Лин Ульман

Беспокойные

Напечатано с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK), Ltd.

Перевод был осуществлен при финансовой поддержке фонда Norla

Copyright © 2015, Linn Ullmann

© А.В. Наумова, перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

I // Хаммарская прелюдия

Карта острова

Единственные карты, по которым он ориентировался, – это те, что хранились в его памяти или воображении, однако и они были достаточно четкими.

Джон Чивер. Пловец

Видеть, помнить, осознавать. Все зависит от того, где находишься. Когда я впервые приехала в Хаммарс, мне не исполнилось и года и я ничего не знала о большой и всепоглощающей любви, приведшей меня туда.

Вообще-то любовей было три.

Существуй в мире телескоп, через который можно взглянуть на прошлое, я бы сказала: «Смотрите, смотрите, это мы – вот как все произошло». И каждый раз, сомневаясь, что твои или мои воспоминания верны, или что все и впрямь случилось именно так, или что мы вообще когда-либо существовали, мы могли бы встать рядом и вместе свериться с телескопом.

Я нумерую, привожу в порядок и раскладываю по полочкам. Я говорю: «Любовей было три». Сегодня мне столько же лет, сколько было отцу во время моего рождения. Сорок восемь. Моей матери было двадцать семь, а выглядела она тогда и старше, и младше собственного возраста.

Не знаю, какая из трех любовей случилась первой, но начну с той, что пришла к моим отцу и матери в 1965 году и которая закончилась, когда я была настолько мала, что любви этой не запомнила.

Я видела фотографии, и читала письма, и слышала, как они рассказывают о времени, когда были вместе, и слушала, как другие рассказывают, но на самом деле о жизни других людей невозможно знать многого, особенно о жизни родителей, и уж точно невозможно, если родители вознамерились превратить свою жизнь в истории и взахлеб рассказывают их, не заботясь о том, что именно там правда, а что – нет.

Вторая любовь – продолжение первой, в ней говорится о двух влюбленных, ставших родителями, и о девочке – их дочке. Я беззаветно любила мать и отца, я принимала их такими, какими они были, как порой мы принимаем времена года, или смену дня и ночи, или время. Мои родители были как день и ночь: когда заканчивался один, начинался другой. Я была ее ребенком и его ребенком, но, учитывая, что им обоим тоже хотелось оставаться детьми, это бывало сложновато. И еще кое-что. Я была его ребенком и ее ребенком, но не их ребенком, нас троих не существовало. Я перебираю ворох лежащих передо мной на столе фотографий и не нахожу ни единой, где мы сняты вместе. Она, он и я.

Этого сочетания не существует.

Мне как можно скорее хотелось вырасти, мне не нравилось быть ребенком, я боялась других детей, их изощренности, их непредсказуемости, их игр, и чтобы расправиться с собственной детскостью, я представляла, как распадаюсь на множество мелких человечков, превращаюсь в целое войско лилипутов. Мы сильные. Мы маленькие, но нас много, я распадаюсь на них и перехожу от одного к другому, от отца к матери, от матери к отцу. У меня много глаз и много ушей, я – множество мелких фигурок, множество тоненьких голосков и бесчисленный набор движений.

Третья любовь. Место. Хаммарс, или Дьяупадал, как оно издавна называлось. Это было его место, не ее, ни одной из его женщин оно не принадлежало, никому из детей и внуков. На миг мне казалось, будто мы свои там, будто это наше место. Если у каждого действительно есть только одно место – пускай это и не так, но уж если так, то это было мое место, по крайней мере более мое, чем данное мне имя. Живя в Хаммарсе, я не чувствовала напряжения, а жить, заточенной в имя, тяжело. Я узнавала запах воздуха, и моря, и камней, и узнавала, как горбятся под ветром сосны.

Давать имя. Давать, и брать, и носить его, и жить, и умирать с именем. Мне хотелось бы написать книгу без имени. Или ту, у которой сразу много имен. Или книгу, в которой все имена такие обычные, что их сразу же забываешь, или такие одинаковые, что их не отличишь друг от дружки. Мои родители дали мне (после долгих раздумий) имя, однако мне оно никогда не нравилось. В этом имени я не узнаю себя. Когда кто-то окликает меня по имени, я теряюсь, будто забыла одеться и обнаружила это, лишь оказавшись на людях.

Осенью 2006 года произошло нечто, о чем я впоследствии думала как о затмении. Астроном Аглаоника, или, как ее еще называют, Аганис Фессалийская, жила задолго до появления телескопа, однако умела предсказывать лунные затмения.

«Я могу заставить луну исчезнуть», – говорила она.

Она знала, куда идти и где встать. Знала, что произойдет и когда. Она протягивала руки к небу, и небо темнело.

В «Советах невесте и жениху» Плутарх предостерегает против таких колдуний – так он называет Аглаонику – и советует новоиспеченным женам читать, учиться и узнавать новое. Женщина, осведомленная в геометрии, пишет он, не будет испытывать потребности в танцах. Женщина начитанная не склонна к глупостям. Разумная женщина, знакомая с астрономией, лишь рассмеется, когда другая женщина расскажет ей, будто умеет управлять луной.

Время жизни Аглаоники точно неизвестно. Единственное, о чем мы знаем и что признавал даже Плутарх, как бы презрительно он о ней ни отзывался, это что она умела точно предсказывать время и место лунных затмений.

Где стоять, я помню, но способностью предсказывать не обладаю. Мой отец был человеком пунктуальным. Когда я была маленькой, он открывал стоявшие в гостиной дедовы часы и показывал мне их содержимое. Маятник. Гири. От себя и других он требовал пунктуальности.

Осенью 2006-го жить ему оставалось примерно год, но я этого не знала. Он тоже. Я стояла перед выбеленным сеновалом с ржаво-красной дверью и ждала его. Для съемок фильма сеновал перестроили, а вокруг тянулись поля и каменные заборчики и стояло несколько домов. Неподалеку расположен заболоченный лес Дэмба, обиталище всевозможных птиц: выпей, журавлей, цапель, кроншнепов.

Мы собирались посмотреть кино. Мы с отцом смотрели кино каждый день, кроме воскресенья. Я пытаюсь вспомнить, какой фильм мы хотели посмотреть в тот день. Возможно, «Орфея» Жана Кокто с его вязкими снами-фантазиями. Нет, не помню.

«Моя работа над фильмом, – писал Жан Кокто, – это сон, я сплю, и мне снятся сны. А во сне имеют значение лишь люди и места».

Я все вспоминаю, какой же это был фильм, но в голову мне ничего не приходит. Отец говорил, что глазам нужно несколько минут, чтобы привыкнуть к темноте. Несколько минут. Поэтому мы договорились встретиться без десяти три.

В тот день он пришел лишь в семь минут четвертого, то есть опоздал на семнадцать минут.

Ничто не предвещало. Небо не потемнело. Ветер не принялся обтрясать с деревьев листву. Шторм не поднялся. Над серыми полями взлетел поползень – он немного покружил в небе и улетел к болоту. Было тихо и пасмурно. Овцы, которых на острове всех поголовно, независимо от возраста, называют ягнятами, паслись неподалеку, как им и полагается. Когда я оборачиваюсь и обвожу взглядом окрестности, ничего необычного не вижу.

Папа был настолько пунктуальным, что его пунктуальность жила внутри меня. Когда растешь в доме возле железной дороги и каждое утро просыпаешься от грохота поезда под окном, оттого, что стены, кровать и подоконник трясутся, то потом, даже переехав туда, где железной дороги рядом нет, ты будешь каждое утро просыпаться оттого, что по тебе грохочет поезд.

Нет, это был не Кокто и не «Орфей». Возможно, какое-то немое кино. Обычно мы рассаживались по зеленым креслам, а на большом экране мелькали картинки, не сопровождаемые бренчанием пианино. Отец говорил, что с исчезновением немого кино умер целый язык. Может, это был «Возница» Виктора Шёстрёма? Его любимый фильм. «Для него один-единственный день длится столько же, сколько целое столетие. День и ночь должен он выполнять хозяйские поручения». Нет, будь это «Возница», я бы запомнила. Единственное, что мне запомнилось от того дня на Дэмбе, кроме поползня над полем, – это что мой отец опоздал. Для меня это было так же непостижимо, как для знакомых Аглаоники – исчезновение луны. То есть для женщин, которые, по мнению Плутарха, были несведущи в астрономии и излишне доверчивы. «Пускай луна исчезнет и небо потемнеет!» – сказала Аглаоника. Отец опоздал на семнадцать минут, и всё было, как всегда, и всё изменилось. Он погасил луну, и время вышло из колеи. Мы собирались встретиться без десяти три, его машина остановилась возле хлева в семь минут четвертого. У него был красный джип. Ему нравилось ездить быстро и шумно. На нем были большие темные очки «летучая мышь». Объясняться он не стал. Он вообще не знал, что опоздал. Как ни в чем не бывало, мы пошли смотреть кино. Тогда мы в последний раз смотрели кино вместе.

* * *

Он приехал в Хаммарс в 1965 году, когда ему было сорок семь, и решил построить там дом. Место, в которое он влюбился, представляло собой пустынный каменистый пляж, где там и сям торчали покореженные сосны. Он сразу же узнал себя, он знал, что это его место, оно подтверждало его самые потаенные представления о формах, пропорциях, цвете, освещении и горизонтах. И звуки – они тоже были особенными. В своем двухтомнике о Бахе Альберт Швейцер пишет, что многие лишь думают, будто видят картину, – на самом деле они ее слышат. Что именно мой отец увидел и услышал в тот день на пляже, неизвестно, но началось все тогда, то есть нет, не тогда, он же приезжал на остров за пять лет до этого, может, в тот момент всё и началось, никто не знает, когда что начинается и заканчивается, но для порядка скажу: здесь все и началось.

На этом острове они сняли фильм, съемки здесь проводились масштабные, и та, кому суждено было стать моей матерью, играла одну из главных женских ролей. В фильме ее зовут Элизабет. За десять фильмов, которые они сделали вместе, он успел дать ей множество имен: Элизабет, Эва, Алма, Анна, Мария, Марианна, Йенни, Мануэла (Мануэла – это в фильме, который они снимали в Германии), опять Эва и снова Марианна.

Но именно здесь мои родители впервые снимали фильм вместе, и здесь они почти с первого взгляда влюбились друг в друга.

Элизабет – женщина, которая, в отличие от моей матери, перестала говорить. В фильме она целых двенадцать минут лежит на кровати и из-за этого необъяснимого молчания заботы о ней возлагают на плечи сестры Алмы. Кровать стоит посреди больничной палаты. Обставлена палата скудно. Окно, кровать, тумбочка. Вечер, сестра Алма заходит в палату и включает радио. Скрипичный концерт Баха ми мажор. Алма выходит, и Элизабет остается лежать в одиночестве.

Во второй части концерта камера нащупывает лицо Элизабет и застывает почти на полторы минуты. Изображение темнеет, но так медленно, что этого почти не замечаешь, во всяком случае, понимаешь это, лишь когда лицо на экране становится еле различимым, однако к этому моменту ты смотришь на него уже так долго, что оно отпечаталось у тебя в сознании. Это твое лицо. Только тогда, через полторы минуты, она отворачивается от тебя, вздыхает и кладет руки на лоб.

Сначала я обращаю внимание на ее рот. Ее губы – сосредоточение нервных клеток. Она лежит, и поэтому я наклоняю голову, чтобы рассмотреть лицо целиком. И когда я наклоняю голову, то словно ложусь рядом с ней на подушку. Она очень молодая и очень красивая. Я представляю, как отец смотрит на нее. Я представляю, что я и есть моя мать, на которую смотрит мой отец. И хотя темнота надвигается, ее лицо как будто светится, горит, распадается прямо у меня на глазах. Когда она наконец поворачивается и кладет руки на лоб, мне становится легче.

Мамины руки длинные и прохладные.

* * *

Однажды вечером отец взял с собой фотографа, и они пошли в заранее примеченное место. И там отец сказал: тут я, наверное, мог бы построить дом. Или что-то вроде того. Ага, но ты подожди, ответил фотограф, пройдемся чуть дальше, я тебе еще красивее место покажу. Если идти по берегу, как они в 1965-м, дорога закончится, но ни полянки, ни холмика, ни обрыва там нет. Никакой географической или геологической структуры, которая свидетельствовала об изменениях ландшафта. Одни камни, насколько хватает глаз, ничто не начинается и не заканчивается. Лишь продолжается. Если бы это был лес, а не берег, можно было бы сказать, что отец отправился в лес и именно здесь захотел жить. Двое мужчин какое-то время стояли там. Долго ли? Достаточно долго для того, чтобы мой отец, если верить рассказам, определился.

«Выражаясь торжественно, я обрел дом, – говорил он, – а выражаясь шутливо, мы назовем это любовью с первого взгляда».

С этим рассказом о доме и любви с первого взгляда я живу всю жизнь.

Он пришел в это место и потребовал его, назвал своим.

Вот только слова мешали – каждый раз, когда отец объяснял, как так вышло, слова мешали, и он говорил: «Выражаясь торжественно, я обрел дом, а выражаясь шутливо, мы назовем это любовью с первого взгляда».

А если говорить обычным голосом и словами – тогда как? Если говорить не слишком громко и не слишком тихо, не убеждать, не вводить в заблуждение, не вышучивать, не пытаться растрогать? Какие слова он бы выбрал тогда?

Так сколько же он там простоял? Между торжественным и шутливым, между домом и любовью? Если бы он простоял слишком долго и поймал себя на благоговении, понял, что уже дал этому имя: дом, любовь, – то ему наверняка захотелось бы тряхнуть головой и побыстрее уйти оттуда. «Ненавижу накал страстей и плохую игру». А вот если он простоял недолго, то велика вероятность, что он это место не отпустил бы и постарался присвоить. Может, несколько минут. Достаточно, чтобы услышать ветер в уже тогда скособоченных соснах, ветер в ушах, ветер в брюках, камни под ногами, позвякиванье монет между пальцами в кармане кожаной куртки, похожее на азбуку Морзе попискиванье кулика: пип-пип-пип-пип. Я представляю, как мой отец поворачивается к фотографу и говорит: «Послушай, как тут тихо».

Сперва любовь. Интуитивная уверенность. Потом план. Никаких импровизаций. Нет-нет. Никогда. Все следует продумать до мельчайших деталей. Та, кому суждено было стать моей матерью, – тоже часть этого плана. Он построит дом, а она будет жить в доме вместе с ним. Он приводит ее на это место, показывает и говорит. Они садятся на камень. Кстати, наверное, это она сказала: «Послушай, как тут тихо». Он бы такого не сказал – ни ей, ни фотографу. На острове были тысячи звуков. Наоборот – он повернулся бы к той, кому суждено было стать моей матерью, и проговорил: «Мы болезненно связаны». Ей кажется, что это красиво. Слегка мучительно. И сбивает с толку. Но будто бы правда. И, возможно, чуть пошловато. Ему было сорок семь, а ей – на целых двадцать лет меньше. Прошло время, и она забеременела. Съемки к тому моменту уже давно закончились. И строительство дома в самом разгаре. В письмах к ней он переживает, что между ними такая большая разница в возрасте.

Я родилась, когда мои родители в браке не состояли, а в 1966 году на подобное все еще смотрели с осуждением. Незаконнорожденная. Нагулянная. Ублюдок. Внебрачная. Но это не имело значения, в том числе и для меня. Я была всего лишь свертком в маминых руках. Для отца это тоже не имело значения. Одним ребенком больше, одним меньше. У него уже имелось восемь детей, его называли режиссером-демоном (что бы это ни означало) и дамским обольстителем (тут уж все однозначно). Я стала девятой. Нас было девять. Мой старший брат умер много лет назад от лейкемии, но в те времена нас еще было девять.

С осуждением смотрели на маму – потому что она женщина. И ее мнение окружающих заботило. Она любила своего ребенка, как и полагается матери. Живот у нее рос, и она с гордостью несла его перед собой. Нагулянного ребенка. Но в то же время ей было стыдно. Она получала письма от незнакомых людей. «Твой ребенок будет гореть в аду».

Когда я родилась, рядом находился мамин первый муж. Он был врачом и отличался, по словам коллег, веселым и живым нравом. Мама рассказывала, что рожать было не больно, но она на всякий случай кричала, и что он, врач, наклонился и, погладив ее по голове, сказал: «Ну ничего, ничего». Он знал, что это не его ребенок, у него самого уже тоже появилась новая девушка, но развестись с мамой они еще не успели. Поэтому по норвежским законам я считалась его дочерью. Я – 2,8 килограмма, 50 сантиметров, родилась во вторник как дочь врача. И несколько месяцев я – или она – носила фамилию Лунд. На фотографиях у нее пухлые щечки. Мне известно о ней совсем мало. В руках у матери она кажется довольной. Имени у нее пока нет. Она жила в Осло вместе с матерью, в маленькой квартирке по улице Драмменсвейен, дом 91, где жил также и бывший мамин муж. Спустя несколько лет в эту квартирку переехала бабушка, мамина мама. Многие отцовские письма приходили на Драмменсвейен, 91, и в одном из них, на желтой бумаге с логотипом отеля «Стадхотеллет» в Векшё, написано:

Вторник, вечер

Серо-черное письмо

Отель хороший, все ко мне добры, и меня переполняет космическое одиночество…

Среда, утро

Сейчас утро, за окном осеннее дерево, и сегодня все лучше… Оцепенение отпустило меня. Если мы пишем обо всех наших мыслях, должен рассказать об одной очень черной, которая пришла мне в голову сегодня ночью. В основном она касается моей телесной составляющей. Сам человек в той или иной степени довольно быстро изнашивается. Моя профессия требовала от меня достаточно тяжелого труда, и последствия начинают сказываться. Редко бывает, чтобы я несколько дней подряд чувствовал себя здоровым. То, что страшит и настораживает меня сильнее всего, это головокружение, признаки слабости, круг неприятных чувств, наивысшей точкой проявления которых становятся жар и подавленность. Возможно, это все результат моей тревоги… Меня мучают смехотворные смущение и стыд из-за всех этих недугов, с которыми я едва ли способен бороться. Думаю, это связано с ситуацией «старый мужчина – молодая женщина».

В один прекрасный день мать, отец и врач встретились в норвежском суде, чтобы окончательно решить вопрос отцовства. Все они прекрасно поладили друг с дружкой. Атмосфера в зале суда была чудесная, почти праздничная. Единственный, кто, по мнению отца, повел себя несговорчиво, был норвежский судья, тонкогубый, с вытянутым лицом. Он требовал, чтобы ему всё пересказывали по несколько раз. Кто и когда имел интимную связь с матерью ребенка? А проведя в суде такой долгий день, мама решила, что бокал шампанского никому не повредит. О нет, из этой затеи ничего не вышло. Отцу ребенка нужно было срочно возвращаться в стокгольмский театр, а муж номер один спешил в больницу на ночное дежурство. Но это же всего один бокал вина? Разве они его не заслужили? Уж она-то, во всяком случае, точно заслужила. Ждала по вечерам, надеясь, что ребенок всю ночь проспит. Лежала рядом с дочкой в квартире по улице Драмменсвейен, дом 91, и надеялась, что дочка не проснется и не заплачет. Иногда малышка всю ночь рыдает, и тогда мать не понимает, в чем дело. Может, у ребенка что-то болит? Она заболела? И теперь умрет? Может, позвонить кому-нибудь? Может, кто-то вылезет из кровати, выйдет в темноту, на мороз и поспешит к ней на помощь? Утром приходит нянечка, на ней фартук и что-то вроде сестринского чепчика, а взгляд у нее, по мнению матери, какой-то мечтательный. Мать боится опоздать на работу и боится оскорбить няню, поэтому не говорит того, что хочет сказать: «Я так устала. Я опаздываю. Пожалуйста, просто помолчи и дай мне уйти». Окрестят ребенка еще через два года, однако в тот день в суде девочка получила мамину фамилию, а разговаривая по телефону, мать с отцом называют ее бейбиком, или плодом нашей любви, или всякими другими шведскими и норвежскими словами, обозначающими что-нибудь мягкое и нежное – сливочной пенкой, липовым листочком, льняным лоскуточком.

Мать с отцом пробыли вместе пять лет и успели немало времени провести в Хаммарсе. Дом уже достроили. За дочкой присматривали две женщины, одну звали Роза, другую – Сири. Первая была кругленькой, вторая – тонкой. У первой имелся яблоневый сад, у второй – муж, который вставал на четвереньки, сажал девочку на спину, и они разъезжали так по дому, а девочка пела: «Хей фадери фадеруллан дей опля!»[1] В 1969 году мать отправилась в Хаммарс и взяла с собой дочку. Спустя еще четыре года, в конце июня, девочка снова приехала сюда. Она ехала навестить отца. Уезжать от матери ей не нравилось, но мать обещала каждый день звонить.

Ничего не изменилось, вот только теперь там жила Ингрид. Все вещи стояли на своих прежних местах, там, где девочка с мамой видели их в последний раз перед отъездом. Дедовы часы тикали и били каждые полчаса и каждый час. Сосновые стены желтовато светились, а по полу ползли темные тени. Отец опустился перед девочкой на корточки и с опаской сказал: «Вообще-то трогать тебя можно только твоей маме».

Маленькая и худенькая, она каждое лето приезжала в Хаммарс с двумя большими чемоданами, которые дожидались во дворе, пока кто-нибудь не занесет их в дом. Она выскакивала из машины, бежала по двору в дом, забегала в свою комнату и опять выбегала во двор. На ней было синее летнее платье, достававшее до колен. «Что у тебя в чемоданах? Почему у такой крошечной девочки такие огромные чемоданы?» – спрашивал отец.

Его дом был пятьдесят метров в длину и становился все длиннее. Чтобы дойти из одного конца в другой, требовалось время. Бегать в доме запрещалось. Отец потихоньку отстраивал дом, с каждым годом тот становился все длиннее, но не выше. Ни подвала, ни чердака, ни лестниц. Девочка жила там весь июль.

Ее приезд тревожит его, «ну, здравствуй, здравствуй», и вот по двору уже бегает девочка с узловатыми коленками и тощими ногами, или она танцует, эта девочка почти всегда исполняет какой-то мудреный танец, вместо того чтобы отвечать на вопросы, она принимается пританцовывать. А еще она встает перед ним, будто бросает ему вызов, – тогда он улыбается. Что теперь? Что нужно сказать? И что сделать?

Девочке не хочется расставаться с мамой, но ей не терпится увидеться с отцом, с этим местом: домом, островом, своей комнатой, цветастыми обоями. Она скучает по стряпне Ингрид, по полянам и каменистому берегу и по морю – серо-зеленое, оно отделяет папин остров от Советского Союза (а если заблудишься на море и попадешь туда, то обратно уже не вернешься), и здесь все так, как всегда было, и ничего никогда не изменится. У отца есть правила. Она их понимает. Правила – это алфавит, который она выучила вместе с настоящим алфавитом. «А» – это «А», «В» – это «В», тут и спрашивать излишне, а «Z» всегда была «Z», девочка знает про «Z», и отец редко на нее сердится. Рассердиться он может, с его-то взрывным характером, – так мама говорит, он может сорваться и рыкнуть, но девочка знает, где прячется отцовский гнев, и старается его не растревожить. Она худенькая. Отец говорит: тоненькая, как пленка.

Мама говорит с отцом по телефону и раздражается, потому что отец не дает девочке молока. Он говорит, молоко вредно для желудка. Послушать отца, так для желудка вообще много чего вредно. Но молоко особенно. Мама же считает, что детям непременно нужно молоко. Это все знают. То, что говорит отец, идет вразрез с элементарными знаниями о детях.

К тому же, жалуется мама, в остальном воспитание девочки его нисколько не интересует, а тут вдруг у него свое мнение появилось! В мамином голосе звенит металл. Все дети должны пить молоко, особенно такие худенькие девочки… Насколько я знаю, это был единственный раз, когда причиной ссоры между мамой и отцом стало воспитание дочки.

Перемены. Тревоги. «Ну, здравствуй, здравствуй. Дай-ка, я на тебя посмотрю. Как ты выросла. И какая стала красавица». А потом он складывает указательные и большие пальцы так, чтобы получился квадрат, и смотрит на нее через этот квадрат. Он прищуривает один глаз и смотрит на нее другим. Фотографирует. Заключает ее в рамку из пальцев. Не двигаясь, она серьезно смотрит на квадрат. Это ненастоящий фотоаппарат – будь он настоящим, девочка бы крутилась и волновалась – как она выйдет на фотографии?

Ребенок выдергивает его из привычных занятий. Отвлекает от работы. Мешает писать. Но это же лишь сейчас, в тот момент, когда она появляется во дворе с чемоданами – лишь сейчас, когда они не видели друг друга целый год, лишь сейчас она отвлекает его от работы. Она пританцовывает посреди двора. Он делает из пальцев фотоаппарат и смотрит на нее одним глазом, второй прищурен. Не знаю, кто вносит в дом чемоданы. Или распаковывает их. Или развешивает в маленьком шкафу в комнате платья, и шорты, и футболки. Наверное, Ингрид. Вскоре он скроется в кабинете (кабинет расположен в одном конце дома, а ее комната – в противоположном) и вернется к работе.

Мама девочки, та, кто воспитывает ее все остальные месяцы, кроме июля, и считает, что молоко детям полезно, тоже закрывается в спальне – ей хочется покоя, ей тоже нужно писать, у нее, как и у отца, тоже есть правила и алфавит. Но у нее ничего не получается. Материнский алфавит то и дело меняется, и девочке не удается его выучить, хоть она и пытается. «А» внезапно превращается в «L». Уму непостижимо. «А» было «А», а теперь вдруг стало «L», или «X», или «U». Мама пыталась работать в каждой комнате, во всем доме, но не смогла. Ей везде что-то мешает.

«У меня нервы не выдерживают», – говорит она.

Когда у мамы не выдерживают нервы, лучше сидеть тихо-тихо.

Мама с девочкой живут в большом доме в Стрёммене неподалеку от Осло. Они и во многих других местах живут, но первое место – это большой дом в Стрёммене. В палисаднике там кукольный домик, а на стене его девочка нацарапала свое имя. В какой бы комнате мама ни расположилась, девочка повсюду ее находит и вечно чего-то требует. Хочет порисовать. Хочет о чем-то спросить. Хочет что-то показать. Ее надо причесать. Ей хочется потанцевать. Да, она будет сидеть тихо-тихо и ни словечка не скажет, «обещаю, обещаю, ни слова». Ей опять хочется потанцевать. В конце концов в доме не остается комнат, где мать может спокойно работать, и тогда мать оборудует себе кабинет в подвале (дом в Стрёммене, в отличие от дома в Хаммарсе, рос не в длину, а в глубину). Но девочка до нее и тут добралась. Мама из подвала. Маме хочется написать книгу, но не получается. Девочка ее везде находит, и мать не может сосредоточиться. «А когда теряешь нить, – объясняет мать, – поймать ее потом практически невозможно».

С матерью всё намного менее предсказуемо, чем с отцом. Причина этого кроется в жизненных обстоятельствах. Отцу суждено было умереть раньше, и будет это наверняка очень печально, но не то чтобы неожиданно, потому что он очень старый. К смерти отца готовились, это понимала и сама девочка, и отец, и поэтому каждое лето они прощались с особой грустью. Это они умели. Прощание с матерью – нечто совершенно другое. Тогда девочка громко плакала, а мать прижимала ее к себе. «Ну, не плачь, не плачь, ты же большая девочка, не плачь» – она озиралась, пыталась удержать девочкины руки, которыми та цеплялась за нее. Кто на них смотрит? Маму всегда волнует, что другие увидят и скажут. А тут ребенок кричит. Откуда в такой тощей девчонке столько визга?

Отец называл мать своей скрипкой Страдивари. То есть музыкальным инструментом высшей категории с чистым и красивым звучанием. Мать берегла эти слова, лелеяла их и повторяла. «Он называл меня своей скрипкой Страдивари».

Она моя скрипка.

Я его скрипка.

Это пример того, как мать и отец обманывали себя метафорами. Никто из них не знал, что множество исследователей сходятся в едином мнении: скрипки Страдивари по звучанию ничем не отличаются от других похожих инструментов.

С другой стороны, что можно сказать о таких исследователях? Среди зрителей всегда найдется тот, кто прошипит: «Я знаю, как он это делает, он мошенник, он ненастоящий волшебник».

Но что мать с отцом смастерили? Слушайте! Это же девочка! По крайней мере, точно не скрипка Страдивари. Скорее, маленький ненастроенный орга́н, ревущий, потому что мама уезжала. И почему ребенок так цепляется за мать? Может, у девочки не все в порядке с головой? И что это за мать такая, которая постоянно уезжает? (Обвиняющие взгляды вечно доставались матери, а отцу никогда.) Маму мнение окружающих беспокоило, а вот девочку – нисколько. Она не обращала на взгляды ни малейшего внимания. И цеплялась за мать. Мысль, что она больше никогда не увидит маму, была невыносимой. Она прокручивала в голове разные способы смерти. В первую очередь, маминой. И своей собственной – после того, как мама умрет. Это может произойти когда угодно – возможно, мама умрет от болезни, или погибнет в авто– или авиакатастрофе, или ее убьют. Мама же по всему миру путешествует, вдруг ее занесет в страну, где идет война, и маму убьют. И если мама умрет, девочка прорежет в себе дыру, заберется в нее и исчезнет. Маму она любила сильнее всего на свете. Нет, о любви как таковой она не думала – само слово и его значение ей в голову не приходило. Если бы ее спросили про любовь, она бы, наверное, ответила, что любит маму, бабушку и Иисуса (потому что мама с бабушкой говорили, что Иисус ее любит), и еще кошек, но сильнее всех – маму. Мамы ей не хватало всегда, даже когда та находилась рядом с ней в той же комнате. Девочкина любовь была такой огромной, что мама ее не выдерживала. Иметь детей оказалось намного сложнее, чем мать думала. Руки, и ноги, и большие зубы, и крики. Больше всего ей нравилось, когда девочка спит. Моя маленькая крошка. Но когда все просыпались, становилось тяжеловато. Приставучая девчонка. И любовь приставучая. Дочка будто просилась обратно к ней в утробу. Мать ни за что не призналась бы, что эта приставучесть действует ей на нервы, ей и самой хватало тоски, которую наводили на нее мысли о том, кем ей хочется казаться, и кто она на самом деле, и что такое любовь и какой ей следует быть. Ее самым сокровенным желанием было, наверное, желание, чтобы ее беззаветно любили, но при этом оставили в покое. Впрочем, об этом она никому не говорила. Желать беззаветной любви к себе постыдно. Это страшный эгоизм. Внутри у матери было множество комнат, темных и позолоченных.

* * *

В Хаммарсе ничего не менялось. Точнее, изменения происходили так медленно и постепенно, что их никто не замечал – вплоть до того вечера, когда отец опоздал на семнадцать минут и сам этого не понял, объявив таким образом, что все кончено. Вплоть до того вечера девочка жила с уверенностью, что все вечно было так, как сейчас. Порядок и пунктуальность. Стулья где стояли, там и стоят. Картины висят там же, где всегда. Сосны за окном по-прежнему ссутулены. У Ингрид длинная коричневая коса, которая раскачивается, как маятник, когда Ингрид расхаживает по дому, стирая пыль или взбивая подушки.

Позже одновременно с девочкой в Хаммарс стали приезжать Даниэль и Мария. Они были старше ее, но все же дети. Они приезжали летом. Так оно и было: дни и ночи в низком длинном доме, а вокруг – море, камни, чертополох, маки и лысоватые поляны, похожие на африканские саванны. Каждое лето напоминало предыдущее. Каждый вечер в шесть девочка и ее хаммарская семья ужинали на кухне. Еду стряпала Ингрид, и еда всегда была вкусная. После ужина все выходили посидеть на улице, на коричневой скамейке, откуда открывался вид на засыпанную щебенкой дорожку. На ней стояла машина, позже – две машины, а потом к ним добавился еще красный джип. За велосипедным сараем начинался лес с протоптанными в нем тремя тропинками. Здесь, прислонившись к коричневому столбу, который удерживал маленький навес, Ингрид прикуривала свою ежедневную сигарету.

Коричневая скамейка была теплой и слегка шероховатой – если погладить, в ладонь впивались занозы. Дом был выстроен из дерева и камня, а вокруг тянулась каменная ограда. Когда взрослые по вечерам читали газеты, девочка одна спускалась к морю. Вымытый волнами каменный пляж резко спускался к воде, и когда вода плескалась у самых ног девочки, та оборачивалась и смотрела на дом и каменную ограду. Отсюда всего этого почти не было видно, все исчезало в светло-серой дымке, камни и небо, выбеленные летним солнцем, время, день, будто кто-то набросил на все плащ-невидимку. Хотя исчезало не до конца: наличники на окнах и дверях были васильково-синие, и они оставались на месте. Да, там стоял дом, и полностью спрятаться он не умел.

Иногда кто-то говорил: «Почему мы не сидим с другой стороны? Оттуда море видно и как над горизонтом небо меняется». Однако они все равно сидели с передней стороны дома, на коричневой скамейке, Ингрид, прислонившись к покоричневевшему столбу, курила, а все остальные будто выкуривали с ней ту единственную за день сигарету.

Каждый день отец сидел в особой комнате и писал. «Усердие – это все, чем я могу похвастаться», – говорил он. Девочка называла эту рабочую комнату кабинетом, а по вечерам кабинет превращался в кинозал. Из черного чемоданчика отец доставал белый экран, свет выключали, и начинался фильм. Черный чемоданчик был таким длинным, что в закрытом виде напоминал гроб – гроб для очень худого человечка, например марионетки из палочек. У чемоданчика имелись застежки и ручка, как у обычного чемодана или сумки, а стоял он в кабинете на особой подставке. А потом отец открывал чемоданчик, и гробик превращался в экран, молочно-белый и такой огромный, что натянутым парусом завешивал всю стену.

В маленькой комнатке, которую от кабинета отделяла стена с небольшим застекленным окошком, стояли проекторы. В первые годы отец сам крутил пленку, но со временем он обучил своего сына Даниэля, которому за каждый фильм платили по десять крон. Девочке проекторы трогать запрещалось, и запрет этот был строже, чем указание не шуметь во время послеобеденного отдыха, или не оставлять двери в Хаммарсе открытыми, или не сидеть на сквозняке, он был примерно таким же строгим, как запрет опаздывать. В Хаммарсе никто не опаздывал. Впрочем, даже несмотря на пунктуальность – а в Хаммарсе все приходили вовремя, – тут принято было говорить: «Простите, что опоздал». Это было особое хаммарское приветствие, такое же легкоузнаваемое, как крики чаек летом: «Простите, что опоздал!» А если уж кто-то вопреки всем правилам приходил на несколько секунд позже, то он говорил: «Простите, что я опоздал! Сможете ли вы меня простить? Мне нет никакого оправдания!» Однако подобное происходило крайне редко.

В первые годы кино для девочки начиналось в половине седьмого.

Она сидит в большом, потрепанном кресле, положив ноги на пуфик. Чемоданчик открыт, экран повешен. Она худенькая, как палочка. У нее длинные разлохмаченные волосы и торчащие зубы. Отец гасит свет, закрывает дверь и занимает место у проектора.

– Ну как, пойдет? – кричит он из-за двери.

– Пойдет! – отвечает девочка.

На окнах кабинета ставни, там темно и тихо.

– Не дует?

– Нет.

– Тогда поехали!

Но позже, когда девочка уже давно смотрела кино вместе со взрослыми, отец решил отремонтировать старый хлев, расположенный немного поодаль, ближе к Дэмбе, рядом с сиреневым кустом. Кинематограф закончили тем летом, когда девочке исполнилось девять, однако Кинематографом его никто не называл. Его называли «кино», и у него имелась тяжелая ржаво-красная дверь с большим отверстием для ключа, сквозь которое внутрь просачивался свет. Внутри было пятнадцать мест – мягких, болотно-зеленых кресел – и два суперсовременных буро-зеленых проектора, тихо жужжавших в темноте за маленьким застекленным окошком.

В прихожей дома в Хаммарсе было три двери. Одна главная, она выходила прямо к коричневой скамейке, вторая вела в дом, а третья – в обнесенный каменной изгородью сад. В саду располагалось гостевое крыло, комната для стирки и бассейн, а еще рос розовый куст.

Первые годы в Хаммарсе девочке больше всего нравилось сидеть в сушильном шкафу в комнате для стирки. Там было тепло и тесно, а на полу под рейками можно было свернуться калачиком. В сушильном шкафу висела выстиранная одежда отца и Ингрид, с которой либо капало, либо шел пар, отцовские полосатые пижамы, фланелевые рубахи и коричневые вельветовые брюки. Его одежда занимала больше всего места. Ингрид была миниатюрной и хрупкой, и одежды у нее было мало – всего несколько юбок и блузок. Иногда на одной из реек висело и девочкино синее платье.

Она хорошо плавала и часами могла плескаться в бассейне, «часами» – это отец так говорил, он вечно преувеличивал. «Не часами», – говорила девочка. Иногда он выходил в сад и говорил: «Да у тебя даже губы посинели, немедленно вылезай!» Он боялся, что девочка простудится и его заодно заразит, и поэтому отрывался от работы и выгонял ее из воды.

Все окна в доме были закрыты, даже в погожие летние дни. Отец боялся мух и сквозняка. Обычно разговоры с отцом начинались так:

– На тебя не дует?

– Нет.

– Точно?

– Да.

– Не хочу, чтобы ты простудилась.

– Я не простудилась.

– Пока нет, но я не хочу, чтобы ты простудилась.

Однако чаще всего девочка плавала в бассейне, сколько влезет. Отец сидел в кабинете, Ингрид хозяйничала по дому, а Даниэль занимался у себя в комнате тем, чем обычно занимаются взрослые мальчики – девочку эти занятия не особо интересовали. Закончив плавать, она вылезала из бассейна и забиралась в сушильный шкаф. Приятнее всего было, когда там не было одежды, потому что когда все рейки были заняты, места для девочки почти не оставалось, и чем больше одежды, тем жарче было в шкафу, и не просто жарко, а душно, как в джунглях. Когда одежды в шкафу много, она вползает внутрь на четвереньках, еле-еле, а если одежда к тому же еще и мокрая, рукава, штанины и подолы платьев задевают ей лицо, похожие на языки каких-то крупных животных.

Однажды Ингрид открыла дверцу шкафа и вытащила девочку наружу. Ингрид сказала, что в сушильном шкафу сидеть опасно. У Ингрид красивые волосы. Они всегда заплетены в косу, но когда в доме праздник, то по утрам Ингрид накручивает волосы на бигуди, а вечером распускает, и они волнами падают на спину.

