Анkа Троицкая

Край глаза

Чувства вернулись с каплей ледяной воды, упавшей на лицо. Мальчик сморщился и, не думая, сделал движение утереться рукавом. Он почувствовал запах ржавых водопроводных труб и вспомнил о своем падении в подвале. Он решил, что потерял сознание, потому что не знал, сколько времени он пролежал на неудобной и колючей груде битых кирпичей. Он где-то уже слышал, что если не можешь вспомнить кусок времени, то ты либо спал, либо валялся в обмороке. Уснуть на кирпичах — дело не простое. Значит, он был без сознания. Вот круто! Это первый раз! Теперь в школе можно будет похвастать Никаше, которого уже два раза вырубало мячом по голове.

Мальчик приподнялся на локте и уставился в темноту. Ого! Выходит, он до ночи провалялся. Его уже обыскались, поди. В подвальное окошко, которое снаружи было в стене дома у самой земли, а в подвале наоборот — под потолком, проникал бледный и какой-то странный свет. Мальчик не мог дотянуться до окошка, и поэтому сразу побежал к двери. Он по ступенькам взбежал до уровня крыльца и толкнул решетчатую дверцу. Она открылась, потому что её никогда и никто не запирал. Запирались только сами квартирные кладовые. Именно поэтому пацаны и играли в этом подвале, забираясь на отопительные трубы и покрываясь пылью стекловаты и паутиной.

Мальчик вышел во двор дома и оглянулся на окна. В некоторых еще горел свет. Интересно, который час? Он, не увидев во дворе ни одной живой души, кинулся к подъезду и взбежал по лестнице на второй этаж. У своей квартиры он нажал на дверной звонок, но не услышал обычного глухого дребезжания внутри. Ему никто не открыл. Проверил номер на всякий случай. Он позвонил ещё и даже сбегал опять во двор, чтобы убедиться, что свет на кухне именно его квартиры, действительно, ещё горит.

Позвонив ещё разок, — длинно и зло, — он толкнул дверь. Она была не заперта. Он вздохнул с досадой и раздражением, и затопал прямо на кухню.

Кухня была пуста. Комнаты — тоже. Вот это да! Куда все подевались? Наверное его же и ищут. На часах он ожидал увидеть не меньше полуночи, но часы показывали шесть двадцать. Он прекрасно помнил, что пришел из школы в пять, поел, посидел немного над уроками и в шесть убежал играть в подвал. Там он должен был встретить своего приятеля Мишку, но тот никак не приходил. Он помнит, как он полез по трубам в так называемый верхний тайник, и как под ним проломилась гнилая фанера… А дальше что?

Мальчик подошел ближе к часам, с подозрением прислушиваясь. Так и есть. Они стоят. А он-то уже не знал что и думать.

Мальчик постучался к соседке, тёте Саше. Не хотелось ее будить среди ночи, но… Соседка не открыла. Мальчик запаниковал. Он толкнул ее дверь от отчаянья, и запаниковал еще больше, потому что чужая дверь тоже с готовностью распахнулась, медленно приглашая его в полумрак прихожей. Он вошел, но вышел уже через пару минут, потому что квартира тети Саши тоже была пуста, а часы также стояли. Он бегал по всем этажам, звонил во все квартиры, к знакомым и незнакомым. Он кричал, звал, никак не способный понять три вещи: почему все часы остановились в один момент, почему он никого не может найти, и почему они все ушли, не заперев дверь? Он стоял на крыльце и подумывал попытать счастья в соседнем доме. Он уже обратил внимание на тот факт, что улица тоже пуста, и даже далекого гула машин не слышно, как вдруг кто-то сказал старческим голосом:

— Да ты, парень, совсем туго соображаешь. Мне так пяти минут хватило.

Мальчик вздрогнул и застыл. Ему стало холодно от страха, а по левой ноге побежала горячая струйка. Голос говорил из-под тени беседки во дворе, которая была черна, как пасть пещеры. Сидящий там шевельнулся и наклонился вперед. В полосу бледного света попало пол-лица, покрытое морщинами. Оно ухмыльнулось и опять заговорило:

— Да знаю я… У тебя и сердце, вроде как, стучит, и дышишь ты, как птичка… Поди, вспотел? Штаны замочил? Э-эх… Это пройдет. Это все ты скоро забудешь, и оно пройдет. Даже запах.

Из тени с кряхтением поднялся человек в зимней куртке и вышел из беседки. Он не смотрел на мальчика, но продолжал говорить.

— Первую неделю мне ужасно хотелось кушать и водочки хотелось. Э-эх… Но и это прошло. Спина уже не болит. Это я так… по привычке… Э-эх! Как прямо ходить, я ведь тоже не помню…

Он, наконец, повернулся к мальчику, и тому показалось, что старик этот ему знаком. Ну, конечно. Он жил в соседнем подъезде. Его часто можно было видеть с большой брезентовой сумкой и газетой под мышкой. Он, вот так же медленно, с кряхтением, спускался по ступенькам крыльца и брел в магазин, потом сидел в этой беседке и читал газету около часа. Он ни с кем не разговаривал, и к нему никто не ходил. Потом он пропал… примерно год назад, и никто, наверное, даже не заметил. Мальчик вспомнил его, потому что, как и прочие дворовые ребята, злился, что старик занимает беседку, которая была для них и древним замком, и тыловым штабом, и космическим кораблём.

— Что происходит? Где все?

Мальчику все еще было страшно, но он пришел в себя и был рад, что теперь есть кого расспросить. Он силился вспомнить, как звали этого старика, и не мог. Старик подошел ближе и вынул из кармана куртки обрывок газеты.

— Послушай, Эрик…. Тебя ведь Эрик зовут? Да-да… Я всех в нашем дворе знаю. Ты мне сам вот что скажи, какое сегодня число?

Мальчик, которого, действительно, звали Эриком (или Эврикой, как его окрестили одноклассники, за пятерки по физике), на минуту задумался.

— Сегодня восемнадцатое октября.

Старик протянул Эрику обрывок газеты, на которой была видна дата — десятое ноября, только годом раньше.

— Чуть больше года, стало быть прошло, — вздохнул старик, — мне казалось, что не меньше двух. А я так и не нашел, что меня здесь держит.

— Я ничего не понимаю, — сказал Эрик, — Что прошло, после чего? Держит вас где? Куда все пропали? Почему так темно, если фонари горят? Где машины и ночное такси? Почему в окнах горит свет, а земля черная, не отсвечивает? Что это за сизый дым? Почему все двери открыты? Часы…

— Погоди, погоди… — затряс головой старик. — я тебе не справочное бюро… Э-эх… да ты и не знаешь, что это такое… В общем, я тебе не Гугл и не википедия. Если хочешь спросить что-то, то делай это прилично.

Он побрел вдоль дома, в сторону последнего подъезда. Эрик поплелся за ним. «Делай это прилично». Это как? Эрик остановился.

— Простите, как вас зовут?

Старик тоже остановился, и его сутулые плечи дрогнули от беззвучной усмешки. Он обернулся и одобрительно кивнул.

— Яков Наумович Вайзман к вашим услугам. Можешь называть меня, как мои племянники — Дядьяша.

— Очень приятно. Вы знаете, куда все пропали?

— Я бы не с этого вопроса начал, на твоем месте, ну да ладно. Никто никуда не пропал. Они все здесь, просто ты их не видишь. Пока. И двери все заперты, как и положено, и часы идут. Машины тут можно услышать, только если они попали в ДТП, но я сам видел только одно в нашем районе. Это громкое дело, мимо ушей не пропустишь… Все тут как всегда. Просто нас с тобой тут нет.

— Как это?

— Эрик… — сказал новый-старый знакомый Дадьяша, положил обе руки мальчику на плечи и посмотрел в глаза. Глаза были черные, а белки как будто подсвечивало изнутри, — Это неприятно будет узнать, но тебя больше нет. И меня тоже. Мы умерли. Я — в прошлом году, а ты — сегодня. Хотя могло уже пройти несколько дней, тут не поймёшь… время то быстро летит, то медленно…

Но Эрик не слышал рассуждения про время. Он стряхнул руки Дядьяши с плеч и стал ощупывать свои лицо, грудь, ноги и руки… По лицу катились слезы, в груди быстро-быстро стучало, ноги и руки были холодные. Он запустил пальцы в густую шевелюру, стиснув голову, в которой все мысли смешались и отказывались подчиняться логике. Всё, что он знал до сих пор, не сочеталось с тем, что он увидел и услышал сегодня. И вдруг он замер. Его пальцы нащупали на затылке нечто такое, чего там не должно было быть. Он поднес красные пальцы к глазам и закричал.

* * *

Дядьяша неуклюже завязал бинт узелком за ухом Эрика и убрал ножницы обратно в ящик своего кухонного стола. Эрик все еще всхлипывал, но глаза его высохли, и он перестал дрожать.

— Ну как? Толку от повязки, конечно, нет, но так тебе будет удобнее. Ты где навернулся-то?

— В подвале. На кирпичи упал… неудачно.

— М-да… Такой молодой. Тебе бы жить, да жить. Кем стать-то хотел?

— Астрофизиком.

— Э-эх! — Дядьяша с кряхтением поднялся, — А меня кондрат хватил. Был бы кто рядом, может пожил бы еще. Но я отметил восемьдесят два, а ты — двенадцать. Хотя… Ты, знаешь ли, думай о позитиве. Тебе, можно сказать, повезло. Ты избежал больших разочарований, мой юный сосед… и долгих лет старческих болячек. Тебя не попрут с работы, чтобы освободить дорогу молодым. И развод ты никогда не испытаешь, и предательства тех, кто считается роднёй…

— Мама! — воскликнул Эрик, — Как она… Она же…

Он вскочил. Голова у него была неумело забинтовала, как у раненого солдата. Он кинулся было к двери, но только беспомощно посмотрел на Дядьяшу. Мысли опять принялись путаться, грудь наполнилась горечью и ужасом, слова застряли в этой смеси, и он обмяк.

— Я научу тебя, как увидеть ее, — вздохнул Дядьяша. — Хотя, поверь мне, легче тебе не станет. Техника простая. Видишь этот старый телевизор в углу? Я его купил еще до твоего рождения. А теперь в этой квартире живет мой племянник. Он эту рухлядь выкинул давно. Слушай внимательно. Смотри на этот телевизор и начинай потихоньку отводить глаза в сторону… Вот так… пока он не станет тебе виден лишь краем глаза. Если сразу не получится, попробуй еще раз.

Эрик глубоко вздохнул и сделал, как было велено. Сначала ничего не происходило, но на четвертый раз, когда старый прибор почти исчез из поля его зрения, он вдруг увидел на его месте здоровенный светодиодный экран. Эрик дернул головой и уставился на старый ящик с изумлением.

— Ага! Получилось-таки. Э-эх! Ты быстро научишься, — засмеялся Дядьяша и повел Эрика в комнату, — Теперь часы. Там где мои были, теперь картина висит. Смотри сюда, скажешь мне, что на ней изображено.

На стене в квартире Дядьяши висели ходики, темные на фоне желтых обоев с осенними листочками. Маятник застыл в приподнятом положении, а стрелки показывали три пятнадцать. Эрик медленно скосил глаза, и у него получилось увидеть уголок пластмассовой рамы вместо ходиков. Он поморгал и сделал полшага влево. Теперь ему удалось разглядеть среднего размера оранжевый рисунок африканского восхода. Или заката.

— Ну? — Поинтересовался Дядьяша.

— Стадо жирафов бредет по саванне, — отчитался Эрик. Ему не терпелось побежать в свою квартиру и узнать, что там происходит.

— Э-эх! Хорошо, что хоть эту не продали. Погоди, не спеши. Тебе еще в зеркало надо взглянуть. На тот случай, если ты мне не веришь.

Зеркало было только в ванной. В нем Эрик отразился с повязкой на голове, бледный, как рыбье брюхо, в старом синем спортивном костюме, испачканном кирпичной пылью, и с тупым выражением на лице. Эрик привык видеть карие глаза в зеркале, но тут на него смотрели две черные точки в очень ярких белках. Не дожидаясь указаний, он отвел глаза и когда его отражение расплылось, он увидел в том же зеркале яркий солнечный свет на кафельной стене.

— Спасибо, Дядьяша, — сказал он, и, не слушая скрипучих окриков, кинулся из квартиры Вайзмана, сбежал по ступенькам последнего в доме подъезда и помчался к своему.

Всё там было по-прежнему: непонятный туман, похожий на сигаретный дым, свет в окнах, черные, непроглядные тени, пустые квартиры, шесть двадцать на циферблате и… никого.

В коридоре квартиры Эрик остановился. Он заметил, что если раньше, он бы немного запыхался от такого спринта, то теперь он как бы и не бежал вовсе. Ему опять стало очень страшно, он боялся и жаждал увидеть оставленную позади жизнь. Он отчаянно пытался понять, верит ли он, что мертв. Если это так, то как же не попрощаться с мамой и отцом, с младшей сестренкой и друзьями? К горлу подкатили слёзы. Эрику стало себя так жалко, что он заплакал и сел у стены на корточках. Он уткнулся лбом в колени и стал раскачиваться из стороны в сторону. Если он мертв, то почему ему так больно. Мертвым должно быть легче. Голова-то не болит. Почему же так больно в душе?

