Белый крестик

Глава первая: в которой Пётр Дмитриевич знакомится с Николаем Степановичем

Пётр Дмитриевич Инсаров по долгу своей службы следователя уголовного сыска всю жизнь имел дело с миром объективных фактов — предметов расследования. А потому, что вполне естественно, был далёк от творческих сфер. Книги читал преимущественно связанные с профессией — даже в часы досуга.

Так что пребывание в поэтическом салоне ему было не то чтобы вовсе в новинку — но как минимум казалось весьма непривычным. Хотя и стоило признать: в мрачных реалиях петроградской осени 1916 года подобное отдохновение души приходилось впору.

Большая комната с окном, выходящим на набережную Мойки. Сочетающая утончённость убранства с явной обшарпанностью: наверное, поэтам такое подходит. Что с них взять, с поэтов?.. Инсарову было известно, что большинство собравшихся здесь — люди довольно широко известные, но факты о них следователь знал лишь такие, что могли быть интересны следователю. Как некие творческие личности — по нулям; Пётр Дмитриевич ни одной строчки их стихов не вспомнил бы. Хотя его подчинённые, кажется, зачитывались. И горячо обсуждали; ох, как горячо!

Если не говорить о человеке, ради которого Инсаров здесь присутствовал, заинтересовать могла только одна женщина: темноволосая, сразу привлекающая внимание горбинкой носа. Отнюдь не красивая, но обладающая выдающимся шармом: это было бы глупо отрицать. Она практически весь вечер молчала и уж точно не читала стихов.

Худощавый, нескладный, неказистый человек поднялся с софы и тотчас обнаружил безупречную военную выправку. Он был почти вдвое младше Инсарова, но взглядом своим сразу давал понять: повидал не меньше. Это ещё как минимум «не меньше». Оценить его стихи следователь толком не мог, зато твёрдый голос — вполне.

— Я кричу, и мой голос дикий: это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой — не могу, не могу умереть…

Дальше было ещё много стихов, но в голове Петра Дмитриевича звучал совсем иной текст. Что он знал о своём будущем собеседнике?

«Гумилёв Николай Степанович, тридцати лет, дворянского происхождения, отец — корабельный врач. Гимназия, Сорбонна. Известный поэт. Путешественник, исследователь Африки. Всякая чушь, одним словом… В сентябре 1914 вольноопределяющимся зачислен в уланский лейб-гвардии полк. И тут интересно… подробности службы. Их много. Георгиевский крест 4-й степени за номером 134060, 3-й степени за номером 108868. Что там ещё…»

Инсаров уверенно держал в памяти всё, что могло бы пригодиться: сейчас даже не вспоминал заново — скорее просто перебирал факты, словно картонные карточки. Информации было много, но ничто известное следователю не отвечало на один-единственный вопрос о расследовании, которое он вёл.

«При чём здесь, чёрт побери, этот ваш Гумилёв?»

А стихи в салоне всё читали и читали. Инсаров начал ловить себя на ощущении, что это — весьма недурной фон для размышлений. А ну как в нём начинает просыпаться своеобразный интерес к поэзии? Странно, конечно, но чего только не делается с человеком в старости. А Пётр Дмитриевич, конечно, к старости уже вплотную подступил. Всё ближе к шестидесяти годам: это не шутки…

Годы изменили в нём многое. От кого-то Инсаров слышал мысль, которая тогда — ещё в почти беззаботной молодости — показалась ему странной, даже нелепой.

«Со временем все воспоминания становятся хорошими».

Э нет, это оказалось не глупостью. Год за годом память затеняла весь тот мрак, из которого следователь едва-едва выбрался: будь слабше духом — не ровен час, пустил бы себе пулю в висок. Незавидная судьба сестры, страшная смерть жены и сына. И всё то ужасное, что видел он по долгу службы.

Это не забывалось напрочь, но покрывалось какой-то дымкой, уходило на второй план. А перед глазами, под размеренно зачитываемые кем-то строки, проплывало всё больше хорошее. Инсаров даже слишком глубоко погрузился в размышления. Да и стихи, которые вновь читал вольноопределяющийся уланского (впрочем, давно уже гусарского) полка, тому способствовали.

— Сладкими винами кубок твой полнится, тщетно вождя ожидают в отряде; и завивает, как деве, невольница черных кудрей твоих длинные пряди…

Квартира постепенно пустела, но Инсаров совершенно не опасался, что нужный ему человек тоже уйдёт. Гумилёву передали, ради чего явился сюда совсем не характерный для поэтических салонов посетитель. И хоть поэт оказался каким-то образом связан с очень грязным, кровавым делом — Пётр Дмитриевич прекрасно понимал, что уклоняться от разговора тот не станет.

Ясное дело, что сам этот человек — знаменитый путешественник, выдающийся поэт, прекрасный военный — преступником являться едва ли может. В чём-то подобном следователь его почти не подозревал. Но это совершенно не означало, что предстоящий разговор сложится просто. Наверняка у Гумилёва есть тайны, которые он непременно попытается скрыть. Может, и не по злому умыслу, но Инсарову сведения необходимы. Так или иначе.

Других-то зацепок у следствия практически нет. Ох, сколь непросто найти кого-то в таком городе, как теперешний Петроград! Огромном, пёстром городе. Увы, но уже давно чрезвычайно сильно криминализированном. Инсаров превосходно помнил облавы 1910 года: тогда, после убийства солдата у Народного Дома, чаша терпения властей оказалась переполнена. Уличные банды травили собаками, как на настоящей охоте. Схватили самого Ваську Чёрного и многих других… Петербург порядочно очистили всего за несколько дней. Пусть грубой силой, с шумом и кровью, но очистили.

Тогда власти ещё были способны на что-то подобное. А что теперь? Два года прошло с собрания Международного союза криминалистов, и каковы же реальные плоды всего, что тогда обсуждалось — в присутствии и самого Инсарова, разумеется? Нет никаких результатов.

Петроград погружался в хаос. Конечно, прежде всего виновата в этом была война — а не Инсаров с его коллегами. Опытными или же молодыми — но талантливыми. Они-то делали всё, что могли, но увы: сама империя очевидно трещала по швам. Что уж тут говорить о правопорядке…

— …Пётр Дмитриевич?

Кажется, к нему обратились уже не в первый раз — но только теперь достучались. Инсаров встрепенулся.

— Да-да… простите. Я задумался. Позвольте представиться, Пётр Дми…

— Ах, давайте опустим. Мы ведь уже, можно сказать, знакомы?

Гумилёв улыбался. Он казался расслабленным, вполне доброжелательным. Совсем не походил на человека, скрывающего какую-то тайну. Никак не догадывается о цели визита следователя? И такое возможно.

— Прекрасные стихи, Николай Степанович. Наверное, моя похвала немного стоит: я ведь не любитель поэзии. Но мне понравилось то, как вы их читали.

— Благодарю. Но я далёк от мысли, что вы пришли сюда ради стихов. Нам нужно поговорить о чём-то другом, правда?

— Совершенно верно.

Поэт не выказал какого-то беспокойства по этому поводу. Он только отвернулся от собеседника — обратившись к той темноволосой женщине. Кроме них троих, никого больше в комнате не осталось. А за окном уже начинало понемногу темнеть.

— Дорогая, мне нужно поговорить с господином следователем. И я думаю, что это будет долгий разговор.

— Я поняла.

Ахматова оставила их наедине. За окном начал подвывать холодный осенний ветер, и даже стёкла немного задрожали.

— Пока мы не приступили к делу, Пётр Дмитриевич, я должен сделать одно: предложить вам выпить. Только прошу, не отказывайтесь, пусть вы и на службе. Могу поклясться, что ничего наверняка не знаю о цели вашего визита, однако…

Поэт на мгновение застыл возле круглого столика, уставленного весьма разнообразными бутылками и графинами — початыми, разумеется. Его взгляд упёрся в какую-то случайную точку, но был весьма осмысленным.

— …однако почему-то чувствую, что дело у вас ко мне очень непростое. При моём жизненном пути трудно было бы не развить интуицию. Уверен, вы понимаете это, как никто другой.

Инсаров, конечно же, понимал. Он не исследовал Африку и не бывал на войне; но в Петербурге случались вещи более диковинные, чем в самой тёмной африканской глуши. И не менее страшные, чем любых окопах, быть может. Именно Инсаров бывал тогда на передовой…

— Одним словом, Пётр Дмитриевич: вы водку будете?

— Водку?

Следователь даже немного приподнялся в кресле, оперевшись на подлокотники. Наверное, его брови должны были сейчас приподняться, а глаза — карий и голубой, чуть округлиться. На службе-то… как минимум, со свидетелем, если не хуже…

— Водку. — спокойно отвечал Гумилёв, не оборачиваясь. — Уверяю вас, очень приличная.

— Водку… — Инсаров расслабил руки, вновь опустившись на мягкую обивку. — Конечно буду.

Глава вторая: в которой Пётр Дмитриевич вспоминает, как началось дело

Начинать рассказ о той череде событий, что привела к встрече Инсарова с Гумилёвым, должно, как водится: с самого начала.

Это было совсем незадолго до поэтического вечера в салоне: до встречи с поэтом пройдёт всего лишь неделя. В тот осенний день, неожиданно тёплый и солнечный, Инсарова потревожили по незначительному на первый взгляд поводу.

Вернее сказать, для петроградской полиции повод был вполне значительным. Налёт на ювелирный салон в центре города, да сопряжённый с убийством случайного посетителя — уже тяжкое преступление и большое событие. Даже по меркам бурлящего Петрограда 1916 года. А уж гибель двух городовых при попытке задержания преступников…

Но суть-то в том, что Инсарова давно не беспокоили обычными, общеуголовными делами. Он уже одной ногой был в отставке и редко вёл следствие — в основном занимался обучением молодёжи. Напрямую обращались к нему, как правило, лишь в одном случае.

Если в деле явно прослеживалось нечто мистическое. Пусть ничего подобного почти не встречалось в рапортах или газетах, но любой служащий уголовного сыска столицы превосходно знал: если нечто не укладывается в привычные рамки здравого смысла — нужно обращаться к Инсарову. Пётр Дмитриевич многое, многое повидал…

Посему, ещё шагая по набережной в сторону Невского, Инсаров прекрасно понимал: углядели в этом ограблении нечто странное. Нечто такое, с чем по силам разобраться только ему.

— Пусть ждут на месте. Буду.

Он давно уже не служил в обычном сыскном отделении: должность имел в 8-м делопроизводстве Департамента полиции, руководившем всем уголовным сыском столицы. Поначалу противился переводу из участка — на должность пусть почётную и ответственную, но довольно скучную. Оторванную, как говорили низшие чины, «от земли». Но с годами, как водится, втянулся в преимущественно кабинетную работу. Годы-то неумолимо брали своё.

Как раз возраст и диктовал не пользоваться служебным транспортом без нужды, а больше ходить пешком — с его неизменной тяжёлой тростью. Сегодня и погода располагала… Пожалуй, слишком хороший день для весьма кровавого преступления. Ограбление салона, располагавшегося буквально в двух шагах от Невского, случилось ещё рано утром — сразу после открытия.

И полицейские работали на месте полдня. Наверняка большая часть улик и сведений уже собрана, а некоторая — безвозвратно утрачена. Не так давно сыскная полиция Петербурга была едва ли не лучшей в Европе — по крайней мере, если оценивать процент раскрываемости. Но теперь-то настали другие времена. И город — уже никакой не Петербург, а Петроград. И его уголовный сыск захлёбывался в набравшем небывалую мощь потоке преступлений.

Тут, знаете ли, министров убивают — властям повыше не до криминальных вопросов. А уж после начала войны положение ухудшалось с каждым месяцем…

— И что у нас тут?

На первый взгляд ничего мистического не просматривалось. Самое обыкновенное вооружённое ограбление. Разве что кровь обильно залила мостовую перед салоном: тела-то давно убрали, а она осталась. Инсарова заранее ввели в курс дела лишь в самых общих чертах, но о перестрелке между бандитами и подоспевшими городовыми он знал. Улицу полицейским пришлось перекрыть с обоих сторон от места преступления, разумеется — однако сейчас необходимости в оцеплении уже почти не имелось. Большая часть зевак давно разошлась по своим делам. Разве только газетчики… вот от этих извечно спасу нет.

Доклад звучал несколько сбивчиво. Часть фактов излагал местный околоточный надзиратель — мужчина огромного роста, с пышными усами. Судя по выправке — из бывших унтер-офицеров. Именно его люди оказались здесь первыми. Дополнял околоточного молодой следователь из местного же сыскного отделения. Инсаров не был с ним знаком, но почему-то сразу показалось: парнишка толковый. Просто пока ещё очень неопытный. Совсем юноша.

— Стал-быть, городовые-то мои пальбу услыхали сразу. Повезло, знамо дело, что оказались рядом, да ажно пять человек. Хотя это как сказать ещё, «повезло»… Побежали сюда со всех ног, да всё одно припозднились. Ну и это, того… Рассказывают: дескать, вышли уже с салону налётчики-то. Шестерых насчитали, ото как.

— Вы уверены, что шестерых?

— Так точно, ваш-высокоблагородие!

— Я имею в виду, господин околоточный: сосчитал ли их только один из городовых, которые участвовали в перестрелке, или же вы раздельно опросили нескольких и показания их сличили?

— Так точно, сличил! — отвечал он очень уверенно, без запинки; явно не привирал.

— Хорошо. Но давайте не забегать вперёд. Что с самим налётом?