Опасности вообще поджидали за каждым углом, и, разумеется, все это были самые обычные вещи – например, надевать на голову полиэтиленовый пакет (умрешь от удушья), ходить в мокрых трусах или купальнике (застудишь придатки и умрешь от воспаления), неправильно вытащить клеща (умрешь от заражения крови), плавать сразу после еды (умрешь от заворота кишок), садиться в машину к незнакомым людям (тебя похитят, изнасилуют и убьют), брать у незнакомцев сладости (умрешь от отравления или же тебя похитят, изнасилуют и убьют) – но есть опасности, присущие исключительно Хаммарсу: нельзя трогать мусор, который выбрасывает на берег приливом – бутылки из-под спиртного и шампуня, пачки из-под сигарет, коробки из-под консервов с надписями на непонятных языках. Такие вещи нельзя трогать или нюхать, и ни в коем случае нельзя пробовать на вкус (умрешь от отравления). Еще здесь запрещается сидеть на сквозняке (умрешь от переохлаждения), простужаться (тебя увезут из Хаммарса в больницу, и ты умрешь), сидеть в сушильном шкафу (задохнешься и умрешь или током ударит) и опаздывать (а если опоздаешь, о смерти будешь мечтать, и смерть, наверное, была единственным приемлемым объяснением в случае опоздания). Дай той девочке правила, и она будет неуклонно им следовать, кроме того, что про сушильный шкаф. Ингрид уже сколько раз ее предупреждала, но девочка все равно влезала в шкаф и затихала там, в тепле. Пока в один прекрасный день на двери сушильного шкафа не появился желтоватый разлинованный листок бумаги, на котором папиным почерком большими буквами было написано: «ВНИМАНИЕ! ДЕТЯМ ПОСЛЕ КУПАНИЯ ЗАПРЕЩЕНО ЗАБИРАТЬСЯ В СУШИЛЬНЫЙ ШКАФ!» По-шведски отец выражался изящно и часто обращался к девочке в третьем лице. «Как сегодня чувствует себя моя дочка?» Английские слова он почти не использовал, разве что по отношению к бассейну, которым невероятно гордился. «Swimmingpool»[2] растянулся в траве, словно огромная разряженная дама средних лет в длинном, до пят, платье цвета морской волны. В длину бассейн был шесть метров, а глубиной в самом глубоком месте – три, прямоугольный и – да, с сине-зеленой водой, от которой пахло хлоркой. По ночам в воду падали осы, которые либо тонули, либо плавали по поверхности, перебирая лапками, и пауки, и жучки, и божьи коровки, и шмели, и иногда бабочки.

Каждое утро все, что напа́дало в воду, вытаскивают оттуда сачком. За эту работу Даниэлю платят еще десять крон. Рано-рано утром стареющая дама сверкает в траве, а в ней копошатся насекомые, и на поверхности, и внутри. Вокруг – высокая трава и сосны, и сама она – сине-зеленое пятно на карте.

Я слышала, как отец говорит по-английски с британскими и американскими журналистами. Акцент у него частично немецкий, частично шведский, частично русский, а частично американский, и какие-то джазовые звуки, каких я никогда прежде не слыхала и которых от него вообще не ждешь: «Yes, yes, as Faulkner once said, the stories you tell, you never write»[3]. Он считал норвежский красивым языком и часто повторял слово «кустотень», полагая, будто оно означает женский брючный костюм.

Каждый день он – отец девочки – плавал в бассейне. Тогда девочка подглядывала, прячась за розовым кустом. Вообще-то она считала, что для купания нагишом отец уже староват, да и вообще ему уже не по возрасту плавать в бассейне. Ну честное слово! Плескаться в воде, прямо как огромный жук! Он всегда плавал в одиночестве. Рано утром, до завтрака. А потом закрывался в кабинете. Что он там делает, девочка не знала. Он писал – это она понимала – на желтоватой разлинованной бумаге.

Летом он писал, а в остальное время делал кино или работал в театре.

Иногда он сидел в гостевом домике с какой-нибудь женщиной и резал пленку. В те времена пленку резали на квадратики, и вот он все лето сидел и резал «Волшебную флейту», и тогда из окон струилась музыка Моцарта и либретто Эмануэля Шиканедера. Это было единственное лето, которое они провели с распахнутыми окнами, и весь Хаммарс прислушивался. Тамино пел о своей возлюбленной Памине, спрашивая: «Увижу ли я ее когда-нибудь снова?» А хор отвечал: «Скоро… скоро… или никогда больше».

Когда отец не резал пленку, он сидел и писал, а по вечерам отдавал желтоватые, разлинованные листки бумаги Ингрид. Она умела разбирать его почерк, а на такое не каждый был способен, и потом она перепечатывала все на машинке. Когда отец писал, его ни в коем случае нельзя было отвлекать, и девочка это прекрасно знала, «у него темперамент», – говорила мать, отправляя девочку в дом, который когда-то построили для нее самой. «Что такое темперамент?» – спрашивала девочка. «Он может рассердиться». «Это опасно?» – спрашивала девочка. «Нет, – мать задумывалась, – или да, если при этом обижать других, но если не показывать, что сердишься, или расстраиваешься, или боишься, то в животе вырастает такой большой комок, и это тоже опасно». «А у папы есть в животе такой комок?» – спросила девочка. «Нет, – ответила мать, – нет у него никакого комка, он иногда сердится и говорит что-нибудь сгоряча… И рявкает и орет… Тогда у других появляется комок… Вот поэтому я и говорю, что у твоего отца темперамент… Он вспыльчивый». «Вспыльчивый? – не поняла девочка, – это как?» Мать вздохнула. «Это значит… ну, зажжешь спичку – и вдруг весь дом уже горит…» «А, понятно», – сказала девочка. Она хорошо знала, что отца отвлекать нельзя, но иногда все равно отвлекала его. Стучалась в дверь кабинета и просила выйти, потому что у нее в комнате паук и надо его выкинуть оттуда. Пока он не уберет паука, она в комнату не зайдет. Или жука. Или осу. И отец не рычал. И не сжигал весь дом. Он лишь вздыхал, вставал и шел следом за девочкой в гостиную, оттуда – в кухню, а потом в комнату девочки. Девочка была такой худенькой. Сама словно насекомое. И отцу нравилось, как она выговаривает норвежские слова. Стрекоза. А девочке нравились шведские. Trollslända[4]. И отца она не боялась. Она боялась слепней – broms[5]. И долгоножек – harkrank[6].

Когда она выросла и в совершенстве овладела шведским, отец все равно просил ее говорить по-норвежски. По крайней мере, с ним. Он сказал, что, когда она говорит по-норвежски, голос у нее делается тоненьким, как у маленькой девочки, так что сейчас, когда она уже взрослая, неплохо бы ей воспользоваться этой уловкой. Это идет ей. Но когда-то ее рост составлял всего сто тринадцать сантиметров, и ей не составляло труда спрятаться за розовым кустом, и ее никто там не замечал, а если в комнату к ней забиралась сороконожка, то девочка ради такого случая даже могла побеспокоить отца. Сороконожка. Жук-солдатик. Паук-сенокосец.

Наверное, надо ее как-нибудь назвать. Девочка. А можно и так оставить. Когда отцу исполнилось шестьдесят, он пригласил всех своих девятерых детей в Хаммарс, на юбилей. Это было летом 1978-го – девочке исполнилось двенадцать. Не помню, как ей сказали об этом торжестве – первом в череде многих, она ведь и не подозревала, что у нее столько братьев и сестер, или знала, но это знание было вроде знания о том, что в Норвегии много губерний. Она только что окончила пятый класс и вскоре готовилась переехать в США вместе с матерью. Там ей тоже предстояло пойти в школу. Ее норвежского учителя географии звали Йоргенсен, и девочка думала, что будет по нему скучать. Географию она знала хорошо. В картах она ориентировалась, как рыба в воде. И да, она знала, что их – братьев и сестер – девять, так же, как знала, что девять из крупнейших в мире водопадов расположены в Норвегии. Она даже записала их названия: Мардалфоссен, Монгефоссен, Ведалсфоссен, Упу, Лангфоссен, Шюккьедалсфоссен, Рамнефьелльфоссен, Ормалифоссен, Сюндлифоссен. За исключением Даниэля и Марии, своих братьев и сестер она видела только на фотографиях. Многие считают водопад Вёрингсфоссен одним из крупнейших в стране, но это не так. Далеко не так. «Хотя человеку свойственно ошибаться», – говорил Йоргенсен. Наступил канун юбилея. День рождения у отца был 14 июля, в День независимости Франции, и девочке предстояло наконец увидеть их, всех сразу. Всех восьмерых одновременно. Она сидела на коричневой скамейке возле дома и ждала. Иногда она вставала, шла в лес, рвала землянику и нанизывала ее на соломинку, а затем снова садилась на скамейку. Ей хотелось сберечь ягоды, угостить ими кого-нибудь из сестер, которых – она знала – было четыре, однако время шло, никто не появлялся, и она съела все в одиночку. Полинявшее синее платье теперь едва закрывало ей попу, ноги и руки были в комариных укусах. Хаммарс – самое тихое в мире место, когда сидишь вот так один на скамейке и смотришь, как на каменной ограде просыпается кузнечик. Если подъезжает машина, ее слышно намного заранее. Обычно, заслышав гул двигателя, девочка выбегала на дорогу, к первой скотной решетке, которой, по словам отца, отмечалась граница его владений, и махала руками. Чтобы машина разворачивалась и уезжала. Они не желали, чтоб к ним кто-то приезжал. Но сегодня на дорогу она не выбегала и никого не прогоняла. Отец наверняка уже сто раз пожалел, что затеял весь этот чертов праздник. Когда он задумал устроить торжество, эта идея показалась ему прямо-таки блестящей. Все дети на празднике. Но Аксель Сандемусе, которого отец время от времени цитировал, сказал, что своих собственных блестящих идей следует порой остерегаться. Идея может так тебя захватить, что забудешь обо всем на свете. Вообще-то Сандемусе имел в виду писательский труд, но то же утверждение наверняка касается и приглашения на праздник. И кстати, у девочки имелось подозрение, что этот праздник – не только отцовская идея, что тут и Ингрид руку приложила. Если всем его детям разрешат приехать в Хаммарс, значит, и ее детям тоже можно. Не только младшей, Марии, но и троим другим тоже. Выйдя замуж за девочкиного отца, Ингрид оставила своих детей и теперь постоянно по ним тосковала, однако ее новому мужу хотелось, чтобы они оставались вдвоем. Никаких детей. Они так долго ждали друг друга, переждали все его многочисленные браки и романы и ее замужество с бароном. Или это был граф? Такова уж любовь. Они сидели на скамейке, и кто-то сказал: «Такова уж любовь». Услышав об отцовских романах, мама девочки лишь качала головой. Нет, о пятой жене она слушать не желает, да и о четвертой тоже. «Не хочу ничего о них знать». Люди вообще редко хотят знать о своих предшественниках и преемниках. Маме не нравилось быть той, что втиснулась между четвертым и пятым номером. Кто ты тогда? Четыре с половиной?

Отец говорил, что на семидесятилетие он пригласит еще и всех своих жен, и тех, кто родил ему детей, и женщин, которые никого ему не родили и женами не были, но все равно сыграли важную роль в его жизни. Интересно, как таких вообще назвать? Однако сейчас ему исполнялось шестьдесят, а не семьдесят, и девочка сидела на коричневой скамейке и ждала своих братьев и сестер, а на следующий день, во время торжества, отец задумал сфотографироваться с цветочным венком на голове, вместе с Ингрид и детьми. Девочка повернулась и, посмотрев на дорогу, почесала ногу. Отец говорил, что первый комариный укус – приятный, волдырь вскакивает на коже, такой бело-розовый, и кричит: «Почеши меня, почеши меня!» А вот когда укусов много, это уже неприятно, кожа воспаляется, укусы больше ничего не кричат, звуков в них не остается, а зуд мешает спать по ночам. Когда девочка услышала гул двигателя, она было вскочила, но тут же плюхнулась обратно на скамейку. Едут. Едут! Она огляделась. Где же все? «Папа! Ингрид! Даниэль! Мария! Идите сюда! Едут!» Действительно, во двор заехала первая машина, потом еще одна и еще, а из машин выходили молодые девушки и мужчины, девочкины сестры и братья и их возлюбленные, и во дворе стало тесно от чемоданов, и шелковых шарфов, и красных губ, и смеха, и широких брюк, и волос и голосов. Где ж отец? Вышел ли он вообще их встречать, когда они все приехали, или спрятался у себя в кабинете? Какая разница? Он был всего лишь стариком, которого вечно беспокоит желудок и который терпеть не может гостей. «Надо же! Это моя маленькая семья!» Людей во дворе прибавлялось. Девочка засмеялась. Нет, это не маленькая семья – она большая. Смотрите – вон Ян, самый старший и умный, у него уже жена и дети. А вон та девушка живет в Лондоне, и улыбается она, словно кинозвезда. А вот этот – летчик. Девочка знала, что один из ее братьев – летчик и каждую неделю летает через Атлантический океан. Он из них самый высокий, она поняла это, едва его увидев. Он огляделся, а заметив ее, поставил чемодан и распахнул объятия, высоченный и стройный, она такого красивого мужчину еще в жизни не видела, а ведь она, несмотря на возраст, довольно много мужчин уже успела повидать, и она побежала к нему, а он подхватил ее и закружил в воздухе, так быстро, что она чуть не задохнулась, но не задохнулась, а медленно, будто под водой, открыла глаза и оттуда, сверху, увидела не только весь Хаммарс с его полянками, и овцами, которых островитяне называли ягнятами независимо от возраста, и старыми хуторами, нет, она увидела весь Форё, от известнякового карьера на Норсхолмене до английского кладбища к югу от Дэмбы и до песчаных дюн на Уллахау, про которые говорили, что зимой там можно кататься на санках. Она увидела магазинчик «Консум» возле церкви и пляжи у Судерсада, Экевикена и Норста-Аурар, увидела снопы рядом с Лангхаммарсом и Дигерхувудом, и когда ей показалось, что он вот-вот поставит ее на землю, руки у него вдруг отросли еще сильнее, и она взлетела еще выше в воздух и увидела все море, и горизонт, и где-то вдали – железный занавес, из-за которого ни за что не выбраться, если не повезет и случайно попадешь на ту сторону.

Наполовину брат и наполовину сестра. Будто бы не по-настоящему. Наполовину рожденные, наполовину живущие, наполовину забытые, наполовину запомнившиеся – призрачные дети, растворившиеся в кустах сирени или ушедшие сточной водой сквозь скотную решетку. Вечером на Дэмбе был праздник, и девочка танцевала и кружилась, так что одежду едва не сорвало.

Отец подарил ей зеленый разлинованный блокнот и сказал, что ей непременно нужно вести дневник. Ее старшая сестра Мария каждый день ведет дневник, а начала она, когда лет ей было меньше, чем сейчас девочке. Если девочка не станет вести дневник – сказал отец, она все забудет. Но девочке ничего не хотелось записывать в дневнике. Вместо этого она придумала секретный язык и исписала зеленый блокнот непонятными словами и табличками. «Ивоефо ккиттфсс й томб». Карты она тоже рисовала. Сотни карт. На многих из них она изобразила остров Форё. О масштабах она не особо тревожилась, границы же намного важнее. Рядом с коричневой скамейкой был велосипедный сарай, а за сараем начинался лес с тремя протоптанными в нем тропинками. Одна вела к морю, вторая – к небольшой избушке в чаще, а третья – к поляне или лугу, на котором отец со временем выстроил новый дом.

На новый дом – все дома у отца имели собственное имя, и этот назывался Энген – у отца был план: там они с Ингрид будут жить, когда состарятся. В Хаммарсе они станут жить летом, а в Энгене – зимой. «Иногда, – говорил он, – с моря тут так дует, что спать в Хаммарсе совершенно невозможно». Значит, спать он будет в другом месте. И Ингрид тоже. Вот только Ингрид умерла, и отец остался с разбитым сердцем.

Порой летом здесь было холодно, а то лето, как говорили, выдалось самым холодным за все время. Отец больше всего любил дождь. Он говорил, что действие всех его самых жутких кошмаров разворачивается в ясную солнечную погоду. Когда девочка была маленькой, ей разрешалось по утрам войти в комнату к отцу и Ингрид только после того, как по радио зачитают прогноз погоды и температуру воздуха по всей Швеции. Когда мужчина по радио говорил: «Висбю – семнадцать», можно было бежать будить взрослых. Взрослые братья и сестры жили в Энгене с возлюбленными, супругами и детьми. Девочка больше не была в семье самой младшей. Еще один дом, Карлберга, его позже продали, находился возле Судерстранда, а возле моря стояла небольшая избушка, до которой из хаммарского дома было рукой подать. Тут расположились братья и их девушки.

Как и большинству детей, девочке нравилось составлять списки и вести всевозможные подсчеты, и если кто-то спрашивал, она говорила: «У моего отца четыре дома, две машины, пять жен, один бассейн, девять детей и еще один кинотеатр».

Папа с Ингрид никогда не жили в доме в Энгене, но перед смертью Ингрид обставила дом по своему вкусу. Ян с детьми жил там каждое лето, несколько лет подряд. Сперва он работал железнодорожным кондуктором, а потом стал театральным режиссером. «”Король Лир” – это не про мужчину, который становится королем, а про короля, который мужает. И это, – Ян поднял руку, – сложнее всего. Королем может стать любой!» Среди братьев и сестер Ян был главным. Однажды он предложил поставить между домом в Хаммарсе и домом в Энгене большой шатер – тогда в дни накануне отцовского дня рождения всей семье хватит места за столом. «Ни хрена, – сказал отец, – не будет на моей земле никаких гребаных шатров, и хватит уже, осточертело, что все приезжают сюда и распоряжаются».

Прожив какое-то время в США, девочка вернулась домой в Норвегию, страну, где родилась. Она вышла замуж и родила сына, которого назвали в честь деда по отцу, Улавом, но в семье его зовут Ула. Она больше не была маленькой, но карты сохранила. Летом она жила в доме в Энгене, и каждый вечер на полянке возле дома Ула играл в футбол.

«Искусство рассказывать истории без слов – куда оно подевалось? – спрашивал отец, показывая по вечерам немое кино. – Это твое образование, – говорил он девочке, когда та еще была маленькой, – смотри и учись». Тогда пленку крутил Оке. А потом его сменила Сесилия. Высокая, красивая и босоногая, она стояла за окошком и ждала, когда отец подаст знак. Поднимет руку. И махнет. Свет гаснет. Начинается кино. «Любовь после полудня». Ян тогда тоже там сидел. И несколько дочек. Как-то летом в доме на Дэмбе остановилась Кяби Ларетей и потом приезжала уже каждое лето. Когда-то давно они с отцом были женаты, и у них родился сын Даниэль, а сейчас остались друзьями, по воскресеньям вместе ужинали, а после ужина она играла для него на пианино. По вечерам, направляясь смотреть кино, Кяби шагала по поляне, одетая в платье и шляпу и похожая на Франсуазу Жило на том снимке, где Пикассо бежит за нею с зонтиком в руках. Отец за Кяби с зонтиком не бегал, но всегда ее ждал, и называл «фру», и не обращал внимания, когда она прямо посреди фильма откупоривала бутылки с водой и грызла орешки – снедь она приносила с собой в большой корзинке. Другим и в голову не взбрело бы притащить на просмотр корзинку с орешками и бутылку, и все остальные старались не шуметь – неизвестно, куда привели бы подобные выходки. Другие приходили и уходили, а кто-то был там всегда. Перед тем как войти внутрь, принято было посидеть немного на скамейке. «Ушам надо привыкнуть, – говорил отец, – и глазам тоже». Врываться в кинозал – это не дело. А в середине июля, ровно пятнадцатого, через день после его дня рождения, над Дэмбой пролетали кроншнепы. Они летели низко, сбившись в стаю.

– Смотрите! – отец показал на летящее над головами черное покрывало из клювов и перьев, – улетают из Дэмбы, перебираются в теплые края, – он улыбался, – разве не чудо? Каждый год, в один и тот же день!

Пунктуальный, он ценил пунктуальность и в других, в том числе птицах, и обладал особым талантом прощаться.

Позже девочка и отец ее сына развелись, и еще немного погодя в ее жизни появился новый мужчина. «С ним ты будешь очень счастлива!» – заявил отец. Немного высокопарно. Мужчина был красивым, и она была влюблена.

Как-то зимним вечером она разговаривала по телефону с братом. Тот спросил, как у нее дела с новым мужчиной, и девочка рассказала, что он ее бросил, на что брат признался, что у него рак крови и что восемьдесят процентов заболевших этим видом рака выживают, однако несколько последних ночей были сущей пыткой. «Странно думать, что по паспорту мне, может, так навсегда и останется пятьдесят восемь», – добавил он.

* * *

Тот новый мужчина вернулся к девочке, и они снова сошлись. Во время свадьбы они так тяжело дышали, словно всю дорогу к церкви бежали. Немного погодя у них родилась дочь. Они назвали ее Эвой. Летом они ездили на остров и жили в доме в Энгене. Там над кухонным столом висела люстра с желтой бахромой, которая с каждым годом все сильнее мохрилась.

* * *

Каждый день отец садился в красный джип и курсировал между Хаммарсом и Дэмбой. Поездка занимала десять минут. В три наступало время послеполуденного кино, но встречались все без десяти три. Однажды отец сказал, что хорошо бы проложить железнодорожную ветку между Хаммарсом и Дэмбой и ездить в кино на поезде с паровозиком.

Еще отец ездил в Форёсунд за утренними газетами, но туда он отправлялся по вечерам, после кино. Из Форё до Форёсунда добраться можно на желтом пароме – всего их два. Паром идет пять минут. Летом паромчики бегают, как челнок, примерно каждые пять минут, а зимой и осенью только раз в час. Паром ходит точно по расписанию. Представьте, что вы – единственный, кому надо перебраться через залив. Уже конец октября. Представьте, что гоните на полной скорости. Дорога к паромному причалу длинная и прямая, и паромщику видно вас издалека. Мимо проносится церковь, поляны, ягнята, сосны и старая мельница. Паромщики вас видят, но вы опаздываете, и тогда они вас не ждут. Паромный шлагбаум опускается, и вы, несмотря на закрытые окна, слышите стук, потом поднимается мостик, и паром начинает свой путь в сторону Форёсунда.

* * *

Он становился старше, старел, он говорил, что вещи исчезают.

– Какие вещи?

– Слова. Воспоминания.

Тогда она не очень много над этим раздумывала. Память у него была лучше, чем у нее. Все равно, по большому счету, ничего не изменилось. Он помнил имена, даты, исторические события, фильмы, сцены, музыку. Он снова и снова рассказывал одни и те же истории, но так оно всегда было, это вошло в летний репертуар. Возможно, сейчас он рассказывал эти истории все чаще, но помимо этого никаких особых признаков не наблюдалось.

Старый листок желтоватой бумаги на кухонном столе в Энгене:

Горячо любимая

Младшая Дочь!

Бесконечно счастлив приветствовать тебя здесь вместе с юным Улой (Улавом?) и добрыми друзьями.

Ты всегда приносишь с собой лето (какой бы ни была погода).

Крепко обнимаю,

Отец.

Ему нравилось, что красный джип такой шумный. Ему хотелось, чтобы его слышали, хотелось, чтобы слышали, что он едет. Девочка, давно уже не маленькая, давно уже взрослая женщина и мать двоих детей, видит, как по лесу несутся клубы красной пыли. Слышишь, сколько от меня шума? Видишь, как быстро я мчусь? Вот он уже на повороте, как он быстро едет, очень быстро, тормоза взвизгивают, напоследок он просто от радости давит на газ, а потом глушит двигатель. Открыв дверцу, он берет палку и делает попытку выскочить из машины.

Сейчас ровно без десяти три.

– Какие слова исчезают?

– Ох, даже и не знаю… я сейчас в джипе, двигатель заглушил. Других машин на пароме считай, что и нет. Я машу паромщику, и тот машет мне в ответ. По-моему, он уже лет сорок тут паромщиком работает. Лето наконец-то закончилось. Сероватый свет вернулся. Возле перил стоит девушка, ей лет двадцать с небольшим, она отвернулась. Я еду в Форёсунд за газетами. Небо вдруг разверзлось и пролилось дождем. Девушка смотрит на небо, но не двигается с места. Паром постукивает. Льет дождь, и я включаю… Ты же понимаешь, да? Из головы вылетело. Идет дождь, девушка поднимает голову, и я включаю… Как они называются-то? Их во время дождя включаешь, и они ползают туда-сюда по стеклу? Ну так – вжик-вжик?

– Дворники?

– Точно, дворники!

– Ты что, забыл, что это называется «дворники»?

– Как будто в мозгу на месте слова белое пятно. А слово пропало, исчезло. И так то и дело. Я все забываю.

Чтобы глаза привыкли к темноте, нужно несколько минут. Просто забегать в кинозал сразу с улицы нельзя. Он повторяет это год за годом. Иногда летом он отращивает волосы и бороду, а иногда всё сбривает. На правой щеке у него родимое пятно, оно с каждым годом растет, а еще он носит большие коричневые солнечные очки. Он похудел. И я теперь выше его.

– Ну, добрый день, – говорит он, старательно выбираясь из джипа, – давай-ка посидим немножко на скамейке, а потом пойдем внутрь.

* * *

Осенью 2006-го мы приехали в Хаммарс на машине. Вел ее мой муж. Мы взяли с собой дочку, сели в машину и поехали. Отца я не видела с начала августа. Мы с ним договорились встретиться возле кинозала.

За несколько дней до этого мы разговаривали по телефону. Разговор вышел короткий.

– Что мы будем смотреть?

– Ну, вот придешь и узнаешь.

– Жду не дождусь.

– Я тоже. Буду рад тебя увидеть.

– Значит, в обычное время?

– В обычное время.

Мы с Сесилией стояли и ждали. Было пасмурно.

Сесилия, с длинными темными волосами и в мешковатой куртке, была родом из Даларны. Летом она ходила босиком. После смерти Ингрид она вела тут хозяйство. И крутила послеполуденное кино. Ей единственной разрешалось прикасаться к проекторам, которые он любил больше всего на свете. «Вот они, старушки мои, – говорил он, – но держатся неплохо. К черту все это цифровое дерьмо».

Изредка кто-нибудь приезжает сюда не только летом, но в основном он тут один.

Я смотрю на часы и поднимаю голову. Без восьми три. На дороге никого нет. Я поворачиваюсь к Сесилии.

– Он опаздывает.

– Да, это случается.

– Что-что?

Она сует руки в карманы.

– Случается… Это с ним бывает.

– Бывает?.. В смысле? – Я опять смотрю на часы. – Уже без пяти три.

– И что? Мы все равно раньше трех не начнем.

– Сесилия. Он опаздывает… Мой отец опаздывает. Он должен был приехать без десяти. Тебя это не тревожит? Что-то я волнуюсь.

Вздохнув, она смотрит на меня.

– Когда это случилось в первый раз, я заволновалась, да. Это было прошлой зимой, я его минут шесть-семь прождала, не дождалась и поехала искать. Он тогда съехал на обочину, открыл дверцу и попытался вылезти из машины, но споткнулся и упал. Там я его и нашла, на обочине.

– Но… Надо ехать искать его!

– Если хочешь, поезжай, но после того раза он часто опаздывает, и это не потому, что он лежит сейчас где-нибудь на дороге. Он скоро явится, вот увидишь. Ну а если уж совсем опоздает, я поеду поищу его.

Мы молча стоим, а затем я опять смотрю на часы. Пять минут четвертого. Поползень взлетает над серыми полями, делает круг и летит к болоту. И ничего больше. Я хочу, чтобы всё стало, как прежде, и вокруг меня всё, как прежде. Этот пейзаж никогда не меняется. Но неважно, стою я или хожу, неважно, что я говорю или думаю, неважно, на что падает мой взгляд, на часах уже давно не без десяти три. И тут я слышу гул двигателя. По дороге мчится джип. Птичий щебет тонет в реве машины. Огромные отцовские очки закрывают пол-лица. Он похож на ночное насекомое. Отец резко давит на тормоза, распахивает дверцу и хватается за палку. Сейчас семь минут четвертого. Он опоздал на семнадцать минут. Отец снимает очки и протягивает мне руки.

Он не говорит: «Прости, что опоздал». Или: «Прости, пожалуйста, за опоздание».

Папа обнимает меня, и мы идем к двери. Я прижимаюсь к нему.

– Ну, вот и ты! Добро пожаловать, – говорит он, – дружочек ты мой дорогой! Хорошо доехали? Давай-ка посидим немного на скамейке, а потом пойдем кино смотреть.

II // На перемотке

Ну как, продвинулся с мемуарами? Не пробовал записывать на магнитофонную ленту?

Сэмюэль Беккет. Письмо Томасу Мак-Гриви

На линии, которая тянется от копчика до шейных позвонков, у меня излом. Кроме меня, его никому не видно. Наверное, это из-за сумки. Я складываю в нее всякую всячину и забываю вытащить. Очень часто, когда мне что-то нужно, я сую в нее руку и натыкаюсь на что-нибудь, например сломанную булавку или иголку. Не понимаю, откуда у меня в сумке швейные иголки. Шить я не умею и не брала иголку в руки с пятого класса, когда на уроке труда мы шили войлочную подушечку. Мне на это понадобилась целая вечность, уроков труда я боялась, у меня ничего не выходило, казалось, будто я никогда не закончу, все остальные ученики уже давно закончили, а я все копалась. Наступила зима, несколько дней подряд шел снег, мы приходили в школу в темноте и уходили тоже затемно. Шли недели. Когда подушечка была готова, она напоминала красную тучку – грубые стежки и отовсюду торчащая вата, однако у учительницы труда была мигрень, поэтому подушечка не показалась ей похожей на красную тучку. «Ты же толком ее не дошила!» – выпалила она, и эхо ее голоса поскакало по каменным ступенькам вниз и выкатилось во двор, туда, где грязные сугробы во дворе уже начинали понемногу таять. Изо рта у учительницы пахло чем-то кисломолочным, и запах этот не убивали даже лакричные пастилки, которые она постоянно жевала. Из пор что-то сочилось – наверное, усталость. Возможно, я почувствовала, хотя в те времена и не могла это сформулировать, что в моей подушечке она узнала себя, что сколько бы она ни пыталась, дошить саму себя она не могла. Я никогда не накалывалась на розовый шип, не падала и не засыпала на сто лет, засыпала, да, но не на сто лет, я вообще редко сплю дольше четырех часов подряд, а пять могу проспать, только если повезет. Однажды я накололась на сосновую иголку, было лето, но в сумке у меня лежали ветки от новогодней елки, как они туда попали – понятия не имею, однако именно там они и прятались, под мобильником, бумажником и зеркальцем. Я натыкалась на спицы, цветочные стебли, даже на кусочек шишки – в сумке у меня растет лес, там валяются листья, цветут одуванчики, тысячелистник и трава.

Моя дочка подсовывает мне цветы, помаду, резинки для волос и листья, которые мне непременно надо сберечь. Однажды она подарила мне рисунок, на котором изображено дерево. Оно было высоким и зеленым, с толстым коричневым стволом и двумя большими ветками, протянувшимися к небу. Это случилось в те времена, когда я по-прежнему встречала ее после школы. Сейчас она возвращается оттуда с друзьями.

Предполагалось, что я разглажу листок с рисунком и повешу его на холодильник, но вместо этого он надолго задержался у меня в сумке. «Но я же его для тебя нарисовала. Тебе что, он не нужен?» Порой мы с дочкой пользуемся одной расческой, она тоже лежит у меня в сумке, и часто дочка с такой силой дергает себя за волосы, что волоски остаются на расческе.

Я много лет ношу с собой моего отца или то, что от него осталось. Отец умер летом 2007 года, и много лет он лежит у меня в сумке вместе со всякой всячиной.

Все, что у меня от него осталось, – это шесть магнитофонных пленок, записанных в последнюю весну его жизни. Его голос. И тишина. И мой голос. И другие звуки, которых я не понимаю, но которые микрофон все равно поймал и которые можно назвать шумом. Записи были сделаны на маленький диктофон размером с толстый палец. Я знала, что с ними – в смысле с кассетами – придется что-то делать. Надо их послушать. Это мой отец. И он лежит у меня в сумке. А ведь наверняка есть места, которые подходят для него намного лучше. Например, банковская ячейка, или архивный шкаф, или сейф.

Он говорил, что вещи исчезают. Говорил, что слова пропадают. Был бы он моложе – написал бы книгу о том, каково это – стареть. Но сейчас, когда он старый, у него уже нет тех сил, что были в молодости. Это обоснование навело нас на мысль – не помню, у кого именно она возникла, – что книгу нам надо написать вместе. Мне предстояло задавать вопросы, а ему – отвечать на них, я бы стенографировала во время наших бесед, а позже расшифровала бы записи, мы бы отредактировали материалы и составили книгу. А как закончим и опубликуем ее, сядем в джип и отправимся в писательское турне.

Когда ему в голову пришла мысль о книге, ему было восемьдесят семь. Иногда он забывал слова или путал их, однако память у него была лучше, чем у меня. Следовать плану – по такому девизу живет наша семья. Семья у меня большая. И с материнской стороны, и с отцовской. У отца было девять детей от шести различных женщин – помню, я подумала, что нужно будет поговорить с ним об этом. Если, конечно, мы и впрямь собираемся писать книгу. На самом деле он, как мне кажется, едва ли собирался заводить девятерых детей от шести женщин. Меня, например, не планировали. Мать рассказывала, что носила в сумке противозачаточные таблетки, которые либо забывала принять, либо намеренно не принимала – тут я не уверена, потому что она каждый раз говорит разное. Отец говорил, что они обсуждали аборт, но недолго и без ссор, и сошлись на том, что избавляться от ребенка мать не станет.

Находиться на стадии планирования – это счастье, когда все возможно, но ничто окончательно не решено. План более конкретен, чем надежда, это время, которым ты можешь распоряжаться. «Мы говорим себе, что не знаем, когда придет наш смертный час, – так Пруст описывает предсмертный период жизни любимой бабушки (хотя на самом деле он писал о своей матери), – однако говоря это, мы представляем его где-то вдали, мы не думаем, что он может иметь отношение к тому дню, который уже начался, и что смерть – или ее первые разрушения нас – могут настичь нас уже сегодня, в этот ясный и однозначный вечер, чьи часы заранее обрели для нас вполне определенное содержание». Мы с отцом придумали план и не учли, что смерть уже идет к нам по пути разрушения. Два года, в уверенности, что у нас полно времени, мы придумывали книгу, в которой рассказывалось бы о старении.

The readiness is all[7].

Как мы собирались назвать эту книгу?

И как построить?

О чем мне его спрашивать?

Он сказал, что спрашивать я могу обо всем, что в голову придет, но в этом я сомневалась. Я сказала: «Это вряд ли», а он возразил: «Да нет же, я серьезно, спрашивай, о чем хочешь», и я согласилась: «Ладно, посмотрим, как пойдет».

Мы планировали эту книгу два года. Обсуждали ее, разговаривая по телефону. Отец любил болтать по телефону, у него имелось мнение относительно того, как должна звучать запись у меня на автоответчике, его собственное сообщение было очень коротким и суровым. Мы обсуждали книгу при каждой встрече. Я приезжала в Хаммарс в основном летом, но иногда еще весной и осенью. Мы говорили и о других вещах. Но когда о других вещах мы не говорили, то все наши разговоры занимала книга.

Иногда он говорил что-то, и я отмечала про себя: к этому нам надо будет вернуться, надо мне записать себе куда-нибудь. Но я не записывала. Помню, он сказал, что стареть – это работа и что он каждое утро составлял список своих недугов и недомоганий (нога не гнется, плохо спал, болит желудок, глубокая тоска по Ингрид, тяжесть в теле, тревога при мыслях о грядущем дне, ломит зубы, и прочее), и если недугов насчитывалось восемь или меньше, он вставал. Если же их оказывалось больше восьми, он оставался в постели. Но такого почти никогда не случалось.

– Почему восемь?

– Потому что мне больше восьмидесяти. Я разрешаю себе один недуг в десять лет.

Мы много говорили о времени и сроках. Мой отец был человеком пунктуальным.

Например: во сколько будем записывать беседу?

С одиннадцати до часу?

С десяти до часу?

С половины одиннадцатого до часу?

Через день?

Каждый день?

Я выступала за короткие беседы, он – за длинные. Прежде все было иначе. В детстве мне иногда разрешалось входить к нему в кабинет, садиться в глубокое кресло и вести беседу. Такую беседу он называл заседанием. Помню, мне хотелось, чтобы заседания длились вечно.

– Ну что, устроим завтра небольшое заседание? – предлагал он мне в детстве. – Часов в одиннадцать. Устроит тебя?

– Ага.

Ингрид на кухне:

– Он тебя ждет, заходи.

Папа в кабинете:

– Ну наконец-то! Как сегодня самочувствие у моей младшей дочери?

– Отличное.

– Отличное? И что бы это означало? Коммюнике мне недостаточно.

– Что такое коммюнике?

– Оборванных фраз мне недостаточно. Отлично! Я хочу, чтобы ты подробно рассказала мне о том, как ты себя чувствуешь!

Мы сидели друг напротив друга. Мне хватало совсем крошечной части стула. Ноги мы клали на один пуфик. На отце были тонкие светло-коричневые шерстяные носки, у меня же носок на одной ноге был синий, а на другой – белый, и они были не особенно чистые, зря я, конечно, не нашла одинаковых чистых носков, но тогда я бы опоздала. Он накидывал нам на ноги плед.

– На тебя дует? Ты не мерзнешь?

Однажды я чихнула. Не сильно, так, слегка, от пыли.

Отец замолчал.

– Ты простудилась?

– Нет-нет.

– Ты в бассейне пересидела. Так я и знал. Перекупалась!

– Нет, папа. Честное слово. Я не простудилась!

– Так, нам все равно пора заканчивать. И купаться сегодня больше не будешь. Может, тебе пойти лечь? Я скажу Ингрид, что тебе нездоровится и надо полежать.

Лето 2006 года. Мы по-прежнему планируем книгу и все, что с ней связано, а это несколько полноценных этапов. Интервью, стенографирование, редактирование и обсуждение. Работа немалая.

В гостевом домике в Хаммарсе останавливается женщина в красном платье. Она журналистка и работает на радио и телевидении. Я называю ее Анной в честь венгерской бандерши Анны Кумпанаш. Однажды она лепила на кухне Ингрид котлеты. Я подъехала к дому на велосипеде и заметила в окне красное платье. В следующий раз они с отцом сидели рядом на коричневой скамейке и хихикали. На третий день они планируют посетить концерт церковной музыки. Я навязываюсь вместе с ними. Мы втискиваемся в джип. Папа жмет на газ. Приехав, мы с Анной с двух сторон вцепляемся в сухенького старика, словно его нужно поддерживать под обе руки. Но в поддержке он не нуждается. Он каждый день гуляет в одиночестве и даже трость с собой не берет, однако сегодня он с улыбкой вышагивает по церкви, и с одной стороны его поддерживает Анна, а с другой – я.

Конец лета 2006 года. Звонит телефон. Я в Энгене. Отец в Хаммарсе. Хотя идти здесь всего несколько минут, мы чаще созваниваемся, чем видимся.

– Я женюсь!

– Ясно.

– Ты мне что, не веришь?

– Нет.

Театральная пауза.

– Я по голосу слышу, что ты ревнуешь.

– Я не ревную. Я твоя дочь.

– Ревнуешь.

– Не ревную. Я не твоя женщина. Я твоя дочь. Мне все равно – можешь жениться.

Осень 2006 года. Звонит телефон. Я в Осло. Отец в Хаммарсе.

– Я тут про нашу книгу думал.

– И?

– Всякие технические моменты.

– Папа, мы что-нибудь придумаем.

– Нет, ты послушай. У меня одна идея возникла. Может, Анна поможет?

– Нет.

– Она журналистка, может первоклассное оборудование достать.

– В этом я не сомневаюсь.

– Я подумал, давай она привезет в Хаммарс всякие технические штуковины… ну, то есть собственно запись интервью сделает…

– По-твоему, обычного магнитофона недостаточно?

– Просто про качество звука подумал.

– Я как раз собиралась купить диктофон.

– Сейчас?

– Не прямо сейчас. Но скоро.

– Хм.

– Папа, это наша книга!

– Ладно, ладно, не злись.

– Я не злюсь.

– Я же слышу по голосу, что злишься.

Весна 2007 года. Врач говорит, преходящее нарушение кровообращения головного мозга.