Вдруг у него над ухом послышался звук, который был скорее эхом, как из консервной банки, или как шум в большой раковине, которую отец привез из Греции. Эрик перестал рыдать и прислушался, не шевелясь. Он даже затаил дыхание и снова услышал тихое «Муф?», сказанное именно с вопросительной интонацией. Это был голос, который звучал как бы издалека и прямо над ухом одновременно. Не отрывая лба от колен, от скосил глаза и краем глаза увидел маминого кота, который стоял рядом и сопел. Он, как и все увиденное таким прежде неудобным способом, вблизи не был расплывчатым, а наоборот — четким, трехмерным и в фокусе. А вот как раз за ним все было как сквозь аквариум. Эрику был хорошо виден каждый ус, а янтарные глаза смотрели прямо на него. Хвост у кота нервно подрагивал, и от него запахло кошачьим кормом.

— Степан! — воскликнул Эрик и развернулся к коту, но тот сразу исчез. Запах тоже исчез.

Эрик вскочил. Первым делом он побежал на кухню, но никого там не нашел даже краем глаза. В спальне родителей тоже было пусто. Он пошел в свою комнату и огляделся. В ней всё было, так он и оставил. На столе лежал открытый учебник, на вопросы из которого он ответил в этой тетрадке. Настольная лампа, которую он забыл выключить, горела, но ничего не освещала. Он стал отводить глаза в сторону и скоро убедился, что лампа выключена, тетрадки и учебники сложены стопкой, а на краю стола стоит стакан с водой. Все это было освещено обычным дневным светом.

Эрик потер глаза кулаками и подошел к кровати. Она была застелена английским старым пледом, и на ней валялась школьная форма, которую он скинул, придя домой. Эрик начал было отводить глаза и тут же зажмурился и отшатнулся. Он успел заметить, что школьной формы больше нет, а на кровати кто-то лежит, укрывшись тем же английским пледом. Эрика опять обездвижил страх такой силы, что он долго не мог сконцентрироваться.

Наконец, он подошел к изголовью и осторожно повернул голову. К горлу подкатил комок. На его кровати лежала мама. Сначала он подумал, что она спит, но потом заметил открытые, красные, пустые глаза и сухие губы. Она лежала на боку, смотрела в одну точку и сжимала в руках его голубой свитер, скрученный в жгут. Эрик не выдержал и выбежал из комнаты. Он лег на живот в ванной комнате и завыл. Его тошнило, звенело в ушах и болела челюсть. Он поймал себя на мысли, что это невыносимая пытка, и лучше умереть. Но он уже умер, и от этой нелепости даже немного успокоился.

Кот снова сидел перед ним. Эрику было совершенно очевидно, что Степа его если не видит, то как-то чует. Сколько времени он лежал вот так, Эрик сказать не мог. Но вскоре он привел мысли и чувства в порядок и обратил внимание, что так и не задышал снова с тех пор, как увидел кота в первый раз. Он приподнялся на локте и принялся экспериментировать с котом. Он обнаружил, что видеть живой мир легче и удобнее левым глазом, если закрыть правый. Можно было видеть кота, если просто скосить глаза к носу, и когда все раздваивалось, одна из двух картин была живым миром, и Степа был виден слева. Эрик посмотрел на кота и собрался заговорить с ним, как тот вдруг дернул ушами, повернулся и выбежал из ванной комнаты, задрав хвост. Эрик всё еще косил и услышал, как хлопнула входная дверь. Похоже, кто-то пришел.

Эрик вышел из ванной в коридор. Глаза уже давно перестали уставать от усилий, и он легко разглядел отца, который опустил сестру Глашу на пол и сложил коляску. Глаша весело затопала на уже довольно уверенных ножках в комнату Эрика. Отец разулся и последовал за ней медленно и тяжело.

Эрик заглянул в комнату, но заходить не стал. Боль в груди прошла, но там теперь будто все было залито свинцом, который остыл и тянул вниз тяжким грузом.

— Ну что, хорошо погуляли? — услышал он голос матери, как в морской раковине.

— Хорошо, — ответил отец. Его голос был тусклым и усталым.

— Хаясё! — прозвенел голос Глаши, — А де Эик?

— Потеряли мы Эрика…

Дальше мама заплакала, и отец тоже. Он подал ей стакан воды, который она оттолкнула. Они крепко обнялись, сидя на кровати Эрика, а Глаша топала по комнате и деловито заглядывала под стол, за шкаф и под кровать, рассуждая вслух:

— Ни пьякай. Попьёбуем найти. Игаем в пьятки…

Онa вдруг остановилась прямо перед дверным проемом и подняла глаза на Эрика.

— Эик! — сказала она строго, — Насёйся…

Она оглянулась на родителей, которые теперь покачивались, как в сидячем танце. Рука отца с пледом, как крыло, укрывала мамины плечи, его глаза были закрыты, а она прижимала к лицу голубой свитер и стонала. В удивлении и умилении Эрик не знал что думать. Он присел на корточки перед Глашей, которая то появлялась, то исчезала, в зависимости от его положения глаз. Глаша медленно подняла в сторону Эрика указательный палец, а повернув голову, встретилась с ним глазами и улыбнулась. Мимо четырех молочных зубов потекла прозрачная, как роса, слюна и ниткой потянулась к пуговице на абрикосовой курточке. Эрик протянул руку, чтобы взять сестру за неуверенный палец, но, как и следовало ожидать, контакта не произошло. Он зажмурился и попытался вздохнуть. Вздох получился, но движения воздуха не возникло. Когда раньше он играл с Глашей и нежно дул ей в лицо, она закрывала глаза и смеялась. Теперь от его вздоха не дрогнули ни её огромные ресницы, ни кудрявая челка.

Когда он снова скосил глаза, Глаша появилась, но она уже опустила руку, а на лице было явное недоумение. Увидев Эрика, а он уже был в этом уверен, она снова улыбнулась и закрыла глаза руками.

— Тю-тю! — Сказала она, — Нету Эика.

За ее спиной всхлипнул отец. Он стремительно встал, подхватил ее на руки и, пройдя сквозь сына, понес на кухню. Эрик вздрогнул, но успел увидеть, как Глаша выгнула спину и попыталась оглянуться на Эрика, снова поднимая растопыренные пальцы.

— Бьятик тю-тю, гоёвка боит.

Эрик слегка надавил себе на веки и помассировал глазные яблоки. Дневной свет исчез, он снова стоял в темном коридоре. Голос Дядьяши показался ужасно громким в сухой тишине. Он стоял у входной двери, привалившись к вешалке, и наблюдал за Эриком.

— А меня Степан не видит. Зато галка, которую я на балконе прикармливал, долго потом пыталась за рукав подергать. Улетела давно… И сестренки твоей, тоже не хватит больше чем на несколько дней. Э-эх! Соседского пацана знаешь? Ваньку трех лет из первой квартиры. Ну, который орет все время.

— Он уже не орет. Ему четыре года.

— Это он от меня орал. Бабка-дура напугала его бабайкой, так он, как увидит меня — так начинал орать, как резанный. А когда я помер, он тоже орал. Я как гляну на него, так он давай орать…

Эрик махнул рукой от досады.

— Дядьяша, ты мне лучше скажи, почему… Как так получилось? Если это какое-то иное измерение, то где другие мертвые. Тут их толпы должны быть. Этому дому лет пятьдесят. Здесь и в соседних домах кто-то время от времени умирает. У Пашки бабушка умерла в позапрошлом… В том доме, что через дорогу от нас, тетка какая-то недавно выпала из окна. Где они? Почему тут только вы и я… одни.

Старик усмехнулся и вышел из квартиры сквозь закрытую дверь.

— Ну, не совсем одни… — успел услышать Эрик.

* * *

— Лифт не работает для нас, так что давай, не отставай, сосед.

Дядьяша поднимался по лестничной прямоугольной спирали многоэтажки довольно проворно. При этом спина его была все также согнута, а на каждой ступеньке он кряхтел, как всегда.

— Э-эх! Это тебе не наша брежневка. Э-эх! Там я даже рад был, э-эх, что моя однокомнатная на четвертом. Э-эх! Какая-никакая, а гимнастика по утрам. Э-эх! А как тут старики ходят, когда лифт ломается, я не представляю.

Эрик поднимался следом и не замечал никаких признаков одышки ни у старика, ни у себя самого. Однако на девятом этаже Дядьяша вдруг сел на ступеньку и прижал ладонь к правому боку.

— Вам плохо? — спросил Эрик.

— Глупостей не болтай, — проворчал Дядьяша, — вдруг вспомнилось, как бывало кольнет, и я решил передохнуть. Меня мой ВПС в свое время от армии освободил. Несколько операций, и постоянный контроль позволили пожить. А теперь сердце у меня давно не болит, и не бьется. Я как этот… железный дровосек, которому даже смазка для суставов не нужна.

— Ну, давайте посидим немножко, — сказал Эрик и сел рядом.

На лестничной площадке было также темно, и все время казалось, что откуда-то льется тусклый свет, хотя источник его оставался неизвестным.

— Ты только на нее не пялься. Она этого не любит. Наоборот, скажи, что она хорошо выглядит, и не отводи взгляд при этом. Нормально, в общем, смотри.

— А она давно тут?

— Давно.

— А почему одни сразу отходят, а другие бродят годами? Вы же сказали, что причина нужна.

— Так и есть. Тот парень из ДТП, как его… Николай. Тот уже через неделю отошёл. Долго у жены прощения просил: за измены, за побои, за растраты… а сразу после похорон и отошел. Она его даже в церкви не отпевала, а просто поплакала и простила. Будто почувствовала его мольбы. Это он так рассказывал. Тут-то я в первый раз и увидел настоящую смерть. Ни тебе ада, ни тебе рая. Он просто сначала замолчал, потом застыл… как видео на паузе. Я на минуту отвернулся, а его уже нет. Жуть, скажу я тебе.

— А вам у кого прощения просить нужно? А мне?

— Это не я, это у меня должны прощения просить… — рассердился вдруг Дядьяша, но тут же махнул рукой, — да и не обязательно в прощении дело. Кто-то отходит, даже не поняв, что он такого сделал иначе, и что произошло. Ульяна рассказывала, что тут один бродил несколько лет, искал кого-то. Так и не нашёл. А однажды на полуслове — бац. Она даже не поняла, моргнула и исчезновения не увидела. Такие-то, брат, дела. Я тебе даже посоветовать ничего не могу. Ищи, не ищи, а все мы отойдем в конце-концов.

— Да я хоть сейчас. Не могу я смотреть, как мама плачет.

— А я тебе говорил, не смотри. Я вот даже и не возражаю еще побродить. И поговорить есть с кем. Ульяна очень умная женщина, а в сквере у хлебного Андрей Игнатич бродит. Мы с ним в шашки иногда играем. Кто-то отходит, кто-то приходит… побродить. Ты вот теперь тут. Тебя еще учить надо бродить как следует. Ульяна меня научила, а я тебя. Может, ты кого еще научишь. И в мир можно поглядывать иногда. Там мой племянник по телевизору новости смотрит, так хоть можно узнать, что творится у них. Это конечно не жизнь… но… — Дядьяша замолчал.

— Я хочу еще понять, как это мы можем туда заглянуть, и почему Степан с Глашкой меня в эти минуты видят, а прочие — нет. Что происходит с глазами? Я в биологии не очень был… Я больше по физике… Но в строении глаза…

— Не заморачивайся, все равно не поймешь. Э-эх! Строение глаза у него… Ха! Нет у тебя глаз, Эрик. И ушей нет, и языка. Твой дух не знает пока, как еще ему быть. Он помнит только, каким ты раньше был, вот и бегает по привычке, а не летает и не ползает. И видим мы тот мир, к которому привыкли. Я до старости иногда во сне видел улицу, по которой пацаном часто на велике гонял. Отвыкнешь, забудешь, и отойдешь. Может быть, только это от тебя и требуется — короткая память.

— Но это место-то остается. Значит дело не в нашем восприятии.

— Что-то ты больно умный для своих лет.

— А, может быть, я просто помню себя умнее, чем я был.

— Ты мне голову не морочь, и не скалься… Пошли дальше. Нам в девяносто восьмую. Э-эх!

Дядьяша с кряхтением поднялся и продолжил путь наверх. Эрик обогнал его и поджидал у дверей квартиры, с удивлением разглядывая листок бумаги на ней. Краем глаза он убедился, что в живом мире этой бумажки на двери не было. На ней чем то малиновым было написано «Насквозь не суйся, это не вежливо».

— Ульяна — дама с юмором, ты не удивляйся. Как стучать помнишь? Звонок, как и лифт, не работает.

Эрик постучал три раза. Шагов он не услышал, как будто Ульяна стояла у порога и ждала. Но открыла она не сразу. В ее прихожей было много электрического света, и поэтому сначала Эрик увидел только силуэт очень полной и низкорослой женщины. Однако абсолютно мужской мягкий голос сказал:

— Наконец-то. Я уж заждалась. Проходите. Чай будем пить.

— Знакомься, Уля. Это мой сосед, Эрик.

— Это который Эврика? Добро пожаловать.