— В самом-то налёте ничего необычного, судя по всему. — теперь говорил уже молодой служащий сыскной части. — В салоне на момент ограбления присутствовали двое: хозяин его, господин Парамонов, и один посетитель. Мужского полу, средних лет: увы, личность пока не установлена. Господин Парамонов слишком перепуган и рассказать может очень немногое. Затрудняется и пояснить, почему налётчики застрелили посетителя: полагаю, что он пытался оказать сопротивление. Хотя оружия при нём не обнаружено. Всего до прибытия городовых произведено было пять выстрелов: один предупредительный, в потолок. Другие в убитого. Эксперт говорит — сразу скончался…

Действительно: ничего интересного для Петра Дмитриевича. Самое тривиальное преступление, пусть тяжкое и сопряжённое с похищением значительных ценностей. Но увы, подобное происходило в Петрограде куда чаще, чем хотелось бы. Не забота Инсарова. Так что…

— Но самое интересное, как я понимаю, случилось на улице.

— Так точно! Началась, так сказать, эт-самое: перестрелка. Мои орлы одного-то сразу уложили, причём наверняка. Он встал на углу, хотел прицелиться, да не успел. Ну а они прицелились да попали. Трижды, говорят. Одной пулей прям лицо разворотило: опал, как озимые. Остальные — во дворы. Скрылись: молодые они, здоровые. Бежали — дай Боже как…

Никаких мистических деталей это всё ещё не проясняло, а Инсаров начинал терять терпение. Кто, вообще говоря, за ним послал? Вроде как сам местный следователь… к нему-то Пётр Дмитриевич и обратил вопрос, призывающий рассказать о странных обстоятельствах. Тем более что околоточный выглядел слишком взволнованным для толкового изложения таких тонких фактов.

— Всё это, ваше высокоблагородие, кажется очень странным, но показания совпадают, и кровь…

— Я прошу вас: к делу. Странным меня не удивишь.

—Городовые утверждают, что ранения налётчика однозначно были смертельными. Два попадания в грудь, одно в лицо, признаков жизни не наблюдалось. Вон там, ближе к тротуару, можете видеть следы крови, отдельные от остальных. Это его кровь, без сомнения. Возле неё тела не обнаружили.

— Хотите сказать, что…

— Что налётчик будто бы ожил, почти сразу после видимой смерти. Городовые божатся: когда он поднялся — раны на лице уже не было. Словом, открыл огонь… наши к такому были не готовы, разумеется. Двоих наповал, одного тяжело ранил, ещё одного легко. Неплохо стреляет, подлец…

— И главное, что самому пули не страшны… — протянул Инсаров. — Если верить словам городовых, конечно.

Околоточный, кажется, немного оскорбился. Недовольно повёл усами, свёл брови, недобро блеснули глаза. Как так — подозревать его людей во лжи! Но следователь всегда обязан быть скептиком: даже если видел собственными глазами такое, о чём ни в одной книжке не прочитаешь. Вполне логичные сомнения Петра Дмитриевича поколебал служащий сыска:

— Есть кое-какие свидетельские показания: менее подробные, чем результаты опроса полицейских, но общую картину происшествия они подтверждают.

Вот теперь Инсарову было о чём задуматься. Довелось ему за годы службы встречать всяческую чертовщину. Посему сама идея, что некое существо может не бояться (или, по крайней мере — почти не бояться) обыкновенных пуль, не была в новинку.

Но кем бы ни являлись существа, преступления этакая порода обыкновенно совершает другие. Отнюдь не дерзкие налёты бандой на ювелирные салоны с целью наживы. Петру Дмитриевичу столь банальный мотив казался едва ли не более удивительным, чем околоточному надзирателю с молодым следователем — сама история об ожившем после пули в лицо бандите.

Опять-таки: меткая стрельба — редкое свойство для сущностей, чья природа лежит за пределами обычного понимания. Нет, бывало в практике старого следователя и нечто подобное. Вспомнить тех нигилистов с отрезанными руками, давнишнее его дело о чемодане: по сути, тоже банда. Необычные свои качества получившая от своеобразного потустороннего организатора. Но всё же подобный почерк для «странных преступников», делами которых Инсаров столь часто занимался уже не первый десяток лет — скорее исключение.

— Необычно это всё…

Инсаров ещё раз осмотрелся, теперь — уже зная картину произошедшего. Отдельные следы крови, ближе к арке, в которой скрылись преступники… Судмедэкспертом следователь не был, но его опыта вполне хватало, чтобы понять: очень похоже на результат выстрела в голову. Так и расплескалось по мостовой содержимое черепа… с подобными ранами не живут, это ясно — как Божий день.

Ещё несколько луж крови почти сливались в одну огромную, очертаниями неуловимо что-то напоминающую: животное какое-то, может быть… Буквально в шести шагах от места, где упал налётчик. Если он начал стрелять неожиданно, шансов у городовых практически не было. Пётр Дмитриевич живо представил эту картину: вероятно, вот здесь стоял полицейский, первым получивший пулю. Затем бандит стрелял в того, что стоял левее…

Его размышления прерывал молодой следователь:

— Доложить о прочем? Результаты опроса свидетелей, осмотра салона? Сами желаете взглянуть?

Инсаров потёр пальцами виски: одной рукой это делать было не очень удобно, но в другой он держал трость, деть которую пока некуда. И сердце покалывало… какая-то тревога. Уж лучше бы его вызвали сюда понапрасну — приятная прогулка никогда не повредит! А теперь прекрасный осенний день был испорчен очередным злодеянием, в котором наличие потусторонней природы весьма вероятно.

Значит, снова тяжёлый труд. Бессонные ночи. Пётру Дмитриевичу иногда казалось, что он уже слишком стар для подобного. Однако вместе с этой тревогой и предвидением трудностей начинал ощущаться азарт — столь знакомый старому следователю.

— Пётр Дмитриевич?..

— Да-да… господин следователь… — фамилия молодого человека почему-то вылетела из головы. — Я осмотрю. А вы пока рассказывайте. Беру я дело под контроль, беру… куда же деваться.

Совершенно некуда. Если рассказ городовых не был байкой, то кому же ещё в Петрограде распутать подобное дело? Кто, если не Инсаров?

Глава третья: в которой Пётр Дмитриевич кое-что понимает о Николае Степановиче

Гумилёв нисколько не приукрасил: водка и правда была очень приличная. Вообще-то Пётр Дмитриевич пил очень мало. Не оттого, что ему это не нравилось: просто много лет назад, после гибели жены и ребёнка, едва удалось выбраться из совершенно отвратительного запоя. С тех пор следователь сделался осторожным с выпивкой.

Николай Степанович тоже пьяницу не напоминал, в отличие от многих поэтов. Да и вообще, на поэта он походил мало. Возможно, до фронта был другим — но теперь чувствовался в нём именно военный. Сразу ясно, что кресты-то не за красивые глаза дали. И тем более — не за стихи.

— Вы, Пётр Дмитриевич, не торопитесь?

Спешка, как говорил когда-то Инсарову отец, потребна только в одном случае: при ловле блох. В иных обстоятельствах суетиться не следует, а уж при работе следователя — не следует вдвойне. Так что нет, он нисколько не торопился.

— Я буду откровенен. — сильное заявление для свидетеля. — Не уверен полностью, однако всё же догадываюсь, по какому именно делу вы ко мне пришли. Могу ли я рассказать вам всё? Посмотрим. Но спешить не хочется. Вы, господин следователь, позволите сначала мне задать вам вопрос?

Гумилёв присел в кресло напротив Инсарова, а между ними поставил маленький табурет, на котором теперь располагался графин. Можно было сесть за большой стол, конечно; но это сделало бы разговор более формальным. Желай следователь подобного, он просто вызвал бы поэта в Департамент. Так что Бог с ним…

— Задавайте, конечно. Вы не на допросе, Николай Степанович: я пришёл для беседы. Она предполагает, так сказать, равенство.

— Хорошо. Вы человек довольно известный. Я не очень-то интересуюсь криминальными хрониками, но кто не слыхал об Инсарове? О вас, Пётр Дмитриевич, не только в газетах пишут: также ходят слухи. И я желал бы проверить один… говорят, вам часто приходилось сталкиваться с делами, скажем так… мистического свойства. Это правда?

— Да. — Инсаров не стал уточнять, что именно такое сейчас и расследует.

— Очень хорошо. Это значит, что вы правильно поймёте меня. Так сложилось: и я повидал на своём веку довольно странные вещи. Такие, о которых и стихов писать не станешь! Вот за чаркой водки поговорить — это можно…

— Это было в Африке?

— Там всё, пожалуй, началось.

— Расскажите.

Петру Дмитриевичу действительно было интересно. Волей-неволей потустороннее давно сделалось для него важной сферой интересов. Можно сказать, одной из профессиональных. Сколько странных дел он раскрыл? И ещё больше — пытался расследовать, ведь удача улыбалась не всегда. Отчего бы не послушать?

— Во время своей первой экспедиции в Абиссинию я только слышал всякие байки… Может, что-то и видел сам, но не могу поручиться, что при этом пребывал в трезвом рассудке. Совсем иное дело — моя вторая экспедиция. В особенности всё, что случилось после Харара, куда я пришёл с караваном. Африка и прежде казалась загадочной, но когда я попал в Шейх-Гуссейн… это было уже другое.

Что-то о Хараре и Шейх-Гуссейне Инсаров смутно припоминал. Откуда? Ах, да: те самые подчинённые, что зачитывались стихами. Определённо, эти названия в поэзии Гумилёва фигурировали. Конкретных строчек следователь, конечно, не вспомнил бы.

— Я приукрасил город в своих стихах, безусловно. Ну, какой там «тропический Рим»? По сути это даже и не город. Скорее деревенька… но очень необычная. И там живёт необычный человек: по имени Аба-Муда. Вот его-то я описал в точности. Огромный жирный негр, с головы до ног увешанный драгоценностями… человек с глазами Кого-то очень старого и очень мудрого. А может, даже «Чего-то». Не человека, одним словом. Он колдун. Пророк. Нечто за пределами нашего понимания… Аба-Муда тепло меня встретил. Мы обменялись подарками, хотя в стихах я написал лишь о том, который сам ему преподнёс.

О, эти-то строчки даже засели в голове Инсарова. «Я бельгийский ему подарил пистолет и портрет своего государя». Пистолет и в этом деле играл большую роль. Правда, не бельгийский…

— Потом я побывал в гробнице святого покровителя города. В неё нет нормального входа: лишь узкий лаз. В который даже мне, худощавому, невозможно было протиснуться одетым. Согласно местному преданию, лишь чистый душой человек способен забраться в гробницу и благополучно вернуться оттуда. Грешник же неизбежно застрянет и погибнет в страшных мучениях.

— Позвольте угадать: вы всё-таки выбрались?

Гумилёв рассмеялся, да и сам Инсаров тоже. В ответ на жест, вопрошающий о возможности заново наполнить чарки, Пётр Дмитриевич возражать не стал. Хотя и согласия своего явно не выразил. Так или иначе, поэт налил им обоим ещё.

— Совершенно верно, Пётр Дмитриевич. Хотя праведником себя никак не назову, даже в те годы, но чистая правда: я выбрался. Впрочем… мне кажется, что секрет той гробницы на деле-то состоит совершенно в ином. Она не просто проверяет человека. В определённом смысле… гробница его меняет. Я вышел из неё совсем не таким, каким вошёл.

Следователь задумался: а не может ли именно Гумилёв быть той сущностью, которая наделила преступников необычным даром? Нечто подобное в его практике уже случалось. Тогда Пётр Дмитриевич на ключевую фигуру поначалу никакого внимания не обратил: а стоило, ох как стоило… Теперь он стал гораздо умнее. Уж сколько лет минуло!

— Хотите сказать, что обладаете некими особыми способностями?

— Ну, по крайней мере, я неплохой поэт! — он вновь звонко смеялся. — А это способность, без сомнения, особая. Ладно, шучу… понимаю действительную суть вашего вопроса. Но не уверен, как правильно отвечать на него. Может статься, кое-что ещё узнаете об этом... Вы, Пётр Дмитриевич, в некотором роде борец с нечистью, да? Выражение из пошлой литературы, конечно, но оно достаточно точное. Так вот, мы с вами в этом похожи. И я говорю не о внутренних демонах поэта, отнюдь.

Инсаров вдруг разобрался в том странном ощущении, которое оставлял монолог Гумилёва. Определённо, поэт хотел о чём-то рассказать, действительно хотел. Но… не мог. Возможно, не доставало решимости, хотя для дважды кавалера Георгиевского креста это несколько странно. Или он связан какой-то клятвой? Может быть, тайна просто-напросто не принадлежит ему самому?

Не хотелось об этом человеке думать плохо, но Инсаров всё-таки сменил свою позу так, чтобы дотянуться до рукоятки револьвера при случае было удобнее. Пётр Дмитриевич не таскал с собой какой-нибудь новомодный «Маузер», больше подходящий лихому кавалеристу, нежели следователю. И уж тем более — не использовал военный «Наган».

Нет, он носил старый «Смит-Вессон», проверенный временем револьвер, которым полицию вооружали ещё во времена его молодости. «Номер три», он же «русская модель», 4,2-линейный. Армия отказалась от таких ещё двадцать лет назад, а в прошлом году «Номер три» даже сняли и с вооружения полиции. Но Инсаров очень неохотно расставался с привычками.

Ладно: рано думать о револьвере. Пальцы правой руки играли с навершием любимой трости — выполненным в редкой форме головы крокодила. Тоже старая привычка. Трость в комнату-то обыкновенно не несут, но Инсаров себе подобную неучтивость позволял. В конце концов, его коллеги и подчинённые вовсе не блистали манерами.

— Занятая вещица. — Гумилёв, наверное, только теперь заметил трость. — Крокодил? Изображён весьма натурально. Знаете, такая же бестия едва не сожрала меня в водах Уэбы. Но это другая история, с нашей сегодняшней она никак не связана.

