хуннува, я не тебя имею в виду.

Она рассмеялась и снова обратилась ко мне:

– Он такой чувствительный! Я его обожаю!

Царица неожиданно соскочила с трона и доковыляла до трех стоящих по краям возвышения плошек. Я рассматривал ее выразительное лицо, испещренное глубокими, словно шрамы, морщинами, ее безгубый рот и короткие ровные зубы. Она повысила голос и твердым резким тоном заявила:

– А теперь вон отсюда! Даю вам ночь на отдых. На рассвете вы сворачиваетесь и убираетесь из моего царства. Когда солнце достигнет зенита, я пошлю свои отряды поторопить отстающих.

Сара отделилась от нашей группы, вышла вперед и поприветствовала правительницу поклоном:

– Дозволишь ли мне говорить с тобой, Кубаба?

Мы были очень удивлены. Нас поразила предприимчивость Сары и ее самоуверенность. В ее настойчивости чувствовалось такое хладнокровие и самонадеянность, иными словами, мужество, что отказ казался невозможным.

И правда, Кубаба окинула ее внимательным взглядом, при виде ее красоты испытала мгновенный всплеск враждебности, но тотчас сдалась перед ее решимостью и согласилась:

– Слушаю тебя.

– Нет. Я хочу переговорить с тобой с глазу на глаз.

– Почему?

– Как женщина с женщиной.

Проявив, как и положено, почтение к ее сану, Сара поставила царицу в один ряд с собой как женщину. Польщенная, Кубаба буркнула что-то, что должно было означать согласие. Сара обернулась к нам:

– Ждите меня в прихожей.

Не желая оставаться в долгу, царица воскликнула:

– Хуннува, посмотри в саду, там ли я.

Мы ретировались, оставив их наедине.

О чем они говорили? Позже я это узнаю. А сейчас, несмотря на то что я напряженно прислушивался, мне не удалось уловить ни одного слова из их долгого разговора. Иногда через окно я слышал, что они смеются: смех Кубабы звучал как воронье карканье, а Сара заливалась весело и легко, как колокольчик.

Время тянулось бесконечно долго, и наконец счастливая как никогда, улыбающаяся и умиротворенная Сара переступила порог и обратилась к нам:

– У меня два очень добрых известия. Первое: Кубаба согласна, чтобы мы обосновались в царстве Киш.

Вожди двенадцати племен с бурной радостью приветствовали эту новость и принесшую ее Сару. Полный благодарности, к ней подошел Аврам.

– Как тебе это удалось, моя госпожа?

– Когда-нибудь я тебе расскажу.

Почувствовав, что упорствовать не стоит, он поцеловал ее в лоб. Сара поискала меня глазами, чтобы убедиться, что я присутствую при этой сцене. И тогда я спросил:

– А какое второе доброе известие?

Она набрала в грудь побольше воздуха, схватила Аврама за руки и приложила его ладони к своему животу:

– Я беременна.

Интермеццо

Вокруг него облака. Перед ним почерневшие страницы.

Во время перелета Ноам писал. Он прищурился, удерживая внутренний свет; казалось, слова проступают на лазури и окутывают вселенную, фраза за фразой. Силой повествования прошлое расцвечивало настоящее новыми красками.

Вначале, пока самолет мчался по взлетной полосе, Ноам приник щекой к иллюминатору и наслаждался набором скорости: отрыв от земли, дороги и постройки стремительно уменьшаются, мощная вибрация тащит машину к облачному потолку; Ноам вздрогнул, очутившись в молоке.

Как же облака разочаровывают, едва к ним прикоснешься! Эти снежные любовники-недотроги мигом теряют твердость… Перед глазами Ноама неслась плотная капель, густой дождь. Но стоило над ними взлететь, и они вновь обрели утраченную притягательность: обласканные солнцем, чистые и нежные, они красовались пышными формами и соперничали в своей обольстительности. Поздно! Они больше не одурачат Ноама, он знает, что облака – творения не только природы, но и воображения. Мы наделяем их бархатистостью, мягкостью и прелестью, которых у них нет и в помине. Любить их можно лишь издали – именно так он их и любил все эти тысячелетия.

Проникнуть в небо, стать с облаками на ты… замысел Нимрода осуществился. Авиация продолжила строительство Вавилонской башни. Воздушное пространство изрешетили самолеты. Небо не только приблизилось, оно спустилось и материализовалось; Боги его покинули.

Всё выше и выше? Амбиции не ослабевают. Бавель смещается, но не отступает… Эстафету его устремлений перехватывает астронавтика, отталкивает невозможное, отправляя ракеты на Луну, на Марс, к пределам галактики. Космическая мощь движется вслед за намерениями Нимрода, и достигнутый человеком горизонт – это всего лишь перевалочный пункт.

Ноам с виду спокоен, но вжался в кресло, и ему не по себе: хоть его разум и допускает такой способ скоростного перемещения, подсознание вопит от страха. Разгуливать по воздуху, опираясь на пустоту, при опасности коварную, – чистое безумие! В его утробе, в самой глубине сидит зверь, который цепляется когтями за землю.

Свистопляска мыслей. Нет, писать невозможно. Он убирает бумаги.

На экране перед креслом он отыскивает документацию, посвященную Бритте Торенсен, юной шведской экоактивистке, которая осаждает власть имущих, разоблачая нанесенные нашей планете увечья, вымирание многих видов животных, оскудение растительности. Завороженный ее кукольным личиком, невинным и в то же время решительным, он удивленно обнаруживает в этой девочке-подростке свои собственные тревоги, хотя он-то прошел сквозь многие эпохи, воочию наблюдал развитие цивилизаций, освоение человеком земли и океана, видел его жажду власти, неумеренность и высокомерие, опиравшиеся на технический и научный прогресс.

– Дамы и господа, наш самолет начинает снижение. Отключите, пожалуйста, ваши мобильные устройства и пристегните ремни.

Ноам прижался лбом к стеклу. Ни облачка. Над голой землей висит сумрак. Все утонуло в тусклом свете одинокой звезды.

Ноам знал эти края. В отличие от Месопотамии, зачахшей после своего расцвета, при котором она породила городскую цивилизацию, эти негостеприимные области не изменились. Жизнь тут всегда была тяжкой, робкой и неустроенной. Здешние обитатели нередко голодали и довольствовались скудной пищей: финиками, верблюжьим молоком, акридами. Дубай, куда направлялся самолет, долгое время представлял собой горстку хижин, а в XVIII веке здесь была бухта, населенная немногочисленными ловцами жемчуга.

Но теперь Ноам с волнением наблюдал появление чудесного мегаполиса. В окружении песков выступали стройные кварталы, в небо устремлялись небоскребы, высоту штурмовали башни, похожие на всполохи пламени, паруса, крылья и птиц. Дубай не просто город, это высказывание, взмах гениальной руки. Его архитекторы превзошли скуку полезности и подступились к прекрасному. Город взметнулся ввысь как дерзкая фантазия, которой подвластны и бетон, и стекло, и сталь.

Самолет садится. Ноам вспомнил свое изумление при виде Бавеля, выросшего посреди плодородной равнины. Сегодняшний паломник прибывает самолетом, но удивление все то же.

Ноам спустился одним из первых, направился к таможне и пристроился в хвост длинной очереди. Он тревожно прикинул, сколько минут ему придется здесь ухлопать, когда нужно нейтрализовать террористов, затеявших диверсию, и счет идет на секунды. Ожидание затягивается, и он вспоминает о своих мытарствах по эпохам, когда границ не было вовсе, либо они не представляли особых преград; сегодня же приходится преодолевать эти бескрайние стены. Прижимая к груди фальшивый паспорт, он единственный в этой толпе вспоминает, что подобные документы в ходу всего лишь сотню лет. Прежде довольно было назвать свое имя и место рождения; в затруднительных случаях требовалось свидетельство двух человек. Теряя бумаги, люди не теряли своего лица! Впрочем, бумаг-то не было…

Чтобы отвлечься, он разглядывает зал. Этот аэропорт напоминает бейрутский. То же расположение служб и магазинов, те же указатели. Теперь путешествуешь не в реальном мире, а в вымышленном. Все под контролем, все расчислено и ограничено. Ноаму кажется, что он не столько бенефициар цивилизации, сколько ее заложник. Это заорганизованное общество сковывает его. Конечно, люди теперь больше, чем их предки, связаны в своих трудах и делах. Но не душат ли эти связи? Богатство разоряет.

Но вот Ноам перед служащим таможни. На лбу у чиновника красуется молитвенная шишка, оттиснутая на самой круглой из костей, под границей роста волос. Ноам наблюдает, как тот тщательно, с суровой физиономией, изучает документ, и ради смеха его передразнивает. Какой, однако, абсурд! Я должен доказать, что я жив? Так вот же я, стою перед тобой и похож на свою фотографию. Что ты там пытаешься выудить?

Наконец чиновник поднял глаза, отдал Ноаму паспорт и пожелал приятного пребывания в Дубае.

Ноам пошел отлавливать свой багаж. Он привез несколько тщательно упакованных табличек, которые покажет Джону де Лапидору, торговцу предметами старины. Лента транспортера жалобно попискивала, и Ноам, поглядывая на нее, включил смартфон, который ему дал Хасан. Телефон тотчас зазвонил. Ноам с ходу отозвался:

– Хасан, я только что приземлился.

– Отлично! Здесь ситуация осложнилась. Шеф понял, что его сеть взломана, и сразу внес в конфигурацию какие-то изменения. Стэн с командой хакеров не теряют надежды войти в систему, но не уверены, что успеют вовремя.

– Так что же делать?

– Стэн предлагает обратиться к его кузену в Швеции. Лучший системный взломщик.

– Отлично.

– То есть мы связываемся с этим кузеном, который из команды Бритты Торенсен.

– Так в чем проблема?

– По-моему, проблем нет. Бритта могла бы даже дать необходимую медийную огласку для борьбы с террористами и нейтрализации их замыслов. Если она требует закрытия атомных станций, то уж ни гражданская война, ни беспорядки ей не нужны. Ведь истинные экологи противостоят сурвивалистам-радикалам.

– Так вперед!

– Ты тоже, Ноам. Не забывай, что без денег Стэн работать не будет.

Часть четвертая

Башня

1

Сара благоденствовала.

Живот ее округлялся и уже хорошо угадывался под мягко облегавшей его тканью. Тело медленно и неуклонно расцветало, плечи, шея и щеки становились полнее, наливались новым соком, наполнялись нежным жирком, обычным украшением будущих матерей.

После приступов тошноты Сара ощущала неудержимый голод, который сменялся отвращением к пище; она воспользовалась беременностью, чтобы утолить свой аппетит. Она позволила себе лакомиться вволю и стала переедать. Ее округлости приводили Аврама в восторг. Ни один мужчина так не боготворил беременность жены. В огне его зрачков я угадывал множество оттенков: и пыл любовника, и гордость мужа, и нетерпение отца, и сочувствие самца, и облегчение вождя, и благодарность верующего. Беременная Сара воплощала триумф Бога и любви: каждый сдержал свое обещание. Аврам был преисполнен благодарности.

Пастухи единодушно ликовали. Они были рады, что избежали войн, заняв нераспаханные земли Киша, и решили, что счастье их господина – свидетельство обретенной безопасности и покоя.

Тосковала лишь поверженная Агарь. Природная доброжелательность склоняла ее к доверчивости, но ей хотелось гордо показывать своего сына Авраму и считать незыблемым свое положение второй жены, а когда она предавалась невольным сравнениям, они были болезненны. Ее беременность Аврам наблюдал издалека, но на беременность Сары взирал с восхищением, как на высочайшее действо, достойное самого пристального внимания. Своей женой он был увлечен, а Агари и Измаилу доставались лишь вежливость и уважение Аврама. Ни озлобления с его стороны, ни грубого слова, лишь прохладная сдержанность. В чем могла его упрекнуть Агарь? Разве что в том, чего он не делал…

Когда Сара освобождалась от семейных радостей, она отправлялась во Дворец ароматов. Между ней и Кубабой завязалась странная дружба, ни причин, ни последствий которой никто не понимал. Однажды мне сообщили, что царица уступила ей двоих целителей. Я знал, как невысоко она ценила своих лекарей, и был удивлен. Когда мы встретились с Сарой, я предложил ей свои услуги.

– Нет! – воскликнула она. – Если мне понадобится помощь, к тебе я обращусь в последнюю очередь.

– Но почему?

– Пощади мою стыдливость, Ноам. Ведь я щажу твою. Было бы чудовищно так перекроить наши отношения.

– Не доверяйся шарлатанам из Киша!

– Я не больна, я просто беременна.

Она нарочно напомнила мне мои слова, чтобы я оставил ее в покое. И добавила:

– Не волнуйся. Женщины из века в век рожали без твоей помощи.

Она перестала дурачиться, нахмурилась и пристально глянула мне в глаза:

– Ты на меня сердишься, Ноам?

– Я уже и сам не понимаю…

Я ответил чистосердечно. О чем я думал? Обо всем и ни о чем. Думал и так, и эдак. Я был уничтожен тем, что женщину моей жизни обрюхатил другой. Но во мне боролись многие чувства: печаль, подавленность, протест, ностальгия, бешенство, пресыщенность, унижение, отвращение… В моем мозгу орудовали, все никак не унимались острые ножи, и рана не затягивалась.

Дитя появилось на свет во дворце Кубабы, в царских покоях.

Когда у Сары начались схватки, она находилась в обществе государыни. Царица запретила ей возвращаться в поселение кочевников, тотчас созвала повитух и послала нам гонца. Пока мы с Аврамом добирались до места, роды уже закончились: Сара, взмокшая и осунувшаяся, качала корзинку, в которой клубочком свернулся младенец. К моему удивлению, Сара разрешилась от бремени с той же легкостью, что и Агарь, хоть ее бедра были куда менее пышны и вовсе не похожи на амфору.

Прежде чем взглянуть на дитя, Аврам кинулся к Саре и справился о ее самочувствии; она уверила его, что испытала лишь краткое недомогание, но уже оправилась; тогда он склонился к малышу и окинул его влюбленным взором.

Я ждал поодаль, не мешая супругам предаваться радости: их счастье меня тяготило. Вспомнив обо мне, Аврам подозвал меня и показал своего наследника. Признаюсь, меня не слишком интересовали черты его лица, но я инстинктивно отыскал глазами его ручку. Два крошечных лиловатых пальчика были сросшимися. Он унаследовал семейную отметину! Метку Аврама, Хама и мою… Уж не знаю почему, но это открытие меня опустошило. Силы меня покинули, кровь обратилась в воду, мышцы размякли. Я был не в силах вымолвить ни слова. Что я мог сказать? Эти сросшиеся пальчики снова похищали у меня Нуру: она отказалась от меня, чтобы произвести дитя; но мало этого, она продолжила мой род без моего участия!

Догадывалась ли она о моих мыслях? Нура внимательно на меня смотрела. Со страхом вглядывалась мне в лицо, боясь моей реакции. Тогда я собрал остатки сил, чтобы поздравить счастливых родителей.

Царица Кубаба подошла к нам, присела на край ложа и указала на спеленатого младенца.

– Каждый раз я безумно удивлялась, когда рожала. Целенький, совершенный ребеночек, с огромными глазами, с маленькими дивными пальчиками на руках и ногах! Я этого не забыла… И ведь безо всяких усилий, знай считай себе ворон. Бездельничаешь, пролеживаешь бока, и шмяк: готовый малютка! Особенно поражало меня, когда получались мальчики! Ведь я, девица, ничего не смыслю ни в волосатой груди, ни в писульке между ног – и вдруг смастерила мужчинку! Признаюсь, поначалу мне всякий раз казалось, что я лопухнулась: писуны и писуньи были так похожи, розовенькие, пухленькие, голенькие, чирикали как воробьи, лишь с крохотным различием под грудой белья. Но когда сыновья мужали и их грудь обрастала густой шерстью, когда и член у них достигал внушительных размеров, делался настоящим, от которого всем сплошная радость, тут уж я говорила себе: «Ну, Кубаба, ты потрясающая!»

Услышал ли младенец слова царицы? Он засмеялся.

– Замечательно! – воскликнула Кубаба. – У него есть чувство юмора.

Ребенок развеселился пуще прежнего. Милый слюнявый ротик растянулся до ушей, мальчонка лежал на спинке и сучил ручками и ножками, мотая головой в обе стороны и покатываясь со смеху. Его веселость передалась и нам. Не скрывал своих чувств даже суровый Аврам, непривычный к таким излияниям.

– Назовем его Исаак, – предложил он.

– Исаак мне нравится, – согласилась Сара.

– Почему Исаак? – спросил я.

– На нашем наречии это означает «он возрадуется».

Кубаба важно подтвердила:

– Отличная мысль: если вы дадите ему счастливое имя, он и будет счастлив.

Государыня склонила свое черепашье лицо к младенцу, и я поразился соседству противоположностей, старого и морщинистого рядом с юным и сияющим.

– Ты хочешь быть Исааком, мой мальчик? – пробормотала она. – А не лучше ли Кубобо?

Он снова зашелся смехом. Старуха потерлась носом о его крошечный носик.

– Веселись всю жизнь, дорогуша, даже когда шутница Кубаба покинет эту землю.

Ее переполнила удивившая нас нежность, она коснулась губами детского лба и долгим поцелуем передала младенцу добродушную живость ума, которой до сих пор не утратила. Сара с улыбкой обернулась к нам:

– А теперь я хочу, чтобы вы ушли. Я покормлю Исаака.

Аврам попытался остаться. Сара возразила:

– Не путай меня с Агарью. Я не стану щеголять своими голыми сиськами и выставлять их напоказ.

Я тотчас вышел.

– А я? Разве я не твой муж? – запротестовал Аврам, не отходя от постели.

– Вот именно! Дождись, когда я снова стану твоей женой! Сейчас мое тело – это тело матери, моя грудь – материнская. Тебе придется потерпеть несколько месяцев.

– Хорошо, моя госпожа.

Ему тоже пришлось отступить. Покидая дворец и пройдя по многим залам, мы убедились, что все слуги находятся за пределами дома. Никто не осмелился нарушить волю столь могущественных особ, как Сара и Кубаба.

Но Авраму не пришлось томиться долго. Неделю спустя молоко у Сары стало убывать, и пришлось прибегнуть к помощи кормилиц; одну взяли в Кише, из числа служанок Кубабы, другую подыскали в стане кочевников. Удивительно, что, несмотря на амбиции быть во всем лучшей, Сара не мучилась от своего несовершенства. Казалось, она даже была ему рада и направила усилия на то, чтобы вернуть себе стройность. Если б я не знал, как ее прежде терзало желание иметь ребенка, я мог бы подумать, что кокетство она предпочитает материнству.

Появление Исаака настолько меня потрясло, что я счел благоразумным удалиться. Я винил себя, оставаясь рядом с Сарой и Аврамом и полагая, что не сумел исполнить свой долг: я должен был испытывать радостное сопереживание – но не мог. Я опять разделил участь бедной Агари: та, обескураженная и потерявшая точку опоры, испытывала смутную боль, вымаливая крохи участия к себе и к своему сыну. Тщетно! Сара упразднила звание второй жены, Исаак полностью затмил Измаила. Великодушие Агари не позволяло ей осознать размах ее немилости; думая, что она совершила какую-то оплошность, бедная женщина пыталась узнать правду, покаяться и получить прощение. К несчастью, она не умела выразить свое смятение красноречиво, сердца в ней было больше, чем слов, и Аврам по-прежнему не замечал Агари.

Понимая, что мое положение не завидней, я с Роко отправился в Бавель. Бриться не стал, поскольку встречи с Нимродом не предвиделось: он отлучился, чтобы завоевать город Ур и привести оттуда необходимых рабов.

Ветер противился моему странствию. Во время похода он ухитрялся мне перечить, преграждал путь, поднимал столбы пыли, которая разъедала веки и набивалась в ноздри, раздражала лоб и виски; ветер оглушал меня днем, будил ночью и был так настырен, что я не знал ни минуты покоя. Даже солнце глотало и изрыгало пыль его порывов.

Бавель возник на третье утро; он был торжественным и устрашающим. Ветер смирился и утих.

Бавель изменился. Прежде ему была присуща гармония разнообразия: некий общий замысел соединял крыши, лестницы, карнизы, стены, статуи и святилища; теперь город распался. Наступал хаос, он достиг даже нетронутых кварталов и словно выбил из-под них фундамент. Некая хищная сила создавала крайнее напряжение, все связи были нарушены: их разорвала новая башня. Она была гигантской, нарушала пропорции, сдвигала центр, перекашивала контуры укреплений, которые не выдерживали ее массы. Прежний Бавель пригнулся и скукожился, превратившись в дряхлый довесок к грядущему Бавелю, но сегодняшний впечатлял не слишком: он был лишь неряшливой стройплощадкой. Под действием сумбурной двусмысленности Башня казалась то чересчур огромной, то слишком тщедушной. Да, над землей она вздымалась высоко и включала многие этажи, сводя с ума всякого, кто пытался их счесть; но тягаться с облаками ей было не под силу, она казалась приземистой, осевшей недоделкой, наподобие рухнувшей лестницы.

Я не узнавал Бавеля. Прежде он обладал мощью крепости и в то же время великолепием цветущей женщины; теперь же он был сродни отступающей в беспорядке армии и размалеванной проститутке. Возжелав слишком многого, он многое утратил. Он был гордым, а стал самодовольным; был волевым, а стал произвольным; прежде утверждал, теперь бахвалился и впустую расточал свои богатства. Его разорила неумеренная, показная деятельность. Бесконечно прекрасный Бавель стал необычайно уродлив, ведь без равновесия красота невозможна. Одним словом, Бавель стал похож на Нимрода.

Гавейна я отыскал быстро. Или это он быстро нашел меня…

Из суеверной предосторожности я не пошел в Сад Ки, откуда мне, помнится, пришлось спешно бежать, и снял комнату на другой окраине, в нижнем предместье, у мукомолов. Когда утром я открыл глаза, Волшебник, скрестив ноги, сидел на полу передо мной, а Роко вылизывал ему руки.

– Так ты мне нравишься больше.

– То есть? Когда сплю? Когда просыпаюсь?

– С волосами и щетиной.

– Ну ты прямо как Кубаба!

Он рассмеялся. Мы обнялись. Меня окутал нежный, сладковатый запах сирени, я узнавал его белозубую улыбку, изящно подстриженную бороду, умащенную смуглую кожу. Он так начернил веки, что его ореховая радужка излучала немыслимое сияние.

– Как ты узнал, что я остановился здесь?

– Не забывай, Нарам-Син, что ты имеешь дело с двойным шпионом, который осведомлен вдвойне.

– Нимрод тебя еще не раскусил?

С Гавейном меня всегда посещало игривое настроение, и я бросил эту фразу не задумываясь. Но он мрачно застыл:

– Когда ты ушел, Нимрод едва не спятил. С тех пор ему все хуже, и теперь он определенно невменяем. Прежде Бавель кичился тем, что он самый крупный город Страны Кротких вод, теперь же это чудовищное кладбище. Город умирает! Умирает изо дня в день! Невольники мрут от ран и болезней! Горожан убивают за украденное яйцо, за сворованный орех, ведь свирепствует голод. Мужчины гибнут на поле битвы, и все более молодые, ведь зрелых не хватает, Нимрод вербует уже десятилетних мальчишек. В каждом доме умирают от горя. И умирают во дворце: что ни день – пытки, удушения, отравления и казни. Смерть проникла и в женский флигель. Смешливую девицу отхлестали до крови, а евнуха, который бездельничал, повесили за ноги. Сколько я продержусь? По утрам я просыпаюсь в страхе, что пришел мой судный день.

– А что с Маэлем?

Гавейн зарделся:

– Он живет со мной. Повзрослел. Узнаешь ли ты его?

– Я тоскую. Пришел повидаться с тобой и с ним.

Это признание изумило Гавейна. Бавель был начинен таким ужасом, что простые дружеские слова прозвучали как гром среди ясного неба. Волшебник взглянул на меня повлажневшими глазами.

– А ты совсем не постарел, Нарам-Син.

– Так за четыре года…

– Бывает, одно слово или событие накинет пятнадцать лет.

– Ты тоже не постарел, Гавейн.

– Правда? – проворковал тот.

– И что же, ни жены, ни детей?

Он помотал головой.

– Я считаю своим сыном Маэля.

– Одно другому не мешает…

– Ну а ты? – возразил Гавейн.

Что мне было поведать ему о прожитых мною годах? Я бродил по земле, и мои беды лишь множились. Он понял мое молчание.

– А свою Нуру ты отыскал?

– Нет, – вздохнул я о той, что уже не была моей Нурой.

Он ехидно прищурился:

– Да существует ли она в самом деле, эта Нура…

Я задумчиво смотрел на него. Может, он и прав: да существует ли она, Нура? Женщина моей жизни, любимая и любящая, лучшая на свете – может, она сохранилась лишь в недрах моего воображения? Что у нее общего с той Сарой, которая предпочла мне Аврама и зачала от него ребенка почти у меня на глазах?

– Хочешь взглянуть на новую Башню, Нарам-Син? С угла крепостной стены она хорошо видится как единое целое. А потом отыщем Маэля.

Пока мы шагали по улочкам, останавливаясь то тут, то там глотнуть гранатового сока или перекусить лепешкой, Бавель будил во мне разнообразные чувства. То я наслаждался элегантностью жителей, поражался лавочкам, ломившимся от множества товаров, восхищался архитектурными изысками, маленькими площадями и террасами, на которых можно побездельничать, разглядывая прохожих; то ощущал себя пленником искусственного мира, оторванного от природы и смены времен года, уничтожавшего мои ориентиры и навязывавшего собственные. Я указал Гавейну на резво снующих по дорогам горожан.

– Ну да, – откликнулся тот, – жрицы установили солнечные часы.

И он с гордостью объяснил мне, что теперь время от восхода до заката подлежит измерению. Десятки лет назад астрономы составили календарь, в котором день определялся по Солнцу, а месяц – по Луне[68], этот календарь помогал земледельцам планировать работы, священнослужителям устанавливать праздники, а властителям объявлять о важных событиях. Теперь и день нарезан на куски! Гавейн остановился возле святилища Нуску и указал на установленный на земле деревянный квадрат, в который был вбит гарпун. Мы опустились на колени, и мой спутник прикоснулся к зарубкам на дереве.

– День разделен на двенадцать частей. Тень стрелки смещается, указывая на этапы, которые проходит за день наше светило. Вон на той площадке жрицы отмечают барабанным боем три времени дня: восход, полдень и закат. Люди внимают этим сигналам и подстраивают под них свои заботы[69].

Послонявшись по улицам, мы подошли к крепостной стене; с ее угла мы стали разглядывать Башню, стройку и раскинувшееся вокруг поселение. Я удивлялся: в округе не осталось ни клочка первозданной или возделанной земли; до горизонта все было заполнено бараками, халупами, палатками, лачугами, они были обнесены заборами, меж ними были протоптаны тропинки. Постоянно растущее стойбище рабов состояло из нескольких кварталов: солдатского, надзирательского и интендантского. От этих беспорядочных нагромождений равнина потемнела. Мощь Башни контрастировала с хрупкостью прочих построек; она была выложена из кирпича, остальные же строения, подвластные капризам погоды, были на скорую руку слажены из парусины, кожи или досок. Башня грезила о вечности, другие сооружения смирялись со своей бренностью. Какая ошибка! Лелеять пустое здание и пренебрегать жилыми лачугами, чтить бессмертную Богиню и презирать живых, небытие ставить выше жизни. Абсурд… Неужели воцарение Инанны в святилище на тридцать шестом этаже Башни требует стольких смертей, увечий и лишений? Если верить легендам Страны Кротких вод, Боги создали людей, дабы те им служили, но меня возмущает, что Боги требуют от людей принесения себя в жертву.

Я поделился мыслями с Гавейном. Он цинично усмехнулся:

– Кто слышал, чтобы Боги этого требовали? Ни ты, ни я, ни народ Бавеля. Боги мастерят чревовещателей.

– Что?

– Их заставляют говорить. Нимрод, Месилим и жрецы утверждают, что Боги бесперебойно болтают, но они приписывают им собственные слова и мысли. Чревовещатели! Боги никогда этого не требовали! Во всяком случае, Инанна.

Он хмыкнул:

– Инанна только и думает, как бы потрахаться во рву, так неужели она захочет спать в одиночестве на тридцать шестом этаже?.. Богиня не сумасшедшая!

Эти фантазии были полны здравого смысла и напомнили мне о Кубабе. Гавейн продолжал:

– Боги о нас не слишком беспокоятся, лишь бы мы воскуряли им и приносили дары. Но беда в том, что люди вроде Нимрода, Гунгунума и Месилима хотят соперничать с Богами. Под предлогом того, что они их прославляют, они начинают с ними состязаться, жаждут встать с ними вровень, а то и превзойти их. На каблуки встают не великаны, а малорослые. Жирафу плевать на лесную мышь; когда ему нужно обратить на нее внимание, он нагибается. Великан пригнется без труда; карлик, чтобы стать выше, вынужден изощряться.

К Гавейну почтительно подошел мальчик. Волшебник извинился и отошел с ним в сторону. Вскоре он вернулся, задумчиво потирая подбородок.

– Архитектору Гунгунуму снова нездоровится. Если он совсем расхворается, Нимрод устроит резню. Сделай доброе дело! Покажи еще раз свое искусство целителя, пожалуйста.

По его лицу я понял, что он всерьез озабочен. Я согласился пойти с мальчишкой, но прежде хотел забрать свои пожитки. При условии, что я не встречусь с Нимродом…

Стоило мне перешагнуть дворцовый порог, как в меня закралась смутная тревога, невнятный страх, который трудно было объяснить. А что, если это ловушка? Или во мне проснулись воспоминания о прежних ужасах? Быть может, ими были пропитаны стены, и я сочувственно разделял страх, терзавший несчастных служителей тирана? Пока я шагал к архитектору, мое сердце стучало глухо, будто с неохотой.

Лысый желтушный слуга с бесцветными глазами открыл дверь и поздоровался.