Когда все трое прошли в также ярко освещенную комнату, Эрик смог разглядеть эту Ульяну. С первого взгляда было видно, что это полный мужчина, переодетый женщиной. Причем переодетый со вкусом и чувством меры. Тут не было клоунских ярких щек, губ и намалеванных бровей, как в том фильме про джаз. Ульяне было лет сорок, и едва тронутые сединой русые волосы были стильно подстрижены, как у Вилли Вонки. Лицо было подкрашено совсем чуть-чуть, но черты и без того были мягкими, женственными, и вполне симпатичными. Одета Ульяна была в твидовый прямой сарафан до колен поверх водолазки, а из украшений был один кулон с яшмой и обручальное кольцо. На ногах были кожаные лодочки, одна из которых была стоптана больше другой. Вспомнив совет Дядьяши, Эрик все это уловил мельком, пока оглядывался в квартире и во время разговора.

— Я пригласила Виктора, но он зайдет попозже. Он сегодня опять пошел в центр, проверить валютный курс в банке, — говорила Ульяна, ставя перед гостями фарфоровые чашки с холодным чаем, — Кстати, Яков Наумович, вы слышали, что Марина Ивановна отошла. Мне та девушка из сто второго Б рассказала. У Марины по ту сторону внук родился, которого она столько лет ждала. Она его весь день разглядывала… Счастливая такая! А потом отошла… Я буду по ней скучать.

Голос Ульяна не коверкала, но говорила, видимо, по привычке тихо, как бы шелестя. Она по-женски суетилась, хотя отсутствие смысла в этом ритуале чаепития было совершенно очевидным.

Эрик сел в кресло, взял в руки чашку с мельхиорового подноса и заглянул в неё. Когда он поднял глаза на Дядьяшу и Ульяну, они улыбались ему с пониманием и также держали чашки в руках. Эрик вдруг понял, к чему всё это. Он поблагодарил Ульяну за гостеприимство, похвалил качество фарфора, сказал, что ей очень идет бежевый твид, и попросил ее, если она, конечно, не возражает, рассказать её историю. Как она здесь оказалась и почему забрела аж на двенадцатый этаж, а не в пустую квартиру пониже.

Оказалось, что Ульяна несколько лет назад наглоталась таблеток, не выдержав травли, которой ее измучили не только знакомые и незнакомые люди, но и самые близкие родственники. Родители и братья отказались от неё, с работы уволили, жена ушла примерно через месяц после того, как Ульяна, которую раньше звали Ильёй, объявила, что чувствует себя спокойно и уверенно только в образе женщины средних лет. Она всю жизнь прилежно старалась быть мужчиной, обзавелась семьей, играла в хоккей в молодые годы, но счастья не было. Год за годом росла депрессия, нарушения в питании, лишний вес, а самооценка, наоборот, таяла на глазах. Единственная радость была в работе. У Ульяны был многолетний стаж учителя литературы, и она очень любила участвовать школьных драматических постановках. Однажды ей пришлось сыграть мачеху Золушки, потому что желающих на эту роль не нашлось. По её словам, до Фаины Георгиевны ей, конечно, далеко, но в тот день она впервые за много лет почувствовала себя на удивление хорошо.

Спектакль не имел успеха, потому что Золушка и принц сами его и запороли, но Ульяна в тот вечер долго сидела в раздевалке, сославшись на усталость. Она смотрела на себя в зеркало и видела безобразную и злобную старуху в парике. Но какой покой был у неё на душе, этого было не описать! Исчезло ощущение, что за спиной все время кто-то стоит. Появилась легкость в голове, и дышалось необыкновенно свободно. Так чувствуешь себя, когда проходит тяжелое похмелье, или когда ты снял с себя хоккейные доспехи сразу после выигранного матча.

Ни то, ни другое чувство не были знакомы Эрику, но он вспомнил, как однажды по дороге в школу они с Пашкой купили по горячему беляшу и им стало плохо уже ко второму уроку. Их отправили сначала в медпункт, где их рвало, а потом и по домам. Эрик был чистюля, и страдал не столько от тошноты и боли в животе, сколько от того, что пришлось совершить дорогу домой с грудью, залитой пахучими остатками беляша и желчи. Под взглядами школьных товарищей и случайных прохожих, он добрался домой, где принял душ и переоделся. Выпитое в медпункте лекарство помогло, и он повалился на кровать с таким облегчением, какого не испытывал никогда в жизни. Ульяна и Дядьяша согласились, что сравнение это вполне подходящее.

Ульяна рассказала, как в тот вечер Илья пришел домой в странном состоянии. Он постеснялся рассказать жене о новых чувствах, как будто в них было что-то от неверности. Он долго не мог уснуть и все думал о том, кто он такой. Жену он очень любил и любит до сих пор. Ему было куда важнее понять, как стать счастливым, как ощутить себя самим собой, как найти тот покой и естественное состояние души. Той ночью он потихоньку встал, надел халатик жены и только тогда уснул.

А утром Илья исчез и появилась Ульяна. Он назвался именем какой-то прародительницы, купил твид и сшил себе вот этот самый сарафан в ателье, сказав там, что он нужен в качестве реквизита. Теперь он, наоборот, носил образ мужчины, как костюм, играя роль Ильи, и становился самим собою, когда оставался дома один. Все заметили в нем перемену. Он стал весёлым, больше шутил и смеялся. Он великолепно готовил, в доме был идеальный порядок, и чаще стали приходить на обед друзья и приятели. Так прошёл год, и вот однажды, когда все семейство и близкие друзья сидели за праздничным столом в день его рождения, Илья выпил и впервые позволил Ульяне появиться в обществе. Это произошло в тот момент, когда все его поздравляли, говорили о любви и дружбе, хвалили многочисленные таланты Ильи и говорили ему лучшие слова. Он расчувствовался и рассказал об Ульяне.

Повисшая в тот вечер тишина была штилем перед бурей. Описывать ее подробно Ульяна не захотела. Друзья в одну неделю превратились во врагов. Были и скандалы, и таскания по врачам, психологам и даже гипнотизерам. Были слезы, мольбы, насмешки, увольнение… которое стало настоящим ударом. Жена, которая поначалу вступилась за Илью, сказав, что он самый лучший и настоящий мужчина, в конце концов, не выдержала давления и развелась с ним. Они долго прощались и плакали. Жена надела ему на шею вот этот кулон, пожелала Ульяне счастья, сил, стойкости и уехала в другой город. После пришлось испытать все: оскорбительные выкрики в спину, камни, брошенные в окна (с тех пор Ульяна предпочитает высокие этажи), а однажды ее избили так сильно, что сломали ногу, и она до сих пор прихрамывает. Последней каплей стало то, что соседи выжили ее из дома. Они кричали, что не могут позволить всяким извращенцам жить так близко к их детям. Ульяна не могла понять, причем тут дети, но с ней никто даже разговаривать не стал. И вот однажды какой-то парень, совершавший утреннюю пробежку по берегу городского пруда, позвонил в скорую, сообщив, что под цветущей сиренью на скамеечке сидит мертвая женщина в твиде, в лодочках и с кулоном на груди. Ее глаза смотрят в сторону рассвета, а на лице — выражение покоя и счастья.

Эрик осторожно поставил все еще полную чашку на поднос и встал. Он обнял Ульяну, как обнимал маму, когда та была чем-то расстроена. Дядьяша провел пальцем под глазом и смахнул невидимую слезу.

— Спасибо тебе, Эврика, — сказала Ульяна, — но теперь все хорошо. Здесь меня никто не обижает. Здесь я навсегда Ульяна, и только здесь я обрела, наконец, покой. Тот самый, который мне был так недоступен по ту сторону.

— А самое главное, что у тебя здесь есть друзья. И всегда будут… — сказал Дядьяша, — Хотя бы пока я здесь, тебе не о чем беспокоиться. А ты, сосед, не напрягайся так. Нужных слов все равно не найдешь. Ты не можешь помнить того, чего тебе никогда прежде не доводилось делать.

* * *

Эрик не чувствовал скуки. Делать в этом мертвом мире было совершенно нечего. Только бродить бесцельно и без удовольствия. Сначала он думал, что это потому что мертвые и не должны ничего чувствовать — ведь нечем. Нервной системы у него нет, как у Дядьяши — его больного сердца. Но ведь он чувствовал что-то. Например, досаду на то, что время тут совершенно невозможно было измерить. Все часы стояли, показывая, при этом, совсем не одно и то же время суток. Дня и ночи, как таковых, не было, так как не было солнца. Тусклый свет позволял видеть вещи довольно хорошо, но горящие лампы не давали света вообще и они не образовывали теней. Тени, однако, были — непроглядно черные, неподвижные. Понять, как они отбрасываются, тоже было невозможно. В домах свет был ярче, но он существовал сам по себе, без источника. В некоторых квартирах свет был электрический, несмотря на неработающие лампочки, а в некоторых — дневной, хотя за окном было темно. Спать Эрику не хотелось, и единственный способ следить за временем, было поглядывание на часы в мире живущих. Однако, скоро он понял, что и этот способ весьма ненадежный. Когда Эрик снова увидел сестренку всего, как ему казалось, через пару дней, у неё было больше зубов и длиннее хвостики. Наверное, из-за всего этого Эрику и не было скучно. Он изучал этот мир с азартом исследователя. В мальчике, совершенно буквально, умер потенциально хороший ученый.

Теперь Эрик, сидя в пустой квартире папиного друга, соседа инженера Игоря Петровича, переделывал его сломанные очки в полезный прибор. Он как-то от безделья бродил по квартирам, пытаясь угадать наклонности и профессии жильцов. Это получалось только в тех, где он хоть раз побывал, а остальные просто тонули в тенях и отсутствии деталей. Там он видел только невыразительные батареи под окнами, пустые холодильники, газовые плиты и люстры, описание которых можно сравнить только с тем, которое первое придет вам в голову при их упоминании. Зато в знакомых квартирах было все, что он успел когда-то заметить даже мельком. Его новые способности вызволяли из подсознательной памяти потрясающие детали. Например, он помнил, какую одежду носили его соседи чаще всего. Он мог открывать дверцы шкафов с той одеждой, брать в руки фарфоровые чашки, которые невозможно было разбить. Он пробегал глазами по корешкам книг на полках в квартире тети Саши. Открывал увесистые тома, и удивлялся пустым страницам тех книг, которые никогда не читал. Чаще всего он падал в более не скрипучее кресло в комнате своего друга Мишки, и краем глаза наблюдал, как тот часами пытается подобрать на гитаре какую-то песню или убивает разнообразных монстров по Х-боксу. Иногда он делился с другом своими мыслями, и хотя тот не мог его слышать, Эрику становилось как то легче на душе. Он иногда принимался беседовать со Степаном, но тот стал каким-то неласковым, и только дергал хвостом да шипел.

Эрик, всё-таки, был еще подростком, и иногда развлекал себя играми. Он и при жизни часто играл один. У соседа дяди Игоря в ящике письменного оказалось много полезных инструментов, а в мусорной корзинке лежали очки со сломанной дужкой и треснувшим стеклом. Эрик решил поиграть в Сайреса Смита, который всегда успешно применял свои знания в трудных ситуациях, и положил очки на стол. Дужку он он кое-как починил с помощью зубочистки и совершенно не липкой изоленты. А вот треснувшее стекло оказалось настоящим сокровищем. Напялив очки на нос, он нахмурился и сказал низким голосом: «Нужда — лучший учитель на свете,» и вдруг увидел в одном из осколков толстой линзы оконную сиреневую штору, которая колыхалась от ветра, и услышал бормотание радио. Он снял очки, и видение исчезло. Окно было закрыто и снова посеревшая штора висела неподвижно. Старенькая Спидола на столе молчала. Эрик отдернул штору в сторону и открыл окно. Ни ветром, ни прохладой из окна не повеяло. Внизу был виден темный двор с детской площадкой, где на скамеечке судачили Ульяна и какая-то новая бабушка, пока незнакомая Эрику.

Эрик снова надел очки и принялся крутить их на носу так и эдак, в попытке понять, как они действуют. Толщина линз говорила о том, что зрение у дяди Игоря было совсем никудышное, и Эрик должен был в них увидеть только муть. Но здесь законы природы применялись весьма выборочно. Он прекрасно все видел в этих очках, но из дюжины узких треугольников треснувшего лучами стекла, лишь один, по счастливой случайности, оказался под таким углом, что если носить эти очки как полагается, то в нем был виден мир живых. И глазами косить было не обязательно.

Первым делом Эрик хотел было побежать со своим открытием к Дядьяше, который бродил у булочной, но потом решил, что успеет. Он огляделся в пустой комнате, ничего не понял в незаконченном чертеже на столе, полюбовался на осенний ливень за окном и с наслаждением втянул запах свежеприготовленных котлет на кухне. Дядя Игорь и полненькая тетя Лена сидели там за столом и ужинали. Их сын Ваня размазывал по тарелке картофельное пюре, а когда Эрик подошел к нему, Ваня погрозил ему ложкой и заявил:

— Мне папа мультик обессял. А ты не смотьи ево. Ты гоох не съел.