— Полагаю, так и есть. Николай Степанович, вы наверняка слышали о той серии вооружённых ограблений, что уже описана в газетах. После гибели полицейских, увы, она не могла туда не просочиться… в Департаменте люди не безгрешны. Делятся информацией. Так вот, у меня есть основания полагать: вы владеете некими сведениями, которые могут помочь следствию.

Поэт нисколько не изменился в лице, однако чарка застыла на полпути ко рту. Задумался.

— Вот оно что. Выходит, моё предположение оказалось совершенно верным… Хорошо, Пётр Дмитриевич: давайте поговорим об этом. Но есть у меня такое ощущение, что мы с вами рискуем напиться. Причём раньше времени. Этот разговор неплохо бы продолжить на свежем воздухе.

Идея была неплохой. Инсаров уже уверился, что выведший на Гумилёва след — не просто зацепка, а настоящий ключ к раскрытию дела.

Глава четвёртая: в которой Пётр Дмитриевич вспоминает, как дело начало распутываться

Иногда клубок, который представляет собой преступление, поддаётся с большим трудом. Приходится тщательно собирать улики, играть в кошки-мышки на допросах, проверять версии — которые оказываются ложными… В этот раз всё вышло иначе. Хотя сказать, будто разгадка упала прямо в руки Инсарову, словно с яблони — тоже нельзя.

Просто события развивались как-то сами по себе. Следователю оставалось за ними поспевать да сохранить голову на плечах.

Проверка схожих происшествий шла, но очень медленно: больно много стало преступлений в городе. Осмотр места происшествия и опрос свидетелей не дали практически ничего. Толком описать налётчиков никто не смог, существенных улик они не оставили. Ну, несколько отчётливых следов обуви. Гильзы внутри салона: человек, который стрелял в потолок и убил посетителя, пользовался «Маузером», причём необычной модификации. Патрон — не 7,62х25, а 9х25 миллиметров; как объяснили Инсарову коллеги — экспортный вариант. Австрийцы отправляли такие в Южную Америку, азиатские страны, а также в Африку.

Улика, конечно, но никак не тянущая на самостоятельную зацепку. Со времени начала войны в Петербурге появилась масса совершенно разнообразного оружия. И официально, и в качестве трофеев, и нелегальными путями… мало ли?

Одно стало ясно: в полицейских стрелял на улице другой налётчик. Его гильз на мостовой не нашли. А раз уж после чудесного оживления бандит не удосужился собрать с неё собственные мозги — уликами также едва ли озаботился.

— Надо полагать, стрелял из револьвера? Можно это определить по пулям?

— Хлопотное дело, Пётр Дмитриевич: деформировались, частичная фрагментация… попробуем, конечно… — интонации эксперта как-то не внушали Инсарову особой надежды.

Невинно убиенного опознать так и не удалось. От лица почти ничего не осталось, на теле особых примет не было, отпечатки пальцев не значились в картотеке. И его, похоже, никто из близких не искал: по крайней мере, пока соответствующего заявления о пропаже не поступило. Иногородний? Или даже иностранец: одет убитый был очень хорошо. Но такой костюм из импортной шерсти вполне могли сшить и в Петрограде. Или в Москве. Или в Одессе. Хотя какая разница? Ясно, что жертва случайная, расследованию ничем не поможет. Увы, не до того…

Нужна была хоть какая-то зацепка, но за несколько дней не появилось ничего. Между тем преступление широко обсуждалось в прессе: налётом никого не удивишь, но гибель сразу нескольких городовых в центре города — иное дело.

Жертв в итоге оказалось четыре: тяжело раненный полицейский тем же вечером скончался в Мариинской больнице. Начальство, разумеется, требовало результатов. Пётр Дмитриевич из-за этого давления даже немного позабыл о мистической составляющей дела. Тем более что не имелось никаких идей, как к ней подобраться.

Небольшой прорыв в деле случился совершенно неожиданно, причём связан оказался как раз с самой загадочной его частью. Началось всё, как это часто бывает, со стука в дверь рабочего кабинета.

— Птр-дмытрыч? — какой-то говор; вошедший явно был не петроградским.

— Войдите-войдите.

Посетитель одет был в штатское, но полицейского в нём Инсаров узнал мгновенно. Видимо, тоже из сыскарей… но не из Департамента. Вошедший оказался человеком молодым, весьма статным, красивым на лицо. Черноволосый, кудрявый, с какими-то южными чертами.

— Епифанцев Владимир Валерьевич! — он вытянулся по струнке. — Следователь сыскного отделения…

Названное отделение Инсаров тут же выбросил из головы. Совсем не близко к месту расследуемого им преступления. Однако уже через мгновение он слушал Епифанцева очень, очень внимательно.

— Прослышал я, Птр-дмытрыч, про эту детальку… что якобы злодей-то у ювелирного салона вдруг ожил — хотя лежал, будто мёртвый. Известно, что вы таким завсегда интересуетесь: кабы не взяли дело на контроль, я бы слухам мог значения не придать. Скажите: и правда, были такие показания?

Инсаров немедленно предложил Епифанцеву присесть.

— Правда, Владимир Валерьевич. Почему же именно эта деталь вас так заинтересовала? Полагаю, не из любопытства.

— Никак нет. Я сразу вот что подумал: ограбление-то такое не первое. На нашей земле уже несколько случилось похожих, в одной детали… всё со стрельбой, с жертвами. Вы могли вовсе не слыхать, столько всего творится в городе…

— И что же это за деталь?

— Тут надо подробно объяснить, вы сразу не отмахивайтесь: две мысли, скажем так, имею… коротко расскажу для начала. Нужно будет подробнее — потом… Первая вот какая. Преступников в наших случаях тоже шестеро было, да к тому же одно о них говорят: какие-то больно бесстрашные. Не в том смысле, что дерзкие по почерку: отметились уже перестрелками, а на пули лезут — будто жить надоело.

— Так-так-так. Вы правы, подробности позже. Это была первая мысль, а какова вторая?

— А вот без второй я бы к вам не пошёл. Она на первый-то взгляд ерундовая, но едва услыхал про эту историю с ожившим — как громом меня ударило. Прямо картина нарисовалась! Суть в чём…

— Да вы не спешите так. Успокойтесь. Воды, вот, попейте…

Епифанцев действительно очень уж разволновался, даже покраснел. Несколько больших глотков помогли ему немного успокоиться.

— Я с осведомителями плотно работаю. На земле своей давно уже, хотя сам не петроградский, ну и как-то… получается у меня с людьми язык общий находить. Со всякими. Где-то с месяц назад нашептал мне один, из доходного дома: поселился у них мутный тип. По виду — воевавший. И, что важно, пьющий. И вот он осведомителю моему за пузырём начал заливать: якобы, банда в городе появилась новая, приезжая. Вроде бы люди как люди, а не совсем: пули их не берут. Выяснилось это случайно, когда те бандиты с какими-то василеостровским повздорили. Вроде как застрелили одного из них, а хоть бы хны… встал, отряхнулся и напустил на всех страху. Я, конечно, тогда-то к рассказу не прислушался: мало ли, какие байки рассказывают. А вот теперь…

Такого Инсаров, конечно же, не ожидал. Предполагал по опыту, что зацепка может приплыть в руки сама собой: но чтобы именно такая? Не то удача, не то… ой, лучше и думать о подобных вещах.

Совпадения случаются, конечно. Даже такие. Но куда чаще, как Инсаров давным-давно убедился, случайности бывают совершенно не случайными. Полицейский осведомитель слышит рассказ, который так чудесно совпадает с недавним происшествием… и когда! Месяц назад!

— Интересная вырисовывается история… «банда бессмертных» этакая…

Получается, странные налётчики могли уже давно действовать в городе. Но в общем хаосе никто не обратил на их преступления особенного внимания, не связал между собой… Сыскные отделения взаимодействуют хуже, чем хотелось бы. Не поднимись дело прямо в Департамент из-за гибели разом нескольких полицейских, да не возьмись за него сам Инсаров — как знать… могла бы потеряться зацепка. Повезло.

Хоть и горькое это везение: ценою четырёх жизней.

— В общем, Птр-дмытрыч, я как думаю: нужно мне с осведомителем этим теперь серьёзно поговорить. Я бы сразу и поговорил, но хотел сначала с вами — убедиться, что оно того стоит. Агентура-то дело тонкое: лишний раз лучше не соваться, от греха…

— Это правильное решение. В отделение, как я понимаю, осведомителя вызывать нельзя?

— Ну, побойтесь Бога…

— Понимаю. И уж тем более в Департамент…

Лет пятнадцать назад Инсаров даже не задумался бы: тотчас котелок на голову, револьвер в карман, трость в руку — и выяснять обстоятельства. Теперь, конечно же, самому бросаться в омут казалось мальчишеством. Будь это обычная зацепка по делу — поручил бы всё Епифанцеву, глазом не моргнув. Но тут-то отчётливо потянуло именно мистической загадкой расследования. А значит…

— Вообще-то… — молодой следователь ненадолго задумался и вдруг заговорил. — Если вам слушок этот интересен, можно обойтись и без осведомителя. Он ведь данные своего собеседника мне сообщил, всё записано. Можно и сразу к тому… только, конечно, осторожно. Невесть, как он с бандой связан: облавой можно сразу всех спугнуть. Да и простым задержанием….

— И это разумно. — согласился Инсаров.

Опять потребовалось энергично тереть виски, чтобы ускорить ход мысли. Что же, тряхнуть стариной — самому пойти всё выяснять? Хоть и рискованное то дело… ну а кому ещё доверишь? Шла бы речь об обычных налётчиках — без проблем. Но никто, кроме Инсарова, в странные тонкости дела должным образом не вникнет. Упустят, оболтусы, всё самое важное…

«Ох, Пётр Дмитриевич… куда ж тебя несёт… покой не по карману, что ли?»

Ладно уж, что тут думать? Самому что проще, что надёжнее, а к риску давно не привыкать. Да и Епифанцев, пусть Инсаров едва успел с ним познакомиться — производил впечатление хорошее. А потом, сколько можно жить сплошной кабинетной рутиной? Не настолько ещё Инсаров стар, если подумать. Порох в пороховнице имеется, насколько сухой — это как раз и можно проверить.

Решение явственно отдавало безрассудством, совершенно не соответствующим должности Петра Дмитриевича. Но он его принял — и после о том нисколько не пожалел.

Глава пятая: в которой Пётр Дмитриевич говорит с Николаем Степановичем о расследовании и не только

Их провожала Ахматова. Она до сих пор оставалась в салоне: вела какой-то разговор на кухне огромной квартиры, пока следователь беседовал с поэтом. И теперь уходить не собиралась; Гумилёв же, судя по сборам, не планировал возвращаться.

Инсаров машинально отметил детали, на которые сыщик всегда обращает внимание. Холодное вышло прощание у поэтов: без тёплых слов, не говоря уж о поцелуе. Гумилёв только велел ей набросить на плечи цветастую шерстяную шаль.

— Дует из дверей-то… вредно стоять на ветру, простудишься.

Удивительная женщина, конечно. Сочеталось в её образе что-то античное с чем-то совершенно противоположным: до предела модерновым. Пётр Дмитриевич в последние годы интерес к женщинам несколько утратил. Он и пробудился-то в зрелости ненадолго, когда более-менее отпустила скорбь по жене. Был такой период, что греха таить. А теперь… староват уже.

Но эта Ахматова, конечно… женщина. Нет, даже не «женщина», а с большой буквы. Что-то всё-таки есть в поэтах… и в поэтессах тем паче.

Шаги на широкой мраморной лестнице звучали гулко, пока поэт и следователь спускались к парадному подъезду. Наверное, не стоило Инсарову лезть в отношения гениальной пары: к делу эти детали едва ли могли иметь какое-то отношение. Но он всё-таки не сдержался от вопроса; может, просто из любопытства — а может, стремясь с собеседником чуть сблизиться.

— Холодные у вас отношения, похоже.

— Холодные?..

Гумилёв, водрузивший на обритую голову высокий цилиндр, явно испытал в этот момент какие-то сильные чувства. Инсаров поправил не менее старомодный котелок, который едва не сдуло порывом неласкового ветра.

— Холодные… у Аннушки, думаю, именно холодные. А о себе помолчу. Вот вы знаете, Пётр Дмитриевич… год назад получил я второй Георгиевский крест. И можете поверить: что бы там злые языки ни говорили, заслуженно получил. Как и первый. Война нынче на то и Великая: там недолго сделаться героем. Быстрее, чем помереть.

— Да я-то ваших заслуг на военной службе и не оспаривал.

— То вы. А знаете, что она в альбом написала? Вроде как для Лёвы — хорошо, что он ещё и читать не умеет…

— Что же?

Выйдя из парадного, они пересекли узкую мостовую и оказались на набережной Мойки. Гумилёв склонился над оградой, глядя в мелкую тёмно-серую рябь.

— «Долетают редко вести к нашему крыльцу: подарили белый крестик твоему отцу».

Инсаров не видел лица поэта, но полагал, что тот поморщился. Да и самому следователю как-то кольнуло… вот ведь, поэты: как скажут, так хуже пули. Голос Николая Степановича чуть дрожал — как холодные воды Мойки:

— Подарили, понимаете?.. Белый крестик, Пётр Дмитриевич. Вот как видят из Петрограда войну. А в окопах, знаете ли, она… чего этот белый крестик стоит людям… ах, да зачем говорить? Не желаю я разговоров о войне. Вернуться на неё хочу, вот это правда.

Какое-то время они молчали. Но всё-таки вышли на улицу ради иного.

— Вы догадываетесь, Николай Степанович, что за улика вывела следствие на вас?

— Ещё как догадываюсь. Пистолет, верно? Экспортный «Маузер».

— Так точно.