Я гуглю «преходящее нарушение кровообращения головного мозга». Временное прекращение кровоснабжения головного мозга. Медицинское название болезни – транзиторная ишемическая атака (ТИА). Изменения происходят постепенно, но что-то происходит с памятью и способностью отличать действительное от вымышленного. Под действительным и вымышленным я имею в виду вот что: он не отличает снов (не уверена, что сны – правильное слово) от реальности (правильно ли это слово, я тоже не знаю).

Все окна у него в мозгу широко распахнуты.

Беккет писал: «Не уверены, где реальность, а где – как назвать ее противоположность? Возможно, разницы нет. Они в одной упряжке».

Он говорит:

– Расскажу тебе немного о том, как проходят мои дни. Каждый день в час меня завозят на кухню и подают мне омлет.

Он смеется, не разжимая губ.

Прежде он губы разжимал, но после того, как во рту у него образовался гнойник, мешающий говорить, отец смеется с закрытым ртом. Он говорит:

– Омлет на обед. Неплохое название для нашей книги. Тебе как?

Мы называли это работой. Или проектом. Или книгой. Никогда не знаешь, как правильно будет назвать что-нибудь. На желтом листке бумаги он пишет:

Дражайшая дочь!

Я пытался дозвониться до тебя и сказать, что я готов начать «наш проект» в любое удобное для тебя время.

Обнимаю,

Твой старик-отец.

На бумаге виднеется пятно. Пятно большое и круглое, а снизу у него еще одно – маленькое и вытянутое. Если бы это было не пятно, а детский рисунок, я бы решила, что тут нарисован воздушный шар с небольшой корзинкой для пассажиров. Наверное, я что-то поставила на эту записку – чашку кофе, например, или бокал вина.

Из-за этого пятна некоторые слова в записке словно выделены: дочь, пытался, готов.

Кажется, в последнее время часто происходит вот что: я вижу лицо и думаю о другом лице. Как это назвать, я не знаю. Исчезающие контуры.

Одно время я вообще не помнила отца. Я читала записки, которые он писал мне, смотрела на его фотографии, но самого его не помнила. Говоря «не помнила», я подразумеваю, что я была неспособна восстановить его образ, воссоздать его в воображении, представить, что бы он сказал или сделал в определенной ситуации, воспроизвести в голове его голос. Заботиться о ком-то – значит помнить его, а у меня не получалось ни то, ни другое, ни заботиться, ни помнить. Я брела вслепую, не видя ни мертвых, ни живых, и мой муж как-то написал в стихотворении: «Ты потерялась в отцовском доме».

Еще при жизни в честь отца были учреждены архив и фонд. Со временем фондов стало три: в одном хранились рукописи, письма и фотографии, в другом – материалы, связанные с его домами, а третий был посвящен острову, который отец называл своим. После смерти лицо отца украсило собой почтовую марку и денежную банкноту, и еще в его честь назвали переулок. Я брожу по нему под дождем. Переулок расположен в центре Стокгольма, неподалеку от Королевского драматического театра. Это скорее именно переулок, а не улица, я считаю шаги, назад – вперед, но каждый раз число новое. В конце улицы, выходящей на площадь, которая тоже носит его имя, припаркован целый велопарк. Велосипедные цепи – черные и серебристые – обвиваются вокруг колес. Один из велосипедов повалился набок и тянет за собой все остальные.

Расскажите о вашем отце.

Я качаю головой.

Нельзя же сказать, что я ничего не помню.

Однажды я листала книгу об американской художнице Джорджии О’Кифф. В старости она переехала в штат Нью-Мексико, где рисовала все, что видела вокруг. Горы на ее картинах теплого ржавого оттенка, терракотовые, желтые, как куски ваты, а поляны и небо едва различимы. В книге было написано, что художница словно смотрит на изображаемый объект сразу из двух точек, так что я, глядя на ее картины, одновременно нахожусь совсем близко и очень далеко. Сама О’Кифф называла такую перспективу далекой близостью.

В начале восьмидесятых фотограф Ансель Адамс сделал ее снимок. Анселя Адамса и Джорджию О’Кифф связывала дружба и притягивали одни и те же пейзажи. Он был моложе ее, однако умер парой лет раньше, вскоре после того, как сделал этот снимок. На фотографии ей за девяносто. Наверное, года девяносто два. Голова у нее обвязана белой тряпкой, на художнице – белая рубаха и черный пиджак, на шее украшение, будто сделанное из земли, света и песка. Лицо у нее суровое, кожа изборождена морщинами, она старая, как горы, как лунный кратер или как побелевшая на солнце кость. Широкий лоб, строгий взгляд, длинный, словно толстая голая ветка, нос, узкие поджатые губы. В последние годы отец выглядел так же. Лоб, нос, рот. Да, прежде я будто бы напрочь забыла его, но сейчас передо мной лежала сделанная Анселем Адамсом фотография Джорджии О’Кифф. Я смотрела на ее лицо и вспоминала его лицо.

– Поехали в Нью-Мексико? – предложила я мужу.

– Давай еще немножко побудем здесь, – он накрыл мою руку своей.

Меня обслуживал паренек лет восемнадцати, высокий, худой, длинноволосый и прыщеватый. По магазину он двигался медленно и опасливо. Магазин был большой, в одном отделении там продавались мобильники и GPS-навигаторы, в другом – все для звука и освещения, в третьем – все для дома, в четвертом – кухонная техника, в пятом – компьютеры, а фото и видео в шестом. Я обратила внимание на пальцы продавца, длинные и тонкие, и он словно прощупывал ими дорогу. Иногда я вступаю в разговор с посторонними. Принимаюсь что-то объяснять. Я сказала пареньку, что мне нужен маленький магнитофон, что я буду брать интервью у отца, что отцу восемьдесят восемь лет, скоро восемьдесят девять, что мне нужен лучший магнитофон из всех существующих и что я не хочу сидеть на острове перед дряхлым стариком и беспокоиться из-за техники.

– Теперь это называется не магнитофон, – паренек отвел глаза.

Я попыталась перехватить его взгляд.

– Ну да, разумеется, так я и думала, но вы-то ведь поняли, что именно мне надо, правда? Поможете мне?

Он был худой, словно насекомое, а на бейджике было написано «Сандор», и я никак не могла решить, неуклюжий он или, наоборот, грациозный, того и гляди, сшибет кого-нибудь или врежется во что-нибудь. Казалось, будто его движения тщательно продуманы – он почти сшибал предметы, но все же не сшибал.

Весной 2007 года мы поехали в Хаммарс на машине, а в сумке у меня лежал купленный диктофон. Машину вел мой муж. Эва, наша дочка, сидела сзади и, надев новенькие голубые наушники, смотрела на лэптопе мультики. Время от времени муж останавливал машину и клал голову на руль. Я спросила, что случилось, но он ответил, что ничего страшного. Наушники у Эвы были огромные, как медузы.

Отца я не видела несколько месяцев, и за все это время по телефону мы говорили всего пару раз. Когда я пришла, он сидел за столом, ел омлет и пил вино. Я встала перед ним, и он поднял взгляд, но тут же отвел его. Он что, не узнал меня? Отец спросил, не из Дворца ли я прибыла, а потом взмахнул рукой и предложил мне присесть.

– Будешь омлет?

Я села, попыталась поймать его взгляд, но отец не желал на меня смотреть, он сказал, что готов вновь приступить к своим обязанностям королевского кучера и что мы можем отправляться, как только он доест.

– Папа. Это я.

Уставившись в тарелку, он продолжал жевать.

– Папа?

За ним по очереди ухаживали разные женщины. Они приходили и уходили. Сперва была Сесилия, потом появилась Майя. Сесилия улаживала практические вопросы, Майя хозяйничала по дому. Позже появились и другие. В последнее лето я насчитала в Хаммарсе шестерых женщин. Он сам этого хотел. «Ты получишь то, чего хочешь, но иначе, чем ожидал», – говорил он.

Горе и отчаяние – вещи разные. После смерти Ингрид отец был раздавлен. Он был в отчаянии. Он говорил, что хочет умереть, просто из трусости боится сам лишить себя жизни. «Мне семьдесят четыре, и Господь лишь сейчас удосужился выпнуть меня из детской», – говорил он. Еще мой отец потерял сына, Ян умер. Если бы я потеряла ребенка, «отчаяние» было бы словом недостаточно сильным. «Раздавлен» – тоже. Мне кажется, я не смогла бы жить дальше. А он смог. Ян умер, а отец продолжал жить. Для него самым важным были не дети. Я по-прежнему вожусь с картами и табличками – важно, неважно, самый любимый, наименее любимый – хоть и знаю, что это никуда не приведет. Вообще-то я считаю, что всю жизнь горевала о родителях. Они менялись у меня на глазах, подобно тому, как мои дети меняются у меня на глазах, и я так и не поняла, кем была для них.

Можем ли мы горевать по тем, кто еще жив? По вечерам я смотрю на карту и спускаюсь к морю. Я в незнакомом месте, здесь красиво, сейчас зима, и на море намерзла тонкая корка льда.

Помню, мой свекор говорил: «В день, когда я запрягаю, я не скачу».

Бабушка по материнской линии говорила: «С мужчинами покончено».

Мама говорила: «С мужчинами покончено».

А отец говорил: «Ты получишь то, чего хочешь, но иначе, чем ожидал».

Еще он говорил: «Вылетевшее слово ветер не развеет». Он был сыном священника, так что цитировать Лютера выходило у него вполне естественно. Важно не забыть: чистоплотность, обуздание чувств, порядок и пунктуальность.

Он говорил о злости – все думал, унаследовали ли его дети злость.

«Ты злишься, сердечко мое?»

Он никогда не видел, как я злюсь.

«Ведь между нами не осталось никаких нерешенных дел?»

«Нет, папа».

«Никаких недоговоренностей?»

«Нет, совершенно».

«Хорошо, так я и думал».

Злость, которую он называл убийственным гневом. А как ее еще назовешь? Ярость. Темперамент. Вспыльчивость. Бешенство. Отвращение. Я раздавлен, и ничто меня не утешит. Злость – разновидность голода. Ярость пожирает тебя, а ты пожираешь ярость, и так снова и снова.

«Если тебе не повезло и ты вынужден нести такое бремя, как гнев, – говорил он, – важно научиться обуздывать его». Этому его в ранней молодости научили люди более старые и мудрые, и эту науку он старался передать другим. Он говорил: «Некоторые одарены совершенным слухом, они слышат, как пчела взмахивает крылышками. Скажи, ты слышишь? Это нота ля! Кто-то жадный. Кто-то умеет танцевать. Некоторые наделены злостью. Наше тело – это в основном вода, сердце и злость. Такая злость, от которой скулы сводит и которая оставляет после себя ужасную пустоту. Понимаешь? Для работы она губительна. Всплескам чувств на работе не место. Если позволить гневу одержать над собой верх и вымазаться им, будто отравленным паштетом, ты просто потеряешь драгоценное время, все испортишь и ничего не добьешься. К тому же потом придется обзванивать всех и просить прощения. А на это тоже нужны силы и время. В гневе можешь кому-нибудь сказать что-то такое, чему нет оправдания. Такие слова назад не заберешь. Они сказаны. Слово – противоположность молчания. Молчи! Вылетевшее слово ветер не развеет. Помни об этом, сердечко мое. Это важно не только для работы, но и для любви. Нам кажется, будто мы богаты, будто потенциал у любви вечный, однако если не беречь ее, она тоже закончится. И тогда ты банкрот. Свои роли следует играть с осторожностью. Один – один всплеск гнева во время репетиции может оказаться полезным, но в этом случае пускай он будет вызван профессиональной необходимостью, а не чувствами.

– Нет, папа, я не из Дворца приехала. Я приехала из Осло. Я собираюсь взять у тебя интервью, помнишь? Мы хотели поработать.

Я не говорю: «мы договорились» или «мы немного побеседуем», я говорю: «мы хотели поработать», потому что «работа» – слово волшебное. Работе ничто не должно мешать, работу нельзя прогуливать, мы врем, и предаем, и просыпаемся посреди ночи, и боимся, и плачем, и смотрим на часы. Приближается утро, и по тумбочке ползут буквы. Но когда часы показывают шесть утра, мы встаем и идем на работу.

Мы с папой будем писать книгу. Начнем завтра.

Майя протирает столешницу. Она разговаривает с моим отцом в третьем лице. Не подлить ли ему вина? Отрезать ли еще хлеба к омлету? Она говорит медленно и чересчур громко. Майя выжимает над раковиной тряпку, из нее капают сероватые капли, затем Майя вешает тряпку на крючок в стене.

– Разве он не рад, что его навестила младшая дочка?

Она быстро кивает – так делают, когда хотят, чтобы твой собеседник тоже кивнул.

– Разумеется, – отвечает отец, но не кивает, – разумеется, рад.

Он смотрит на меня и подмигивает.

Теперь пропадают не просто отдельные слова. Пропала их добрая половина. Забытые слова превратились в длинную извилистую тропинку, бегущую по каменистому побережью через лес до дома в Хаммарсе. Когда поднялась луна и отец отправился на поиски, первыми откликнулись птицы. Звуки и краски – все смешалось в одну кучу. Я подумала: «Он не в лучшей форме, сейчас интервью не получится, слишком поздно». Однако позже я решила, что выражение «не в лучшей форме» здесь все же не очень подходит. В очках отец немного видел одним глазом и совсем ничего не видел другим. В ежедневнике, который лежал на столе, было написано, что 18 июня его госпитализируют в Висбю для лазерной коррекции зрения – это позволит ему хотя бы отчасти восстановить зрение. Одним ухом он слышал неплохо, иногда я кричала, но только когда, забывшись, стояла или сидела с «глухой» стороны. Мне самой следовало помнить, в какое ухо говорить. Осязание невероятно обострилось. Он вздрагивал от малейшего прикосновения, словно меняющая кожу змея. Теперь я гладила его по щеке реже, чем прежде. Он постоянно выпадал из реальности, а затем вновь включался. Каждое утро запускать собственный организм – непростая работа, особенно когда тебе восемьдесят девять, и порой проще всего опять заснуть или не просыпаться до конца. Что там Пессоа пишет в своей «Книге непокоя»? «Я рано встал и долгое время готовился к существованию». Раньше, когда мы обсуждали книгу, мы порой вспоминали и Пессоа – все раздумывали, не позаимствовать ли название у Пессоа или это уже излишество. Излишеств лучше избегать, а знать, где проходит граница дозволенного, – это тоже искусство. Однако в качестве рабочего названия почему бы и нет, возможно, когда мы закончим работу и отдадим рукопись издателю, то назовем ее иначе. Но потом отец забыл о Пессоа.

Паренек в магазине принес мне маленький серебристый приборчик с надписью «Сони». Приборчик умещался у меня в руке. Книга о старении.

«Стареть – это работа. Просыпаться по утрам – это работа. Умываться – работа, одеваться – работа, выходить на улицу – работа, встречать других людей – работа. Об этой работе никто не говорит».

– Такое чувство, будто это эпилог, – сказал он.

Мы сидели в джипе – ехали в кинозал. Это было годом, а может, и двумя ранее. Мы только придумали план книги. Внезапно он надавил… (ох уж это дурацкое слово! Внезапно одно, внезапно другое. Однако иногда другие слова не передают значения слова «внезапно» лучше, чем оно само, вот и сейчас то же самое)… внезапно он надавил на газ, и мы помчались с такой скоростью, что я вцепилась в сиденье. Он свернул с дороги в лес, проехал по тропинке к морю и резко затормозил возле самого обрыва. Повернувшись, он с широкой улыбкой посмотрел на меня.

– Испугалась?

– Да.

– Ха-ха-ха.

– Зря ты так водишь.

– Это весело. Уж повеселиться-то мне можно, ведь я уже старый и все забываю.

– У тебя память лучше моей.

– Так будем книгу-то писать?

– Ладно. Но ты должен нормально водить машину. Мне еще рано умирать.

– Можно назвать ее «Эпилог», – сказал он.

– Хм.

– По-моему, неплохое название, а?

Интервью мы записали в мае, а умер отец в конце июля, в четыре утра. Тем же вечером, после долгого дня, я вытащила диктофон. Он лежал в сумке. Я сидела на кровати в одной из двух спален, расположенных на втором этаже дома в Энгене. Внизу, в гостиной, собралась вся наша семья. Мой муж наварил на всех супа. Время от времени муж подходил ко мне и клал руки на мои плечи. Суп все расхваливали. Морковка с имбирем. Согревающий. Целебный. «Чудесный суп для такого случая», – сказала одна из моих сестер, кажется, Ингмари. Мои сестры на все обращали внимание, даже на такие мелочи (учитывая обстоятельства), как суп. Мы решили собраться в Энгене, разделить трапезу и, возможно, продумать наши дальнейшие действия. Некролог, похороны и тому подобное.

Я посмотрела на диктофон. Он умещался у меня в руке. Когда мы записывали интервью, я говорила, что приборчик работает, как полагается, говорила, что все уже прослушала и начала расшифровывать. Но это было вранье. Каждый раз, съездив к отцу и задав ему вопросы, я выматывалась почти так же, как и он сам. «Оставьте меня в покое», – просила я мужа и Эву. На них у меня просто не хватало сил. Все силы уходили на отца. Муж с Эвой уходили на север острова, на Норсхолмен, и собирали там ситник и ракушки. Я посмотрела на часы. Получается, он умер шестнадцать часов назад. Я нажала на «play».

Неужели это все, что у меня получилось? Качество звука было ужасным. Все шипело и потрескивало, будто я разожгла костер и мы с отцом сели прямо посреди него. Голоса затухали, папин голос тянул, мой фонил, слова сливались в один поток. Через пять минут я остановила запись и убрала диктофон назад в сумку. Безграничное фиаско. И почему я не взяла дополнительный микрофон. Такой, похожий на муху, который прикрепляется к воротнику рубахи. Хотя прикрепить муху к воротнику было бы невозможно. Отцу не понравилось бы, что я вожусь с воротником. Он бы дернулся и отпрянул. Отец вечно ходил в застиранных клетчатых фланелевых рубахах. Из толстой фланели традиционных хаммарских расцветок – бледно-зеленого, серого, красного, коричневого и осенне-рыжего. Он нашел собственный стиль еще в молодости и с тех пор ни разу не менял его, а в последнее лето одеваться ему помогали. Если мой отец был деревом, то застиранные фланелевые рубахи – корой. Мне не хотелось тыкать в него всякими техническими прибамбасами. Рубашка была прежней, а кожа такой старой, что начала обновляться. Верхнюю пуговицу он не застегивал, и я, помнится, обратила внимание на тонкую кожу у самого основания шеи, хрупкую, словно яичная скорлупа. Микрофон или муха на воротнике потревожили бы то, чего нельзя тревожить.

Когда я приезжала в Хаммарс, чтобы взять интервью у отца, у меня не было ни технических навыков, ни оборудования, необходимого для таких случаев, и результатом моего невежества стали шесть крайне неудачных диктофонных записей.

Эти записи я не слушала – да и сам диктофон со временем куда-то подевался, – однако я часто думала о них. Пять минут, которые я потратила на прослушивание в вечер его смерти, безжалостно разрастались у меня в голове, приобретая гигантские масштабы. Микрофон на диктофоне запечатлел все присутствующие в комнате звуки, в том числе и наши голоса, и сложил из них свою особую – шипящую, постукивающую, потрескивающую и свистящую – какофонию. И почему я не вела записей? Ведь я же понимала, что это последние наши беседы. Мне следовало каждую мелочь записывать. Не только его слова, но и все остальное. Отмечать, например, какая была погода. И во что мы были одеты. В каком я была платье. По старой привычке я не заходила в отцовский кабинет в брюках. Во время наших бесед постоянно что-то происходило. За окном ветер слегка клонил сосну. В диктофонных записях этого не слышно. Подобные мелочи можно лишь увидеть. Дом в Хаммарсе так построен, что звуки с улицы внутрь не проникают. Иногда я видела, как верхушки сосен сгибаются под порывами ветра. Почему же я об этом не писала? И почему не описывала его руки? Или свет в комнате?

Мой отец был мертв, а я сидела на кровати в Энгене. Вечерний свет заливал все вокруг. Рядом на кровати лежал диктофон. Маленький, продолговатый, закрытый.

Там, в доме в Хаммарсе, лежал мертвый отец, дожидаясь, когда его заберут. Мы решили оставить его там на сутки, чтобы дети и внуки, те, кому захочется, приехали в Хаммарс попрощаться. Смогли или захотели не все. Одна из моих сестер спала в ту ночь в комнате рядом с той, где лежал отец. «Не дело ему лежать там одному, – сказала она, – в первую же ночь после смерти».

Все, что у меня сохранилось, – это запись звуков в отцовской комнате и невыносимый звук собственного голоса.

Что бы он сказал, если бы сидел рядом со мной и слушал ту запись? «Самое важное – это ухо». Он бы непременно посетовал на качество звука. На техническую сторону. Ремесленную. «Это что за отвратительное шипение?» А еще он сказал бы: «Голос у тебя, солнышко мое, такой тоненький и вкрадчивый, прямо как у девственницы в светелке. Я же просил тебя говорить со мной по-норвежски». И в конце концов он сказал бы: «Надо все переделать».

Кто эта женщина, которая кричит, обращаясь к пожилому мужчине?

ПАПОЧКА, КАК ТЫ СЕГОДНЯ?

Я нажимаю на «стоп».

Потом все-таки решаюсь и снова запускаю запись. Может, все не так плохо, как мне показалось.

ПАПОЧКА, КАК ТЫ СЕГОДНЯ?

Я нажала на «стоп», убрала диктофон в сумку и встала. Надо придумать новый план.

Надо спуститься к остальным.

Поесть супа.

Лечь спать и проснуться, лечь спать и проснуться, лечь спать и проснуться.

Жить одним днем.

Сначала похоронить его, потом отскорбеть и лишь после, когда пройдет время, прослушать эти записи.

Когда диктофон пролежал у меня в сумке три года, я переложила его в ящик стола. Дальше начинается довольно запутанная история. Спустя год после того, как я потеряла отца, мой муж потерял своего. Мы оба остались без отцов. Каждую ночь в песочницу нашей дочки повадилась приходить лишаистая кошка, и сколько бы мы ни меняли песок, в доме и на улице пахло кошачьей мочой. Мой муж влюбился в девушку с длинными темными волосами и тонкими запястьями. Мы переехали на Форё и прожили там год. Он отправлял ей по мейлу песни. Когда я спросила почему, он ответил, потому что она – не я. Мы снова переехали. Много лет я не знала, где находится диктофон.

Спустя семь лет после смерти отца диктофон обнаружился в ящике на чердаке. Его нашел мой муж. Я позвонила сыну, Уле. Ему двадцать четыре.

– Качество звука ужасное, – сказала я, – почему – не знаю. Не понимаю. Парень, который мне посоветовал этот диктофон, сказал, что лучше диктофонов не бывает.

– Так сколько времени-то уже прошло.

– Семь лет…

– Для мира цифровой техники это много.

– Да, но когда слушаешь эти записи, такое чувство, будто им уже лет сто.

– Так ты их прослушала?

– Еще нет. Начала было, но меня минут на пять-десять и хватило… – я вздохнула, – вот я и подумала – не поможешь мне? Может, можно как-то перекинуть эти записи на «Мак» и найти какую-нибудь программу, которая очистила бы звук? У тебя нет знакомых звукооператоров?

Как раз в этот момент Ула стоит посреди собранных вещей – они с девушкой переезжают, так что времени на разговоры со мной у него нет. Я прошу разрешения прислать ему фотографию диктофона – если он увидит, что это за диктофон, может, он подскажет, как исправить звук?

– А не хочешь сначала записи послушать?

– Да это невозможно! Там сплошные помехи!

– Может, у тебя просто колонки плохие? Диктофон же маленький и валялся целых семь лет бог весть где.

Какой у меня терпеливый сын. Где он научился говорить таким голосом? Голосом взрослого мужчины, который разговаривает с несмышленой девчонкой?

– Не знаю… – ответила я.

– Мама, послушай меня. По-моему, тебе надо подключить наушники и посмотреть, улучшится ли звук.

– Ладно.

– И если звук не улучшится, если слов вообще не разобрать, пришлешь мне эсэмэску. Хорошо?

– Ага.

– А сейчас мне пора. Хорошо?

– Да.

Я отыскала пару больших наушников и уселась в гостиной. Сейчас ночь, даже, скорее, раннее утро. Муж и дочь спят на втором этаже. Я нажала на «play». Так бывает, когда опускаешься под воду.

В ушах шумит. Я мямлю, не могу толком подобрать слова. Видно, в руках я что-то верчу, потому что от этого шума еще больше. Иногда из-за него даже наших голосов не слышно. Диктофон лежал тогда на маленьком деревянном столике между его инвалидным креслом и моим стулом. Желая удостовериться, что он работает, я приподнимала его, говоря тише, подносила его ближе к губам и все время боялась упустить какие-то слова.

Каждый раз, когда мои руки задевали микрофон, в ушах раздавался ужасный шум. Мне хотелось крикнуть ей – той, что сидит там и постоянно хватается за диктофон: «Не смей трогать диктофон! Положи руки на колени! Старик перед тобой – это главное. Через несколько недель он умрет». Как же неловко это слушать! Однако выключать я не тороплюсь. И на «стоп» не нажимаю. Отец говорил отчетливее, чем мне запомнилось, а мой голос фонил вовсе не так сильно. Мы с отцом стараемся. Вот только шум раздражает. Я никогда не думала, что мои руки производят столько шума. Ясное дело, я щелкаю пальцами и хлопаю в ладоши, но обычно руки у меня тихие, и жестикулирую я бесшумно – по крайней мере, я сама так думала! Когда у тебя два рта, это мешает и доставляет неудобства, пишет поэтесса Анне Карсон. Она описывает терракотовые статуи, созданные за триста лет до нашей эры. Статуи представляют собой женские тела, которые «состоят почти исключительно из двух ртов». Мало того что рты у них расположены в самых неожиданных местах – то, что прежде считалось безмолвным, на самом деле полно звуков. Микрофон схватывает каждый из них, не отличая важных от неважных. С другой стороны, категории «важное» и «неважное» сами по себе бесполезны. Категории в принципе бесполезны. Чересчур много времени уходит у меня на то, чтобы отличить одно от другого. «Ангелы, слышал я, часто не знают и вовсе, / Где живые, где мертвые», – пишет Рильке.

Позже я думаю, что слышать, как ты сам стучишь по микрофону, так же неловко, как смотреть на свои собственные фотографии. Когда меня фотографируют, я зажмуриваюсь, морщу лоб и будто бы стараюсь спрятать лицо в своей собственной шее, как в трубе. Шея у меня длинная и тонкая, но с возрастом на ней появляется все больше складок. На снимке видны две черточки на месте глаз и лицо, не решившее, каким оно хочет выглядеть.

Шесть записей. Будь мой отец жив, я бы спросила его о молчании. Паузах. Тишине. Как мне лучше передать ее? Как бы он поступил на моем месте?

ОНА Да, мы долго это планировали.

ОН Мы долго это планировали.

ОНА Да.

ОН Но сегодня ночью я вдруг засомневался…

ОНА Правда?

ОН Да. Я лежал и сомневался.

ОНА Почему?

ОН Что почему?

ОНА Почему не спал?

Долгая тишина.

ОН У меня новое снотворное.

ОНА Правда?

ОН Я всю жизнь злоупотребляю снотворными… Флунипам – это штука серьезная, по две таблетки в день, еще две капсулы стесолида вечером и по утрам тоже две.

ОНА По утрам?

ОН Да.

ОНА Рано утром? Чтобы еще чуть-чуть поспать?

ОН Да.

ОНА Значит, сегодня ты хорошо спал, да?

ОН Да, сегодня я хорошо спал. Не просто хорошо, а на редкость хорошо.

ОНА Но это… Это же хорошо?

ОН Да… А сейчас мы здесь, у меня в кабинете… Его спроектировал архитектор, соображающий в акустике, и все здесь оборудовано для того, чтобы слушать музыку… Это мой кабинет.

ОНА Да.

ОН Да.

ОНА Но ты начал говорить, что сегодня ночью ты не спал и сомневался в этой нашей затее, значит, возможно, ты иногда просыпался и думал, что не надо…

ОН Да.

ОНА Думал, что не надо… И сомневался во всем этом?

ОН Да.

ОНА И о чем ты думал?

ОН (кашляет). Я думал, что мне следовало бы лучше подготовиться. Я подумал, что нам следовало бы составить что-то вроде вводной беседы, а потом построить весь разговор на ней.

ОНА Хм.

ОН Или что-то в этом роде. Я точно не решил.

Молчание. Он кашляет.

ОН Потому что чем ближе к утру, тем страшнее мне становилось.

Всего у меня шесть записей. Каждая запись длится чуть больше двух часов. Когда мы уже сидели в кабинете с диктофоном, мы оба вдруг засомневались. Это я помню, и это слышно по нашим голосам. В них смущение. Мы будто приехали в незнакомый город, где нам надо говорить на чужом языке. Тишина на этих записях – не тишина вовсе, а потрескивание, шипение, стук, мямленье. Иногда отец говорит ясно, иногда – совсем невнятно. Иногда я говорю ясно, а иногда – совсем невнятно. Не уверена, что слово «ясно» правильное – будто речь о воздухе или погоде.

ОНА Ты в этом кабинете уже много лет работаешь.

ОН Да, много лет.

ОНА С девятьсот шестьдесят седьмого?

ОН Разве?.. Нет, это я не знаю.

ОНА Да, с девятьсот шестьдесят седьмого. Ты построил этот дом, когда у вас был роман с мамой.

ОН Разве это было в шестьдесят седьмом?

ОНА Да, я родилась в шестьдесят шестом, а летом шестьдесят седьмого дом уже был построен.

ОН Хм, ну да.

Долгое молчание.

ОН Так ты родилась в шестьдесят седьмом?

ОНА Нет, в шестьдесят шестом.

ОН В шестьдесят шестом?

ОНА Да.

ОН Да, дружок.

ОНА Но послушай…

ОН (перебивает). Как я рад тебя видеть!

ОНА Я тоже рада тебя видеть!

ОН (нерешительно). Так сколько же тебе лет?

ОНА Сорок.

ОН Сорок? О господи! Неужто ты такая старая?

Я пытаюсь представить его себе, но получается не очень. Хотя нет. Если встать на узенькой лесной тропинке, той самой, где скотные решетки, то мне представляется пожилой мужчина на большом красном дамском велосипеде. Велосипед я вижу отчетливее, чем мужчину. Красное пятно на серо-зеленом пейзаже. Здесь ничто (кроме красного велосипеда) не бросается в глаза. Так оно и было. Аккуратно. Строго. У мужчины на велосипеде нет лица.

У меня есть снимок, на котором он сидит, склонившись над столом, и рассматривает в лупу фотографии. На снимке на отце тонкий коричневый шерстяной свитер поверх клетчатой фланелевой рубахи. Отец какой-то худой.

Он сидит на велосипеде, выпрямив спину, и не торопясь нажимает на педали. С одной стороны море, с другой – лес, велосипед с багажником, большими колесами и из тонких труб, сам отец высокий и худой, в коричневых вельветовых брюках, вязаном зеленом кардигане, вязаной зеленой шапке, а между ботинками и брюками видны красивые коричневые шерстяные носки из Мюнхена.

Носки ему штопала Ингрид. Катушки она аккуратно складывала в маленькую шкатулку для шитья, которая хранилась у нее в кабинете.

У Ингрид имелся свой кабинет, отделенный от отцовского узким коридором и вытянутым архивным шкафом. В своем кабинете Ингрид вела бухгалтерию, переписывала отцовские рукописи, отвечала на письма и вела дневник.

Нитки для штопки были того же цвета, что и носки, или, может, чуть светлее, словно солнце вшило в нитки чуть света. Когда отец работал, Ингрид расхаживала по дому. Лишь изредка она тихо сидела с каким-нибудь шитьем (штопала носки, зашивала рубашки, подрубала белье). Я спала на простыне с небольшой, поставленной Ингрид заплаткой. Мне было двадцать шесть, когда Ингрид заболела – рак желудка. Когда она умерла, я боялась, что горе разобьет отцу сердце.

Пожилой мужчина на велосипеде похож на чертополох. Он высокий, тонкий и зеленоватый и так естественно вписывается в пейзаж, что его сразу и не заметишь. Видно только велосипед. В Хаммарсе растет чертополох – на обочинах, возле скотных решеток и на полянах.

Когда я была маленькой, он читал мне перед сном. Прочитав одну главу – а мы заранее договаривались, что он читает мне главу, после чего мы выключаем свет и я засыпаю, – он поднимал голову и спрашивал: «Ну что, еще одну прочтем?» Он читал мне Астрид Линдгрен, Марию Грипе, Туве Янссон. Иногда он читал стихи или отрывки стихов. Он говорил, что стихи не любит, но порой носил в кармане сложенный пожелтевший листок бумаги с выписанными на него четверостишиями, на которые он наткнулся в какой-нибудь книге и не поленился переписать.

Я сидела на кровати, он – сбоку, и мы смотрели, как он разворачивает листок бумаги. На то, чтобы развернуть листок, у него уходило немало времени. Пока он его разворачивал, мы молчали. На тумбочке горела лампа. У меня были длинные жидкие волосы. Я отращивала их, хотела, чтобы они блестели. Бабушка говорила, что блестеть они будут, если каждое утро и каждый вечер проводить по ним сто раз расческой. На стуле висело бледно-синее выцветшее платье, из которого я за лето выросла.

– Ну что, готова? – спрашивал папа, разгладив бумагу.

– Ага, – отвечала я.

– Точно готова?

– Да.

– Точно-точно?

– Папа! Да!

Я слушаю свое сердце,

Мое сердце живо,

Я слушаю свое сердце,

Когда знаю, что сердце,

Что звезды падают с неба,

А я слушаю свое сердце,

И мое сердце живо.

– Вот и все.

– Хм.

– Еще раз прочитать?

– Да нет, наверное, не надо.

– Но красиво же, да?

– Даже не знаю.

Местность тут плоская. Деревья сгорбленные. Дорога виляет из стороны в сторону. Море серо-синее с зеленым отливом, бледное, тихое. Море умирает от нехватки кислорода. Время от времени море бывает покрыто ядовитыми водорослями. Водоросли мягкие, как старый ковер. Велосипед красный, и камешки хрустят у него под колесами. Велосипед такой красный, что с чем бы я его ни сравнивала – с маками, например, которые тоже растут в Хаммарсе вдоль обочин, – сравнение выходит неправильным. Велосипед более красный, чем все остальное, что приходит мне в голову. Я составляю список разных красных предметов, но все они недостаточно красные. Даже после папиной смерти, когда он ушел навсегда и я больше не в силах описать его лицо, – даже тогда краснота велосипеда колет мне память.

У нас всегда лучше получалось прощаться, чем встречаться. Когда я родилась, отец уже был в возрасте – сорок восемь лет, прямо как мне сейчас, он всегда был на сорок восемь лет старше меня. Каждый раз, прощаясь с ним, я думала, что это последний раз.

Не помню, сколько мне было лет, когда я начала прихорашиваться специально для него – браслет, слишком свободный и то и дело спадавший с запястья (я до сих пор постоянно теряю украшения и ищу их), волосы, собранные в тугой хвостик. «Зря ты прячешь лицо». Лет семь, наверное. Он просит не говорить «прощай», от слова «прощай» у него бессонница, страхи и живот болит. Он долго ходил вокруг да около, приветствие и прощание – это дело серьезное, и вести мы себя будем, как ни в чем не бывало, поболтаем сперва обо всяких мелочах. Мы сидим на коричневой скамейке возле дома, машина – та, что должна отвезти меня в Висбю, в аэропорт, – ждет. Мне пора ехать. Потом он целует меня в лоб, обнимает и говорит:

– Прощаться не будем.

В Хаммарсе он старается пробыть подольше, но в конце концов они с Ингрид тоже садятся в машину и уезжают. Когда выпадает снег, в доме уже пусто. Перед отъездом Ингрид повсюду моет полы и пылесосит каждый уголок, но спустя несколько недель, когда пустота делается очевидной, в углах и под кроватью собирается пыль, а на подоконниках появляются дохлые мухи. Мухи пробираются сюда еще летом, хотя по правилам двери и окна открывать строго запрещается. Дом такой, какой есть, утонувший в сером и неподвластный влиянию всех тех, кто приезжал и уезжал, и наполнял его звуками, дом ждал зимы и теперь раскрывается в тусклом безмолвном свете. По этому месту, по этому дому скучает он, когда живет в Стокгольме, в квартире на Карлаплан. Зима на Форё непривлекательна, она такая, какая есть, лето же старается напоказ, оно требовательное и настырное, светлое и кокетливое: «Смотри, какое я красивое, смотри на мои красные маки, и высокое синее небо, и поляны, похожие на африканские саванны».

И вот мы опять сидим на скамейке и прощаемся. Или, что вернее, не прощаемся. На скамейке всегда тень, а ветер сюда не достает. С другой стороны дома красивее, оттуда открывается вид на море. Но там мы почти никогда не сидим.

Я думаю про женщин в моей семье, про их сумки и про все те вещи, которые они носили в них. Например, бабушка, мамина мама, хранила в сумке дедушкин прах. Бабушка была румяной, кругленькой и довольно элегантной, она часто носила каблуки. Во время войны они с дедушкой и их двумя маленькими дочерьми жили в Торонто. Дедушка работал инструктором в учебном лагере военно-воздушных сил, который еще называли Маленькой Норвегией. Он располагался на Сентр-Айленде чуть южнее портовых кварталов. Целью этого лагеря было обучение норвежских военных, чтобы те потом участвовали в боях на территории Северной Норвегии. Однажды на аэродроме дедушка ударился головой о пропеллер, а спустя несколько лет умер в больнице Нью-Йорка. Опухоль мозга. Я так и не поняла, существовала ли взаимосвязь между пропеллером и опухолью мозга или это были два не связанных между собой события. Дочери у бабушки с дедом были светловолосые, бледные и худые. Я читала, что маленькие девочки вообще друг на дружку похожи – блондинистые девочки похожи на других блондинистых девочек, а девочки-брюнетки напоминают внешне своих темноволосых сверстниц – их почти не отличить друг от дружки. Так сказал один американский полицейский, расследовавший дело о похищении. Осенью 2007 года в заливе Галвестон в Техасе обнаружили тело маленькой девочки. Оно лежало в синей пластмассовой коробке – там оно пролежало не менее двух недель. Никто не знал ни кто она, ни почему она лежит в этой синей коробке. «Наша жизнь – это дать имя», – писал Гюннар Бьорлинг. Я помню, как американский полицейский, который руководил расследованием, дал малютке имя Бейби Грейс и сказал, что расследование осложняется тем, что все маленькие девочки похожи друг на дружку.

Вот только маленькие девочки не смотрят на других маленьких девочек и не думают, что вот она – да, похожа на меня. Они думают, что на них никто не похож, «я такая одна-единственная во всем мире».

По окончании войны, заходя на борт первого корабля, идущего домой, в Норвегию, бабушка везла с собой самый удивительный багаж. Она везла скорбь и апельсины, дочек и чемоданы и черную лакированную сумочку с полукруглой ручкой и замочком, который щелкал каждый раз, когда бабушка открывала или закрывала его. И еще она везла урну с прахом. Когда судно пристало в Бергене, девочки принялись бросать апельсины тем, кто пришел встречать американский корабль.

ОН У меня лишь один глаз, и на этот факт я смотрю без радости. Через несколько месяцев меня положат в больницу в Висбю и прооперируют. Они говорят, зрение ко мне вернется. А пока я способен почти только на то, чтобы сидеть тут и слушать музыку. Это потрясающе, ты понимаешь, потрясающе, что я годами собирал все эти… все эти кни… музы… все эти пластинки вот тут, на полках.