Эрик рассмеялся, показал Ване язык и пошел к двери. На лестнице он снял очки, а когда надел их снова уже на улице, оказалось, что дождь перестал, а в лужах отражался рассвет. Между рваными облаками появилась почти позабытая синева, и Эрик чуть не заплакал от счастья. В него полетели брызги из-под колес какой-то ранней Фиесты, с заляпанными грязью фарами, но на него, конечно, не попали. Эрик упал на колени под акациями и кленами и погрузил руки в кучу мокрых красно-желтых листьев. И хотя он не чувствовал прикосновения, терпкий запах и холод вызвали дрожь и головокружение.

Сам не понимая зачем, Эрик пошел в сторону школы. Он проделывал этот путь столько раз, что мог с закрытыми глазами его найти. Идти было не больше десяти минут. Он был не один на этом пути. По обеим сторонам улицы уже шли сонные соседские дети разных возрастов, выскакивали из подошедшего к остановке автобуса, вылезали из родительских машин. Родители и прочие граждане спешили на работу. Машины все больше заполняли улицу, с высоких тополей капало, падали листья. У булочной его окликнули Дядьяша и Андрей Игнатич — очень крупный мужчина лет пятидесяти. Но Эрик отмахнулся и перебежал через дорогу по зебре, как это делал много раз. У школы он не спешил вместе со всеми войти в здание, а долго бродил по спортивной площадке, где по вторникам проходил один из его любимых уроков. В окнах первого этажа было видно, как школьники рассаживаются по своим местам. Когда он вошел в главный вестибюль, там уже было пусто, стих обычный гвалт голосов, похожий на далекое журчание тысячи ручейков.

Эрик прошел мимо кабинета для посетителей с большим стеклянным окном, сразу к большой пробковой доске, к которой кнопками были приколоты плакаты, афишки, объявления и расписания. Там же была небольшая стенгазета, которую выпускал литературный клуб. Последний раз Эрик стоял тут в конце октября, в тот самый день. Судя по дате, прошло больше месяца. Газета выпускалась каждые три недели, и на этой еще осталось несколько не оторванных фотографии ряженых на хэллоуин девчонок в черных шляпах и платьях, в белых балахонах и с зелеными лицами. В верхнем левом углу, над статьей о победителях шахматного турнира, Эрик увидел свою фотографию. Это был школьный снимок сделанный для членского билета в футбольной секции, но размером с почтовую открытку и обведенный черным фломастером. Под ним было написано: «Мы по-прежнему помним и скорбим. RIP дорогой Эврика!» Интересно, а как выглядел октябрьский выпуск? Наверное, его фотка была в самом центре, вокруг были нарисованы цветы и вписаны строки из стихов издателей, которые не упустили случая посостязаться в эпитафиях. А теперь тут осталось только одно:

«Кровь пролилась, как сок черники

Не стало нашего Эврики.

Что ты нашел? — спрошу, скорбя

Здесь слишком тихо без тебя».

У Эрика защипало в носу, но слезы не выступили. Он разглядел подпись — Тая Бериллова. Мог бы и по качеству стихов догадаться. Надо же… Он и не знал, что она… Ну, зато она ударение в слове «Эврика» поставила, как ему нравилось. Интересно, где теперь его одноклассники? Он перевел глаза на доску расписания и нашел свой класс. Он вдруг понял что понятия не имеет, какой день недели у них сегодня. Но это не страшно. Он проверил первый урок каждого дня, и быстро нашел их всех на уроке биологии.

Он прошел сквозь закрытую дверь и увидел, как учитель Иван Зиновьевич что-то выговаривает Никаше Рачко за несделанные уроки, а все прочие занимаются своими делами. Вот его лучший друг Мишка что-то задумчиво рисует на полях дневника. Место Эрика рядом с ним пусто, никем пока не занято. А вот Тая печально смотрит в окно неподвижными глазищами. Эрик наклонился к смуглому уху и прошептал: «Спасибо, Таечка!» И то ли ему показалось, то ли на самом деле она его услышала. Её глаза моргнули, как от испуга, и она растерянно огляделась по сторонам. Но через минуту она тяжело, как-то по-бабьи горестно вздохнула и принялась листать учебник.

Эрик снял очки. Классная комната была пуста и темна. Доска вытерта, но в углу еще осталось от даты последнее «…бря». У мальчика опять стало холодно и густо в груди, как это бывало, когда он смотрел краем глаза на плачущую маму. Скоро на его место кого-то пересадят, стенгазета перестанет упоминать его имя, Тая вырастет и будет ходить у кому-то на свидания, а Мишка найдет новых друзей. Сколько он всего пропустит? Скорей бы отойти и не думать об этом. В пустом коридоре он надел очки, и сначала подумал, что они больше не работают. Но в школе просто стояла ночная тьма и безмолвие.

* * *

Новая бабушка умерла от старости. Звали ее Галина Федоровна и она отошла очень быстро. Эрик успел поговорить с ней всего один раз, когда она так и не сумев отвести глаза в сторону как следует, согласилась надеть очки Эрика и побывать таким образом на собственных поминках. Эрик стоял рядом с ней и косился на плачущих родственников.

— Ой, ой… запричитала Галина Федоровна с явным неодобрением, — всю скатерку увошкали паразиты. Невестка Ирка, как была дурой, так и осталась. А это что? Голубцы? Это же какого лешего? Как они без вилок будут на поминках голубцы исть? Нет чтобы блинов напечь… Да стряпать она никогда не умела. А стопка с горбушкой где? Ах, вот она, родимая!

К огромному удивлению Эрика, старуха подхватила с буфета под иконкой рюмку и кусок черного хлеба, лихо опрокинула ее и занюхала корочкой. Крякнув, она вернула их на место и вытерла губы.

— Давненько я… А не переживай, они все равно не заметят.

Она хмуро посмотрела на иконку, и подняла руку. Но вместо того, чтобы перекреститься, она показала святому лику костлявый кулак и проворчала:

— А с тобой, голубчик, у меня отдельный разговор будет.

Эрик, не веря глазам своим, смотрел на пустую стопку и не сразу заметил, что старушка притихла возле стула своей младшей правнучки. Девушка была единственная трезвая в небольшой компании родственников и соседей. Она тихо сидела в стороне, жевала рис с изюмом, но, похоже, через силу. По красному лицу катились крупные слезы, а ложку она сжимала так, что побелели костяшки пальцев. Доев, она извинилась, встала и вышла на балкон, подхватив пушистую шаль. Бабушка и Эрик пошли за ней. Под балконом на третьем этаже голые ветки вишневых деревьев тянули к небу тонкие пальцы. Небо было ясным, темно фиолетовым, но луна еще не поднялась. Девушка закуталась в шаль и замерла, глядя на первые звёзды.

Галина Федоровна встала рядом и тоже подняла глаза к небу.

— Да не там я, Любочка. Я тута. А шалька тебе моя очень идет. Хорошо, что ты ее Ирке не отдала.

Внучка и бабушка вздохнули одновременно.

— Не грусти, Любочка, все хорошо. Ты смотри, как теперь у вас дела пойдут. Сиделке платить больше не надо, в комнату мою уйдешь от Наташи, и она больше не будет мешать заниматься. Ты перестановочку сделаешь, потолок побелишь, только коврик не снимай пока… Стенка зимой холодная станет. А вот накидушки можешь выбросить, они совсем пожелтели.

Галина Федоровна помолчала и снова заговорила тихо и ласково.

— Я тебе вот что скажу, лапушка, ничего плохого в моей смерти нет. Только хорошее. Я понимаю, тебе грустно, но зато у меня больше ничего не болит. Доживешь до девяти десяточков — поймешь. Теперича я никому больше не в тягость. Ирка с Женькой ругаться перестанут. От смерти, как и старости — не уйти. Естественное явление природы: Родился, пожил, состарился, помер. Я уже и жизни-то не помню, только старость. Я с ней большую часть века промялась. А зачем? Старость, это когда всё хорошее прошло. Особенно здоровье, силы и зубы. От одной каши не захмелеешь, а ничего другого — врачи не разрешают. Глебушка мой давно помер, вот уж осьмнадцать годков, как помер. Кроме бабок наших дворовых уж и поговорить не с кем стало. Вам со мной скучно. Старики — народ противный, капризный, хуже малых детей. И ничего с ними не сделаешь, даже от пенсии моей вам никакого толку не было. Кроме как на вас с Наташкой полюбоваться, ну никакой радости. Все прошло, особливо с тех пор, как хозяйство мое продали. Да, все равно, за курами ходить уже ноги отказывались. Все хорошее прошло. Осталось всё только плохое. Давление, спина, ноги… пальцы спицы уже не держали. Глаза, и те уже не видели — варежки вам вязать. В телевизоре сплошь стрельба, а музыка — головная боль и гул в стенах.

Девушка закрыла лицо руками и что-то прошептала.

— Ишь ты! Повиниться решила, — объяснила Галина Федоровна Эрику, — стыдно ей теперь. Она думает, что недостаточно меня жалела. Вспомнила теперь, как грубила мне, как досадно ей было, что из-за меня подруг институтских в дом пригласить не могла. Что мало разговаривала со мной и не сидела у постели последние полгода. Эх, жаль стопочку только одну ставят. Любочка, да не сержусь я на тебя. Ну как я могу обижаться, когда я так тебя люблю, и Наташу, и батю твоего — внука моего единственного.

Любочка вдруг завыла так, как только и умеют выть в голос бабы на похоронах. Эрик от неожиданности вздрогнул и оглянулся назад, в комнату, где стихал хмельной разговор засидевшихся гостей. Что-то со стуком упало на балконный пол. Эрик повернулся к бабушке, но на балконе теперь кроме Любочки и его самого, никого больше не было. На полу лежали очки. Эрик поднял их и нацепил на нос. Все разошлись. А Эрик обошёл стол, за которым только что вздыхали и качали головами люди, а теперь в темноте лишь белела залитая каким-то соусом неубранная скатерть. Он недоуменно изучил пустую рюмку на буфете, безрезультатно попытался прикоснуться к ней, и пошёл поделиться впечатлениями с Дядьяшей. Над городом встала полная луна, и в мире Эрика, даже без очков, бледный свет показался мальчику чуть ярче.

* * *

— Ну морочь мне голову! — от досады Дядьяша даже забыл покряхтеть, — своими иными измерениями. И вселенная бесконечна, это каждый школьник знает. Какие еще множественные вселенные? Что ты ерунду болтаешь? А ещё отличник…

Он опустился на колени и принялся собирать рассыпанные шашки. Эрик помог ему и попробовал зайти с другой стороны.

— Дядьяш, а какие у тебя тории? Ну как ты объясняешь это место? Его не может быть на карте, потому что оно на той же земле. Этот город и его улицы расположены так же, как в живом мире. Оно не на небе и не в преисподней. Мы не на другой планете и не на том свете. Нас тут слишком мало, и мы можем узнать, что происходит с нашими близкими после нашей смерти. Ну, должна же быть у тебя идея.

— Тебе больше делать нечего?

— Ну да.

— В шашки давай играть. Игнатич отошел, как только в первый раз выиграл партию. Знал бы я, что ему это было нужно, давно бы… Э-эх!

— Я не верю, что тебе самому не интересно, — настаивал Эрик, расставляя пластмассовые кружочки на доске.

— Нисколько! Ходи первым.

Эрик сделал ход. Дядьяша пожевал губами, взял в руки шашку, но его рука замерла над доской. Он медленно положил её на скамью и опустил голову.

— Эх, сосед… я тоже сначала суетился, искал объяснения, Ульяну допрашивал, приставал ко всем. Решил, что это перевалочная база такая, что здесь у нас есть шанс чем-то упокоиться. Вопрос в том… А зачем? Зачем и кому это надо, если мы потом исчезаем, как пламя свечки? Души наши помнят этот город, вот мы и бродим по этим тротуарам памяти, пока не упокоимся чем-то… личным. И сами не знаем, чем и для чего. Однажды я пошел с одним… капитаном Григоренковым, на другой конец города, к железнодорожному вокзалу. Там, на платформе он мне признался, что давно собирался съездить в дачный поселок, где жила какая-то Светлана. Попросил поехать с ним. Как только я согласился, подходит к платформе поезд. Ни тебе огней, ни шуму. Только колеса стучат. Сели мы в вагон, а там один проводник со своим холодным кофейником, и один пассажир, который все в тамбуре посасывал потухший бычок и отказывался закрывать дверь. Я в том поселке никогда не был, и подумал, что он такой, каким помнит его мой новый приятель капитан. Сосны и дома с огородами видел. Розы у крыльца растут. Я один цветок пальцем тронул, так он рассыпался, как жженая бумажка.

Дядьяша потер два пальца, будто посыпал доску солью, и продолжил свой рассказ. Эрик жадно ловил каждое слово.

— Подходим мы к дому, а там стоит блондиночка такая… в заграничной панаме. «Игорёк, ну сколько должна я ждать?» — говорит. А он: «Виноват, раньше никак не мог… по долгу службы». Дальше она ему — прыг на шею, он несет ее в дом, а меня как бы и нет вовсе. Ну я постоял, зашел за ними, а там — никого. Ну, думаю, все с вами ясно. Встретились, вместе отошли, и что теперь? Пошел я обратно к станции, а по дороге зашел в пивную. Там два помятых камнепадом геолога сидят с пустыми кружками и спорят… ну о том же, о чем ты спрашиваешь. Я к ним подсел, так они мне рассказали такое, что страшно стало. Они говорят, что дело не в нас, а тех, кто остался там… Это они нас не отпускают. Не буду врать, меня это расстроило. С тех пор я решил не думать об этом.