Непросто достался Инсарову этот Маузер. Ситуация вышла — не из приятных, это точно. Оружие было пусть и не слишком, но приметным. А главное-то, это нацарапанные на рукоятке слова. Криво нацарапанные: ножом каким-то, что ли? Может быть, штыком. И вот они-то, эти краткие слова, явно отсылали к поэту. Воевавшему на фронте. А странный болтун, как осведомитель говорил, тоже «по виду — воевавший». Вот и нехитрая последовательность мыслей сложилась.

— «Маузер» мой, отрицать не стану. Был мой, если точнее. Понимаю, что надпись вы читали: она, разумеется, дарственная. Есть такой обычай на фронте… если чуешь — можно больше не свидеться… то обменяться чем-то. Обыкновенно часами, например. Но часы перед тем боем у меня уже чужие были. Махнулись пистолетами.

Да, не только африканским пророкам Гумилёв дарил пистолеты. Кому бельгийский, а кому и австрийский.

— Я всё так и понял.

— Значит, понимаете и другое: где бы ни стрелял тот «Маузер» за последний год, не моя рука его держала.

— Конечно. Но вы знаете хотя бы одну из рук, через которые он мог пройти. А судя по нашему разговору, Николай Степанович… подозреваю, что знаете абсолютно точно, кто стрелял из вашего «Маузера» в Петрограде.

Гумилёв снова держал паузу. Наверное, даже слишком долгую. А затем обернулся к Инсарову: видимо, окончательно справился с эмоциями. Странный немного человек: если на первый взгляд, то уж никак не тонкая натура. Лицо-то, что камень. А чуть присмотришься… ну, одно слово: поэт. Поэт и воин. Давно такое сочетание вышло из моды…

— Кто стрелял, я точно знаю. Не уверен только, что имя как-то поможет расследованию. А знание моё происхождение имеет самое простое: виделся я с тем человеком недавно. Был у нас разговор.

— С человеком?..

Вопрос Инсарова должен был бы показаться странным. Но следователь прекрасно знал о мистической составляющей событий. И сам Гумилёв — в этом сомневаться уже почти не приходилось — знал также. Причём куда больше, чем Инсаров. Потому и вопрос был далеко не праздным, а имел огромное значение.

— Догадываюсь, о чём вы. С человеком, да… с необычным, это уж прямо скажем. Но он, безусловно, человек. Из плоти, как говорится, да крови.

Уже это Петра Дмитриевича немного успокоило. Идеи в его голове прежде роились и более мрачные. А с людьми, какая бы там магия им ни помогала, сладить завсегда возможно. Иногда-то выходило в его практике и похуже…

— Об имени, Николай Степанович, ещё поговорим. Давайте-ка сначала о другом: я так понимаю, что экспортный «Маузер» — не единственный подарок, который этот человек привёз в Петроград. Есть у него подарок, от Кого-то или Чего-то, повесомее?

Гумилёв зашарил по карманам. Сначала мелькнула мысль, будто поэт желает показать нечто важное для расследования: но нет, просто искал папиросу и спички. Закурил. Кажется, успокоился после второй затяжки.

— Что подарок при нём, это вы поняли верно. И не один. Ему, Пётр Дмитриевич, тоже белый крестик подарили… Но вам, конечно же, совсем другое интересно. Вот тут у нас с вами вырисовывается сложность: не уверен, что смогу рассказать всё.

— Почему?

— Потому что я дал слово.

— Слово? Какое?..

Судя по выражению лица поэта, этот неуместный вопрос его обидел. Гумилёв, стоявший прежде чуть свободно, по-военному выпрямился. Голос его прозвучал жёстко, но не как перед строем: скорее будто стихи читал.

— Слово русского офицера, конечно же!

Пётр Дмитриевич задрал ворот пальто повыше, и из-под полей котелка посмотрел в глаза Гумилёва — уже не совсем дружески, а как умел по долгу службы.

— Как бы то ни было, Николай Степанович, но пришла вам пора офицерское слово нарушить.

Глава шестая: в которой Пётр Дмитриевич вспоминает о посещении нехорошей квартиры

По адресу болтливого пьяницы (который легко мог оказаться не так-то прост на поверку) Инсаров с Епифанцевым явились поздно. Но не слишком. Удобное вечернее время: ещё не совсем ночь, когда стук в дверь воспринимаю чем-то очень недобрым — но доходный дом уже успел успокоиться. Посторонних на лестницах и в коридорах не было. Идеальный момент.

— Птр-дмытрыч, а вы что-нибудь чувствуете?

— В каком смысле?

Инсаров не совсем понял вопрос Епифанцева. Только видел, что тот немного обеспокоен. Но была ли тому виной именно странная тайна, или молодому следователю пока всё-таки немного недоставало оперативного опыта? Пётр Дмитриевич не слишком многое знал о нём, больше-то положился на чутьё.

— Я имею в виду, Птр-дмытрыч… вы же давно со всякой чертовщиной имеете дело. Я сам в этом не разбираюсь. Подумал, что вы… ну, по опыту…

Теперь-то Инсаров догадался.

— Вы полагаете, Владимир Валерьевич, что я сам нажил некие сверхъестественные способности? Навроде дара предчувствия, озарений? Что ж… желал бы обрадовать вас, но нет. Ничего похожего.

Кажется, Епифанцев действительно немного разочаровался. Наверняка весь тот ореол таинственности, что давно окутывал в петроградском сыске фигуру Инсарова, породил самые невероятные слухи. Даже жаль, что большинство из них явно не были правдивы.

Следователи уверенно шагали к нужной двери: как найти её, выяснили заранее. Епифанцев держал руку в кармане, оттопыренном и оттягивающем край пальто: определённо, там находился пистолет. Инсаров же в правой руке по-прежнему сжимал трость, увенчанную деревянной головой крокодила. Ему от этого набалдашника в пальцах делалось даже спокойнее, чем от рукоятки револьвера.

— Раз уж с моими озарениями не сложилось, то позвольте полюбопытствовать: вы сами что-то чувствуете?

— Так точно. — Епифанцев кивнул. — Чувствую, выше высокоблагородие…

— Что же?

Они как раз остановились перед квартирой. На вид — ну, дверь как дверь… Снаружи доходный дом выглядел весьма презентабельно, изнутри же полностью соответствовал бедности своих обитателей. Обшарпанно и грязно. Да ещё темно, конечно: из-за этого следователь не мог разглядеть, что нацарапано на деревяшке двери, давно уже нуждающейся в перекраске. И света мало, и глаза давно уже не те…

Инсаров поправил котелок и коснулся пальцами того места, где из-под одежды чуть выпирала рукоятка «Смит-Вессона». Затем снова помассировал виски. Стучать в дверь он не торопился: тем более что Епифанцев пока не ответил на его вопрос.

— Так что у вас за чувство, Владимир Валерьевич?

— Может, уже внутрь пойдём?..

Инсарова это немного разозлило. Епифанцев, кажется, не так уж хорош… что за попытки ускользнуть от ответа? С чего он так нервничает? Возможно, и стоит быть с молодёжью помягче, но Пётр Дмитриевич миндальничать не привык.

— Владимир Валерьевич, я задал вопрос, причём дважды. Никуда мы не пойдём, пока вы не объяснитесь.

— Такое ощущение, что квартира какая-то нехорошая.

Если бы Инсаров не был человеком воспитанным, хороших манер — то он бы тотчас на пол плюнул. Экая невидаль: нехорошие квартиры… в Петрограде, если уж быть до конца честным, к осени 1916 года вообще осталось мало чего хорошего.

— Итак, условимся. Если точнее, то повторим уже оговорённое. Вы, Владимир Валерьевич, местную ситуацию знаете превосходно: вам и вести с нашим красавцем беседу по теме, с действительным делом не связанной. Меня не представляйте, и уж упаси Господи, не обращайтесь «ваше высокоблагородие». Как должно вам подыграть, я сам разберусь. И вопросы по-настоящему важные задам сам, когда настанет для этого правильный момент. Вам понятно, сколь важно не обнаружить раньше времени заинтересованности деталями дела банды, даже если таковые бросятся в глаза?

— Вполне, Птр-дмытрыч.

— Не сомневался в вас. Неизвестно, как именно этот Григорий связан с бандой: но что сам в ней не состоит, это уж почти наверняка. Будь налётчики столь болтливы, не продержались бы они месяца в городе, при такой-то кипучей деятельности… В любом случае никак не можно позволить ему догадаться о нашем расследовании. Предельно важно, чтобы впечатление от беседы осталось у него ничтожное. Пусть забудет обо всём через день-другой.

— Так точно.

Мандраж Епифанцева, кажется, прошёл. Когда дошло до дела, он быстро взял себя в руки — и Инсарову это понравилось. Скорее всего, не подведёт. «Легенду» о цели визита он придумал весьма крепкую, в этом старый следователь убедился заранее. Должно получиться вполне сносно изобразить обыкновенный поквартирный опрос населения в исполнении следователей местного сыска.

В крайнем случае постояльца съёмной квартиры можно будет и задержать: выйдет без шума. Ради тишины-то и стоило рисковать, отправляясь на беседу лишь вдвоём, а не с целым отрядом городовых. Многовато в доходных домах глаз и ушей, чтобы так явно выдавать серьёзность дела…

— Здесь большую часть ответственности я беру на себя. Смотрите, как говорится, и учитесь. Для вас главное — самому не допустить ошибок. Ну, что же: стучите в дверь, уже пора.

Епифанцев постучал, вполне деликатно. Никакого движения за дверью не послышалось. Сыщик выдержал небольшую паузу, чтобы не выказать излишней настойчивости, и постучал снова.

— Кажется, есть там кто-то?.. — прошептал он.

Инсаров не был уверен, что действительно расслышал некий звук в квартире. Могло и показаться. Из внутреннего двора-колодца они ранее видели, что свет в окне не горит: но это ещё ничего само по себе не значило.

Позади послышались шаги. По звуку — вроде бы женские; обернувшись, Пётр Дмитриевич в своей догадке убедился. Какая-то дама вернулась домой поздно: вход в её квартиру располагался недалеко от «нехорошей», метрах в пяти. Женщина была в солидном подпитии, судя по нетвёрдости походки и тому, как долго возилась с ключами. На следователей она не обратила почти никакого внимания. Так, бросила короткий взгляд…

Едва дверь за ней затворилась, как Инсаров постучал в дверь «нехорошей квартиры» уже сам. Снова, кажется, никакой реакции… или что-то слышно? Не поймёшь… Дом весь скрипит.

— Может, и правда Григория дома нет?

— Или он спит. Пьяным, скорее всего. Ладно, Владимир Валерьевич: постучитесь-ка уже как следует, заявите о себе. Не откроет — пойдём к вашему осведомителю, побеседуем хотя бы с ним.

Кулак Епифанцева трижды врезался в обветшалые доски двери. С солидным усилием.

— Откройте, полиция! Опрос населения!

Если внутри кто-то и шевелился, то его движения точно не могли быть слышны из-за ударов по двери, дрожащей на петлях. Инсаров обернулся к длинному коридору, в сторону лестничной площадки; ему показалось, будто там вновь раздались какие-то шаги. Действительно: у самого входа в коридор появился мужчина. Хорошо различим был только силуэт, потому как света на лестнице, за его спиной, имелось больше. Незнакомец остановился на мгновение: наверное, пытался рассмотреть двоих мужчин в глубине коридора. Вполне естественная реакция.

— Похоже, в квартире всё-таки никого. — произнёс Епифанцев. — Или же Григорий решил затаиться.

— Ну и Бог с ним. Запасной вариант у нас есть. К тому же…

Трудно сказать, что именно подсказало Инсарову ещё раз посмотреть в сторону лестницы. Сверхъестественных способностей у него не водилось, а вот профессиональная интуиция была развита великолепно. Опыт. Едва он увидел, что выход из коридора по-прежнему закрывает тёмный силуэт, как толкнул Епифанцева в спину — припечатав молодого следователя лицом к двери.

Выстрел ударил по ушам, вспышка на миг ослепила, а гильза звонко запрыгала по полу. Незнакомец стрелял навскидку, но Инсаров заранее догадался, что направлено оружие будет именно на Епифанцева. Пуля с треском ударилась в дверной косяк: наверняка пришлась бы в цель, кабы не Инсаров.

Стоило отдать Епифанцеву должное: он почти мгновенно ответил двумя выстрелами из своего «Браунинга». И это вопреки неожиданности, нисколько не опешив от толчка. Инсаров ещё не успел нащупать рукоятку револьвера, когда ситуация завертелась без его участия.

Незнакомец бросился к лестнице. Владимир Валерьевич выстрелил в него ещё раз, но снова промахнулся: времени на прицеливание ситуация ему почти не предоставила.

— Уходит, гад!

Пётр Дмитриевич даже не заметил, как они оба выскочили из коридора вслед за беглецом. Револьвер уже был в руке, трость он перебросил в левую; впопыхах с головы слетел котелок. И пусть, не до того!

Стены осветила ещё одна вспышка. Незнакомец стрелял снизу вверх, в широкий проём между пролётами: пуля щёлкнула по перилам лестницы, рикошетом просвистела совсем близко от лица Инсарова.

Епифанцев бежал вниз, перепрыгивая по несколько ступенек. Инсаров, не надеясь поспеть за молодым следователем (а уж тем более — за проявившим немалую прыть злоумышленником), предпочёл поперёд прочего стрелять в ответ: перекинул руку через перила, чтобы самому не подставиться под пулю. Не попал, конечно же.

Следующий выстрел явно был сделан из «Браунинга». Прозвучал он уже совсем внизу, наверняка у входных дверей. Инсаров слышал ещё какой-то шум, но разобрать его не смог; насколько больные колени и одышка позволяли, старался теперь угнаться за бегущими.

Ещё выстрелы. Уже не поймёшь, кто и сколько раз жал на спуск: хлопки наложились друг на друга, многократно отразились от стен. Дом проснулся, весь зашумел, кто-то в квартирах начал кричать.