Он с усилием приподнимается с инвалидного кресла, стоящего на расстоянии вытянутой руки от полок с проигрывателем и пластинками, дрожащими пальцами поднимает тонарм и ставит иглу на пластинку. Я представляю, как он проделывает все это. Воспоминаний об этом у меня нет. Никаких пометок я не делала. У меня есть только записи. Шипение, вздохи, пощелкивание, его едва слышный стон и мой голос:

– Тебе помочь?

А потом его ответ:

– Нет!.. Нет!.. Говорю же – не надо!

ОН Это началось, когда мне, маленькому мальчишке, разрешили сходить в Оперу.

ОНА А кто водил тебя в Оперу?

ОН Что-что?

ОНА Кто водил тебя в Оперу?

ОН Моя тетя Анна фон Сюдов, у нее была огромная шляпа и куча денег.

Тишина.

ОН Я помню… мне было десять или двенадцать, и моей первой оперой был «Тангейзер»… вагнеровский «Тангейзер»… я слушал, и у меня даже, кажется, температура поднялась… Потом, ночью, у меня и впрямь был жар. Забавно это, да?.. В каком году это случилось, не знаю.

ОНА Если тебе было десять лет, значит, наверное, это случилось в тысяча девятьсот двадцать восьмом, в Стокгольме?

ОН Да, наверное, так и есть.

ОНА Расскажешь о той ночи, когда ты вернулся из Оперы домой?

ОН Я заболел – у меня был жар.

ОНА Ты испугался?

ОН Нет.

ОНА Ты по-прежнему можешь испытывать подобные потрясения, как в тот раз?

ОН Да.

ОНА Насколько же сильные?

ОН Да… Но Вагнер словно опередил всех остальных… Хочу, чтобы ты послушала… Давай посмотрим, каково это.

Он пытается поставить пластинку, и тут на полную громкость включается радио, женский голос рассказывает что-то о Вивальди.

ОН Но это же не то…

ОНА Ты включил радио.

Он выключает радио, копается, она рвется помочь ему, но он отстраняет ее, наконец он ставит пластинку. Это фортепианный концерт Бетховена соль мажор.

ОН Более великой музыки не существует, разве что Бах.

Дальше долгое время слышна лишь музыка.

Она говорит что-то, но неразборчиво. Он перебивает ее.

ОН (громко). Я не хочу говорить. Не хочу перебивать Бетховена. Не хочу говорить, когда говорит Бетховен.

ОНА Прости. Буду молчать. Давай просто послушаем.

Музыка резко умолкает.

ОН В другой раз послушаем (нетерпеливо) – тогда можем хоть все послушать… Они тридцать пять минут играют.

ОНА Да, так и сделаем… послушаем все целиком… молча.

ОН Да. Или можешь тоже купить такую пластинку.

Она не отвечает.

ОН Так на чем мы остановились?

Я вспоминаю оттенки голубого, проступавшие у него на руках, и ногах, и лице, когда от жизни оставались лишь часы или дни. Это называется синюшная мраморность. Он превращался во что-то, даже переставая существовать. Мраморность – это когда два или несколько цветов смешиваются в мраморный узор и превращают поверхность – камня, бумаги, дерева, кожи – в нечто другое, непохожее на прежнее. Не знаю, рассказывать ли мне в настоящем времени или прошедшем. В текстовой антологии Су Ийяна «Четыре сокровища рабочего кабинета», написанной в конце десятого века, мы находим самый большой рассказ, посвященный технике мраморирования бумаги – способу создания декоративной бумаги, описываемой как «волнистый песок». Поднимая одеяло и глядя на папины мраморные ноги, я не думала об этом – ни о голубом цвете, ни о бумаге, ни даже о волнистом песке, которого на Форё сколько угодно. Я думала о том, что мать говорила отцу: «Если сомневаешься, что она – твоя дочь, посмотри на ее ступни. Они точь-в-точь как у тебя. И ноги тоже. Такие же длинные и худые».

ОН Я прогуливаюсь вокруг дома, а рядом со мной идет кто-то, но я не знаю, кто это. Это человек без имени. Вскоре я говорю этому человеку: «По крайней мере, дом этот – сказочный». И тогда мой собеседник отвечает: «Да, ты, наверное, невероятно горд».

Он доверительно наклоняется к ней.

ОН (шепчет). Но дом-то не я построил. (Откидывается назад и снова говорит громко.) Я говорю моему собеседнику: «Но этот дом построил не я!» И знаешь, что тогда происходит?

ОНА Нет.

ОН Этот незнакомый мужчина удивленно смотрит на меня и говорит: «Разумеется, это ты его построил!»

Тишина.

ОН И во многих случаях… в снах… этот незнакомый мужчина поворачивается ко мне и говорит: «Ты все это создал. Это твой дом».

Долгое молчание.

ОН Я ужасно напуган.

Из-за нарыва во рту ему сложно произносить отдельные слова, особенно многосложные, и словосочетания, например, «сексуальность», «архитектор» и «Стокгольмская опера», слова застревают между языком, нарывом и губами.

ОНА Что тебя так пугает?

ОН Это великое ничто. Нонсенс. Собеседник говорит: «Подумать только – у тебя получилось». И я на это отвечаю: «Это строители и… и… архи… архитектор все построили».

ОНА Но что ты называешь нонсенсом?

ОН Нонсенс – когда они говорят что-то, совершенно не связанное с действительностью! Я же при строительстве этого дома вообще пальцем не шевельнул.

ОНА Но ведь дом отражает личность хозяина, разве нет? Ты живешь здесь больше сорока лет, и это ты придумал, как тут все будет. Верно?

ОН Да, это верно. Я придумал, как здесь все будет. Я расставил мебель и развесил картины… это все я сделал… но про архитектуру тут и речи не идет. Я вообще бездействовал, когда строился этот дом, – ты и представить себе не можешь насколько. Это пугает и удивляет меня.

* * *

ОН Я заболел двенадцатого августа прошлого года. Однажды утром у меня пошла кровь носом. Крови вытекло, как из бегемота. Я наклонился над раковиной, а кровь все текла.

Долгая тишина.

ОН Я позвонил врачу, а тот сказал: «Ничего страшного, с пожилыми мужчинами это бывает, а вы отлично держитесь». Но спустя несколько дней после кровотечения – кажется, это было двадцатого – я прыгнул в бассейн и, к собственному удивлению, пошел ко дну.

ОНА Ты что, утонул?

ОН Я тонул и не мог выплыть на поверхность, я барахтался, но не всплывал.

Тишина.

ОН Потом наконец я ухватился за стенку… за бортик… и… и… все же выбрался наружу. Я тогда впервые понял, насколько отвратительна смерть, прежде я этого не осознавал.

ОНА Ты боялся умереть?

ОН Да, очень. Но потом я успокоился.

ОНА Да.

ОН Но через несколько дней я опять упал в бассейн и снова пошел ко дну, прямо как камень.

Он смотрит на нее здоровым глазом.

ОН Мне удалось – да!.. удалось добраться до лесенки, однако мне все это показалось странным… Странно, что я тонул и не мог всплыть, и я позвонил врачу – тому же, с кем консультировался по поводу кровотечения из носа… На этот раз тон он сменил: «Будьте любезны и срочно приходите на прием – вас надо обследовать! Вы себя до смерти доведете!» Ну что ж… Я поехал в Стокгольм, меня обследовали, и я сдал все мыслимые и немыслимые анализы. И выяснилось, что болезнь моя одновременно и странноватая, и банальная.

Тишина.

ОНА И что это за болезнь?

ОН Что-что?

ОНА Чем ты оказался болен?

ОН Что-что?

ОНА Какой диагноз тебе поставили?

Тишина.

ОН Мне снилось множество снов, но неинтересных, наподобие негативов…

Он говорит «негативы», но на самом деле подразумевает диапозитивы.

Слайды.

ОН Как старые слайды, которые мелькают перед тобой.

ОНА Это происходило по ночам?

ОН Картинки я и днем видел. Когда не спал. И днем, и ночью.

Тишина.

ОН Потом у меня началось воспаление легких. А когда воспаление легких прошло, координация движений нарушилась. Я шел и падал, когда угодно, на любой дороге, шел и падал. У меня по всему телу были эти отвратительные синяки… А потом я решил, что это даже смешно… Я еще раздумывал – мол, почему мне самому это кажется смешным… Когда я был маленьким, то ходил в цирк. Меня водила тетя Анна фон Сюдов – та самая, в большой шляпе – и… и… там были клоуны, они падали на задницу, спотыкались, вертелись и натыкались друг на дружку, и мне это казалось невероятно смешным. У меня такое чувство, что, когда я падаю, это вроде как… да… у меня возникают эти ассоциации. Когда я падаю… Знаешь, когда человек ростом метр восемьдесят два падает или спотыкается… или еще что-нибудь в этом роде… есть в этом что-то смешное. Людям всегда так казалось, во все времена… я падаю… падаю… И сейчас мне еще больнее, чем прежде.

ОНА Бедный папа.

ОН И еще все эти сны.

ОНА Сны?

ОН Мне снится, что мой собеседник поворачивается ко мне и говорит: «Вы построили здесь сказочный дом». А я возражаю: «Это не я его построил, я вообще не знаю, кто живет в этом доме», и тогда мой собеседник говорит: «Вы здесь живете».

ОНА И от этого тебе неприятно?

ОН Мне это кажется неприятным, да.

ОНА А что именно тебе неприятно?

ОН Я чувствую, что все это лишь игры с недвижимостью… интриги, которые придумало много народа.

Тишина.

По-моему, в этот момент он поднял взгляд и посмотрел на нее.

ОН Ну вот. Такие дела. И такие у меня были целый год развлечения… Ты не замерзла?

ОНА Нет.

Тишина.

ОН Я тогда все еще вел дневник. Больше я его не веду.

ОНА Мы вместе ведем твой дневник… твой альманах… каждый раз, встречаясь здесь, в твоем кабинете, в одиннадцать утра.

ОН Да. Но это не совсем то же самое.

ОНА Прости. Я тебя перебила. Ты собирался что-то сказать.

ОН Я собирался сказать, что записал в дневнике про тот случай, когда у меня носом пошла кровь. Я написал: «Здесь начинается мое смятение, здесь мои сны и видения прорываются в действительность самым пугающим образом».

На самом деле он сказал: «Здесь заканчивается мое смятение», но мне кажется, он хотел сказать, что смятение начинается. Той весной он путал слова и часто говорил нечто противоположное тому, что собирался сказать. Для меня очевидно, что «заканчивается» означает «начинается», однако, возможно, я ошибаюсь.

Когда в шестидесятых у мамы с папой был роман, мамино лицо было настолько обнаженным, словно это было вовсе не лицо. Оно распадалось и вновь восстанавливалось. О мамином лице сказано и написано немало – о ее глазах, губах, волосах и невыразимой ранимости, о том, как у лучших актрис чувства сосредоточены вокруг губ. Но никто ни слова не сказал про ее уши. В детстве мне нравилось прижиматься к ней и гладить ее по голове. Я была такой крохой, что слов, относящихся к любви или красоте, не знала, меня, как и большинство маленьких детей, занимали предметы большие и маленькие, а у мамы были большие ступни и большие уши. Мы лежали в ее большой кровати с позолоченными ножками и цветастым постельным бельем, и мама разрешала мне гладить ее по голове, а сама в это время читала или болтала по телефону. Нередко разговор она заканчивала словами: «С мужчинами покончено». Она говорила это как бы между прочим, уже положив трубку. «С мужчинами покончено». Бабушка – мамина мама – тоже так говорила. Однажды про то, что с мужчинами покончено, сказала тетя Билли, а к словам тети Билли я всегда прислушивалась. У тети Билли были рыжие кудряшки, шуба в пол (которая висела в недрах платяного шкафа в ее доме в Тронхейме и которую почти никогда не надевали), пятеро детей, и муж, и работа администратора в магазине. За день она выкуривала две пачки сигарет, а каждую неделю читала по новой книге. У мамы было много ухажеров, но, по-моему, они ей не нравились. Подобно Пенелопе, она ждала, когда домой вернется ее избранник. На тумбочке возле кровати стоял белый телефон «Кобра». По нему она разговаривала чаще всего. Она вообще любила спальню и любила сидеть там, одетая во что-то вроде шелкового пеньюара. Я ложилась рядом, прижималась к ней, убирала с лица волосы, и смотрела на ее уши. Уши у мамы были крупные, как ракушки, и если я прикладывала мое ухо к ее, то слышала, как внутри шумит море. В гостиной у нас тоже стоял телефон. Красная «Кобра». Он постоянно трезвонил. Когда маме это надоедало, она выдергивала оба телефона – и красный, и белый – из розеток и убирала их в холодильник.

ОНА Расскажешь мне о маме?

ОН Я все думаю, как Бетховену удается добираться до человека, пробираться внутрь, к чувствам… чувствам…

ОНА Правда?

ОН В Мальмё как-то проходила репетиция концерта, и Кяби была солисткой… Концерт соль мажор. До этого концерта я с Кяби не встречался.

ОНА Понятно.

ОН Ты, наверное, знаешь, что во время генеральных репетиций солист и оркестр вместе выступают впервые… впервые с дирижером… а оркестр – это сто сорок человек… это много… Городской театр Мальмё – помещение просторное… Я сидел в зале один, когда на сцену вышла Кяби, на ней было красное платье, и я подумал, что женщины красивее… красивее еще не видел. Я сидел на десятом или пятнадцатом ряду, точно не помню. Репетиция началась. Кяби в красном платье сидела у пианино, и ее вдохновение, ее страсть передались целому оркестру, заполнили весь огромный зал.

Тишина.

ОН Да, а позже у них был перерыв на обед, дирижер подошел ко мне и спросил: «Хотите познакомиться с этой девушкой?..» Ей было чуть за двадцать… А я уже влюбился в нее, хотя она этого и не знала и я сам этого тоже не знал. Я засмущался, как деревенщина, и сказал: нет, нет, нельзя же так, и дирижер сказал: «Ну, как хотите, мы в столовую, перекусим слегка», и я ответил: ладно, пойду с вами… Мы болтали… И пили кофе… Такие вкусные бутерброды там были, очень вкусные… И мы влюбились друг в дружку. Произошло это быстро. Да, вот такой он получился, мой танец с Кяби.

ОНА А как было с мамой?

ОН Что-что?

ОНА Я попросила тебя рассказать о моей маме. Кяби – мама Даниэля.

ОН Что-что?

ОНА Кяби – мама Даниэля. А я хотела, чтобы ты рассказал о моей маме.

Долгое молчание.

ОН Она все ездила по миру, я следил за ее карьерой или, точнее, за ее поездками. Позже мы стали переписываться. Мы писали очень много писем… Наверное, после меня останется невероятное количество писем. И вот однажды… Ты, наверное, не знаешь, но у меня была однокомнатная квартирка в Стокгольме, на улице Грев Турегатан.

ОНА Знаю.

ОН Вон оно что. Знаешь?

ОНА Мама рассказывала, что меня зачали в этой квартире.

ОН Что-что?

ОНА Моя мама…

ОН И что?

ОНА Она утверждает, будто меня зачали в квартире на улице Грев Турегатан.

ОН Правда?.. И что… Ну да… Как бы то ни было, мы встречались в той квартире, снова и снова… И между нами будто щелкнуло что-то… Это была чудесная маленькая квартирка. Кухня, ванная, шкаф, кровать… Да, бывает и так. А началось все с концерта соль мажор Бетховена.

Он смотрит на нее.

ОН Ты все про музыку и про музыку расспрашиваешь меня.

ОНА Да, и еще я хотела задать тебе несколько вопросов о любви.

Он долго смотрит на нее.

ОН Любовь – это совершенно другое дело. Наверное, мне не стоит вмешивать сюда любовь. Ясно же, что любовь тоже сыграла тут свою роль. Вот слушай.

Он берет пластинку с концертом Бетховена и убирает ее в конверт. Каждый раз, когда он привстает с инвалидного кресла, чтобы взять с полки пластинку или убрать уже прослушанную, я представляю себе водителей, которые высовываются в окно, чтобы оплатить шлагбаумный сбор.

Он ставит «Зимний путь» Шуберта. Мы слушаем последнюю из двадцати четырех песен. Потом он опять привстает, поднимает тонарм, и кабинет наполняет тишина.

ОН Голос совершенно чист – я об этом говорю. С самых первых аккордов…

Он умолкает и смотрит на проигрыватель.

ОНА (осторожно). Расскажешь поподробнее?

ОН Она живая. Когда слушаешь эту музыку, порой остро ощущаешь, насколько ты сам жив. Иногда, когда я здесь, в кабинете, один, я принимаюсь плакать. А ведь я не слюнтяй. И ты это знаешь. Меня так просто не проймешь. Но когда я сижу тут в одиночестве и слушаю пластинки, у меня слезы на глаза наворачиваются. Обостряется ощущение жизни. Понимаешь меня?

На момент знакомства мама была намного моложе папы. Ей, невероятной красавице, было двадцать семь лет.

Она рассказывала, что сразу после моего рождения папа прилетел из Стокгольма и привез с собой кольцо с зеленым камнем – изумрудом, – которое преподнес маме, когда та лежала в кровати. Подарив кольцо и взглянув на новорожденную дочь – желтую и горластую, – папа сел на самолет и вернулся в Стокгольм.

Проведя одну ночь в общей палате, мама попросила перевести ее в отдельную – остальные матери смотрели на нее с откровенной неприязнью, а когда ей приносили крохотного младенца, мама не осмеливалась ни читать, ни спать, ни смотреть по сторонам или в окно. Нет, она не сводила глаз с рожденного ею существа. Лежать в постели и все время смотреть на младенца было скучно, но мама ни за что не допустила бы, чтобы медсестры (которые приходили и уходили, приходили и уходили) думали, будто она не любит свое дитя. Никто не посмеет считать ее плохой матерью, которая забеременела не от собственного мужа, а от другого мужчины.

Не знаю, говорил ли кто-нибудь маме про слезы, которые приходят вместе с молоком. Думаю, слез она стыдилась. Ведь на самом-то деле ей следовало бы порхать от счастья. Она стыдилась постоянно мучившей ее тревоги, от которой ей никак не удавалось избавиться, стыдилась собственных подозрений, что на самом деле все вовсе не так, как должно быть, и не так, как она себе представляла.

Мать с отцом все не могли решить, как ее назвать. Время шло. Принимались другие решения. Когда девочке было несколько недель, отец решил, что пора матери перестать кормить, спрятать грудь в блузку, чтобы ее грудь отныне вновь принадлежала ему, и поехать вместе с ним в Рим.

Матери хотелось назвать ее в честь своей любимой куклы, с которой она играла в детстве. Куклу звали Беата. Про ту куклу мне ничего не известно. Была она блондинкой или брюнеткой? Когда мать была маленькой, она серьезно играла в куклы, одевала их и раздевала, убаюкивала по вечерам и будила по утрам, а потом, объявив кукол, всех по очереди, мертвыми, прокрадывалась ночью на кладбище, хоронила их и оплакивала.

Отец хотел назвать ее в честь своей матери, темноглазой и темноволосой Карин. Она выучилась на медсестру, но рано примерила роль супруги священника и матери троих детей. На протяжении тридцати лет Карин вела дневник, она писала о детях, домашнем хозяйстве, друзьях, муже, собраниях церковной общины, временах года, праздниках, буднях, болезнях и смертях.

После ее смерти отец обнаружил, что помимо обычного дневника у нее имелся еще один, секретный. В этом секретном дневнике она писала: «Моя история все больше и больше становится историей семьи».

Девочке было два года, когда ее крестили – она уже сама шла к купели. В письме к девочке, отправленном по адресу «Свинген, 3, Стрёммен, Норвегия», отец пишет:

Крестины моей дочери,

среда, 5 июня 1968 года.

Это – письмо.

Дорогая моя крошка. Сегодня, в день твоих крестин, я думаю о тебе больше, чем обычно, и я волнуюсь, что во время церемонии ты испугаешься и потеряешь терпение, поэтому я и пишу тебе. До сих пор ты и твоя мама – единое целое, и весь остальной мир если и представляет для тебя интерес, то остается непонятным. Однако могу тебе рассказать, что всего несколько месяцев назад ты, маленькая и хмурая, прижималась к моим ногам и думала, что я, несмотря ни на что, твой папа… На фотографиях ты кажешься очень сильной и жизнерадостной, временами – вылитый генерал, только что отдавший приказ. Мне нравится на тебя смотреть, потому что ты уже выглядишь как маленький человек, а не как расплывшийся младенец. У меня складывается ощущение, что однажды мы с тобой научимся понимать друг друга. У нас появится что-то общее, не поддающееся определению, но, думаю, ты сможешь оказывать довольно ощутимое сопротивление существованию, и это хорошо.

У девочки не было сил выслушивать рассказы матери о том, как сложно отыскать священника, который согласился бы провести обряд. И уж совсем тяжело было слушать разглагольствования о том, какой хороший и добрый этот священник, ведь он сказал «да», когда все остальные отказались.

Девочка слушала их вполуха, но я примерно представляю себе, как все происходило: мать и бабушка, элегантная, румяная и на высоких каблуках. Священник – тот самый, что проявил доброту и отзывчивость, согласившись, хотя все остальные отказались. Девочка сама шагает к купели. На ней национальный костюм.

Ее нарекли Карин Беатой. Ей подарили два женских имени. Первое выбрал отец, второе – мать. Но ни одним из этих имен ее не называли, никто не звал ее ни Карин, ни Беатой, и никто не звал ее Карин Беатой. Когда она выросла, то вспоминала об этих именах лишь в торжественных случаях, например, при заключении брака или его расторжении. Эти имена – словно праздничный сервиз. В повседневной жизни ее называют иначе.

ОН Как диктофон, работает?

ОНА Да, работает.

ОН (недоверчиво). Правда?

ОНА Работает, как ему и полагается.

ОН Вон оно как…

ОНА Понимаешь, продавец сказал, что этот прибор очень тонкий.

ОН Тонкий?

ОНА Да, и чувствительный.

ОН Ясно…

ОНА Это такой маленький приборчик.

ОН Ну да.

ОНА Но все записи у меня сохраняются, я проверила (здесь она лжет), а потом я все перенесу на бумагу. И надо будет решить, как дальше работать.

ОН Что ты сейчас сказала?

ОНА Как дальше работать.

ОН А, понятно.

ОНА Как ты себя сегодня чувствуешь?

ОН Я только что проснулся от чудесного сна… Я сидел в кабинете и слушал музыку, на меня навалилась усталость, и я спросил девушек… тех, что здесь работают, они приходят и уходят, ты же знаешь… спросил, где мне можно прилечь, и они сказали, что я могу прилечь на кровать. Они сняли с меня обувь, укрыли пледом и задернули шторы. Я в одночасье заснул. А сейчас я здесь.

ОНА Судя по тебе, ты выспался.

ОН Что-что?

ОНА Ты, похоже, неплохо отдохнул.

ОН Да, я и чувствую себя неплохо…

ОНА Готов к вечеринке?

Оба смеются.

ОН Нет, но, по-моему, у нас с тобой выходят довольно милые беседы… Хочешь пастилку?

Он встряхивает коробочкой пастилок.

ОН (неуверенно). Ничего, что мы тут сидим и…

ОНА Сидим тут и что?

ОН Сидим и жуем пастилки?

ОНА Но мы же можем поступать, как нам заблагорассудится.

ОН Нет, так нельзя.

ОНА Ты считаешь, что нельзя нам поступать так, как мы захотим?

ОН Тебе можно, а мне нет.

ОНА Тебе нельзя делать то, что захочется?

ОН Нет, я должен… Я должен вести себя правильно. Я же объект интервью.

ОНА Да, это верно. Тебе надо вести себя подобающим образом.

ОН (берет ее за руку). У тебя холодная рука.

ОНА Да, рука у меня холодная.

ОН Ты не заболела?

ОНА Нет, конечно! Я просто только что помыла руки холодной водой.

Тишина.

ОНА И к тому же при простуде руки горячие – в смысле если заболел.

ОН Бывает, что когда болеешь, руки холодные.

ОНА Да, разумеется.

ОН Хм.

ОНА Но я не заболела.

Он наклоняется и прижимается лбом к ее лбу.

ОН У тебя нос горячий.

ОНА А у тебя вчера нос был холодный.

ОН О чем уж мы говорили?

ОНА О том, каково это – стареть. Я хотела спросить тебя, есть ли какие-нибудь преимущества у…

ОН Старости?

ОНА Да, старости.

Он смеется.

ОНА Стоит ли ее ждать?

ОН Нет, этого я бы не сказал. Ничего в голову не приходит.

ОНА Ты замерз? Свитер наденешь?

ОН Нет, нисколько, здесь совершенно не холодно. Нет, по-моему, в жизни бывали и совсем невыносимые периоды, и когда стареешь, это невыносимое – или то, что ты считал невыносимым, – слегка отпускает тебя. Оно, как мокрые тряпки, падает на землю и разлагается, и ты в каком-то смысле освобождаешься от этих лохмотьев, которые прежде сковывали тебя. Но в старости ты многое упускаешь – да, тут сомневаться не приходится. Я думал, что буду тяжелее переживать эти утраты, но нет, мне не жаль упущенного, хоть прежде я и считал все это важным. Например, исчезает сексу… сексу… (он издает звук, похожий на гуденье трубы) сексуальность. Вообще, напрочь. И от этого даже не обидно. Она просто покидает тебя. Время от времени девушки – красивые, привлекательные – могут проявлять к тебе интерес, и тогда ты думаешь: ну да, из этого что-нибудь да выйдет, но потом, по здравом размышлении, да, понимаешь: о нет, упаси Господь, что это я такое творю, нет-нет-нет… хотя помечтать бывает забавно… Да, сексуальность – это наподобие отдельного мира. Различные цвета и формы. И девушки, женщины – они такие привлекательные. Как это все описать? Когда стареешь, уходит некое единство, оно исчезает тихо и спокойно, и ты даже не оплакиваешь его исчезновение. Нет, не оплакиваешь, во всяком случае, я… А ведь женщины меня очень интересовали. Не хвастовства ради, но… Ой, я же без кофты сижу. Где моя вязаная кофта?

ОНА Наденешь ее?

ОН Нет, накинь вот так, на плечи.

ОНА Так?

ОН Да, так. Продолжай. О чем мы говорили?

ОНА О женщинах.

ОН Что-что?

ОНА Мы говорили о женщинах, о том, как сильно ты увлечен женщинами.

ОН По-моему, почти вся моя профессиональная деятельность была завязана на увлечении женщинами.

ОНА А как женщины повлияли…

Он перебивает ее и наклоняется вперед.

ОН Всеми мыслимыми способами, сердечко мое.

Моя бабушка Карин – папина мама – долго тревожилась за брак ее сына с Кяби, четвертой по счету женой. Его романам не было конца, и однажды вечером подтвердились ее худшие подозрения. Новая женщина, да еще и ребенок на подходе, девятый!

В бабушкином дневнике я нахожу первое свидетельство своего существования:

8.3.1966

Ингмар позвонил вечером – он был в театре и попросил меня зайти. Мы пару часов поговорили обо всем, обо всех моих подозрениях. Только бы они выдержали все это! Помоги им Господь!

Эта новая женщина беременна, ребенку у нее во чреве уже почти четыре месяца. И ничего хорошего в этом нет. У Карин слабое сердце, и ей больно, сердце пронзает внезапная резь. Она умирает спустя пять дней от инфаркта. Эрик, ее муж, лежит в больнице, и хотя опухоль у него признана доброкачественной, все почему-то были уверены, что он умрет первым. Так что в эти последние дни жизни забот у бабушки хватает. Она знает, что сердце у нее слабое, но собирается еще немного прожить. Слишком много пока неясностей, хоть она и устала. И вот будто мало ей всего остального – ее младший сын заявляет, что обрюхатил еще одну женщину.

Судя по заметке, сделанной Карин в дневнике 8 марта 1966 года, она узнала обо мне, когда папа попросил ее прийти в театр. Он сообщил ей о моем предстоящем рождении. О том, что я – четырехмесячный плод – существую. В этом возрасте уже отчетливо слышно сердцебиение. Папа и бабушка Карин несколько часов разговаривали, и все, все ее подозрения оправдались – так она пишет в дневнике.

Я нахожу в этом определенное утешение. Голос в темноте. Все. Все. Подозрения. Оправдались. Я – нечто или некто существующий и растущий. Тот, о ком они подозревали.

Однако новость о моем предстоящем появлении не успокаивает сердце Карин. Она не находит утешения в том, что сын рассказал ей в тот вечер. Ведь у него уже имеются восемь детей от четырех жен. И ко всему прочему – алименты жене и детям. Доходы и расходы сами по себе уже отдельная тема для разговора, и не сказать, чтоб неважная.

Мне хочется надеяться, что, когда Карин пишет: «Помоги им Господь!», она и про нас с мамой думает.

На следующий день, 9 марта, за четыре дня до смерти, она пишет:

«Сегодня вечером Ингмар прислал мне с Ленном удивительную большую азалию. И сам Ингмар тоже звонил, благодарил за вчерашний разговор. Правильно ли я поступила, молча слушая его рассказ? Но я же понимала, что попытайся я вразумить его – и он закроется от меня. И ему известно, что в молитвах и в сердце я прошу его поступать правильно».

Азалия (Rhododendron simsii) – многолетний вечнозеленый кустарник, в высоту достигающий до полутора метров. Листья у него темно-зеленые. Цветы бывают крупные или мелкие, одиночные или в соцветиях, красные, розовые, телесного цвета, фиолетовые, белые, некоторые двуцветные. Лучше всего растут в затененных местах. Ядовиты. Азалию, как и ель, воспел в своих стихах китайский поэт Ду Фу.

Карин пишет: «И ему известно, что в молитвах и в сердце я прошу его поступать правильно». Ее сердцу суждено было биться еще четыре дня после того, как она это написала. Бабушка верила в Бога, поэтому надеюсь, что ее молитвы оказались более долговечными, чем сердце.

Искусство поступать правильно… Интересно, о чем думала бабушка? Что значит «поступать правильно»? Она считала, что папа должен остаться с Кяби и Даниэлем? Вероятно, так. Но в то же время она наверняка считала, что поступить правильно – это взять на себя ответственность за эту новую женщину и ее пока не рожденного ребенка? Ее сын (как она сама считала) оказался в безвыходной ситуации. С одной стороны – Кяби и Даниэль, с другой – моя мама и ее нерожденный ребенок. А ведь существовали и другие жены с другими детьми, и алименты им. Вспомнила ли она и о них тоже? Даниэлю было всего три года, когда эта новая женщина забеременела. Карин приходила в гости к сыну и невестке, Кяби играла на пианино и радостно рассказывала о музыке. Карин восхищалась их красивым домом, большим садом, светлыми комнатами.

26 декабря 1962 года, за несколько лет до того, как девочку зачали, ее бабушка со стороны отца пишет:

Сегодня были у Ингмара – крестили малютку Даниэля Себастиана. Их музыкальный салон был так чудесно украшен – высокая ель, а рядом с ней купель. Эрик с бокалом шампанского в руках наклонился к Даниэлю, а тот смотрел на Эрика такими ясными глазами. Все было так красиво, и родители Кяби, ее сестра и муж сестры нам очень понравились, так что все прошло как нельзя лучше. Кяби выглядит поздоровевшей, и ее прекрасный дом ей очень к лицу. На улице повсюду лежит белый снег.

ОНА Что еще исчезает, когда стареешь?

ОН Когда стареешь?

ОНА Да, ты как-то обмолвился, что в старости слова и воспоминания исчезают. Поэтому я и спрашиваю – может, еще что-то исчезает, чего тебе не хватает или без чего ты вполне обходишься?

ОН Чего мне не хватает или без чего я могу обойтись? Не знаю. Прежде какие-то будничные вещи казались мне важными, а сейчас не кажутся.

Очень долгая тишина. Шипение.

ОН (взволнованно). Но сейчас я чувствую, что я импровизирую. Что я придумываю ответ на твой вопрос. И на самом деле все иначе.

ОНА Давай забудем об этом вопросе?

ОН Да, давай.

ОНА Тогда пойдем дальше. Ты как-то сказал, что стареть – это работа. Помнишь?

ОН Нет.

ОНА Но ты точно это сказал. «Стареть – это работа» – так ты и сказал.

ОН Это что?

ОНА Работа.

ОН Я так сказал?

ОНА Да, сказал. Сейчас ты еще постарел, тебе по-прежнему кажется, что стареть – это работа?

ОН По-моему, старение – это тяжелый, физически нелегкий, непривлекательный труд, требующий от тебя постоянных усилий.

ОНА Ясно.

ОН Но главное… Главное!.. Некоторые вещи важны, некоторые – нет. Музыка, например, стала для меня главной. Прежде плевать я хотел на музыку, но сейчас она заняла в моей жизни центральное место… Надоело мне в кофте сидеть! Я сам себя вздергиваю!

ОНА Тебе жарко?

ОН Да, мне жарко.

ОНА Ты сердишься?

ОН Нет, не сержусь, просто у меня такое ощущение, будто я отвечаю из рук вон плохо.

ОНА Мне так не кажется… По-моему, все неплохо получается.

ОН Забавно, что ты так считаешь. Приятно слышать. Я ведь не притворяюсь и говорю все, как есть.

Для матери верить в Бога было проще, чем для отца. Мама верила, как верят дети. Вечерняя молитва. «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое». Бог молчал, но люди вокруг мамы молчали редко, так что это молчание, возможно, означало, что Бог ее слушает, и не вполуха, а внимательно, и ухо у него огромное, как Вселенная. В этой тишине мать могла быть той, кем захочется, и любить без стеснения.

Мать выросла в Тронхейме, где жила в маленькой квартирке вместе с бабушкой и тетей Билли. На стене над голубым бидермайеровским диваном висел портрет в голубых тонах: красивый мужчина в офицерской фуражке, который смотрел на мать девочки сверху вниз и как-то непонятно улыбался.

Девочке следовало бы внимательнее слушать мать, особенно когда та рассказывала о своем отце. Неужели он действительно ударился головой о пропеллер?

Но девочка с самого раннего детства старалась не слушать материнские рассказы.

Девочка не унаследовала красоту матери. Ее лицо словно так до конца и не оформилось. Она не похожа на свои фотографии, и на всех фотографиях получается по-разному. В этом смысле история ее имени напоминает историю ее лица. На снимках она непременно надувает губы – она так с детства делает. Надувает губы и щурится.

Не так давно я нашла переплетенный в кожзаменитель альбом с моими детскими снимками. Тут много фотографий, которые я сама сделала. Например, два почти одинаковых снимка двух тряпичных кукол, сидящих на раскладном стульчике. Это в Хаммарсе. Возможно, фотоаппарат дала мне мама. Точно не знаю. Другая фотография сделана в квартире на улице Эрлинга Шалгссона. Мы с мамой сидим на большой кровати с золочеными ножками, на маме – красный пеньюар, а ее волосы окутывают нас обеих. Наверное, она расчесалась сразу перед тем, как сфотографироваться – фотоаппарат явно поставили на автоспуск. На зубах у меня скобка. Я тогда надевала эту скобку на ночь. Приладить ее было сущей морокой – какие-то мелкие резиночки, и крючки, и пальцы во рту. И так каждый вечер. Мы сидим на кровати, мамина рука у меня на плече.

На мне белая майка и красная вельветовая юбка. Мама только проснулась, и хотя волосы уже расчесала, глаза у нее по-прежнему сонные.

Когда папа был мальчишкой, он ездил на велосипеде по открытым летним полям Даларны – так выглядел пейзаж его детства. У его родителей был дом в Дювнэсе, в местечке под названием Ворумс. Отец пишет о своем отце в воспоминаниях. Дед был священником по имени Эрик. Папу называли Пу. Он со своим отцом катался на велосипеде по холмам – Эрик впереди, Пу – чуть сзади. Они ехали в церковь, где Эрик собирался прочесть проповедь.

«Так мы объедем мир, папа и я», – говорит Пу.

У меня осталось пять синих блокнотов, принадлежавших папе. В блокнотах заметки и старые семейные фотографии. Папа часто сидел, склонившись над фотографиями, и рассматривал их в лупу. Он вырезал фотографии из альбомов, наклеивал в свои блокноты (блокнотов у него были сотни, он называл их рабочими тетрадями) и сбоку подписывал, если оставалось место. Иногда он мог нацарапать несколько слов прямо на снимке.

В один из блокнотов вклеена фотография папиной мамы: скуластое лицо над целомудренно застегнутой блузкой, большая грудь, на плечи накинута белая вязаная кофта, а на голове – широкополая весенняя шляпа с фруктово-цветочным орнаментом. Я пытаюсь представить себе бабушку перед тем, как сделали этот снимок, ранним утром почти сто лет назад. Она наряжается. Одежда выглажена, пуговки застегнуты, все пристойно и красиво. Я представляю себе, как она, почти случайно, замечает огромную соломенную шляпу с цветочно-фруктовым орнаментом. Шляпа величественно лежит на полке, чересчур большая и слишком легкомысленная, слишком уж яркая, одним словом, чересчур много всего, остальные шляпы по сравнению с ней меркнут. В один миг она решила поменять планы. Шляпные планы. Когда носишь шляпу, у тебя, скорее всего, и шляпные планы имеются. Карин вдруг передумала. Будто маленькая девочка, она встает на цыпочки (шляпная полка расположена выше всех остальных) и берет нужную ей шляпу. Тихонько вздохнув, она водружает фруктово-цветочную шляпу себе на голову и едва заметным движением забрасывает шляпную сетку обратно на полку.

На снимке по одну сторону от бабушки стоит крошка Пу, а по другую – его старший брат. Оба крепко прижимаются к ней, Пу смотрит прямо в камеру, и взгляд у него какой-то настороженный.

Ему года четыре.

Под снимком папа написал: БАБУШКИНА ШЛЯПА.

Две городские фотографии – города, крыши, старые кварталы, тени, колокольня, несколько чахлых голых деревьев – призрачные. Рассматривать городские фотографии в его дневниках – все равно что читать роман Зебальда. Я думаю об отце как одном из причастных к этому. У него был Хаммарс. И театр. Это я все колебалась и не могла найти себе места, хотя в шкатулке у меня полным-полно карт. Но городские фотографии в его записных книжках такие одинокие и чужие. В одном из блокнотов он большими буквами пишет: «Жить в самом заповедном уголке безопасности». Интересно, о чем это он. Самый заповедный уголок безопасности – будто бы вовсе и не безопасно. Словно место, в котором запрещено находиться. Если даже тебя и пустят в такое место, то наверняка сразу же и выгонят. Там повсюду охранники, и колючая проволока, и знакомое чувство, что я, в отличие от всех остальных, тут лишний.

Вот фотография папы, уже почти взрослого. Его больше не называют Пу. Он слишком большой, чтобы его называли Пу. Волосы приглажены, одежда нарядная, белый воротник, черный узел галстука и немного мешковатый пиджак. Какой же это год? 1935-й, а может, 1936-й, точно не знаю. По-моему, ему не нравится, что его фотографируют. Губы сжаты, он не улыбается, но губы хорошо вылепленные и чувственные, будто он по такому случаю одолжил их у матери, крупные уши торчат, взгляд слегка коварен. Он смотрит на тебя с деланым равнодушием, подозрительностью (я узнаю это выражение, так смотрел двенадцатилетний Пу) и подкупающей преданностью – непонятно, что он сделает, если ты вдруг отвернешься от него. Плюнет тебе в еду? Попросит тебя поцеловать его? Вскочит и навсегда исчезнет из твоей жизни?