– Я счастлив приветствовать целителя, одолевшего нашу коросту.

Телтар узнал врачевателя, пришедшего сюда в первый раз, но не соотнес его с бритым Ноамом, виденным с тех пор неоднократно. Он пригласил меня следовать за ним. Телтар был спокоен, торжествен и строг; он так давно угнездился в своей старости, что новые морщины уже не меняли его облика. Мы шли по причудливой захламленной мастерской, где витала смесь запахов – прогорклого с мучнистым, влажной глины с пылью, – и Телтар описывал мне состояние своего господина:

– Гунгунум плохо спит. Каждый день он пробуждается все более усталым. У него появились провалы в памяти, он путает слова. Я при нем с его детских лет, но он забыл мое настоящее имя и стал меня называть «Как-бишь-тебя». Он уже не может сосредоточиться.

– Он ест?

– Выблевывает пищу.

– Нарочно?

– Не знаю. Мутная жижа, вроде той, что у него в голове. Предупреждаю: его тело покрыто язвами.

– Короста?

– Головокружения! Он падает и калечится. И еще: он разговаривает сам с собой, а на вопросы не отвечает. Но когда ему задают один и тот же вопрос по нескольку раз кряду, случается, что они проникают ему в мозг и он спустя время отвечает, когда никто уже не ждет ответа.

Разметавшийся по постели Гунгунум выглядел скверно и встревожил меня. Телтар с облегчением вручил мне заботы о больном и ретировался.

Я опустился на колени и стал осматривать Гунгунума: цвет лица землистый, веки опухли. Струпья свидетельствовали о падениях. Не сознавая моего присутствия, он продолжал беседовать сам с собой:

– Убей его! Пусть он заткнется! Нимрод, скорее! Освободи нас от него!

Я его выслушивал; его гримасы сообщили мне больше, чем бредовые речи: мускульные спазмы, головная боль, блокированная спина, учащенное сердцебиение. Его мучило страшное переутомление. Он бушевал:

– Из-за упрямства Месилима все идет насмарку. Грядет самое ужасное. О чем это я? Может, он уже там! Во имя Инанны, отведи меня на стройку, живее!

Я передвинулся, чтобы он мог меня видеть. Бесполезно. Он смотрел сквозь меня и призывал Нимрода. Я схватил его за плечи и потряс. Без толку. Я обозлился и влепил ему хлесткую пощечину. Он ошарашенно замер и потер щеку.

– Что такое?

Его глаза забегали, но не могли ни за что уцепиться. Я, не раздумывая, врезал ему еще. Челюсть у него отвисла, и тут он меня заметил. Я воспользовался просветлением и воззвал:

– Довольно, Гунгунум! Возьми себя в руки.

– Меня заездили, – всхлипнул он, – назначь мне что-нибудь бодрящее, укрепляющее, чтобы я смог рвануть вперед.

– Об этом не может быть и речи.

– Мне нужно преодолеть усталость.

– Нет, ее надо услышать. Она предупреждает тебя, что ты нуждаешься в отдыхе.

– Чушь! Надо одолеть хандру и работать! Мяты и лимона недостаточно. Дай мне средство посильнее.

– Ты не уважаешь свою усталость и хочешь ее побороть. Считаешь себя таким сильным? Ты ее не одолеешь, это она уложит тебя на лопатки. Если будешь упорствовать, тебя ждет гибель. Образумься. Хватит обороняться, отступи.

Гунгунум обмяк. Потом съежился и заныл тусклым голосом:

– Месилим требует, чтобы Башня подымалась с каждым днем все выше. Пусть его задушат, мерзавца!

– Почему?

– Звезды! Звезды ему подавай, на остальное ему плевать. Звезды советуют… Звезды пророчат… Но стены возводят не из звезд, а из кирпичей. Строят не в небесах, а на земле. И я повторяю: кирпичи этого не одобряют.

– Кирпичи?

– Нимрод, Месилим! Они ничего в этом не смыслят, они обезумели! Я требую остановить стройку. Тридцать шесть этажей нельзя. Двадцать. Инанна обрадуется просторной комнате куда больше, чем убогой голубятне на верхотуре. Так нет же, им на все плевать! Слишком много вокруг психов и лизоблюдов. – Он судорожно сжал кулаки. – Поражение! Какое? Гунгунум победил, если его постройка прочна и надежна. Сейчас я победитель.

Казалось, он снова обнаружил мое присутствие.

– А, целитель! Приветствую. Убеди их, что строить выше нельзя. Вмешайся.

Я поддакнул, чтобы его успокоить. Похоже, он мне доверял. Вскоре он обессиленно откинулся на подушки и задремал.

Я подозвал Телтара, присоветовал ему кой-какие эликсиры, научил готовить целебные настои и собрался уходить.

У дверей я остановился. До сих пор я был озабочен состоянием Гунгунума и думал, как облегчить его страдания, но сейчас осознал его опасения и страхи: Башня достигла предела прочности; если упорно утяжелять конструкцию, она может рухнуть. Несмотря на полубезумное состояние, рассуждал Гунгунум вполне здраво. Его измождение, нервозность и глухота к вопросам мешали собеседнику понять его мысль; терзался он не на шутку. Неистовство Нимрода уничтожало все, даже лучшие таланты. Я решился действовать.

Шагнув за порог, я услышал, как наверху стукнула дверь. Это вышел Месилим и направился к висячему проходу. Мне показалось, он тоже нездоров. Он заметил меня, отвернулся и стремительно зашагал прочь. От меня? Я уловил в его глазах проблеск беспокойства… Да, он хотел избежать встречи со мной. Почему?

Я отыскал Гавейна на ступенях дворца и признался ему, что очень обеспокоен: если архитектор такого масштаба предупреждает об опасности, почему к его словам не прислушиваются?

– Этому мешают амбиции, – отвечал он. – Жажда власти у Нимрода и жажда знаний у Месилима вытесняют здравый смысл. Их остановит лишь катастрофа.

– Гунгунум сильно сдал, а Месилим показался мне немногим лучше, хоть я и видел его мельком.

– Война между ними еще никогда так не обострялась. Архитектор считает, что работы надо остановить, астроном полагает, что их надо ускорить. Первый опирается на земные расчеты, второй – на небесные. Братья не только противостоят друг другу – они друг друга оскорбляют. Мешают друг другу спать. Не удивлюсь, если в один прекрасный день кто-то из них прибегнет к яду.

– К кому из них больше прислушивается Нимрод?

– Месилим давно оттеснил брата. Гунгунума Нимрод считает жалкой помехой, вроде камушка в обуви.

– Вот чего я никак не пойму, Гавейн: как Кубабе удается защититься от алчности соседа? Страна в огне, не пощажен ни один город, Нимрод атакует всех подряд. А царица правит самым ближним к Бавелю городом и умудряется избегать зубов хищника. Каким чудом?

– Не чудом, а хитростью.

– Объясни.

– Во имя чего я стану делиться с тобой столь важным секретом?

– Во имя нашей дружбы.

Он вздрогнул. Он окинул меня взглядом, пристально посмотрел в лицо, помолчал. Я настаивал:

– Ведь мы друзья, Гавейн? Разве не так?

Он покраснел:

– Мы друзья, Нарам-Син. Верно.

– Я верю не словам, лишь поступкам.

Он бросил на меня свирепый взгляд, будто я тяжко оскорбил его.

– Пойдем со мной.

Он двинулся прочь широким шагом; я рассердил его, он не произнес больше ни звука и стремительно шел, не оборачиваясь и не заботясь о том, чтобы я следовал за ним. Спустившись по главной улице Бавеля, он миновал гигантские ворота Ишкура, прошагал вдоль канала, вышел на тропинку, бежавшую сквозь колючий кустарник: то был кратчайший путь к перекрестку хорошо утрамбованных дорог, по которым сновали повозки. Там мы укрылись в кустах.

– Сейчас все увидишь, – сухо бросил он.

Поначалу я был свидетелем лишь будничного движения земледельцев и торговцев, потом показалась необычная процессия: приближалась влекомая быком и окруженная подростками крытая повозка.

– Смотри! – шепнул Гавейн.

Когда упряжка вошла в поворот, из-под навеса на дорогу выскочили четверо солдат. Завидев вооруженных людей, подростки завопили и разбежались, оставив упряжку. Солдаты ринулись к повозке, откинули брезент и изучили содержимое: там оказались сотни глиняных табличек, обмотанных тканью. Довольные увиденным, они снова упаковали добычу и погнали быка в сторону Бавеля.

– Ну вот! – выпрямившись, заключил Гавейн, когда конвой был уже далеко.

– Что вот?

– Кубаба в очередной раз обеспечила мир своему народу. Повозка содержит архивы Ларсы, города, которым правит один из ее зятьев. Несколько дней назад Кубаба отправила ему послание, в котором от всей души благодарила родственника за предоставление ей документов его астрономов, чтобы ее звездочеты могли их изучить.

– Но Кубаба не держит астрономов.

– Держит, но смеется над ними.

– И что?

– Ее благодарственное письмо, в котором были указаны точная дата и путь конвоя с табличками, было перехвачено шпионами Нимрода.

– Оно не было зашифровано?

– Я сообщил им секретный код. Таким образом солдаты тирана подстерегли конвой и захватили добычу.

– Гавейн, но для чего ты это сделал?

– Эти драгоценные таблички устанавливают отношения между положением звезд и поведением людей. Некоторые из них должны лишь еще раз подтвердить Месилиму, что ему не следует трогать царство Киш.

– Я не понимаю…

– Будущее – зеркало прошлого. Время не идет вперед, оно движется по кругу, все повторяется. Грядущее у нас за спиной.

– Я это знаю, но…

– В Кише тайно действует команда писцов. Они вообразили, что некогда была эпоха, похожая на нашу: соперничество, войны, незавершенные грандиозные работы, могучий властитель, соседствующий со скромной царицей. Их таблички показывают, что – согласно движению звезд – произойдет и чего можно избежать. Вот каким образом, действуя через Месилима, мы уже убедили Нимрода, что его уничтожит новый потоп, если он попытается осадить Киш.

– Так вы изготавливаете ложные таблички?

– Немного лжи для успеха, немного правды для надежности и много расчета для правдоподобия. Работает отменно.

Я восхищенно разинул рот. Кубаба умело разыгрывала выжившую из ума старуху, но не хуже молодых пользовалась нововведениями: едва появилась письменность, она ввела шифрованное письмо; едва усовершенствовали передачу информации, она освоилась с дезинформацией. Что до звездной науки, Кубабе было плевать на ее советы, зато она ловко манипулировала теми, кто этой науке доверял, в их числе Нимрод: она скармливала Месилиму ложные сведения, которые направляли его размышления в нужное ей русло. Какое изощренное руководство! Эта женщина решительно отличалась от правителей-мужчин. Те, как правило, стремились казаться сильными, она же выбрала ум, но не старалась им блеснуть, а притворялась то легкомысленной, то слабоумной и тем устраняла подозрения.

Видя мой восторг, Гавейн поделился со мной жизненной мудростью своей госпожи, которую та однажды ему открыла: «Выяви недостатки своего соперника и скрой свои достоинства».

Весь день мы провели вместе. Вечером мы встречались с Маэлем, и Гавейн пожелал, чтобы я увидел его в действии.

– В действии?

– Маэль оставил школу писцов. И вовремя! Он настолько превзошел педагогов знаниями и живостью ума, что безмерно их раздражал. С тех пор его ничто не сдерживает.

– У кого он работает?

– Самостоятельно.

– Как же он упражняет свое мастерство писца, если никто не поручает ему работу?

– Он придумал собственный метод.

Вечером мы зашли в таверну. Соседние улицы в дрожащем свете факелов были охвачены привычным здешним разгулом; толклись тут певцы и борцы, танцовщицы и акробаты, зеваки и пьяницы, тут сходились и расходились, миловались и обнимались, и все тонуло в запахе жареного миндаля и подгорелого жира. Таверна стояла чуть в стороне; была ли она средоточием этого шабаша или же ей удалось он него уберечься?

Роко как лазутчик просочился туда, замер и заскулил. Дернул мордой, указывая мне вглубь зала, и затанцевал.

В центре сидел юноша и что-то говорил обступившей его публике. Я узнал Маэля по глазам и длинным ресницам, сохранившим детскую пушистость, и по амулету, сделанному его отцом из кусочка вырезанной мною черепной кости ребенка; мальчик очень вытянулся; от Саула он унаследовал крепкую стать и широкие плечи, но полупрозрачная кожа излучала свет – его могучее телосложение служило лишь тому, чтобы склоняться над глиняными табличками, читать их или чертить на них письмена. На ногах намечались первые волоски, над губой появился легкий пушок. Выпуклое адамово яблоко ходило по тонкой шее вверх и вниз. Меня поразил солидный тембр голоса, так непохожий на прежний звонкий мальчишеский колокольчик. Фактуру тела я узнавал, хоть и не без труда, но незнакомый голос меня поразил.

Сидя на подмостках, Маэль читал лежащие перед ним таблички. Перебравшие пива мужчины и женщины могли бы повесничать, зевать, болтать или резаться в настольную игру, двигая фишки[70], но они жадно слушали оратора. Юнец, завороживший толпу взрослых!

Я прислушался.

Он рассказывал о приключениях некоего Бильгамеша[71]. В сопровождении своего друга Энкиду Бильгамеш проникает в огромный кедровый лес, в котором обитают Боги. Путь им преграждает страж Хувава – наделенный чудовищной силой получеловек-полубог с ужасным лицом. Бильгамеш разбивает лагерь и валит большое хвойное дерево, чем вызывает появление и гнев чудовища. В этот момент я подумал, что Маэль повествует о своем детстве: все начиналось в лесу падением огромного дерева – тем более что дальше речь зашла о беспамятстве героев… Хувава своей магической силой оглушил пришлецов. Энкиду очнулся первым, разбудил Бильгамеша, и друзья подступились к чудищу, чтобы с ним договориться. Бильгамеш пошел на хитрость: наобещал тысячу даров Хуваве, а его замужним сестрам – благовония, сосуды и драгоценности. При оглашении каждого следующего дара Хувава слегка ослабляет защиту и уменьшает мощь защитной ауры. Под конец Бильгамеш вскакивает и связывает стража. Чудище брыкается, бранится и угрожает, и разъяренный Энкиду отрезает ему голову. Роковая ошибка… Стоило друзьям выставить напоказ голову Хувавы и поверженный ими кедр, как Боги обрушились на них. Энкиду занемог и скончался, Бильгамеш оплакивает навсегда утраченного товарища.

Я слушал рассказ с сочувствием. Я ощущал боль и страхи Маэля, преодолеваемые по ходу рассказа: не рушить деревья, иначе случится беда – он ведь и сам едва не погиб, придавленный сваленным кедром; не рубить головы – он вспоминал казнь Саула. Он переплавлял испытанные ужасы и оттачивал убеждения: находчивость лучше силы (в этом сын отстранялся от отца), насилие порождает насилие, жестокость будет наказана. Как тут не разглядеть осуждение Нимрода, его невоздержанность и произвол? А печаль Бильгамеша в конце рассказа, как я полагал, – это воспевание пылкой дружбы Маэля и Гавейна. Я повернулся к Волшебнику и увидел, что на глаза его навернулись слезы… да, я не ошибся.

О чем думали посетители таверны? Об этом и о многом другом. Каждый погрузился в свои мысли. Бильгамеш, его друг Энкиду и демон Хувава оживили у слушателей собственные воспоминания, соединили их и придали им смысл.

– Он выдумал эту историю? – шепотом спросил я у Гавейна.

– Говорит, что нет, что сам он лишь пересказал ее. Этот Бильгамеш и его приключения кажутся мне правдоподобными.

– Думаю, ощущение правдоподобия возникает из-за его манеры изъясняться.

Очнувшись, публика потребовала новую историю. Маэль медлил, но слушатели настаивали, они хлопали в ладоши и скандировали:

– Бильгамеш! Бильгамеш! Бильгамеш!

Маэль извлек из сумы новые таблички и повел рассказ о битве Бильгамеша с Небесным Быком Богини Инанны. В таверне разворачивалось удивительное действо: Маэль изобретал художественную литературу. Чутко вбирая слова, люди внимали истории, которая делала их и похожими, и разными. Представляя себе героев сказания, они начинали понимать самих себя. Я поступил бы как Бильгамеш? Как Энкиду? Они то сливались с персонажами, то от них отстранялись, сюжет отделялся от их жизни, освещая ее новым светом. Это предание отличалось от привычных устных легенд и мифов, ведь здесь герои впервые оказались людьми, а не Богами. К тому же эпопея обретала состоятельность записанного текста. Вид табличек, в которые поглядывал Маэль, завораживал слушателей. Плотные, весомые таблички делали повествование убедительным, возвращая ему изначальную стройность и очищая от позднейших пересказов каким-нибудь подвыпившим болтуном. Можно было заглянуть в эти записи и отыскать в них незамутненный первоисточник. Они были общим достоянием, доступным для всех, они объединяли людей разных верований. В старой таверне Маэлю внимали несколько поколений: старики слушали историю, которой прежде не слышали, а молодые запоминали историю, которую, вероятно, слышали не раз и которую, должно быть, передадут в свою очередь. В руках Маэля были не просто глиняные таблички: то было духовное достояние, которому предстояло преодолеть века[72].

Закончив второй рассказ, Маэль робко подошел. Перед нами стоял уже не сказитель, а быстро вытянувшийся мальчик, неловкий от смущения. Он не знал, как выразить свою радость, да и я не знал – настолько этот знакомый незнакомец взволновал меня. К счастью, нашу скованность растопил Роко; он без устали прыгал, тявкал и вылизывал своего старого товарища по играм. В завершение вечера мы с Маэлем и Гавейном выпили по кружке пива. Маэль поведал мне, что вызвал возмущение педагогов тем, что, отвечая урок, пользовался своими записями. Они считают, что Боги дали людям письменность, дабы те могли фиксировать действительность: описи, суммы, отчеты, договоры. Традиционно письменность ограничивалась памятью о земных делах. Когда Маэль решился с ее помощью создавать новый мир, а не воспроизводить старый, вспыхнул скандал…

Расстались мы поздно, вдоволь нагулявшись под луной, и я пообещал Маэлю приходить вечерами в таверну послушать о злоключениях Бильгамеша.

Проходя мимо Башни, чей массивный силуэт надзирал за Бавелем, я сердился: и зачем Нимрод упрямо возводит эту постройку? А ведь мог бы поддерживать горожан вроде Маэля, которые научили бы людей размышлять о своей жизни, а может, и улучшить ее?[73] В отличие от Кубабы, Нимрод действовал лишь ради себя, не ради людей.

В комнату просочился солнечный луч. Я повернулся спиной к рассвету и подремал еще. Во сне я резвился в аллеях, напоенных ароматом сочных гроздьев лиловой сирени; то и дело появлялся Гавейн с маленьким Маэлем на плечах и подтрунивал надо мной, передразнивая Кубабу. И потому я не удивился, когда, проснувшись, увидел его рядом. Он гладил Роко, а тот совсем разнежился, удивляясь новым ощущениям, возникавшим под чуткими пальцами Волшебника.

– Нимрод возвращается, – сообщил Гавейн.

Он продолжал ласкать моего пса, но его лицо выражало крайнюю озабоченность.

– Возвращается без победы. Он потерпел поражение, потерял много людей и не добыл новых рабов. Он взбешен. С его возвращением начнутся расправы.

Он поцеловал Роко в морду, нежно взглянул на него и сказал:

– Уходи, Нарам-Син, умоляю тебя. Тебе тут несдобровать. Я провожу тебя до главных ворот.

Мы шагали по улицам. Примолкший и сонный Бавель превратился в пустыню, окутанную туманом. К белизне фасадов добавилась влажная пелена, и было непонятно, спустилась ли она с неба или поднялась от земли. Мы были ослеплены светом, и нам приходилось держаться стен, чтобы не заблудиться.

У главных ворот было все так же туманно. Бавель продолжал вершить свое мутное соитие с внешним миром. Я ринулся в неизвестность. В последний миг я обернулся, не решаясь оставить Гавейна.

– Почему ты остаешься?

– Чтобы заниматься Маэлем. Чтобы защитить Киш.

– Долго ли ты продержишься неразоблаченным? Бери Маэля, и уйдем вместе!

– Невозможно.

– Ты рискуешь жизнью.

– Я спасаю ваши жизни, пичкая Месилима и Нимрода ложными сведениями. В любом случае я на земле не задержусь. Даже не надеюсь. Я не наделен способностью к счастью.

– Ты? Да ты шутишь! Ты веселый, блестящий, притягательный, толковый.

Пристальный взгляд Гавейна был печален.

– Веселый? Это маска. Блестящий? Это оливковое масло. Притягательный? Смотря для кого. Толковый? Скорее хитрый, чем умный. Я привык выживать, за неспособностью жить.

Меня озадачил его приступ тоски. Мне предстал другой Гавейн; я не подозревал этой болезненной и жестокой ясности.

– Что для тебя означает «жить»? – спросил я.

– Не противодействовать, а действовать. Не расхлебывать заваренную другими кашу, а следовать своим желаниям. Не обходить, а идти напрямик.

Его смятение меня пронзило. Я бросился к нему, обнял его. Он на миг замер, машинально уступил мне, потом поддался, приник ко мне. Плотность его тела будто изменилась: так жесткий, угловатый и сухой побег виноградной лозы поначалу артачится, а затем, доверяясь опоре, обретает плоть, тепло и округлость. Он уронил голову мне на плечо и больше себя не сдерживал, отдавшись чувствам. Пока мы обнимались, я ощутил в нем многое: и детскую нежность, и мужское разочарование, и усталость от постоянного лицедейства, и одиночество мальчика, порвавшего с семейной традицией, и отвагу заниматься рискованным делом, и ее изнанку, тоску по защищенности. Мое плечо увлажнилось. Он плакал. Не рыдал и не всхлипывал, но слезы текли неудержимо. Чтобы его не вспугнуть, я делал вид, что ничего не замечаю, и удерживал его в объятьях.

Внезапно он отстранился, отвернулся и опустил глаза.

– До свидания, Нарам-Син, береги себя.

И быстро ушел.

* * *

Теперь разруха не пощадила ничего, и мне все чаще приходилось делать крюк. Дороги, каналы и реки кишели опасностями: налеты грабителей, засады оголодавших бродяг, орды одичавших сирот; то и дело мне встречались отряды, идущие на войну, и мне приходилось либо скрываться, либо ввязываться в их бой. Ощутив размах беспорядка, я выбирал менее людные окольные пути и довольствовался обществом Роко, а тот в восторге гонял уток, гусей и полевых мышей. В сумерках я так толковал насыщенность небесного цвета: запад полыхал огнем битв, восток холодел смертельным мраком. К счастью, роскошные звездные ночи давали мне временное утешение; светила следовали своим медленным торжественным путем, равнодушные к человеческому безумию.

Я обогнул город Киш и вышел к землям, населенным пастухами. Меня сразу покорила их гармония. Овцы вписывались в изгибы пейзажа как шерстяная накидка, бережно наброшенная на холмы. Они паслись. Размышляли. Дремали. Их неподвижность дарила чувство безмятежности. Коричневые и бежевые на зеленом, ягнята, овцы и бараны смягчали облик равнины, насколько хватало глаз. Вокруг них неторопливо бродили пастухи, хранители здешнего мира. После Бавеля, с его конвульсиями и горячкой похожего на открытую рану, этот покой источал аромат невинности. Время текло, каждый день походил на прошедший, и никого не терзало безумное желание сотворить новый мир. Мужчины, женщины и животные были обращены к первоосновам жизни. В своих ненасытных устремлениях Бавель виделся пустым и ущербным, тогда как мир полей представал полным и самодостаточным.

Я был рад встрече с Аврамом и смотрел на него новыми глазами. Как он правил своим народом? Он пастух. И людям, и животным он был пастырем: о них заботился и вел их. Его паства была единой отливкой. Эта монолитность меня удивляла. Неужели кочевникам, как и овцам, свойственна врожденная покорность, и Аврам ею пользовался? Не думаю: с жителями Бавеля они были одной природы; но имели другой строй мыслей. Они не требовали от жизни все новых даров, но дарованное принимали – и наслаждались им. Жители Бавеля в надежде приобрести больше всегда чувствовали себя обделенными, а кочевники довольствовались нынешним бытием и добром. Лад основывался на смиренном согласии. Аврам не был творцом этого народа, он его усыновил; родившись в городе Уре, он знал, от чего бежал, и догадывался, что обретет; но он не ограничивался объединением своего народа: он углублял его духовный мир. Чем больше я размышлял об этом, тем лучше понимал Аврама как антипода Нимрода. Власть тирана зиждилась на страхе, власть пастыря – на доверии. Первый унижал свой народ, прибегая к силе, второй – возвышал, опираясь на достоинство. Если один поощрял гнусные инстинкты – зависть, эгоизм, страх, – то другой, указуя перстом на Бога, утверждал, что уважение, умеренность и солидарность объединяют нас и спасают.

Авраму удалось это совершить со своим народом и своими двенадцатью помощниками – но не удалось в своем доме. Ситуация осложнялась. Агарь открыто выступала против Сары. Времена, когда служанка падала ниц перед хозяйкой, канули в прошлое. Мирная, но решительная Агарь, защищая свое положение и положение ребенка, стала выпускать когти, а хрупкая Сара коготки втянула. Соперничество изменило характер Агари: ее уверенность сменилась недоверчивостью, мягкость – агрессивностью, скромность – притязаниями, и эта метаморфоза была мучительна ей самой. К тому же она, непривычная к борьбе, недооценивала свою соперницу. А Сара, наделенная всеми достоинствами и недостатками, была извечным борцом, невероятно изощренным, она умела перед прыжком сэкономить силы и выждать, улучить момент и пустить в ход подходящее оружие.

Бедная Агарь! Она вязла в неэффективной стратегии: угрюмо ворчала, возмущалась, что на нее не обращают внимания, потрясала Измаилом как военным трофеем и будто непрестанно обвиняла Аврама в дурном поведении. А тот, наделенный острым чувством справедливости, плохо переносил ежедневное соседство с живым упреком.

Сара пользовалась этим, выказывая доброжелательность и снисходительность. Она знала, что Аврам, даже уязвленный, никогда не обнаружит своего раздражения и будет терпеть выходки Агари во имя того, чего он когда-то от нее потребовал; и она стойко ждала предела его терпения, когда он дозволит ей вынести приговор.

В тот вечер Аврам созвал двенадцать помощников; они обсуждали, куда им двигаться дальше, и подкрепляли дружбу общей трапезой. Служанки то и дело вносили все новые блюда, простые, сочные и обильные.

В разгар этой круговерти прислужниц Агарь вдруг язвительно рассмеялась, глядя на Исаака на руках своей соперницы. Обычно Сара не реагировала на такие гадкие выпады, но на сей раз кровь бросилась ей в лицо; она вскинула голову и резко сказала:

– Что с тобой опять? Что за глупый смех?

Удивленная этой вспышкой, Агарь снова стала паинькой, стушевалась и отошла в свой угол.

– Над кем ты хихикаешь, Агарь? Надо мной? Над Исааком? Над Аврамом? Объясни мне, что в нас смешного. Мы постоянно терпим твои саркастические смешки. Что они означают? Я желаю понять…

Притихшей Агари было непонятно слово «саркастический», и ответить она не сумела. Аврам молча наблюдал за происходящим. Сара закусила удила и повысила тон:

– Изо дня в день ты отравляешь нашу жизнь. Аврам терпелив. Но я не могу похвалиться его терпением. Я запрещаю оскорблять моего ребенка. В надежде, что твоя глупая дерзость иссякнет, я долго сдерживалась. Но ты упорствуешь, и я вынуждена принять ответные меры.

Прижав ребенка к груди, она встала перед супругом.

– Аврам, мне ненавистна эта нездоровая обстановка. Будь добр, вмешайся.

Агарь и глазом не повела. Озадаченный Аврам медлил с ответом. Сара не дала ему опомниться:

– Прогони Агарь и ее сына!

Это требование поразило всех собравшихся, в том числе и слуг. Помощники Аврама озадаченно поглядывали на него.

– Если ты не отречешься от нее, уйду я с Исааком.

С этими словами Сара развернулась и вышла. Аврам воскликнул:

– Куда ты?

Она обернулась и сурово произнесла:

– Буду ждать твоего решения в Кише.

– Моя госпожа, вернись!

– Зачем?

– Мне нужна ты, нужен Исаак, я…

– Если хочешь, чтобы я осталась, ты знаешь, что сделать. Или я высказалась недостаточно ясно?

И отчеканила, сверкая глазами от бешенства:

– Выбирай: или Агарь с ее сыном, либо наш сын и я.

Всякая женщина, более искушенная в спорах, чем Агарь, опровергла бы выражение «Агарь с ее сыном», ведь Измаил тоже был сыном Аврама. Всякий мужчина, не так влюбленный, как Аврам, отверг бы эту жесткую альтернативу и предложил бы примирение. Но Сара умела путать карты и заметать следы. Она взяла на себя ответственность за изгнание конкурентки, рискуя прослыть взбалмошной строптивицей, и потребовала того, на что Аврам без принуждения не решился бы никогда.

Маневр удался: Аврам встал на сторону Сары и велел Агари убираться прочь.

Ее слезы тронули меня. Я вдруг увидел прежнюю Агарь, ту, что я сжимал в объятьях, крепкую здоровую девушку, не знавшую озлобленности. За свою покорность и добросердечие она платила изгнанием.

Утреннее небо было покрыто мелкими облачками, когда она ушла, прижимая ребенка к груди; пожитки погрузили на двух ослов, и в ее распоряжение Аврам отдал трех прислужниц. Отряд возглавлял один из его помощников, жилистый, иссушенный солнцем жидкобородый Элиезер с посохом в руке, сопровождаемый пятью пастухами. Аврам отправил мать и сына в родственный клан кочевников, живших в пустыне[74].