— Я здесь! Здесь, Птр-дмытрыч!

Это точно кричал Епифанцев. Дышать сделалось совершенно нечем, сердце стучалось в кадык — но Инсаров всё-таки добежал до крыльца, не сбавляя темпа. Молодого следователя он обнаружил на ступеньках: тот сидел, держась одной ладонью за лицо. Между пальцев обильно текла кровь.

— Вы ранены!

— Да так… повезло.

Пётр Дмитриевич огляделся: преступника на улице видно уже не было. В окнах — и этого дома, и соседних, зажигался свет. Люди осторожно выглядывали из своих квартир. Хотя и сделался Петроград нынче неспокойным, но такая перестрелка жителей столицы известным образом будоражила — не каждый день случается.

Следователь с трудом заставил коллегу оторвать руку от лица. Сразу стало очевидно, что рана для жизни едва ли опасна, но красоты молодому Владимиру Валерьевичу не добавит: щёку разорвало в лоскуты.

— Прямо в рот пулю поймал, вот потеха… и зубы выбило. Что скажете, Птр-дмытрыч: плохо?

— Хорошего мало. Но до свадьбы, как говорится, заживёт…

Действительно, несказанно повезло: чуть-чуть бы иная траектория — и конец, какая уж там свадьба. Епифинцев издал не совсем естественный звук, который в нормальных обстоятельствах был бы смехом.

— Это самое главное! Ну ничего, невесте совру: мол, на брусиловском фронте ранен…

Следующие минуты Инсаров потратил на то, чтобы призвать кого-то помочь — или хотя бы побежать на помощью. Скоро он уже видел вдалеке силуэт спешащего к месту событий городового, так что особенно волноваться о Епифанцеве больше не требовалось. Настало время думать об ином.

— Да уж, Владимир Валерьевич: без шума мы с вами сработали, ничего не скажешь… По крайней мере, этот гад не был похож на бессмертного. Пуль боялся не меньше нашего!

— Боялся, это верно. Я его ранил, в руку.

— Уверены?

— Так точно. Он пистолет выронил. Вона там где-то валяется… посмотрите…

— Посмотрю. Чуть позже. Эй, городовой! Живее! Мы — следователи Департамента полиции!

Епифанцев, конечно, не был департаментским служащим, но о себе-то Инсаров не соврал. К тому же — так и правда вышло заставить полицейского быть расторопнее.

В голове Инсарова уже заработал привычный механизм мышления — шестерёнки мудрёной машины, что разбирала всякую ситуацию по составляющим, раскладывала всё на нужные полочки. Кем был этот стрелок — самим Григорием или его гостем? Почему схватился за оружие, а не просто тихо ушёл? Являлся ли членом «банды бессмертных», и если да — отчего сам боялся пуль?

А может, всё это лишь случайное совпадение? Мало ли сомнительных личностей в подобных местах: кто угодно мог ошибочно заподозрить, что пришли за ним…

Тогда, на крыльце доходного дома, поддерживая голову Епифанцева (следователя уже отпускал шок после ранения, он начинал терять сознание), Инсаров слишком мало знал о ситуации. Пока ещё не предполагал, что городовые обнаружат на мостовой именно экспортный «Маузер». Да не серийного облика, а со специально изготовленными накладками рукояти.

Что уж говорить о словах, на этой рукоятке накарябанных? Такой поворот событий и вообразить было невозможно.

В самой «нехорошей квартире» ценных для следствия улик нашли немного. Отсутствовало здесь нечто, способное внятно рассказать о личности постояльца (стало лишь ясно, что жил здесь один человек), указать — он ли стрелял в следователей, или всё же кто-то другой.

Самая обыкновенная квартира доходного дома, в тот самом состоянии, до которого быстро доводят своё жилище пьющие приезжие сомнительного образа жизни. Хлам, грязь, бутылки. Почти никаких личных вещей, разве что некоторые мелочи прозрачно намекали на фронтовое прошлое загадочного Григория (эту деталь из описания Пётр Дмитриевич запомнил отлично). Оставалось надеяться на результаты опроса да на внезапно явивший собой хорошую улику «Маузер».

Ведь именно из такого — под необычный девятимиллиметровый патрон, стрелял налётчик в ювелирном салоне. Инсаров был готов поклясться: если поднять бумаги о прочих ограблениях последнего месяца, что ранее упоминал Епифанцев — найдутся точно такие же гильзы. Бывший владелец «Маузера», похоже, любил из него палить: по поводу и без.

В остальном — ничего по-настоящему полезного… но то для обычного следствия. Инсаров же расследовал дело, можно сказать, в двух плоскостях: рациональной и мистической. Если говорить о второй, то вот тут…

Полночи Пётр Дмитриевич заставлял городового держать подле себя керосиновую лампу — пока сам тщательно перерисовывал в блокнот многочисленные знаки со стен. Где-то Григорий (или кто-то иной) выцарапал их ножом, где-то начертил угольком, встречалось и применение химического карандаша. Надписей почти не попадалось, а вот разнообразной мрачной символики — сколько угодно.

— Чего ж это, ваш-высокоблагородие, за чертовщина… ух, свят-свят-свят…

Городовой постоянно крестился свободной рукой. На него глубокое впечатление производили все эти сатанинские знаки — пентаграммы, перевёрнутые кресты, искажённые латинские и греческие буквы, криво нарисованные рожи демонов. Бедняге явно было страшно находиться в этом мрачном месте, и он никак не мог этого скрыть — хотя по большей части держал себя в руках.

А вот Инсаров особенно впечатлён не был. За те десятилетия, что имел он дело с мрачными загадками, кое-как разбираться в символике научился. Тем более — находилось кого подробно расспросить… Увы, в основном эти многочисленные каракули напоминали баловство малолетних гимназисток, увлекшихся оккультизмом. Никакой настоящей Тьмы за ними не ощущалось… не похоже на истинную Тьму, о которой Инсаров кое-что на своём веку изведал.

— Нехорошая квартира… — продолжал чертыхаться полицейский.

Теперь-то Инсаров готов был с ним согласиться. А также признать, что увезённого в больницу Епифанцева предчувствия всё-таки не обманули.

В конечном итоге кое-что из нарисованного на стенах привлекло внимание по-настоящему. Две небольшие детали; вот тут Пётр Дмитриевич очень порадовался, что лично осматривал квартиру. Простой следователь точно упустил бы…

Среди бессмысленных оккультных рисунков, автор которых явно судил о чёрной магии по байкам да дурной литературе, попадались прежде незнакомые Инсарову символы. Повсюду Григорий (или кто-то другой) рисовал дубовые листья с желудями. А ещё неуместно смотрящиеся в этой обстановке сердечки. И… как такое описать?

— Вот это, городовой, на что похоже? На твой взгляд?

— Ой, не знаю, ваш-высокоблагородие… кружочки какие-то…

— Скорее шарики. Обрати внимание: у каждого нарисована петелька, будто для подвеса.

Городовой поднёс лампу ближе: её тусклый свет не везде позволял легко рассмотреть детали. Оба полицейских, прищурившись и нахмурив лбы, пытались понять: что же всё-таки перед ними?

— Может это… ну, навроде игрушек ёлочных? Или нет!.. Знаете: бубенцы, как на повозке?

— Бубенцы… интересная мысль… сердечки, бубенцы. Хм. А жёлуди с листьями тебе о чём-нибудь говорят?

— Никак нет, ваш-высокоблагородие

Но странные символы — это ещё не всё, что заинтересовало Петра Дмитриевича. Возле висевшего на стене зеркальца (очень маленького — едва-едва своё лицо разглядишь) располагалась одна из немногих надписей.

Наверняка, появилась она здесь неспроста: автор желал видеть эти слова каждый раз, когда смотрелся в зеркало — либо желал того постояльцу. Прочие-то надписи в квартире были просто похабного содержания, а вот над этой Инсаров задумался... Чья-то нетвёрдая рука, наверняка во хмелю, вывела на пожелтевших обоях:

«Помни, Гришка: жизнь у тебя последняя»

Глава седьмая: в которой Николай Степанович нарушает слово офицера

Все эти события, почти не утаивая деталей, Пётр Дмитриевич Инсаров изложил Гумилёву на набережной Мойки. Поэт успел выкурить пару папирос и всё время смотрел то на небо, то в реку, то ещё куда — лишь бы не на Инсарова. Было похоже, что Николаю Степановичу сделалось от рассказа Петра Дмитриевича очень неловко.

— Однако… — произнёс Инсаров после затянувшегося молчания. — Рассказывать-то здесь должен не я. Полагаю, что достаточно уважил вас как блестящего литератора и героя войны, не вызвав на допрос. Теперь и вы, будьте любезны, проявите ответное уважение. Пусть за мою службу и крестиков-то не дарят.

— Прошу меня извинить… — Гумилёв протянул это будто бы не своим голосом. — Я не от того молчу, что говорить с вами отказываюсь… мне горько. От всего того, что вы теперь рассказали.

— Если переживаете за меня и моего коллегу, то напрасно. Риск — часть нашей службы в той же мере, что и вашей.

— Ох, да Господь с вами, Пётр Дмитриевич! Не поэтому… просто… как-то нехорошо всё сложилось в итоге. Ещё хуже, чем предполагал я год тому назад. А ведь уже тогда знал, что ничем хорошим история не окончится.

Вероятно, Гумилёву искренне сделалось не по себе. Инсаров подумал, что тот самый «поэт и воин» — действительно немного противоречивый типаж. Чаще проявляется в нём какая-то одна сторона, и лишь в лучшие моменты — сразу обе. Тогда-то и стихи великие пишут, и Георгиевские кресты зарабатывают.

— Поступим так, Пётр Дмитриевич. — Гумилёв наконец-то собрался, разом приобретя и уверенность, и кавалерийскую осанку. — Я живу не слишком далеко отсюда, да и Аннушка наверняка задержится. Нам стоит прогуляться до моей квартиры: по дороге расскажу всё, что знаю об этой истории. А там, у меня дома, мы кое-что заберём. Нам это очень пригодится.

Инсаров не собирался сейчас гадать, что именно было спрятано в квартире Гумилёва. Ясное дело, нечто крайне важное: но конкретика не имела значения, пока он ещё не владел информацией. Следователь выразил своё согласие беззвучно: кивнул, приложив два пальца к полям котелка.

— Только прежде у меня, Пётр Дмитриевич, есть одна просьба. Очень важная.

— К вашим услугам.

— Вы вынуждаете нарушить слово офицера — коим поклялся я хранить одну маленькую тайну Великой войны. Я готов пойти на это: из уважения к вашей службе, из велящего пресечь преступления зова совести. Да и следуя предназначению своему, о коем ранее кратко обмолвился: вы помните, что мы оба — в некотором смысле борцы с Тьмой? Об этой моей стороне очень скоро узнаете…

— Так всё же: какова просьба?

— Очень простая. В обмен на мой отказ от слова дайте собственное: вы позволите скромному прапорщику 5-го гусарского Александрийского полка участвовать в задержании бандитов. Точнее, не в задержании, потому как уж будьте уверены: живым никого из них взять невозможно. Эта просьба может показаться вам странной, дерзкой и неуместной. Но поверьте, что она крайне важна.

— Почему же она так важна?

Действительно, просьба нетривиальная. Во-первых, вообще не положено — ни по каким уставам. Во-вторых, Гумилёв всё-таки проходил свидетелем по делу, и это в лучшем случае. Ещё не факт, что не соучастником. Но всё-таки требовалось вникнуть…

— Причин тому три: две из них личные, одна же — без сомнения, в ваших интересах. Во-первых, я бы хотел, чтобы предоставленная мною информация не стала поводом для большой полицейской облавы. Если вы дадите показаниями законный ход… это обеспечит огласку, что сильно очернит моё реноме. И может даже помешать возвращению на фронт, что хуже всего! Нужно решить дело тише, официально представить его развязку почти случайной. Надеюсь, вы правильно понимаете это моё побуждение — продиктованное честью и любовью к Отечеству? Те люди, о которых идёт речь, чрезвычайно опасны. Но я не повинен в их преступлениях и не должен пострадать репутацией. Рискнуть же собственной жизнью готов легко.

Инсаров снова кивнул. Смысл он понимал, хотя первой причины для того, чтобы пойти Гумилёву навстречу, явно не хватало.

— Во-вторых, хоть к налётам в Петрограде я не имею ни малейшего отношения, но вот с их давнишней фронтовой предысторией связан напрямую. Стало быть, для меня дело чести — приложить руку к развязке. И, наконец, в-третьих…

Тут поэт снова немного задумался, подбирая слова. Пётр Дмитриевич его больше не торопил.

— Скажем так, ваше высокоблагородие. Справиться с этой бандой даже мощному летучему отряду полиции будет крайне нелегко. Без меня и без того, что лежит сейчас в моей квартире. Возможны большие жертвы, есть огромный риск и вовсе упустить преступников. Как вы, вероятно, догадываетесь — связано это с мистической стороной дела. Взять меня туда — в общих интересах. Я уверен, что ваши должность и влияние в Департаменте полиции позволяют исполнить эту просьбу. Вопрос лишь в том, захотите ли вы поступить именно так.

Инсаров размышлял над словами Гумилёва тщательно — но времени это заняло совсем немного. Лет двадцать назад, а может — даже и десять, он бы решительно сказал «нет». Но теперь за спиной имелся совсем другой опыт. Настала совершенно иная пора жизни. Стареющий следователь, столь многое на своём веку повидавший и испытавший, понимал нынче некоторые вещи. Когда-то ему, наверное, недоступные.

Да и потом, перед самой отставкой можно позволить себе кое-какие вольности. Опять же, недопустимые для молодого следователя в участке — но иное дело высокий чин в Департаменте.