Я склоняюсь над фотографиями, над которыми сидел, склонившись, папа.

Я представляю себе его, старика за восемьдесят, изучающего семнадцатилетнего паренька на фото, того самого, которого больше не называют Пу и у которого коварный взгляд. На полях восьмидесятилетний старик что-то написал. Одно-единственное слово. Но чтобы уместились все буквы, чтобы они не залезали на лицо любимчика, он написал в столбик, как всегда, черной тушью, по-детски выводя крупные завитушки:

МА-

СТУР-

БА-

ТОР

Долгое время единственное изображение отца, на которое я была в силах смотреть, – это изображение, на котором он мертв. Он лежит на кровати, мертвый. Такой фотографии не существует, но очень долго этот образ заслонял собой все остальные.

Голова его лежит на белой подушке в собственном доме в Хаммарсе. За окном пасмурно, я не знаю, начало ли уже светлеть, когда он вздохнул в последний раз, и видел ли он свет сквозь щель в шторах – в момент его смерти шторы были задернуты. Он умер в конце июля, примерно в четыре утра, в тот час, который сам называл часом волка, хотя ничего не знал ни о волках, ни об их повадках. Кто-то обвязал его лицо клетчатым полотенцем и завязал полотенце на макушке, наверное, одна из шестерых женщин, которые ухаживали за ним в последнее время, та, что знала, как обходиться с покойниками. Если не обвязать лицо, то рот покойника откроется, а трупное окоченение помешает ему закрыться. Глаза ему тоже кто-то закрыл. Нельзя, чтобы мы отправлялись на небо, разинув рот и открыв глаза. По-моему, вид у него недовольный.

Я представляю, какие движения надо сделать, чтобы завязать и развязать. Я завязываю и развязываю моим детям шапки, шарфы, шнурки, я сажусь на краешек кровати, вытягиваю руку и хочу развязать это дурацкое полотенце, не должен папа умереть с полотенцем на голове, но смелости у меня не хватает, слишком многие ждут своей очереди, чтобы попрощаться с ним. Мы встречались каждое лето, чтобы отпраздновать его день рождения, он угощал детей излишне роскошным ужином, но сам с ними не ел и лишь потом заглядывал ненадолго. Перед его приходом все бросались прибираться: нельзя оставлять на столе стаканы и бутылки, а в раковине – грязную посуду, все должно быть чисто. Сейчас, когда он умер, мы заходили к нему поодиночке. Это была первая из множества процессий. Я сижу на краешке кровати, положив руки на колени, нет, развязывать полотенце нельзя, оно остается у него на голове, как анекдот, как ехидная усмешка, я не знаю, когда начинается трупное окоченение, не знаю, откроется ли рот, если снять полотенце.

ОН Я верю в Бога, всецело и полностью, но я не претендую на то, чтобы понять Его волю. Бог там, где музыка. Думаю, великие композиторы рассказывают нам о том, как они переживают Бога. Я не шучу. Бах для меня – нечто незыблемое.

ОНА Но раньше ты сомневался?

ОН Не в Бахе.

ОНА Но ты сомневался, что Бог существует.

ОН Все эти глупости в прошлом, все идет своим путем, у меня не осталось запасов, чтобы болтать о вере и недоверии.

ОНА Ты перестал сомневаться после какого-то события?

ОН Это приходит постепенно, маленькими шажками, я, наверное, могу сказать, что после смерти Ингрид ощущал Бога особенно остро… Я стою тут на улице, в Хаммарсе, вокруг – море и тучи, и я чувствую… близость.

Иногда девочке разрешали надевать его коричневые или зеленые вязаные кофты с кожаными заплатками на локтях и кляксами штопки. Кофты были ей велики и почти волочились по полу. Каждый день он катался по побережью на красном дамском велосипеде. Девочка стояла на пороге, закутавшись в его вязаную кофту, и смотрела, как он исчезает за поворотом на узенькой тропинке. На Форё повсюду камни. На пляже. Вдоль дорог. Замурованы в стены, которыми обнесены дома. Самые крупные и старые камни называются «раукары». Как-то раз летом девочка вместе со своим братом Даниэлем отправились на другой конец острова, чтобы внимательнее рассмотреть раукары. Даниэль говорил, мол, сестренка у него такая худенькая и тонкая, что даже страшно – вдруг она провалится в скотную решетку.

Раукары – каменные образования, возраст которых составляет четыре миллиона лет. Они поднимаются из моря и тянутся к небу. Они напоминают головы – крупные странные мужские головы, а летом на них растут трава и цветы, и на раукары забираются дети.

У Даниэля и девочки были собственные комнаты, расположенные через стенку в дальнем конце дома. Отец разрешал детям писать и рисовать на дверях. Душ и туалет у них были общие. Воды не хватало, поэтому принимать душ разрешалось только раз в неделю, а если ты справил только малую нужду, то спускать воду было запрещено, однако девочка все равно спускала, чтобы Даниэль не догадался, что она ходила в туалет. Даниэль был на четыре года старше девочки и на двери написал: «Трахаться!» Ингрид считала, что это уж чересчур. Одно дело – позволить детям писать и читать на дверях, и совершенно другое – одобрить слово «трахаться», однако папа решил, что ничего страшного в этом нет, поэтому больше никто и внимания не обращал. Детям также разрешалось не прибираться и разбрасывать вещи. Не в доме, нет – там всегда было чисто и прибрано, об этом заботилась Ингрид. У каждой вещи имелось свое место, и всему было свое время, но в своих комнатах детям позволялось не прибираться. Никакой уборки от них не требовали. Это было что-то вроде договоренности. Когда дети находились у отца, никто из взрослых не имел права приказать им: «Пойди приберись в комнате». Комната девочки была маленькой, с цветастыми обоями. На тумбочке стояло радио, а на шкафу – ящик со старыми журналами, которые она читала каждое лето. Из-под кровати выглядывали два пустых чемодана.

Когда дверь в отцовский кабинет была закрыта, стучаться запрещалось. Обычно потому что он сидел и что-то писал. Или занимался с Даниэлем немецким. Девочка знала – Даниэль на все, что угодно, готов, лишь бы отец его не мучил немецким. «Ich bin der Geist, der stets verneint! Und das mit Recht; denn alles, was entsteht, ist wert, daß es zugrunde geht»[8], – говорил отец и громко смеялся. Урок вот-вот начнется. Даниэль сидит в кабинете отца в кресле, том же самом, на которое садится девочка, заходя к отцу. Сейчас же она вроде как заблудилась. Она и сама не знает, как это вышло – вообще-то она сбиралась не сюда, а в гараж, или к себе в комнату, или на луг – пособирать луговой земляники на десерт, но случайно забрела сюда и теперь подглядывает в щель за своим старшим братом. Тот обхватил голову руками, темные волосы падают на лоб и глаза. «Ich bin der Geist, der stets verneint». Немецкая грамматика ребенку не по силам. Да еще и на каникулах – это, наверное, хуже всего. Девочка думает, что это мать Даниэля придумала, чтобы отец учил его немецкому. У их матерей бывали вдруг такие странные идеи – вроде как отцу положено иногда заниматься детьми. И сейчас девочка стояла в дверях и смотрела, как брат держится за голову. Наверное, она шевельнулась – возможно, почесала один из сотни комариных укусов, потому что отец повернулся и посмотрел прямо на нее. Брат поднял голову и тоже посмотрел на нее. Она стоит на пороге, светлая кожа и голубое платье, и она смотрит на них, и чешется, и хочет что-то сказать, но молчит – коротенькое платье, тугой хвостик, ножки-спички. Никто ничего не говорит, сейчас не ее очередь находиться в этой части дома, и не ей надо учить немецкий. Отец поднимается, подходит к двери и прикрывает ее, не глядя на девочку.

У папы с девочкой есть договоренность. Об этом они написали в его дневнике. Или, как его еще называют, альманахе. Дневник лежал на письменном столе. У каждой вещи имелось свое место, и всему было отведено определенное время. И разговаривать с отцом девочке тоже полагалось в свое время.

Она потянула вниз синее платье – за лето то стало совсем коротким. Девочка сидит в одном кресле, а отец – в другом. Прошло много времени, но потом он посмотрел на нее почти с отчаянием и сказал:

– Проблема в том, что между нами колоссальная разница в возрасте. Нам просто-напросто особо и разговаривать не о чем.

Девочка не знала, что на это ответить, и заерзала. Она поняла – во время разговора отец почему-то расстроился, но что с этим делать, не знала. Разница в возрасте составляла сорок восемь лет, а сорок восемь лет – срок немалый. Тут уж не наденешь семимильные сапоги и не побежишь с отцом наперегонки, да и, честно говоря, для отца говорить подобное было довольно недальновидно. Разумеется, между ними была огромная разница в возрасте, и поделать с этим никто из них ничего не мог. Девочка рассказала ему о том, что ей хочется особое кресло, такое красивое, какого ни у кого в целом мире больше нет.

– Это что, метафора? – спросил отец.

– Как это?

– Порой вещь вовсе не та, какой кажется, а другая. Это называется метафоры. Вопрос мой следует задать так: это кресло – оно что-то символизирует для тебя? Что-то, о чем ты думаешь? И о чем мечтаешь?

– Нет, наверное, нет.

– Может, это волшебное кресло?

– Нет! – Девочка вздохнула. – Это просто кресло.

Когда девочке было девять, ей подарили проигрыватель. Его поставили в старый гараж, выходивший в лес. Гараж переделали в танцевальный зал. Девочка много лет, на радость отцу с матерью, занималась балетом. Отец говорил, что если она собирается стать балериной, то ей надо заниматься ежедневно по два часа. Он положил в гараже сосновый пол, на котором можно было танцевать, а вдоль стены поставил станок. Еще отец заказал специальный ящик с мелом, чтобы ноги не скользили. Такие ящики стоят во всех уважающих себя балетных школах – иначе балерины то и дело поскальзывались бы. Когда дул ветер, на крышу гаража падали шишки, сперва доносился удар, а потом слышно было, как шишка катится и падает в водосток.

Папа сказал:

– Может, ты ее напишешь?

– Книгу?

– Да.

– О том, каково это – стареть?

– Да.

– Ты хочешь, чтобы это было что-то вроде интервью?

– Если тебе непременно надо дать ей какое-нибудь название, то да.

– Нам вовсе не обязательно давать ей название.

– Наверное, все-таки придется ее как-нибудь назвать.

– Давай об этом попозже подумаем.

– У меня уже есть неплохое название.

– Какое?

– «Смертельный секс в долине Эльдорадо».

– Хм…

– Мне всегда хотелось назвать так какой-нибудь мой фильм – «Смертельный секс в долине Эльдорадо». Но я так и не снял фильм, которому подходило бы это название.

Все имеет название. Каждый вечер в пять часов папа садится в «вольво» – его называют Красным Гонщиком – и отправляется в киоск на другой стороне острова за вечерними газетами. Утренние газеты отец покупает в Форёсунде.

Даниэлю всегда разрешают ездить с отцом в киоск. Иногда они берут с собой и девочку, но, как правило, она остается дома с Ингрид и Марией – помогает накрывать на стол к ужину или ее отправляют нарвать букет для украшения стола или земляники на десерт. Правда, иногда ей все же разрешается съездить с папой и Даниэлем за вечерними газетами. Она залезает на заднее сиденье. Даниэль сидит спереди. Девочке лет девять, Даниэлю – двенадцать. Отец водит машину быстро, так быстро по местным узеньким дорогам ездить запрещено, но каждый раз, когда навстречу им идет или едет на велосипеде какая-нибудь женщина, отец сбавляет скорость, чтобы Даниэль как следует посмотрел на нее – как она выглядит и как двигается.

Девочка сидит на заднем сиденье, она может раскинуть руки и махать ими, как птица крыльями, но на нее никто не обращает внимания, возможно, они вообще забыли, что она здесь. Девочки – это не то, что мальчики.

– ДЕВЯТЬ! – отец улыбается женщине, которая проходит или проезжает на велосипеде мимо. Женщина улыбается.

– ВОСЕМЬ! – Даниэль машет ей рукой.

Отец прибавляет скорости, быстрее, быстрее, так быстро, что машина фыркает, а из-под колес летит пыль, и девочка говорит: «Кар-кар-кар!» – потому что они мчатся с такой скоростью, будто вот-вот взлетят, с одной стороны мимо проносится лес, с другой – море, быстрее, быстрее, по дороге, мимо пустошей, пока вдали не появится очередная женщина. Отец сбавляет темп.

– Семь! – кричит Даниэль.

– Нет, ВОСЕМЬ!

Каждый четверг Ингрид готовила свежую треску. Рыбу девочка ненавидела больше всего. Сейчас в Балтийском море трески почти не осталось, но по дорогам по-прежнему ходят и разъезжают на велосипедах женщины.

ОНА Не хочешь посидеть? Давай я тебя слегка приподниму, чтобы ты сел?

ОН Что-что?

ОНА Тебе как лучше – сидеть или лежать?

ОН Ты сама решай. Как тебе лучше, так и сделаем.

Одна из записей сделана в его спальне. Он плохо себя чувствовал и не мог встать, но от работы отказываться не желал.

Она поднимается, подходит к окну и отдергивает занавески. Он прикрывает глаза ладонью. Она поворачивается и смотрит на него.

ОНА Глаза режет?

ОН Да, наверное, немного режет.

Она задергивает занавески и снова садится на краешек кровати.

ОНА Тебе как лучше – лежать или сидеть?

ОН Я лучше полежу…

ОНА Ты как?

ОН Не знаю… Последние три дня были тяжелые.

ОНА Правда?

ОН Три дня и три ночи были тяжелые.

ОНА Расскажи.

ОН Не отдернешь занавески?

Она поднимается и подходит к окну. Отдергивает занавески и поворачивается к нему.

ОНА Хочешь на море посмотреть?

ОН Нет.

ОНА Хочешь, чтобы тут темно было?

ОН Да.

ОНА Совсем темно?

Она снова задергивает занавески, возвращается к кровати и садится.

ОН (очень тихо). Мы же будем видеть друг друга, несмотря на темноту?

III // В Мюнхен

Она жаждала не пейзажей, а духовных порывов.

Гюстав Флобер

Бабушкина квартира в Осло – две комнаты с кухней – обставлена так, будто на самом деле она жила в квартире более просторной. Стены увешаны большими и маленькими картинами и репродукциями. Мой взгляд прикован к портрету в голубых тонах – дедушка в офицерской форме. Портрет висит на стене над голубым бидермайеровским диваном, но больше всего мне интересна маленькая репродукция, почти спрятанная за темно-красным китайским шкафом. Женщина на картине стоит на синем пляже лицом к синему морю. Лица ее не видно, только длинное белое платье, длинные светлые волосы, такие длинные, ниже талии, и, чтобы волосы не разметались, женщина повязала поверх них пояс. Картина со светловолосой женщиной висит на бабушкиной стене уже много лет, и женщина все смотрит на море и ни разу не обернулась и не показала лица, она смотрит, тоскует и ждет. Мне известно, что на этой картине изображена моя мать.

– Нет, это не она, – говорит бабушка, – Мунк умер, когда твоя мама была совсем маленькой.

Я пожимаю плечами. Я знаю то, что знаю.

На журнальном столике лежат книги, а возле окна, выходящего на трамвайные рельсы и остановку «Скарпсну», стоят два изящных кресла, обтянутых насыщенной красно-черной материей. Это самое светлое место во всей квартире, и мне нравится здесь сидеть. На окне расставлены горшки с растениями, и по подоконнику ползут зеленые ветви, а между горшками стоят самые красивые и дорогие шарманки. Когда заводишь их, главное – крутить ручку медленно и в нужном направлении, по часовой стрелке, как если заводишь будильник. Если же нетерпеливо дергать, крутить в противоположную сторону или чересчур быстро, легко сломать механизм, и тогда шарманка играть не будет. Многие шарманки сделаны в форме шкатулки для драгоценностей, самые красивые – из красного дерева и с инкрустацией на крышке. Любимая бабушкина шарманка похожа на шкатулочку из светлого дерева с красной бархатной подкладкой. В красных недрах шарманки живут две крошечные фарфоровые фигурки, девушка в розовом платье и мужчина в голубом костюме принца. Каждый раз, когда открываешь шкатулку, они танцуют один и тот же танец под песню «Эдельвейс». Бабушка знает эту песню наизусть и часто так громко подпевает, что заглушает тихое пиликанье шарманки.

Рядом с одним из кресел покачивается на трех тонких светло-коричневых ножках бабушкин сундучок с шитьем. В сундучке бабушка хранит двадцать три наперстка, а если вытащить верхний ярус, тот, что состоит из множества ячеек с катушками, иглами и кнопками, то открывается нижний ярус, куда складываются клубки пряжи, вязальные спицы и крючки. В столовой мебель темная и блестящая, и когда мы едим, бабушка просит меня разложить на столе подставки тех же цветов, что и кресла. Я зажигаю белые свечки, приношу зеленые тарелки, светло-зеленые тканевые салфетки и тяжелые столовые приборы. В спальне стоит небольшая двуспальная кровать, накрытая лоскутным одеялом собственного изготовления. На первое причастие бабушка мне тоже подарит такое лоскутное одеяло. Бабушка говорит, что на изготовление самых красивых лоскутных одеял уходит много лет. Каждый вечер перед сном она складывает одеяло и убирает его в ящик под книжным шкафом. Ей хочется, чтобы я спала вместе с ней, как в детстве, но мне больше нравится спать на раскладушке. Бабушка хочет, чтобы я лежала у нее на руке, но мне этого уже не хочется. Рука у нее худая и костлявая, и лежать на ней больно, а на простыне иногда появляются какие-то пятна. На стене над кроватью висит рисунок – я нарисовала его много лет назад. На нем изображена девочка, которая стоит под деревом. Внизу толстыми серо-черными буквами написано: БАБУШКА И ДЕРЕВО. Вдоль длинной стены тянутся полки с книгами, а на самой широкой полке притулился небольшой проигрыватель.

Когда у бабушки гости, я лежу на кровати и читаю или слушаю пластинки – тихо, чтобы в гостиной никто не слышал. Иногда кто-нибудь из бабушкиных подружек открывает дверь и заглядывает внутрь. В ванную можно пройти только через спальню. У одной подружки большие очки и пухлые напомаженные губы. Она так тихо крадется мимо кровати, будто хочет сказать: «Не обращай на меня внимания, я пробегусь тихо, как мышка, смотри, я тебе не мешаю, я почти невидимка». Она машет мне рукой, и я машу в ответ. Другая подружка высокая, худая и седовласая, похожая на березу. Голос у нее низкий, и я даже через стенку его узнаю. Бабушка говорит, что эта подружка злоупотребляет сигаретами и жизнь у нее была непростая. Когда она идет через спальню в ванную, она останавливается и смотрит сперва в пол, а потом на меня. Я откладываю в сторону книгу и вжимаю голову в плечи. Скрестив на груди руки, она спрашивает, в каком я классе и нравится ли мне в школе. Я отвечаю, что в четвертом и что да, в школе мне нравится. Третья подружка, куклообразная старушка с высокой прической, в красивых выглаженных платьях и окутанная ароматом мыла, непременно подсаживается ко мне и гладит меня по голове. Она ничего не говорит, и я тоже. Сидит она долго, и я уже боюсь – а вдруг она забыла, что собиралась в туалет.

Одна я жить не могу, и когда мама в отъезде, то или я живу у бабушки, или бабушка переезжает к нам. Если у бабушки нет времени («У бабушки нет времени! – кричит мама и встряхивает головой, – у бабушки нет времени! Бабушка вообще знает, что такое время? Знает, что значит – нет времени?»), то я остаюсь в нашей с мамой квартире с няней. Мама называет их нянями, хотя я давно уже не младенец. Мне десять лет, и я пошла в четвертый класс. Когда приезжает новая няня, прежняя уступает ей место и съезжает.

Фру Берг играет на пианино, и вкусно готовит, и ходит в просторной одежде, и плачет, потому что ей кажется, что как няня она никуда не годится.

– Мне просто хочется, чтобы тебе было весело и хорошо.

Шмыгая, она садится на табуретку. На столе – нетронутая чашка чая. Я стою перед фру Берг, похлопываю ее по руке и говорю, что у меня все хорошо.

– Но я-то знаю, – всхлипывает она, – знаю, что ты тоскуешь по маме, что тебе хочется, чтобы она сейчас была с тобой.

По маме я не тоскую, но этого не говорю.

Она сморкается и смотрит на меня мокрыми от слез глазами.

– А меня ты тоже любишь?

Она прижимает меня к себе. Изо рта у нее неприятно пахнет – капустой. Интересно, можно как-то не дышать, но при этом нос не зажимать? Единственный вариант – это задержать дыхание.

– Да, вас я тоже люблю.

Я говорю это так, чтобы она поняла: я вру. Ей же хочется услышать слова, хоть она и знает, что это неправда.

Я рисую карты, черчу таблички и составляю списки. Я худенькая и светловолосая, занимаюсь балетом и улыбаюсь, и мне больше не хочется видеть всех этих нянь, я хочу, чтобы няни заболели и умерли или чтобы им предложили работу еще где-нибудь, например в Австралии, потому что дальше просто некуда. Я хочу, чтобы мама вернулась домой, прижала меня к себе и больше никогда не уезжала.

На место фру Берг заступала новая фру Берг. Она старше и толще, чем предыдущая фру Берг. Похожая на более грубую бумагу. На подбородке у нее растут волоски, которые она все выдергивает пинцетом. Ее руки дрожат. Пинцет хранится в ванной, в стакане с ее зубной щеткой. Ей известно, что это я краду пинцет, однако каждый раз, когда пинцеты исчезают, она покупает новый. Чего мне не понять, так это почему она снова и снова кладет его в стакан с зубной щеткой, ведь она знает, что я его оттуда вытащу. Руки у нее дрожат, но она не хочет, чтобы я это видела, и поэтому всегда кладет одну руку поверх другой. По вечерам мы играем в карты, и она поддается.

Если хочешь поиздеваться над няней, надо нащупать ее слабости. Фру Берг питает слабость к Хорсту Тапперту. Вечером по пятницам она садится на зеленый диван со стаканчиком шерри и горсткой арахиса, и все ее тело будто обретает покой. Когда она подносит стакан с шерри к губам, рука ее ни разу не дрогнет. Три пятницы подряд я пробираюсь в гостиную и выдергиваю вилку из розетки. Я дожидаюсь, когда на экране появляется инспектор Деррик. Жду еще немного, пока инспектор Деррик не повернется к фру Берг и не посмотрит на нее своими огромными печальными глазами. В этих глазах прячутся все тревоги мира. И в тот момент, когда фру Берг подносит стаканчик шерри к губам, как раз когда по ее телу разливается умиротворение, экран телевизора чернеет и фру Берг остается одна в темной гостиной. Как оживить телевизор, она понятия не имеет. Она знает, что это моих рук дело, но что именно я сделала, не знает. Спустя месяц она пишет маме письмо и отказывается от этой работы. Она желает закончить работу и покинуть этот дом немедленно. «Девочка определенно не в своем уме», – написала она. И добавила, что, будучи матерью, мама должна меньше думать о себе, прекратить колесить по городам и весям, заботясь лишь о карьере, и заняться дочерью, «пока корабль еще не утонул».

Когда мама дома, огромная квартира на улице Эрлинга Шалгссона остается в полном нашем распоряжении. По утрам мама долго спит, а на ужин жарит яичницу. Яичница – это вроде как и не ужин, поэтому ужинать с мамой похоже на праздник. Мы с мамой – отступники, нарушители правил ужина и любви. По ночам я сплю в маминой кровати. Мы едим, когда захотим. Не строго в четыре или в пять, а когда вздумается. Иногда мама готовит ароматное блюдо, за основу которого берутся консервированные спагетти а-ля Капри. Это мамино блюдо состоит из томатного соуса, сосисок, фрикаделек, чуточки сладкого перца, пряной соли и сахара. Если ни яиц, ни банки спагетти а-ля Капри у нас нет, мы ловим такси и едем в китайский ресторан на Бишлетт. Мне нравится, как хрустят на зубах ростки бамбука и китайский водяной орех. К еде мне подают газировку «Соло», а на десерт – мороженое. Три шарика: ваниль, клубника и шоколад на овальной тарелочке, украшенной зонтиками и печеньем. Печенье лучше сберечь на потом и съесть напоследок, тщательно высасывая из него сладость.

Время от времени в ресторан с нами ходит бабушка. Ради таких случаев бабушка наряжается. Платье и туфли на высоких каблуках. Мама же надевает длинный балахон и нетерпеливо требует еду. Мама голодная. Ей хочется бокал вина. И еще один. Нервы просто на пределе. У нее ни единого нерва не осталось, чтобы привести все остальные нервы в порядок. И все люди вокруг – им лишь бы ее подергать. Я бы хотела заглянуть внутрь маминой головы. К нам подходит официантка принять заказ, она всегда одна и та же. Мама расплывается в улыбке и спрашивает, как у официантки с мужем. «Лучше? Опять вернулся домой? Чудесно! Нелегко тащить на себе все в одиночку! Привет ему от нас!» На этот разговор мама тратит последние нервы. Когда официантка уходит, бабушка говорит, что сорок два раза ездила в Америку и что ее там все знают.

– В Америке? – спрашивает мама.

– В смысле?.. – растерянно переспрашивает бабушка.

– Ты сказала, что тебя там все знают, – говорит мама. – Ты про Америку?

– Да, меня многие знают, – соглашается бабушка. – Ты что же, забыла, что я сорок два раза там была?

– Многие или все? – уточняет мама.

– Ты о чем это?

– В Америке тебя знают многие или все?

– Вот что я тебе скажу, – бабушка смотрит на меня с выражением, которое сама наверняка считает шутливым. На маму она демонстративно не обращает внимания, – вот что скажу: когда я несколько лет назад приземлилась в аэропорту Кеннеди, пограничник на паспортном контроле меня узнал. Знаешь, что он сказал?

Я покачала головой и обеспокоенно посмотрела на маму.

– Он сказал, – бабушка наклонилась вперед, – он сказал: надо же, да это же Ульман к нам опять пожаловала! Рады видеть вас в Нью-Йорке!

Мама смотрит в окно.

– Вечно ты преувеличиваешь, – тихо бормочет она.

– Ничего я не преувеличиваю, – возражает бабушка.

– Преувеличиваешь, – говорит мама. – Как же мне это осточертело.

Ласкательных имен у меня много. Папа называет меня Маленьким Китайцем, потому что я вежливая и мило улыбаюсь. Сомневаюсь, что папа вообще хоть что-то знает о Китае, кроме того, о чем пишут в газетах, он никогда не пробовал китайскую еду и у него болит желудок от любых блюд, в которых содержатся фрукты, овощи, чеснок, специи и соусы, если эти блюда приготовила не Ингрид. Сейчас 1977 год, мне одиннадцать. Все, что папа знает о Китае, он знает благодаря китайским стихотворениям. «Хорошему дождю известно, когда пролиться». По-моему, папа зовет меня Маленьким Китайцем, потому что ему кажется, будто китаянки улыбаются и скрывают чувства, и я тоже все это умею, когда хочу. В плане воспитания бабушка меня много чему научила. Например:

В трамвае следует уступать место старшим.

При встрече и прощании следует вежливо приседать и говорить «Добрый день!» и «Прощайте!».

Во время трапезы следует благодарить за еду и все доедать.

Говорить следует правильно, каждый день надо умываться, мыть уши, шею и руки, а еще ухаживать за ногтями, класть нож с правой стороны от тарелки, а вилку – с левой, к взрослым обращаться на «вы» («Когда это мы пили на брудершафт, что вы изволите мне тыкать?»).

На эскалаторе стоять правильно справа, а проходить слева.

В театре или кино, когда пробираешься к своему месту, надо повернуться лицом к тем, кто уже сидит на этом ряду («Никому не хочется, чтобы в лицо ему тыкали задницу!»).

Нельзя без особой надобности проявлять чувства, и всегда следует быть вежливым.

Папа не любит путешествовать, однако он уехал в Германию и поселился в Мюнхене. Он взял с собой Ингрид и навсегда переехал из Швеции. Мама объясняет, что ехать ему не хотелось, но пришлось. И добавляет – ничего плохого он не сделал.

– Твой отец платил налоги, как и все остальные. Не обращай внимания на то, что пишут в газетах.

– А что пишут в газетах?

– Пишут, что твой отец мухлевал с налогами, но это неправда.

– Ты точно знаешь?

Мама глубоко вздыхает и смотрит в потолок. Три нерва, два нерва, один нерв, чтобы ответить на вопрос.

– Естественно.

Узнай мама, что папа называет меня Маленьким Китайцем, она наверняка не согласилась бы. Она вовсе не считает меня доброй, вежливой и способной скрывать чувства. Мама называет меня Малышкой. Мама не знает про уменьшительные имена, которыми называет меня папа, и наоборот. Вообще-то мне все равно, что папа переехал в Германию. Когда он не в Хаммарсе, я не особо думаю, где он. Когда мама в отъезде, я по ней непрестанно скучаю. Скучаю с того самого момента, когда она скрывается за дверью, и до той секунды, когда вновь появляется на пороге. Я тоскую по ней так сильно, что мне словно нужно еще одно тело: одно тело для меня и одно – для тоски.

Когда мне было два года и меня должны были крестить, отец написал в письме: «Я желаю тебе вечной тоски и вечных надежд, потому что без тоски жить невозможно».

О чем он говорил? «Без тоски жить невозможно». Вряд ли же он говорил об этой невыносимой тяжести, об этом голоде. Об этом страхе. Я тоскую о маме все время. Вот опять она уехала. На этот раз – в Америку. Сказала, что в следующий раз возьмет меня с собой. Но сейчас я останусь в Осло и буду ходить в школу. А бабушка за мной присмотрит. Мамы не будет несколько месяцев. Я боюсь потерять ее, боюсь, что она не вернется, боюсь, что она исчезнет. Но под «вечной тоской» папа подразумевает не страх. Мы с мамой говорим по телефону, и перед тем, как положить трубку, договариваемся о времени, когда она позвонит. Это сегодня. Скоро. За полчаса до оговоренного времени меня начинает подташнивать, и я хожу вокруг телефона. Звонок. Тремя минутами раньше назначенного – но это не мама. Это какая-то добродушная женщина, которая хочет поговорить с бабушкой. Почему не мама? Почему мама не позвонила на три минуты раньше, чтобы избавить меня от этого страха? И почему у этой женщины такой добрый голос? Разве она не знает, что моя мама умерла? Бабушка берет трубку, говорит что-то, но быстро заканчивает разговор. Она говорит собеседнице, что мы ждем международного звонка из США. Я ерзаю на стуле. Бабушка кладет трубку и смотрит на меня.

– Если будешь вот так сидеть и ждать, то только изведешься.

Бабушка смотрит на часы. Зачем это она смотрит на часы?

– Ты почему на часы смотришь? Сколько время?

– Не «время», а «времени».

– Сколько времени?

– Не знаю. Просто смотрю, и всё. Без причины.

– Ты переживаешь?

– Ничего подобного. Переживать мне совершенно не из-за чего. С чего бы мне переживать?

– Потому что мама не звонит.

– Скоро позвонит.

Существует бесчисленное количество способов умереть. Авиакатастрофа. Убийство. Тромб. Стрелки на всех часах в доме уже миновали нужное время. Люди просто-напросто исчезают с поверхности земного шара. Мама такая непостоянная, она не совсем принадлежит этому миру – вдруг она упадет в пропасть? Я представляю себе, как она падает, падает и падает. Она должна была позвонить пятнадцать минут назад. Интересно, когда маму будут хоронить, то в церкви мне придется сидеть рядом с бабушкой? Я начинаю плакать. «Потому что без тоски жить невозможно». Какова вероятность, что мама заставила бы меня столько ждать, ведь она знает, насколько я напугана? Какова вероятность, что с ней случилось что-то ужасное? Уже сорок пять минут прошло. Я встаю со стула и выпрямляюсь. Я встаю со стула, встаю со стула, выпрямляюсь и рыдаю.

– Она… у нее истерика… – слышу я бабушкин шепот.

Я стою посреди комнаты и захлебываюсь рыданиями. Бабушка держит в руках трубку и не сводит с меня глаз. Она позвонила врачу. Мама должна была позвонить час назад, и я перехожу из комнаты в комнату в маминой огромной квартире. Останавливаться мне не хочется, рыдания рвутся наружу. Я уже сто тысяч лет хожу вот так, так что похожу и еще сто тысяч лет. Для скорби согласные звуки не нужны, гласных достаточно. Достаточно одного-единственного звука. Я хочу, чтобы от моих рыданий небо пошло трещинами. В этом моя волшебная сила – в хождении и рыданиях, но она действует, только пока я не умолкаю. В квартире полным-полно вещей. В умении собирать вещи с мамой никто не сравнится. А потом она бросает эти вещи, уезжает и наживает новые, от которых после тоже уезжает, так что по всему миру разбросаны квартиры, дома и гостиничные номера, битком набитые мамиными вещами. Вазами, блюдами, куклами, фотографиями, диванами, журнальными столиками, обтянутыми шелком стульями, снова фотографиями; пурпурно-красные бархатные шторы, шелковые цветы, табуретки, платья, одеяла, картины, письменные столы, комоды, чемоданы, ковры, тарелки…

«Жить невозможно».

Прошло уже два часа, и никто мне с точностью не скажет, жива ли мама. Никто не может мне поклясться в этом. Бабушка просит меня успокоиться. Она говорит:

– Мама просто опаздывает. Все могут опоздать. Когда у нее будет время, она обязательно позвонит.

– Можешь поклясться, что с ней ничего не случилось?

Отвечает бабушка не сразу.

– Поклясться я ни в чем не могу, но я практически уверена.

Этого мне недостаточно. Я снова принимаюсь рыдать и бродить по комнатам, проклиная бабушку за то, что оторвала меня от этого занятия.

Когда в дверь позвонил врач, я решила, будто это явился с печальным известием священник. Я такое видела в кино. Это либо священник, либо полицейский. Богу все равно. А я – если продолжу бродить из комнаты в комнату и кричать, если я не сдамся, если покажу, что могу без устали бродить вот так, то, возможно, я верну ее. Главное – не останавливаться. Приходит женщина-врач, которую вызвала бабушка. Это та самая высокая худощавая женщина с низким голосом, у которой была сложная жизнь и которая спрашивает меня, хорошо ли я учусь. Сейчас она качает головой и говорит:

– Это ненормально.

Она скрестила руки на груди. Что ответила ей бабушка, я не знаю. Доктор достает стетоскоп, слушает мое сердце, после чего начинает было ходить за мной по комнатам, но это ей быстро надоедает.

Может, доктор мне скажет, когда мама наконец позвонит? Может, доктор скажет мне, чего Богу от меня надо? Может, доктор убедит меня, что мама жива? Доктор убирает стетоскоп в сумку и говорит, что не видит иного выхода, кроме как дать мне успокоительное.

– Но вообще таблетки тут не выход, – расстроенно говорит доктор и разводит руками.

Когда врач уходит, бабушка скрывается в кухне. Я брожу по комнатам и рыдаю. Мой путь начинается в прихожей, откуда я иду на кухню, потом в столовую, библиотеку, гостиную, и все заново. Бабушка неподвижно стоит в кухне и шепчет мое имя каждый раз, когда я прохожу мимо. В мамину смерть она не верит. Очень часто что-то мешает нам, и мы не звоним вовремя. «Но Господи ты Боже мой, – наверное, думает она, – могла бы и позвонить, знает ведь, какой бедлам начинается, если она не звонит».

– Иди-ка сюда, дружок, – зовет бабушка, – иди, расскажу тебе кое-что. Дай руку.

Я протягиваю ей руку, но не умолкаю, хотя рыдаю чуть потише. Я уже устала ходить и рыдать. Бабушка наливает в стакан воды, разламывает пополам таблетку, которую дала врач, и просит меня проглотить половинку. Вторую половинку она убирает в сумку.

– Сейчас будем ужинать, – говорит она, – а мама скоро позвонит, обещаю.

Она смотрит, как я глотаю таблетку.

– А если сегодня вечером не позвонит, то уж завтра с утра наверняка.

Бабушка гладит меня по голове и нащупывает спутанные пряди.

– Наверное, надо нам тебя постричь, – улыбается она, но тут я вновь принимаюсь плакать.

Бабушка шикает на меня, обнимает и шикает: чш-ш, чш-ш-ш, чш-ш-ш-ш, как утешают младенца. Ласково, тихо. Она повторяет это снова и снова. Обнявшись, мы стоим на кухне, она не разжимает руки, пока я не умолкаю.

– У нее совершенно точно были веские причины, и поэтому она и не позвонила, – шепчет бабушка, а затем берет мою руку и четыре раза сжимает ее.

Это означает: «Do you love me?»[9]

Тогда я трижды пожимаю бабушкину руку, и это значит: «Yes, I do»[10].

И бабушка два раза жмет мне руку, то есть: «How much?»[11]

На это я до боли сжимаю бабушкину руку, что означает: ВОТ ТАК СИЛЬНО.

– Ой! – она отдергивает руку, но не сердится.

Бабушка делает маленькие треугольные бутербродики с бананом и просит меня найти книгу сказок Асбьорнсена и Му. Я сажусь с одного края стола, а бабушка – напротив. Лампа на кухне синяя. Уже давно пора ложиться спать.

– Обычно всхлипываешь всегда дольше, чем плачешь, – говорит она, а потом наклоняется и стирает у меня с губ крошки.

Мама входит ко мне в комнату в своей длинной ароматной ночной рубашке, волосы всклокочены, под глазами черные потеки туши. Она смотрела репортаж о молодых девушках, страдающих от анорексии. Мама сдергивает с меня одеяло и, увидев мои ребра, принимается жалобно причитать. В письме, когда меня собирались крестить, папа написал мне: «До сих пор ты и твоя мама – единое целое, и весь остальной мир если и представляет для тебя интерес, то остается непонятным». Теперь дело обстоит иначе. Мы с мамой не единое целое, я дергаю к себе одеяло. «Выметайся. Вали отсюда». Мама не то чтобы все время переживает, иногда проходят дни и месяцы, прежде чем она снова обо мне забеспокоится. Это беспокойство вида «а вдруг мой ребенок умрет». Но сейчас, когда мама дома, она все время беспокоится. День и ночь, и день и ночь, и день и ночь. По-моему, она хочет наверстать все те тревоги, которые упустила, пока была в отъезде. Равномерно распределить тревоги по дням, месяцам и годам сложно. Равномерно ничего не получается. Я расту, но без плана и режима. Страшненькая я или красивая? Настоящая ли я девочка? Зубы и ноги чересчур крупные, запястья слишком тонкие, взгляд какой-то детский, а ведь ребенком мне быть не хотелось. И что мне делать, если она умрет? Когда она снова уезжает, я хочу воткнуть себе в живот меч, повернуть его в ране, чтобы брызнули кровь и внутренности – правда, эта картинка была у меня черно-белой – и еще чтобы потом тот, кого я сама выберу, вытащил меч и отрубил мне голову. Как все это проделать, я знаю. Мы с папой смотрели кино под названием «Харакири». Два раза смотрели. Умирать я не хочу, я хочу жить, но если она умрет, для меня в этом мире места не останется.