— Это интересная теория, Дядьяша. Можно поразмышлять…

— Только время зря потеряешь… Неизвестно, сколько у тебя его тут осталось.

— Почему зря?

— Да не правы они! Я уже год здесь. А там ведь меня держать некому.

— А племянник ваш?

Дядьяша хохотнул и прокашлялся.

— Генка-то? Вот уж кто только обрадовался, когда я загнулся. Нет, парень. Никому я там был не нужен. Только здесь. Так что ошибались те геологи.

— Ну, а сам даже предположить не хочешь?

— Да мне как-то уже всё равно. Вот Ульяна говорит, что она тут, потому что пожелание супруги того Ильи не сбылось. Она пожелала Ульяне счастья, а оно так и не пришло. Может быть в этом дело. Но я так не думаю. Мне-то никто и никогда ничего не желал хорошего. Если только плохого, но я об этом не знаю.

Эрик задумчиво сложил пять шашек столбиком и решился:

— Расскажи, что там у тебя случилось, Дядьяша. Может быть, у меня идея появится. Вместе обмозгуем.

Дядьяша помотал головой, но потом глубоко вздохнул и стал собирать шашки в синий мешочек.

— Ладно. Расскажу, только чур вопросами не перебивать.

Он взял на колени и перевернул доску, кинул в нее мешочек и захлопнул половинки, заперев на крючок. Теперь его руки лежали на получившейся коробке и барабанили по ней пальцами. Он рассказывал медленно, иногда потирая лоб, иногда дергая головой и сжимая кулаки. Сама история была не длинная, но Эрику показалась, что рассказывал её старик не меньше полу-дня.

Яков Вайзмен был младшим сыном в большой семье. У него было четыре сестры, один брат и родители — уже довольно немолодые. К тому времени, как маленькому Якову исполнилось десять лет у него появился первый племянник. Семья была невероятно набожная. Частые походы в какие-то непонятные Якову помещения, где все вопросы и раздоры решались молитвами, были ему скучны, не давали чаще играть с друзьями и делать уроки как следует. А вот школа, наоборот, ему очень нравилась. Там почти никто не делал ему замечания за не богоугодные слова и мнения. Там можно было не соблюдать постов и лопать ливерную колбасу в столовке. Там мир казался шире, интереснее, разнообразнее и свободнее. Там у него были друзья, в том числе и девчонки, которые не носили платков, а во время физкультуры были одеты в шорты и майки, и никто за это не выгонял их из зала. У него были хорошие оценки почти по всем предметам, ему с легкостью давались иностранные языки и геометрия.

Когда Якову исполнилось четырнадцать лет, одна из девочек на перемене поманила его за угол, сказала ему, что у него красивые глаза, поцеловала в губы и со смехом убежала. Пораженный Яков пришел в тот день домой, как в мир чуждый и враждебный. Через год у него была подружка, о которой он побоялся расказать родным. Он покуривал с друзьями в закоулках, а на днях рождения пробовал принесенные под полой пиво и дешевое вино. Закончив в школу, он не знал, чем именно будет заниматься, и решил пойти в училище, пока не придумает себе дело на всю жизнь. На одном из студенческих сабантуев он проиграл в карты и вынужден был подставить кудрявую голову под бритву. Приятель ПТУ-шник подбрил ему виски и взбил высокий чуб. По дороге домой Яков запаниковал было и натянул на голову капюшон, но потом подумал, что все равно новой прически не утаишь. Он вошел в дом с поднятой головой. В тот вечер, отец сказал ему, что у него теперь только один сын. Якову уже исполнилось восемнадцать, и он с маленьким чемоданчиком, который ему успела собрать ревущая мать, поехал на автобусе в аэропорт.

Нет, лететь ему было некуда и не на что. Но там он пошел в ресторан и потребовал заведующего. К нему вышла полная женщина лет сорока, которой он наплел, что опоздал на рейс, денег у него нет, но за скромный ужин он ей перемоет всю посуду и полы. Она сначала возмутилась, потом вспомнила, что у неё сегодня заболели и не пришли двое кухонных работников, а её сын-оболтус, такого сроду бы никому бы не предложил. Она сказала, чтобы он погулял и вернулся через четыре часа, коли не шутит.

Яков нашел себе местечко в зале ожидания, откуда его никто не мог выгнать в любое время суток. Он выглядел как неудачник-пассажир. Здесь было сухо и довольно тепло. Туалет доступен, вода в кране — тоже. Главное не намозолить глаза работникам аэропорта. Обещание в ресторане он выполнил, за что получил порцию фрикаделек с рисом и подливой, стакан клюквенного киселя и коржик.

Ночь он тоже провел в зале. Выспаться не получилось, несмотря на поутихший шум. Когда он в очередной раз встал и сделал несколько приседаний, чтобы размять затекшее тело, с ним заговорил сидящий в двух метрах мужик в плаще.

— Куда летим, парень?

— Куда надо, туда и летим, — беззлобно ответил Яков, не прекращая упражнения.

— Хех! — усмехнулся мужик. — Я вот тоже когда-то так… только у меня даже чемодана не было. Был узел из одеяла и термос. Студент или призывник?

— Я еще не решил. Это как осенит…

— Импровизатор, стало-быть, — Мужик встал и потянулся, потому что невнятный голос, прозвенел на весь зал, объявляя посадку на какой-то там рейс.

— Слыхал? Это мой. Ну, удачи тебе, импровизатор. Может быть, сымпровизируешь что-нибудь толковое в своей жизни. Ты главное не путай ипровизацию с плагиатом. Английский знаешь? На вот, скоротай время. Я уже прочитал.

Он вынул из кармана плаща и шлёпнул на дерматиновую лавочку какую-то толстую книжку без обложки, подхватил большой черный футляр, и ушел, не оглядываясь. Яков не сразу взял в руки книгу. Но когда он понял, что уснуть все равно не получится, он принялся читать. Она была написана несложным английским языком, как-будто её писал американский или британский эмигрант. Он тогда не совсем понял про импровизацию и плагиат. Он и сам не знал, почему эти слова застряли в его голове, но вспомнил он их только через много лет. А той ночью он и не заметил, как наступило утро, одним духом прочитав почти треть того романа.

— А как называлась, книжка-то? — спросил Эрик.

— Не знаю. И автора не знаю. Там не только обложка, но и несколько первых страниц были оторваны. Но другой такой я никогда не читал. Сколько раз потом собирался найти оригинал, да так и не взялся за дело. Но в тот день она меня здорово вдохновила.

Яков пешком навсегда ушел из родного города, километров за сорок, и в пригородной деревне нанялся рубить старухам дрова, носить воду, чинить заборы и сараи. Его там пожалели, приютили сердобольные тетки, и неплохо кормили. Он так старался, что ему стали приплачивать рублем, но к июню он едва наскрёб на билет в плацкартном. Сельский учитель отдал ему свои старые вещи, в которых он, когда подошел срок, уехал подавать документы в МАРХИ.

Закончил он институт со скандалом. По всем предметам у него были отличные успехи, а вот собственный выпускной архитектурный проэект создал огромный конфликт между членами комиссии и преподавателями с большими степенями. Технически там не к чему было придраться, а вот внешний вид слишком отличался от традиционных стилей того времени. К нему невозможно было приделать ни рельефного герба, ни гипсовых статуй.

— Смешно, но теперь подобные здания возводятся по всей стране. Видимо, я немного опередил свое время, вздохнул Дядьяша.

Работал он архитектором недолго. Поняв, что от него всегда и везде будут требовать создавать только то, что он считал уродливой архаикой советских догм, он пошел преподавать. Обучать своей специальности тоже не получилось по той же причине. Его критиковали за склонности к западному враждебному модернизму и за никем до сих пор невиданные формы причудливых строений, которые чертили его студенты. Он этого пострадали и он и его ученики. Вайзмен бросил все, уехал из Москвы и превратился в учителя геометрии в средней школе провинциального городка. Он однажды был женат. По его словам, он думал, что нашел женщину, которая разделяла с ним его философию, принципы и страсти. Однако жизнь доказала, что он очень сильно ошибался. Из ближайших родственников он ни с кем не был близок, а зыбкую связь поддерживал только с одной из сестер и ее сыновьями. Так он незаметно состарился, и отправленный на пенсию раньше времени, решил, что зря он тогда послушался того пассажира и прочитал ту чертову книгу. Вайзман был уверен, что она ему испортила всю жизнь.

— Эврика! — вскинул глаза, поникший было Дядьяша, — А знаешь, что? Если бы я мог начать жизнь сначала, я бы повторил её почти без изменений. Теперь я точно не жалею, потому что прожил жизнь в мире, где человек, чтобы не потерять достоинства, должен либо уйти, либо бороться за существование, отказавшись продавать душу любым иным способом. Ведь продать ее, на самом деле, так легко!

Лицо Дядьяши в этот момент было таким светлым, что Эрик испугался, что тот сейчас отойдет. Он торопливо спросил:

— Так где же теперь та книга?

— Я давно ее сжег. В сердцах… в момент отчаянья. Жалел потом. Кое-что помнил наизусть, а когда под старость стал забывать, оставил только вот это.

Дядьяша задрал рукав куртки на правой руке, закатал рукав рубахи и показал Эрику татуировку нескольких слов на английском языке. Но Эрик по-английски не читал, потому что учил в школе французский.

— Да, как-то теряется что-то пре переводе на русский… — пробормотал Дядьяша смущенно, — Э-эх! Если перевести подоступнее, то… У хорошего здания, как и у человека, должен быть полный набор лучших его качеств, и ничего лишнего. И у того и у другого такое встречается крайне редко.

* * *

Глаша еще разок попыталась натянуть кукле полосатый мамин носок на голову, и в этот раз у нее получилось. Второй носок она намотала на пластмассовую шею, как шарф, и посадила модницу на подоконник. Для этого ей пришлось встать на цыпочки. Как она выросла! — подумал Эрик и поправил очки. Он огляделся в комнате, в которой когда-то спал и делал уроки. Теперь на новеньких обоях блестели крышами мультяшные домики, на его кровати появилось розовое одеяло вместо пледа, в углу стояла коробка с игрушками, а стол был заляпан гуашью и пластилином.

Глаша вернулась в середину коврика, где за столом, сделанным из обувной коробки, еще сидели остатки гостей. Хозяйка — сильно облысевшая Барби — снова налила всем чаю и заботливо спросила медведя, сидевшего во главе стола: «Головка болит?» Медведю было больше десяти лет, он когда-то спал в коляске годовалого Эрика, а теперь он был усыновлен Глашей, и у него была забинтована голова. Он ничего не ответил. Эрик ответил за него: «Болит, очень болит», но младшая сестрёнка уже несколько недель не видила Эрика и не реагировала на его визиты. Кот Степан тоже перестал шипеть, но иногда вздрагивал и оглядывался в недоумении.

Эрик оставил Глашу и пошел на кухню. Там мама раскатывала тесто для пельменей и одновременно говорила в телефонную трубку, прижатую плечом к уху. Эрик услышал ее голос, льющийся как из старого телевизора: «…нет, это было позавчера… Ну, да… Я знаю. Да-да…. я знаю. Ты уже говорила. Это ужасно дорого, но что делать? Конечно…» Эрик постоял рядом с ней, обратил внимание, что новый холодильник больше старого, вздохнул, снял очки и пошел проведать Ульяну.

Он, как всегда, прошагал пол-квартала, осталось только перейти проспект и войти в многоэтажку. Посреди асфальта широкой улицы, прямо на разделяющей стороны полосе, Эрик вдруг отановился. Он сам не знал, почему. Он повернул голову и посмотрел на убегающую темную полосу прямого проспекта. У этой дороги, по которой в живом мире машины ездили днем и ночью, здесь был унылый и ненужный вид. В сторону центра города шел небольшой уклон. Если ехать за велосипеде, то можно было отпустить педали, и катиться с приличной скоростью до самого парка. Велосипеда у Эрика не было, и он пошел пешком по разделяющей полосе, потому что там, где обочины обычно сходились в одну черную кляксу, он увидел свет.

Эрик точно знал, что этого свечения там раньше не было. Темные формы домов и неподвижных деревьев с выцветшими красками, небо без звезд и облаков, бледный свет без источника и глухая тишина уже давно стали привычны мальчику с повязкой на голове. Этот новый свет был ярким, белым, почти солнечным. Эрик торопливо пошел к нему, а потом и побежал. Он мог бежать быстро и долго, без передышки, потому что такие вещи как усталость, голод, боль и слабость и даже скука, уже давно были забыты. Однако любопытство и желание знать Эрик забывать не хотел. Поэтому он легко пробегал мимо автобусных остановок, перекрестков с мертывами светофорами к этой гигантской звезде, которая никак не приближалась.