Минуло четыре месяца. Аврам с юным пылом и без помех проявлял свою любовь к Саре и Исааку. При виде этой троицы возникал образ идеальной семьи. Но мне было тоскливо: как я ни радовался их счастью, себя я ощущал уязвленным и отвергнутым. И, как я ни упрекал себя за эти дурные чувства, избавиться от них не мог; добрых чувств они не вытесняли, но составляли их оборотную сторону, наподобие изнанки ткани.

Пастухи, сопровождавшие Агарь и Измаила, вернулись. Их предводитель Элиезер пусть и не делал ничего подозрительного, однако удивил меня: его отношение к Авраму и Саре переменилось. Может, он проникся к Агари жалостью? Осуждал ли он приговор Аврама? Порицал ли Сару? Он молчал, выжидая удобного случая.

Однажды Сара сообщила, что приглашена царицей Кубабой и отправляется в Киш. Дорога была неблизкая; Сара поручила Исаака кормилице, поцеловала супруга и обещала вернуться завтра. Вскоре после ее ухода Элиезер направился к шатру Аврама. Едва он вошел, я кинулся туда, обогнул шатер, приник к его стенке и прислушался; чтобы ввести в заблуждение случайного человека, увидевшего меня за этим занятием, я стал скрести землю, будто интересуясь какой-то травой.

– Господин, – заговорил Элиезер, – я дал Агари обещание. Она умолила меня кое-что тебе сообщить.

– Говори, Элиезер.

– Она… я… она… это щекотливое дело…

– Не волнуйся, Элиезер. Ты говоришь не от своего имени, а от имени Агари.

– То, что я скажу, тебе не понравится.

– Не беспокойся. Я не смешиваю весть и вестника, ее принесшего. Что же хочет сообщить мне Агарь?

– Исаак не твой сын.

– То есть?

Мое сердце бешено заколотилось. Элиезер медленно повторил произнесенное в спешке:

– Исаак не твой сын.

Аврам расхохотался; мне было непривычно слышать его смех. Не иначе, он пытался справиться со смятением.

– Несчастная! Совсем умом повредилась! Что ей примерещилось?

– Говорит, что у нее есть свидетельство.

– Неужели? Ну-ка, расскажи, мне интересно.

– Она говорит, что у Исаака нет семейной отметины, знака старшинства.

– Вот дуреха! Все видели метку Исаака.

– Агарь утверждает, что это подлог.

– Вот беда! С досады да из ревности она мелет чепуху.

– Ты легко сам убедишься: достаточно счистить смолу.

– Смолу?

– Агарь уверяет, что Сара и ее кормилицы, чтобы тебя обмануть, каждое утро склеивают младенцу два пальчика.

Эти слова были встречены гробовым молчанием. Дар речи вернулся к Авраму не скоро. Он громко выкрикнул:

– Исаак мой сын!

И снова молчание.

– Вот, я выполнил поручение, – прошептал Элиезер.

Он вышел. Я тоже поспешил отойти подальше.

Я ходил по пастбищам, и голова моя раскалывалась. Едва я услышал про клей, как тотчас понял, что так оно и есть! Множество разрозненных одолевавших меня подозрений, все эти странные впечатления, которые я старательно вытеснял, – все внезапно связалось. Странная плотность пленки, соединявшей два пальчика, отсутствие молока, неестественное поведение Сары и кормилиц, окружавшие беременность тайны… Эти подробности выстраивались в единый ряд: Нура не была матерью Исаака. Иначе почему она не позволила, чтобы я ее обследовал? Почему никогда не обнажала грудь? Ее роды прошли вдали от наших глаз, во дворце Кубабы, и мы увидели ее, когда все уже свершилось. Несомненно, у них с царицей был сговор. Не иначе, они сговорились, уединившись за закрытыми дверями, когда до нас то и дело долетал их смех, а потом Сара сообщила нам две новости: что мы можем обосноваться в царстве Киш и что она беременна. Кубаба снабдила ее своими знахарями и повитухами и превратила свою спальню в родильную палату. Мистификация! Ну конечно, эти две женщины инсценировали рождение Исаака.

Из шатра Аврама донесся вопль:

– Нет!

Этот вопль меня оглушил. Аврам обнаружил, что Исаак не его сын. Он мучительно спрашивал себя, кто его отец. А я задавал себе и другой вопрос: кто мать ребенка?

Приглушенная жалоба раздалась еще раз. Аврам пытался обуздать свое горе.

Признаться ли? Несмотря на ужас, который я испытывал перед этими бессовестными интригами, что-то во мне ликовало: у Нуры не было ребенка от другого мужчины.

Утром Аврам вышел из шатра босиком, с распахнутой грудью; он держал на руках Исаака. Кормилица семенила за ним и умоляла вернуть ей ребенка, которого не успела докормить. Не внимая ее мольбам, он взял несколько бурдюков и ушел, неся спеленатого младенца как тюк тряпья. Он пересек наше стойбище. Кто-то из пастухов хотел его сопроводить, но получил резкий отказ. Аврам перешел ручей, в котором женщины полоскали белье, треща как сороки, и двинулся в неожиданном направлении.

Не теряя времени, я привязал Роко к столбу, взял котомку и пустился вслед за Аврамом. От него исходил дикий гнев. По бледному лицу, обескровленным губам и налитым кровью глазам я прочел, что он провел бессонную ночь и был истерзан горечью. Намеревался ли он избавиться от гнева или был движим им? Он шел не оборачиваясь, но я на всякий случай держался поодаль.

В полдень Аврам остановился, сел на камень, поправил свою длинную белую накидку, глотнул воды и подкрепился гранатом. Покормил Исаака козьим молоком из бурдюка. Это меня успокоило: раз он его кормит, значит не бросит. Да, он делал это с отвращением: отвернулся, нахмурился, нога раздраженно дергалась. Но он покормил младенца.

И продолжил путь. Тени удлинились. Над ним, издавая пронзительный писк, кружили коршуны. Аврам вышел к каменистой пустоши, поросшей клочьями иссохшей травы. Да, он направлялся к пустыне. Когда его одолевало беспокойство, он всегда шел туда, чтобы посоветоваться со своим Богом. Как опрометчиво было взять с собой малютку, которого он обрекает на жару и сушь!

Меня охватил страх: а вдруг совет ему не нужен, и он хочет призвать Бога к ответу: «Вот обещанный ребенок, забирай его, ты меня обманул»? Он в бешенстве и злится на Сару, на Исаака, на себя самого. Почему бы ему не разозлиться и на Господа, не оставить мальчонку среди раскаленных скал, в этом доме его Бога?

Настали сумерки, и он остановился. Я укрылся за грудой камней и наблюдал. Краски померкли. Мы находились на границе мира растений и мира камней. Из первого, недавно нами покинутого, вскинулись в небо скудные пальмы, ветер шевелил их листья, и они издавали шелковистый шорох. Цапли вспархивали и тотчас опускались в кваканье тростников. Аврам снова позаботился о мальчонке и улегся спать. Я прервал наблюдения, опустился на землю и подкрепился сухим инжиром, жестким снаружи и похожим на мед внутри.

Вдруг слева хрустнул гравий. На земле распластался чей-то силуэт. Кто там прячется? Голодное существо, готовое на все? Грабитель, выжидавший, когда я усну, чтобы меня обчистить? Я притворился, что ничего не вижу, оглядел окрестность и внезапно кинулся на незваного гостя. Тот вскочил, бросился наутек, но я его поймал, сбил с ног и прижал к земле. В лунном свете я увидел озлобленную физиономию Элиезера.

– Как?! – воскликнул я. – Ты шпионишь за мной?

– Нет! Это ты меня преследуешь.

Я ослабил хватку. Мы встали на ноги. Потирая бока, он подозрительно спросил меня:

– Почему ты следишь за Аврамом?

– Я знаю, что он страдает.

– Я знаю, отчего он страдает, – вздохнул Элиезер, – но никогда этого не скажу.

У него было доброе имя и честное лицо. Все говорило о его надежности. Однако я уточнил его намерения:

– Элиезер, если Авраму так и не удалось бы произвести потомство, ты должен был бы ему наследовать?

– Он предлагал мне.

– После рождения двоих его сыновей ты теряешь эту возможность.

– Вот и хорошо, мне это не нужно.

– Ах вот как! Однако Измаил исчезает, и ты сопровождаешь его в пустыню, а Аврам после вчерашнего разговора с тобой тащит в пустыню Исаака. Ты оба раза оказываешься участником этих событий. Ты создаешь вокруг себя пустоту, и она тебя очень устраивает. Ты хочешь перехватить власть.

Элиезер возмущенно вскинулся:

– Ты рассуждаешь как житель Бавеля, Нарам-Син! Мне довольно править моим родом. Я все время твердил об этом Авраму. Клянусь тебе, что, случись с Аврамом или Исааком несчастье, я тотчас отыщу Измаила.

В его лице и голосе было столько праведного пыла, что я ему поверил. Мы немного поговорили, оставляя свои секреты при себе. Я попросил его держаться подальше от меня, чтобы Аврам нас не заметил. Он отошел на сотню шагов и улегся спать.

Путь длился еще день и ночь. Мы шли под ярко-голубым небом меж камней и бесплодных бугров. Пустыня делилась с нами лишь одиночеством и тишиной. Я не слышал даже хруста гравия под ногами, звук шагов утопал в песке. Мне казалось, что я невероятно далек от всего. Там и сям иссыхали клочья порыжелой травы, заблудшей и умирающей от жажды. Единственным признаком жизни были тучи мух, роящихся над трупами животных. Бог Аврама посеял повсюду лишь камни. Я все хуже переносил эту пустыню и эту пустынную дорогу.

Исаак много плакал. Это меня тревожило. Не важно, сыном какого отца он был и из чьей утробы вышел, – мне было невыносимо, когда с ребенком плохо обращались. Тем более я боялся худшего… Аврам был все еще зол. Он был уязвлен и оскорблен и продолжал так и эдак мусолить неотвязные мысли, обман Сары и Бога не давал ему покоя. Я боялся, что этот пылкий человек, безмерно любивший Исаака, теперь будет столь же страстно его ненавидеть.

На третье утро он остановился; мы пришли. Он подступил к бесплодной крутой горе и стал на нее карабкаться. Под сверкающим небом без единого облачка еле виднелась тропа. На склоне, изъеденном ветрами, не было ни клочка травы, за который можно уцепиться, земля казалась предельно обнаженной. Ближе к вершине гора, будто присмирев, образовала плато, окаймленное несколькими пустотами. В одну из них Аврам и вошел. Посреди каверны находилась скала, плоская как столешница, вся в бурых подтеках, вокруг белели скелеты животных; то был жертвенник.

Я замер, укрывшись за выступом. Раздался орлиный клекот, взрывной свист повторился многократным зловещим эхом.

Аврам положил ребенка на камень, вынул нож. Впился взором в зенит. Бросил небу вызов.

Понимая, что он намерен сделать непоправимое, я метнулся, чтобы схватить его за руку. Меня повалили наземь, сзади вынырнула рука и заткнула мне рот. Элиезер не позволил мне вмешаться. Я пытался вывернуться, но тот лишь сильнее придавил меня.

Аврам вскинул руку и стал дерзить своему Богу. Ребенок успокоился, засмеялся, засучил ручками и ножками – он был в безопасности, с любимым отцом.

Аврам ошарашенно смотрел в слепящий зенит, потом склонил голову и взглянул на младенца. Исаак улыбнулся ему. Аврам машинально улыбнулся в ответ. Между ними проскочила искра, будто натянулась упругая нить.

Нож выпал из руки Аврама и скользнул вдоль его спины. Рука Аврама все еще недвижно висела в воздухе. Он заплакал. На его губах расцветала улыбка, постепенно заполняя все лицо.

Ребенок перестал верещать и всхлипнул, будто спрашивая: «Что происходит?» Аврам наклонился к нему и взял на руки.

– Любовь моя…

Его прекрасные чувственные губы прикоснулись к детскому лбу.

– Сын мой…

Аврам прижал его к груди.

Удивленный не меньше меня, Элиезер ослабил хватку, скатился с меня, лег рядом, и мы вместе наблюдали за развитием событий.

Вдоволь нацеловавшись и нашептавшись с младенцем, Аврам накормил его, уложил в затененное место под жертвенник и выпрямился, озираясь.

Вдруг он рванулся, с необычайной прытью и ловкостью кинулся на козла, уныло ощипывавшего чахлый кустик, и уложил его одним ударом. Втащил его на жертвенник и зарезал в соответствии с ритуалом жертвоприношения. Отказавшись от убийства сына, он не тронул и козленка, но умертвил его родителя – козла. Не убивал ли он тем самым дурного отца? Самца с чисто животным началом?

Перемигнувшись, мы с Элиезером решили, что самое время нам объявиться. Перепачканный кровью Аврам почему-то не удивился и радостно нас приветствовал:

– Как я счастлив видеть вас! Мой Бог вразумил меня!

На обратном пути Аврам с восторгом рассказывал нам о своем Боге. Пусть никто не слышал его голоса и не ведал о его местоположении, Аврам снова обращался к нему посреди пустыни. Во время действа, которое мы наблюдали, Аврам получил от Бога важное послание.

– Я не могу сообщить вам его, ведь Бог не использует слова. Я должен его перевести на человечий язык. Дайте мне немного времени. Что-то во мне требовало принести ребенка в жертву, но что-то другое, надо мной, отвергло жертвоприношение. Во мне говорила досада. Надо мной говорил Бог.

В последний день пути, в жидкой тени старой пальмы я сознался Элиезеру и Авраму, что подслушал их разговор в шатре. Это их не слишком удивило, и я отважился продолжить:

– Исаак не только не твой сын, Аврам: он не сын Сары. Она тебе солгала, но не обманула тебя. Дитя было зачато и выношено в другом чреве. В сговоре с царицей Кубабой она разыграла беременность и роды. Как они провернули эту хитрость?

– Мне безразлично как, – возразил Аврам, – но интересно зачем. И у меня есть ответ. Это я подтолкнул Сару к подлогу, я вынудил ее обмануть меня, я без конца твердил ей, что мой Бог возвестил мне рождение ребенка, и она не осмелилась ослушаться. Под каким тяжким гнетом она оказалась! Она пошла на этот обман ради меня. Она ввела меня в заблуждение, но не насмеялась надо мной.

– Ты ее отвергнешь?

– Она исполнила волю Господа: дала мне ребенка. Я никогда ее за это не упрекну. И Исаака тоже.

Он схватил меня за руку и заглянул мне в глаза.

– Гора в пустыне меня спасла. Подле жертвенника я стал отцом, Нарам-Син, я наконец стал отцом. Я стал думать об Исааке больше, чем о себе. Я ощутил его полное доверие и осознал, что нет на свете дара дороже. Да, теперь я отец, и нет в этом ни голоса крови, ни желания обладать, ни эгоизма[75].

На подходе к нашему стойбищу мы тотчас заметили Сару. Уже не один день смертельно встревоженная, она не знала, что случилось с ее мужем и ребенком, и вышла навстречу шедшим издалека путникам. Опередив ее, ко мне кинулся мохнатый шар: Роко праздновал возвращение хозяина. Узнав нас, Сара застыла. Ощутив облегчение, она лишилась сил. Аврам с Исааком на руках радостно побежал ей навстречу.

– Прости, моя госпожа, что мы ушли, не предупредив тебя. Но мы к тебе вернулись.

Сара не могла уловить, что стоит за этими словами, но понимала главное: Аврам жив, Исаак жив, и они вернулись к ней.

Аврам протянул ей младенца:

– Я люблю тебя, Сара. Я люблю Исаака. Вот наш ребенок.

Последнее замечание встревожило чуткую Сару. Раз Аврам это подчеркнул, значит у него были сомнения. Она расстроилась, и в ее зеленых глазах вспыхнул страх.

Аврам отдал ей ребенка и стал беседовать с помощниками, которые подходили один за другим; я тем временем шепнул ей на ухо:

– Он знает все.

– Что?

– Знает, что это не твой сын. И не его.

Нура задрожала, как лист на ветру.

* * *

Аврам вернулся к пастухам одухотворенный; он вынашивал многие нововведения. В седьмой день недели на поляне, окаймленной кряжем, он созвал всеобщее собрание. Рельеф этого места служил естественным резонаторным ящиком, и оратор, занявший удачное положение, был слышен всем. Сошлись сотни пастухов с семьями. Аврам, в окружении двенадцати помощников, объявил, какие предстоят новшества.

Прежде всего, он меняет свое имя и имя супруги: отныне Аврам будет зваться Авраамом, а Сара – Саррой. Нура вздрогнула и прижала пальцы к губам. Я стоял среди кочевников и восхищался мудростью этого вождя. На древнееврейском Авраам означало «отец толпы», «отец множества», а позднее стало пониматься как «отец народа», «отец многих народов». Это изменение утверждало пересмотр своей роли: Авраам отныне не родитель ребенка, но ответственный за группы людей. Его отцовство возносилось из физического в духовный план и определяло покровительство над огромной семьей, сообществом людей, которые будут считать себя братьями и сестрами. Я хорошо понимал и чувства Нуры: имя Сара понималось как «моя госпожа», а Сарра – как «госпожа». Сколь многое было этим сказано… Авраам давал ей понять, что отныне он ей не хозяин и она принадлежит народу. Он тонко намекал ей на свое открытие, что Исаак не их сын, и предлагал решение: их союз занимает более высокую ступень. Он отвергал генеалогию крови и выдвигал генеалогию власти. Переводя Сару из ранга «моей госпожи» в ранг «госпожи», он присваивал ей более высокий статус. Она услышала эту весть и с нежностью взглянула на мужа. Таким крещением этот отчаянно добрый человек возрождал их супружество: Авраам и Сарра уходили от неудачи, постигшей Аврама и Сару, и вступали в новую жизнь[76].

Открытие Авраама, что он не отец ребенка, поначалу ранило его, а затем освободило; я догадался об этом, слушая его речь. Избавившись от условностей, он стал набирать высоту. Он перешагнул кровное родство и озаботился другим, непостижимым родством, которое связывало его с Богом и делало его подопечных Божьими чадами.

Он совершил и другой решительный шаг: посоветовал двенадцати кланам сплотиться теснее, прибегнув к обрезанию. По толпе людей пробежал трепет. Я тоже был ошеломлен. Удалять крайнюю плоть, покушаться на телесную цельность, вторгаться в интимную сферу… Людей охватило отвращение. Я предположил, что они от Авраама отшатнутся.

Но они слушали, затаив дыхание.

Сначала он привлек на свою сторону пастухов. Если женщины теряют кровь во время месячных, разве мужчинам не надлежит тоже немного покровоточить? Раз жизнь требует крови и страдания, с чего бы мужчинам от этого уклоняться? Тем более что, по словам Авраама, обрезанный член становится более чистым и стойким; более чистым, поскольку дурные запахи больше не скрываются во влажной полости, более стойким, поскольку головка становится менее чувствительной и требуется больше времени для достижения столь же сильного удовольствия, и, стало быть, женщина получает для этого добавочное время.

Наконец, он поведал пастухам свою сокровенную мечту. Бог шепнул ему: «Иди к себе»[77]. Авраам из этого заключил, что человеку недостаточно умения ходить на задних конечностях и произносить слова: нужно устремлять глаза к небу и заботиться об улучшении общинной жизни. Разделенные радость и горе объединяют сообщество. Радость пастухи уже знали; горе им было неведомо. Их народ выбрал мир и не узнал ужаса битвы, военных увечий, гибели товарищей. Такие цари, как Нимрод, признавали лишь этот образ действия и успешно его применяли. Авраам имел представление о цене пролитой крови и не желал, чтобы она текла рекой: пусть она прольется лишь однажды. Вот почему он превозносил обрезание.

Мужчина передаст эту рану сыну, и так будет из поколения в поколение. Этим шрамом отец будет родниться с сыном, внуком и всеми потомками. Родство сознательно впишется в плоть, одолевая превратности и несчастья.

– Передаваемое по завещанию составляет наследство. Люди расточают свою кровь, но не всегда об этом задумываются. Но передают ли они принадлежность? С помощью обрезания будет передаваться закон прародителя. Этот важнейший ритуал восстанавливает связь ребенка со своим единственным истинным создателем: Богом!

Тут я лучше уразумел, что же произошло на горе в пустыне, на каменном столе. Аврам принес искупительную жертву. Он умертвил свое плотское отцовство, дабы получить доступ к высшему родству. Истинным отцом, родившим Исаака, был не безвестный житель Киша – то был Бог! Таким образом вождь побуждал каждого еврея стать отпрыском Бога. Обрезанием крайней плоти он основывает родословное древо, которое будет исчисляться от него, хоть он и не станет ничьим биологическим отцом.

Элиезер встал и запротестовал:

– Ты хочешь нас пометить, как сами мы метим овец?

– Ты прав, я не хочу вас терять. Бог тем более.

– Не лучше ли сделать татуировку?

– Татуировка сотрется. Бог сочтет ее шуткой.

– Но, Авраам, если природа дала нам крайнюю плоть, нам не следует ее убирать!

– Вот о чем я говорил в начале, Элиезер: есть человеческое существо и есть человек; человеческое существо уже есть, над созданием человека надо еще потрудиться.

Для убедительности Авраам привел пример Бавеля, чтобы показать развитие мира. Там люди уже не жили, как их предки. А его народ, хоть и кочевал с давних пор, зубров отвадил от бродяжничества и сделал своими коровами, быками, телятами, приручил собак, составил стада, овец разделил по свойствам шерсти, козлов – по их покорности, ягнят – по нежности их мяса; короче, он создал передвижное сообщество. Пастухи уже не были дикарями, но жили в согласии с природой. А жители Бавеля с ней расстались. Они кружили по рукотворной вселенной, полностью искусственной, в которой земля задыхалась под кирпичами, вода послушно бежала по желобам, цветы были нарисованы на стенах, а львы вырезаны из камня. В Стране Кротких вод модель Бавеля повсюду брала верх. В скором времени по равнинам расползется тысяча Бавелей. Надо было сопротивляться. Авраам защищал развитую общественную жизнь, но не городскую.

– Нам, пастухам, нужна организованная жизнь в лоне природы.

Обрезание закрепит этот пакт. Тело отмечалось знаком принадлежности к сообществу.

Вождь евреев[78] решил, что сегодня же он сам и Исаак подчинятся этому закону. Я подозревал, что это компенсация: раз у Исаака нет отметины Хама, Авраам предписал ему другую метку. Это отсечение делало Авраама и Исаака детьми Бога, а затем возвращало Аврааму отцовство: у них появится общая телесная характеристика, и он станет родителем Исаака.

Собрание окончилось. Взявшись за руки, Авраам и Сарра старались поговорить с каждым, желая повысить доверие и привести все кланы к этому преображению.

На закате Авраам проскользнул в мой шатер.

– Испытай эту операцию на мне, Нарам-Син!

– Я уже проделывал ее трижды. Освобождал пенисы, которые сами не могли расчехлиться и не давали бедным парням совокупляться. Операция непростая, она требует гигиены и точности, да к тому же очень болезненна. Это меня пугает.

– Ты веришь, что я ничего не боюсь? Я не дрогну. Иначе и другие запаникуют.

– Хоть ты и отважен, но эта зона очень чувствительна.

– Я знаю это слишком хорошо, иначе я не обожал бы так любовь. Бывает, я рычу от счастья.

– Ты будешь выть от боли!

– Дай мне какого-нибудь зелья. Если надо, можешь меня усыпить.

В конце концов я сдался.

Благодаря моему зелью из мака Авраам избежал страданий во время операции, но боль настигла его, когда он проснулся.

– На помощь… – задыхаясь, бормотал он. – Ты присыпал мой конец кремниевыми иглами! Режет, горит…

Я напичкал его всеми снадобьями: опиумом, коноплей, все пошло в дело. Низ его живота затих, лишь когда Авраам совсем отключился; он был не в силах поднять веки; глазные яблоки под ними бешено вращались. Я тоже был на взводе, ведь я знал только Тибора…

Оперировать маленького Исаака оказалось просто, как для него, так и для меня. Оправился он быстро и не изводил себя, как его отец и другие мужчины, сожалениями об утраченном. Из этого я заключил, что обрезание надо делать очень рано[79].

Нура замечательно играла новую, достойную, величественную Сарру, но не могла отказать себе в удовольствии пошутить по поводу моих массовых обрезаний. Однажды вечером, когда множество мужчин с багровыми перекошенными лицами сидели вокруг Авраама, корчась от боли и тщетно пытаясь найти положение, при котором не раздражалась бы пылающая головка члена, Нура язвительно шепнула мне:

– Вот твоя работа… Массовые жертвы! Если бы сейчас на нас напал Нимрод, никто не смог бы защитить даже себя.

Авраам и Сарра сохранили секрет происхождения Исаака. Мы с Элиезером тоже пообещали никогда не раскрывать его. На Сарру снизошло успокоение, и отныне между нею и ребенком расцветала лишенная притворства чистая любовь. Улучив миг, когда поблизости никого не было, я у нее спросил:

– Он чей?

Она мягко улыбнулась:

– Служанки при кухне, у Кубабы. У той и без него пятнадцать ртов. И каждый год приносит нового. Она их стряпает так быстро, что едва одного отнимет от груди, как новый на подходе. На сей раз ей приходится обмазывать грудь черным варом, чтобы дитя больше не признавало и отворачивалось. Думаю, что, попросив ее отдать нам ребенка, которого она носила, мы не обобрали ее, а наоборот, облегчили ей жизнь.

– А почему Кубаба тебе помогла?

– Помогла? Да у нас с самого начала была сделка. Когда мы искали прибежища в Кише, мы просили у царицы разрешения осесть на невозделанных землях. Ты ведь помнишь, что она отказала.

– Как ее за это упрекать? Вокруг рыщет Нимрод, его гигантская Башня поглощает рабочую силу, ему нужны строители и провиант. Тут как раз появилась ты, и вы с ней уединились. Что ты ей сказала?

– Я предложила ей себя в заложники.

– В заложники?

– Я сообщила ей, что Нимрод разыскивает именно меня, что его солдаты рыщут по всему свету, вынюхивая мой след; я та самая женщина, ради которой он построил флигель, где томятся несчастные, и он не теряет надежды заполучить меня. Я предложила царице сделку: если Нимрод нападет на Киш, она выдаст меня в обмен на мир. Я буду гарантией ее безопасности; в обмен Кубаба дает мне ребенка, лекарей, повитух и становится моей сообщницей. Разумеется, она согласилась! А потом этот подлог так нас позабавил, что мы сильно сблизились.

– Тебя не мучает твой обман?

– Для обмана у меня были причины.

– Это важнее угрызений совести?

– Это их не исключает. Но с тех пор как вы с Авраамом узнали правду, я могу вздохнуть полной грудью.

– Мы с Авраамом… Я еще значусь в твоих списках?

Вместо ответа она потрепала меня по щеке и, не давая мне опомниться, чмокнула в губы. Потом торопливо отшатнулась, будто ничего не произошло.

Нура… Мало того, что она мною манипулировала, я еще и испытывал от этого удовольствие. Нура… Она и раздражала меня, и умиляла. Нура… Столь же невыносимая, сколько необходимая.

Нура… Это имя любви или недуга?

* * *

Вдруг все ускорилось. События стали наслаиваться с неистовой скоростью, вовлекая нас в свой водоворот. Если медлительность – это мир, то драма – ускорение.

Сарра исчезла.

Исчезновение – вещь неопределенная. Нет строгой границы между тем мгновением, когда ты кого-то ждешь, и другим, когда терпение лопнуло и ты уже волнуешься, что человек исчез.

Сарра ушла в Киш, чтобы повидаться с Кубабой. На следующий день она не вернулась, и мы с Авраамом решили, что она просто загостилась. На третий день мы выслали ей навстречу мальчишек. К вечеру мы были уже на взводе, но голову не теряли, полагаясь на следующее утро. Но вот солнце в зените, а Сарры нет как нет.

Исаака поручили кормилице, вокруг него роились служанки, но он проявлял беспокойство. Когда я вошел к Аврааму в шатер, он метался, как тигр в клетке. Я сказал:

– Не паникуй. Я иду в Киш. Если Сарра больна, я займусь ее лечением. Если нет, мы вернемся вместе.

Он горячо поблагодарил меня. Я отправился в путь.

Я шел, и природа меня обнадеживала: она была щедра и расточала золотистый свет, в котором мягко струился теплый ветерок. Растущие вдоль тропы пионы склоняли свои тяжелые головки, а все пастбище было усеяно маками, они так и полыхали в зелени трав. Тысячи пташек носились над холмами, поросшими кустарником.

До Киша я добрался в сумерках, самое время, чтобы прийти во дворец и попросить аудиенции.

Кубаба приняла меня, как бывало и прежде, восседая на троне. Четверо молодых красавцев, один прелестней другого, обмахивали царицу пальмовыми ветвями. Страдала ли она от жары – или жара была предлогом, и ей нравилось наблюдать, как сокращаются и расслабляются мускулы под карамельной кожей?

– Здравствуй, дорогуша. Чем я обязана чести твоего визита?

– Добрый вечер, государыня! Я решился тебя обеспокоить, чтобы вернуть Сарру домой.

– При чем тут я?

– Три дня тому назад она отправилась к тебе.

Кубаба соскочила с трона. Эфебы не успели отдернуть ветви, и они хлестнули царицу по щекам.

– Сборище болванов! – буркнула она.

Вынырнув из листьев, она с тревогой взглянула на меня.

– Три дня назад, говоришь? Ужасно… Она сюда не приходила.

Царица сложила ладони рупором и проревела:

– Хуннува! Хуннува! Скорей сюда!

Длинный и тощий, как паук-сенокосец, главный распорядитель просочился в тронный зал.

– Хуннува! Они захватили Сарру!

Главный распорядитель пожелтел. На его впалых висках заблестели капельки пота.

– Одно к одному, Хуннува: этот Адапа умчался стрелой, только облако пыли осталось на горизонте! И вот исчезла Сарра, моя гарантия безопасности! Беги!

Главный распорядитель, растерявшись, жалобно прохрипел:

– Сейчас?

– Вперед! Действуй по нашему плану.

Хуннува лихорадочно заковылял из зала. Кубаба вскрикнула:

– Во имя Забабы, только бы он успел!