* * *

У меня есть множество снимков мамы и бабушки. Они улыбаются и позируют, а вот сама я, стоит кому-нибудь навести на меня объектив, вжимаю голову в плечи. Лицо у меня круглое и бледное, а щеки полные. Густая челка падает на глаза, ноги тощие. Мама считает, что со мной одно сплошное мученье. Мне двенадцать, и я настоящая нахалка. Редко улыбаюсь. Отстраняюсь от нее. Просто невозможная. И требую все больше и больше. Мне подарили мои первые пуанты, и я постоянно кружусь на месте. Я затягиваю розовые шелковые ленты вокруг щиколотки, два раза крест-накрест, завязывать пуанты я умею, а вот сооружать узел из волос – не очень, достаточно тугим он не выходит. Танцы, танцы, танцы. Волосы выбиваются из прически, торчат, болтаются, мне велят следить за волосами, укреплять спину, вставать на пуанты, держать голову высоко поднятой, вытягивать руки, смотреть в одну точку, приучать сердце к дисциплине.

Мама стягивает с меня одеяло. «Какого черта она заходит ко мне в комнату и срывает одеяло?» Не хочу, чтобы весь мир видел мое тело! Ночная рубашка у меня слегка рваная, мама сует руку в прореху. Она кричит. Порой, когда она дома, я думаю, что лучше бы уж она уехала. «Ты худая, ты слишком худая, ты должна лучше питаться! Ты совсем не ешь!»

Я худая от рождения, с этим ничего не поделаешь. Хайди говорит, что она тоже уродилась худой. Мы с Хайди подружки. Все говорят, что внешне мы похожи, но я так не считаю. Хайди красивая. Ей тринадцать с половиной. Она старше меня. У нее уже формы обозначились. И она засматривается на мальчиков. Мы столько времени проводим вместе, прямо как сестры. Ее тело не доставляет ей беспокойства. И ее мама тоже. И то, что она живет не по плану. Ее не волнует, что именно может произойти, если ей вдруг понадобится пройтись в одиночку через большое помещение, где полным-полно людей.

У меня в шкафу две пары джинсов, совершенно одинаковых. «Что, если, – думаю я, – что, если я надену сразу обе, одни джинсы поверх других? Может, тогда со стороны я буду казаться толще?» Я надеваю джинсы, потом снимаю и снова надеваю. Мне тесно и неудобно. Неужели у меня теперь появятся формы? Брюки топорщатся в каких-то странных местах. Я иду, широко расставляя ноги. Шагаю, как кулик. Как маленький описавшийся ребенок. Девочки в школе смотрят на меня как-то странно. А мальчики на меня вообще не смотрят. Когда мне надо в туалет, я запираюсь в кабинке и пытаюсь стянуть брюки. У меня ничего не выходит, не получается, штанины прилипли друг к дружке, я не в силах снять их. Теперь я не девочка, а штаны. И мне так хочется в туалет, что либо я описаюсь, либо, либо, либо я заору так громко, что мое тело – худое детское тело, не желающее поддержать меня, – разлетится на куски. Ага, вот так! Теперь можно и мочевой пузырь опорожнить.

Девчоночьи голоса. Топот. Стук в дверцу.

– Эй, ты чего?

– Ты чего орешь?

– Я не ору. Отойдите отсюда.

В туалет заходит Фигеншоу. Инспекторша. Я ее не вижу – кабинка-то заперта, – но с приближением Фигеншоу в атмосфере что-то происходит. Все вокруг темнеет, воздух сгущается, будто рядом с тобой вот-вот приземлится «джамбо джет». Девочки испуганно перешептываются.

– Она там, в кабинке.

– Заперлась.

Три властных удара.

– Что случилось? С тобой все в порядке?

– Да.

– Немедленно открой дверь!

Я натягиваю брюки, только одну пару, а вторую скручиваю и запихиваю за унитаз. И открываю дверь.

Фигеншоу высокая и широкоплечая, она похожа на морского черта. Ее муж, Танк, тоже преподает в начальной школе. Он высокий и тощий. Интересно, они с ним трахаются?

– Почему ты кричишь?

Она не разговаривает, а шипит.

– Кричу?

– Ты что, заперлась в кабинке и кричала?

– Нет. Не было такого.

Хайди говорит, что одни толстые, а другие худые. Так уж оно сложилось. Она говорит, что глупо было напяливать сразу две пары джинсов, никаких форм от этого у меня не появилось, и со стороны сразу видно, что на мне две пары джинсов, только и всего. А теперь все знают, что это я орала в туалете и меня поэтому направили к психологу.

Хайди – единственная девочка, которая умеет чинить сломанные кассеты. Она упорно распутывает зажеванную пленку, а потом карандашом аккуратно заматывает ее обратно. Когда магнитофон зажевывает пленку, происходит это мгновенно, и из колонок слышно шипение. Ощущение при этом такое же легко узнаваемое, как боль от осиного укуса. А когда я пытаюсь распутать пленку самостоятельно, она непременно рвется, и тогда уж кассету в жизни не починишь. Пальцы у меня не толще, чем у Хайди, хотя мы руки и не сравнивали, сравнивать – плохая примета. Мы обе бледные, и когда мы идем по улице, никто не обращает на нас внимания. Какая разница, кто из нас есть кто, волосы у нас светлые, руки маленькие. Вот только никто не знает, что пальцы Хайди умеют распутывать узлы, а мои не умеют, будь то узлы на кассетной пленке, шнурки или спутавшиеся волосы. Мои волосы часто путаются, и Хайди распутывает их, умудрившись при этом не выдернуть целый клок волос.

По ночам мы слушаем кассеты. Она живет по соседству, и нам разрешают оставаться друг у друга на ночь, а если не разрешают, то мы пробираемся тайком, после того как ее родители и мои няньки уснут. Если же за мной присматривает бабушка, ничего не выходит. Бабушка по ночам не спит и все расхаживает по нашей большой квартире. Но в остальное время мы с Хайди ночуем друг у дружки очень часто, хотя мне, наверное, хотелось бы, чтобы это происходило еще чаще. Из нас двоих я более преданная. Иногда Хайди отказывается и говорит, что в гости к ней придет кто-то еще.

Стены в спальне у Хайди желтые, а у меня белые. По ночам все одинаково бесцветное и тусклое. Порой мы бродим по разным комнатам. Я живу в квартире, Хайди – в доме, однако мы знаем обстановку, словно свою собственную. Все вещи на своих местах, мебель там, где обычно, однако когда остальные спят, здесь все иначе. По ночам комнаты выглядят так, словно у них температура.

На окне в моей комнате висят красные занавески, длинные и плотные. Мама сама выбрала ткань и отнесла ее портному. Ковер тоже подобран в тон. У меня черный кассетный магнитофон размером с обувную коробку. С одной стороны у него ручка, и, ночуя у Хайди, я беру его с собой.

Если бы Хайди не было, я бы ее придумала.

Отец у нее – ровесник моему. И у обоих седые волосы. Зимой отец Хайди носит зеленое суконное пальто, и мой отец наверняка тоже. Они сидят, погрузившись в собственные мысли, один в Норвегии, другой в Германии, а двери у них в комнатах приоткрыты. Отцу Хайди снятся кошмары. Иногда по ночам мы слышим, как он кричит, и его крик эхом отдается в комнатах. Хайди говорит, что кошмары у него из-за войны, а во сне кошмарам раздолье. С этим ничего не поделаешь. Мне его жаль.

– А почему ты не подойдешь и не возьмешь его за руку?

Хайди качает головой.

Дверь в родительскую спальню закрыта. Крики похожи на молитву, но не те, к которым я привыкла. Молитва, которую бабушка читает по вечерам, совсем другая.

Взрослый мужчина, которого мучают сны.

Значит, мой отец такой же? Или моя мать?

Если не считать этих кошмаров, по ночам все было тихо. Когда мы оставались друг у дружки с ночевкой, то задавались целью не ложиться до рассвета. Под кроватью мы ставили миску с холодной водой, чтобы, когда начнем засыпать, смачивать лицо.

Близится лето, и мама вернулась домой. Она устраивает праздник. Хайди останется ночевать. Мы решили, что спать не ляжем и будем подсматривать за взрослыми, сперва мы потоптались немного на празднике, но потом все-таки заснули под смех, музыку и незнакомые голоса. Мы проснулись на следующее утро, довольно поздно. Дома никого нет. Утреннее солнце заливает все то, что оставила после себя ночь. Повсюду грязные бокалы и бутылки из-под вина, окна в жирных пятнах, словно гости пытались выбраться отсюда через окно. Хайди говорит, что надо бы нам открыть окна и слегка проветрить тут. Когда мама танцует так, как вчера на вечеринке, когда она кружится и кружится, я боюсь за нее – вдруг она упадет? Сначала я мечусь рядом и стараюсь отодвинуть все, обо что она может споткнуться, но нельзя же бегать вот так всю оставшуюся жизнь. Спать-то мне ведь тоже когда-нибудь надо.

Мы с Хайди вместе просыпаемся по утрам и засыпаем по ночам, иногда я очень крепко ее обнимаю, и она боится, что я ее задушу.

* * *

На балете девочки, бывает, падают в обморок. Сначала глухой удар. Стук. Похоже на какой-нибудь природный катаклизм. А дальше процесс напоминает воскрешение мертвого. Стоит кому-нибудь из девочек упасть в обморок, все сломя голову несут воду, полотенца, тряпки, балетные пачки, журналы и листы бумаги – все, чем можно обмахивать. Сильные женские руки поднимают, спасают, гладят по лбу, пробуждают к жизни. Катаклизм и воскрешение. И так то и дело. После землетрясения город возвращается к жизни. Девочки приходят в сознание, осторожно встают на тоненькие ножки, и жизнь катится дальше.

Маме предложили петь и танцевать на Бродвее. Хотя ни петь, ни танцевать она не умеет.

– Хочешь переехать в США? – спрашивает она.

– Опять?

– Да.

– Вообще-то нет.

Когда мы с мамой переехали в США, мне было пять лет. Мы поселились в большом доме в квартале кинозвезд, и плавать меня учила длинноносая пловчиха с телом, похожим на струну, и в вечной шапочке для бассейна. Она никогда не улыбалась, но после каждого занятия угощала меня мороженым. У мамы был любовник, который не пользовался мылом. Мама называла его французом. Еще он не стригся и зубной пастой тоже не пользовался. Мама говорила, что он так поступает «по политическим соображениям». Я забиралась к нему на колени и обматывала лицо его волосами. Волосы были черные, прямые и пахли морским дном. Если верить маме, умнее мужчины в мире нет. У нее и другой любовник был. По-моему, его звали Дик, а может, Джон. Точно не помню. Имена – вообще штука сложная. Их сложно давать, носить, помнить, жить с ними, избавляться от них. Не исключено, что его вообще звали Боб. Как-то раз он отвез нас с мамой в магазин игрушек – по его словам, крупнейший в мире, и сказал, чтобы я выбирала все, что захочется. Он носил свободные рубахи и брюки и говорил, что любит меня. Я знала, что это ничего не значит и что по-настоящему он меня все равно не любит. «В Лос-Анджелесе, – говорила мама, – все говорят, что любят тебя, но на самом деле это не так. – Мама показала на свой большой нос и добавила: – Тут нужно держать нос по ветру и не верить каждому встречному и поперечному».

В магазине игрушек мамин любовник повернулся к нам с мамой и широко – от уха до уха – улыбнулся. Я видела его губы и оба уха, а глаз не видела, потому что их скрывали огромные солнечные очки, которые он никогда не снимал.

Мы едва успели войти в магазин.

– Как тебе вот это? – он взмахнул чем-то наподобие сковородки из серебряной фольги, – поставил ее на плиту. – Раз-два-три – и попкорн готов.

Мы с мамой смотрели на сковородку.

– Возьмем, да? – нетерпеливо заявил он и положил в тележку шесть сковородок для попкорна.

Мамин любовник все время курил. Сигареты, сигариллы, трубки, кальян. В магазине игрушек он курил лакричную сигарету, внешне неотличимую от обычной, но со вкусом сладкой лакрицы. Он и нам с мамой такие дал. Мы едва поспевали за ним. Мама держала меня за руку.

– Как вам это? – выкрикивал он. Мы его слышали, но не видели.

Он то появлялся перед нами, то исчезал. Вот он уже держит в руках светловолосую куклу. У нее голубые глаза и длинные черные ресницы, похожие на кошачьи усы. Запястья и ноги у нее пухлые, а если нажать кукле на живот, она хнычет.

В магазине игрушек длинные узкие коридоры, где по обеим сторонам, от пола до потолка, полки с товарами. Лампы в потолке светятся зеленым. Мы нагружаем игрушками две тележки – в основном там куклы и одежда для них, а еще огромная рыбина, с которой можно купаться. Мамин любовник сажает меня в тележку и бежит по проходу, где на полках танки и военные самолеты. Я будто плыву под водой. Мама бежит за нами и смеется.

Много тысяч лет назад, во времена жизни Елены Прекрасной, историки составляли списки ее женихов. Один список составил Псевдо-Аполлодор (31 жених), другой – Гесиод (11 женихов), а третий – Гай Юлий Гигин (36 женихов).

Кротким голоском маленькой девочки мама говорит:

– Я могу заполучить, кого захочу. Мне достаточно на них посмотреть.

Она часто называет мужчин «они», а женщин «мы».

«Им не нравится, когда у нас скрипучие голоса».

«Главное – не переусердствовать. Иначе мы их пугаем».

У меня блокноты в плотной красной обложке, но дневников я не веду. Я составляю списки. Например:

Мои няни.

Мамины любовники.

Все наши переезды.

Что я куплю, когда у меня появятся собственные деньги.

Самые красивые девочки в классе.

Прочитанные книги.

Фильмы, которые я смотрела.

Количество дней, оставшихся до моего тринадцатилетия.

Количество дней, оставшихся до моего шестнадцатилетия.

Количество дней, оставшихся до моего восемнадцатилетия.

Количество дней, прожитых в Америке (именно прожитых, а не тех, когда я просто приезжала в гости).

Во второй раз, когда мы с мамой отправились на другую сторону Атлантики, мне было десять. Мы собирались жить там шесть месяцев. Русский дал мне большую банку белужьей икры – мама говорила, он тайком вывез ее из СССР. Эта банка стояла на столе в нашем номере в нью-йоркском отеле. Наш номер был похож на квартиру, у меня имелась собственная спальня, но в самом начале мне разрешили спать с мамой. Отель назывался «Наварро». Само название звучит так, будто я выдумала это место, будто это город, которого нет на карте, однако на самом деле это не так. По длинным и темным коридорам здесь проплывала балерина Марго Фонтейн, даже красивее мамы. Она гладила меня по голове и шептала: «Very nice, dear, very nice»[12]. Банка с икрой сине-желтая и принадлежит мне одной.

Мама часто говорила какие-то несвязные вещи, которые я потом переиначивала, так что получалось нечто еще более несуразное. Она, например, упомянула как-то о железном занавесе. К тому времени о железном занавесе я знала уже достаточно.

– Его видно из папиного дома в Хаммарсе, – сказала я.

– Нет, не видно, – возразила мама.

– А вот и видно.

– Оттуда тебе видно только горизонт, – сказала мама, – а не железный занавес. – И она несколько раз повторила: – Горизонт, горизонт, горизонт.

Прислушиваться к аргументам – это искусство. Но маму иногда несло не в ту степь. То, как в ее жизни появился русский и как он потом исчез, было для меня загадкой. Мама говорила и говорила. На ночь она надевала пеньюар – такой же синий, как банка с икрой. Еще на кухне стояла бутылка водки. Так все русские делают – стараются выбраться из-за железного занавеса и привозят своим любовницам водку, а их дочерям – икру. Мама говорила, что русский боится темноты и что поэтому он все время остается у нас ночевать, но тогда мне уже нельзя было спать вместе с мамой. Однако, так как русский уже взрослый и очень гордый, ему не хочется, чтобы кто-то знал о его страхах. Вместо ответа я вышла в коридор: не желала ее слушать. Немного погодя я вернулась, но опять вышла. Иногда я ездила на лифте на другой этаж, и это было все равно что очутиться в чужой стране. Широкие коридоры ничем не отличались от наших, нет, во всех висели массивные хрустальные люстры, полы были устланы коврами, а по стенам тянулась вереница дверей. Но воздух в каждом коридоре был свой: если взвесить воздух на разных этажах, то у него и вес каждый раз будет различаться.

Икру я съела, все до последней икринки, мазала ее на большие ломти хлеба и раскладывала их в ряд по столу. Я жевала и глотала, и солоноватая липкость черной икры мне нравилась.

Когда мама спит, будить ее запрещается. Если мама заснула, а ее тут разбудили, заново заснуть она не сможет, и тогда вся ночь насмарку, да и не только ночь, а и весь следующий день, и следующая ночь тоже, и так до бесконечности.

Мне иногда снился про нее один сон, всегда тот же самый, который заканчивался тем, что мы кричим друг на дружку, после чего мама растворяется в воздухе и исчезает. В этом сне я ищу ее, лихорадочно роюсь в ящиках и шкафах, заглядываю под диван и в ванную. Может, она спряталась за шторами, за нашими темно-красными шторами? Или в старом бабушкином сундучке с шитьем? Или укрылась среди ножей и вилок в серванте на кухне?

Сидя на кровати, мама читает «Мадам Бовари». Она отрывает взгляд от книги, смотрит на меня и говорит, что это роман одного французского писателя.

– А про что он?

– Про одну женщину по имени Эмма.

Я стою на пороге. Киваю.

– Может, пойдешь поиграешь? – предлагает мама. – Или тоже возьмешь себе книгу, ляжешь и почитаешь ее?

Я киваю.

– Но делать это надо молча, – добавляет она, – читать можно только в тишине.

Волосы у нее распущены, а вокруг глаз темные круги. Ее молочко для снятия макияжа с тушью не справляется. По вечерам и утрам кожа вокруг глаз у мамы совершенно черная. Однажды я поплевала на пальцы и попыталась оттереть эту черноту. Мама не остановила меня, хоть это и было неприятно, она лишь попросила меня не тереть с такой силой.

Когда я сейчас, много лет спустя, читаю «Мадам Бовари» и стараюсь представить, как выглядела Эмма, мне кажется, будто вокруг глаз у нее тоже черные круги. Не думаю, что Флобер об этом упоминает, он говорит, что самыми красивыми в ней были глаза, «карие, они казались черными из-за ресниц», но ни слова о темных кругах, которые никак не оттереть.

Он носил белый костюм и был намного старше ее. Ей едва исполнилось семнадцать. Дядюшка Карл считался известным обольстителем и шарлатаном, и мама рассказывала, что ее мать, то есть моя бабушка, дожидалась ее, сидя у окна. На дядюшку Карла было приятно посмотреть, но доверять ему было нельзя. Почему ее дочери вздумалось непременно связаться с этим типом? Почему не с кем-нибудь еще? Почему именно с ним?

Тот вечер выдался ужасно холодным. Близилось Рождество. Они ходили в кино. Возможно, они и перекусить куда-нибудь зашли. Пили ли они вино? Когда алкоголь впервые доставил ей удовольствие? Когда принес чувство свободы? Избавил от стыда? «Наконец-то, наконец-то, наконец-то. Этого я никому не говорю, но теперь всегда так буду поступать».

Они возвращались домой через парк, и он предложил присесть на скамейку и поболтать, хотя пошел снег и сидеть было холодно. Его рука скользнула ей под юбку, пальцы расстегнули пояс для чулок, неуклюжей холодной рукой он гладил ее по бедру. Когда он добрался до ее трусов, она сказала «нет», но он все равно стянул их, и они переспали прямо там, на скамейке. Это был ее первый раз. Ей запомнился холод. Ледяная скамейка. Его холодная рука.

Когда они шли домой – он во что бы то ни стало решил проводить ее до дома, – он спросил, какой подарок она хочет на Рождество. На дворе был 1955 год, возможно, они танцевали под «Blue Suede Shoes», и, может статься, она представляла себе такие туфли, синие замшевые туфли, только ей хотелось красные, холод забирался ей в нос, горло, рот, глаза, между ног, она боялась заболеть и еще боялась, что ее мать, уже долго просидевшая у окна, разозлится и ударит ее. Не могу себе представить, чтобы бабушка кого-то ударила, но это бывало – правда, била она не меня, а маму, когда сердилась и не могла взять себя в руки.

Мама сказала, что хочет красные туфли на высоком каблуке, дядя Карл спросил, какой у нее размер, и мама соврала и сказала – тридцать седьмой. Мама всегда стеснялась своих чересчур больших ступней, на самом деле размер ноги у нее был тридцать девять с половиной, а на правом большом пальце еще и нарост имелся, но об этом она дядюшке Карлу не сказала.

В 1955 году на Рождество мама получила в подарок пару красных туфель на высоком каблуке тридцать седьмого размера. Втиснувшись в туфли, она проходила в них весь вечер, хоть это и причиняло ей невыносимую боль. Дядюшка Карл улыбался ей, и маме не хотелось казаться неблагодарной.

Красные туфли – один из первых подарков, которые она распаковала, а ведь сочельник длится долго. Когда она наконец заперлась у себя в комнате и сбросила их, ступни были красными и опухшими, а на одном чулке протерлась дыра. Она достала иголку с ниткой и принялась за штопку. Похожа ли она в эту минуту на Эмму? Укололась ли она и высасывала ли из ранки кровь?

Я заявляю маме, что если уж мы снова переезжаем в США, то у меня есть несколько условий. Мне двенадцать лет, и я выставляю свои условия.

Условия у меня такие: во‑первых, я не хочу бросать балет, а во‑вторых, мне нужна кошка.

– Будет у тебя эта чертова кошка, – говорит мама, – все, что хочешь, у меня больше нет сил. Как же я устала.

Звонить Хайди из США получается дороговато, но мама говорит, что мы можем переписываться. Это первое. Второе: там, где растут дети, непременно должны быть деревья.

Мамины правила детского воспитания:

1. Дети должны пить молоко.

2. Дети должны жить там, где растут деревья.

Мама решила, что я буду жить в большом желтом доме в маленьком городке в двух часах езды от Нью-Йорка. В городке много деревьев. Что это за деревья, я не знаю. Большие дома, высокие деревья и темно-зеленая трава. До меня вдруг доходит, что мама не собирается жить в этом доме вместе со мной, она говорит, что станет жить на два дома – то в Нью-Йорке, то в этом городке, а вот я буду жить там, где деревья.

Владелица дома – полноватая женщина лет шестидесяти в больших очках и с большими ногами, втиснутыми в туфли на высоком каблуке. Показав нам дом и рассказав об установленных здесь порядках, она протягивает маме ключи. Одновременно она распахивает дверь на веранду и уже собирается что-то сказать, но мама ее перебивает.

– Сад! – радостно кричит она. – Сад и деревья!

Она хватает меня за руку и хочет выбежать туда. Вон оно что – значит, она думает, что мы сейчас возьмемся за руки и примемся скакать по этому саду, и танцевать, и покажем этой толстой женщине и нашим новым соседям, как у нас все чудесно! Я вырываю руку и упираюсь, не девочка, а мешок с песком.

– Не трогай меня! – шепчу я.

У меня растет только одна грудь. Левый сосок фиолетовый, и трогать его больно, будто в нем поселился шмель. Правый же сосок мягкий, по-прежнему розовый и не больше кошачьего носа. Я худая, как травинка. Ненавижу Америку. Ненавижу маму.

Мама выбегает в сад и танцует. Волосы блестят на солнце. Танцевать она не умеет. Выглядит это намного хуже, чем ей самой кажется. Толстая женщина поджимает губы. Я стою рядом с ней. На мне голубые кроссовки. На ней – желтые туфли на каблуке. Наверное, ей нравится желтый, потому что дом выкрашен желтым, и занавески в гостиной желтые, и туфли у нее тоже желтые. Ее тянет что-то сказать, сперва она не решается, но потом все же открывает рот и кричит:

– Не надо… я попрошу вас не вытаптывать траву!

Мама останавливается. Она запыхалась. Что там говорит эта полная женщина? Мама отбрасывает назад свои прекрасные волосы и с деланой осторожностью на цыпочках направляется назад, на веранду, словно хочет показать, что владеет искусством ходить по траве и танцевать на ней, не коснувшись ни травинки. Она не осмеливается признаться, что сняла дом только ради сада, не осмеливается сказать, что долго искала именно этот дом и этот сад, что на этот раз хочет, чтобы все было чудесно, не осмеливается сказать, что специально просила прислать проспекты и брошюры, штук двадцать, а может, и больше, с фотографиями домов, садов, деревьев и спален. Да-да, она сидела в кровати в нашей квартире в Осло и рассматривала все эти бесчисленные дома, и когда дошла до снимка большого желтого дома, утопающего в зелени, то сказала себе: «Тут мы и будем жить». У нее есть ребенок, дочь, которой непременно нужно лазать по деревьям.

У мамы не хватает смелости сказать это все, она боится полных, не хочет ссориться. К тому же договор уже подписан. Может, по деревьям тут тоже запрещается лазать? Спросить она не решается. На этот раз все должно сложиться хорошо. Детям нужен покой, порядок и предсказуемость. Красивый дом, красивый сад, красивый район. Деревья, молоко. Она чувствует, что вот-вот потеряет собственную дочь. Что-то ускользает от нее. «Мы же были так близки, а сейчас малышка отдаляется. Отвечает резко. Она же была совсем рядом, такая светлая. С солнечными бликами в волосах. А теперь смотрит на меня и будто обвиняет в чем-то. Как жаль, что она не может остаться маленькой».

Обои в гостиной парчовые, и диван такой же. «Детям не разрешается приносить в гостиную еду», – говорит женщина.

Кошка стоит тысячу долларов. Это длинношерстный перс с длинной серебристой шерстью и сложным нравом.

– Главное – ежедневно расчесывать шерсть, – говорит женщина-заводчик, сама похожая на персидскую кошку.

Кошек у нее дома больше двадцати. У нее плоское личико, розовый нос, маленькие изящные ушки и большие голубые глаза, слегка удивленные или обиженные. Она худощавая, а пышные, достающие до пояса волосы собраны в хвост на макушке. Такое чувство, будто маме хочется забыть про котенка и вместо него приютить эту женщину.

Я решила, что кошку будут звать Сьюзи Джоли. Имя я придумала еще в самолете, и вот мы здесь, еще не спавшие после прилета, мать и дочь в доме у заводчицы. Мы сидим на скрипучих стульях, обитых тканью в розочках. Стол и подоконники уставлены фигурками кошек из белого и зеленого фарфора, перед нами стоят маленькие черные чашки, в которых плавают пакетики «Липтона». Когда заводчица отправляется на кухню за печеньем, мама вдруг замечает, что чайную ложечку ей не дали, поэтому она вытаскивает чайный пакетик мизинцем. С пакетика капает прямо на скатерть, и мама беспомощно озирается в поисках блюдца, но блюдца нигде нет, поэтому пакетик с тихим хлюпаньем отправляется обратно в чашку. Чай мама любит слабый и горячий, и не из пакетиков, а заваренный в чайнике – все это я знаю. Когда я была младше, то готовила маме чай, если та уставала и у нее болела голова. Готовила чай и массировала лоб. «У тебя такие добрые руки, – говорила тогда мама, – они умеют успокаивать издерганные нервы».

Мама остановила машину возле дома заводчицы, и в нос нам почти сразу же ударил запах кошачьей мочи. Мама повела носом – носом, который, как ни странно, одновременно портит и подчеркивает ее красоту – принюхалась и сказала:

– Кошачья моча воняет хуже всего! Ты точно хочешь котенка?

Им непременно нужно все обсудить, да еще и чаю выпить вместе. Когда мы звонили заводчице из Норвегии, она сказала, что хочет познакомиться с мамой лично. Она не продает котят всем, кому попало. Можешь быть хоть сто раз кинозвездой, для заводчицы главное – чтобы котенку было у тебя хорошо, и поэтому заводчица разработала собственную систему распознавания людей. И далеко не всегда котенка тебе отдадут после первой же встречи. А может, и вообще не отдадут. Она разводит котят не ради денег – это она повторяет несколько раз, когда мы уже сидим за столом, пьем чай и грызем печенье.

– Разве что чуть-чуть ради денег, – бормочу я по-норвежски. Я-то знаю, что котенок стоит тысячу долларов.

Маме не нравится, что ее дочка стала такой язвительной. И чем дальше – тем хуже. И такой нахальной. Этого нахальства в дочке прежде не наблюдалось. Мама отвешивает заводчице комплименты – комплименты ее гостиной и кошачьим фигуркам, комплименты ее пышным волосам и кошке, которая прыгнула маме на колени и явно вознамерилась там заснуть. Мама ничего не говорит ни про запах, ни про чуть теплый чай, ни про заляпанную скатерть. Мама даже кочергу убедит, что та прекрасна и любима. Я молчу. Я произвожу на людей совсем не такое впечатление, как мама. У меня чересчур большие зубы, да еще и брекеты, так что лучше вообще молчать, и к тому же я совершенно не умею убеждать людей, будто их любят и ценят. Повсюду в заставленной мебелью гостиной лежат разновозрастные персидские кошки – на креслах с такой же обивкой, как и стулья в столовой, на облепленных кошачьей шерстью коврах, на подоконниках среди фарфоровых фигурок, под огромной батареей, которая пыхтит, и булькает, и выплевывает тепло. Заводчица говорит маме, что вообще-то не продает кошек семьям, где есть дети. Я сталкиваю большую кошку с маминых коленок и забираюсь туда сама. Вообще-то я уже слишком взрослая, чтобы сидеть у мамы на коленках, но сейчас мне плевать.

– Пойдем отсюда? – бормочу я по-норвежски. – Мне надоело тут сидеть. Она странная какая-то.

Мамин гнев обрушился на меня, будто гром с ясного неба. Она по-прежнему улыбается заводчице, но кожа покрывается мурашками, а значит, мама злится. «Эта девчонка уже такая большая и тяжелая, а лезет ко мне на колени, да еще и ноет и все портит».

– Да, быть женщиной нелегко, – говорит мама отчасти самой себе, а отчасти – заводчице. Та кивает.

Слово «женщина» мама выделяет особо. Всем, в том числе и мне, очевидно, что когда мама говорит о том, каково это – быть женщиной, то говорит она о невероятно сложных вещах, а не просто о половой принадлежности. Мне, например, до женщины далеко. Я не просто не женщина, а как раз наоборот. Я девочка, но это слово мама особо не выделяет. Помню, в школе мы проходили дистилляцию, и я подумала, что если сварить маму при температуре в тысячу градусов, то, что останется, будет дистиллятом – женщиной в чистом виде. Я слезаю с маминых коленок и иду на кухню. Может, я найду тут ту самую кошку, которая предназначается мне? Мою кошку. Такой у нас был уговор. Что мама раздобудет мне кошку. Обычно она слово держит, кроме тех раз, когда обещает позвонить.

«Твоя мама – самая честная лгунья во всем мире», – восхищенно говорит отец.

Мать и отец – они словно блудные сыновья, каждый из них по-своему, каждый в своем мире. Они – младшие дети, самые любимые, которые ждут, когда кукушка принесет им чужого птенца, и его заклюют и съедят, а потом они умрут, и воскреснут, и покинут отчий дом, и вновь вернутся, и игра эта никогда не закончится.

Уговор с мамой был такой: я брошу Хайди и поеду с тобой в США, если ты купишь мне котенка. Чужой птенец мне не нужен, мне нужен котенок. Ребенком оставаться я больше не желаю, однако еще несколько лет придется потерпеть.

На кухне под ногами у меня скрипит, весь пол тут усыпан песком из кошачьих туалетов. Жирный белый персидский кот какает в стоящий возле двери лоток, а потом забрасывает экскременты песком. На столе на тарелке валяется недоеденный бутерброд с ветчиной. В гостиной мама разговаривает с незнакомой женщиной. Я перехожу из комнаты в комнату. Может, от недосыпа, от жары, от запаха кошачьей мочи, а может, от всего сразу, но это светлое утро стало вдруг липким и похожим на ночные кошмары.

За несколько лет до этого мама дописала свою книгу, ту самую, над которой так долго билась. В нашем доме в Стрёммене она каждый день запиралась в подвале и писала, писала, а стопка листков все росла, нервы трепались все сильнее, у нас появился цветной телевизор, мама кружилась, кружилась и падала, и ее надо было укладывать в постель, она плакала и говорила, что больше так не может, с мужчинами покончено, телефон звонит и звонит, и все ее дергают, но в конце концов книга была закончена. Когда в США книгу опубликовали, мама повела меня в большой книжный магазин в Нью-Йорке, где мне пришлось несколько часов подряд сидеть рядом с ней за столом, а люди выстроились в длиннющую очередь, чтобы купить книгу и получить автограф на титульном листе. Некоторые гладили меня по щеке, другие плакали, кто-то фотографировал нас. В первой главе мама написала: «Я хочу написать о любви, о том, каково это – быть человеком, об одиночестве и о жизни женщины». По-моему, обо всем этом действительно стоит написать. Однажды я вырасту, правда, ждать еще, к сожалению, надо много лет. В тот год, когда мы переехали в США, мне двенадцать, я хочу, чтобы детство шло быстрее, мне не нравится быть ребенком, не нравятся другие дети, их взгляды, перешептывания, прически, секреты, я скучаю по Хайди. Она тоже ребенок, но ее я понимаю. Я приехала в США всего три дня назад, но скучаю по Хайди. Вот бы сделать что-нибудь такое, отчего ход времени ускорится.

Я открываю дверь в спальню заводчицы. На небольшой двуспальной кровати спят шестеро котят. Сперва они меня не замечают, но потом я протягиваю руку и пытаюсь погладить их. Самый крошечный котенок – величиной не больше лемминга – поднимает голову, шипит и впивается зубами мне в кожу. Мне кажется, будто я кричу, но все тихо. Я пытаюсь вырвать руку, но котенок вгрызается сильнее. Мне больно. Так же больно мне было, когда Хайди воткнула мне в руку осколок бутылки из-под колы, но в тот раз мы так и задумали – нам требовалось, чтобы и у меня, и у Хайди выступила кровь, потому что мы собирались совершить обряд кровного братания. Когда я вырвала руку, котенок приподнялся и взмахнул лапой. Остальные котята тоже зашевелились, видно, почувствовав, что их клубок разваливается. Хайди говорила, что одна боль снимает другую. Возможно, так оно и есть. Котенок – это в основном шерсть и еще немножко зубов, когтей, костей и сердца. Я наконец стряхнула котенка с руки.

По пропахшим кошками комнатам я возвращаюсь обратно в гостиную и останавливаюсь на пороге. Мама с заводчицей, словно закадычные подружки, сидят рядышком на диване. Мама поднимает глаза и замечает меня.

– Меня котенок искусал и поцарапал, – говорю я, растопырив пальцы. Между большим и указательным выступает капля крови.

– Так иди вымой руки, – отвечает мама.

– А вдруг я бешенством заражусь, – не отстаю я, – или столбняком. Он знаешь как сильно укусил, – я подхожу поближе, – смотри, сколько крови! – Я таращу глаза.

Заводчица переводит взгляд с меня на маму. Она ни слова не понимает. Мама часто напоминает, что в США я должна говорить только по-английски. «Remember to speak English, sweetie»[13]. Я смотрю в уродливые зеленые глаза заводчицы. По-моему, она не продаст нам котенка, хоть мама и согласна выложить тысячу долларов.

Из-за моего поведения вся система распознавания тревожно пищит. Очень в моем духе!

– Моя дочь прищемила руку дверью, – прошептала мама.

А может, маме это все-таки удастся? Она же умеет разводить руками тучи и заставляет человеческие сердца биться быстрее.

Мама машет мне, приглашая снова сесть к ней на колени, и принимается дуть мне на пальцы. Дует она не там, где больно, но мне приятно.

Няньки в желтом доме сменяются одна за другой. Их задача – присматривать за девочкой. Будить ее по утрам, кормить, помогать с уроками, отвозить в балетную школу в Нью-Йорке, привозить обратно в это чертово захолустье и укладывать по вечерам спать.

Мама думает, что в следующий раз надо бы, пожалуй, сразу нанять двух нянек. Если одна не выдержит, другая сможет сразу же подменить первую. Девочка совершенно невыносимая, неуправляемая, она больше не Малышка, и мать вынуждена искать подход к этому сгустку, состоящему из костей, рта, коленок, брекетов и расходов, ведь все это – ее, матери, ответственность. У девочкиной мамы, длинноволосой красавицы, столько других дел! На дворе 1978 год, и ей исполняется сорок. Она стоит посреди комнаты в длинном тонком платье, и все подходят и дергают ее. Целуют, хлопают по плечу, тыкают пальцами, подталкивают, трясут, гладят по голове и животу, облизывают ее, хватают за нос, приподнимают и усаживают, колют, бьют, жгут, а девочкин отец и пальцем не шевельнет. Он даже пальцем не шевельнет, чтобы помочь. Ни пальцем не шевельнет! Ему вообще сообщили об этой катастрофе? Кто-нибудь спросил его, где его дети и где он сам? Его кто-нибудь дергает? Или, может, трясет? Кто-нибудь вообще позволяет себе его судить за то, какой он отец? О нет. Ему собственных чертей хватает.

Мать закатывает глаза.

– Только мы с тобой друг у дружки и есть, – она прижимает девочку к себе.

Две новые няньки приехали из Швеции. Им двадцать два и двадцать три года, и они пленительно красивые. Мама обещает им хорошо платить за то, что они будут присматривать за девочкой. Чего только не сделаешь, чтобы избежать катастрофы. Каждой из нянек обещано по тысяче долларов в месяц. Мама призналась девочке, что собиралась предложить им по тысяче крон, но вместо этого сказала «тысяча долларов», а отказаться от своих слов у нее смелости не хватило, потому что девушки бросились ей на шею и покрыли ее поцелуями. Мама не желает никого разочаровывать. «Понимаешь, это так сложно. Я не хочу никого разочаровывать». Иногда девочка единственная ее слушает и единственная способна ее утешить. Мамины подружки говорят, чтобы она не доверяла дочери чересчур многого, дружить с собственным ребенком нельзя. «Ты должна быть матерью», – говорят подружки. Вообще-то мама с ними согласна и даже вносит в правила хорошего воспитания еще один пункт:

1. Дети должны пить молоко.

2. Дети должны жить там, где растут деревья.

3. Матери не должны дружить с собственными дочерьми и доверять им все на свете. Матерям следует помнить, кто из них мать, а кто – дочь, кто взрослый, а кто ребенок.

В историях, которые рассказывал отец, все девушки отличались пленительной красотой (ключевое слово – «пленительной»), отчего истории делались интереснее. Когда звонит телефон (телефон в желтом доме большой, черный и плоский, и от его дребезжания вздрагиваешь). Это звонит из Мюнхена отец, и девочка рассказывает ему, что живет теперь в небольшом городишке неподалеку от Нью-Йорка и что вместе с ней в доме живут две пленительно красивые шведки, и это чудесно.

Домой, в дом с желтыми стенами, мама возвращается все реже и реже. Каждое утро я прохожу улицу до конца и дожидаюсь школьного автобуса. Я хожу в школу для девочек, которая стоит посреди большого парка. Школьная форма состоит из зеленого платья с бретельками, белой блузки, коричневых туфель, зеленых гольфов и костлявых коленок, торчащих из-под платья. Меня отправляют в один класс с девочками на год младше меня – малышней, сопливыми девчонками, одиннадцатилетками. Английский у меня еще недостаточно хороший – так говорит директриса, хищная и траченная временем дама с торчащей грудью.

– Если ты окажешься в ситуации, где тебя будут сравнивать с ровесницами, ты будешь чувствовать себя потерянной, – говорит она.

– Потерянной? – с тихой кротостью переспрашивает мама, поглядывая на меня.

Мы сидим в креслах в кабинете директрисы.

– Именно, – отвечает директриса.

Я смотрю на нее.

– Не слишком ли это сильная мера? – шепчет мама.