Наконец, Эрик оказался на центральном перекрестке, где конец проспекта упирался в перпендикулярную улицу, и перед мальчиком появились ворота городсткого парка имени известного писателя. Уродливый памятник этому писателю встретил юного посетителя сразу за воротами на широкой площадке со скамеечками, а золотисный свет теперь лился из-за его черного силуэта. Эрик остановился, потом медленно обошел памятник, и шагнул на жухлую траву под деревьями. Источник света должен бы быть где-то здесь, за этими вязами и елками. Эрик удивился, увидев на своих руках тени от веток и листьев. Однако свет не слепил, и прикрывать глаза не потребовалось. Сделав ещё несколько шагов, мальчик вышел к фонтану, вокруг которого по выходным катал детей в повозке пони со странным именем, и увидел, наконец, источник сияния. Источник лежал на боку, храпел и дергал ухом.

— Святогорушка!!! Неужели это ты??? — восликнул Эрик и подбежал к пони.

Он был на сто процентов уверен, что поднявшее голову животное смотрело на него с удивлением. Мальчик опустился на колени и принялся гладить холеную шею и серый нос.

— Ты, и не понял, наверное, что случилось. Все хорошо, приятель! Ты же уже старенький был, даже когда меня катал. Видимо подошёл и твой срок. Вот только я и не знал, что звери тоже бродят.

Пони, который до сих пор был явно не в себе, задышал спокойнее, опустил голову на песок, и блаженно закрыл глаза. Он всегда любил, когда его дети гладили. Не убирая руки с шеи лошадки, Эрик вытащил из кармана очки и надел их. Он увидел в живом мире раннее утро, а над падшим животным стоял старик, который обычно водил его по кругу. Старик утирал слезы, повозки нигде не было видно. Эрик вспомнил, что с недавнего времени Святогор уже не катал, а просто фотографировался с детьми и прочими посетителями парка, принимал от них ласку и тут же продаваемые стариком морковки и ранетки.

Эрик снял очки и встал.

— Давай-ка, поднимайся, скакун наш. Теперь все в порядке. У тебя больше ничего не болит.

Он похлопывал по белому рябому боку, поднимал тяжелую голову обеими руками, уговаривал, и через пару минут Святогор был на ногах. Он, похоже, некоторое время прислушивался к ощущениям, потом с энтузиазмом закивал и сделал пару веселых кругов вокруг фонтана. В гриве и в плетеном хвосте подрагивали разноцветные бантики. Яркое свечение постепенно исчезло, и парк снова наполнился сизой дымкой в бледном полумраке.

— Пойдем со мной, Святогорушка, — сказал ему Эрик, — Там тебе и Дядьяша, и Ульяна, и Ната с Виктором Палычем обрадуются. Тут нас нынче довольно много — целых семнадцать бродяг.

Но пони никуда не собирался уходить со знакомой площадки. Он не последовал за Эриком, когда тот поманил его, и уперся по-ослиному, когда тот потянул за шелковые ленты. Святогор был невысокий, коротконогий, его глаза были почти на уровне глаз Эрика, и он выразительно поглядывал на него, явно предлагая свой вариант действий. Он сам принялся толкать мальчика носом, пока тот не догадался сесть на него верхом. Эрик не учился верховой езде, поэтому едва удержался, обняв Святогора за шею. Пони носился вокруг фонтана, как молодой мустанг. Он весело ржал, он был счастлив, он был крепок и полон сил, делая то, что было смыслом всей его лошадиной жизни. Эрик подумал, что у него уже должны были заболеть конечности или закружиться голова, но ему было просто неудобно. Поэтому, когда он упал и покатился по холодному песку, он решил, что не ужержался-таки. Однако, одновременно с его падением смолкли и топот, и ржание. Эрик оглянулся и нигде не увидел Святогора. Он понял, что пони отошел прямо во время скачки. Парк опустел, еще больше потемнел и наполнился тоской и одиночеством.

Этот случай заставил Эрика крепко задуматься. По дороге домой он рассуждал о своей теории брожения людей и животных, и не заметил, как оказался в темной беседке у своего дома. Подошедший Дядьяша не удивился, но объяснил только свечение.

— Так все светятся, когда приходят сюда. Тебе просто еще не доводилось видеть новоприбывших в момент прибытия. И ты светился. Я еще подумал, с какой стати из подвального окошка-то лучится? Не иначе кто-то попал в переделку.

— Но животные….

— А что, у животных нет души, скажешь? Ты же мне говорил, что мы души.

— Не души, а духи. Мое определение духа таково: это необъясненная часть сознания, которая почему-то никак не успокоится. Вот я и хочу выяснить почему, даже если мое определение неверное. Предположим, что держит нас тут какое-то незавершение. Или, там… желание. Примитивное восприятие животного тоже позволяет ему чего-то желать. Вот старина Святогор в последние годы жизни уже не мог катать детей. А тут он окреп, покатал меня и получил, наконец, то, по чему так долго тосковал. А, может быть, он всю жизнь мечтал лететь галопом, как скаковая лошадь, и тут его желание исполнилось. Если взять статистику всех отошедших, то видна какая-то завершенность в том моменте, когда они исчезали.

— Ну, и успокойся. Молодец, догадался. Все! Можешь теперь диссертацию писать. Мы с Улей и Палычем будем членами твоего ученого совета во время защиты.

— Нет, Дядьяш. Тут еще есть шанс корреляции. У меня слишком мало данных.

— Только не начинай опять про причинно-следственную связь. У меня мысли путаются от твоих теорий. Я предпочитаю четкие линии, подбор материала с учетом гравитации и экономией энергии… Эй! Эврика… Ты куда?

— Дядьяш, ты гений! — крикнул Эрик и, не оглядываясь, побежал в квартиру Игоря Петровича.

* * *

Ульяна остановилась перед дверью инженера и опять повернулась к Дядьяше.

— Может быть, не надо ему мешать. Всё-таки делом занят человек.

— А вдруг он отошел? Я же беспокоюсь.

— Ну и хорошо. Угомонился, стало быть, или ответ нашел. Когда вот мы с тобой отойдем?

— Да отойдем, куда мы денемся?

Дядьяшя прошел сквозь закрытую дверь. Ульяна вздохнула и взялась за дверную ручку.

Эврику они нашли в ванной комнате. Он стоял обеими ногами на весах и жмурился. На плече у него висело полотенце, на носу были те самые очки. Соседи недоуменно смотрели на него, пытаясь угадать, что он делает, пока Дядьяша не выдержал:

— Эй, парень, а ты не тронулся часом?

Эрик открыл один глаз и сказал.

— А вы на мой эксперимент краем глаза посмотрите, сами поймете.

Дядьяша и Ульяна привычно скосили глаза и увидели, что на месте Эрика, на тех же весах стоит страдающая полнотой жена Игоря Петровича и хмурится на стрелку, которая никак не остановится. Стрелка показывала то девяносто килограмм, то все сто. Эрик соскочил с весов, и стрелка, наконец, остановилась на восьмидесяти пяти.

— Видали? — спросил Эрик обоих.

— Что мы видали? — ответила вопросом на вопрос Ульяна.

— У нас с живым миром есть не только визуальный контакт, но и физический. Я еще раньше подозревал, когда на моих глазах Галина Федоровна водки хлопнула и чуть не закусила. Я сюда пришел и начал эксперементировать. У тети Лены здесь полная морозилка мороженного, на столе печенье, торт кремовый. Я очки надел и давай это все хотеть. Хотел, хотел, даже в животе заурчало, а рука все равно насквозь проходит. Тут к столу Ванька подбегает — хвать кусок торта. А потом смотрит на меня и говорит — «угоссяйся». И тут у меня палец по кремовой розе проводит такую ровную бороздку, я прям глазам не поверил. Сунул палец в рот — сладко. Представляете? Иван уже месяц как на меня внимания не обращал, а тут вдруг опять увидел.

— Ну и какой вывод? — спросил Дядьяша.

— Водку на поминках для усопшей поставили, вот Галина Федоровна её и выпила. А торт, пока Ванька не предложил…

— То есть ты хочешь сказать… что?

— Не от одного желания тут все зависит, и не только от нашей памяти. Тут еще и от самих живых… Твои геологи, Дядьяша, тоже в правильном направлении думали. Надо бы к ним съездить.

— Да они давно, поди, отошли. Эрик, ты в этой квартире уже неделю сидишь, сказала Ульяна.

— Может быть, — продолжал Эрик, — И вы бы тут задержались, если бы увидели текие дела. Познакомьтесь, лучше, с Плюшкой.

— С кем?

Эрик поманил соседей за собой и повел их к аквариуму. Аквариум был порожний, но в нем еще стояла пластмассовая имитация затонувшего пиратского кораблика. Эрик поднял над аквариумом руку, и из кораблика выплыла кругленькая черная рыбка с выпученными глазами. Она плыла по воздуху, как в в толще воды. Перебирая плавниками и помахивая хвостом, она подплыла к руке Эрика, изучила ее и, потеряв интерес, поплыла дальше, к люстре, под которой стала выписывать круги, как огромная муха.

— Вот, — сказал Эрик, — Плюшка… вчера сдохла. Почти час сияла, как сказочная золотая рыбка, хоть желания загадывай. А потом давай тут порхать. Какие заветные мечты у рыбы-то могут быть? Я думаю, что в Ваньке тут дело. Как он по ней убивался! Сами можете посмотреть. Теперь я слежу: если Плюшка отойдет как только ему купят новую рыбешку, то я прав.

— Ну а в ванной что ты делал? — спросил Дядьяша.

— Я там хотел посмотреть, есть ли у нас масса. Здесь у меня один вес, хоть с полотенцами, хоть без них. А вот когда на весы тетя Лена встала, оказалось, что я ей как бы массу прибавил, только непостоянную и совсем немного.

— Ну и что?

— Пока ничего, эксперименты продолжаются. Ну а вы чем занимались все это время?

Ульяна вздохнула:

— Юлия Александровна сегодня отошла. Не спрашивай, почему, мы не видели. А тебя тот парень из дома напротив искал. Виталий. Говорит, дело есть.

— Ну пусть придет. Я пока с Плюшкой не разберусь…

Но Плюшки под потолком уже не было. В аквариуме — тоже. Эрик встал перед ним, надел очки на минуту, снял и с удовлетворением вздохнул:

— Скаляриев купили… целых пять штук. Ванька — чуть стекло не лижет.

У дома напротив нетерпеливо топтался Виталий. Он ковырял носком ботинка строительный мусор у гаража, который строился вот уже… целую вечность. Увидев приближающуюся компанию, он кивнул всем по очереди и посмотрел на Эрика сверху вниз.

— Слышь, юный натуралист. Не хочешь природную аномалию поизучать?

Виталий появился здесь всего несколько дней назад, померев в свои неполные двадцать два от передозировки. Он никак не мог согласиться со своими новыми обстоятельствами, только недавно перестал рвать и метать, а два дня назад решил: бродить, так бродить. Теперь он упорно шел по спирали, в центре которого находился его дом. Каждый новый круг был на несколько метров шире. Виталий заходил во все дома, во все квартиры и, по его словам, искал портал — выход в живой мир, чтобы вернуться туда навсегда. Его пытались убедить, что он ничего не найдет, но Виталий был таким же упрямым как Эрик. Теперь он сказал, что ему нужен напарник в исследовании того, что вполне может оказаться порталом.

— Ты же еще пацан. Пусть тут эти старперы сидят, если им так нравится. А мы с тобой к живым вернемся. Пошли прямо сейчас.

— Куда? — спросил заинтригованный Эрик.

— В областную больницу — всего через четыре остановки отсюда. Я там вчера во двор зашел, а там в одном окне что-то странное творится.

— Ну пошли.

И, не обращая внимания на протесты Ульяны и Дядьяши, Эрик и Виталя вышли на проезжую часть, двигаясь в сторону микрорайона. Они почти не разговаривали. Вернее, Виталя что-то все время говорил, а Эрик так задумался, что не услышал ни слова. Однако, было похоже, что молодой человек вовсе не нуждался в обмене предложениями.

Больница, которая состояла из двух больших корпусов, была окружена грушевой алеей, по которой кругами ездил в инвалидной коляске незнакомый старик.

— Я пытался его расспросить, — сказал Виталя Эрику, но он только головой трясет и молчит.

Увидев молодых людей, старик проворно развернулся и укатил в противоположном направлении с такой скоростью, что догонять его расхотелось обоим.

Во дворе, куда обычно заезжали машины скорой помощи, было темнее, чем на улице. Виталя поднял палец в сторону окна на третьем этаже где за закрытыми жалюзями вспыхивало и тут же гасло что-то зеленоватое, похожее на северное сияние.

— Вон… смотри. Это чё такое? А?

При этом его голос выдал неподдельный страх. Не удивительно, что он не хотел выяснять этот вопрос один. Тем не менее за Эриком внутрь здания, он хоть и неохотно, но всё-таки пошел. Эрик посчитал количество окон от угла до странного окна, и прикинул примерно, где искать нужную комнату. Воспользовавшись главным входом они взошли на третий этаж по широкой лестнице и медленно побрели по пустому коридору. Здесь они никого не встретили, но услышали странные звуки, похожие на скрип множества дверей. Они доносились из той части, в которую уходил поворот налево, а над двустворчатой дверью было написано — родильное отделение. Туда Виталя наотрез отказался заходить, и Эрик оставил его ждать под этой надписью. До нужной комнаты они еще успеют добраться.