Новость, которую я не мог постичь, живо разлетелась по дворцу. Все пришло в движение, один бежали, другие вопили. Я преклонил перед царицей колени.

– Умоляю, Кубаба, объясни мне.

Она впилась в меня взглядом.

– Не понял, дорогуша? Сарра была моим козырем на случай, если бавельскому монстру вздумалось бы захватить Киш; он ведь ищет именно ее. Если бы он стал меня донимать, мы сговорились с Саррой, что я отдам ее тирану в обмен на его отступление.

– Может, она заболела…

– Сарра заболела? Ну нет! Монстр выследил ее и похитил! Мы с Хуннувой подумывали предупредить ее, что Адапа сбежал. Но мы проканителились, как старые черепахи.

– Адапа?

– Муж Саммурамат.

– Саммурамат?

Она взглянула на меня, как на коровью лепешку:

– Саммурамат отдала своего мальчишку Сарре. Адапа, ее муж, взбеленился. Не из любви к ребенку, не из ревности, не из отцовской гордости… Он требовал за свое молчание золота и благовоний. Все больше и больше. Он подслушивал за дверями и понял, что за донос получит больше золота и благовоний, чем за молчание. Я уверена, что он разоблачил Сарру в Бавеле.

Вдалеке прозвучала труба.

– О нет! – всхлипнула Кубаба.

Она в ужасе схватилась за голову. В залу ворвались военачальники.

– Они приближаются, государыня! Что нам делать?

– Хуннува убежал?

Удивленные вопросом, они стали перешептываться. Царица раздраженно протрубила:

– Хуннува отправлен предупредить моих сыновей и зятьев, чтобы они выслали войска нам на помощь. Он успел уйти?

– Успел, повелительница. Мы заметили на горизонте верхового. Хуннуву трудно не узнать.

– Отлично. Заприте ворота. Завтра мы сдадимся.

– Что?

– По численности мы в меньшинстве. Если мы примем бой, бавельцы нас разобьют, погибнет тьма нашего народу. Подчинимся, побережем жизни, сделаем ставку на ответный удар моих сыновей и зятьев. Капитуляция лучше, чем бойня: она приведет нас к победе. Если я упрежу действия врага, приспешники монстра никого не тронут, надеясь захватить побольше пленников для своей треклятой Башни.

Военачальники с неохотой согласились, понимая, что государыня делает наилучший выбор. Она повернулась ко мне:

– Ты еще тут?

– А что мне делать?

– Хочешь спасти свою шкуру? Тогда иди побрейся. Иначе монстр тебя узнает.

Я устремился к комнатам прислуги и там основательно выбрился.

Как верно все предвидела прозорливая Кубаба! Тем же вечером отряды Нимрода окружили Киш. На заре царицу втащили на крепостную стену, и она объявила капитуляцию. Ворота отворились, главари Нимрода встретили военачальников Кубабы – те сложили оружие – и обговорили порядок действий. В полдень Кубабу, военачальников и меня (в качестве ее лекаря) затолкали в повозку как пленных. Ее тянули три огромных вола. Нам связали руки и ноги, и мы стали живым символом поражения Кубабы, являя жителям Киша пример смирения. Вскорости и горожанам предстояло в путах ковылять в Бавель.

В сопровождении сотен солдат наша повозка враскачку и вразвалку покидала город. На первом перекрестке она замедлилась, чтобы вписаться в поворот.

По другой дороге, с востока, подъезжала похожая повозка, также влекомая тремя волами и под конвоем. В ней сидел Авраам с двенадцатью помощниками; все они были связаны. За ними в облаке пыли под присмотром колонны солдат двигались пастухи и их стада.

Мы все потеряли свободу.

2

Вид у Бавеля был нелепый. Его величественные главные ворота стояли с широко открытыми на равнину пустыми глазницами. Порывы ветра ерошили пальмы возле храмов, и округа казалась лохматой, растрепанной и одичалой; ворота же будто оцепенели. Ярко раскрашенные стены домов, желтые, красные и синие, смахивали на макияж сумасшедшей старухи. Этот окостеневший город стоял, раскрыв рот, и не понимал, что с ним стряслось и зачем его пересекает этот канал без единой лодчонки. Вдалеке высилась Башня – казалось, она-то и ввергла его в ступор.

Тяжелая повозка остановилась у крепостной стены: ей было не одолеть крутой подъем. Нас высадили. Роко, бежавший за нами от Киша, подскочил ко мне, радостно потерся о мои колени, но солдаты его отшвырнули. Он удивленно взвизгнул. Нахмурившись, я сурово посмотрел на него, давая понять, что резвиться следует в сторонке. Он послушался. Догадался ли он, что вооруженные люди имеют какое-то отношение к веревкам, которыми связаны мои руки и ноги? Он следовал за нашим конвоем на благоразумном расстоянии, прижимаясь к стенам и не сводя с меня глаз: и чтобы не упустить меня, и чтобы обнадежить.

Бредя по улицам, я испытывал новое чувство: места, прежде так чаровавшие и даже пьянившие меня, теперь причиняли боль и дискомфорт, имя которому я не мог подобрать. Царица Кубаба двигалась с усилием, на сей раз непритворным; суставы были измучены возрастом, мышцы ослабли от сидячей жизни. Авраам и его двенадцать помощников неторопливо брели, окружив государыню, – думаю, из почтения к ней они нарочно замедляли шаг. Неожиданно весь кортеж втянулся в потайную дверцу. Несколько ступеней подвели нас к зверинцу Нимрода. Справа за оградой паслись зебры, слева за рвом стояли слоны. Мы двигались по проходу между бесчисленных бронзовых клеток, в которых томились львы и тигры, пантеры и обезьяны. В глубине мутного бассейна, отделенного решеткой от заводи с дремавшими крокодилами, притаились два гиппопотама. Нас мутило от сложного густого запаха, смеси навоза и разлагающейся плоти. К моему удивлению, вместе с нами просочился и Роко; он старался не привлекать внимания и боролся с любопытством, которое обычно при виде зверья заставляло его лаять; он трусил на мягких лапах, пригнувшись и не позволяя себе приглядываться и принюхиваться, – казалось, он чувствовал не столько пленников, сколько плен. Его поведение дало мне ключ к моему недугу: Бавель насиловал! Бавель мучил животных: если Нимроду и вздумается изредка глянуть на тигра, неужели зверь должен в угоду тирану терять свободу, семью и родную саванну? Бавель осквернял растения: отсекал травам головы лишь для того, чтобы получить гладкую поляну, рубил ветки орешника ради перспективы, принуждал пальмы расти в тесноте, ограничивал простор липе, уродовал подвешенную к шпалере фиалковую глицинию, истязал розовый куст, заставляя его обвивать столб. Бавель поганил даже неживую материю: сушил и обжигал глину, превращая ее в кирпичи; извлекал из источников смолу, чтобы склеивать и уплотнять; воровал на отмелях песок, чтобы штукатурить фасады; даже роскошные глянцевые эмали он крошил в багровую выжженную пыль. Царила лишь искусственность, торжествовало лишь насилие. Бавель процветал за счет гибели всего, к чему прикасался.

По лабиринту тайных переходов мы дошли до дворца. Нас выстроили на плацу, сопровождавших нас солдат сменили стражники, и мы стали ждать. Я узнал извращенный вкус Нимрода: оставить нас в унизительном томлении, разжечь в нас желание его лицезреть, хотя мы его ненавидели.

Царица Кубаба, измученная непривычной нагрузкой и жарой, задыхалась. Нам надлежало стоять, но она уселась на камни мостовой. Я сделал ей предупредительный знак, но она шепнула:

– Не волнуйся, дорогуша. С моим-то росточком никто не поймет, сижу я или стою.

Она притянула меня к себе и прошелестела мне в ухо:

– Потерпим. Монстр силен, но одинок. Хуннува бежит с табличками к десятку моих детей, а те напишут своим отпрыскам. Как только все они узнают, что случилось, они выступят против монстра, и соотношение сил изменится в нашу пользу. У тирана будет меньше войска, чем у моих союзников, и ему придется освободить нас и наш народ.

Она икнула.

– Я всегда правила брюхом, дорогуша! С помощью брюха я и царицей стала – да хранит Забаба моего покойного супруга, – я и сеть своих сторонников сплела брюхом. Десяток отпрысков! Отменное капиталовложение! Я опросталась десятком младенцев, оно того стоило – я говорю о родах, а не о том, что им предшествовало, этого у меня было куда больше… Ах, что за глупые разговоры. Так о чем я? Да, мои детки. Десять. Не все так уж удачны, некоторые взяли от матери лишь внешность, а от отца – только куриные мозги! Старшая дочь – та собрала лучшее: прелестна, как ее папаша, и хитра, как мать; отличный набор. Я так завидовала ей, дорогуша, что превратила свою ревность в гордость. Да! Она должна была родиться моей дочерью, чтобы мне не пришлось ее проклинать… К чему все это? Династия! Чем больше у тебя потомков, тем меньше тебе нужно солдат. Этого-то бавельский монстр не просек. Когда он набрасывается на придурковатых отпрысков блестящего отца, он делает страшную глупость. Даже если отцовский ум не передался сыну, семья остается в силе, сохраняются связи, которые обеспечивают мир и гармонию. Мир, гармония? Монстр думает, что это пустые слова или названия экзотических животных. Забаба свидетель, я совсем разболталась… Зачем? Ах да! Объясни все это вашему красавчику с бородкой, посоветуй этому хмурому типу не слишком любезничать с Нимродом. У Барбарама, кажется, скверный характер.

Я украдкой подобрался к Аврааму и описал ему положение дел. На мгновение я заметил в небе крапчатые переливы, разноцветный вихрь в сопровождении шелеста перьев и пронзительных криков, и все исчезло. Эта тайная радуга взметнулась над женским флигелем. Или мне привиделось? От жажды померещилось?

На возвышении внезапно возник самодовольный Нимрод. Он разглядывал иудейских вождей с наслаждением, которое многократно возросло, когда его взгляд отыскал Кубабу. Ну а я, величина ничтожная, заслуживал лишь мимолетной искры презрения, тотчас погасшей, – так тиран обозначил забвение откровенностей, коими он некогда меня удостоил.

Он спустился, приблизился к царице и склонился над ней:

– Моя дорогая Кубаба, наконец-то! Я уж и не надеялся увидеть тебя в Бавеле.

– Я тоже, Нимрод, даже в самых страшных снах.

Он делано усмехнулся:

– Не знаю, почему я так долго топтался на месте, прежде чем завоевать Киш? Может, потому что я так тебя люблю… Ну а теперь что же мне с тобой делать?

– Ах, не беспокойся, я умираю, тем более после этого жуткого путешествия.

– Умираешь? Да ты уже не один десяток лет умираешь!

– Как и все мы, Нимрод. Смерть – это единственное, в чем мы уверены.

Затем Кубаба оставила жалобный тон и жестко проговорила, яростно глядя тирану в глаза:

– Взгляни на меня, Нимрод. Я не умираю, я мертва. Почему? Ты взял мой народ в плен и держишь его в неволе. Я жила лишь ради него, ради его счастья и благоденствия. Украв его у меня, ты лишил меня смысла жизни.

– Ты проиграла, Кубаба.

– Я проиграла, но что выиграл ты?

Вопрос смутил тирана; его спесь мигом улетучилась, и он не нашелся, что ответить. Задетый за живое, он отошел в сторону и обратился к иудейским вождям.

– Который из вас зовется Авраамом?

Тот вышел вперед и воскликнул звучным бронзовым голосом, внушавшим уважение:

– Где Сарра? Где моя жена?

Нимрод встал перед ним и смерил его взглядом. Несмотря на высокий рост, доспехи и стремление внушать трепет, он казался смешным и нелепым рядом с Авраамом: тот был подтянут и сосредоточен, его сила исходила от благородства облика и величия души. Мудрая зрелость бросала вызов человеческой несостоятельности. Несмотря на свое тщеславие, Нимрод это почуял.

– Ты и есть их вождь?

– Был. Где моя жена?

– Где твоя армия?

– У меня нет ни оружия, ни армии. Где моя жена?

– Какой же ты вождь без армии?

– Мы, кочевые пастухи, обходимся без городов, храмов и армии. Где моя жена?

– Вождь, который не может защитить ни себя, ни свой народ?

– Я знаю другое оружие: гармонию, справедливость и молитву. Где моя жена?

– Молись побольше. Та, которую ты называешь своей женой, отныне принадлежит мне. Я давно ее искал.

– Но она тебя не искала!

– Ты многого не знаешь, бедняга.

– Где моя жена?

Нимрод пожал плечами и снова взгромоздился на возвышение.

– Я не буду с тобой ссориться, Авраам. Она упросила меня сохранить тебе жизнь. И твоим двенадцати помощникам. Откровенно говоря, ваша судьба мне безразлична, я доставлю ей это удовольствие, подержу вас в тюрьме. А вот ваш народ мне пригодится, крепкие здоровые пастухи и пастушки будут отменными рабами на строительстве Башни. Но не считайте себя в безопасности: если вы учините то, что может вызвать мое неудовольствие, пеняйте на себя. Мои львы, тигры и крокодилы обожают свежатину.

Двенадцать помощников понурились. У Авраама на шее вздулись вены. Он удержался от реплики, побагровев от подавленного гнева.

Неожиданно на плацу показался Месилим и устремился к Нимроду:

– Повелитель, страшное предзнаменование.

– Я занят.

– Этой ночью было лунное затмение. Я тысячу раз говорил тебе, лунное затмение предвещает катастрофу. Тогда я углубился в мой справочник – сколько же табличек я перерыл! К несчастью, выявилось соответствие между лунным затмением и властелином. Предречено, что после этого затмения будет ветер как вчера, ворсистые облака, и властелин умрет! Непременно![80]

Нимрод испуганно съежился. Месилим стал повторять свой рассказ. Нимрод нетерпеливо прерывал его, желая знать подробности, а астроном пересказывал снова и снова. Как и его брат, он не слушал и не отвечал на вопросы. А может, одурел от бессонной ночи, проведенной в наблюдениях? Месилим, захваченный своей идеей и мусоливший ее без конца, был на пределе сил, как и Гунгунум.

– Коль скоро и небо, и таблички предсказывают некое событие, – продолжал он, – я ищу подтверждений. Я обращаюсь к Божеству. Я посвятил этому все утро, Нимрод, целое утро. С самого рассвета я много раз обращался за советом к высшим силам. Исследовал печень, рылся в кишках. Лично я предпочитаю печень, она точнее, чем кишки. Печень – это зеркало Богов[81]. Пятнадцать жертвенных животных за утро!

– Что? – воскликнул Нимрод.

– Печень голубя, зайца, ягненка… все говорит о том же.

– О чем?

– Их кровь еще на этих руках, Нимрод.

Месилим воззрился на свои руки, будто увидел их впервые, затем отер о тунику, продолжая болтать:

– С помощью внутренностей я переговорил с Уту[82], Богом Солнца, сыном Нанны, Бога луны.

– Я знаю! О чем говорит печень животных?

– Как удобно делать запрос днем! Незачем дожидаться ночи. Задаешь вопрос, и хоп! Читаешь по печени ответ.

Он поскреб в затылке, посмотрел на своего хозяина и проговорил:

– Царь умрет.

Нимрод побледнел:

– Я?

– Печень всех животных говорит об этом. Это обещает луна. Это подтверждают таблички.

При этих словах Кубаба оживилась. Я бросил на нее вопросительный взгляд: она весело подмигнула, давая понять, что содержание этих табличек было скорректировано не без ее участия. Она ликовала, потому что исследование потрохов лишь подтвердило ее подлог.

– Завтра царь умрет.

– Завтра? – поперхнувшись, прошептал Нимрод.

– Это однозначно, – подтвердил Месилим, который в кои-то веки прямо отвечал на вопрос.

У Нимрода перехватило дыхание, и он сбросил часть своих доспехов. С него градом катил пот.

– Завтра…

– Завтра! Если только…

Нимрод вздрогнул:

– Говори!

Месилима страшно беспокоил беспорядок в его внешнем виде, и он окликнул служителя:

– Мне стыдно, что я предстал перед моим господином с грязными руками. Принеси мне воды поскорее.

Нимрод вцепился ему в горло:

– «Если только» что?

Месилим сокрушенно покривился:

– Какая жалость – надо думать, я вызываю у тебя отвращение, ведь я не позаботился вымыться и переодеться.

– «Если только» что? – проревел Нимрод.

– Если только, повелитель, ты не прибегнешь к процедуре замещения. Это средство работает безупречно. Достаточно назвать завтра утром временного правителя. Ты заменишь себя обычным человеком, которому передашь государственные регалии. Этот царь-на-день немного покрасуется, а потом его зарежут. Таким образом, предсказание сбудется, царь умрет, и предзнаменования снова станут благоприятными. Ты вернешь себе регалии и трон.

Нимрод с облегчением выпрямился. Он обвел взором собравшихся и без колебаний ткнул пальцем в меня:

– Ты, целитель, завтра займешь мое место, и тебя казнят.

* * *

Меня бросили в темницу.

В подвалах женского флигеля имелись одиночные камеры. Ни от кого из бавельцев я о них не слышал. Для тайной расправы – тайная тюрьма. Эти скрытые темницы позволяли тирану вершить неправедный суд. Это была череда ям, соединенных узким коридором и разделенных бронзовыми решетками. Эти темные, слепые, отрезанные от дневного света ячейки были так неглубоки и малы, что вынуждали пленника пригибаться и не позволяли ему вытянуться на земле.

Не хватало воздуха. Я задыхался от жары и тесноты. Моя камера была предвестием могилы, я барахтался и в ней, и в бессвязных мыслях: то я страшился смерти, то вспоминал, что однажды уже преодолел ее, и мысли бежали по кругу. В основе этого смятения был конфликт двух сущностей: тела и мозга. Тело испытывало утробный ужас перед гибелью, а мозг напоминал, что я не погибну. Поверх этого поединка витала мысль о Нуре: что Дерек с ней сделал? Может ли она вмешаться?

Не с кем словом перемолвиться! Меня бросили в застенок, поблизости ни Авраама, ни кого-нибудь из его помощников! Одиночество подпитывало тревогу. Когда на плацу Нимрод выбрал искупительную жертву, Кубаба вздрогнула и испуганно взглянула на меня: целью ее фальшивой таблички, на которой основывалось предсказание Месилима, был вовсе не я. По ее расстроенной физиономии я понял, что она не намерена разоблачать свои махинации. Промолчав, я одобрил это решение: признание не только не защитило бы меня, но и толкнуло бы Нимрода на массовое убийство.

Я ощупывал ладонями стены. Меня успокаивали прикосновения камней и комьев земли: они жили своей мирной незапамятной жизнью. А сознание не приносило мне облегчения; оно то перемалывало прошлое, эту вереницу событий, приведших меня сюда, то пугалось будущего, но в настоящем ему было не за что зацепиться.

Сгорбившись, в коридор просочился стражник с факелом; на нем был плащ из грубой ткани с капюшоном. Он остановился перед решеткой. Полутьма скрывала его черты; вероятно, ему было лет двадцать.

– Ты Нарам-Син?

Я подтвердил. Он развернулся и ушел, не сказав больше ни слова. В его интонации мне почудился проблеск надежды. Но не стоит обольщаться! Я пытался успокоиться. Почему сознание истязает себя поисками решения, вместо того чтобы принять неизбежность?

Я свернулся калачиком и обрел в этом положении хрупкое душевное равновесие.

– Нарам-Син? – прошептал чей-то голос. Не успев обернуться, я уже узнал его обладателя: меня окутал запах сирени. За прутьями решетки стоял одетый стражником Гавейн с капюшоном на голове. Он велел мне говорить тихо, протянул флягу и предложил отхлебнуть. Я повиновался. Сделав несколько глотков, я поторопился задать мучивший меня вопрос:

– Где Сарра?

– Нимрод запер ее в вольере.

– То есть?

– Помнишь ту клетку с дивными редкостными птицами в женском флигеле? Нимрод выпустил всех птиц и посадил туда Сарру. Она очень хороша.

Он пристально взглянул на меня:

– Это и есть Нура?

Зачем я буду врать другу, который так рисковал ради меня?

– Это она.

– Нура… Тебе нужна Нура. Аврааму нужна Нура. Нимроду нужна Нура. Но ей самой кто нужен?

Я опустил голову, не в силах ему ответить, не рассказав всю мою долгую историю. Но даже если бы рассказал, разве у меня был бы ответ? Гавейн пробурчал:

– Да, соперничать бессмысленно…

Я смотрел на него.

Он вынул тяжелый металлический ключ. Бесшумно вставил его в скважину, немного покопался во внушительном механизме. Я с дрожью следил за его действиями. Я вспотел, зубы стучали.

– Гавейн, мне плохо.

– Крепись.

Он приоткрыл бронзовую створку, и я проник в зазор. Ладонь Гавейна стиснула мое запястье, и, согнувшись, мы двинулись гуськом во тьму по узкому и низкому проходу. Меня лихорадило. То и дело я задевал плечами стенки, изо всех сил старался сосредоточиться и устоять на ногах.

Волшебник отворил низкую дверцу, и я вдохнул вечернюю свежесть. Он вытащил меня наружу. Нас встретила огромная луна в окружении звезд. Мы дошли до зверинца, где Нимрод держал своих диких животных. Гавейн тянул меня за руку, на ватных ногах я сделал несколько шагов и вдруг упал.

– Я… болен…

Он склонился ко мне.

– Ты убежишь, как только тебе полегчает. Договорились?

– Не уходи… Мы ведь больше не расстанемся?

Я был в полуобморочном состоянии. Меня удерживала лишь близость Гавейна, его глаза. Он мучительно улыбнулся:

– Конечно, Нарам-Син, мы не расстанемся.

Он высоко поднял руку, сжимавшую тяжелый ключ. Она обрушилась. Я потерял сознание.

Что может быть нормальней, чем утро? Когда я открыл глаза и на меня хлынул новый теплый солнечный свет, это было нормально. Когда я услышал щебет и воркование веселых пташек, это было нормально. Когда я нащупал лежащего рядом довольного Роко с разинутой пастью и свесившимся языком, гордого, что он может охранять сон хозяина, это было нормально. И лишь когда я услышал львиный рык и стук зебровых копыт, я понял, где нахожусь. Я провел ночь в зверинце. Гавейн отнес меня сюда, а Роко меня отыскал. Однако я не очень хорошо помнил ход событий.

Неподвижно лежа на правом боку и прижавшись виском к земле, я разглядывал то, что было видно из этого положения: украшенные цветами террасы, крыши храмов, головы четырех статуй, просторный квадратный плац в лучах утреннего солнца. Кучки людей на пустынной площади.

Вдруг мне показалось, что это сон. Я увидел себя: меня подталкивали солдаты, и я безропотно шел, обритый, безбородый, в своей желтой тунике целителя. Вперед выступил человек, похожий на Нимрода. Он вручил мне свой золотой фигурный жезл и передал доспехи; солдаты тотчас меня в них облачили. Наконец на мою обритую голову водрузили величественный убор, которым Нимрод бывал увенчан лишь во дни торжеств. Я не противился. Я подчинился. Запел хор; слов разобрать я не мог. Вдоль стены проскользнул Месилим – или Гунгунум? – и присоединился к церемонии. Пышно разодетый жрец, в сопровождении двух солдат, подвел меня к плоскому камню, подобию ложа. Меня на него уложили. Похоже, я вел себя смирно, не возмущался. Пение окончилось. Грянула барабанная дробь. Жрец дал знак солдатам, те выхватили мечи и вонзили их в мое тело. С каждым ударом я все больше приходил в негодность. Кровь текла по мрамору, брызгала во все стороны. Они зверели. Наконец я затих. Нимрод подошел, склонился надо мной и удостоверился в моей смерти. Затем жестом приказал слугам изъять государственные регалии и исчез.

Оцепенело ощупав землю, траву и камни вокруг себя, я подозвал Роко, запустил пальцы ему в шерсть и убедился, что я живой, а не по ту сторону смерти. Роко назначил мне успокоительное и тотчас произвел энергичное вылизывание. Я попытался встать. Затылок ломило как с похмелья; я пошевелил онемевшими конечностями и с трудом сел.

Теперь я получше мог разглядеть плац, расположенный ниже зверинца. Зрители разошлись, слуги отмывали площадь, мой труп исчез. Мне привиделся страшный сон?

Позади меня кто-то засопел. Резко обернувшись, я увидел высокого молодого человека с заплаканными глазами и искаженными чертами лица. Значит, это был не сон!

Странное дело, он не обращал на меня внимания. На нем был плащ с капюшоном, как у стражников; его молодое лицо напомнило мне вчерашнего тюремщика, который пришел раньше Гавейна, чтобы удостовериться, что я Нарам-Син. Его сообщник! Вот почему его не удивляло, что я нахожусь в зверинце.

Он основательно высморкался, отер щеки, отдышался. Провел ладонью по лбу, посмотрел на меня.

– С меня хватит. Больше не могу. Как и он.

Он кивнул на плац, где вершилось жертвоприношение.

– Как и он? – спросил я.

Он пожал плечами, склонил набок голову:

– Гавейн.

Тут я все понял: Гавейн занял мое место, позволил мне скрыться, чем-то опоил меня, чтобы я уснул, забрался в мою темницу, побрился, чтобы его приняли за меня. Гавейн только что у меня на глазах принял мученическую смерть.

Я разрыдался. Изысканный, легкий Гавейн казнен… Странный и переменчивый Гавейн истек кровью на жертвеннике… Сдержанный и целомудренный Гавейн превращен в груду мяса… Деликатный Гавейн изрешечен сотней неверных ударов, прежде чем его убили… Кровь Гавейна, плоть Гавейна, бархатистая кожа Гавейна… Я запрокинул голову и взвыл:

– Почему?

Слезы заливали мне глаза, я задыхался. Почему он погиб вместо меня? Почему меня спас? Я обернулся к тюремщику и напористо повторял:

– Почему? Будь добр, скажи мне.

Он снова ушел в себя. Потом отозвался:

– С него было довольно. Мы тут все на пределе.

– Ты из его друзей?

– Мы вместе воспитывались. Жили под одной крышей. Вместе работали на Кушима. Были его невольниками.

– Ты очень его любил?

Он утер сопли и сплюнул.

– Кто его не любил?

Он задумчиво повел плечами, вздохнул:

– С меня хватит.

Подошел ко мне, замер, взглянул мне в глаза:

– Вот.

Что он мне вручал? Его ладони были пусты. Он снова вздохнул, снял сандалии, плащ, тунику. Раздевшись донага, добавил:

– Оставляю все это тебе.

Его печальное тело казалось хрупким пристанищем членика, этого птенца, который пугливо съежился в волосяном гнезде. В наготе юноши не было ничего чувственного, она была отказом от какой бы то ни было защитной оболочки. Больше не обращая на меня внимания, он понуро побрел из зверинца. Костлявый, но с упругими ягодицами; казалось, эти крупные ступни и кисти рук развились сами по себе, отдельно от тщедушного тела. Через неприметную дверцу он вышел на улицу. Я поднялся на откос, чтобы проводить его взглядом.

Он шел среди жителей Бавеля. Прохожие делали вид, что не обращают на него внимания, и слегка отстранялись, пропуская. Никто не остановил его. Никто не окликнул. Никто не был смущен его видом. Это безразличие было оправданием его отчаянию. Он трижды сказал, что с него хватит. Зачем жить в мире, где никто ни на кого не обращает внимания? В городе, который продолжает жить после публичной казни невиновного. Я потерял юношу из вида, когда тот свернул за угол.

Роко сильно ударил меня лапой, когда в дальнем конце зверинца кто-то появился. Я подхватил плащ, накинул его, поторопился к двери и вошел в темницу. Прежде чем захлопнуть дверь, я оттолкнул Роко, велев ему ждать меня.

За дверью я подобрал факел, оставленный сообщником Гавейна, принялся осторожно обследовать тюремные помещения и обнаружил множество тупиков, переходов и мертвых углов; выбраться из этого лабиринта было непросто. Сгибаясь под низким сводом и путаясь в складках тяжелого одеяния, я понимал, насколько эта нелепая архитектура угнетает стражников: они были первыми узниками этой тюрьмы, им изо дня в день не хватало свежего воздуха, света и простора.

Многие камеры были пусты. Нимрод чаще истреблял неугодных, чем заточал их. В глубине тех узилищ, откуда доносились запахи испражнений, я угадывал силуэты людей. Пленники не двигались. Лишь один схватил меня за руку и выкрикнул что-то невразумительное. Я отдернул руку. Он взвыл, но жалобный вой быстро стих. Чем дальше, тем просторнее становились камеры. В некоторых можно было почти выпрямиться в рост, почти вытянуться на полу. Наконец в одной из них я увидел Кубабу, в соседней – Авраама. Они тихо переговаривались. Услышав мои шаги, они умолкли. Я поднес факел к своему лицу и сдернул капюшон.

Они не поверили своим глазам. Я приложил палец к губам, и они прильнули к прутьям решетки.

– Меня спас Гавейн. Он освободил меня, опоил сонным зельем и проник в мою камеру.

– Он мертв? – охнула Кубаба.

– Сегодня утром его убили вместо меня.

– Он был отличным шпионом, – вздохнула царица.

Надгробное слово показалось мне несколько лаконичным, но мое негодование угасло под натиском новых эмоций. Авраам скорбно покачал головой.

– Гавейн? – переспросил он.

– Он пожертвовал собой ради меня, – выдохнул я, не в силах вдаваться в подробности.

Авраам растерянно процедил:

– Вот уж от кого никак не ожидал героического поступка…

– Ты не любил его! – уязвленно воскликнул я.

– По-моему, он слишком любил Маэля.

– Любовь к ребенку не бывает слишком сильной!

– Все зависит от того, как любят, – возразил он.

Я прервал этот спор. Усердие Гавейна всегда казалось Аврааму подозрительным. А я не хотел на него сердиться. И обернулся к Кубабе:

– Почему он это сделал?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, задумалась, стоит ли говорить, и опустила голову.

– Если бы он хотел, он сказал бы тебе об этом сам.