— Хорошо, Николай Степанович. Я даю вам слово.

И они зашагали по набережной, придерживая шляпы при порывах ветра. Гумилёв шёл почти строевым шагом, держась идеально ровно, высоко подняв подбородок. Трость Инсарова стучала по граниту. Уже почти полностью стемнело: осенняя ночь в Петрограде сгущается очень быстро.

— Итак, часть обстоятельств известна мне из упомянутой фронтовой предыстории, часть же я узнал недавно от Гриши, с которым мы оба виделись. Подчеркну, что этого человека я всегда считал своим другом, но оправдывать его поступки последнего времени не собираюсь. Ни к чему оправдания: скоро вы сами поймете многое. Гриша приходил ко мне несколько дней назад. Так же, как и вы — на чтения, я об этом уже упоминал. Разговор у нас был короткий, и он… скажем так, не сложился. Но кое-что я узнал.

— Я весь внимание, Николай Степанович.

— Эта банда состоит из шести человек, и все они — мои бывшие сослуживцы, такие же унтер-офицеры из вольноопределяющихся. Трое их них, как и я — кавалеры Георгиевского креста 4-й степени. Да и прочие имеют боевые награды.

— Что же толкнуло их на совершение преступлений в Петрограде?

Гумилёв глубоко вздохнул. Тема явно была не из приятных.

— Разочарование, Пётр Дмитриевич.

— В чём именно, в армии? Или в Отечестве?

— Скорее в войне и жизни. Мы говорили с вами про это проклятое: «подарили белый крестик»… Такие мысли появляются не только у женщин Петрограда. Вы ведь видите, как тяжело идёт война. Видите, что она сделала даже со столицей — не говоря о прочей России. Сами знаете обо всём… терроризм, политика… всё то, что говорят теперь о царе… и о нашем общем будущем.

Да, тут многословные объяснения не требовались. Ещё недавно казалось, будто родная страна на подъёме, вопреки печальным событиям не столь отдалённого прошлого: начиная с поражения от Японии, заканчивая тем же Кровавым Воскресеньем. Но теперь всё обстояло очень, очень худо. Кровь лилась на фронте, но ещё больше крови выпивала война из тыла. И из самого сердца империи тоже.

— Многие говорят, что скоро случится нечто совсем дурное. Очень скоро. Может быть, даже через год…

— Да, Пётр Дмитриевич. Потому появились люди, уставшие от войны — и не видящие более того Отечества, за которое сражались. Им кажется, что вернуться уже некуда. Я такой позиции не разделяю, хоть сие и может оказаться извечным моим ребячеством. Не о том речь, впрочем. Грабят они по самой банальной причине: деньги. Средства, на которые хотят устроить себе жизнь где-то далеко от событий, ими предвидимых. Как вы понимаете, белые крестики здесь ничем не помогут, чего не сказать о деньгах и драгоценностях.

— Этим людям известно нечто о будущем Российской империи, чего не ведают прочие?

— Им нагадали, скажем так. И оснований не верить тому, кто нагадал, очень мало.

Эти слова хорошо ложились в мистическую канву дела «банды бессмертных». Вполне естественно: люди, способные воскреснуть после гибели от пули, могут и знать какие-то вещи, остальным недоступные. А подобное знание — ох, не всегда благо… Инсаров сам помнил слишком многое, о чём предпочёл бы навсегда забыть.

— Но вы этому… прорицателю, всё же не верите?

— Просто не хочу. Про мои стихи часто говорят, будто они мальчишеские. И я с этим почти не спорю. Я тот самый безумный охотник, что пускает стрелу прямо в солнце. Пусть кому-то трудно поверить, но вам это будет легко: Николай Гумилёв живёт так же, как пишет. Иначе просто ничего не писал бы. К сожалению, они… они другие. Более слабые. Или же просто более взрослые.

Инсаров мало что мог сказать по этому поводу: стихов Николая Степановича он практически не читал. А если бы и прочитал — понял бы куда меньше, чем поэт ожидал от него. Оставалось кивнуть, просто из вежливости. Гумилёв вдруг заговорил совсем об ином:

— Гриша, вот о нём… вы говорите, в его квартире было написано про «последнюю жизнь»?

— Да, именно так.

— Ах, Гриша… это на него похоже, отродясь ничего не берёг. Есть пить — то в стельку. Если идти в бой, так поперёд всех товарищей. Если приударить за женщиной — хоть трава не расти… а коли в карты — проиграться до рубля. Вот и с жизнями ровно та же история. Первым всё потратил.

Они, похоже, подбирались к самой интригующей Инсарова части дела. Поэт продолжал:

— Судя по всему, последняя-то жизнь его отрезвила. И она же заставила много пить, вот такой каламбур. Потому болтать стал лишнего и отселился от остальных: хотел бросить свой нечистый промысел. Видимо, ничего из этой затеи не вышло.

— Запоздалое раскаяние! На счету у этого вашего Гриши, как теперь известно — как минимум три убийства в Петрограде. И покушение на жизни следователей. Не говоря об участии в десятке налётов.

— Тут не в раскаянии дело. Ладно, о Грише и потом можно поговорить…

— Верно. Пока лучше скажите: знаете ли вы, где бандитов найти?

— Знаю. Но не думаю, что вы, Пётр Дмитриевич, именно это желаете услышать в первую очередь. Вас другая тайна куда сильнее увлекает, правда?

Было бы не слишком профессионально признавать подобное, но как Инсаров мог скрыть свой интерес? Положа руку на сердце, следователь желал узнать тайну бессмертия налётчиков едва ли не сильнее, чем поймать их. А коли верить словам Гумилёва о их нежелании сдаваться живыми, то как знать: возможно, больше-то рассказать окажется и некому.

Николай Степанович и без ответа понял, чего Инсаров сейчас от него ожидает.

— Ну что же, Пётр Дмитриевич: я вам кое-что расскажу. Такое, во что вы один поверите. Про жёлуди, листья, сердца и бубенцы.

Глава восьмая: в которой Николай Степанович рассказывает о случившемся на фронте годом ранее

Итак, Пётр Дмитриевич, сейчас вы услышите первую из двух невероятных историй, которые вам предстоит узнать. С делом напрямую связана лишь эта: другая касается развязки, ожидающей нас с вами впереди.

Я служил в кавалерии, хоть это только звучит так красиво: Гвардейский кавалерийский корпус… Великая война — далеко не Отечественная. Там всё смешалось. Благороднейшие люди Отечества с простыми вольноопределяющимися, офицеры с солдатами, всадники с пехотой. Свой второй Георгиевский крест я получил не за конную разведку и не за лихую атаку — а за то, что под огнём противника спасал пулемёты с позиций, которые невозможно было удержать.

Рассказываю об этом, чтобы вы поняли одно: не слишком важно, в какой именно части служили мои друзья, как именно попали они в армию добровольцами, что нас свело. Не имеет большого значения даже точное место действия. Готов поклясться, что уже не помню названия того городка… это было в Польше, кажется. А может быть, в Волыни. Или западнее… тяжело сказать. Боевые действия в то время, как нередко бывало на Великой войне, практически остановили свой ход. Ситуация на позициях не предполагала участия кавалерии в разведке, и мы квартировались в неглубоком тылу, в практически не тронутом войной тихом местечке. Заняться там было по большому счёту нечем. Оставалось писать, выпивать в пределах допустимых нарушений дисциплины да проводить время за карточным столом.

Чего точно не забуду никогда — так это мужчину, встретившегося нам… на беду всех лихой компании. Моя вина состоит в том, что я и устроил это знакомство.

То был мужчина немолодой, но и не дряхлый старик. Высокий и статный, суровый и благородный чертами лица. Выделялась в нём одна деталь, очень схожая с вами, Пётр Дмитриевич: разноцветные глаза. Один карий, как и у вас. Другой — не голубой, однако, а зелёный.

Мужчина называл себя чудным именем Эфраим Фаланд. Он был иностранцем, это очевидно — но даже я, опытный путешественник, терялся в догадках относительно его родины. Кажется, что в этом городе Фаланд провёл уже очень много времени. Он устраивал карточные игры в своём доме — и русских офицеров приветствовал особенно.

Больших денег для игры у нашего брата не водилось, конечно, но Фаланда это не беспокоило. Свои обязанности ведущего исполнял он с огромным достоинством, будто дело было в Париже или Петрограде, а не в какой-то Богом забытой глуши.

Какое-то время ничего особенно не происходило: мои друзья посещали дом Эфраима, проводили в нём много времени, но от обычного унтер-офицерского досуга это ничем не отличалось. До того момента, когда Эфраим предложил им особую игру.

«Эта игра не похожа на изведанные вами» — говорил он — «Ставка в ней будет пугающе высокой, но и выигрыш баснословен. Ни в одном салоне мира вам не предложат такой игры, потому что в моей и проигрышем, и барышом будет жизнь»

Поначалу они не поняли. Даже посмеялись. Но Эфраим был абсолютно серьёзен.

Для игры он предложил особые карты — не те, к которым привычен каждый. Это была немецкая колода, точнее северный её вариант, которым немцы играют в «скат». Колода та короткая: она начинается с семёрки. Также у немецкой колоды особые символы мастей. Кроме обычных сердец — жёлуди, дубовые листья и бубенцы.

«Однако, господа офицеры, для моей игры вас слишком много: один — лишний» — объяснял боевым товарищам Фаланд — «Одному сегодня не повезёт, и он вынужден будет уйти. Я стану сдавать карты по одной каждому, по кругу: выбывает получивший туза любой масти»

Так и поступили. Один из унтер-офицеров покинул дом. А вот после…

«Игра проста и почти ничего от вас не требует — кроме решимости вступить в неё. Тузы теперь исключены: в игре карты от семёрки до короля. Каждый получит одну из перетасованной колоды. Вы можете тасовать её сами, если угодно. По старшинству карты и определится ваш выигрыш: от одной до семи».

От одной до семи — чего именно? Таков был вопрос. Эфраим отвечал, что от одной до семи жизней. В прямом смысле слова: земных жизней в дополнение к единственной, данной Богом. Возможность воскреснуть, погибнув в бою или от болезни, от несчастного случая, чего угодно — кроме старости.

Конечно, над такой байкой вновь посмеялись, хоть и более нервно. Но Фаланд и теперь не шутил. Он показал каждому, на что способен: зримо явил перед подданными императора то, чего не мог знать о них. То, чего они и сами о себе не знали. И даже большее: такое, о чём лучше вовсе никогда не говорить.

А удостоверившись, что его необыкновенные силы отныне не вызывают сомнений, перешёл к главному.

«Решимость сыграть — вот что требуется от вас. Если мы проведём игру, то без награды не уйдёт ни один, а уж как велика она будет — дело случая, ведь в колоде по четыре карты каждого достоинства. Но вы должны дать своё согласие, зная об одном: после окончания игры ваш товарищ, получивший ранее туз, умрёт. Такова цена, и как по мне, она выгодная: одна жизнь против многих»

В этом месте можно сказать очень много слов. О том, кто легко был готов согласиться на подобное, кто колебался, а кто резко возражал. Едва ли не выстрелить был готов Фаланду в лоб, хоть как по мне — не причинила бы ему пуля никакого вреда. Эта была непростая ситуация, и каждый опишет её по-своему. Я же описывать не стану вовсе.

Скажу только одно: так или иначе, но игра состоялась.

Требуется ли описание того, как она проходила? Вы легко можете представить себе всё. Ловкие пальцы самого бесстрашного и самого холодного душой из офицеров, которыми он тасовал колоду. Потустороннее спокойствие Эфраима, с коим он сдавал карты. Руки, принимавшие их: они тряслись даже у смельчаков. Круглый стол, плохо освещённый свечами: в полумраке казалось, будто табачный дым над головами офицеров складывается в зловещие картины и символы. У кого-то выступал пот на лбу, кто-то являл лишь отрешённость лица, а у иных в глазах блестел искренний азарт. Болезненный азарт.

Конечно, Фаланд обманул фронтовых друзей насчёт «одного лишнего». Страшная цена предполагалась с самого начала, просто озвучил он её в удобный момент. Когда слишком трудно было отказаться.

«Банда бессмертных» вовсе не бессмертна, но жизней у каждого в ней имеется поболе одной… кроме Гриши, всё успевшего истратить. А главное: я думаю, что Эфраим Фаланд не просто разыграл щедрые подарки. Даровал земные жизни, но забрал при том души — или, по меньшей мере, подчинил их.

Потом уже случились и другие игры. Было гадание, раскрывшее страшное будущее: о грядущих ужасах войны, о гибели в её пламени четырёх империй. Включая и наше Отечество. А после… в общем-то, вы об этом уже знаете.

Глава девятая: в которой появляется «Кольт», один из главных героев нашей истории

Поверил ли Инсаров истории Гумилёва? Не видел поводов не поверить. Хотя бы по той причине, что о символах в квартире Григория он поэту ничего не рассказывал. Да и потом — не самое невероятное объяснение невозможных событий на его памяти. Оставалась немного неясной роль самого поэта, но этот вопрос можно было и отложить.

Потому что перед Инсаровым, сидевшим теперь за столом в гостиной Гумилёва, было нечто куда более интересное.

Поэт положил на стол продолговатый футляр из красного дерева, не имеющий каких-либо надписей или декора — если не считать серебряных защёлок. На столе стояла большая лампа, в свете которой рассмотреть коробку можно было во всех подробностях — имей она какие-то существенные внешние подробности. На деле же интерес представляло только содержимое.

— Американский, кажется?

Это был большой револьвер, снабжённый всеми положенными принадлежностями. Довольно старый. Инсаров не особенно разбирался в оружии, но мог предположить: модель — ровесник его верного «Смит-Вессона», но конкретный образец гораздо старше. Ему лет сорок, наверное.