– Главное – чтобы ученикам было спокойно, – сказала директриса.

Класс большой и светлый с большими полукруглыми окнами. Все дети вежливо здороваются с новой ученицей. Классную руководительницу зовут мисс Френч, она преподает английский. Она настоящая красавица, и я сразу понимаю, о чем толковал папа, говоря о пленительной красоте. Это слово нужно не просто для того, чтобы сочинить хороший рассказ, оно как будто означает что-то настоящее, нечто, чем обладают отдельные избранные Богом женщины. Стоя у доски, мисс Френч раскрывается перед нами во всей своей невероятной красоте, она такая ухоженная, милая и дружелюбная, что едва не искрится. Говорит она тихо, почти шепотом, и ученикам приходится наклоняться, чтобы ее услышать. Я сижу на задней парте и зажмуриваюсь, чтобы не видеть учительницу.

Однажды мы с мисс Френч остаемся наедине. Это происходит в самый первый мой день в школе. После той встречи я возвращаюсь едва живая. Все происходит будто во сне. Но меня бросает в жар. Она отводит меня в маленькое помещение без окон, где развешена школьная форма.

– Эти платья, конечно, не самые красивые в мире, – по-дружески доверительно говорит она.

Я стою посреди комнаты в трусах, колготках и белой кусачей блузке и пытаюсь натянуть через голову зеленое платье.

– Но со временем ты привыкнешь к этой форме, вот увидишь. К тому же теперь тебе не придется каждое утро раздумывать, что надеть, – она выдавила из себя смешок.

Мисс Френч протягивает мне гольфы. Я сажусь на пол и надеваю их поверх колготок.

– Нет-нет, – шепчет она, – гольфы нельзя носить поверх колготок. Колготки надо снять.

– Но я тогда замерзну, – протестую я.

– Ох, но у нас нельзя носить гольфы поверх колготок, – голос шелковый, кожа – сливочно-нежная. Ее шелковые чулки блестят – это наверняка такие, которые пристегиваются к поясу. Сережки переливаются, брошь на лацкане пиджака сверкает. Мисс Френч, должно быть, ненавидит девочек. Она такая прекрасная, а мы такие уродливые. Особенно я. Я подхожу к длинному зеркалу, висящему на стене в примерочной. Мисс Френч молочно-белым морозным облаком вырастает у меня за спиной. Гольфы колются. Она кладет руку мне на плечо. Мы стоим и смотримся в зеркало. Из-под платья у меня торчат коленки, огромные и голубые, как два глобуса.

На ней каждый день новый, сшитый по фигуре костюм. Один красивее другого. Может, она это нарочно? Может, я нужна ей? Мое костлявое уродство нужно ей, чтобы на его фоне ярче сиять самой?

Мой котенок живет в большой кладовке с окном. Я приношу в кладовку матрас и ложусь там. В голове туман, лоб горячий. Это потому что меня заставляют ходить в гольфах посреди зимы, говорю я. Я забываю расчесывать котенку шерсть, и у него появляются колтуны, расчесать которые совершенно невозможно. Мои шведские няньки пытаются мне помочь: одна держит кошку, а вторая, смочив расческу, осторожно расчесывает кошачью шерсть. Однако нежности ей все-таки не хватает, так что на расческе видны большие комки шерсти. Когда с расчесыванием покончено, на теле котенка остаются ранки и большие проплешины.

Одна из шведок заводит роман с парнем с длинной челкой. Благодаря ему дом с желтыми стенами наполняется сладковатым запахом и сигаретным дымом, голосами и музыкой. Мы пропитываемся сладковатым запахом и сигаретным дымом. Соседям такой поворот событий не нравится. Они считают, что ни маме, ни шведкам, ни костлявой девчонке, ни облезлой кошке здесь не место.

Мать-одиночка в платьях с глубоким декольте приходит и уходит.

Сомнительные шведки приходят и уходят.

Костлявая девчонка (которая зажмуривается, когда с ней разговариваешь) приходит и уходит.

Каждый вечер шведки готовят странное пряное мясное рагу, которое никто не желает есть. По крайней мере, я точно не желаю. Из соуса торчат маленькие белые кости. Булькающая кастрюля стоит на плите. Как-то раз соседка, миссис Линдон, приглашает нас в гости. В соседском городке знакомы и с Элисом Купером, и с Бетт Дэвис, разве же могут с ними сравниться две пошловатые шведские няньки и костлявая дочка кинозвезды? У миссис Линдон несколько детей, а ее старшая дочь – моя ровесница, но ходит в государственную школу, куда я тоже мечтала бы попасть.

– Это твой шанс завести друзей, – говорит мама по телефону. Я киваю. Она не видит, как я киваю, и мое молчание выводит ее из себя. Она говорит, что мне надо не забыть расчесаться, и еще я должна хорошо себя вести. Я снова киваю.

– Можешь дать трубку кому-нибудь из девушек? – просит она. – Я попрошу их напомнить тебе причесаться.

– Я и сама не забуду.

– Ладно.

– Так будешь с ними говорить?

– Нет, тогда это уже не нужно.

– Ладно, пока. Мне пора, – говорю я, – мне еще уроки делать.

– Малышка… – в ее голосе сквозит неуверенность.

– Чего еще?

– Помни – веди себя прилично.

– Я всегда себя прилично веду.

Мама мнется. Ее явно тянет возразить. Она не считает, что я всегда веду себя прилично, и об этом нам, наверное, следует поговорить, пока все не усугубилось… пока не произошла катастрофа… Но сейчас у нее нет времени, ее ждут.

– Ты прилично ведешь себя, только когда сама этого хочешь, – говорит она. Неуверенность испарилась. Мы прощаемся, и я кладу трубку.

Миссис Линдон угощает нас сыром, печеньем и морсом, а для взрослых приготовили кофе и чай. Вокруг большого стола в гостиной стоят четыре мягких дивана. Диваны светло-красные. Я наклоняюсь и беру печенье, надеясь, что никто не заметит, потому что миссис Линдон еще не предложила всем угощаться. По диванам разбросаны декоративные подушки. Каждый раз, когда хочешь взять что-то с блюда, приходится распихивать в стороны подушки. Печенья вкусные – тонкие, хрустящие и соленые, как чипсы, но больше похожи на нормальную еду, а не на чипсы. Возможно, они такие вкусные, потому что в них добавлены пряности или потому что они сделаны из муки грубого помола. Я беру еще одно печенье и мажу его сыром. Миссис Линдон с улыбкой смотрит на меня и говорит:

– Угощайся.

А потом спрашивает:

– Кто будет чай, кто кофе?

Шведки говорят, что хотят чаю, я прошу стакан воды. Миссис Линдон явно попросила дочку, мою ровесницу, поспрашивать меня о моей родине.

– У вас в Норвегии есть тротуары? – девочка не сводит глаз с меня и шведок. Рот у меня набит печеньем, и ответить я не могу.

Шведки смеются и отвечают, что у нас есть тротуары, и дороги, и здания, и машины, и лето, и зима, и города, и поля, и птицы, и кинотеатры, прямо как здесь.

– Мы из Швеции, – хором рассказывают они, – а она из Норвегии. – Они приобнимают меня.

– Ясно, – девочка-ровесница поднимает глаза и смотрит в потолок.

– Как интересно! – говорит миссис Линдон, и с таким видом, будто ей и правда интересно. – Но языки там похожие, верно? Вы друг дружку понимаете?

– Конечно! – шведки опять меня обнимают. – А наша молодая леди говорит и по-норвежски, и по-шведски, так что понимаем мы друг дружку отлично.

– Интересно, – миссис Линдон опять мне улыбается, – Норвегия и Швеция – очень красивые страны. Мне всегда хотелось побывать в Скандинавии.

Я беру еще одно печенье. Моя ровесница, которую зовут Эшли, корчит матери рожицу, всем видом показывая, что ей хочется уйти. Ей надо на тренировку (гимнастика? баскетбол? секция чирлидеров? театральный кружок?), и ее ждет подружка (Лайза? Кимберли? Мэри? Мишель?), да она уже и так достаточно тут просидела. Мать с дочерью думают, что я их переглядываний не замечаю, но я все вижу.

Я тянусь за следующим печеньем и щедро мажу его сыром. Вот съем это, а следующее сразу не стану хватать, сперва до тысячи досчитаю.

– Как тебе здесь? – улыбаясь, спросила миссис Линдон.

Когда она улыбается, ее рот похож на шкатулку с мелкими жемчужинками. Рот у меня набит печеньем, и говорить, пока все не прожую, я не могу, поэтому я виновато улыбаюсь, киваю и показываю на свой рот, как делают, когда хотят сказать: «Ой, секундочку, я только проглочу, а то у меня еда во рту». Чтобы ускорить процесс, я запиваю печенье водой и, быстро проглотив недожеванное, смахиваю с губ воду и крошки. Салфетки у всех здесь полотняные. Вытерев рот, я не знаю, куда девать салфетку. Время от времени я почему-то говорю по-английски хуже, чем обычно. Часто, когда незнакомые взрослые спрашивают меня о чем-нибудь, я забываю слова и начинаю заикаться. Чтобы положить этому конец (а начинается такое внезапно), я смотрю в пол и бормочу что-нибудь себе под нос. Или зажмуриваюсь.

– А… спасибо… прошу прощения за мой английский… здесь мне очень нравится.

– Как чудесно, – подхватывает миссис Линдон. – Может, вы с Эшли подружитесь. Эшли ходит на гимнастику. Не хочешь с ней сходить?

Эшли с ужасом смотрит на мать. Ее глаза превращаются в две узенькие щелочки. Я тоже умею так щуриться.

– У меня нет времени ходить на гимнастику, – говорю я, теперь уже на прекрасном английском, – я занимаюсь балетом.

– Она посещает балетную школу в Нью-Йорке, – говорит одна из шведок, – мы три раза в неделю с ней туда ездим. На поезде.

– Ну надо же! – миссис Линдон взмахивает руками. – Тогда зря я тебе предложила ходить с Эшли на гимнастику.

Что еще сказать, миссис Линдон не знает, поэтому в гостиной повисает тишина. Мне хочется еще печенья. Я досчитала до двухсот тридцати четырех. Надо дотерпеть хотя бы до пятисот. Печенья солененькие и ароматные, а хрустят лучше всего, когда правильно жуешь, не слишком быстро, но и не размусоливаешь.

Дома, прежде чем прийти сюда, мы перекусили – шведки наделали на всех троих бутербродов, и мы слегка принарядились. Они сказали, что познакомиться с соседями будет интересно и что я, возможно, подружусь с соседской девочкой. Печенья солененькие. Четыреста семьдесят пять, четыреста семьдесят шесть, четыреста семьдесят семь. До пятисот дотерпеть не удается, но на этот раз я решительно встаю и опускаюсь на корточки перед столом и мажу печенье маслом, однако грызть его начинаю, только вернувшись на диван.

– Дружок, да ты голодная, – миссис Линдон улыбается и показывает на блюдо, – я сейчас еще принесу.

По вечерам к нам приходит парень с челкой. Иногда он приводит с собой приятеля, а иногда приходит один. Рагу со специями он не хочет, и девушки готовят ему что-нибудь другое. Зеленый салат. Бутерброд с сыром. Как-то вечером он закуривает и предлагает мне затянуться. Я знаю, что это марихуана.

– Нет-нет, – возражает одна из шведок, – Джон, убери, только не это.

– Да пускай попробует, – говорит он. Он садится на диван и принимается расспрашивать меня о фильме Годара «Две или три вещи, которые я знаю о ней». Я отвечаю, что у Годара смотрела лишь «На последнем дыхании», и тогда мы начинаем обсуждать «Харакири», потому что его я смотрела два раза. Он говорит, что с ребенком «Харакири» еще не обсуждал.

Мама живет в квартире на Манхэттене с видом на Центральный парк. Она будет играть главную роль в бродвейском мюзикле про маму – не про мою, а про какую-то еще. Мама из мюзикла – тоже норвежка, на ее плечах вся семья, семейство Хансен. Они живут на улице Стейнер-стрит в Сан-Франциско. Действие происходит в начале прошлого века. Отец семейства потерял работу, с деньгами у них туго, но мать, благодаря своей сметливости, спасает и себя саму, и отца, и детей. Моя мама не умеет ни петь, ни танцевать, но зато она сочетает в себе бесконечное множество различных качеств и чувств и согласилась сыграть эту роль. Почему бы ей тогда не петь и не танцевать на Бродвее? Одно из качеств – ужасная неуклюжесть, второе – приторность, третье – высокомерие, четвертое – уязвимость, пятое – беззащитность, шестое – тоска, такая громадная, что у нее нет ни начала, ни конца. У нее несколько сольных номеров, и ни в одной сцене она не попадает в ноты.

Волосы падают на глаза. Волосы не собраны сзади в обычный балетный пучок. Она такая же худая, как самые способные девочки-балерины, однако способностей у нее меньше. Она худая, потому что уродилась такой, а не потому что не ест или вызывает у себя рвоту после еды. Девочка все время что-то ест, причем не только пряное рагу с торчащими из соуса костями. Она вообще не наедается, но при этом остается худой, худой, как червяк из книги до того, как он прогрыз насквозь красное яблоко, две груши, три сливы, четыре клубнички, пять апельсинов, шоколадный торт, мороженое, соленый огурец, кусок швейцарского сыра, ломоть колбасы, леденец, вишневый пирог, сосиску, куличик, арбуз, зеленый листик, «но в один прекрасный день она превращается в гребаную бабочку», – говорит парень с челкой. Он сидит на обитом шелком диване в доме с желтыми стенами, курит косяк и рассуждает про «Фотоувеличение» Антониони. Шведки смеются. Парень тычет пальцем в девочку.

– Ты его не смотрела?

Она качает головой.

– Антониони лучше, чем твой отец.

– Ясно.

– Он сильнее переживает за мир.

– Ясно.

– И он интереснее.

– Ясно.

– Я как-нибудь свожу тебя на «Фотоувеличение».

– Ясно.

Но кроме него никто больше ничего не говорит о девочке и бабочках и в кино ее не приглашает.

Отец дважды ставил «Ивонну, принцессу Бургундскую» Гомбровича. В пьесе рассказывается о принце, который совсем извелся от скуки и в отчаянии (когда скука окончательно его одолела) женится на уродливой и молчаливой принцессе Бургундской. Родители принца потрясены. Придворные тоже. Не знаю, что хуже – что принцесса уродлива или что она ничего не говорит. В конце концов они ее убивают. Кажется, постановкой в Мюнхене отец девочки остался недоволен. Отзывы были плохие, у него ничего не вышло, и критики писали, что он потерял хватку.

О различии между мужчинами и женщинами Гомбрович пишет в «Дневнике» так: «Ежеминутно она обманывается в своей жажде нравиться – а потому она не царица, а рабыня. И вместо того, чтобы показать себя богиней, достойной вожделения, она выступает как неуклюжесть, пытающаяся заполучить недоступную ей красоту»[14].

Мать выступает, как что угодно, но уж никак не неуклюжесть. Скорее, она – богиня, достойная вожделения, пытающаяся скрыть свою неуклюжесть.

Матери было важно, как все выглядело со стороны. Как она выглядела со стороны. Как все вокруг выглядело со стороны. От этого зависело ее существование.

Мать не богиня, но обладает красотой того типа, что принадлежит всем и никому – как национальный парк. Когда девочка пытается представить ее, то видит множество лиц, которые накладываются друг на дружку. Она все раздумывает, есть ли у матери отдельная красота – отдельное лицо, – предназначенное только для девочки. «Как мама выглядит, – думает девочка, – когда она смотрит на меня, но при этом никто не видит, что она на меня смотрит?»

Нобелевский лауреат говорит, что начал сомневаться во всем.

Мать и ее новый приятель едят спагетти с мясным соусом в маленьком итальянском ресторане в Нью-Йорке. На матери длинное темно-красное платье, плотно облегающее грудь. Возможно, он думает: «Совсем недавно она была одной из самых прекрасных женщин в мире».

Нобелевский лауреат чувствует, что породнился с отцом девочки, но как именно, объяснить не смог бы. У матери было множество любовников, и девочкин отец – один из них, у остальных любовников он вызывал любопытство, они расспрашивали о нем, старались сблизиться с ним, находясь вместе с матерью девочки. Нобелевский лауреат думает, что мог бы поговорить с отцом девочки о музыке, и начинает рассказывать матери девочки о детских воспоминаниях, о дирижере Фритце Райнере и сороковой симфонии Моцарта. Он уже открывает рот, чтобы рассказать, как руки младшей сестренки порхали над клавишами, когда мать девочки живо подхватывает:

– Ой, обожаю Моцарта!

Нобелевский лауреат осекается и меняет тему разговора.

Мать часто называют отцовской музой. Отца маминой музой не называют. Он был мужчина, она – женщина, он был старше, а она – совсем молоденькая, он искал и обнаружил ее, он смотрел и видел ее. Это если вкратце. Он созидал, она вдохновляла. У отца было девять детей, но никого из них – ни мальчиков, ни девочек – музами не называли. Дети мешали созиданию, так считали и их матери, и их отец. Эту задачу выполняли их матери – это тоже если вкратце. Почти всех матерей (а их было пять на девятерых детей плюс отцовская мать, то есть номер шесть) называют музами. Ингрид, его последняя супруга, отличалась практичностью, и поэтому он любил ее больше всех остальных. И скорбел, когда она умерла. Скорбел так сильно, что сам хотел умереть. Как считал отец, любовь живет дольше, если практические моменты отлажены и не создают помех. Не стоит недооценивать важность практической стороны жизни. Это касается как любви, так и созидания. Отец не называл женщин своими музами. Нет, по-моему, к этому слову он не прибегал. Он называл женщин скрипками – музыкальными инструментами, но никак не музами.

В норвежском языке слово musa – муза – немного глуповатое, потому что по звучанию совпадает со словом «мышь» и сленговым названием вагины. В начале XVIII века поэт Петтер Дасс написал несколько писем поэтессе Доротее Энгельбретсдаттер, например следующее:

Но что случилось, Госпожа?

…

Ужель Минерва навсегда

О наслажденьи позабыла?

И проведет свои года

Под властью скорби чернокрылой?

Ужель божественный Парнас

Теперь опустошен, разрушен?

И песня музы прервалась,

И звонких нимф уже не слушать?

И новых строк не написать,

Ведь вдохновение убито,

Перо, чернила и тетрадь

Заброшены и позабыты?[15]

Петтер Дасс ждал и ждал ответа. Восхищаясь ею, он не называл ее своей музой, и из послания следует, что он относился к ней как к поэту, как к равной себе. Ответа он не получил и решил, что ее муза истощена, чем и объясняется молчание. Получается, Петтер Дасс на сто пятьдесят лет опередил Бодлера – как известно, перу Бодлера принадлежит стихотворение о больной музе.

Если бы он написал мне, я бы, скорее всего, ответила. Получи я письмо или, что вероятнее, мейл, начинающийся не безнадежным «Привет» и моим именем, да все это, возможно, еще и со смайликом, а обращением «Но что случилось, Госпожа?» – то ответила бы без промедления.

Отец называл маму своей скрипкой Страдивари. Я никогда не слышала, чтобы она выражала недовольство необходимостью играть роль музы или скрипки Страдивари. Неужели ей и впрямь хотелось стать скрипкой?

У правителя Пиерона было девять дочерей, которых он сам считал настолько прекрасными, что они способны соперничать с музами. Однако он ошибался, а высокомерие всегда подлежит наказанию, поэтому все его девять дочерей обратились сороками.

Впрочем, это еще не самая плохая участь. Предназначение музы – служить отражением великого художника. Без художника не будет и музы. А сороке не приходится быть ни для кого отражением, ее и так видно. Вообще-то сорока обладает способностью узнавать собственное отражение. На это способны лишь немногие животные – разумеется, отдельные виды обезьян, например бонобо, некоторые дельфины и один вид муравьев. О муравьях выяснилось, что те, увидев свое отражение и заметив на голове пятно, принимаются умываться, а если никаких пятен нет, то муравьи не умываются. Были также исследованы и сходные способности у слонов. Некоторые слоны свое отражение узнавали, а другие – нет. Однако эти исследования осложнялись тем, что зеркала оказались недостаточно большими.

«Возможно, она станет и моей музой тоже», – думает нобелевский лауреат и смотрит на маму девочки. Спустя много лет, дожидаясь в аэропорту посадки на задержавшийся рейс, он придумывает теорию о способностях памяти, основанную на длительных исследованиях в области иммунологии. К тому времени они уже давным-давно расстались с мамой девочки, поэтому, наверное, ему требовалась не муза и даже не сорока, а обычная задержка рейса?

С одной стороны, ему хочется, чтобы весь мир видел, что ему удалось заполучить такую женщину, как она. С другой стороны, его грызет сомнение, что она – не та, кто ему нужен. Ей сорок. Она кривляется на сцене (он не видит ничего пленительного в ее пении и танцах, смотреть и слушать ему неловко). С одного конца на шкале его чувств – гордость, а с другой – стыд, и нобелевский лауреат вечно не уверен, в каком месте этой шкалы он находится в определенный момент. Эта бесконечная неуверенность и есть его величайшая слабость.

Он представляет себе пальчики младшей сестренки над клавишами, ее крохотные ручки. Он открывает рот, чтобы рассказать о руках младшей сестренки, но осекается. «Ой, обожаю Моцарта!» – ее восклицание будто дурной запах повисает между ними.

Мать рассказывает девочке, что нобелевский лауреат работает над созданием искусственного мозга. Однажды он брал маму с собой в лабораторию. Единственное, что ей запомнилось – это крысы повсюду и что она начала сомневаться в прочности их отношений. Она очень сопереживает крысам, хоть они и мерзкие.

Мама девочки называет это влюбленностью, но лишь первые недели. Много лет спустя она назовет его чудовищем.

В молодости он играл на пианино. Чтобы выкроить себе немного свободного времени, родители отправляли их с младшей сестрой в Карнеги-холл. Брат с сестрой затихали и молча наблюдали, как Фритц Райнер дирижирует оркестром, который исполняет Моцарта. Нобелевскому лауреату хочется рассказать ей о белом платье сестры, о ее длинных темных волосах, собранных в косу и перевязанных лентой, о том, как он сжимал в руке ее маленькую ручку. Но он не рассказывает. Вместо этого он поднимает руку и сгибает указательный палец, будто подзывая маму девочки к себе.

– Нам неизвестно даже, какие именно импульсы мозга заставляют мой палец сгибаться, – говорит он.

Мама девочки замечает красивый ноготь, небольшую руку с гладкой кожей. Ногти у него ухоженнее, чем у нее.

Она тоже сгибает указательный палец, будто приманивая его к себе.

Согнув указательные пальцы, они смотрят друг на дружку.

– Я точно знаю, что я – не ты, – говорит он. Наверное, получилось резковато, потому что мать девочки вздрагивает. Она мечтает о такой любви, в которой двое растворяются, забывают, кто из них есть кто. Но нобелевский лауреат рассуждает не о любви – он говорит про то, как сложно понять механизмы в мозгу, управляющие человеческой моторикой, и что мы представляем собой совокупность наших движений.

– Ничто не стоит неподвижно. Ничто не предрешено. Все находится в движении.

– Хм… – мама думает, долго ли они еще будут сидеть вот так и приманивать друг дружку пальцем.

Он опускает руку.

Нобелевский лауреат выпивает немного вина. Она молчит. А потом он говорит:

– Представь себе кору головного мозга…

Она представляет себе портрет собственного отца. Все оттенки синего. Перебивать он не собирается, боится сморозить какую-нибудь глупость. Порой она чувствует себя глупо, притом что в ее обществе мужчины ощущают себя гениями. Даже гении ощущают себя гениями, когда мама на них смотрит.

– Сложность мелочей, – говорит он.

– Сложность мелочей, – повторяет мама. Еще немного – и у нее заболит голова. Нет, это не мигрень, от мигреней она не страдает. Ее головная боль – что-то вроде зуда, даже скорее не боль, а недомогание. Живой мозг светло-красный, а вовсе не серый. Ей хочется сказать, что живой мозг не серый, а светло-красный, но ее спутник наверняка видел не один мозг и наверняка только серую массу, ведь умирая, мозг сереет – вряд ли же нобелевский лауреат препарирует живые мозги. Она решает ничего этого не говорить – это все равно никак к делу не относится. В такие моменты в голове у нее будто что-то шуршит. И нервы издерганы. Она выпивает еще вина – обычно это помогает, успокаивает ее.

Ей хочется сказать, что больше всего на свете она любит тишину.

Красное платье тесное и колючее. Она боится, что он заметит у нее под мышками темные разводы.

Когда нобелевский лауреат приезжает в гости в дом с желтыми стенами, он чаще всего сидит в гостиной на обитом шелком диване и шепчет маме, что ему пора.

Однажды он просит девочку пойти на кухню, насыпать в стакан сахара и посчитать, сколько молекул в стакане с сахаром. А как посчитает, пусть возвращается и расскажет ему, сколько получилось. Сложность мелочей. Возможно, он даже награду посулил, уже не помню. Девочка побежала на кухню, но сахара не нашла и позвала маму. «Мама, мама, где сахар?» Мама вздохнула и направилась на кухню. Уж ей-то откуда знать, где сахар? Она открывала шкафчики, а у шведок, как назло, был выходной. Когда они нужны, их вечно дома не бывает, да она им еще и переплачивает. Нобелевский лауреат позвал маму в гостиную – ему не хотелось, чтобы она отлучалась. Весь смысл игры в молекулы заключался в том, чтобы приблудная (так он называл девочку, когда думал, что она не слышит) занялась чем-нибудь, а он остался бы наедине с ее матерью. У него имелись жена, и дети, и большой дом, и нобелевская премия, и карьера, а вот времени на любовницу маловато. И возиться с приблудышем в его планы не входило. Сейчас же весь его план, похоже, пойдет прахом. Стакан девочка нашла, а сахара не было, мама металась по комнатам и бранила нянек. Нобелевский лауреат поглядывал на часы.

Я тайком подслушиваю, как мама говорит по телефону. Иногда она об этом знает. Тогда потом мы обсуждаем, какие люди глупые. Например, нобелевский лауреат. Мы с мамой все сильнее ополчаемся на него. Когда хочешь подслушать чей-то разговор, трубку надо снять медленно и осторожно, чтобы не было щелчка. Если в трубке щелкнет, считай, что тебя раскусили.

– Ты моя женщина! – звучит в трубке голос нобелевского лауреата. Говорит он убедительно, голос мрачный и хриплый. Мама – избранная, самая любимая, он видит ее, и ради него она существует, в этом и есть весь смысл, хотя нобелевский лауреат и ведет себя как придурок.

Я так и не додумалась, сколько молекул в стакане сахара, мы с мамой даже сахара не нашли, но до чего я додумалась – так это до того, что я пока еще маленькая девочка и меня ни при каких условиях нельзя назвать чьей-нибудь женщиной.

Я лежала больная и отказывалась вставать. В первый раз я слегла на три дня. Во второй – на семь. А в третий – на десять. Я десять дней лежала в кровати, обнимая ободранного котенка.

– Почему у нее все время температура? – спрашивала по телефону мама.

– Мы не знаем, – шептала одна из шведок.

– Она говорит, что мерзнет из-за школьной формы. Вообще-то на улице минус десять. Может, и неудивительно?

Они поят меня чаем, укрывают пледом и гладят по щеке.

Ноги моей больше не будет в классе, где правит мисс Френч. Хватит с меня ее красоты. Ты получаешь то, чего хочешь, но иначе, чем ожидал. В конце концов, после трех приступов жара, меня переводят в государственную школу, куда можно ходить в своей обычной одежде. Там я знакомлюсь с мальчиком по имени Эдам. Мы одного роста, и он, как и я, ходит в лыжном свитере. Дома в Норвегии лыжный свитер у каждого есть, но здесь, в маленьком американском городке, такие свитера только у нас с Эдамом. После уроков он приходит к нам в дом с желтыми стенами поиграть в «Монополию» и послушать Village People и Supertramp. У Эдама есть намек на усы – едва заметный темный пушок, слегка скрывающий детскую припухлость между носом и ртом. Мне его усы нравятся. Они мужественные. Когда мы целуемся, они колют мне верхнюю губу. Эдам гладит меня по свитеру там, где обычно бывает грудь, пускай у меня вместо груди лишь один жалкий сосок.

Какое-то время я дружу только с Эдамом, но позже знакомлюсь еще с соседской девочкой Вайолет с длинными темными волосами. Вайолет говорит, что нет в мире ничего отвратительнее мальчишек с усами. Фу, мерзость. По усам сразу понятно, что Эдам мерзкий – ни побриться толком не способен, ни отрастить нормальные усы, как, например, Джефф, старший брат Вайолет.

Эдам миниатюрный. В нем все маленькое и изящное. Узкие плечи, тонкие руки – они дрожат, когда он рассказывает, что любит читать. Сейчас весь класс читает «Убить пересмешника» Харпер Ли, и Эдам предлагает мне помочь – почитать вместе и обсудить. Он говорит, вовсе не удивительно, что я не успеваю за всеми остальными в классе, ведь я иностранка и родной язык у меня тоже другой. Чтобы прочитать «Убить пересмешника», у меня уходят дни, недели, месяцы.

Я все больше времени провожу с Вайолет. Однажды я прошу Эдама больше не приходить – я не хочу играть в «Монополию», читать книги и слушать Village People и Supertramp.

Любимая песня Вайолет – «Лестница в небо» Led Zeppelin. Теперь это и моя любимая песня.

Эдам сидит на желтом диване в гостиной с желтыми стенами, где обычно сидит нобелевский лауреат, когда приезжает в гости. Я говорю, что все решила, что не передумаю, что между нами все кончено, а когда он принимается плакать, то кажется мне отвратительным, все, чем мы занимались с ним, – отвратительно. Он – олицетворение неуклюжести, не ужасной, а маленькой и жалкой, – сидит на диване и плачет.

– Катрина раздавлена, – говорит мама, – помни! Просто раздавлена. И это притом что ей предстоит взять на себя всю ответственность. Господи помилуй тебя, если она тоже уволится. Тогда я просто не знаю, что делать.

Мамин план не сработал. Они вообще у нее редко срабатывают. Задумка с двумя няньками в том и заключалась, чтобы, если одна сбежит, оставалась бы еще одна. В этом-то и был весь смысл. А теперь увольняются обе. Решили Америку посмотреть. «Мы живем только раз» – так они сказали. И парень с челкой с ними поедет. Втроем они купили вскладчину машину, и сейчас, как хором, заявляют маме: «Пришло время жить. Жизнь дает тебе образы, только когда живешь». Так говорит парень с челкой, позаимствовавший эту фразу у Анри Картье-Брессона.

Мама рассказывает, что у Катрины была мечта уйти в монахини, она много лет состояла послушницей при монастыре, но потом влюбилась в какого-то мужчину, а уж после такого в монашки путь заказан. «Она выбрала любовь земную», – говорит мама. Катрина покинула монастырь и отреклась от данного зарока, чтобы быть вместе со своим избранником.

Мама напрочь забыла совет, который давали ей подружки, о том, что не следует ей слишком мне доверяться.

А вскоре после того, как Катрина оставила монастырь, возлюбленный оставил и саму Катрину.

– Она совершенно раздавлена, – повторяет мама, – поэтому, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, будь с ней помягче и слушайся ее.

Вскоре мама опять надолго уедет, причем завершится ее путешествие в Мюнхене. Это папин город. Там живет папа. Мама говорит, что едет в Мюнхен вовсе не потому, что там живет папа, но они наверняка встретятся. Мама вздыхает. Ее все издергали. Всем от нее чего-нибудь надо. Вот бы запереться где-нибудь и просто спать.

Мне скоро тринадцать. Я составила список пожеланий, в который вписала: помаду, тушь, румяна, подводку для глаз.

– Я пригласила Катрину в гости, чтобы вы познакомились до того, как она сюда переедет, – продолжает мама, – она придет на твой день рождения.

– Это зачем?

– Как я уже сказала, мне кажется, вам полезно будет познакомиться до того, как она въедет.

– Да, но на мой день рождения-то она зачем придет?

– Затем, – отвечает мама, – что если есть в году день, когда ты сможешь обуздать свое нахальство, то это твой день рождения.

* * *

Папа с мамой встретятся! Мама-то думает, будто я не слушаю, обычно, когда она болтает, я не прислушиваюсь, но когда она рассказывает, куда поедет и надолго ли, я каждое слово ловлю.

Мама с папой встретятся, и произойдет это в Мюнхене! О Мюнхене я только и знаю, что там живет папа.

Вопрос вот в чем: как мне добраться до Мюнхена?

Одну меня в самолет не пустят. Я – мешок костяшек и костей. Бесполезный ребенок, полностью зависящий от взрослых и их денег, когда ему надо добраться из одного места в другое, по крайней мере, когда надо перелететь через Атлантический океан. Мешок с костями. Развалина. Развалины красивые. А я нет. Венера Милосская красивее меня, хоть и безрукая. Ученые все никак не могут взять в толк, куда подевались ее руки. В Венере кроется загадка. Мне скоро тринадцать, и я – это тонкие руки и ноги и большой рот. Во мне никакой загадки нету.

Если я доберусь до Мюнхена и попаду в одно помещение с мамой и папой, то попрошу кого-нибудь сфотографировать нас всех.

Мне нужна фотография, на которой мы втроем.

Я хочу оказаться там, когда мои день и ночь встретятся.

Я поднимаю взгляд и вижу лицо Катрины. Она ничего не говорит. И я тоже. Катрина обещает маме полностью взять на себя заботы о девочке, правда, она не знает, что этот ребенок не умеет ни засыпать по вечерам, ни просыпаться по утрам. Для девочки существует лишь белый день или темная ночь. Мама скоро уедет. Катрине неизвестно, что такое паника.

– В случае катастрофы, – с улыбкой говорит мама Катрине, – можешь позвонить мистеру П. Его номер в ящике.

Ее маршрут я таскаю с собой повсюду. Это напечатанный на бумаге план поездки с датами, местами, городами, отелями. Я почти все знаю наизусть, даже некоторые номера телефонов, по которым мне все равно запрещается звонить, потому что за границу звонить очень дорого. Днем листок лежит в рюкзаке, в учебнике по математике, а по вечерам я перекладываю его на тумбочку, а на него ставлю чашку с какао.

Катрина, брюнетка с волосами до плеч и в больших круглых очках, по вечерам варит мне какао с медом и разрешает взять чашку с собой в комнату.

Каждый вечер, перед тем как лечь, я расставляю и раскладываю по своим местам магнитофон, книгу, мамин план поездки и чашку с какао. В этом есть симметрия, красота. Режим, как в дисциплине. Режим, как в хореографии.

Вообще-то в доме с желтыми стенами запрещается ставить на тумбочки чашки и стаканы. В этом смысле полноватая хозяйка высказалась ясно. Первые недели нашей жизни здесь мы с мамой то и дело напоминали друг дружке об этом. Если мама забывала подложить под бокал с вином подставку, то я получала доллар. Если я ставила чашку не на подставку, то доллар уходил маме. Когда мама поселилась в нью-йоркской квартире, я осталась в доме с желтыми стенами, но время от времени мне разрешалось доехать на поезде до Центрального вокзала и сходить к маме в гости. В нью-йоркской квартире смотрели на отметины на мебели сквозь пальцы. Мы валялись в большой двуспальной кровати, ели китайскую еду из коробочек, а я пила из банки колу или имбирное ситро, и банку можно было ставить где вздумается. Чем больше от меня следов, тем лучше – так мама говорила, зарываясь носом мне в шею. «Малышка моя любимая, как же я по тебе скучаю, когда ты уезжаешь». Хотя мы обе знали, что я уже чересчур взрослая и никак не «Малышка». Иногда мы подряд смотрели по телевизору три фильма, и я чаще всего засыпала первой.

Но когда мама надолго уезжает, я каждый вечер вытаскиваю листок с ее маршрутом и кладу на тумбочку, а сверху ставлю чашку с какао.

Немного погодя на бумаге появляются круги от какао, чем дольше мамы нет, тем больше кругов, они прямо как годовые кольца.

Я точно знаю, когда она в Ленинграде, Москве, Белграде и Лондоне, но до Мюнхена еще долго. Прямо сейчас мама в Москве, за железным занавесом. Гостиница «Националь» на Моховой улице. Звонить оттуда сложно, к этому мама меня подготовила, она сказала, что, когда попадаешь за железный занавес, позвонить становится практически невозможно, так что волноваться мне не стоит, это происходит из-за ситуации в мире, а вовсе не потому, что мама меня не любит.

Катрине сказали, что самое худшее – это если я начну вдруг ждать звонка от мамы. Если это случится, я могу стать совершенно невыносимой. Я не выношу ждать звонка. Я чересчур остро воспринимаю ситуацию, пугаюсь, закатываю истерики, делаюсь ужасной. Катрина должна находить способы отвлекать меня. Если катастрофа все-таки случится, а до мамы дозвониться при этом невозможно, то, как сказано, Катрине следует связаться с мистером П. Листок с номером лежит в ящике.

Однажды мама звонит и кричит в трубку: «Солнышко, я тебя люблю!» – так громко, что на линии что-то щелкает, и ответить я не могу, я стою посреди кухни с трубкой в руках и киваю. Я тоже ее люблю, люблю настолько сильно, что у меня выступают слезы.

– Скажи что-нибудь, – шепчет Катрина, – говори же!

Она стоит передо мной, приплясывая от радости. Не знаю, кто из нас больше рад маминому звонку.

– Она же не видит, как ты киваешь, – шепчет Катрина, – она слышит, что ты плачешь. Не плачь. Почему ты плачешь? Ответь ей что-нибудь, чтобы она услышала тебя и не думала, что ты все время переживаешь.

Я помню, как выглядели шведки, как их звали, помню, какая у них была грудь и лицо, как от них пахло, но о той, которую, кажется, звали Катриной, я ничего не помню. В том смысле, что я не помню, как она выглядела, ни фигуры, ни лица, но помню исходящее от нее настроение, темное, глубокое, синее, печальное. Если сравнивать ее с ягодой, я бы выбрала черную смородину. Она играла на гобое и репетировала рано утром, до того как я проснусь, обычно ее игра меня и будила. Играла она красиво, но мне надоедало – один и тот же фрагмент снова и снова. Однажды она сказала:

– Если мне только будет позволено работать в саду, готовить еду, играть на гобое или просто гулять в лесу, то, надеюсь, я смогу следовать завету апостола Павла, сказавшего: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за все благодарите».

Больше она никогда не заговаривала о вере. Она клала руку мне на плечо и усаживала на стул, желая положить конец моим слезам. «Всегда радуйся, непрестанно молись, за все благодари». Я поняла, что это из Библии, папа цитировал Библию, и бабушка тоже, но не так ревностно. Эту цитату я поняла не до конца. «Всегда радуйтесь». Как же так – ведь Катрина самый грустный в мире человек?

Перед маминым отъездом Катрина говорит ей:

– Вашей дочери нужна одежда. Что-нибудь еще, а не только этот свитер. Она повсюду чувствует себя лишней. Я хочу сходить вместе с ней за одеждой.

Катрина готовит ужин каждый день. Она никогда не забывает подставки под стаканы и бутылки. Она помогает мне с сочинением, когда нам задают написать о романе «Убить пересмешника». Она отвозит меня к зубному врачу и дожидается, когда тот снимет мне брекеты. А потом она обхватывает мое лицо ладонями и говорит, что я красивая. Она ежедневно расчесывает кошку и не выдирает у нее шерсть.