– Ты знаешь, Кубаба!

– Я уважаю мертвых. И потому уважаю их тайны.

Авраам нас перебил:

– Где Сарра?

– Нимрод заточил ее в женский флигель, в вольер для экзотических птиц. Вот почему я увидел вчера в небе радугу из птичьих перьев. Сарра нам не поможет.

– Нас освободит Хуннува, – вмешалась Кубаба. – К бавельскому монстру скоро прибудут посланники моих сыновей и зятьев, а может, и их войска. Немного терпения. Ситуация скоро разрешится. Я все предусмотрела. Дорогуша, покажись людям Авраама: они тут поблизости, пусть увидят тебя живьем, это их подбодрит.

Я подошел к темнице, где теснились двенадцать Авраамовых помощников. Они напряглись, увидев тюремщика, но я их успокоил, сняв капюшон. Они были поражены, что я обманул Нимрода. Они наперебой стали мне рассказывать, что готовят побег и уже начали рыть подземный ход.

– Сколько времени вам понадобится?

– Два дня, – ответил Элиезер.

Я оставил их и продолжил обследование темницы. Вскоре я подошел к месту, которое заключенные называли выходом, а тюремщики входом. В сводчатом помещении, облицованном каменной кладкой, находились соломенные тюфяки, столы и замысловатые бронзовые инструменты. Горело несколько свечей. На подстилках храпела троица тюремщиков. Нет ли у них ключей от камер? Я осторожно ощупал полы их плащей. Увы, ключи были прицеплены к большому медному браслету старшего цербера, рокочущего как водопад. Выкрасть их немыслимо.

За дверью послышался шум. Тяжелая поступь. Звяканье копий. Приближались солдаты. Я бросился в темный проход и проскользнул за приоткрытую решетку одной из пустых камер.

Факелы, на сей раз многочисленные, забросали стены грязными бликами. Пламя не рассеивало тьму, лишь размалевывало ее оранжевыми пятнами. Его рыжие лохмотья метались среди закопченных теней. Конвой, как я и предполагал, остановился возле камер Авраама и Кубабы.

Из своего укрытия я узнал высокий сутулый силуэт Нимрода. Тиран обратился к владычице Киша:

– Ты никогда меня не разочаровываешь, Кубаба! Я жду от тебя самого худшего, а ты приходишь ко мне на свидание. Ты гнуснейшая бабенка, гаже я за всю жизнь не встречал.

– Не льсти мне, Нимрод. Как я могу досаждать тебе, сидя в этой норе?

– Где ершик для твоей лоханки?

– О чем ты?

– Твой распорядитель, этот скребок, который по тебе елозит? Где он?

– Возможно, бежал.

– И бросил тебя? Тебя, столь неотразимое создание?

– Все кончается, мой дорогой Нимрод, и даже самые прекрасные истории.

– А тебе не приходило в голову, что он может переметнуться ко мне? Ведь его гложут амбиции, разве нет?

Царица молчала. Она нахмурилась и бросила на деспота убийственный взгляд:

– Можно ли упрекать за амбиции? Ни одно важное дело на свете не свершилось по скромности. Ведь и твоя держава неуклонно прирастает землями. Однако, если Хуннува и не лишен амбиций, они кое-чем обузданы.

– Неужели? Он тебя так любит?

– Не знаю, любит ли он меня. Но знаю, что тебя он ненавидит.

Нимрод помолчал.

– Мне безумно нравятся твои нежности, Кубаба. Как всегда, непонятно, говоришь ли ты правду или это очередной трюк, но твое лицедейство я оценил. Предполагая твою искренность, я позабочусь о том, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты говоришь, что прекрасные истории тоже кончаются? Так нет же! Твоя интрижка с Хуннувой не кончилась. Посмотри, что я тебе принес.

Он рассек рукой воздух. Двое солдат внесли ивовую корзину, поставили ее у решетки и сдернули покрывавшую ее тряпку: царице предстала окровавленная голова Хуннувы.

Государыня испустила вопль. Нимрод расхохотался.

– Ах, какая ты милая, Кубаба! Сразу виден ужас влюбленной женщины. Но на самом-то деле это вопль проигравшей царицы.

Резким движением он поднял голову Хуннувы за волосы.

– Мы взяли его с табличками, адресованными твоим сынкам и дочкам. Не отпирайся, там была твоя глиняная печать[83]. Номер не удался! Твои знать не знают, что ты гниешь у меня в подземелье, и я спокоен. А когда они спохватятся, ты уже отправишься к своему Хуннуве. Они стали бы сражаться, чтобы тебя освободить, но, не имея этой цели, рисковать не станут. Царские сынки не сумасшедшие!

Мертвенно-бледная Кубаба сидела недвижно, уставившись на мертвую голову.

Нимрод разжал кулак, и голова упала в корзину.

– Вас казнят завтра утром, тебя, Авраама и его двенадцать приспешников.

В темнице повисла тягостная тишина. Пленников охватило отчаяние.

Издали донесся глухой барабанный бой, к нему примешивались пронзительные вибрации гонга. Нимрод снова ухмыльнулся:

– Слышите? Я нанял для вас музыкантов. Они сыграют такой концерт семь раз. На седьмом исполнении вы покинете этот мир.

Довольный собой, он игриво и весело повел плечами.

– Почему завтра, спросите вы, а не сейчас? А чтобы вы успели пострадать и посожалеть о том, что́ вам предстоит навсегда утратить. Видите, как я заботлив?

Он развернулся и ушел. Воцарилась тьма.

* * *

Зловещий звук барабанов и гонга.

С приближением смерти всякий человек ведет себя по-своему. Среди помощников Авраама одни рыдали, другие бранились, кто-то погрузился в оцепенение, остальные неистово рыли землю, надеясь на побег.

Авраам в своем застенке опустился на колени. Он закрыл глаза, соединил ладони и советовался со своим Богом. До меня долетали лишь обрывки фраз, которые он шептал воспаленными губами. Поначалу он заклинал Бога вмешаться, но постепенно, подобно тому, как на смену приливу приходит отлив, просьбу вытеснило принятие, прошение превратилось в согласие. Молитва освободила его от мольбы. Чем ближе подступал роковой миг, тем просветленнее становился Авраам. Не радовался, но излучал спокойствие.

Кубаба в своем застенке напоминала девочку, которая уединилась с любимой игрушкой. Царица прижимала к животу голову Хуннувы; она не плакала. Напевая, она гладила волосы возлюбленного, расчесывала пальцами его кудри, ласкала их и целовала. Казалось, что нежность, с которой она прихорашивала любимого, возвращала его к жизни, и смерть отступала. Она то и дело утирала подолом следы крови на его висках, мягко его упрекая:

– Ах, дорогой, ты весь перепачкался.

Последняя ночь выявила истинную сущность Кубабы: то была влюбленная женщина. Видимость оказалась обманчивой: власть не была главной страстью царицы. Может, она и властвовала лишь для того, чтобы полнее воплощать любовь? Ее муж, дети, народ, Хуннува… Прежде всего любовница? Или мать? Определить приоритеты невозможно: она была женщиной. Любила, заботилась о своих, ощущала за них ответственность.

Зловещий звук барабанов и гонга.

Я прилагал все усилия, чтобы освободить узников. Охранники меня не замечали; при малейшей опасности я тушевался и обходил стороной освещенную камеру, где они играли в кости, перекидываясь шуточками. Я мечтал подстеречь в темном углу старшего цербера, владевшего связкой ключей; но он безвылазно сидел с остальными.

Зловещий звук барабанов и гонга.

Раздался приглушенный крик. Помощники Авраама наткнулись на камень. Они с ужасом поняли, что туннель им не пробить. Под давлением Элиезера они решили обогнуть препятствие и возобновили работу. Нет ничего коварнее надежды. На фоне катастрофы надежда, а не ожидание подтачивает нас. Мы отводим глаза от неизбежного, уклоняемся в сторону, плутаем в случайных и неверных обходных путях. Невыносимое гнетет меньше: вместо осознания неминуемой гибели мы заняты поиском зыбких решений. Эти двенадцать узников подменили ужас небытия раздражением от неудачи. Выбор Авраама показался мне более мудрым.

Измотанный до предела, я толкнул неприметную дверцу, ведущую в сад. Меня радостно встретил Роко. Он знать не знал о надвигающемся ужасе, и я тоже ненадолго отвлекся от него при виде своего пса: я кинулся его ласкать и нашептывать на ухо нежности.

Небо бледнело. Занимался день, которого я так страшился.

– Вперед, мой пес!

Мы быстро покинули зверинец. Не исключено, что быстрая ходьба поможет мне придумать уловку, способную остановить роковой обратный отсчет.

Лавчонки еще были закрыты. В городе хозяйничали ночные и утренние животные: там и сям копошились мыши, вороны подчищали дороги, растаскивая отбросы, а дрозды поклевывали случайные зерна.

Мы двинулись к Башне. Город еще спал, а здесь начиналась суматоха. Под ударами бича, под вооруженным надзором рабы колоннами выходили из бараков и уныло тащились на стройку. На помосте лежали таблички с чертежами; вокруг сгрудились бригадиры и обсуждали сегодняшние работы. Все тараторили на разных языках, рабочий день начинался суетливо, но работники пребывали в отупении из-за монотонности действий и ощущения бесконечности труда. Чтобы поднять хоть немного строительного материала на верх сооружения, требовалось изрядно времени и осторожности. Башня возводилась долгие годы, но верхний этаж все никак не становился последним. Приходилось продолжать и продолжать[84]. Цель отступала, когда, казалось, к ней можно было прикоснуться, и люди устремлялись к недостижимым облакам. Мне казалось абсурдом, что ради этого живут и умирают тысячи людей. Вялой серостью бессмысленности были пропитаны и движения, и мысли работников.

Среди этого полусонного царства бежал человек.

– Нет, нет и нет! – кричал он.

Бригадиры устремились к нему. Он бесцеремонно их растолкал. Я узнал Гунгунума.

– Нет, нет и нет!

Бригадирам пришлось отступить, и они смотрели, как он ринулся вверх по деревянной лестнице, идущей по наружной стене Башни; по ней вскоре предстояло сновать рабам, доставляющим наверх кирпичи и смолу. Гунгунум карабкался, не переводя дыхания.

– Нет, нет и нет!

Я заволновался. Как этот изможденный бессонницей горемыка выдержит такой ритм? Через несколько прыжков его сердце откажет.

– Нет, нет и нет!

Он продолжал подъем, хрипел, задыхался, отплевывался, надсаживался от крика, но темпа не сбавлял.

– Нет, нет и нет!

По мере его восхождения люди внизу умолкали, обескураженные безумной эскападой архитектора. Что на него нашло?

– Нет, нет и нет!

На стройке воцарилась тишина. Лишь скрипели и трещали ступени под ногами Гунгунума.

И вот он наверху. От стены отходил и вывешивался над пустотой брус, служивший для подъема грузов при помощи веревки и колеса. Толпа внизу вздрогнула. Гунгунум встал на этот брус и двинулся по нему вперед, раскинув руки и стараясь усмирить дыхание. Несколько раз покачнулся. На конце бруса остановился и выкрикнул:

– Никогда! Пока я жив, никогда! Башня не обрушится, пока я руковожу стройкой. Ясно? Гунгунум никогда не увидит, как его детище погибнет. Помните об этом.

Никто не понимал. Он повторил:

– Пока я жив, никогда!

И бросился в пустоту.

Толпа ахнула. Его тело опускалось легко, будто соломенный тюк, наряженный в плащ архитектора. На земле оно снова обрело плотность. Тяжелый удар, хруст костей. Подбежали бригадиры. Из-под тела с месивом искореженных членов медленно, кротко и безучастно вытекала кровь.

Зловещий звук барабанов и гонга.

Я догадывался, что его подтолкнуло к этому поступку: он хотел остановить работы и воевал по этому поводу со своим близнецом и с Нимродом. Его не слушали, и он решил отмежеваться от стройки. Гордость толкнула его измученный дух принять радикальное решение[85].

Это странное самоубийство всколыхнуло Бавель. Горожане собирались. Толковали. Задавались вопросами. Выдвигали версии. Говорили, что Нимрод должен был встретиться с Месилимом, но тот исчез. На улицах разрастались скопища людей; тем временем я вместе с Роко прошел через потайную дверцу в зверинец.

Зловещий звук барабанов и гонга.

Едва я проник в темницу, как заметил там необычное оживление. Я опасливо приблизился к камере, откуда доносились голоса. Подручный Нимрода, тот, что командовал личной охраной, ревел пронзительным голосом:

– Раз молчишь, тебя бросят в яму, чтобы одумался. А если память совсем отшибло, мы поможем. Глянь-ка на эти орудия, кирки, щипцы и клещи: все они очень хорошо оживляют воспоминания.

Я понял назначение занятных приспособлений: пытки. Помещение, где коротали время тюремщики, предназначалось и для допросов.

– Понятно? – рявкнул охранник сидевшему на корточках старику.

Не дожидаясь ответа, верзила влепил ему оплеуху и вышел; старик упал.

Тюремщики кинулись на пленника и стали наперебой его тузить; я узнал в нем старого слугу близнецов.

Затем бросили старика в соседнюю камеру, оставили ему плошку с водой, заперли решетку и, довольные, вернулись доигрывать партию в кости.

Я подошел к старику.

– Телтар?

Я поднес факел. Подбитый глаз, распухшее лицо, окровавленный рот. Он искоса посмотрел на меня.

– Я целитель Нарам-Син. Лечил обоих твоих хозяев.

Он кивнул.

– Почему тебя схватили?

Он подумал, проглотил слюну, с усилием произнес:

– Обещаешь помочь мне взамен?

– В меру моих сил, обещаю.

Телтар покачал головой. После расправы он еле двигался и едва соображал. Я заметил у него на запястье странный порез, который никак не мог быть следствием взбучки.

– Что это? – указав на него, спросил я.

– Сегодня утром Гунгунум покончил с собой.

– Я видел.

– Я вскрывал себе вены, когда нагрянули стражники Нимрода. Они меня остановили. Они искали Месилима. Пустое дело. Я молчал, они поколотили меня, потом приволокли сюда. Мне страшно. Боюсь пыток.

– Так скажи им.

– Бесполезно.

– Для чего ты скрываешь от них правду? Месилим просил тебя об этом?

– Нет.

– Значит, речь не идет о долге верности. Тебе известно, где Месилим?

– Мне это известно лучше, чем кому-либо.

– Так скажи им.

– Они мне не поверят. Они продолжат надо мной измываться, даже если я сотню раз повторю им правду. Пожалуйста, помоги мне.

Меня захлестнула жалость к нему.

– Если я пообещаю, ты скажешь то, что от них скрываешь?

– Конечно! – воскликнул он.

– Я помогу тебе.

Он облегченно вздохнул и наконец расслабился. Прислонился спиной к стене и посмотрел на свое надрезанное запястье.

– Я при нем с самого его детства. Блистательный мальчик, истинный гений. Когда он подрос, все ожидания оправдались. И даже больше. В нем было заложено столько возможностей! Даже слишком много.

– О ком ты говоришь? О Гунгунуме или Месилиме?

Он вскинул на меня глаза.

– Это не двое братьев, а один человек. В нем открылось столько дарований, устремлений и способностей, что однажды он решил раздвоиться: быть поочередно архитектором Гунгунумом и астрономом Месилимом. Чтобы исключить встречу, он выдумал историю о соперничестве близнецов и убеждал всех и каждого, что братья друг друга терпеть не могут. Увы, уловка превратилась в правду. Он не удовольствовался тем, что раздвоился, он возвел внутри себя границу, взрастил непреодолимое разногласие. Шло время, и все больше граней его личности противостояли друг другу; архитектор доверял лишь земле, астроном полагался только на небо. Один хотел держать все под контролем, другой следил за перстом судьбы. То один брал верх, то другой. Всем нам знакомы подобные внутренние разногласия, но в миниатюре. В конце концов Гунгунум и Месилим возненавидели друг друга. Объявили друг другу войну. Изводили друг друга. Их покинул сон. Ни один не мог окончательно одолеть другого. И только нынешним утром… Раскачиваясь на верху Башни, Гунгунум одержал победу. И одним махом уничтожил обоих братьев.

Он умоляюще спросил:

– Ты мне веришь?

Я ошеломленно кивнул. По ходу рассказа я вспоминал приметы странной схожести у двоих так называемых близнецов: одни и те же пристрастия, одна и та же сыпь, одна и та же сумбурность и словоохотливость.

– Я верю тебе, Телтар.

– Тогда умоляю: убей меня.

* * *

Зловещий звук барабанов и гонга.

Шестой скорбный призыв.

При следующем состоится казнь царицы Кубабы, Авраама и его двенадцати помощников.

В тишине еще рокотали отзвуки барабанной дроби; стражники отомкнули решетки и передали пленников солдатам. Осужденные не протестовали. Они жадно глотали воздух и щурились от солнечного света, понимая, что эта радость продлится недолго.

Я в ужасе забился в глубину одной из камер. Слишком много насилия свершилось за последние сутки. Задушив Телтара, я превысил свои возможности: я был целителем, а не убийцей. Конечно, я и прежде убивал, но в бою, когда агрессия была обоюдной. Сдавив ему шею, я напрасно убеждал себя, что исполняю его просьбу, избавляю от пыток, приношу ему облегчение, – я ощущал себя палачом. Меня била нервная дрожь, будто некий Демон забавлялся, неистово сотрясая мои члены. Под конец я в изнеможении свернулся калачиком.

Когда солдаты и осужденные покинули тюрьму, я тоже вышел наружу через тайный проход. Роко меня не встретил. Неподалеку слуги кормили хищников падалью, другие насыпа́ли зебрам сено. Я понял, что мой пес спрятался. Желая остаться незамеченным, я выскользнул из зверинца.

Что делать? Куда идти?

А бавельцы не задавались таким вопросом: они тянулись на зрелище. Людские ручейки стекались из боковых улиц на главную и широкой рекой устремлялись к плацу. Я отдался движению людского потока. Горожане перебрасывались энергичными восклицаниями, радуясь, что день не прошел зря: утром самоубийство архитектора, теперь смертная казнь! Да уж, в Бавеле не соскучишься! Особенно их возбуждало предвкушение казни царицы. Обычно казнили простых злоумышленников; на сей раз церемония будет на редкость торжественная. Нимрод покарает саму Кубабу, легендарную Кубабу, знаменитую владычицу Страны Кротких вод. Кто-то добавлял, что ее окружали и другие важные птицы, вожди пастушьих племен, но эта подробность ничего не меняла: горожане презирали дикую жизнь. Эти пастухи-кочевники, не возводившие каменных домов и храмов, казались им низшей расой, которая рыщет вокруг них, как голодный зверь вокруг добычи. Бавельцы забыли, что их предки тоже так жили. Они полагали, что история начинается с Бавеля; до него были Боги, только Боги; затем Боги смастерили людей, чтобы те им служили; создав их, Боги даровали им владычество над водами, город, архитектуру, письменность. Для бавельцев жизнь всегда была городской. Хоть они и создали новую цивилизацию, они рассказывали совсем обратное. Они полагали, что продолжают и воспроизводят, а вовсе не усовершенствуют и меняют. Разрыв между фактами и представлениями о них был огромен[86]. Рассказ о мире долговечном, незыблемом брал верх над реальностью, даже когда факты этому противоречили. Потому жители Бавеля считали пастухов-кочевников ошибкой. Что с ошибками делают? Устраняют или исправляют: кочевые пастухи должны исчезнуть с глаз или измениться. Нимрод прибегал к крайним мерам: он их уничтожал, и это никого не возмущало.

Судьба Гунгунума вызывала все меньше пересудов. Он несколько десятилетий жил отшельником и затворником, работал без продыху и с горожанами не общался. Говорили, что его самоубийство не означает окончания работ: помощники уточнят план, и возведение Башни продолжится. Никто не удивлялся, что архитектора не интересовало завершение строительства; Гунгунума считали чудаком и относили эту дикую выходку на счет его неуравновешенности.

Согласно последним новостям, Нимрод будет наблюдать за казнями с вершины Башни; царь пояснил, что таким образом он проследит за свершением правосудия с точки зрения Богов. Одни ему завидовали, другие не очень. Какое счастье быть на равных с облаками и звездами, приблизиться к Богам, восклицали одни. Как обидно видеть первоклассный аттракцион издалека, возражали другие. Кубаба и вожди пастухов окажутся не больше муравья…

Людской поток вынес меня на плац. Зевак подогревало нетерпение. Пленников не было видно, и все глядели на громадную и величественную Башню. Солнце – и то обходилось с ней учтиво, и его лучи восхищенно перескакивали с этажа на этаж. Бавельцы пытались счесть этажи – их любимое развлечение долгие годы, – но окружавшие Башню подмостки и заваленные мусором строительные леса не позволяли горожанам прийти к единому мнению. Люди оживленно спорили, но точность значения не имела: они жили у подножия величайшего сооружения в мире. Кому-то чудилось, что он видит на вершине Нимрода. Но как в этом убедиться? На таком расстоянии даже великан кажется не больше воробья.

Я чувствовал, что вот-вот грянет седьмой зловещий набат. Меня лихорадило. Не может быть и речи, чтобы я участвовал в казни моих друзей. Сопровождавший осужденных конвой до сих пор не появился, я успею бежать. Я судорожно заработал локтями, расталкивая зевак.

И в этот миг началось невообразимое…

Сначала раздался глухой звук. Зрителям показалось, что они ослышались, настолько он был низким.

Звук не смолкал. Я огляделся. Вокруг ничего нового, ничего необычного. Мне мерещится?

Звук нарастал. Он обогащался новыми красками, множился, набухал, превращаясь в низкий, густой, раскатистый рык.

Заголосили животные. На стройке взревели ослы. Из садов Нимрода донесся многоголосый вой, рычание и визг обезумевших диких зверей.

Над нами вспорхнули птицы, тысячи взмахов исчертили небо. Плотный шелест перьев, будто по воздуху отчаянно бьет одно гигантское крыло. Вмиг стемнело. Все в страхе пригнулись. Еще мгновение, и птицы рассеялись как дым. Что их вспугнуло?

И снова глухой звук. Казалось, начался град; это мало-помалу сверху посыпались камни.

Я посмотрел на Башню; она треснула. Стали отваливаться кирпичи. Треснули строительные леса. Рабочие заметались, закричали от ужаса. Их опора уходила из-под ног, они падали и разбивались насмерть.

Толпа замерла, не желая осознать беду. Затем ее настиг ужас, этот паралич, леденящий мышцы, легкие и сердце. Страх, толкающий к бегству или к атаке. Паника, лихорадочно охватывающая каждую частицу тела. И наконец хаос. Люди с воплями помчались прочь; они толкались, пихались, теряли равновесие, катились кубарем, кидались друг на друга. Свалившись, тотчас вскакивали, чтобы не быть растоптанными. Ни чинопочитания. Ни сочувствия к старикам, женщинам и детям. Спасай свою шкуру! Каждый за себя, иначе верная смерть.

Они удирали от Башни к Воротам Ану. Я поступил иначе. Побежал по аллее к дворцу. Расчет был верным: там стояли в окружении солдат Кубаба и евреи. Конвой замер. Военные застыли в нерешительности, разрываясь между выполнением приказа и инстинктом самосохранения.

Я крикнул им, прячась под капюшоном:

– Всем подразделениям двигаться к Воротам Ану! Живо!

Не заботясь проверить, от кого они слышат приказ, солдаты бросили пленников и скатились со склона вниз.

Я подбежал к друзьям. Они не знали, радоваться им или дрожать от страха. Их жизнь по-прежнему была в опасности: избежав казни, они оказались перед лицом не меньшего кошмара.

– Я больше не двинусь с места, – объявила измученная Кубаба.

Евреи тоже стояли недвижно, будто слившись с царицей воедино. Мы обернулись к Башне.

Фасад продолжал крошиться, лестницы трещали, облицовка отваливалась, рабы падали с лесов, как спелые орехи с дерева. Но, как ни ужасно было зрелище, разрушения до сих пор были поверхностными. Остов подтачивала какая-то другая сила. Теперь она нарастала. И вот земля треснула, фундамент расселся, трещина устремилась вверх по Башне, и разверзшийся зев поглотил нижние этажи.

Я понял: сухие кирпичи нижнего яруса не выдержали веса верхних этажей и рассыпались. Гунгунум это предвидел.

Признаться ли? Я был заворожен… Как ни ужасало меня происходящее, я желал, чтобы разрушение набирало ход. С каждым обвалом у меня нарастала жажда новых обвалов, с каждым раскатом мне хотелось более мощных раскатов. Еще! Больше! Едва сооружение оседало с одной стороны, я поджидал последствий с другой, мне не терпелось поскорее их увидеть, и я наслаждался, когда они свершались. Еще! Дайте мне полноценную катастрофу! Зрелище колоссального разрушения было прекрасно своей неизбежностью. Я испытывал и восхищение, и ужас. Какой редкий случай! Я и ликовал, и страшился. Я был свидетелем катастрофы и смаковал ее, сознавая свою привилегию.

Внезапно все ускорилось. Фундамент не выдержал. Разлом пошел не по вертикали, а по горизонтали. Нижние этажи раздробились, разлетелись по сторонам, заполоняя всю стройку, засыпая бараки, каналы, дороги, по которым бежали бавельцы. Рабы, военные, повара, горожане – всем им предстояло погибнуть. И лишь мы, оставшись в верхней части города, избежим катаклизма. Надолго ли?

Над землей вырастал гигантский столб пыли, похожий на чудовищный серый гриб. Кирпичи дробились и превращались в пыль, ее облако подымалось и затягивало небо.

– Берегитесь! – взревел Авраам. – Спасаемся!

Раздувшись над Башней, облако распласталось и пошло на снижение. Оно двинулось к нам.

– Сюда!

Кубаба ткнула пальцем в сторону святилища, где можно было укрыться. Несмотря на свои короткие ножки и усталость, она мигом до него добежала, оторвала подол платья и свернула из него маску, закрывшую ей губы и нос. Я бежал вслед за ней; Авраам схватил меня за плечо:

– Сарра!

Почему о ней вспомнил он, а не я? Я знал, где находится вольер, и бросился туда.

Стражи во дворце не было видно. Мы не встретили ни одного препятствия, миновали опустевшие посты, бросились к женскому флигелю. Там мы стали свидетелями странного зрелища: к крепостной стене привалились женщины и евнухи; все они были в полуобморочном состоянии. Вперемешку, охрипшие и оглохшие, позабыв, кто сторож, а кто пленник, они изумленно наблюдали крушение Башни.

Я кинулся к клетке для экзотических птиц. Нура, ютившаяся в углу, встала нам навстречу. Одним из острейших воспоминаний моей жизни стала радость, вспыхнувшая на ее лице: то было и счастье видеть нас живыми, и восторг оттого, что мы ради нее рискуем жизнью, и гордость нами, своими избранниками. Я пишу «нами», потому что в это мгновение я принимал, что Нура любит двоих мужчин. Моя мелочная, смешная ревность улетучилась.

Авраам вышиб решетку. Нура бросилась ему на шею. Я разорвал свой плащ и крикнул им:

– Быстрее, бегите!

На нас обрушивалось облако пыли, пепла и обломков. Рядом раздавались приглушенные плотным облаком частиц хрипы и вопли женщин и евнухов, которых накрыло раньше. Я протянул Нуре и Аврааму лоскуты ткани, мы обмотали ими головы, и тотчас все стало белым, невыносимо белым и плотным. Я продержался несколько мгновений, но дышать было все труднее, и в конце концов в этой молочно-белой мути я потерял сознание.

* * *

У апокалипсиса не должно быть завтра. Казалось, пусть уж смерть унесет всё. Окончательное небытие представлялось не столь жестоким, как небытие частичное.

Когда я очнулся, мир вокруг был бесформенным и бесцветным, но он подавал голос. Из-под завалов доносились жалобы. Кашель. Детский плач. Стоны раненых. Крики животных. В сухой дымке носилась печаль выживших.

Стоявшие неподалеку Сарра и Авраам тоже взирали на катастрофу. Бедствие еще длилось. В городе и на равнине там и сям вспыхивали красноватые очаги, то краткие всполохи, то настоящие костры – повсеместно занимались пожары. Если никто не станет их тушить, они охватят все вокруг. Значит, так тому и быть. Что не было разрушено и задушено, сгорит в огне. Мы были свидетелями начала конца. Боги затеяли генеральную уборку.

Перешагивая через тела женщин и евнухов, мы пересекли дворик женского флигеля. Погибли не все. Кто-то из умирающих подергивался, до нас доносились стоны и просьбы о помощи. Но приходилось оставаться безучастными, как ни трудно это равнодушие нам давалось. Мы не могли им помочь. Прежде всего нужно позаботиться о ближних. Когда разбрасываешься, не успеваешь ничего.

Мы вернулись в святилище к Кубабе и двенадцати помощникам Авраама. Благодаря изобретательности царицы, они не потеряли сознания, забаррикадировавшись и защитившись от пыли. Они присоединились к нам, очень удивленные. Даже Кубаба потеряла дар речи.

Мы молча брели по улицам, покрытым саваном пыли, и наблюдали смерть в ее первозданном обличье. Зловещее зрелище. Нам было странно, что мы выжили; мы ощущали свою бесполезность, нас разъедала вина: почему мы? За какие заслуги? Мы избранники Богов? На нас возложена миссия? Если да, то какая? По растерянному виду Кубабы я понимал, что у нее нет ответа ни на один из этих вопросов, то же было и с помощниками Авраама. Но по сосредоточенности самого вождя я понимал, что он интенсивно обдумывает бедствие, делает выводы, становится сильнее, растет. Нура дрожала; мы шли рядом, почти касаясь друг друга, и она давала мне понять, что была бы не прочь уткнуться мне в плечо[87].

Когда мы добрались до зверинца, я остановился:

– Идите, прошу вас.

Они удивленно взглянули на меня. Я добавил усталым голосом, исключавшим дальнейшие расспросы:

– Догоню вас на выходе.

Они кивнули и двинулись дальше.

Я вошел в зверинец. Я догадывался, что меня может там ждать.