— Американский. — подтвердил Гумилёв. — Colt Single Action Army, модель 1873 года, и год выпуска именно этого револьвера — тот же. Старомодная вещица: одинарного действия, сорок пятого калибра. Если точнее, то .45 Long Colt. Серьёзный патрон! Куда мощнее девятимиллиметрового «Маузера».

— Мой «Смит-Вессон» тоже одинарного действия. К чему стрелять быстрее, чем целишься — я не гусар… Полагаю, ваш «Кольт» отличается не только мощным патроном. Учитывая обстоятельства дела… в нём должно быть что-то особенное, верно?

Гумилёв кивнул. Прежде, чем продолжить, он протянулся к графину — почти такому же, как в поэтическом салоне. От водки Пётр Дмитриевич снова не отказался. В этаком деле без неё, окаянной, не разберёшься…

— Итак, я уже говорил: живыми сдаваться нашим негодяям, некогда моим друзьям, нет никакого резона. Но как вы полагаете, Пётр Дмитриевич: легко ли их убить?

— Ну… если всё дело лишь в запасных жизнях, а не в настоящем бессмертии… труднее обычного, но ничего невозможного. К тому же, пока будет оживать — как раз под белы рученьки его!

Поэт усмехнулся. Надо признать, что улыбка вышла немного зловещей: Гумилёв сидел как раз на границе полумрака гостиной со светом лампы. Та хорошо освещала лишь половину лица и почти гладкого свода черепа. Да, именно «черепа»: на мгновение показалось, будто и не человек вовсе…

— Потому-то я и говорил: без меня вам не управиться, при всём уважении. Судите сами, Пётр Дмитриевич: какой прок от дара Эфраима Фаланда, если всё столь просто? Представим, будто счастливый обладатель выигрыша погиб под завалом в горах. Или утонул, опустившись в трюме корабля на дно глубокого моря. Пусть он оживёт сразу: и что? Вскоре умрёт опять. Никакого толку.

И действительно, о таком Инсаров совершенно не подумал. Не сознательно ли бандит, убивший полицейских у ювелирного салона, задерживал своё воскрешение? Может, поджидал удобного момента, бестелесным духом глядя на всё откуда-то сверху?

— Они могут вернуться к жизни в удобный момент — и вы никогда не отличите окончательной смерти от временной. Вы ведь не знаете, у кого сколько жизней осталось… это могу узнать я. Мне кажется, что могу. Но даже это не очень-то поможет.

— Почему?

— Как вы полагаете, Пётр Дмитриевич: бывший унтер-офицер Российской Императорской Армии, что убил полицейских у ювелирного салона, нынче ходит по Петрограду без половины лица? И половина мозгов его осталась на мостовой — думает оставшейся?

И это тоже казалось нелепым. На сию тему Инсаров, кстати, размышлял ранее — ещё не зная ничего о карточном выигрыше бандитов. Позволяют ли их способности восстанавливать тело?

Гумилёв ответил на ещё не заданный вопрос:

— Тело суть вещь бренная. Не то чтобы они могли в кого-то переселиться после гибели или перенести свою оболочку для воскрешения в совсем отдалённое место… но небольшие фокусы подобного рода моим бывшим друзья под силу. Не только восстановление разбрызганных по улице мозгов. И вот именно поэтому нам, если не желаем потерять много людей и упустить кого-то из бандитов, так необходим этот «Кольт».

Инсаров энергичными жестами кисти дал собеседнику понять: самое время налить ещё. Из горлышка графина донеслись булькающие звуки, прозрачная жидкость заполнила стопки.

— Рассказывайте же, рассказывайте. — следователь ничуть не скрывал любопытства. — Что с этим «Кольтом»?

— Несколько часов назад я сказал вам, Пётр Дмитриевич: всё началось в Африке…

Гумилёв бережно извлёк револьвер из футляра, с осторожностью развернул его в руках несколько раз, продемонстрировав Инсарову с разных сторон. На вид — оружие как оружие… вроде и ничего особенного. Шестизарядный барабан, старомодная рукоятка в типично американском стиле — облик револьвера сохранял дух Дикого Запада. «Кольт» поэта, в отличие от «Смит-Вессона» сыщика, не мог «переламываться» для быстрой перезарядки: вставлять патроны требовалось по одному, откинув шторку.

— «Я склонился, он мне улыбнулся в ответ, по плечу меня с лаской ударя: я бельгийский ему подарил пистолет, и портрет моего государя». Помните?.. Я написал о подарках, которые преподнёс Аба-Муде. Но умолчал о том подарке, что сам получил от него. Об этом револьвере.

О сколь многом настоящие поэты иногда умалчивают! Из разных побуждений.

— Не имею понятия, как именно «Кольт» попал к пророку из Шейх-Гуссейна. Знаю лишь историю револьвера, которую колдун рассказал. После того, как я выбрался из таинственной гробницы, Николай Гумилёв перестал быть прежним Николаем Гумилёвым. Сам того не ведая, я возложил на себя миссию — очень похожую на вашу. Бороться с Тьмой. Для этой борьбы Аба-Муда меня и вооружил.

— Так какова история «Кольта»?

— Аба-Муда поведал, что это не обычное серийное изделие. Якобы изготовили его специально для ваших коллег из Америки: не полицейских, но борцов с тем, против чего знаменитому Инсарову столь часто доводилось сражаться. То были два брата, фамилию которых Аба-Муда запамятовал, по его словам: но думаю, скорее просто не желал называть. Он рассказал, что в револьвер вложили какое-то могучее заклятие, древнюю индейскую магию. А возможно, даже более древнюю, чем сами индейцы.

— Я, кажется, догадываюсь о сути этого заклинания.

— Совершенно верно. По словам колдуна, из этого револьвера можно убить любого. Или почти любого: может, и не самого Сатану… но вампира, оборотня, беса, даже могучего демона — легко. В Африке я повидал ещё многое, о чём в стихах не писал, и «Кольт» тоже довелось проверить. Так вот: Аба-Муда не солгал, он работает. Он убивает нечисть так же легко, как обычный револьвер — человека. Я абсолютно уверен, что и одарённые Эфраимом для него уязвимы. В один миг отберёт все жизни.

— Что-то вроде серебряных пуль.

— Гораздо лучше, чем серебряные пули. Только вот с пулями-то есть один нюанс…

Инсаров уже заметил, что полость в футляре, сделанная для патронов, наполовину пуста. Ну да, следовало догадаться: всё не так уж просто.

— Изначально при «Кольте» было тринадцать патронов. Сейчас осталось ровно шесть. Ах, Пётр Дмитриевич: если бы вы только знали, как я сейчас корю себя за одну оплошность! Будучи в страшном волнении, я не сообразил спросить Аба-Муду о важнейшем: состоит весь секрет только в самом револьвере или же пули важны в равной степени?

— И правда, досадно.

— Не то слово. Остаётся лишь гадать, что будет, если зарядить «Кольт» обычными патронами сорок пятого калибра — которые у меня тоже есть, конечно же.

Гадать, однако, было бессмысленно. Сейчас (а скорее, с утра) требовалось действовать, без всяких сомнений. Николай Степанович явно понимал это не хуже Петра Дмитриевича и никакого смятения из-за недостатка надёжных боеприпасов не испытывал.

— Что ж, Николай Степанович: хотя бы шесть магических выстрелов у нас будет точно. Полагаю, в стрельбе вы на фронте набили руку.

В конце концов, и бандитов тоже было шестеро.

Глава десятая: в которой история достигает кульминации

Это был большой дом на окраине Петрограда, когда-то давно — довольно богатый, теперь же — совсем обветшалый. Со стороны, если уж и занесло сдуру в такие края, не поймёшь: живёт кто внутри или совсем заброшено. Инсаров знал, конечно: живут. И очень непростые люди.

Дурацкая ситуация: с одной стороны, потребна здесь была настоящая облава. Пригнать летучий отряд, оцепить всё — а далее невелика отработанная наука. Но обстоятельства, детали… Пётр Дмитриевич рад был бы возразить доводами Гумилёва, но не получалось.

В итоге вышло просто: приехали сюда вшестером.

— Шестеро на шестеро: дуэль какая-то, а не задержание…

Это ворчал Трибунский, коллега проверенный и надёжный. Не в таких передрягах бывали они с Инсаровым, так что следователь Департамента в этом человеке ни на миг не сомневался. Трибунский давно уже не околоточным надзирателем служил, а имел чин более высокий, хоть и остался на участке. Постарел, конечно. Но «Маузер» при нём имелся прежний; хорошо Инсаров помнил этот пистолет…

— Та не боитися, хлопци: як в пэрший раз, ей-Боже!

Говор Дорошенко извечно смягчал впечатление от его крайне суровой внешности: сам больше на бандита похож, чем на полицейского. Он-то как раз в летучем отряде служил, а на большее не имел ни образования, ни желания. Зато опыта — вот уж точно, «ей-Боже». Ко всему прочему, Инсаров отлично знал: язык за зубами Дорошенко держать умеет, когда это важно. Не по делу — болтлив, а так…

Попов всю дорогу говорил с Гумилёвым: он-то слыл большим любителем поэзии, в отличие от своего начальника. Инсаров знал Попова давно и достаточно ценил, чтобы несколько лет назад забрать «с земли» к себе в Департамент. Выбил для талантливого следователя очень хорошую должность, так что выходило: старый коллега многим Петру Дмитриевичу обязан. Отказать в просьбе никак не мог — и позже точно не подведёт. Когда на ковре ответ держать придётся, расскажет заготовленную историю о проверке версии, связанной с экспортным «Маузером». И вот ведь, какая удача (или неудача): нос к носу с бандой… бывает же!

Кроме перечисленных, на непростое дело пошёл и Епифанцев, несмотря на попытки Инсарова отговорить. Пётр Дмитриевич сильно пожалел, что вообще поставил того в известность. Едва Владимиру Валерьевичу залатали разорванную пулей щёку, как из больницы он попросту сбежал — и хоть официально был пока не на службе, но всё равно рвался участвовать в расследовании. Понятное побуждение, учитывая обезображенное в схватке с Григорием лицо.

Теперь он, с перемотанной бинтами головой и «Браунингом» в руке, выглядел едва ли не решительнее всех прочих. Пятеро полицейских и один кавалерист почти свободно приближались к дому — пользуясь сумерками и туманом. Здание оказалось обнесено невысокой оградой, через которую двор вполне просматривался. Кажется, никого. Света в окнах тоже не было видно, но это вовсе не означало, будто бандиты спят: не такой уж маленький дом.

— Знать бы, как внутри устроен… — Трибунский всё бурчал себе под нос. — Полезем же туда, как кроты.

— Мня джугое беспокоит. — Епифанцев из-за ранения говорил совсем невнятно. — Жжут лы нас.

— Ждать могут, только если Григорий рассказал им и про свой «Маузер», и про Николая Степановича. — ответил Инсаров. — Но если так, то их здесь просто-напросто не окажется. Однако мне что-то подсказывает: Григорий на последней своей жизни сделался фаталистом. Судя по рассказу господина поэта и его поведению при встрече с нами.

— Яким-яким зробився? — Дорошенко явно не понял слова «фаталист».

— Помирать готов. — не совсем точно объяснил Трибунский, но суть донёс. — И дружкам своим того желает.

Гумилёв закрыл лицо намотанным на шею платком. Ему теперь, в военной гимнастёрке и с волшебным «Кольтом», для образа ковбоя только шляпы не хватало. На недоумённые взгляды поэт ответил исчерпывающе:

— Нельзя, чтобы меня узнали. Они не должны понять, что преимущество сделалось зыбким…

Инсаров только кивнул.

Через ограду перебрались легко, а главное — тихо. По-прежнему не было заметно ни людей во дворе, ни единого движения в доме, и это нервировало. Интуиция подсказывала сыщику: налётчики находятся внутри и перестрелки с ними избежать невозможно. Хоть бы что-то понять о расстановке сил…

Дорошенко, повинуясь знаку Инсарова, вместе с Поповым пошёл в обход: проникать в дом следовало с двух сторон. Оба двигались достаточно тихо, и Пётр Дмитриевич рассчитывал на их благоразумие: стараться подстрелить кого-нибудь, но особенно на рожон не лезть. Толк от их оружия будет, конечно, но не такой уж большой.

Остальные приблизились к двери. Ветхая, но ломать всё равно не следовало: Трибунский извлёк складной нож и оным принялся осторожно стараться отпереть. Епифанцев, с не меньшей аккуратностью, украдкой глядел в тёмное окно. Инсаров и Гумилёв встали чуть позади наготове.

И всё же недостаточно «наготове»: плохо различимая в тумане и темноте фигура появилась из-за угла неожиданно, не выдав себя звуком. Этот силуэт Инсаров сразу узнал.

— Здравствуй, Николаша.

— Прощай, Гриша.

Оба голоса прозвучали одинаково ровно, и в тот же миг прогремел выстрел «Кольта». Такой громкий, что задребезжали стёкла; вырвавшееся из ствола пламя обожгло щёку Инсарова.

Не требовались более никакие доказательства тому, что револьвер заколдован. От того места на груди Григория, куда пришлась пуля, по всей его фигуре пробежал яркий свет: не то лучи, не то молнии. Сама рана вспыхнула огнём, и бандит даже будто весь изнутри вспыхнул; на мгновение глаза зажглись в темноте, как у кошки. Только гораздо ярче.

Он упал замертво.

— Ну, всё: покропим красненьким… — это был будто голос Епифанцева, но уж как-то очень отчётливо прозвучало.

Теперь уже не имелось никакого смысла таиться, и Трибунский просто выбил дверь. Дорошенко и Попов, судя по звону разбитого стекла, другой не отыскали: вломились через окно. Инсаров вновь, как давеча в доходном доме, плохо осознавал происходящее. Действовал скорее рефлекторно — следуя за своими людьми, которые и сами прекрасно знали, что делать.