Скрип становился громче с каждым шагом, и у Эрика по спине пробежала дрожь, когда он понял, что это писк младенца, и не одного. Он толкал двери, проходя через приемный покой, комнаты ожидания с фотографиями хорошеньких грудничков на стене, кабинеты гинекологов и палаты. Шум доносился из одной из палат. Эрик заглянул в приоткрытую дверь, и увидел пустую койку, а рядом — детскую больничную колыбель, где из вороха белых пеленок торчала и покачивалась синеватая ножка младенца. Эрик видел новорожденных и раньше. Он помнил день, когда принесли домой Глашу, но она была розовая, плотненькая и гораздо крупнее. Подойдя к колыбели, он увидел сморщенное страшное существо, мало похожее на упитанных детей на фотографиях в рамочках. Этот не плакал, а смотрел в потолок синей мутью вместо зрачков, и покачивал ногой. Он был размером не многим больше одной из кукол сестренки, той самой, которой на голову едва налез полосатый носок.

Тут, кроме плача, Эрик услышал другой звук. Он прошел дальше между койками, которых было шесть штук, и увидел на одной из них, у окна, женщину в банном халате с васильками. Она сидела к нему спиной и качала на руках сразу двух младенцев, которые скрипели дуэтом, как несмазанные калитки. Женщина качалась всем телом, тихо мычала колыбельную, иногда проговаривая: «Ай гугушеньки гу-гу…»

У женщины были сильно спутанные на затылке темные мокрые волосы, острые лопатки и усталый голос. Эрик оглянулся и увидел еще двоих младенцев в люльках, также молча разглядывающих свои кулачки и ту часть мира, которая была в поле их зрения.

Скоро в палате стало тихо. Женщина замолчала, как только замолчали двое ее подопечных. Она встала с койки и уложила обоих в ближайшие люльки. Она долго смотрела на Эрика, который не знал, что сказать, и заговорила сама:

— Не смотри так… их здесь мало, появляются они редко. Просто они здесь очень долго лежат — иногда по нескольку лет, но плачут только на первый день. И эти двойняшки больше не будут плакать.

— А вы тут давно? — наконец решился Эрик.

— Очень давно. Не могу сказать сколько лет. Знаю только, что мой первенец, который меня пережил, уже сам папой стал. Меня Ксюшей зовут. А ты кто?

— Эрик.

— Ну смотри, Эрик, раз забрел сюда. Вот эта девочка самая маленькая, я меньше не видала. Ее выкинуло за три месяца до срока, а инкубатор не справился. Можно было выжить, да вот не получилось. Вот эти двое новеньких — мертворожденные, друг другу помешали. А этого мамаша нечаянно задавила. Говорили ей — не бери с собой в постель, а она не послушалась… А этого пришлось оперировать, но он был слишком слаб.

— А они отходят?

— Неохотно, но отходят. Последний — год назад. Новеньких найти в отделении легко — по крику…

Ксюша вышла в проход между койками, и Эрик увидел, что подол длинной рубашки под халатом и босые ноги, будто чернилами, залиты бурой жидкостью.

— А как их зовут?

— А никак. Не успели их окрестить-то. Задавленного только хотели назвать либо Петром, либо Иннокентием.

Эрик подошел к синей девочке и склонился над ней. Лицо, похожее на мордочку мармазетки, попыталось улыбнуться ему.

— Давайте дадим им имена, — предложил он, и не дожидаясь согласия Ксюши, обратился к малютке, — теперь тебя зовут Оленькой.

Потом он подошел к задавленному и назвал его Петром. Ксюша сначала оторопела, а потом решила, что идея хорошая. Они быстро придумали, как назвать остальных, и Эрик стал прощаться с женщиной. Он сказал, что его ждет приятель, но они теперь обязательно будут навещать ее. Когда он вернулся к колыбели Оленьки, ее там не оказалось.

* * *

Виталя ждал, нервно попинывая больничный плинтус, Ему было страшно. Когда скрип в родильном отделении стих, он некоторое время еще потоптался, преодолевая дрожь, а потом осторожно приоткрыл дверь в комнату ожидания. Там было светло и пусто, а от разноцветных слоников на стенах и веселых картинок на стекле регистратуры стало немного спокойнее.

Виталя уселся в одно из кресел и уставился на плакат с рисунком кормящей молодой мамы в солнечных лучах и полосатой рубахе. Она совершенно не была похожа на мадонн со знаменитых картин, которые он так любил разглядывать по интернету. Виталя обычно подолгу вглядывался в их лица, пытаясь представить себе, как смотрела на него его собственная мать, которую он никогда не видел. На картинах только мадонна Да Винчи смотрела на своего малыша с нежностью. Остальные то закатывали глаза в муке или молитве, то устало смыкали веки, а то и вовсе равнодушно наблюдали процесс. После долгих поисков, Виталя решил, что его мать, которая родила его в шестнадцать лет, а потом отказалась от него, скорее всего, была бы похожа на мадонну Кранаха старшего. Та вообще смотрела не на ребенка, а на художника с подростковым выражением капризного одолжения и скукой. Ее глаза были пусты и глупы, и Виталя возненавидел ту перекошенную и картину всей душой.

Здесь же, на старом плакате женщина весело и счастливо улыбалась своему грудничку. Чем дольше Виталя на неё смотрел, тем больше чувствовал, как вечная тоска и ненависть постепенно густеют в нем. Они собирались в одну точку, как если бы заснятый на кинопленку взрыв медленно прокрутили обратно. Они превращались в плотный ком, который тянул вниз, будто камень.

Когда Эрик вернулся из родильной палаты, он увидел Виталю, застывшего в кресле. Немигающие глаза светились белками так, что зрачков не было видно. Эрик позвал приятеля по имени, и тот, вздрогнув, снова стал самим собой. Он зажмурился, помотал головой и потянулся. На Эрика он посмотрел с новым выражением. Он стал похож на человека, который только что поработал на тренажерах и принял душ. В его лице появилась легкость и удовлетворение.

— Ты где пропадал? — сказал Виталя Эрику, — Пошли уже.

Эрик пожал плечами и пошел к двери в главный коридор, подумав, что не будет пока рассказывать Витале про Ксюшу и ее подопечных. А Виталя подмигнул плакату «Кормите ребенка грудью» и шепнул еле слышно: «Я теперь знаю, где она».

Когда Эрик и Виталя пришли в реанимационное отделение и подошли к ряду дверей, одна из которых должна была вести в комнату с таинственными вспышками, оба парня остановились. Все двери были плотно закрыты.

— Я последнее время часто чувствую себя Алисой в стране чудес, — сказал Эрик, — Будем пробовать все по очереди?

— Погоди, — сказал Виталя и лег животом прямо на пол. Через минуту он указал на щель под дверью с надписью «Операционная», — Вон там только что сверкнуло.

Он поднялся и оба подошли к двери. Они прислушались, но ничего не услышали. Эрик первым прошел насквозь, а через полминуты за ним последовал Виталя. Комната была пустой, необыкновенно стерильной, с приборами и инструментами аккуратно приготовленными для работы. Операционный стол был безупречно чист и покрыт зелеными простынями. Над ним склонились две огромные, похожие на летающие тарелки, лампы.

— Ну и нет тут никакой аномалии, — сказал Эрик, — Наверное, эти лампы сами включаются иногда. Вот и все.

— Может быть, — разочарованно протянул Виталя, — Портала тут точно нет, и делать нам здесь нечего. Пошли домой? У меня новое дело есть.

— Подожди, зря мы, что ли, сюда пришли? Давай хоть подождем и сами посмотрим. Если это лампы, то мне тоже интересно, кто или что их включает.

— Ну ты, натуралист чокнутый! Даю тебе пять минут. Дело, говорю, у меня есть.

— Какое дело?

— Личное. Я пока тебя ждал, как бы сон увидел… или мираж. Мамка моя, оказывается, совсем близко жила все это время. Мне узнать кое-то охота. Очки, дашь поносить?

— Не дам.

Виталя открыл рот, но тут же закрыл его, потому что комната вдруг осветилась ярким зеленоватым светом. Это были не лампы. Над операционным столом, над изголовьем, появился будто наполненный ярким светом пузырь размером с человеческую голову. Он становился ярче с каждой секундой, и вдруг лопнул. Теперь на столе лежал плотный человек с тяжелым рябым лицом и продолжал светиться. На его груди отчетливо была видна обширная красная дыра, обнаженное сердце было неподвижным. Он повернул испуганное лицо, словно хотел что-то сказать Эрику, стоящему ближе к нему, но исчез также быстро, как появился.

Светлый операционный блок показался Эрику темным погребом, когда погасло то сияние. Он быстро вытащил из кармана и надел очки, но увидел только как две женщины в специальной одежде готовят комнату для следующего пациента. Эрик бросился мимо остолбеневшего Витали, и побежал в реанимационные палаты с койками. Он перебегал от кровати к кровати в общих и индивидуальных палатах, сквозь двери, стены, врачей и санитаров, пока не остановился перед тем самым рябым толстяком, которого узнал, несмотря на кислородную маску и прозрачные трубки с проводами. Мужчина был жив. В этом не было сомнений. Его спасли, когда он чуть не умер во время операции. Вернее, он умер, но его реанимировали. Видно было, что операция закончилась довольно давно, и он был в сознании. К нему подошла медсестра, чтобы записать данные с монитора и проверить, как у него дела. На фоне гула, который Эрик обычно слышал в людных местах живого мира, он разобрал слова, будто в плохо настроенном радио: «Я видел ангела… Свет в конце тоннеля, это да, но там был ангел… юный, с огненными глазами… вокруг головы серебряный нимб», — «Конечно, вы видели ангела, кого-же ещё?»

Когда медсестра ушла, мужчина так и смотрел в потолок удивленно, шевеля губами под маской.

Эрик снял очки. Рядом с ним стоял Виталя и косил вокруг краем глаза.

— Я никогда здесь раньше не был, а ты?

— Нет, но я был в больнице несколько раз, когда дедушка болел и когда руку сломал. Мне было девять лет.

— А, тогда понятно, почему тут все такое четкое.

— Ты что, никогда по телевизору больницы не видел?

— Да, видел… Только тут не так классно…

— Ну, что-то же должно быть похожим. Пойдем домой?

— Ты иди, а я — в микрорайон.

— Давай, завтра расскажешь.

— Само собой.

Виталя ушел сквозь стену, а Эрик снова надел очки. На койке вместо рябого лежал другой человек. А рябого, после недолгих поисков, Эрик нашел в простой палате, где он сидел на койке с пакетиком кураги в руках, а перед ним сидела молодая женщина с хозяйственной сумкой, полной гостинцев. Она сочувственно улыбалась, а рябой рассказывал на шипящей радио-частоте: «А я его спрашиваю… мне куда? Вверх или вниз? А он положил мне руку на голову и говорит — твой час еще не наступил… А крылья у него — белые-белые, как у лебедя». Было видно, что мужчина горячо верит в то, что рассказывает.

Эрик удивился, узнав, что нимб у него уже превратился в золотой, и ушел от этого фантазера, качая головой. «Вот так рождаются сказки», — подумал он и отправился домой искать Ульяну с Дядьяшей, чтобы рассказать им про Ксюшу. А вот Виталю больше никто и никогда не видел.

* * *

Эрик решил, что он не будет больше ходить домой. Его никто не видел, даже кот. Про него больше не говорили, по нему больше не плакали. Комната, да и вся квартира выглядели теперь так, будто он и вовсе никогда не жил там. От него осталась большая фотография в рамочке на стене, а от его личных вещей — детский любительский телескоп на полке. Даже Глаша перестала перевязывать голову куклам, и редко играла в них. Она подросла и предпочитала рисовать елки и зайчиков. Он замечал, что у родителей иногда появлялась глубокая грусть в глазах, и тогда они избегали смотреть друг на друга, украдкой вздыхали и начинали суетиться по чем зря. Почему-то это было ужасно неприятно Эрику, и он перестал на них смотреть. Лучше бы они ругались и обвиняли друг друга, как это было на второй год после несчастного случая.

К старому другу Мишке он тоже перестал заходить, потому что тот превратился в высокого красавца в модных очках, а Эрик так и остался двенадцатилетним. В школе он вообще перестал узнавать не только детей, но и учителей. Там появилось много новых лиц, было отремонтировано южное крыло, а стены спортзала перекрасили из голубого в сиреневый цвет.

Теперь Эрик проводил время за тем, что перечитывал старые книги тети Саши или, надев очки, сидел в живом кинотеатре сеанс за сеансом. В своих экспериментах он не особо продвинулся и на главный вопрос так и не нашёл ответа. Он заскучал. Он понятия не имел, сколько времени бродит в этом темном застывшем мире, а тем более, сколько времени прошло в живом со дня его смерти. Он видел множество сияющих появлений новоприбывших в городе, который сам исходил вдоль и поперёк. Эрик узнавал об их отходе от других бродяг или даже сам наблюдал таковой. Раньше он записывал обстоятельства каждого отхода, пытаясь уловить общую составляющую, которая бы позволила бы сделать логические выводы или создать новую теорию. Однако видимого общего в них было мало, а сами бродяги весьма неохотно предоставляли данные для анализа. Эрик почувствовал, что пришёл в очередной тупик, особенно когда одновременно отошли Ульяна с Дядьяшей.