– Роко?

Я расслышал повизгивание. Взволнованно повторил:

– Роко?

Мне послышался в кустах шелест, я кинулся в ту сторону. Пес лежал на земле, вытянувшись на боку, с одеревенелыми лапами. Живот был растерзан, из него вываливались залитые кровью розовые внутренности. Роко меня не видел. Но чуял мой запах. Это его пьянило. Он оживился.

Я опустился перед ним на колени. Что может быть загадочней и глубже, чем собачий взгляд? Глаза у него вспыхнули, он приветственно тявкнул, попытался поднять голову, но не сумел. Но за все его безжизненное тело отдувался хвост, который так и ходил ходуном. Меня потряс контраст между умирающим телом и бьющим вовсю хвостом. Вся собачья радость угнездилась в том, что осталось живого, в смеющихся зрачках и восторженном хвосте.

Я вмиг осознал все, чем одарил меня Роко за долгие годы. Он мне помогал, поддерживал меня, занимал и умилял. Любознательный и игривый, он утверждал свою веселость и увлекал за собой мою. Он был моим азартом, легкостью и молодостью. То воодушевленный, то умиротворенный, он сопровождал меня в пути и на привале, на улицах городов и на лоне природы, в лесной глуши и на степных просторах. Он беззаветно меня любил. И теперь я возвращал ему любовь. Чистую, нерасчетливую, безусловную. Полную.

Моя единственная счастливая любовь?

Я лег рядом с ним, прижался к нему. Зарылся в его шерсть, упиваясь его запахом, тяжеловатым, старческим. К чьему телу я столько прикасался? Кто так часто спал со мной? Кто до такой степени разделял мой задор и мою усталость?

Он расслабился, несмотря на приступы боли. Что он ведал о предстоящем ему? Казалось, даже страдая, он дистанцировался от своего страдания. Его глаза уверяли меня, что мучения затрагивают лишь оболочку, а в душе царит радость. Я протянул руку к его морде, как нередко делал прежде, и он сдавил ее зубами – его обычный ответ. Его собачий поцелуй. Вдруг он прикусил ее сильнее, глубоко вздохнул – и это был конец.

Конец.

Я еще долго лежал возле его хрупкого тельца, не соглашаясь принять эту смерть. Он по-прежнему внушал мне такую нежность. Невозможно, чтобы вмиг улетучилось столько любви…

Когда я доплелся к главным воротам с моей мертвой собакой на руках, все увидели, как велико мое горе. В этом всеохватном опустошении, на обломках целого города, когда только что погибли тысячи людей, никто не счел, что потеря одной собаки не так уж значительна и что охватившая меня печаль выглядит смешной. Подошли помощники Авраама, готовые подхватить Роко; они смотрели на него с благоговением. Отдать ему почести было то же, что выказать уважение мне.

Растроганная Нура приникла к Аврааму и шепнула ему, чтобы он вмешался. Я услышал звучный и властный, умиротворивший меня голос вождя:

– Я сам вырою ему могилу.

Обычно хоронили лишь людей, но Роко заслужил репутацию личности. Авраам раздобыл заступ и стал копать яму.

Подошла Нура. Притянула к себе мою голову, прижалась к моему плечу. Холодный пес был зажат между нашими теплыми животами. Роко был нашим ребенком, которого она когда-то подарила мне. Нашим мертвым ребенком. Не в силах сдержаться, я заплакал.

С этой раной открылись и прежние. Роко всегда говорил лишь с моим сердцем, вот и теперь он разрушал его внутренние баррикады: воскресли все мои мертвецы, и я вновь их оплакивал. Мина, Тина, Хам… Среди них лучились и светлые лица Елены и Барака, матери и дяди. Догадывалась ли о том Нура? Она обняла меня.

Помощники Авраама отвернулись. Только Кубаба смотрела на нас во все глаза, на Нуру, на меня и на нашего пса; но в ее взгляде было столько любви и воспоминаний, что он меня не смутил.

* * *

Над всяким человеческим творением витает тень разрушения. Бавелю страшиться было уже нечего. Под пылающим солнцем он погрузился во тьму.

– Оставим его как есть, – объявила Кубаба. – Пусть Бавель, обращенный в пыль, внушает отвращение тем, кому вздумается ему подражать. Он послужит свидетельством того, что высокомерие обернется против высокомерного. Он расскажет о том, что для вознесшегося слишком высоко падение будет жестким. Пусть это будет поучительная развалина.

Авраам согласился. Мы собрались на холме близ разрушенного города и готовились тронуться в путь. В течение этой недели жители Киша, которых Нимрод не успел угнать в рабство, стекались сюда, чтобы убедиться в гибели врага и вернуть свою государыню.

Кубаба облачилась в парадную мантию, и ее крошечная фигурка гордо торчала между четырьмя эфебами, защищавшими ее зонтами от солнца. Уродство и старость ничуть не уменьшили ее кокетства, даже напротив: она изобильно украшала себя драгоценностями, вышивкой, дивными каменьями, чтобы отвлечь внимание от зеленоватой морщинистой кожи. Что до Авраама и его помощников, потерявших немало своих людей и часть стада, они объединили выживших и, сплоченные как никогда, собирались продолжить путь.

Кубаба не отступалась от Авраама:

– Дорогуша, я поставлю здесь солдат, чтобы к этим руинам никто никогда не прикасался. И в придачу нескольких ремесленников. Если не поддерживать эту груду обломков, она потеряет вид[88].

Авраам терпел все ужимки Кубабы, даже то, что она обращалась к нему «дорогуша», потому что понимал свою преданность как нечто цельное. С их заточения в тюрьме они непрестанно спорили, но притом почитали друг друга. В гибели Бавеля каждый из них прочитывал подтверждение своего выбора. В глазах Кубабы это доказывало, что городу следует знать меру, процветать, не слишком разрастаясь, и заботиться о благополучии жителей. А Авраам полагал, что Бавель изобличал порочность городского устройства жизни[89]: людям не следовало бежать от природы, прячась внутри городов, но почтительно ее населять и покидать истощенный участок земли. «Лисицы имеют норы, и птицы небесные – гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову»[90]. А главное, людям следовало искать пути к взаимопониманию. Пацифист Авраам не только отвергал насилие, но и отказывался от системы отношений, ведущих к войне. Всякое царство, что зиждется на богатстве, в конечном счете либо стремится завоевать соседа, либо само становится объектом зависти. Война – это следствие землевладения. Вот почему никогда не нужно владеть землей.

В этот день спор разгорелся особенно жаркий. Вождь евреев подшучивал:

– В Бавеле столько храмов, но ни один Бог и ни одна Богиня не вмешались! Это не беспокоит тебя, Кубаба?

– Вовсе нет! Богам и Богиням не нравились храмы, которые им возводил монстр и его приспешник Гунгунум. А что касается Инанны, тут уж я уверена, что она свою Башню ненавидела.

Царица возвела глаза к небесам.

– Они забрались наверх, чтобы люди не вздумали к ним карабкаться и с ними равняться. Скромность, дорогуша, скромность! Всегда жить в простоте. Я, к примеру, из смирения… не боюсь никого!

Она расхохоталась. Авраам доброжелательно улыбнулся краешком губ. Но заметил:

– Мой Бог презирает весь этот балаган с возведением храмов. Он не конкурирует с другими Божествами. Мой Бог прост и беден, у него нет ни формы, ни цвета, и он довольствуется пустыней[91].

Пока Кубаба и Авраам препирались в свое удовольствие – так уж они на прощание раскланивались, – мы с Нурой отошли в сторону и устремили взгляд вдаль. Я думал о Маэле: где он? Удалось ли ему избежать гибели? Нура спросила меня сдавленным голосом, ткнув пальцем в груды развалин на горизонте:

– Ноам, ты уверен, что Нимрод там?

– Люди видели, как он упал. Он мелькнул на верхнем этаже. А затем был погребен под обломками Башни. Отныне он покоится под грудой кирпичей.

– А кое-кто утверждает, что он успел скрыться.

– Они слагают легенду. Вспомни, как рассказы изменили потоп, которому мы бросили вызов.

Она вздрогнула:

– Я предпочла бы, чтобы он спасся.

– Как? Неужели у тебя к Дереку есть хоть капля сочувствия?

Она пылко схватила меня за руку.

– Не о том речь, Ноам. Если Дереку удалось сбежать, он еще не знает о своем бессмертии. В нем живет страх, и он не считает себя всемогущим. Но если он погребен под обломками, он воскреснет. Я не знаю, сколько для этого потребуется времени, сколько займет месяцев, лет, веков, но однажды он непременно выберется оттуда живым и поймет, что смерти для него не существует. И тогда он станет чудовищем из чудовищ, самой страшной из живых тварей…

Она была права. Она серьезнее меня задумалась о будущем, о нас, обо всем человечестве – в силу странной выпавшей нам, всем троим, судьбы.

Кто-то похлопал меня по заду. Я обернулся. Кубаба обиженно пробурчала:

– Дорогуша, может, тебе плевать, но я ухожу. Предвижу, что мы больше не увидимся. Может, оно и к лучшему, ведь с тобой у меня связаны такие тяжкие воспоминания. Ну а ты, моя красавица, пойдешь за своим Барабамом. Можно я кое-что тебе шепну?

Нура поощрительно улыбнулась. Кубаба положила руку ей на живот.

– Ты не родишь, пока не станешь собой.

– Что?

Царица сурово буравила ее взглядом, не убирая руки:

– Ты не забеременеешь, пока ходишь под чужим именем. Авраам не сделает ребенка ни Саре, ни Сарре, потому что Сара – это не Сара, а Сарра – не Сарра. Маска препятствуют зачатию, ложь приводит к бесплодию. Ты дашь жизнь новому существу, когда назовешь себя Нурой.

Нура отпрянула. Кубаба кивнула на меня:

– С ним! Лишь он знает тебя как Нуру.

Она живо развернулась и обратилась к своим эфебам:

– Ну что, голубчики, вам плевать, что ваша царица изжарилась на солнце?

Слуги кинулись со всех ног услужить царице. Кубаба, что-то воркуя, обернулась к ослам.

Нура ошарашенно смотрела на меня. Мы воспользовались болтовней государыни, которая донимала прислужников:

– Дорогуша, ну-ка подсади меня на осла. Да нет, не ты! Не ты, дурень, а тот, с миленькими глазками и прелестными ушками. Эй, полегче! Или нет, вот так хорошо. Да. Вперед, дорогуша! Это я ослу. Вам не нравится, что я говорю ослу «дорогуша»?

И кортеж двинулся прочь, оглашая округу восторженными излияниями царицы.

Авраам дал нам знать, что его люди настроены поскорее расстаться с Бавелем.

Нура застыла. Она сомневалась, что хочет по-прежнему выступать в роли Сарры.

– Авраам ждет тебя, – шепнул я ей. – И Исаак.

В ее глазах замер безмолвный вопрос. Я настаивал:

– Иди.

Она все еще медлила. Я прикоснулся к ней, вдохнул ее пьянящий аромат и шепнул:

– После смерти возвращайся ко мне.

Эпилог

Ноам вышел из роскошного отеля, в котором Хасан забронировал ему номер, и сел в лимузин; служащий погрузил его багаж. Бесшумное податливое авто покатило по розовому гудрону, окаймленному глянцевыми пальмами и магнолиями с огромными цветами фарфоровой белизны. Ноама настигло чувство нереальности: миру угрожает смертельная опасность, фундаменталисты вот-вот захватят атомные электростанции, а безучастная и невозмутимая комедия роскоши продолжается как ни в чем не бывало.

Может, потому что он пишет мемуары о Месопотамии? Все здесь напоминает о чванливом городе Нимрода. Дубай воздвиг семьдесят небоскребов высотой больше двух сотен метров, и среди них вознесшийся на 828 метров Бурдж-Халифа: Бавель! На этой нескончаемой стройке рабочие из Пакистана и Индии вкалывают при пятидесятиградусной жаре в тяжелейших условиях, и чуть ли не дважды в неделю случаются самоубийства: Бавель! Сталкиваются множество наречий, неразбериха и путаница, хотя чаще прочих сквозь гам прорываются арабский и незамысловатый английский, окрашенный сотней акцентов: Бавель! Отодвигая пустыню, бросая вызов засушливому климату, освежая воздух, здесь создают искусственные архипелаги из песка, начерпанного в Персидском заливе, и воздвигают гигантский приморский курорт близ колоссального канала: Бавель! Торговые центры, эти культовые сооружения нашего времени, состязаются в роскоши: Бавель! Выше, просторней, богаче… Всякий рекорд таит в себе крушение, мера становится чрезмерностью, излишеством, попирающим свой эталон: Бавель!

Приручены здесь даже запахи. В отеле люкс Ноам вдыхал озадачивший его аромат сандала: обычно источником запаха бывает определенная точка, он распространяется и теряет свою интенсивность; но тут Ноам не мог обнаружить источника: ровный аромат тек и проникал повсюду, внушая негу и сладострастие.

Лимузин остановился перед монументальным портиком со сложным украшением в духе машрабии. Шофер подхватил чемодан с глиняными табличками и повел Ноама по торговой галерее со стеклянной крышей. Мраморный проход оживляла обильно цветущая растительность родом со всех континентов.

Золоченые буквы на светонепроницаемой витрине, сияющей подобно черному агату, указывали на логово антиквара: «Джон де Лапидор. Изобразительное искусство, ювелирные изделия, часы». Шофер проник за турникет, этот шлюз безопасности, Ноам юркнул за ним, и вот он в бутике.

Бутик? Скорее рафинированная выставка в лучших музейных традициях. На темных стенах выделяются объекты, скульптура или живопись, на которые направлены скрытые светильники, придающие им пронзительную плотность.

Ноама встретила ассистентка Джона де Лапидора. Эта ослепительная рыжеволосая дева, обтянутая изумрудным шелком, – неотъемлемая часть спектакля: она не ходит, а струится, не говорит, а поет, не общается с вами, а соблазняет. Загипнотизированный Ноам послушно семенил за ней по лабиринту проходов, в которых были развешаны творения мастеров.

Он задержался в зале, посвященном фламандской школе. Тут аж три полотна представляли Вавилонскую башню. Она была не слишком-то похожа на себя, художники ушли от действительности: вдохновившись архитектурой Ренессанса, они изображали Башню круглой, обнесенной галереями и винтовыми лестницами. И вот ее очевидное послание: безбожников настигает Божья кара. Ноам усмехнулся. Как наивно! Башня рухнула сама, без Божьей помощи. Недостатку технических знаний человека авторы Библии, поэты и художники предпочли божественное вмешательство. В конце концов, даже изобличая тщеславие Нимрода, они воспроизводят ее, извиняя, если не оправдывая, прямого виновника ее крушения. Однако лишь человек, и только он, сначала воздвиг Башню, а затем ее уничтожил.

Ноама поразила и другая нелепость этих картин: они рассказывают историю Бавеля как историю конца. Однако Бавель был началом. Рухнула Башня, но не желание Башни. В нем нет ни высокомерия, ни напыщенности, ни перегиба. Человек преодолевает границы и бросает вызов природе, не зная своего места в мире и считая, что он выше всего, что его окружает; он возводит города, изобретает письменность, развивает науки и социальные структуры; подчас он терпит поражение или заходит в тупик, но назад он не вернется никогда. Бавель не исчез с Бавелем, Бавель не перестал скрести небо, Бавель все время возрождается и принимает новые формы. Неудача не сокрушает честолюбия, она идет с ним рука об руку. Безумное приключение продолжается от преодоления к преодолению. Будущее остается незавершенной стройкой.

Если бы Ноама попросили изобразить свой Бавель, он представил бы не разрушение, а незаконченность. Человечество развивается бесконечно, движется, не достигая цели, побуждаемое конкуренцией, гордостью, гением, манией величия и презрением к границам. Незавершенная Башня никогда не будет завершена, ее будет подхлестывать вечное неутолимое желание.

Ноам вздрогнул. Он снова вспомнил о грядущей катастрофе. Психи, решившие уничтожить этот мир, тоже не принесут людям восторга, они их попросту уничтожат. Вот единственно возможный финал человечества.

– Будьте любезны подождать господина де Лапидора в кабинете.

Огненная дева указала Ноаму на кожаный диван.

– Господин де Лапидор со своими эпиграфистами изучит таблички в подвале, – уточнила она. – И после этого поднимется к вам. Возьмите в баре что-нибудь выпить, не стесняйтесь. До скорого.

Ноам понял, что ждать придется долго.

Чтобы убить время, он пробежал взглядом по книжным полкам, заглянул в угол, сплошь занятый витринами с антиквариатом, машинально им полюбовался. Набрал Хасану сообщение, что его встреча вот-вот состоится. Это, конечно, подстегнет Стэна и его команду, которые в нетерпении ждут обещанных денег.

В одной из витрин Ноам заметил месопотамские таблички. Он бегло, с ленивым любопытством просмотрел их, но одна привлекла его внимание. Он присел на корточки, приник к стеклу и стал расшифровывать запись. И вдруг прочел послание, обращенное из глубины времен к нему, Ноаму:

Нарам-Син, мой товарищ, если с тобой случится беда, я буду плакать день и ночь. Потому что ты мой день и моя ночь. Наша встреча изменила мою жизнь. Я привязан лишь к тому, что познал в твоем обществе: кедровые леса, ведущие в Бавель тропинки, реки, из которых мы черпали воду, твое скромное съемное жилье, комнатенку, где ты спал. Я любил Маэля, этого хрупкого спасенного тобой ребенка; мне казалось, что это твое дитя, а иногда – что наше с тобой. Когда ты найдешь наконец Нуру, я буду ценить и ее, потому что она принесет тебе счастье. Иногда ты пытался вызнать мои секреты. Некоторые из них я тебе открыл, но оставил при себе самый ценный: я тебя люблю. Я люблю тебя, Нарам-Син, люблю твои руки, когда они заботливо касаются моих ног, чтобы излечить мои недуги, люблю твой взгляд, когда ты смотришь на меня в молчании, люблю твой смех, если рассмешил тебя я. Люблю тебя бородатым или бритым, чистым или грязным, оживленным или усталым. Люблю тебя всеми разновидностями любви, как мать, отец, брат, друг и любовник. Почему я об этом не сказал тебе? Лучше было доказать. Я охраняю тебя. Защищаю. Я готов ради тебя пойти на смерть; я вовсе этого не хочу, но если я покину этот мир раньше, сохрани в памяти мое имя и мой образ, продли мою жизнь в глубине своей души, сохрани меня навсегда. И думай обо мне весело, без печали. Улыбайся. Я не уверен, что мертвые испытывают сильные чувства; но даже под землей я зардеюсь от гордости, когда ты однажды вечером станешь рассказывать людям о великой дружбе Гавейна и Нарам-Сина. Табличка, на которой ты о ней напишешь, соединит нас навеки и станет для нас самым прекрасным надгробием.

У Ноама перехватило дыхание, он отпрянул, привалился к стене и медленно сполз на пол. Прошло пять тысячелетий, и вот Волшебник открылся ему. Ворвался в жизнь своей узнаваемой речью, как всегда, говорливый, кокетливый, соблазнительный, проворный, пылкий и целомудренный. Ноам снова увидел Гавейна, голого и униженного, растерзанного и казненного вместо него… Ноаму стала наконец понятна эта загадочная жертва.

Слезы подступили к горлу. Нет, он не послушается Гавейна, он будет плакать… Сила страсти, исходящей от глиняной таблички, захватила Ноама до перехваченного горла, до дрожи, до воя. Он отдался этому мощному отклику; пусть это будет его ответ, его способ стиснуть Гавейна в объятьях, принять его в свое сердце, в душу, в тело.

Он зарыдал. Деликатность Волшебника… Хорошо ли Ноам обошелся с ним? Отдал ли ему хоть каплю его любви? Он не заслужил такой жертвы. Внезапно его поразила очевидная вещь: Маэль все понимал. Читая «Эпос о Гильгамеше» спустя несколько веков после рассказа Маэля в таверне, пусть и в изложении позднейших переписчиков, Ноам был потрясен силой привязанности неразлучных друзей Гильгамеша и Энкиду. Либо Маэль слышал признания Гавейна, либо этот чуткий мальчик догадывался о его чувствах.

Телефонный звонок. Ноам отер щеки, успокоил дыхание и взял телефон.

– Ну как, есть прогресс? – прокричал Хасан.

– Джон де Лапидор проводит экспертизу табличек.

– У нас дела тоже движутся. Кузен Стэна, похоже, лучше понимает взрывоопасность ситуации. Для него это не только вопрос своевременной оплаты, хотя он не намерен мешать бизнесу Стэна. Он просит, чтобы ты проинформировал о том, что тебе известно, стокгольмскую ячейку.

– Хорошо. Дай мне его контакт.

– На самом деле ему достаточно послушать разговор. Прямой разговор с Бриттой Торенсен и ее матерью.

– Отлично!

– Перезвоню, когда мы установим с ними видеосвязь.

Ноам старается сосредоточиться на этой ситуации. Его потрясло это вторжение сквозь века – явление Гавейна, пришедшего рассказать ему о своей безграничной нежности, – но он не имеет права отдаваться печали. Террористы не отступятся: они очерствели, и на чьи-то слезы им плевать.

Звонок; экран телефона ожил.

– Соединяю тебя с Бриттой и ее матерью, – шепчет Хасан.

Предстоящий разговор возбуждает любопытство Ноама. Некоторые критики Бритты считают, что ею манипулирует мать – эта волевая интеллектуалка, которая никогда не показывается. Они уверяют, что она пойдет на что угодно: будет подстрекать дочь, подталкивать, использовать любыми средствами.

Несколько секунд по экрану несутся хлопья, затем изображение стабилизируется. Появляется ангельское личико Бритты. За ней стоит женщина.

Ноаму кажется, что это игра его воображения. Он моргает, задерживает дыхание. Нет, он ошибся. Немыслимо.

Мать Бритты наклоняется к камере. Вот ее лицо на весь экран. Постепенно оно оживляется сильным волнением.

– Здравствуй, Ноам. Я очень рада тебя видеть.

И Нура нежно улыбается Ноаму.

Благодарности

Я благодарю Грегори Шанбона, историка древнего Ближнего Востока, за внимательное чтение моего романа и высказанные соображения. Я также благодарю Ришара Дюкуссе за его многолетнюю неутомимую поддержку, особенно в этом литературном приключении.

Примечания

1

«Happy Few» (англ.) – здесь «Горстка счастливчиков», аллюзия на цитату из «Генриха V» Уильяма Шекспира. – Примеч. перев.

2

Аллюзия на басню Жана де Лафонтена «Городская и полевая крысы». – Примеч. перев.

3

Франческо Винсент Серпико (р. 1936) – отставной офицер Департамента полиции Нью-Йорка, выступивший с показаниями о коррупции в полиции в 1971 году. Стал знаменит после выхода одноименного фильма «Серпико» (Serpico, 1973) Сидни Люмета, где его роль исполнил Аль Пачино. – Примеч. перев.

4

Цикламены. Свиньи и кабаны искали эти цветы, откапывая в земле их клубни в форме плоских хлебцев. Они, единственные из всех животных, лакомились ими и не заболевали. – Здесь и далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

5

«Библия» по-гречески означает «книги». Несмотря на то, что термин «Библия» в конце концов стал относиться к единственной книге в иудейском или христианском мире, речь идет о многих собранных воедино книгах, то есть о библиотеке. Разные авторы написали различные тексты, порой несколько авторов работали над одним текстом, что представляет собой разрозненный корпус, построенный из многих слоев, достаточно неоднородный, а зачастую и противоречивый. Мировая история и минувшие века придали Библии огромное значение, упрочили ее сакральный, неприкосновенный характер вплоть до того, что в эпохи нетерпимости она стала Книгой в ущерб всем остальным, единственной Книгой, которую следовало переписывать от руки, а затем, когда Гутенберг изобрел механическое копирование, и печатать. Хотя Библия принесла много пользы, ее путь лежал через горы трупов: во имя Библии, а бывало, во имя ее специфического прочтения, совершались убийства. Я не могу удержаться от предположения, что если, следуя этимологии, ее называли бы Собранием, то полнее осознавали бы, что она являет собой сборник текстов, а не продиктованное Господом категорическое эссе.

6

Сапонария – растение, часто встречающееся поблизости от ручьев. Его назвали «мыльной травой», или «мыльнянкой», когда изобрели мыло. Его стебли и бледно-зеленые листья не находят применения, но длинные красноватые корневища, а также розовые цветки обладают способностью пениться, мыть и дезинфицировать. Высушенные и растертые в порошок, они позволяют даже вымыть руки без воды. Отец Нуры, великий целитель Тибор, посвятивший меня в свойства растений, применял настой или отвар сапонарии для лечения кожных болезней.

7

Это были афганцы, которые шли из Центральной Азии, из находящегося более чем в тысяче пятистах километрах Мерхгарха в Пакистане или из Сари-Санга в провинции Бадахшан, в Афганистане. Упоминая «дрожащие горы», она, разумеется, имела в виду подземные толчки, часто сотрясавшие те земли. Караваны переносили лазурит – ультрамариновый камень с золотистыми блестками, в том тысячелетии ставший предметом всех притязаний.

8

Так называли зверобой за его способность прогонять нечистую силу: бесогонка отгоняла злых Духов, которые мешали человеку жить, будь то ночью (бессонница) или днем (меланхолия). Но Тибор также заметил, что зверобой залечивает раны от укусов насекомых, инфекций или ожогов; он научил меня использовать его заживляющие, противовоспалительные и антисептические свойства.

9

Настоящее название глаз лани – «белладонна», что означает приблизительно то же самое. В эпоху Возрождения изысканные итальянки действительно использовали сок этого растения, чтобы привлекать. Поскольку содержащийся в нем атропин расширяет зрачок и делает глаз черным, глубоким – глазом лани (у всех нас такой в момент оргазма), – они вводили себе несколько капель под веки или накладывали компресс, становясь таким способом неотразимыми «прекрасными дамами», bella donna по-итальянски. Впрочем, благодаря своим психотропным свойствам, белладонна делала их не только прекрасными, но и игривыми. Увы, чрезмерное употребление белладонны лишало их разума, то есть убивало. Кокетки во все времена флиртовали со смертью.

10

Каковые содержат, соответственно, опиум и каннабис.

11

Гад – имя персонажа Ветхого Завета, одного из библейских пророков. Дор – персонаж древнегреческой мифологии. – Примеч. перев.

12

Щебенка не имеет памяти, никто не оставляет на ней своих следов. Неблагодарная и равнодушная, она забывает и отвергает. Если же она изменяется, то лишь под воздействием непогоды. Я не испытываю к щебеночным дорогам той нежности, которую храню к протоптанным по земле тропинкам.

13

Меновую торговлю определяют как экономику до появления денег. Я полагаю, что это ошибка. Мы давно опередили бартер. Чистый обмен ставит лицом к лицу двоих людей, каждый из которых стремится получить предмет, коим владеет другой. Необходимо, чтобы в определенный момент произошло совпадение потребностей, – так я однажды вечером, в грозу, обменял кремень на жировую лампу. Однако подобная обоюдность случается редко: зачастую одному из двоих приходится принять переходный товар, если он знает, что использует его при следующем обмене. В подобных случаях бывало, что люди соглашались на промежуточные ценности, которые не удовлетворяли их непосредственное желание и могли послужить в будущем. Короче говоря, большую часть времени имелся предмет замены, игравший роль денег. Когда монеты и банкноты еще не появились, их концепт уже присутствовал в нашем сознании. Мы не занимались меновой торговлей, мы совершали обмен. А посему денежная экономика предшествовала деньгам.

14

Нынче «дикие просторы» – природные парки, заказники диких животных – существуют только благодаря нашей доброй воле и политическим решениям. Чтобы добиться минимального почтения к природе, ее защитники вынуждены героически сражаться против алчности и стремления к повышению производительности.

15

В этом безмолвном обмене я всегда видел первоначальную форму дипломатического иммунитета. Некое место определяют как нейтральное – посольство, конгресс, саммит, – и люди, даже враги, приходят туда, чтобы мирно беседовать. В течение переговоров они считаются неприкосновенными. Самое важное – это возможное соглашение. Если спорный вопрос не разрешается, все расходятся. Так объединяются соперничество и сотрудничество.

16

Горный хребет Пятра Крайюлуй в Румынии. В те времена его почтительно обходили стороной и опасались его головокружительных склонов. Нынче же все альпинисты приезжают тренироваться в его эффектных впадинах и на отвесных стенках.

17

В 450 году до нашей эры греческий историк Геродот первым заговорил о Залмоксисе. Ему удалось определить территорию, на которой тот пребывал, – среди гетов, фракийского племени, проживавшего на месте нынешней Румынии. Однако историк не смог поместить его во времени – в одном абзаце Залмоксис представлен учеником Пифагора, в другом – его далеким предшественником. И все же Геродот оставил нам некоторые подробности: Залмоксис обитает в подземном жилище, убеждает тех, кто хочет его услышать, что смерти не существует, он регулярно исчезает и появляется. И под конец Геродот делает вывод, что не мог бы с уверенностью сказать, человек ли этот Залмоксис или божество. Ввиду сомнений Геродота можно предположить, что он придерживался истины Тибора. Впоследствии, не сумев узнать больше, другие авторы развили легенду. В XIX и XX веках среди румын даже нашлись умники, которые превратили ее в образ своей идентичности. Они проповедовали протохронизм, националистическое изображение истории некой нации, утверждая наличие у нее корней, восходящих к Античности и даже к первобытному обществу, вне связей с соседними народами. Полностью пренебрегая реальностью, протохронисты превращали полиэтнические общества прошлого в чисто моноэтнические; так, отдельные протохронисты установили прямое родство между галлами и сегодняшними французами, готами и современными шведами. В Румынии, особенно в XX веке, в период диктатуры Чаушеску, некоторые прибегли к Залмоксису, «Богу-старцу». Тибор бесконечно будет возбуждать любопытство, порождать новые теории, легенды и мифы. В ходе моих воспоминаний я еще неоднократно вернусь к нему.