Не нашлось времени на осмотр обстановки; тем более что внутри оказалось очень темно. Криков почти не было, а вот выстрелы зазвучали один за другим: люди столкнулись опытные, почём зря голосить не собирались. Уже от первых хлопков в голове зазвенело, заложило уши: Пётр Дмитриевич даже не наделся по звуку разобрать, кто стреляет.

Следователь неожиданно увидел чей-то силуэт прямо на мушке своей «русской модели»: курок был уже взведён, так что и спустил Пётр Дмитриевич его мгновенно. Попал. Бандит рухнул, но через секунду в том углу Инсаров тела уже не увидел: Гумилёв ему о способностях противника явно не соврал.

Зарево из коридора не оставило сомнений: кто-то ещё получил пулю из необыкновенного «Кольта». Интересно, не потратил ли Николай Степанович несколько впустую? Инсаров умудрился подумать об этом, прячась от бандитского огня за массивный шкаф.

Перестрелка продолжалась. Из укрытия следователя вытащил (в буквальном смысле, за шкирку) Епифанцев: поволок начальника поперёк коридора, в соседнюю комнату. Чей-то выстрел выбил солидный кусок штукатурки прямо над их головами.

Вот теперь уже кто-то кричал, и явно от боли, в дальнем конце дома. Кажется, Попов. Инсаров вдруг понял, что по полицейским стреляют не только из пистолетов: у бандитов оказалась винтовка или ружьё.

— Хлопци, притискают нас! — по крайней мере, Дорошенко пока отбивался. — Попова поранили!

Из темноты показались Трибунский и Гумилёв. Бывший околоточный опрокинул что-то из мебели поперёк двери и спрятался за импровизированным укрытием. От пули не защитит, наверное, но хотя бы скроет из виду. Гумилёв вжался в угол.

— Что?.. Что там? — сыщик не мог сформулировать вопрос более внятно.

— Хорошая новость: минус два… даже три, считая Гришу.

Гумилёв был на удивление спокоен; впрочем, чему удивляться? На фронте повидал и не такое.

— А плохая?..

Поэт даже не потрудился ответить: через мгновение Инсаров и сам всё понял. Откинув шторку барабана, Гумилёв одну за другой выбивал из него экстрактором пустые гильзы. Звука, с которым они падали к сапогам поэта, из-за стрельбы не было толком слышно.

Николай Степанович запустил руку в карман, извлёк пригоршню патронов. Уже точно не волшебных, и теперь волей-неволей предстояло проверить, имеет ли это значение. Действовал поэт умело, без всякой суеты — а получалось-то всё равно быстро.

— …и умру я не на постели, при нотариусе и враче…

Первый патрон отправился в барабан.

— …а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще…

Второй и третий; барабан проворачивался с равномерными щелчками.

— …чтоб войти не во всем открытый, протестантский прибранный Рай…

Пятый, вслед за четвёртым. Инсаров видел всё как будто замедленным.

— …а туда, где разбойник, мытарь и блудница крикнут…

Шестой патрон, последний.

— …вставай!

Щелчок иного тона: это захлопнулась шторка.

Следователь слишком пристально следил за действиями Гумилёва, будто ничто иное вокруг не имело особого значения — хотя во многом так оно и обстояло. Между тем их оборона в комнате трещала по швам. Попытавшись понять, что происходит с Трибунским, Инсаров ненароком высунулся на линию огня: тотчас ударило в левую руку. Боли он не ощутил, но сразу понял, что ранен. Вопрос, насколько серьёзно…

Следователь упал на пол и вжался в него, как только мог. Он заметил, что стрелявшего в него бандита поразил Епифанцев — но не мог судить, убило ли это негодяя окончательно. Возможно, и убило: по крайней мере, тело пока оставалось недвижимым.

А в следующий миг Гумилёв, решительно пошедший в контратаку с «Кольтом» наперевес, сам рухнул у стены коридора. И вот тут Инсаров, отнюдь не склонный к потере духа в критических ситуациях, почти испытал отчаяние.

Не из-за судьбы русской литературы, само собой. Об этом можно поразмыслить и позже: а вот что делать без самого осведомлённого в происходящем человека, без одного из лучших здесь стрелков, а главное — без «Кольта»…

Увы, но поэт выглядел не раненным: совершенно мёртвым, и растекающаяся под ним тёмная лужа на что-то хорошее отнюдь не указывала. Легко узнаваемый голос Дорошенко всё ещё был слышен, но как-то не придавал уверенности. Епифанцев перезаряжал пистолет, Трибунский пытался вытащить Инсарова из-под огня. За тем, как к полицейским приближался вооружённый короткой винтовкой налётчик — неторопливо, с полной уверенностью в каждом движении, сыщик наблюдал уже как-то отстранённо.

В этой фигуре, лица на которой было не разглядеть, виделось нечто по-настоящему страшное. Нет, не образ Эфраима. Всего лишь обычный человек с необычайным даром — имеющим известные пределы. Но бандит выглядел… непобедимым. Да, именно так Инсаров мог сказать.

Непобедимый человек. Наверняка ещё до роковой игры в карты заслуживший Георгиевский крест. Прошедший через войну много более страшную, чем все мистические приключения Петра Дмитриевича вместе взятые. Ствол его карабина совершал плавное движение, неумолимо направляясь в сторону следователя.

Обыкновенный злодей, который куда страшнее любой сверхъестественной твари. Инсаров как никогда ясно ощутил: всё зло в этом мире исходит от людей. Тёмные силы им лишь помогают, и то изредка.

А дальше… дальше за спиной бандита выросла уже знакомая фигура: высокая и немного нескладная, облачённая в гимнастёрку. Необыкновенно сочно прозвучал взводимый курок.

— Юра… — без всякого волнения произнёс воскресший Гумилёв. — Обернись: я не хочу стрелять тебе в спину.

Ах, стоило догадаться!

Инсаров представил сокращённую «немецкую» колоду. Семёрка, восьмёрка, девятка, десятка, валет, дама, король. Туз уже выбыл, но это — семь карт. Очевидно, что и игроков за столом оставалось семеро, а уж кого из них не хватало в банде — совершенно ясно. Гумилёв не сказал о том прямо, ловко поведал историю без особого упоминания себя; но ведь Инсаров и не спрашивал. Слишком увлёкся.

Яркие лучи света пробились сквозь прорехи в одежде бандита, на краткое мгновение озарили пол, стены и потолок. Они показались даже из ушей. Аба-Муда не был когда-то столь же рассеянным, как глубоко впечатлённый поэт, и ничего важного сказать не забыл. Прекрасно работал «Кольт» и с обыкновенными пулями.

Да это ведь и логично. Сколько волшебных патронов пришлось бы тем двум братьям из Америки извести… как много лет колесили они по стране, борясь с нечистью, пока «Кольт» не угодил в Африку?

Дальнейшие события Пётр Дмитриевич Инсаров запомнил смутно — из-за собственного ранения. Которое, по счастью, оказалось куда более лёгким, чем он в тот момент думал.

Глава одиннадцатая: она же эпилог

Некоторые обстоятельства дела «банды бессмертных» стали известны вашему скромному рассказчику не от Петра Дмитриевича Инсарова и не от его сослуживцев. Подробности эти, касающиеся встречи Николая Гумилёва с Григорием (что имела место незадолго до знакомства со следователем), были изложены в записях самого поэта.

К сожалению, после Революции дневники оказались утрачены. Возможно, они осели в архивах НКВД или были сожжены Ахматовой — как знать?.. Не спрашивайте, каким образом с содержанием бумаг мне всё-таки удалось ознакомиться: каждый автор имеет право умолчать о чём-то. Описание встречи приводится здесь без каких-либо изменений или сокращений.

«Гриша приходил ко мне, и выглядел он жалко. Определённо, сильно запил — и я поначалу будто бы догадался, отчего именно. Увы, правда оказалась куда хуже. Было страшным ударом узнать, до чего друзья мои дошли, ведомые не то каким-то проклятием Эфраима, не то простым разочарованием. Осознанием бессмысленности всех идеалов и принципов, ради которых сражались. Ведь они слишком многое знали наперёд, с того самого дня…

Мне кажется, некую роль играли оба обстоятельства. Возможно, самого меня от подобного уберёг лишь Аба-Муда? Я не знаю.

— Они-то думают сыграть ещё раз. — говорил мне Гриша. — Рассчитывают снова найти Эфраима. Да полагают, что и ты для новой партии потребен…

— Пусть приходят, скажу одно: в такие игры больше не играю. А там уж будь что будет.

— Вот и я играть не хочу. Ни в карты, ни… во всё это. Страшно, чего со мною стало: уже жалею, что туза тогда не вытащил. Всё, Николаша, для меня отныне бестолковое… Воевали мы с тобой, крестики нам за это повесили на мундиры: красивые — загляденье. Только что с этих крестиков? На которое место через год их друг другу повесим? Вот и выйдет почти по присказке: грудь в крестах, а голова в кустах. Изменить-то ничего невозможно, будь мы с тобою хоть сто раз герои. Думал я, что должно иную жизнь выбрать. Удальцов этих наслушался, поверил… ошибался, как теперь понимаю. Нынче мне и вперёд идти тошно, и отступать уже некуда.

Я хотел помочь Грише. И мне даже казалось, что я сумею ему помочь. Так и сказал старому другу: я ведь не простой прапорщик, у меня есть друзья, есть определённое влияние. Многое для него можно устроить. Рассказать всем, как Гриша сражался за Отечество, как добыл он свой Георгиевский крест… обычное ребячество, конечно. Романтизм. Гриша вернее моего рассуждал:

— Ну-ну. А заодно расскажи своим друзьям про мои петроградские подвиги, вот уж это оценят по высшему разряду… глупости всё, спета моя песенка. Скоро последнюю жизнь разменяю — и довольно. Не помощи прошу… и уж точно не жалости. Тебя, Николаша, желаю уберечь…

И больно мне за него было, и как-то противно. Не с такими людьми дружил я на фронте, не с такими садился за проклятый карточный стол. Лица прежние, имена тоже — но люди уже другие. Безнадёжно.»

Так всё и было, если верить Николаю Степановичу. Что же касательно последнего его разговора с Инсаровым, состоявшегося на следующий день — тот вышел очень коротким.

— А вы, оказывается, немногим рисковали. — колко заметил Пётр Дмитриевич.

— Полагаете? Что ж, знайте: мне в тот день, за столом Эфраима Фаланда, выпала семёрка. Всего одна лишняя попытка прожить правильную жизнь, и вчера я её потратил. Невзирая на это обстоятельство, собираюсь вернуться на фронт, и уже очень скоро.

— Будем надеяться, Николай Степанович, что с пулей или штыком вы больше не встретитесь.

Улыбка, в которой искривилось лицо поэта, была саркастической. Следователь понял: Гумилёв прекрасно знает не только судьбу России, но и свою собственную тоже. И ему загадочный Фаланд нагадал…

Вероятно, в той африканской гробнице поэт получил какую-то особую метку: до его души Эфраим добраться не сумел. Удивительный дар картёжника не толкнул Гумилёва на скользкую дорожку — благодаря иному дару, преподнесённому Кем-то более древним и могучим. Но от знаний, коими на поверку не столь уж сладко обладать, это никак не освобождало.

— Совершенно точно знаю: именно пуля меня в итоге ждёт. Лет через пять, уже в совсем другой стране — одновременно и родной, и чуждой. Я мог бы беречь свой давнишний выигрыш для этого часа: надёжное спасение. А того легче и просто убежать от подобной судьбы: хоть обратно в Африку, в Шейх-Гуссейн… но я, Пётр Дмитриевич, не желаю.

Инсаров превосходно его понимал. Лет десять назад — не понял бы. А теперь… теперь он просто крепко пожал поэту руку.

— Я полагаю, Николай Степанович: после той гробницы иначе относиться к жизни вы просто не можете. Это в своём роде правильный путь.

— И я так думаю. Потому снова еду на войну, хотя наперёд знаю: ничего хорошего Отечеству она не принесёт. И самому-то Отечеству осталось очень недолго… около года. Распорядитесь этим знанием, как посчитаете нужным.

Инсаров не знал пока, как поступит. Не хотел об этом думать. Пока он не сложил с себя долга службы Российской империи, как и сам Гумилёв. А там… кто знает, как сложится? Их руки разжались; поэт водрузил высокий цилиндр на голову и зашагал прочь.

А на ходу, ни к кому напрямую не обращаясь, Николай Степанович отчётливо произнёс несколько стихотворных строк. Те самые строки, которые Инсаров вспоминал ещё много раз — хоть к поэзии так навсегда и остался холоден:

Пусть смерть приходит, я зову любую!

Я с нею буду биться до конца

И, может быть, рукою мертвеца

Я лилию добуду голубую…

Content

Белый крестик

Глава первая: в которой Пётр Дмитриевич знакомится с Николаем Степановичем

Глава вторая: в которой Пётр Дмитриевич вспоминает, как началось дело

Глава третья: в которой Пётр Дмитриевич кое-что понимает о Николае Степановиче

Глава четвёртая: в которой Пётр Дмитриевич вспоминает, как дело начало распутываться

Глава пятая: в которой Пётр Дмитриевич говорит с Николаем Степановичем о расследовании и не только

Глава шестая: в которой Пётр Дмитриевич вспоминает о посещении нехорошей квартиры

Глава седьмая: в которой Николай Степанович нарушает слово офицера

Глава восьмая: в которой Николай Степанович рассказывает о случившемся на фронте годом ранее

Глава девятая: в которой появляется «Кольт», один из главных героев нашей истории

Глава десятая: в которой история достигает кульминации

Глава одиннадцатая: она же эпилог