В тот день все трое по странной традиции сидели в беседке, где Эрик впервые познакомился с Дядьяшей, и обсуждали новоприбывшую пару возлюбленных, которые умерли в один день в соседнем районе, угорев от выхлопного газа в запертой машине. В это время по городу бродило всего восемь человек, включая проезжего энтомолога из Владивостока, который шёл пешком вокруг света в поисках хотя бы одного насекомого.

— Вот как хотите, а это романтично, — сказала Ульяна, — как в Ромео и Джульетте, эти двое решили, что не могут жить друг без друга и решили уйти вместе.

— Два идиота, — проворчал Дядьяша и смахнул сухой лист со скамеечки, — в наше время можно было что-то придумать. Молодежь пошла какая-то… без воображения.

— А я их прекрасно понимаю. Травля и общественное неприятие — страшные вещи. Зато теперь… посмотрите на них. Я видела, как они держались за руки в липовой аллее рядом с рынком. Они такие красивые… особенно Алексей. А ресницам Рустама могла бы позавидовать любая голливудская красавица.

— Не знаю, не знаю. Я в красоте ничего не понимаю. Я знаю только одну красавицу, да и ты наверное — тоже.

В голосе Дядьяши была какая-то странная нотка, он ссутулился больше прежнего и отвернулся. Тень в беседке была особенно темная, и старый сосед почти утонул во тьме.

— Если ты про мою жену, то я почему-то совсем не помню ее лица, — сказала Ульяна, — Помню желтое платье и бигуди с маской из клубники. А ещё она хорошо пекла торт Наполеон и все время опаздывала на работу. Нет… больше ничего не помню.

— А как ее звали? — спросил Эврика скорее из вежливости, чем из интереса.

— Лариса.

Некоторое время все молчали. Потом Эрик спросил Дядьяшу:

— А твою жену как звали?

Дядьяша ответил не сразу. Он покряхтел, потом покашлял и, наконец выдавил из себя имя.

— Танька… только я не помню ни платьев, ни бигудей, одну критику и негативные оценки всему и вся…

Опять помолчали некоторое время, и на этот раз спросила Ульяна:

— Красивая, стало быть была твоя Таня, раз ты одну красавицу запомнил…

— Не про нее я… — Дядьяша ещё больше отодвинулся в тень.

После третьей минуты молчания Эврика понял, что он тут лишний. Он сказал, что давно хотел проверить, работает ли его телескоп в этом мире, извинился и вышел из беседки. Он отошёл на несколько шагов и нырнул в такую же темную тень подъезда. Там он прислушался, но не смог разобрать слов, кроме громкого «Я тоже…» Ульяны. Через несколько минут в беседке стало тихо. Эрик подождал ещё минуту и выглянул из подъезда. Когда он заподозрил неладное и вбежал в беседку в страхе, что она окажется пустой, он оказался прав, и невероятное одиночество окатило его как волной. Он долго стоял в беседке, вспоминая свои бесконечные споры с Дядьяшей, и первую встречу с Ульяной. Они были единственным положительным постоянным фактором в мире, где прочее неизменное постоянство было, скорее, недостатком. Ему давно не было так тоскливо, и он опять пожалел, что сам не отошёл в первые же дни.

Странно было оплакивать тех, кто прекратил своё существование во второй раз, но Эрик долго не мог включить этот случай в свою коллекцию выводов и наблюдений. Без Дядьяши и обсудить все это было не с кем, и Эрик совсем приуныл. Он сказал об их отходе только одному из бродяг — пьянчужке Палычу, который сообщил остальным, а сам взял очки и просидел на вокзале больше суток, глядя на поезда, а сам все думал… думал…

Когда он вернулся в родной двор с намерением уйти путешествовать вместе с энтомологом, к нему подбежала недавно прибывшая знакомая, но сильно постаревшая Нина Анатольевна из второго подъезда, умершая от рака легких, и прохрипела:

— Эврика, я тут косилась на мужа моего… он, видите ли, за Зойкой из пятнадцатой решил приударить, сукин сын! Полгода ещё не прошло… Ах, да! О чем это я? Ну, конечно! Батя твой вещи в багажник кидает… похоже, съезжает навсегда. Ты бы проверил… может быть, стоит оно того.

Эрик выслушал её без энтузиазма, но все-таки побрел к дому. Там он надел очки, но во дворе ничего не увидел. Квартиру он нашел совершенно пустой. Вся мебель и вещи исчезли. В его комнате остались только обои с домиками и закатившаяся в угол розовая девичья заколка для волос. Эрик снял очки. В мертвом мире все было как в самый первый день: учебники на столе, горящая лампа, английский плед и школьная форма. Он снова надел очки. Теперь он увидел молодого незнакомого человека в заляпанном краской спортивном костюме, который белил потолок и напевал песню, которой Эрик никогда раньше не слышал. В пустой квартире его голос звонко отскакивал от стен. Обои с домиками заменила краска цвета морской волны.

Эрик вернулся во двор к Нине Анатольевне, которая сокрушенно качала головой.

— Я подслушала, как наши тетки болтали. Они ведь не просто съехали… Они разъехались. Маманя твоя с девочкой улетели аж за границу, а батя — к новой крале. Хуже Димки моего…

Эрик прошел мимо неё, не останавливаясь. Теперь он никогда больше не увидит Глашу. Ну вот почему бы не отойти сейчас? Чего еще не хватает? Или теперь, когда она обживется на новом месте, она отпустит его наконец? Эрик поднял глаза на окна своей бывшей квартиры. Там неизменно горел желтый свет, как той злополучной ночью.

Вдруг он почувствовал прикосновение к ноге. Эрик опустил глаза и не поверил им.

— Степан!!!

Это, действительно, был он. Старый, но заново окрепший кот, чье появление Эрик, видимо, пропустил несколько дней, а может быть, и лет назад. Эрик подхватил и прижал старого друга к плечу. Закрыв глаза он слушал вибрацию внутри животного и жалел, что не помнит, как надо плакать. В течение нескольких дней Степан всюду бродил за Эриком и лежал рядом, когда Эрик находил себе дело. Он тоже отошел, вероятно когда мама приобрела нового котенка или щенка. Эрик не заметил его отхода, как и не заметил его прибытия. Он не расстроился, но ему стало досадно, что он даже расстраиваться разучился.

* * *

Однажды среди бродяг обявился ребенок. Девочка десяти лет по имени Аля. Она была одета в школьную форму с порванным рукавом. Рыжие волосы были стянуты в хвост и перевязаны зеленой лентой. Эрик научил ее пользоваться краем глаза и бродить, но не стал расспрашивать о причинах столь ранней кончины. Ему не понравились признаки некоторых сопутствующих ей обстоятельств, но он сделал все что мог, чтобы поскорее приспособить Алю к темному дымному миру. Через пару недель он взял ее с собой на вокзал, чтобы опять посмотреть на поезда и поразмышлять. Аля не была болтлива и не мешала ему рассуждать вслух, когда они сидели на платформе и смотрели на жизнь.

«Поезд на Екатеринбург отходит со второго пути …» — услышал Эрик объявление глухо и еле разборчиво.

— Поезда, хотя бы, объявляют. Как было бы мне проще, если бы у нас были хоть какие-нибудь предупредждения или признаки, — сказал Эрик.

Аля ничего не ответила, разлядывая краем глаза сидящую рядом на скамейке живую девушку в плаще.

— Ведь, казалось бы, что тут сложного? Ладно, законы термодинамики нарушены, но ведь имеется какая-никакая гравитация, масса тела… нет массы нет, потому что нет никакого тела. Ну хорошо… Масса духа. Эх, Дядьяша! Ты бы сейчал мне идейку бы подбросил, — Эрик сам повернулся к девочке, — Аль, какую бы идейку нам Дядьяша бы подбросил?

— Я не знаю никакую индейку, — ответила Аля, — я только поговорки знаю. Баба Лера поговорками отвечала на все вопросы.

— Ну, и какую бы поговорку она сейчас выбрала?

Аля подумала.

— В здоровом теле здоровый дух… или… Дух бодр, да плоть немощна.

— А что? Вполне мудрые поговорки. Смотри, как долго здесь дух может продержаться, после того, как тела не стало. Только какой в этом толк?

— Бела овца, сера овца, а всё один овечий дух, — продолжала вспоминать Аля, покачивая ногой, — Где деготь побывает — не скоро дух выведешь.

— Не… это не то. Это про запах.

— Баба Лера говорила, что это про будущее.

— Может быть… Но, все равно, не ясно, зачем все это. Зачем нужен дух без тела? Всему на свете должна быть причина.

— Нет дыма без огня… Мал грех, да велика причина, — Аля теперь болтала обеими ногами, — У кого много причин, тот много врет.

— Молодец твоя баба Лера. Я вот уже думал: когда поезд готов к отправке? Когда все пассажиры уселись на свои места, багаж уложен… Хотя нет, если ты опоздал, он ждать не будет. Может бы, мы опоздавшие?

— Твой поезд уже ушел…

— Это уж точно. Есть еще провожающие. Они иногда бегут за поездом и машут рукой. Но ведь от этого поезд не идет медленнее. Дядьяша и Ульяна, наверное, сами не давали друг другу отойти, пока не догадались в чем дело. Для них смерть была не концом, а началом.

— Двум смертям не бывать…

— В этом я, как раз, и не уверен. Связь с живыми тоже очевидна. Взять хотя бы Плюшку. Или Степу… По ним не так долго тоскуют, как по людям. А те младенцы у Ксюши… Их там очень долго не могут забыть, а сами они тут Ксюшу не отпускают.

— Ни жить, ни умереть не дают… Мертвому — плач, а живому — калач.

— Не поспоришь. И если мы оказываемся здесь, а потом поезд отходит, то какая следующая остановка? И на какой станции мы можем сойти с поезда… или нет… по желанию… Черт с ним — с законом сохранения масс, но почему не может быть закона сохранения духа?

В следующую секунду Эрик почувствовал, что не может пошевелиться. Вокзал и Аля исчезли, а сам он оказался в кромешной тьме. Его сдавило со всех сторон, в ушах загудело так, что он испугался. Испугался как никогда в жизни… и, тем более, после неё … Он почувствовал боль во всем теле, особенно в голове — тоже давно забытое ощущение. Рядом кто-то по-звериному ревел, и слышались другие голоса. Неужели, ангелы и демоны существуют на самом деле, и он попал в ад? Кроме боли он почувствовал холод. Он задрожал. Сквозь веки его слепил непривычный красный свет. Глаза открылись сами собой, руки и ноги тоже больше не слушались его. Вокруг была сплошная яркая муть. В ней были разные цвета, но Эрик не мог определить их. Крик стих, а голоса, наоборот запричитали и заулюлюкали, но он не мог понять ни слова. Мальчик вдруг почувствовал, что к его нагому телу прикасаются огромные пальцы, какая-то грубая ткань кутает его и совсем растерявшийся и перепуганный Эрик тоже закричал, но не узнал своего голоса. При этом он чувствовал, как в легкие льётся воздух. Настоящий. И после темного потустороннего мира, этот свет слишком похож на… на… Эрик не мог вспомнить названия. Мало того, он не мог вспомнить своего имени. Он не помнил ни Дядьяшу, ни Глашу, ни Алю. Он забыл про свои исследования и мечту стать астрофизиком. Его сознание теперь вспыхивало тысячами искр, каждая их которой была мыслью или памятью. Эти искры гасли одна за другой, как бенгальские огни, падающие в воду, и последняя мысль «Так вот она какая… настоящая смерть» медленно потухла в крошечной головке, прижатой к большой мягкой груди. На темечке пульсировал родничок.

— Не хвались отъездом, а хвались приездом, — Аля снова скосила глаза и поглядела вслед целому семейству с чемоданами и детской коляской. В коляске сидел полугодовалый карапуз и орал. На него никто не обращал внимания. Отец семейства пыхтел под тяжестью двух огромных чемоданов, а Мать толкала коляску и переругивалась с двумя сыновьями двойняшками лет пяти или шести. Они скоро исчезли в толпе, и вопли карапуза тоже стихли. На платформе валялся его белый сандалик. Аля зажмурилась, открыла глаза и оглянулась на Эрика. Но Эрика-Эврики на скамейке больше не было.

Аля перестала болтать ногами, слезла со скамейки и подняла с асфальта очки. Треснувшее лучами стекло выпало из оправы и развалилось на прозрачные треугольники. Аля положила бесполезные очки на скамеечку, легла на живот на краю платформы, скинула ноги вниз и спрыгнула на рельсы. Перепрыгивая с одной шпалы на другую, она медленно двигалась между двумя блестящими железными полосами, отражающими бледный свет, который лился ниоткуда. Потревоженная сизая дымка горизонтальными пластами смыкалась и застывала у неё за спиной, и скоро темный пустой вокзал стал тих и неподвижен, как собственное изображение на фотографии.

Конец.

Content

Анkа Троицкая
Край глаза