18

Библия сохранила память о Нимроде. В Книге Бытия он описан как первый царь, которого мир узнал после потопа. Властитель Вавилона, он затем правил множеством городов Месопотамии. Он был «сильный зверолов перед Господом». Типу охотника противопоставляется образ пастуха – в тысячу раз более положительный, – который воплощен в Давиде. Затем это понятие обрастает уточнениями. Комментарий Зохара утверждает: «Словом „охотник“ Писание называет не охотника на животных, но ловца человеков». Жестокость – основная отличительная черта Нимрода и всего, что к нему относится. На иврите его имя означает «восставший» или «бунтовщик», тот, кто изменяет порядок вещей, вводит нечто новое в историю. В I веке Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» сообщает многочисленные подробности о Нимроде: тирания, страх второго потопа.

19

Бавель странным образом остался в истории смешанным с городом Вавилоном, но он был в нем всего лишь высокой башней. Это позднейшее приравнивание обязано своим появлением евреям, авторам Библии, которые путали недавние события с более ранними воспоминаниями: Вавилон тогда представлял собой огромный невероятный город с висячими садами и величественными храмами, за который дрались греки и персы. Вдобавок на иврите, в котором при письме опускаются гласные, Бавель также означает Вавилон. Как во всяком большом городе, в нем имелся зиккурат, в этом случае пропорциональный его огромности: семь этажей, посвященных Богу Мардуку. Так вот, евреи придали Вавилону рухнувшую Вавилонскую башню. Однако на рубеже IV тысячелетия до нашей эры, в описываемое мною время, Вавилона еще не существовало, и в этот более легендарный, нежели исторически запечатленный, период Бавель был городом царя Нимрода.

20

Эта царица – и мы скоро поймем почему – оставила неоспоримый след в истории Античности. Эта единственная женщина, упомянутая в месопотамском царском списке, правила княжеством. Ее никогда не забывали… Однако из века в век книжники сочиняли о ней невероятную историю – богатому и ворота настежь. Порой ее считали родоначальницей своей династии, иногда причисляли к третьей Кишской династии, а иногда к четвертой. По легенде она правила сто лет и впоследствии почиталась как Богиня.

21

Шумерская Инанна на аккадском языке, которому вскоре предстояло воцариться в Месопотамии, звалась Иштар.

22

Тогда я впервые сделал наблюдение, которое впоследствии буду повторять на протяжении веков: преобладающий язык – это всегда тот, на котором говорят лучшие купцы: в то время аккадский, позже греческий, латынь, итальянский, французский и английский.

23

Этот регион после его исторического исчезновения стали называть Месопотамией. Слово греческого происхождения, означает «междуречье» и обозначает цивилизацию, которая процветала с IV до I тысячелетия до нашей эры на территории Среднего Востока, расположенной между Тигром и Евфратом и соответствующей нынешнему Ираку. Редко бывает, чтобы цивилизация получала совершенно чуждое ей имя. Этот регион процветал тысячелетиями, и никогда никто так не называл его. В своих воспоминаниях я использую выражение «Страна Кротких вод», распространенное в те времена, когда говорили также о «Стране Усмиренных вод».

24

Именно дорога делает колесо, а не наоборот. Многие цивилизации представляли себе колесо, но некоторые ограничились тем, что сделали из него игрушку, так никогда и не додумавшись соорудить двуколку или телегу. Так, майя, тольтеки и сапотеки Южной Америки наверняка не пришли к его использованию потому, что у них не было тягловых животных: лошадей или волов. А в Северной Африке функцию колеса, приняв его, свели к перевозке товаров: начиная со II века ему стали предпочитать верблюда, который не нуждается в дорогах и перемещается по любому грунту, даже самому неровному; его содержание стоит гораздо дешевле, чем постоянно ломающиеся во время поворотов или натыкающиеся на препятствия повозки; а главное, он способен выдерживать сильную жару, потребляя меньше воды, чем лошади или волы.

25

От кельтов.

26

Эти сдавления, которые мы приписывали Демонам, сегодня называют по-разному: скрытые гематомы, церебральный абсцесс, черепно-мозговая травма, острое воспаление слизистой оболочки, надкостницы и кости сосцевидного отростка височной кости. Хотя демоны обрядились в новые научные одежды, они по-прежнему поддаются тому же спасительному вмешательству. Я веками практиковал трепанацию черепа без трепана – его еще не существовало, – рассекая и разрезая черепа при помощи остро наточенных инструментов. Операция требует большого опыта, точности движений пальцев и большой удачи. Она привела к множеству смертей. Не потому ли ее использование постепенно сокращалось, а в Средние века и вовсе прекратилось? Ныне ее снова совершают, и современники считают ее новшеством. Даже когда им демонстрируют черепа, прооперированные до нашей эры, они с трудом верят, что некоторые мои коллеги и я сам практиковали ее…

27

В отличие от последующих способов письма, клинопись имеет три измерения: она заключается в насечках, сделанных в глиняной табличке при помощи пера со скошенным кончиком, и для разборчивости требует косого освещения, по возможности падающего слева. Ее символы составляют черточки, углы и зарубки, объединяющие три вида «клинышков»: вертикальные, горизонтальные и косые. Созданная шумерами для того, чтобы систематизировать товары и осуществлять деловые операции, клинопись смогла передать шумерский язык и в течение нескольких веков служила носителем десяти других языков. К началу христианской эры ее уже не умели расшифровывать и забыли до такой степени, что спустя некоторое время видели в ней только примитивные орнаментальные мотивы.

28

В эту минуту я пишу, сидя напротив окна, из которого льется свет; справа от себя я расставил стаканы и чашки с чистой водой, настоями и чаями; слева догорает свеча, распространяющая аромат итальянской лаванды. Этот ритуал снова соединяет меня с несравненным Гавейном, который во время нашего путешествия в Месопотамию передавал мне свою науку. После тосканского лета в эпоху Возрождения на смену сирени пришла лаванда. Поселившись в бывшей овчарне, категорически решив ничего не делать, я, однако же, переписывался с разными личностями, безостановочно марая сотни страниц. Думаю, к этому меня подтолкнула лаванда: перед ее бескрайними полями, где в травах отражается небесная лазурь, я мог легко сосредоточиться и пользовался спокойной энергией и постоянным вдохновением.

29

Тогда никто и вообразить не мог, что из служанки письменность может превратиться в госпожу.

30

Тигр и Евфрат берут начало на горе Тавр, высокогорном армянском плато в Турции. В отличие от Нила, они не протекают в сердце стиснутых горами долин, способных сдержать их; вот почему в мае, во время половодья, они разливаются на тысячи километров. В мое время Тигр и Евфрат имели два отчетливых отдельных, хоть и близких, устья в Персидском заливе. Однако из-за того, что они уносили свои аллювиальные отложения и осаждали их вдоль своего течения, эти реки удлинили землю и оттеснили море. Нынче они соединяются выше по течению, в городе Гармат-Али, после чего образуют общее устье и сливаются в Шатт-эль-Араб до Индийского океана.

31

Эти закрытые храмы привели меня в замешательство. Прежде я знал только гипетральные святилища, не имеющие крыши и расположенные под открытым небом. Каменных плит было достаточно, чтобы ограничить сакральное пространство; иногда его окружали менгиры или колонны, и ничто не отделяло его от небесного свода. Дым приношений, призванных питать Богов, возносился от жертвенника прямо в зенит. Здесь же, в Стране Кротких вод, появились первые закрытые места для отправления культа: расписанные, украшенные, резные, искусно отделанные; они воспроизводили внешний мир, микрокосм макрокосма, являя собой как бы глиняные зеркала.

32

Рабство как система появилось именно тогда. Я не утверждаю, что прежде не имело место никакое порабощение – в своем детстве на берегу Озера я не раз видел похищение женщин, – однако эти жестокости бывали редкими, они не были нужны для жизни общин. Все изменилось в Месопотамии в конце IV тысячелетия до нашей эры. Благодаря сельскохозяйственным излишкам, которые позволили некоторым стать торговцами, жрецами, солдатами, писцами или счетоводами, государственное и иерархическое общество ради обеспечения своего преуспеяния прибегло к институту рабства.

Так что рабство появилось, когда «цивилизация расцвела», как только «культура сделалась более изысканной». Война представляла собой первейший способ обеспечения: организовывались набеги, а захват пленных превращал их в рабов независимо от того, проживали ли они на далеких территориях или на соседних. Дополнительный приток невольников обеспечивало правосудие: в наказание за некоторые преступления горожан обращали в рабство – например, ребенка, который отказывался от своих приемных родителей. Наконец в рабство можно было попасть вследствие договора, в основном за долги, с согласия заинтересованного лица или лиц, имевших над ним власть.

Это рабство нельзя рассматривать с точки зрения последующих веков, поскольку оно представляется скорее экономическим, нежели расовым. Никто не лепил на него «биологических» оправданий греческого философа Аристотеля, который полагал, что некоторые люди созданы, чтобы повелевать, а другие – чтобы подчиняться. И никто не узаконивал его, основываясь на соображениях превосходства какой-нибудь этнической группы, религии, цвета кожи – тех идеологий, которые господствовали вплоть до XX века.

В Месопотамии рабом не рождались, им становились. Рабом становились не по существу, а в силу обстоятельств. Из-за невезения, а не в силу предопределенности.

33

По-аккадски это Урук.

34

Как же я удивился, когда тот самый Кушим возник тысячелетия спустя! В XX веке во время раскопок на месте Урука археологи обнаружили табличку, которую считают самым древним образцом человеческого почерка. Что же говорит этот кусочек глины? «Итого за тридцать семь месяцев было получено 29 086 мер ячменя, подпись: Кушим». Таким образом, первое имя, пришедшее из глубины веков, это не имена библейских Адама и Евы и не доисторические Тумай, Люси, Туркана, Таутавель, Наледи или Флорес, которые были даны недавно обнаруженным останкам. Для всего человечества – кроме меня – имя Кушим остается первым, которое, благодаря письменности, невредимым вынырнуло из прошлого. Оно было написано за три тысячи пятьсот лет до нашей эры. И было именем счетовода…

35

Жители Месопотамии изобретали вертикальные пути одновременно с горизонтальными: дороги шли по земле, а строения возносились к небу. И те и другие, скромно называемые подступами – дороги, каналы, колонны, башни, – казались всего лишь средствами; на самом деле они преобразовывали все, что охватывали, и присваивали его себе. Запускался процесс очеловечения природы, ее империалистического завоевания.

36

Я думаю, что Земля начала суживаться в тот самый момент, когда установления Нимрода физически преодолели пределы его жестов или голоса и когда он избавился от необходимости перемещаться, чтобы ему подчинялись. Прежде никакая связь не шла дальше, чем позволяли органы чувств: даже дымовые сигналы не выходили за границы возможности глаза, а барабанный бой – уха. Дальняя связь началась с письменностью и благодаря ей усовершенствовалась, с опозданием – когда в XIX веке распространился телеграф. И вдруг, с появлением радио, телевидения, а затем интернета, все ускорилось. Сегодня Земля съежилась: исчезло расстояние между полюсами, эскимос сделался близким соседом японца. Никогда больше ни один ребенок не испытает чувства необъятности, которое тысячелетиями переполняло людей. Или же ощутит это головокружение только перед лицом Вселенной… Надолго ли еще?

37

Современное название этого заболевания – экзема.

38

Современному архитектору сложно было бы договориться с месопотамским, египетским или древнегреческим архитектором. За несколько веков они почти сделались чужаками, настолько различается их философия. Для нынешнего зодчего архитектура соответствует функции, для древнего она передает значение. Хотя и тот и другой разрабатывают техники, пути их не идентичны: современный руководствуется пользой, древний – символикой. По мнению Гунгунума, колонна являла собой не только поддержку или несущую силу – она была осью мира, путем в небо, тем, что позволяло людям расположиться на ней, а затем подняться. Так и арка, купол и свод не представляли собой лишь хитроумно задуманную и художественно исполненную крышу, но воспроизводили свод небесный, это обиталище Богов. Даже дверь не ограничивалась тем, что открывалась в пространство, – она указывала направление: на закат или на рассвет. Гунгунум никогда не различал «почему» и «как», метафизику и физику. Если решения, полученные им в ходе расчетов, или его исследования давали практические принципы, то прежде всего они удовлетворяли духовные задачи. Постройка стремилась быть зеркалом божественного космоса.

39

Плоты из надутых шкур животных, келеки, по-аккадски калакку, и сегодня существуют в Ираке.

40

На аккадском языке, утверждавшемся одновременно с шумерским, Бавель означает «Врата Богов». В Библии, донесшей до нас память о нем, это название, Бавель, ошибочно отсылает нас к ивритскому корню БЛБЛ, что означает «говорить невнятно», «путать, смешивать».

41

Хит, расположенный на Евфрате, ныне находится на территории Ирака.

42

Первая нефтяная торговля открылась здесь, на берегах Тигра и Евфрата. Очень скоро люди оценили этот продукт, и битумные дороги в течение трех тысячелетий до нашей эры избороздили средиземноморский бассейн. Универсальный клей, строительный раствор до появления строительного раствора, необходимый для лодок герметик, битум неуклонно дорожал. Затем его использование сократилось: греки и римляне заинтересовались в основном твердыми материалами, и легко воспламеняющийся битум испугал их. В Средние века и в эпоху Возрождения оборот нефти почти прекратился, так что ее свойства были забыты. Ею пользовались только медики, алхимики и маги, которые без труда смешивали ее с другими ингредиентами. Новый импульс добыче нефти дали киты: эти строптивцы были редкой добычей, и в XIX веке китового жира для фонарей уже не хватало. Тогда американские промышленники обнаружили, что путем дистилляции нефти можно получить керосин. Джордж Биссел и Джонатан Эвелет основали Pennsylvania Rock Oil Company и, чтобы пойти дальше, чем позволяли естественно выходящие на поверхность источники, использовали буровые вышки, которые в поисках соли просверливали землю. Так в 1859 году началась погоня за черным золотом. А затем миром завладела автомобильная лихорадка, которая требовала все больше и больше горючего.

43

Жители Месопотамии, независимо от китайцев на берегах Желтой реки, тоже изобрели гончарный круг. Прежде ремесленники формовали глину вручную: они разминали пальцами ком земли или соединяли пластины, расплющенные под деревянным валиком. Круг произвел эволюцию в гончарном деле, позволив быстро создавать более легкие предметы с совершенными формами. На верхней части гончарного круга, вращающемся диске, ком глины подвергается влиянию движущей силы; скорость диска может доходить до ста оборотов в минуту.

44

В течение тысячелетий мы полагали, что грифоны, эти полуорлы – полульвы, существуют. Мы не считали их плодом нашего воображения и были уверены, что эти крылатые существа на самом деле принадлежат к царству животных и являют собой соединение двух царей – воздуха и степей. Путешественник Аристей из Проконнеса утверждал, что встречал их у аримаспов, в Центральной Азии. Греческий историк Геродот привел легенду, согласно которой эти существа, «сильные, как сто орлов и восемь львов», обитали возле золотоносных жил на севере Европы – на Урале – и стерегли их. Римские натуралисты Плиний Старший и Клавдий Элиан включили грифонов в свой бестиарий, и до конца Средних веков никто не сомневался в их существовании. Их реальность подтверждала и торговля: когти грифонов продавались очень дорого, поскольку считалось, что они обладают способностью определять яд, ибо чернеют при контакте с малейшим его количеством, – я знавал одного прохвоста, который мастерил их из носорожьего рога. В эпоху Возрождения натуралисты-путешественники Пьер Белон в своей «Естественной истории птиц», а затем Андре Теве во «Всеобщей космографии» придали им сказочный характер, ибо не имели возможности их наблюдать. В сущности, если люди своей деятельностью способствуют исчезновению определенных видов, то своей фантазией они добавляют другие. Я всегда мечтал посетить зоопарк химер…

45

Те, кого позже назовут финикийцами, ныне – ливанцы.

46

В 1831 году сцена, пережитая мною с царицей Кубабой, была воспроизведена во Французской медицинской академии. По прошествии многих тысячелетий достоинства растительного угля были наглядно доказаны. Прибывший из Монпелье фармацевт Пьер-Флёрюс Туэри в присутствии ученой аудитории принял стрихнин – один грамм, что в десять раз превышает смертельную дозу. Через десять минут он должен был скончаться в судорогах от остановки дыхания; но между тем остался стоять перед изумленной публикой. Туэри хотел продемонстрировать, что угольный порошок представляет собой универсальный антидот. Однако уточним: это противоядие не является универсальным, но поглощающая способность угля позволяет ему абсорбировать токсины и микробы, которые он встречает, даже газ: углем были снабжены противогазы, использовавшиеся во время войны 1914 года, для профилактики отравлений.

47

На самом деле у Дерека, как и у всякого человека, было адамово яблоко. Только у него оно осталось высоко, в жировой зоне шеи, как у женщин, – и по той же причине: в подростковом возрасте тестостерон не удлинил его голосовые связки и, следовательно, не опустил этот призванный защищать их хрящ. Я всегда с осторожностью употребляю это выражение, «адамово яблоко», поскольку его стали использовать гораздо позже моего появления на свет. В течение тысячелетий и на многих языках я называл эту выпуклость «щитом», а иногда – «бабочкой». Потребовалось толкование (ложное) Библии, чтобы возобладало современное название. Согласно Книге Бытия, Бог подарил Адаму и Еве свободное пользование Раем. И наложил единственный запрет: не прикасаться к Древу познания. Однажды, представ перед ними в виде змеи, Дьявол убедил Адама и Еву вкусить плода. Ева легко проглотила его, а у Адама кусок застрял в гортани. По правде сказать, было от чего подавиться. Следствием стало изгнание из Рая! Дерево неопределенной породы по вине череды плохих переводов впоследствии было отождествлено с яблоней. Вот почему кусок, вставший у Адама поперек горла, был назван адамовым яблоком.

48

Жители Месопотамии крайне редко прибегали к хирургическим операциям. Они не владели знаниями о внутренних органах, так как не препарировали трупы, и к тому же власть не поощряла их дерзаний: Кодекс Хаммурапи предусматривал, к примеру, отсечение руки хирурга в случае произведенной им неудачной операции. Вот как правосудие и политика тормозят развитие науки! В течение тысячелетий врачи сохраняли свои руки, а больные умирали…

49

Планета Венера, самая яркая после Луны. Обитатели Месопотамии звали ее по-аккадски Дельбат, потом попросту Иштар – именем Инанны на этом языке.

50

Глина – лучшее хранилище данных. Пусть ее вместимость ограниченна, зато срок ее службы бесконечен. За две тысячи лет табличку сменили другие носители письменности: папирус, пергамент, бумага, жесткий диск компьютера. Все они гораздо практичнее глины, они легче, транспортабельнее, проще поддаются исправлениям; однако они оказались более скоропортящимися, тленными. Наши рукописи, наши книги, наши фотографии и цифровые документы через несколько веков исчезнут, тогда как таблички, исписанные пять тысяч лет назад, хотя и прошли через испытания водой, огнем или магнитными полями, по-прежнему остаются невредимыми и поддаются прочтению.

51

Позднее греки назовут синюю болезнь холерой, что означает «течь, непрестанное истечение». До XIX века было неизвестно, чем вызвана эта болезнь. Ее причину узнали после сильной эпидемии в Египте в 1883 году, когда Роберту Коху, который к тому времени уже открыл туберкулезную палочку, удалось выделить ответственный за заболевание микробный агент – холерный вибрион. До этого открытия все великие умы были вынуждены прибегать к поэтическим интерпретациям, например, Шатобриан в «Замогильных записках» пишет: «Что это такое, холера? Быть может, это насекомые, которых мы проглатываем, и они пожирают нас изнутри? Что это за вооруженная косой огромная черная смерть, подобно одному из тех ужасных Идолов, коим поклоняются на берегах Ганга, преодолев горы и моря, явилась к берегам Сены на своей колеснице, чтобы раздавить нас ее коле- сами».

Холера – человеческая болезнь, исключительно человеческая: она не только исходит от человека, но и распространяется только в недрах социальной организации. Ее можно даже определить как болезнь историческую, поскольку появилась она в Месопотамии. Она возникает, если питьевая вода заражена нашими фекальными массами; диарейные испражнения, остающиеся в большом количестве на открытом воздухе, провоцируют распространение бактерий. Так в Бавеле сточные канавы отравляли каналы, из которых брали воду для питья рабы и солдаты. Эпидемии холеры начинаются при недостатке проточной и чистой воды, во время наводнений и войн, и распространяются из грязных и нездоровых поселений. Конец эпидемиям холеры тысячелетия спустя положил водоспуск!

52

Ныне нам известно, что человеческое тело в основном состоит из воды. Жидкость составляет 60 % его массы, а наиболее влажными органами являются легкие, кровь, мозг и мышцы.

53

Современная наука, с ее средствами и методиками, подтвердила правильность подхода Тибора. Во-первых, холера вызывает серьезное обезвоживание: следовательно, надо очень много пить. Во-вторых, для восстановления системы пищеварения необходимо обеспечивать организм цинком: питаясь одними злаками, рабочие страдали от дефицита цинка, который в достаточном количестве содержится в мясе.

54

Химические исследования доказали, что собачья слюна производит энзим, обладающий сильной заживляющей способностью. В известных случаях вылизывание сокращает бактериальное заражение. Если у ребенка из поселения было воспаление глаза, которое мешало ему видеть, вполне возможно, что Роко действительно его вылечил.

55

Пусть меня уличат в нескромности, но мне кажется, что в Стране Кротких вод я запомнился на долгие годы. Несколько десятилетий спустя и потом веками во всех месопотамских городах лекари выглядели именно так, как я, каким вошел в ворота Бавеля: лысыми, полностью обритыми и богато одетыми. Костюм делает врача, так что мой случайный наряд стал обязательной одеждой, которая внушала доверие. Что же до моего драгоценного Роко, то и он поразил умы. Гула – Богиня врачевания, «исцелительница человечества» и покровительница медиков – некогда изображалась с собакой. Чтобы получить от нее облегчение в страданиях или отблагодарить свою спасительницу, люди приносили в ее храмы каменные, бронзовые или терракотовые статуэтки собак. Эти святилища служили также местами ухода за страждущими: там верующих лечили травами и мазями, а также при помощи собак, по рецепту: «Собачий язык служит врачевателю». При некоторых храмах, как, например, при изинском, даже имелись псарни.

56

Криптография появилась одновременно с письменностью. Так же, как люди шептали, чтобы не быть услышанными всеми подряд, они искажали послания, чтобы их поняли только те, кому они адресованы. Шифрование обеспечивало необходимую безопасность. В Месопотамии, особенно в периоды войн, к нему прибегали цари и царицы. И сегодня методы, применяемые тогдашними писцами, не изменились: знак имеет значение, отличное от общепринятого. Как прежде, так и теперь, преобладают три приема: ребус, сдвиг и обозначение цифрами. Ребус играет фонетикой, используя знаки, которые, будучи произнесенными, составляют фразу, имеющую другой смысл. Сдвиг, часто называемый «кодом Цезаря», поскольку его нередко применял император Юлий Цезарь, состоит в том, чтобы брать знак, следующий за тем, который полагалось бы использовать, – при буквенном письме это несложно, но возможно так же и для клинописи, поскольку в ней имелись строгие предписанные упражнения, способствующие обучению и служившие образцом. И наконец цифровое обозначение предписывает замену знаков цифрами, при этом адресат имеет при себе табличку с подробностями системы кодирования.

57

Месилим описывал то, что греки потом назвали кометами, волосатыми звездами, – те небесные тела в орбите звезды, которые оставляют позади себя сверкающий след, вроде волнующихся на звездном ветру волос. Китайцы назвали их «звездами-гостьями», потому что они возникали в небе на время. Мне помнится, что Месилим предложил именно этот период: семьдесят шесть лет. Так что я испытал сильное волнение, когда спустя несколько тысячелетий были подтверждены предвидения одного молодого англичанина. Этот человек, переживший великую лондонскую чуму, а затем опустошительный пожар, наблюдал за небом, которое точно перед каждой катастрофой пересекали сенсационные кометы. Эдмунд Галлей был блестящим ученым с широким кругом интересов. В 1690 году он создал водолазный колокол, который позволил ему и его пятерым соратникам пять часов пробыть под водой. Он объяснил колебания стрелки компаса во время морских путешествий, изучил атмосферное движение пассатов, океанские течения и магнитные склонения. Он составил первую метеорологическую карту – предшественницу тех, что в XX и XXI веках появятся на мониторах. Ученик и друг Ньютона, он овладел теорией француза Кассини о периодическом возвращении комет. С невероятной кропотливостью он выявил все упоминания о кометах в истории человечества, выдвинул гипотезу, что некоторые появления соответствуют одной комете, а в 1705 году объявил пришествие той, которую уже наблюдал в 1682-м, под Рождество 1758 года, когда сам он уже достигнем возраста ста двух лет. Разумеется, умер он раньше, и на похоронах его прославляли как морского инженера, даже не упомянув написанных им работ по астрономии. Однако 25 декабря 1758 года точно в том месте, которое предсказал Галлей, была замечена комета. Беспристрастные астрономы признали его посмертное достижение и назвали ее кометой Галлея, впервые нарушив традицию давать звезде имя ее открывателя. Она возвращается каждые семьдесят шесть лет. В случае Месилима это так и осталось наблюдением. У Галлея – частично благодаря Ньютону – стало физической достоверностью.

58

В Месопотамии никто не видел разницы между астрологией и астрономией. Наблюдать явления, не связывая их с Богами, представлялось немыслимым: на земле, как на небе, все было столь же естественным, сколь божественным. Физический мир соответствовал миру метафизическому, неотделимому от него. Ныне явления немы, в то время они говорили. Если современный человек считает звезду объектом, для древнего она была знаком. Космос являл собой язык, малейшее событие содержало послание.

Наука о звездах изучала небесную письменность. Боги уведомляли нас, когда они выходили за рамки обыденности и решались на отклонение, создавая новую комету, затмение или апрельские заморозки. Чтобы заметить исключение, необходимо знать обыкновенный порядок: лишь астрономическое знание неизменного давало возможность астрологического чтения случайностей. Но! Чудачества неба не вызывали катастроф, они подавали сигнал об их вероятном возникновении. Жители Месопотамии видели в них знаки, а не причины. А потому полагали, что могут реагировать молитвами и ритуалами экзорцизма, чтобы таким образом задобрить Богов и избежать худшего. Они читали по звездам не приговор, но предупреждение.

По сути, астральная наука имела отношение как к географии, так и к истории. С одной стороны, следовало штудировать небесный свод, знать его обитателей и его звезды, их пути и движение; с другой – обращаться к многовековым данным, чтобы узнать о событиях в том или ином царстве после затмения или появления кометы.

59

Этот свод правил ныне обычно появляется под названием Кодекса Хаммурапи. Царь Хаммурапи, один из первых властителей Вавилона, около 1750 года до нашей эры оставил после себя высокую стелу из черного базальта, на которой начертаны по-аккадски его судебные решения. Записи на этом камне резюмируют уже существующую традицию, а некоторые их параграфы будут скопированы писцами. Этот текст предлагает скорее не законы, а образцы: он описывает событие, последующую судебную процедуру и вынесенный приговор.

В отсутствие других столь же длинных документов он, разумеется, приобрел чрезвычайную значимость для историков и стал эталоном, каковым не являлся в древности. Он излагает распространенные между Тигром и Евфратом юридические идеи. Они представляются достаточно казуистическими – изучением случаев, как и более поздние примеры в книгах Исход и Второзаконие иудейской Библии.

60

За несколько тысячелетий эта история обошла мир, в измененном виде я встречал ее в самых разных фольклорах. В Китае она приобрела форму сказки: судья подводит к младенцу двух женщин, каждая из которых утверждает, что она его мать; по его сигналу они хватаются за ребенка и тянут в разные стороны; когда тот начинает кричать от боли, одна из них отпускает его, чтобы он не страдал; и судья выносит приговор в ее пользу. На Западе Библия предлагает свою версию. К престолу царя Соломона приходят две женщины с младенцем. Безмужние, эти продажные женщины жили вместе в одном доме и одновременно родили мальчиков. Увы, ночью один из них умер, придавленный матерью. Каждая утверждала свои права на выжившего и требовала, чтобы его отдали ей. Кто говорил правду? Кто лгал? Свидетелей не было, доказательств тоже, только слово против слова! Соломон потребовал меч, чтобы разрубить младенца надвое и каждой отдать ее половину. Одна из женщин тотчас же отказалась и принялась умолять царя отдать ребенка сопернице, лишь бы он остался жив. По этому утробному воплю Соломон определил мать. И отрубил – не мечом, но словом, ту, что дала волю чувству и отделила ложь от правды.

Эти метаморфозы столь многое говорят нам о людях… Суд Нимрода отличается от суда Соломона. Нимрод действительно хотел рассечь Маэля на части, чтобы избавиться от необходимости выбора. Соломон использовал свою угрозу как способ ведения расследования. Жестокость Нимрода искренняя, у Соломона она деланая. С самого начала обе женщины говорят об обладании, они требуют ребенка в собственность. Затем хитрость Соломона заставляет каждую действовать в противоположность тому, что она требовала поначалу: завладеть ребенком. Одна предпочитает скорей отдать, чем увидеть его смерть, другая готова скорей увидеть его мертвым, чем лишиться обладания им. Угроза царя все проявила. Благодаря ей мы понимаем, что нельзя путать любовь и обладание: любовь – это дар.

61

Притягательность золота проистекала из его неподверженности порче, а не из его редкости. Поскольку этот чудесный металл не тускнел и не окислялся, его блеск мог объясняться исключительно божественным сиянием. Именно от Богов получило золото свое чистое и постоянное сверкание. Это солнечное мерцание спускалось с небес. Жители Месопотамии могли вслед за инками сказать, что видят в нем «пот Богов». Современные астрофизики с ними согласны: золото происходит не от земли, а от солнца. По-видимому, оно является результатом сверхмощного столкновения двух нейтронных звезд, космического катаклизма, случившегося много миллиардов лет назад. Произошедшее от звезд золото, вероятно, благодаря геотермической активности, распространилось на Земле в виде месторождений.

62

Экономия слов будоражит воображение. Лучшие описания обходятся без описаний. Автора легче распознать как поэта по скудости слов, а не по их транжирству. Лучше намекнуть, нежели изобразить, заставить прислушаться, нежели проорать множество фраз. Так же, как взгляд не сводится к радужке, человек не ограничивается ни своими чертами, ни своими конечностями – иначе это просто труп! От экономии исходит энергия, напряженность, присутствие, которое преодолевает пределы видимого. Чтобы осознать это, существуют два способа: расплывчатый и отчетливый. Писатели-классики прибегают к общим положениям. Общее слово дозволяет каждому вставить образы, которые его вдохновляют. Современница Людовика XIV, француженка мадам де Лафайет превосходно использовала этот метод в коротком романе «Принцесса Клевская»: «В те дни при дворе появилась красавица, которая привлекла к себе все взгляды; следует думать, что красота ее была совершенна, коль скоро она вызвала восхищение там, где привыкли видеть прелестных женщин. (…) По их приезде видам к ней явился; он был поражен дивной красотой мадемуазель де Шартр, и на то были причины» (перев. Ю. Гинзбург. – Примеч. перев.). Поскольку мадам де Лафайет ничего не дает увидеть, мы видим всё. Современные писатели чаще используют деталь, сила которой заключается в том, что она тайком проявляет целое. Будто рыболовный крючок, деталь заставляет представить рыбу, которая хватает его под водой. Так в XX веке в романе «Ранние всходы» другая французская писательница, Колетт, описывает встречу зрелой женщины с юношей: «Она смеялась по-мужски, снисходительным смехом, в котором читалось то же, что и в ее спокойном взгляде, и Филипп вдруг ощутил себя уставшим, слабым и уязвимым, его сковало чувство какой-то женской расслабленности, часто нападающей на юношу в присутствии взрослой женщины» (перев. Р. Родиной. – Примеч. перев.). В подтексте намечена страсть, которая захватит обоих.

63

Согласно Библии, Нимрод якобы был сыном Куша, тот – сыном Хама, а тот – сыном Ноя. То есть, если верить древнееврейским авторам, Нимрод был моим правнуком. Не знаю, каким образом составляются эти генеалогии, которые на самом деле никто никогда не принимает всерьез, однако должен отметить, что они сообщают полную правду: мы с Нимродом были выходцами из одной семьи, потомками одного отца, Панноама. Если я легко могу представить, как исказилась эта информация, я не понимаю, как она распространилась. Обнаружили ли нашу родовую отметину, сросшиеся пальцы? Говорили ли об этом кому-нибудь из своего окружения Кубаба или Гавейн?

64

Библия представляет Агарь как египтянку, служанку Сары. Мне видится в этом толкование древнееврейских авторов, которые спустя два тысячелетия описывали прошлое, глядя на него глазами настоящего. Поскольку в их время города Месопотамии, постепенно подпадавшие под власть персов, греков и парфян, начали приходить в упадок, расположенный на юго-востоке крупный, могущественный и экзотический город ассоциировался с Египтом. Вот что, по моему мнению, объясняет упоминание об этой примкнувшей к пастушескому племени Агари как о египтянке.

Постепенное исчезновение Месопотамии, этой безымянной цивилизации, началось очень давно, еще в Античности. Евреи и греки, затрудняясь определить чужеземца, называли его египтянином. «Египтянин» означало «незнакомец». А Египет к тому времени стал воплощением всего неведомого.

65

Библия по-своему описывает эту троицу, которую составляли Аврам, Сара и Агарь. Я сильно позабавился, когда много лет спустя, в Соединенных Штатах, обнаружил, что на этот эпизод опирались мормоны для оправдания своей полигамии. В 1830 году в Нью-Йорке новая христианская Церковь предложила своим верующим «святых последних дней» многоженство как восстанавливающее библейскую практику: увеличение числа состоящих в браке, необходимое Богу, чтобы приумножить его народ. Подобная традиция просуществовала до 1890 года. Тем не менее движение, получившее свое развитие в мормонстве, Фундаменталистская церковь Иисуса Христа святых последних дней, лидеры которой имели до семидесяти пяти жен, до сих пор поддерживает ее. Как далеки они от строгого и непреклонного Авраама!

Библия предлагает примеры полигамии Иакова и Соломона, но Авраам был первым. Наряду с ними она описывает поразительное единобрачие Исаака и Моисея. Упоминание двух этих форм породило различные практики в иудаизме, даже если древние евреи со временем взяли в привычку брать в жены только одну женщину. Для евреев-ашкенази запрет полигамии был объявлен в XI веке, а для сефардов – в XX.

66

Сегодня эту болезнь называют «параплегией ягнят» и по-прежнему лечат именно таким способом – коровьим молоком и бикарбонатом натрия. Как я нашел лечение? Я использовал аналогичный метод Тибора: если каким-то существам недостает силы, следует вдохнуть в них силу гигантов. Диспропорция между огромными коровами и крошечными ягнятами навела меня на мысль давать этим последним продукты крупных жвачных животных.

67

Бог Авраама не был единым Богом. Еще не был… Авраам проявлял себя больше как генотеист, нежели монотеист: у него был предпочитаемый культ. Его Бог обладал неоспоримым в его глазах главенством, однако он не исключал других. Кстати, у него было имя, что восходит к политеистической идее. Яху, Яхо, Йахве, его Яхве был тем, «кто дышит», кто приводит ветер – Божество степей и бесплодных земель. Идея единого Бога не трогала и не преследовала Аврама. Зато, будучи предвестником иудейской религии, он отрицал роль образов, икон и даже храмов в Месопотамии.

Предстояло дождаться VI века до нашей эры, когда в Вавилонию была насильно переселена элита Иерусалима и Иудейского царства, чтобы эта теология явственно заявила о себе. Столкнувшись с многочисленными проявлениями идолопоклонства в городе Навуходоносора II, иудеи выработали и объявили монотеизм: «Это Яхве. Единый Бог, на небе и на земле, и нет другого».

Из Библии складывается впечатление, что в свое время Авраам уже мыслил так же, как те, кто два тысячелетия спустя описывали его судьбу, как если бы возможное происхождение чего-то могло смешаться с тем, что стало его результатом. Библейские авторы рассказывали историю, пренебрегая ее историчностью. Подобно тому, как существует искажающее прочтение, существует также и искажающая запись.

68

В этом лунно-солнечном календаре появление Солнца на востоке отмечало начало дня, а появление Луны в ее первой четверти – начало месяца. В совокупности месяц длился двадцать восемь дней. Названия двенадцати месяцев давались, в зависимости от городов и эпох, либо по земледельческим работам, либо по религиозным праздникам. Астрономы установили семидневную неделю, назвав дни согласно семи странствующим божественным планетам. С тех пор ничего не изменилось. Мы повторяем идеи месопотамских астрономов, перекочевавшие через латынь во французский язык: Луна дала lundi (понедельник), Марс – mardi (вторник), Меркурий – mercredi (среда), Юпитер – jeudi (четверг), Венера – vendredi (пятницу), Сатурн – samedi (субботу); Солнце не нашло отражения во французском воскресенье (dimanche), зато отразилось в английском Sunday и в немецком Sontag.

69

Даже греки признавали, что именно астрономы Месопотамии изобрели гномон, первые солнечные часы. Это позволило разбить день на двенадцать равных частей, двойных часов по отношению к нынешним, то были «вавилонские часы», как называли их греки. Когда я сталкиваюсь с привычными опозданиями некоторых моих знакомых, я всякий раз задумываюсь, не живут ли они по вавилонским часам…

Жители Месопотамии вели счисление и по основанию 60, и по другим основаниям. Мы унаследовали разные системы: скажем, десятичную для общих вычислений, но для измерения длительности используем шестидесятеричную: шестьдесят секунд в минуте, шестьдесят минут в часе, дважды по двенадцать часов в сутках.

70

Предшественник триктрака.

71

Шумерский Бильгамеш превратился в аккадского Гильгамеша и остался в истории под этим поздним именем.

72

«Эпос о Гильгамеше» – несомненно, первое литературное произведение человечества. Люди нового времени открыли его лишь в XIX веке, но во втором и третьем тысячелетиях до нашей эры оно имело колоссальный успех, затем его влияние распространилось за пределы шумерской и аккадской цивилизаций, в недрах которых оно зародилось; оно было известно как иудейским авторам, так и греческим поэтам. Появились бы Библия, «Илиада» и «Одиссея», не будь Гильгамеша?

«Эпос о Гильгамеше» – это рассказ об инициации; в нем повествуется о том, как Гильгамеш осознает свою человеческую ипостась и принимает ее. Опьяненный своей силой и отвагой, он поначалу совершает со своим другом Энкиду сомнительные подвиги. Когда его любимый товарищ погибает, Гильгамеш сознает и свою уязвимость; в отчаянии он пускается на поиски бессмертия. Он оказывается на краю света, на острове, где, по слухам, живет единственный бессмертный человек Утнапиштим, переживший Великий потоп. Утнапиштим сообщает ему, что способа стать бессмертным не существует, да и желать этого вовсе не следует. Однако Гильгамеш уходит от него не с пустыми руками: он узнает о растении из морских глубин, которое возвращает молодость. Гильгамеш ныряет, находит растение и приберегает на будущее. По беспечности он допускает, что растение похитила и поглотила змея. Вот почему змея линяет: цветок юности позволяет ей менять кожу. Несолоно хлебавши Гильгамеш возвращается в Урук, там наконец обретает счастье, наслаждается каждым мгновением и неустанно делится с современниками обретенной мудростью.

Зачатки этого эпоса я обнаружил в рассказе Маэля, а позднее он был записан множеством переписчиков в ходе двух тысячелетий и во многих версиях существует и поныне. Как я уже говорил, один из этих писцов однажды встретит человека, пережившего Потоп, и назовет его Утнапиштимом. Это один из нас четверых… Позднее я поведаю истинную предысторию этого удивительного эпизода.

73

Религия претендует на истину, литература отстаивает свое право на обман. Отсюда и ее сила. Если религиозное повествование притязает на правдивость, не имея возможности ее доказать, литература объявляет себя вымыслом. Веселая и свободная, она не печется о правде, ей довольно правдоподобия. Она требует лишь необременительной приверженности: «Следите за моим рассказом – и вы умножите ваши чувства и размышления». Она слегка подстрекает ум, не порабощая его. Сознавая себя выдумщицей, она открыто воздерживается от грубой лжи: не требует, чтобы ее выдумки принимали за правду, не принуждает слушателя к повиновению. Религия требует самоотвержения, литература довольствуется тем, что чарует. Такое смирение вручило ей пропуск, позволяющий преодолевать границы пространства и времени. Мы читаем Гомера, Вергилия, Данте или Толстого, невзирая на общепринятые убеждения. Литература объединяет, даже когда религии разобщают. Она обращена к человечности поверх различий. Она ее питает…

74

В те времена я не знал, что случилось с Агарью и Измаилом после их ухода. Любопытно, что подробности их судьбы стали мне известны лишь тысячелетия спустя; я нашел их в Библии, а затем и в Коране. Агарь и Измаил будто вынырнули из реки времени! Пройдет еще несколько веков, и о них станет известно все…

Согласно Библии, Агарь и Измаил двигались по пустыне Беэр-Шева, страдая от жажды. Когда опустел единственный бурдюк с водой, что Аврам дал им в дорогу, Агарь положила сына под кустом, удалилась, чтобы не видеть его гибели, и зарыдала. Явился Бог и указал ей источник, который их спас. Совершенно неправдоподобная история для тех, кто знал Агарь! Никогда эта любящая мать не бросила бы свое дитя, не оставила бы его умирать в одиночестве. Как сказано в книге Бытия, они осели в пустыне Фаран, и Агарь дала Измаилу в жены египтянку. Он увиделся со своим братом Исааком при погребении Авраама, а угас в возрасте ста тридцати семи лет, произведя на свет двенадцать сыновей и одну дочь.

Мухаммед не был евреем по происхождению и столкнулся в Медине с жестким отказом раввинов, не пожелавших считать его мессией. Он сумел узаконить свое отличие от евреев, вписав себя в библейскую историю иным образом. Он создал новую генеалогию: опираясь на историю двух сыновей Авраама, мусульмане объявили себя потомками Измаила, ушедшего с Агарью в пустыню. Коран делает Измаила свидетелем размещения святыни Каабы, священного места мусульман в сердце Мекки. Позднейшая мусульманская традиция приписывает Измаилу еще большее значение: его пустыня сближается с Меккой, что позволяет согласовать привязку к библейским истокам и ритуал в Мекке, наделяя его божественным избранничеством. Некоторые мусульмане даже придерживаются убеждения, что Авраам положил именно Измаила на жертвенный камень, а не Исаака, и что в тот миг Измаил, как и Авраам, был готов повиноваться Богу. Они подчеркивают его право старшинства и считают его единственным правообладателем Завета Авраама с Богом. Два века спустя после пророка Мухаммеда Омейяды и Аббасиды переработали арабскую генеалогию, подкрепив версию происхождения от Измаила. С тех пор, сегодня, как и вчера, упоминание Измаила всплывает на поверхность в трагических конфликтах между евреями и мусульманами.

75

Библия тоже рассказывает о жертвоприношении Аврама. Ее повествование соответствует глубинному смыслу этого события, но несколько отклоняется от того, что я видел своими глазами. Согласно книге Бытия, Исаак уже отрок, и во время трехдневного пути к жертвеннику они с отцом мило беседуют. Далее Аврам связывает сына, и тут является ангел. В миг, когда Аврам готов был заколоть сына, посланник Господа заклинает его остановиться: нет нужды губить сына, довольно готовности проявить свою набожность. Затем Аврам приносит в жертву овна, ангел благословляет Аврама, возвещает ему многочисленное потомство, и оно благодаря Авраму тоже получит благословение.

Я ангела не видел. Впрочем, я с ними не встречался никогда… Несомненно, они являются лишь заинтересованной стороне, а для других остаются невидимыми. Однако, насколько мне известно, они стали являться позднее, начиная с V века до нашей эры, и главным образом евреям после Вавилонского пленения. Зато мне кажется хитроумным, что в Библии больше говорится о том, как Аврам связывает Исаака, чем о жертвоприношении – ведь принесения сына в жертву не было. Связывание своего ребенка свидетельствует о вере. Сохранение его жизни говорит о любви. Бог начинал учить людей, что любовь сильнее послушания.

Приключение, свидетелем которого я стал, было также рассказано греками; в их мифологии Аврам и Исаак были переименованы в Афаманта и Фрикса. Когда Афамант собрался принести своего сына в жертву, вмешался Бог Гермес и остановил Афаманта. Продолжение истории отличается: на сцену выходит овен, но овен крылатый и, согласно своему имени Хризомаллос, золоторунный; Фрикс, чтобы спастись от гибели, садится на него, и вместе с ним его младшая сестра Хелла, которая боится, что станет следующей жертвой.

Надо ли было в обоих случаях окружать страдания Аврама ореолом сверхъестественного? Я намеренно говорю «сверхъестественного», а не «божественного». Бог, конечно, нужен, но зачем ангелы и химеры? Я рад, что вернул точность и строгость этому неоднократно пересказанному эпизоду.

76

Современная эпоха не обращает внимания на значимость имен. Многие тысячелетия понятия «дать жизнь» и «дать имя» были нераздельны. Люди уважали силу слов. Заложенное в имени происходило. Истинная правда! Детей с именами, означающими «веселый», «мудрый», «старый», «печальный», «счастливый», «выдумщик», не может ожидать одинаковая судьба… Каждое имя предписывает ту или иную судьбу. Скажем, меня мой отец Панноам назвал Ноамом, и в силу этого имени я должен был остаться лишь сыном, тенью этого человека, его обрубком, на худой конец – стать таким же, как он. И, не встреть я Нуру, я так и остался бы навсегда покорным отпрыском. Без нее я бы никогда не стал собой, я прожил бы чужую жизнь. Впрочем, не сделался ли я затем ради ее поисков мнимым Нарам-Сином? А она разве не перерядилась в Сару, чтобы выйти замуж за вождя евреев? Аврам явил прозорливость, переименовав себя и супругу: этим он открыл новую эпоху. С началом христианства человек, входящий в религиозную общность, оставляет прежнее имя и берет новое. Как же мы пришли к забвению основополагающей силы имен? Этим озаботился век прогресса. Философы XVIII века, торопясь вычистить следы мракобесия, предрассудки и суеверия, полагались лишь на разум. Интеллект вытеснил все иррациональное. К несчастью, дело зашло слишком далеко. Человеческий ум не сводится к рассудку, он воспринимает сигналы тела, сердца, воображения, мечты, чувствительности, влияний, инстинктов, побуждений. Ум, слыша лишь голос рассудка, перестает быть умным. Желая положить конец вербальной онтологии, век Просвещения пренебрег символами. Нужны были противники идей Просвещения, чтобы заподозрить, уже в XX веке, возможность воспроизводства словом. Теоретики бессознательного, этой потайной части психики, обнаружили то, что было всегда известно: австрияк Фрейд и француз Лакан показали, как на их современников влияют фамилии и имена. Впрочем, большинство людей нашего времени упорно считают такие представления анекдотичными и смеются над этими работами. Странности истории: мудрые идеи умирают, затем возрождаются. Лишь поэты и рассказчики хранят эту память: романист знает, как важно дать персонажу правильное имя…

77

Отсылка к Торе («Лех леха» буквально значит «Иди к себе»); отголоски находим в Библии (Быт. 12: 1, 22: 2). – Примеч. перев.

78

Изначально слово «еврей», «hébreu», не было самоназванием: оно было придумано другими народами, чтобы отметить чужаков. Оно происходит от слова, которое использовали шумеры, аккадцы и египтяне: «apirou», означавшего «пыльные»; оно имело явную уничижительную окраску, смешивая и степных кочевников, и нищих, и грабителей, и наемников, и беглых рабов. Не отсылая к определенной этнической или религиозной группе, оно означало маргиналов, тех, кто не сумел приспособиться к городской жизни. Слово было подхвачено ивритом и в нем означает, согласно семитской этимологии, «тех, кто проходит», «тех, кто из-за реки». Это наименование говорит о том, что евреи не сами о себе так думали, но подхватили взгляд со стороны на кочевников северо-запада Месопотамии. В Библии оно употребляется нечасто и обычно появляется, когда об израильтянах говорится как о чужестранцах, оказавшихся в ненадежной ситуации.

79

На сей раз человечество запомнило мои советы, и они были отражены в священных текстах. У евреев, как указывает Книга Бытия (17: 12), обрезание практикуется на восьмой день. У мусульман, для которых обрезание принадлежит, согласно Пророку, к пяти правилам здоровой природы вместе с «выбриванием лобка, стрижкой усов, обрезкой ногтей и бритьем подмышек», эту операцию делают младенцу на седьмой день или чуть позднее; в маликитской школе ее делают много позже, когда ребенок получает доступ к молитве, между семью и десятью годами. А верования народов Африки и Океании, исповедующих анимизм, предписывают делать обрезание, когда тело подростка уже сформировалось, между двенадцатью и семнадцатью годами.

80

Астрология изучала все небо, не только звезды, кометы и затмения, но также облака, ветры, дожди и снег. Метеорологию и астрономию смешивали – в лучшем случае различали дневную и ночную астрономию. Точкой отсчета была не высшая точка, а низшая; большое внимание уделяли восходу и заходу звезд. Понадобилось изобретение в XVII веке телескопа, чтобы точка отсчета для наблюдателя переместилась от горизонта к зениту.

81

С тех пор как житель Месопотамии приобщился к письменности, он читал повсюду: он читал по небу, он читал по внутренностям. Как и небесный свод, печень животного несет послание Богов, но нужно его расшифровать. Основной ключ для этого прочтения давала гепатоскопия, ее практиковали во всякий час дня и ночи. Согласно ритуалу приносили в жертву ягненка и вопрошали Божество: внутренности давали предзнаменование, благоприятное или зловещее; особенно ценной была печень, вместилище жизни и крови. Чтобы научиться размечать ее зоны, гаруспик упражнялся на глиняных или бронзовых моделях печени. Финикийцы, греки, этруски и римляне продолжили эту практику. Отголоском месопотамских обычаев звучат слова Платона в трактате «Тимей»: он говорит о печени как о «зеркале, которое улавливает впечатления и являет зрительные образы». Платон уточняет в отношении гаруспиков: «Иногда их называют прорицателями. Это полное непонимание того, что они толкователи таинственных слов и образов, но не прорицатели. Лучше всего их называть пророками явлений, постигнутых гаданием». Гепатоскопия не соперничала с астрологией, она ее дополняла: подтверждала или опровергала прочитанные на небе знаки.

82

Бог Уту стал знаменитым Шамашем в аккадском пантеоне Богов.

83

Цилиндрическая печать была в бешеной моде многие тысячелетия. Она представляла собой большой цилиндрический камень с врезанным изображением. Когда его прокатывали по свежей глине, он оставлял отпечаток – изображение божественной сцены, к примеру, или вереницы животных. Если изначально она позволяла опечатать сосуд с содержимым или дверь, то позднее стала подписью: ее оттиск свидетельствовал о подлинности таблички. Некоторые властители, не умевшие писать, таким образом могли поставить свою подпись.

Кубаба имела цилиндрическую печать из хризотила, она носила ее на себе как драгоценный кулон, а у Хуннувы была своя печать, из гематита, которую он пришпиливал к тунике.

Когда для записей стали использовать папирус, а затем пергамент, на смену цилиндрической печати пришла плоская.

84

Думаю, что именно в Стране Кротких вод начались мистические боли в шее. Чтобы постичь Бога, люди задирали голову. Во времена моих предков Божества, Духи, Души и Демоны жили повсюду. В Месопотамии Боги уже не обитали среди нас, они перебрались на небо. С тех пор, чтобы их разглядеть, расспросить и выслушать, люди закидывали голову. В ясные ночи, когда звезды становились чище и ближе, поведение бескрылых двуногих существ менялось; рассказывали, что Месилиму случалось падать в колодец, когда он вышагивал, уставившись в небеса.

Со времен Бавеля небо навсегда превратилось в Небо, обитель Богов. Сокращение мускулов шеи обозначило разрыв с животным миром: вера приняла вертикальное положение. Колонны и башни – а с течением веков еще и базилики, соборы, колокольни и минареты, – задуманные, чтобы приблизиться к божественному, лишь усилили эти мистические шейные боли.

85

История повторяется. Несколько тысячелетий спустя я предавался пикантной беседе с пухленькой, живой, обворожительной женщиной во время приема в замке Гриньян. Признаю, что волны аромата, подымавшиеся от лавандовых полей, немного кружили мне голову, а моя собеседница хмелела, потягивая веселое местное вино. Она рассказала анекдот, странным образом напомнивший мне Бавель. «Король прибыл в четверг вечером к принцу Конде в Шантийи. Был подан ужин, но на каком-то из столов не оказалось жаркого. Отыскали повара, человека недюжинных способностей. Он несколько раз произнес: „Я потерял честь. Такого оскорбления мне не вынести. У меня голова идет кругом, я не спал двенадцать ночей“. Он всех накормил, но на одном столе – нет, не королевском, а на двадцать пятом – жаркого не было, и это не давало ему покоя. Наутро, в четыре часа, он подозвал мальчишку-поставщика, который принес ему только две корзины утреннего улова. Повар его спросил: „И это всё?“ – „Да, сударь“, – ответил мальчик, не зная, что повар отправил посыльных во все морские порты. Повар прождал некоторое время. Остальные поставщики всё не возвращались. Его бросило в жар. „Такого бесчестья мне не пережить“. Он ушел к себе в комнату, приставил шпагу к двери и проткнул себе сердце – но первые два удара оказались неточными, и лишь третий стал смертельным. Улов прибыл, когда повар уже испустил дух». В довершение рассказа надо сказать, что королем был Людовик XIV, поваром – Ватель, а моей собеседницей – маркиза де Севинье, чьими письмами читатели наслаждаются и многие века спустя после их сочинения.

86

В противоположность современной эпохе жители Месопотамии не придавали значения своим открытиям и прогрессу. Едва появлялось техническое новшество, они приписывали его воле какого-нибудь Бога, который якобы его даровал, – так было и с письменностью. Может, эта тенденция все объяснять божественным вмешательством позволяла им прочно укорениться, прогнать тревогу, сопутствующую тем, кто покидает известное и устремляется в неизвестность? Утратив земные корни, они стали находить небесные. Свой образ жизни они оправдывали божественным. Несмотря на постоянные нововведения, они отрицали движение вперед и придерживались представления о циклическом, неподвижном времени.

Люди нового времени, напротив, выдвигают вперед идею прогресса. Научные достижения, упоение технологиями и особенно капиталистическая система с ее консьюмеризмом внушают населению неистовую страсть к новинкам. Новизна приобретает свойства товара.

Итак, на пути сквозь века я встретил три способа самовосприятия человека: архаическая эпоха видит в человеке творение природы, религиозная – творение Бога, антропоцентрическая – творение человека. Глядя на эту последовательность, я не могу наивно верить в прогресс…

87

Одна из причин написания месопотамских воспоминаний – это забвение некоторых фактов. За три тысячелетия о Бавеле упоминалось в сотнях книг, но лишь в одной сохранилась важная деталь: присутствие Авраама и двенадцати его помощников. Около 70 года нашей эры один автор, Псевдо-Филон Александрийский, перевел на латынь иудейскую хронику, близкую к теологии, выработанной в Кумране, и повествующую о патриархе и его двенадцати сподвижниках, которые отказались работать на строительстве Башни и были за то приговорены к сожжению на костре. Бог их спас, разрушив печи для обжига кирпичей, в результате чего воспламенились смоляные склады, начался грандиозный пожар и рухнула Башня. Погибли восемьдесят три тысячи пятьсот человек. Разумеется, Псевдо-Филон Александрийский приукрашивал, особенно когда сообщал подробности – число умерших, – но его заслуга состоит в упоминании противостояния Нимрода и Авраама.

88

В ходе истории я сталкивался с заботой обеспечить прошлому долгую жизнь, сохранить следы минувшего насилия, чтобы избежать насилия в будущем. Вместо того чтобы разобрать обломки или восстановить постройку, люди подчас предпочитали сохранять и поддерживать руины. После битвы греков с персами при Платеях в 479 году до Рождества Христова греки решили не восстанавливать разрушенные персами храмы. В XX веке французы не стали отстраивать деревню Орадур-сюр-Глан, сожженную немецкими солдатами (при этом ее жители были уничтожены). Подобным образом в 1945 году международное сообщество постановило не стирать с лица земли лагерь уничтожения евреев Освенцим, но сохранить этот зловещий и возмутительный объект, чтобы поддерживать в потомках жар негодования. Но стареют и руины, они тоже уступают натиску времени. Несколько тысячелетий спустя я вновь бродил по этим восточным землям и увидел, что ветер и песок взяли верх над тамошними развалинами. От Бавеля осталось лишь имя. И я почувствовал себя еще более одиноким…

Силы природы торжествуют над притязаниями человека. Руины неизбежно обращаются в обломки, затем в пыль, в безликую материю. Материал берет верх над формой, которую мы пытаемся ему придать. И жизнь продолжается… В лоне природы нет развалин, есть бесконечное обновление, состоящее из смертей и рождений. Это колесо никогда не останавливается. В отличие от цивилизаций, которым свойственны затухания и паузы, природе свойственна непрерывность движения.

89

Библия – это книга, написанная маленьким кочевым народом, который был напуган развитием городских цивилизаций: первые города Среднего Востока его терроризировали. Если жители Месопотамии развивали новую концепцию общества, прикрепляясь к земле и живя скученно, то евреи продолжали жить как встарь: кочевой образ жизни, отказ от владения землями, сведение деятельности к простейшим бытовым заботам. В Библии всякий раз, когда возникает новый город, его упоминание сопровождается уничижительным суждением, а то и дьявольскими подтекстами: Содом, Гоморра, Ниневия, Вавилон, Иерусалим. Однако позднейшие редакторы стали защищать один из них, Сион, Новый Иерусалим, воплощавший окончательный триумф божественного порядка, – эту тему позднее разовьет христианин святой Августин, введя название «Небесный Иерусалим»; то есть речь идет о городе будущего, городе идеальном, эсхатологическом.

В глазах пастухов город означал разделение: возведение крепостных стен – это разрыв с окружающим пространством; жизнь в каменном лабиринте – это разрыв с временами года; построение искусственного мира – это разрыв с природой; выработка своей идентичности внутри каменной ограды – это разрыв с остальным миром. Город в их представлении становился распылителем духовности, хоть и был средоточием индивидуумов. Бавельцы возомнили себя пупом земли и предавались самолюбованию. Пастухи признавали Бавель творением рук человеческих, но в духовном плане видели в нем разрушение. Такое овладение

миром не приближает людей к божественному, но бросает ему вызов, если не подменяет вовсе.

Библия, составленная на излете месопотамской цивилизации, новой идеологии не разрабатывала: она мечтала о временах праотцев, старое предпочитая новому. Конечно, пастухи уже не были охотниками и собирателями, они не верили в малых Богов, Духов и Нимф, но сохраняли вкус к простой жизни и гармонии с космосом.

90

Эта фраза странствовала долго, и каково же было мое удивление, когда я услышал ее из уст Иисуса! (Лк. 9: 58)

91

На Авраама ссылаются три монотеистических религии: иудаизм, христианство и ислам. Экуменистам, которые надеются на сближение этих трех верований, нравится говорить об «авраамических религиях». Но некоторые мусульмане полагают, что лишь ислам верен религии Авраама и продолжает ее в первозданной чистоте, а иудеи и христиане якобы сбились с пути. Возможно, это так и есть… Для них ислам – первая из религий, религия патриарха Авраама, она же и последняя религия. В общем, по мнению некоторых, Авраам стал яблоком согласия, но подчас он становится и яблоком раздора.

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Путь через века. Книга 2: Врата небесные

Пролог

Часть первая Пропавшая

Часть вторая Нимрод

Часть третья Аврам

Часть четвертая Башня

Эпилог

Благодарности

Примечания