Поздняя осень, но в воздухе разлито тепло, и по выходным я вылезаю в окно и бегу на пляж неподалеку, где меня ждут Вайолет, ее брат и их друзья. На пляже мы слушаем музыку и пьем пиво и что покрепче – у родителей Вайолет дома много подобного хранится. Они делают на бутылках отметины, чтобы было понятно, сколько жидкости осталось, но Вайолет вставляет в горлышко воронку и разбавляет выпивку водой. «Главное – не ошибиться», – говорит она, убирая воронку на место.

Мы сидим вокруг костра. Вайолет дала мне поносить блузку и брюки. Вайолет старше и одевается лучше меня. Я поворачиваюсь и замечаю Катрину – она стоит чуть поодаль. В небе расплывается солнце – золотое и усталое, оно вот-вот скатится в море. Джефф делает музыку громче. Это его магнитофон, так что музыку тоже выбирает он. Волосы Катрины развеваются на ветру. На ней черное платье. Она зовет меня. Выкрикивает мое имя. Нет, не выкрикивает, это неправильное слово. И она всегда зовет меня только по имени и никак иначе. Я поворачиваюсь к остальным, огонь трещит, я делаю вид, будто не вижу ее. Катрина выкрикивает мое имя опять, или не выкрикивает, а что она там делает. В конце концов я поворачиваю голову и говорю Вайолет, что за мной пришли. Мы закатываем глаза. Все оборачиваются и смотрят на Катрину. Ближе она не подходит. Солнце скоро исчезнет, и с моря уже тянет холодом. Я пожимаю плечами. Мне надо идти. Меня тошнит, но я допиваю жидкость, намешанную в бутылке из-под колы. Я не тороплюсь. Катрина никогда не отпускает меня. Мне приснилось, что она сама так сказала. «Я тебя никогда не отпущу». Я собираю вещи, хватаю обувь и босиком шагаю по песку. Катрина берет меня за руку, но я вырываюсь. Она появилась в тот день, когда мне исполнилось тринадцать. Она принесла с собой печаль, и молитвы, и свою покинутость.

Я говорю:

– Я прекрасно понимаю, почему твой любовник тебя бросил. Ты уродливая. Мне ты тоже не нужна. Ненавижу тебя.

В конце концов я звоню мистеру П. сама. Его номер записан на листке бумаги, который лежит в ящике стола на кухне. Звонить по нему полагается в случае крайней необходимости. Сейчас как раз такой случай. У мистера П. есть секретарь, и секретарь сообщает, что мистер П. на встрече. Я говорю, что дело срочное, и прошу ее позвать его. Это отлагательств не терпит.

У меня отличный английский. И говорю я прямо в трубку.

Отчетливо. И бодро.

– Добрый день, – здоровается мистер П. Он называет меня «фрёкен», но больше в шутку. – Чем могу служить?

Я отвечаю, что он должен купить мне билет на самолет – мне надо в Мюнхен.

– Хм… – мычит мистер П.

Я говорю, что таковы инструкции, полученные мною от родителей. Слово «родители» звучит властно.

– Хм… – повторяет мистер П.

Я упираюсь – мол, сейчас, с родителями невозможно связаться напрямую.

– Могу я поговорить с дамой, которая за тобой присматривает? – просит мистер П.

– Катрины сейчас нет дома.

– А ей известно… что ты мне звонишь? И что ты собираешься в Мюнхен?

Мистер П. колеблется. Это хорошо. Он не уверен. Он сомневается.

– Разумеется, знает! Мама с ней говорила.

Меня тянет заявить ему, что я не ребенок и ничье разрешение мне не нужно, но я прикусываю язык.

Главное – чтобы он сделал так, как я хочу, оплатил мне билет до Мюнхена, пускай лишь в один конец, но мне еще надо добраться на такси до аэропорта.

– Хм… – в третий раз повторяет он.

Мама в Москве, объясняю я, за железным занавесом, дозвониться до нее сейчас невозможно, и мистеру П. об этом прекрасно известно, а папу беспокоить нельзя ни при каких условиях, у меня даже и номера его нет, он, если можно так выразиться, и сам как железный занавес. Все это я выкладываю мистеру П. У меня тоже имеется план, и я его даже записала. Никаких импровизаций. Катрине я ничего не говорю, пока за мной не приезжает машина. Тогда я иду в кухню, прямо с чемоданом.

Катрина готовит обед. Сейчас субботнее утро.

– Ну, я поехала.

Она поднимает голову и смотрит на меня.

– Куда?

Я берусь за ручку чемодана, поднять его невозможно, и я дергаю чемодан за собой.

– Я уезжаю.

– И куда ты собралась?

Я глубоко вздыхаю и отчетливо говорю:

– Я уезжаю в Мюнхен.

С нобелевским лауреатом у мамы все было кончено, а когда я сбежала в Германию, Катрина уволилась. Спустя некоторое время мы вернулись в Норвегию, в нашу просторную квартиру на улице Эрлинга Шалгссона.

Маме хочется сделать что-нибудь ради других.

Ей хочется быть полезной.

Она смотрит на мир и хочет улучшить его.

Ей не хочется молчать, подобно Элизабет.

«Если я понадоблюсь тебе, – говорила она, –

Если ты скучаешь по мне,

Если хочешь, чтобы я пришла,

Если захочешь поговорить,

И чтобы я была рядом».

Мама уехала в Лондон. Не знаю почему. Я больше не сидела возле телефона, дожидаясь ее звонка. Но я по-прежнему боялась ее потерять. Иногда я заставляла себя бродить по кварталу или бегать вверх-вниз по лестнице до тех пор, пока не принималась плакать от усталости. Однажды я насыпала в стакан воды соли и заставила себя выпить. «Пей, а то она умрет!» Я знала – это называется навязчивые мысли, что это только мысли и ничего больше, что на них не следует обращать внимания, а надо лишь жить дальше. Мне нужно было одно тело для жизни и еще одно, отдельное, для мыслей. Балет я прогуливала. Ну и ладно. А потом вообще бросила. И в этом тоже ничего страшного не было. Мы с Хайди ночевали друг у дружки и готовились к жизни с мужчинами. Хайди уже осознавала, какое впечатление производят на мужчин ее гладкая кожа и походка, знала, что, когда проходит по улице, мужчины смотрят ей вслед. Она преодолела свои старые страхи и заменила их новыми. Где-то на полпути между старыми и новыми страхами находилась я.

В Лондоне мама давала интервью югославскому тележурналисту. Богдан – славянское имя, означающее «данный Богом». Одетый в белый льняной костюм, он задавал маме вопросы и так влюбился, что собрал чемодан и отправился следом за мамой в Осло. Наверное, из аэропорта он добирался не на такси, а на автобусе и вышел на площади Улава Кюрре, откуда с чемоданом прошагал сто пятьдесят метров до большого белого дома, на третьем этаже которого, за тяжелыми красными шторами, жили мы с мамой. Холодная осень в Осло, он стоит с чемоданом и книгами (они сложены в висящую на плече кожаную сумку), вокруг кружится листва. Своим глубоким голосом на ломаном английском он спрашивает, можно ли у нас поселиться.

– Я бросил все, – объявляет он.

Затем он раскидывает руки, словно это крылья и он вот-вот взлетит. Мама сбежала по лестнице и открыла ему дверь, и когда он раскинул руки, ей показалось, будто он хочет ее обнять, но он лишь собирается показать, какой огромный вокруг мир. Накрапывает дождь. Богдан делает шаг к ней и спрашивает:

– Можно мне жить с тобой?

Маме было сорок два. Ему – на год больше. В начале югославского интервью волосы у нее собраны в хвост, в конце – распущены. Это не оттого, что ему так захотелось, просто интервью у мамы брали во время съемок фильма, точнее, в перерывах между съемками, а в кино у нее сперва волосы собраны, а позже – распущены. Примерно в середине интервью он благодарит ее за то, что она освободила для него место.

Интервью, полностью показанное по югославскому телевидению, начинается с того, что Богдан что-то говорит зрителям и поворачивается к маме. Теперь камера направлена на нее. Не знаю, думала ли она об объективе камеры или о его глазах, а может, и о том, и о другом сразу. Он задает вопросы, она отвечает. Он цитирует Беккета. Ей это нравится, и она проделывает свой фокус с глазами. От него мужчины с ума сходят. Она умеет смотреть на них, не отрываясь, пронзая взглядом, наверное, им кажется, будто так на них еще никто не смотрел. Я тоже пыталась этому научиться, перед зеркалом тренировалась, но в моем исполнении это выглядит так, словно я всего лишь таращу глаза. Он спрашивает, не тяготит ли ее красота, и она смеется, не зная, что ответить. Тогда он спрашивает, какие слова из детства она запомнила первыми. На это мама своим тоненьким девическим голоском отвечает, что это была колыбельная, которую пела ее мать… и сама принимается петь.

Она поет так тихо, точно песня предназначена только для его ушей, а не для всей Югославии, точно желает убаюкать и себя, и его.

Спи малыш, засыпай,

Глазки, светик, закрывай,

В одеяло завернись,

Ты лежи – не шевелись.

Мне она сказала, что он выпрыгнул за борт, а значит, запрыгнуть назад уже не получится. Не впервые железный занавес вырос на пути у любви. Поэтому Богдану и пришлось жить у нас. «Это все сложно объяснить», – сказала мама. Я уже давно ее не слушала, и то, что я не слушаю, ей надоело. И еще что я закатываю глаза. И не отвечаю. О моем существовании Богдан прежде не подозревал. В его бухгалтерии я представляла собой неучтенный расход. А он – в моей. В Белграде у него имелись собственные дети, но он оставил их ради моей матери. Бойтесь своих благих намерений. Мы с Богданом заключили пакт. Пакт о молчании. Я беспрепятственно таскала у него сигареты и за это его не дергала. Мама приходила и уходила. Наступила весна. Когда она входила в комнату, никто из нас не поднимал голову. Наступила зима.

Мама говорила:

– Похоже, теперь всегда темно будет.

Богдан пускал сигаретные колечки, и они плыли по нашей просторной квартире.

Наступила весна.

Наступило лето, и как-то ночью он постучался ко мне в комнату и попросил спуститься. Была ночь, я была не я, не маленькая девочка, и имя мое мне не принадлежало. Я была сном, тяжелым, легким, неуловимым, непроницаемым, я лежала под одеялом, а Богдан требовал, чтобы я проснулась, я слышала его голос, он словно снился мне, сперва тихий, потом чуть громче.

– Я не знаю, что делать, – говорил он, – я… она…

Прежде он таким многословным не был. Во всяком случае, не со мной.

Мы разговаривали по-английски. Английский Богдана был ломаный и красивый, как старая древесина.

– Она там лежит… – он показал на приоткрытую дверь их с мамой спальни, – она говорит, что… кажется, она просто хочет меня напугать… – не договорив, он умолк и посмотрел на меня, – может, поговоришь с ней?

Я прошла в мамину комнату и легла рядом с ней в кровать с золочеными ножками. Воздух здесь был спертый и тяжелый, пропитанный запахами сна и выпивки. На белых обоях алела красная кайма. Когда я была маленькой, мы с мамой лежали в кровати, водили пальцами по этой кайме, и мама напевала колыбельную, названия которой не знала.

Мама что-то забормотала.

Ей хочется спать. Пускай я уйду. И оставлю ее в покое.

Я прижалась к ней и прошептала:

– Мама, ты наглоталась таблеток?

– Нет-нет… просто выпила лишнего.

На тумбочке стоял пузырек из-под таблеток. Я взяла его и положила между нами.

– Мама?..

– Я это не сейчас… Он уже давно пустой.

Ее тело по-прежнему было самым горячим предметом на этой кровати. Я подняла ее руку и положила ее себе на горло. Тогда мама вздохнула, не грустно, а словно маленький ребенок, проснувшийся ночью от страха и радующийся тому, что его успокоили и что он наконец может смело заснуть опять. Я закрыла глаза. Ее сон был таким огромным, что его хватало на нас обеих. Из открытого окна дуло, и мама слегка шевельнулась. Кто из нас спал, а кто бодрствовал, сказать было сложно, но потом мама вдруг заплакала, и все встало на свои места.

– Я не хотела, – плакала она, почти беззвучно, после чего прошептала: – Я не знаю, что делать.

Богдан сидел в темной гостиной и курил. Чтобы понять, где именно он находится, достаточно было следовать за тоненькой струйкой дыма, вьющейся по квартире.

Когда приехала «Скорая», я склонилась над мамой.

– Мама…

Она отвернулась.

– Смотри, – воскликнула она, – смотри, какую кашу ты заварила!

Ее переложили с кровати на носилки, и санитар, а может, это был водитель «Скорой помощи», сказал:

– Может, вы вдвоем сами доедете до больницы?

Я перевела его слова Богдану.

– Мы погрузим ее в «Скорую», – добавил санитар, – а вы тогда своим ходом доедете. Ладно?

Он посмотрел на меня и добавил:

– Нам пора. А вы поезжайте следом.

Я кивнула.

Мы с Богданом сели в такси и поехали в больницу. На мне по-прежнему была ночная рубашка.

– Как думаешь, – начал он, – как думаешь, твоя мама когда-нибудь была счастлива с мужчиной?

– Мне-то откуда знать?

– Но почему?..

– Понятия не имею.

– А ты знала, что она?..

– Нет.

– Я все думаю: а она вообще сможет быть счастлива с мужчиной?

Я повернулась к нему:

– Богдан, я не знаю.

Водитель то и дело поглядывал на нас в зеркало. Мы ему не нравились. На мне – ночная рубашка, вся в пятнах. От Богдана пахнет куревом. Если меня стошнит, таксист сбесится.

– Хватит уже спрашивать! Я не знаю! Меня тошнит!

Богдан взял меня за руку и пожал ее.

Сиденья были черными и блестящими, и я представила, как моя рвота будет смотреться на этой черной поверхности. В машине пахло жидкостью для мытья окон.

Женщина-врач положила руку мне на плечо. Я попыталась сбросить ее, но у меня не получилось, и рука лежала у меня на плече, влажная и мягкая, как медуза.

– Твоя мама в последнее время часто переживала?

Богдан подошел ко мне, взял ее руку и убрал с моего плеча. Он сказал что-то по-английски, но врач английского не понимала или делала вид, будто не понимает. Она старалась не смотреть на Богдана и поймать мой взгляд.

– Твоя мама в последнее время часто переживала?

У врача были косички. Она была моложе мамы. Я подумала, что косички она зря заплела – с ними она выглядела как девчонка.

– Возможно, – ответила я, – а может, ей просто хотелось жить в Нью-Йорке. Не знаю.

«Праздник состоится в шамбр сепаре, это значит – отдельном помещении, – говорит мама, – это по-французски». «Ясно», – отвечаю я, хотя мы в Германии. «Это один из лучших ресторанов Мюнхена», – добавляет она. Метрдотель забирает у нас пальто и показывает на длинную широкую лестницу. Мама приподнимает подол платья и бежит вверх, она бежит, бежит, и бежит, «опаздывать нельзя», – говорит она на бегу, повернувшись ко мне. Подол ее шелкового платья волочится по ступенькам.

Она показывает на закрытую дверь с золотой инкрустацией и говорит:

– Нам сюда.

Я останавливаюсь рядом – из-за двери доносятся голоса и смех. Я смотрю на маму.

– Папа сейчас там?

– Да, папа, и еще другие люди.

– Тогда пошли?

– Подожди, только отдышусь.

– Папа знает, что я здесь?

Она рассмеялась.

– Что ты сбежала из дома и приехала сюда?.. Да, это он знает.

– Я же не дома была.

– В смысле?

– Я была не дома, значит, и сбежала тоже не из дома.

– Ну да.

– А Катрина мне не мать.

– Катрина очень расстроилась. Она считает, что ты сбежала из дома. Больше она няней работать не хочет.

– Ты сердишься?

– Нет.

– А папа сердится?

– Нет.

Я вздохнула и взяла ее за руку.

– Ну что, пошли?

Мама смотрит на меня. Щеки у нее красные. Ее шелковое платье такое тонкое, что скорее напоминает ночную рубашку.

– Я хорошо выгляжу? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я.

– Тогда пошли, – и она открывает дверь.

Я сжимаю ей руку – вроде как прошу подождать.

– А я – я хорошо выгляжу?

Мама улыбается. Выпустив мою руку, она кладет ладони мне на плечи и смотрит на меня. Я в синем платье.

– Ты красавица, – говорит она.

IV // Сжалься надо мной

Он вынужден сам складывать слова, вынужден взять боль в одну руку и сгусток чистого звука в другую (как, возможно, поступали жители Вавилона) и слепить их воедино, чтобы в конце концов выжать из них совершенно новое слово.

Вирджиния Вулф. О болезни

ОНА Вы с отцом говорили о Боге?

ОН Мы с отцом?

ОНА Ты столько рассказывал о матери и бабушке, что я как будто знаю их, хоть они и умерли до моего рождения, а про твоего отца я знаю очень мало. Он был священником?

ОН Да, но он был очень скрытным. Молчаливым и скрытным. По душам мы с ним никогда не беседовали.

ОНА Никогда?

ОН Нет. У отца было бесконечное множество правил, и хотя за правила следует благодарить, у нас только и было что правила, правила… Черт! Еда-то скоро уже?

ОНА Да, скоро. Мы уже заканчиваем.

ОН (нерешительно). Нет…

ОНА Да, мы и так задержались, но завтра суббота, мы начнем в одиннадцать, как обычно. Запишем, во сколько начало?

ОН Да.

ОНА А в воскресенье свободный день.

ОН Понятно.

Он отводит взгляд.

ОНА Запишем, ладно?

ОН Что мы завтра отдыхаем?

ОНА Нет, завтра работаем, отдыхаем в воскресенье. Запишем это?

ОН Да, запиши.

Она поднимается и подходит к лежащему на столе ежедневнику.

Я это понимаю, потому что некоторое время ее голос слышится будто издалека. Его же голос совсем близко, и от этого их голоса звучат по-разному.

ОНА> (издалека). Я вот что подумала… Во время завтрашней беседы… ничего, если я поспрашиваю тебя о твоем отце? Моем дедушке?

ОН (совсем близко, словно нарочно говоря прямо в микрофон). Нет.

ОНА Ты против?

ОН Да, пожалуй, что против, да.

ОНА Но почему?

ОН Потому что сегодня я и так много чего сказал. Я совсем вымотался и не хочу, чтобы завтра все это повторилось.

ОНА Ты не хочешь завтра работать?

ОН Не хочу.

ОНА Ну тогда завтра сделаем перерыв.

ОН Это же ничего, да?

ОНА А послезавтра как – будем работать? В воскресенье?

ОН Нет.

ОНА Хочешь отдохнуть и в субботу, и в воскресенье?

ОН Да.

ОНА А в понедельник работаем?

ОН Да, почему бы и нет.

ОНА Отметим в ежедневнике?

ОН Да, отметь.

ОНА Тогда я так и запишу. В понедельник, в одиннадцать… Хорошо?

ОН Хорошо.

Перед болезнью он имел обыкновение записывать что-нибудь на тумбочке, когда у него была бессонница. Не на листке бумаги, а на самой тумбочке. Он писал черными чернилами. А тумбочка была белой.

Он писал не только на тумбочке, но и на стене тоже. Например: «Выключи свет!» И на столах в кабинете и гостиной. Имена, номера телефонов, время встречи, о которой боялся забыть. Или, возможно, про концерт по радио.

Однако ночью для записей использовалась только тумбочка, сверху донизу исписанная разрозненными словами, фразами, заметками, пересказами снов. Издалека эта тумбочка напоминает карту Луны.

В одном месте виднеется нечто, похожее на стихотворение из трех строк:

Настоящий ночной кошмар

САРАБАНДА

Мерзкое бельмо на глазу разрастается

Однажды он сказал, что сарабанда в Сюите номер пять Баха для виолончели представляется ему как смертельный танец для двоих.

ОН Я больше не могу работать! Все, закончили.

ОНА Нет, не закончили.

ОН Нет, закончили.

ОНА Мы c тобой беседуем уже целую неделю… и мне не кажется, что мы закончили.

ОН Вон оно как… (Оживленно.) Может статься, что дар созидания, желание писать внезапно вернется, подобно ангелу Божьему, опустится мне на плечо и заговорит со мной. И тогда меня нестерпимо потянет сесть за стол и разложить перед собой мою пожелтевшую бумагу. Она по-прежнему лежит в ящике… Писать – это занятно… Это ошеломительно… Порой мне этого так хочется… но на следующий день… желание исчезает.

ОНА Да, но ты же говорил мне, что это вопрос дисциплины.

ОН Да, прежде так и было.

ОНА Прежде, но не сейчас? Почему не сейчас?

ОН Этого я не знаю. Это… эта игра больше не игра… Ох, нет, забудь все, что я сейчас наговорил. Это все чушь собачья.

ОНА Что именно?

ОН Вот это, про игру.

ОНА Это чушь собачья?

ОН Да, я скажу так: я играл в игру, которую считал важной, но потом она исчезла.

ОНА Ты называешь игрой все, что связано с театром и кино?

ОН Нет, мои записи. Работу. Я очень въедливый… Мои коллеги наверняка тебе об этом рассказывали.

ОНА Ты и сам об этом говорил.

ОН Да.

ОНА Ты никогда не был склонен к импровизациям.

ОН Да, это верно.

Он смеется.

ОНА Да уж!

ОН (по-прежнему смеется). Точно. Ха-ха-ха. Это не в моем стиле. «Волшебная флейта» была игрой, каждый день музыка Моцарта в качестве декораций, но все это я тщательно продумал… Обстоятельность. Обстоятельность, сердечко мое.

Доктор Н. – пожилой, маленький и худой, в твидовом пиджаке. У доктора худые пальцы, маленькие зубы и длинные ресницы. Он приходит на дом, как врачи в былые времена, вот только происходит все это сейчас, нет, не совсем сейчас – это было семь лет назад. Впрочем, про то, что было семь лет назад, тоже, наверное, можно сказать «сейчас». Одна из шести присматривающих за папой женщин делает доктору Н. кофе на кухне, после чего доктора проводят в гостиную, где в инвалидном кресле ждет папа. Я сижу на диване. Когда доктор Н. поздоровался с нами – так церемонно, будто все происходит в светском салоне, – я поднимаюсь и выхожу. Бормочу – мол, оставляю мужчин наедине. Сделав несколько шагов, я слышу, как папа жалуется доктору Н. на чужих людей, которые окружают его. Папа тихо говорит:

– По-моему, это какая-то родственница, но я не уверен.

– Это ваша дочь, – врач грустно усмехается, – хе-хе. Кажется, младшая.

– А, точно, это не исключено, – соглашается папа.

Они какое-то время сидят молча. А потом папа спрашивает:

– Сколько ей лет?

– Хм, хороший вопрос. Даже и не знаю, – отвечает доктор Н. и говорит, что мудрый мужчина никогда не станет угадывать возраст женщины.

– Может, семьдесят, – говорит папа.

– Нет-нет, – возражает доктор Н.

– Думаете, нет? – сомневается папа.

– Думаю, вы преувеличиваете, – говорит доктор Н., – по-моему, ей около сорока.

– Ну что ж, – соглашается папа, – возможно, вы правы.

ОНА Расскажешь про Ингрид? Смотри, тут у тебя ее фотография. Видишь ее? Видишь фотографию?

Она снимает висящую на стене в спальне фотографию юной Ингрид и показывает ему. Он смотрит на фотографию. Густые каштановые волосы собраны в косу на спине. Она, словно, зеркало, подносит ему фотографию, и Ингрид смотрит на него. Она чуть улыбается.

ОН (едва слышно). Для нее жизнь была широкой улицей, по которой мы с ней могли гулять, и нам ничего не грозило.

ОНА Ничего не грозило вам обоим? Или только тебе? Ингрид тоже чувствовала себя защищенной?

ОН Да. Так оно и было.

ОНА Ты разговариваешь с Ингрид?

ОН Разговариваю. Она всегда рядом.

ОНА Думаешь, после смерти вы с Ингрид встретитесь?

ОН В этом я даже не сомневаюсь.

ОНА Как по-твоему, со всеми остальными ты тоже встретишься?

ОН Не знаю. Но по поводу Ингрид не сомневаюсь. В этом я целиком и полностью уверен. У тебя колонки все еще включены?

Он говорит «колонки», но на самом деле имеет в виду микрофон.

ОНА Да. Это ничего? Мы уже заканчиваем.

ОН Мы закончили.

ОНА Устал?

ОН Да, устал.

ОНА Хочешь отдохнуть немного перед обедом?

ОН Не знаю. А когда обед?

ОНА Обед через сорок пять… хотя нет (она смотрит на часы) – через сорок минут.

ОН Обед?

ОНА Да, через сорок минут.

ОН В двенадцать?

ОНА Сейчас двадцать минут первого. Обед в час. Через сорок минут.

ОН Что… я не знаю.

ОНА Зато я знаю. Ты будешь обедать в час.

ОН Я буду обедать в час?

ОНА Да. Омлет на обед.

ОН Омлет на обед.

ОНА То есть чуть больше получаса осталось.

ОН Ты точно знаешь?

ОНА Да, точно-преточно.

ОН Точно-преточно?

ОНА Точно-преточно, у нас в Норвегии так говорят.

ОН Как у вас говорят?

ОНА Точно-преточно.

Долгое молчание.

ОН Да, по-моему, на сегодня достаточно.

ОНА Тогда выключаю. Ты расстроился, когда я спросила про Ингрид, да?

ОН Да.

ОНА Прости.

ОН Ничего, ты же не знала, что причинишь боль. Это случайно вышло. Ох!

ОНА На сегодня заканчиваем.

ОН Да.

ОНА Чуть не забыла – давай принесу ежедневник и отметим, во сколько завтра начнем работать?

ОН Да, но это очень сложно.

ОНА Почему?

ОН Потому что тогда кому-нибудь из женщин, которые здесь работают, придется нам помочь, а мы не можем их вызывать сюда то и дело.

ОНА Но нам же достаточно просто взять ежедневник и записать время, для этого ничья помощь нам не требуется.

ОН Нет, так не получится!

ОНА Понимаю… Тогда, может, просто договоримся, что встречаемся завтра утром в одиннадцать?

Бесконечно долгое молчание.

ОН Да.

ОНА Ты вроде как сомневаешься?

ОН Да, ты же знаешь – я человек занятой.

ОНА Да, это понятно.

ОН Занятой человек имеет право сомневаться.

ОНА Да, разумеется.

ОН Я хотел предложить встретиться в час.

ОНА Нет, в час у тебя обед.

ОН Да, но мы могли бы пообедать вместе. Наверное, подадут омлет, а еще, возможно, по бокалу вина выпьем. Чем плохо?

Он сидел, опустив тяжелую лысую голову, и ковырял вилкой омлет. Потом поднял взгляд, посмотрел на меня, снова склонился над тарелкой, съел кусочек и опять поднял глаза. В конце концов он открыл рот, но не чтобы положить туда омлет, а чтобы сказать что-то.

Мы целую вечность так просидели, поэтому теперь, когда он наконец решил заговорить, я обрадовалась и склонилась вперед. Он казался съежившимся и бледным, в его взгляде поселилась непривычная доброта, но по щекам разливался здоровый румянец.

Энн Карсон принадлежит фраза, которая не дает мне покоя: «Почему мы краснеем перед смертью».

Он показал на стоявшую на столе между нами бутыль с кетчупом, тоже красную. И особенно уродливую по сравнению с прозрачной вазой с полевыми цветами – кто-то взял на себя труд нарвать букет. Стол был знакомый, сосновый, цветы тоже знакомые, а вот бутылка с кетчупом сюда не вписывалась. Огромное, красное, уродливое недоразумение в папином доме.

После долгого молчания папа спросил, пробовала ли я когда-нибудь кетчуп. Я поняла, что так он пытается поддерживать беседу, играет роль радушного хозяина, для которого я – гостья. Он сказал, что если я не пробовала кетчуп, то рискую упустить одно из величайших наслаждений в жизни. Что же мне ответить? Сказать что-нибудь про кетчуп?

Я устраиваю вечеринки с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, и каждый раз меня мучает предчувствие неизбежной катастрофы.

В какие-то дни он меня узнавал, а порой не узнавал. Каждое утро я надеялась, что он узнает меня. Со временем я поняла, что есть и еще одно состояние, более сложное: нередко он знал, кто я, но сомневался в своих догадках.

Смерть требует времени. Она наступала постепенно, и если бы тем летом меня спросили: «Чем он сейчас занимается?», – я бы ответила, что он лежит и умирает, хотя это было бы правдой лишь отчасти: он действительно много лежал, однако порой все же садился, а изредка чьи-нибудь заботливые женские руки пересаживали его в инвалидное кресло, вывозили на кухню и ставили перед ним тарелку с омлетом.

Я боялась, что голова его чересчур тяжелая для тела, что он разорвется, подобно тряпичной кукле, пойдет по швам. Теперь он весил как небольшой мешок с яблоками. Окна у него в спальне были закрыты, чтобы внутрь не налетели мухи и другие насекомые, но на стенах и потолке все равно сидели бабочки (сидели? висели? цеплялись?), тяжелые и какие-то зимние, черные пятна на белой поверхности. Когда я, лежа в кровати, долго смотрела на потолок, а затем прищуривалась, так что меня обступал туман, то бабочки исчезали. Вместо них я видела пятна крови, видимо, потому что накануне прочитала статью про анализ крови в криминалистике и о том, как кровь может рассказать о том, что случилось на месте преступления. Я видела камешки в снегу, в спальне было жарко и душно, жарко снаружи и жарко внутри, и я тосковала по снегу. Я лежала в большой кровати рядом с отцом и тосковала по снегу или хотя бы по прохладному ветру, иногда я заговаривала с отцом, иногда пела. Возможно, ему не хотелось, чтобы я лежала рядом, болтала и пела. Возможно, ему хотелось, чтобы его оставили в покое, хотелось умереть спокойно, но он был слишком слаб, чтобы сказать об этом.

Бабочки являли собой форму близости, которую не назовешь телесной или даже физической. Одна, две, три, четыре – считала я. Одна бабочка – это чудесно, она случайно залетает к тебе в комнату и иногда ты даже толкуешь ее появление каким-то особым образом, ты восхищаешься ее красотой, испытываешь благодарность за нечто настолько прекрасное, однако много бабочек сразу, да еще в темной и душной спальне – это нечто совершенно иное. Они возвращаются к своему исходному предназначению. Бабочкам от тебя ничего не нужно, они даже не улетают. Я встала с кровати, отдернула занавески и открыла окно.

– Нет, не надо, – пробормотал папа, когда свет ударил ему в глаза.

Резонно было предположить, что бабочки обрадуются свободе, расправят большие крылья и полетят на свет, но нет, стоя посреди спальни, я махала руками и шипела: «Кыш! Кыш!», а они неподвижно сидели на стене.

Папин дом был продолжением его самого. Свободно передвигаться внутри запрещалось, и на все имелось свое правило. Мне бы, например, и в голову не пришло налить на кухне стакан воды и принести его с собой в гостиную. Хотя вслух никто мне этого не запрещал. Никто не говорил: «Воду в гостиной пить запрещается». Я просто знала это. Знала так хорошо (и долго), что никаких мыслей у меня не возникало. В этом длинном доме с видом на каменистый пляж и Балтийское море сохранялся целомудренный порядок, предписывающий всем живущим здесь – и детям, и взрослым – заниматься своим делом, помнить о времени и лишний раз не выражать свои чувства. Маленький мирок, распланированный и продуманный заранее.

Во времена Ингрид бабочки в дом не залетали. Я пошла за метлой, которая хранилась в шкафу в коридоре между прихожей, кухней и гостиной. Если бы царь Соломон заглянул в гости, то вместо того, чтобы сказать: «Всему свое время», сказал бы: «Всему свое место».

Каждое утро Ингрид проходила по дому и выбивала все подушки – на креслах, на диване, на кроватях, и когда кто-то садился на диван после того, как Ингрид выбьет подушки, диван скукоживался и словно сплющивался. Хотя Ингрид умерла за много лет до папы, по утрам она как будто продолжала ходить по дому, выбивая подушки.

Когда он сидел в инвалидном кресле, я то и дело смотрела ему на ноги, тонкие, как у балерины, и в тапочках из овечьей шкуры. На одной тапочке была написана буква Л, на другой – П. Он вывел эти буквы черными чернилами много лет назад. Сейчас он уже ничего не смог бы написать.

Полосатая пижамная рубаха свободно свисала с коленей, чересчур просторная, будто снятая с чужого плеча, так что теперь этот крупный хозяин пижамы ходит и ищет свою пижаму, потому что ему тоже досталась чужая пижама, тесная и неудобная. Когда папу выкатывали из спальни в кухню, он кричал: «НЕТ!» – и съеживался, словно желая спрятаться в инвалидном кресле, превратиться в часть кресла, чтобы умереть, ему требовалось время, и, умирая, он не лежал, и не сидел, и не съеживался, и не кричал «НЕТ!» – он бормотал что-то, и кричал, и шептал, и рычал. Однажды я лежала рядом с ним в постели и пела колыбельную, ту же самую, что я пела моим детям, плотные занавески были (как обычно) задернуты, поэтому, хоть на улице и светило солнце, в комнате было темно. Прежде он говорил, что все его кошмары и образы смерти порождаются солнцем, и возражал каждый раз, когда я пыталась раздернуть занавески – тяжелые, бежево-желтые, которые возились по полу и собирали пыль. Мне казалось, что в спальне у него слишком темно, и бабочки на стенах и потолке меня настораживали, но я лежала в темноте и пела ему колыбельную, ту самую, что так любили мои дети. Я толком не могла разглядеть его, а он не видел меня, мы превратились в две лежащие рядом тени, одна тень пела, а другая молчала. Он долго ничего не говорил, и допев до середины, я решила, что он умер, возможно, я даже надеялась на это, надеялась, что он, как говорится, ушел во сне. Колыбельная была длинная, из нескольких куплетов, поэтому мои дети так ее любили, им хотелось, чтобы я подольше пела и не ждала, что они уснут, не выключала свет и не закрывала дверь. Эва боится темноты, с ужасом ждет момента, когда ей придется ложиться спать, она тянет время, просит сделать ей бутерброд, принести водички, поцеловать ее в лоб, спеть длинную колыбельную, и чтобы ни единого куплета не пропустить. И вот, лежа рядом с отцом, примерно на третьем или четвертом куплете я подумала: «А что, если он умер?»

Но вскоре, еще через несколько куплетов, он едва слышно прошептал:

– Очень красиво.

Говорил он четко и ясно, голос будто принадлежал другой эпохе. Да, наступила новая эпоха.

Мы всегда были вежливы друг с другом, и я спросила:

– Ты правда так думаешь? – Но ответа не последовало, и тогда я спросила: – Хочешь, еще раз спою?

И он ответил:

– Нет, спасибо.

Без вежливости было никак нельзя, я тоже люблю вежливость, вот мы и старались до последнего.

ОНА Но ты всегда показывал людей, которые размышляют о смерти – смерть обязательно присутствует в твоих фильмах, и постановках, и заметках.

ОН Вон оно что…

ОНА Или я не права? Разве смерть не интересовала тебя?

ОН Да, возможно, в каком-то смысле это так, но не то чтобы очень. Вообще-то если смерть меня и занимала, то лишь постольку-поскольку.

ОНА Вот это для меня новость.

ОН Смерть как сказка, смерть как фантазии – это да, но я никогда не воспринимал смерть всерьез. С этой стороны мне пришлось ее увидеть только сейчас.

ОНА И что это значит?

ОН Ох, сколько же у тебя вопросов!

ОНА Ты сердишься, что я все время выспрашиваю?

ОН Нет-нет-нет.

ОНА Скажи, если захочешь прекратить.

ОН Нет-нет.

ОНА Воспринимать что-либо всерьез – что это для тебя означает?

ОН Воспринимать всерьез – значит видеть суть.

ОНА Видеть суть?

ОН Суть пугает меня.

ОНА Почему?

ОН Но это же понятно: потому что это настоящее. Изменить это невозможно… оно реально… И ты должен пройти через это… и это не шуточки. Но правда в том, что я ничего на свете не воспринимаю всерьез.

Тишина.

ОНА По-твоему, ты из тех, кто ничего не воспринимает всерьез?

ОН Порой мне так кажется, да. Но нет – вместе с тем я веду себя совершенно иначе.

ОНА То есть все воспринимаешь всерьез?

ОН Да… Я не знаю, каким мне больше хочется быть.

Женщины, ухаживавшие за ним в последний год, работали посменно. Приходя и уходя, они не просто отдергивали шторы – они делали намного больше. Одна из них слушала по вечерам радио на кухне, другая гладила в гостиной постельное белье, третья мерила платья, четвертая пела, пятая повторяла: «Он говорит, я похожа на его мать», шестая расхаживала по дому, позвякивая внушительной связкой ключей. И со временем дом изменился. Прежде это был дом, где все происходило по очевидным всем правилам, в предназначенных для этого комнатах в определенное время, по вечерам никто не слушал радио, кроме папы, никто не гладил в гостиной белье и не мерил на кухне платья.

Когда я пытаюсь представить себе лица этих женщин, они расплываются перед глазами. Думая о них, я представляю себе лишь их руки.

Он подготовил смерти почву. Он решил умереть в собственной постели, в собственном доме, глядя на каменистый пляж, на скрюченные сосны, на море и на постоянно меняющийся свет. «Каждому приходится тащить с собой собственную вселенную, – пишет историк Генри Адамс, – и большинство из нас лишь отчасти интересуются тем, как соседу удается тащить свою».

Женщины, ухаживавшие за ним, присматривали за детьми и стариками прежде, руки у них были умелые, однако заботливыми я бы их называть не спешила. Но он сам решил, как правильно дожить. «Я не поеду ни в какой идиотский дом престарелых. Я хочу умереть в собственном доме. Не хочу беспомощным грузом ложиться на плечи моим детям. Не хочу, чтобы на меня изливались чужие чувства».

Женщины делали то, что и прежде, по крайней мере, то, чем занимались в течение своей взрослой жизни – девочками я их себе не представляю. В то лето речь шла лишь о смерти, таков был его последний большой труд, смерть опиралась на жизнь, жизнь опиралась на смерть. Просыпаясь по утрам и засыпая по вечерам, он тем не менее умирал каждый день. Сердце билось, но сам он отсутствовал, и это оглушало. Женщины с острова заботились о нем и делали все то же, что и прежде: катали, поднимали, кормили, мыли, терли, промокали и гладили.

Я сходила за шваброй и вернулась в папину комнату. В детстве я считала шаги от той части дома, где жили папа с Ингрид, до наших с Даниэлем комнат.

Прежде стирала, пылесосила и гладила Ингрид, она штопала дыры и перепечатывала на машинке рукописи, она развешивала в сушильном шкафу простыни и пододеяльники, а потом накручивала их на валик и застилала кровати, так чтобы нигде ничего не торчало и не высовывалось, она покупала продукты и готовила еду, убирала вещи на свои места, она вела архив, оплачивала счета и отвечала на письма.

Встав на цыпочки, я осторожно подтолкнула бабочку ручкой швабры, я боялась не рассчитать силы и убить ее, муху я бы без раздумий прихлопнула, но не бабочку, не знаю почему, те бабочки вообще-то были довольно некрасивыми. Я подталкивала их шваброй, однако они неподвижно сидели на стене – одна, две, три, четыре, и пятая тоже – ее я прежде не замечала. Они сидели, сложив крылья, и никуда не торопились, ничего не хотели. Я оставила эту затею, сунула швабру в угол и легла на кровать рядом с отцом.

Нет, про то, что он весил, как мешок с яблоками, – это я зря, я вполне могла бы написать, что он весил меньше, чем большое дерево. Тяжелый он был или легкий – этого я не знаю.

Усадить его, когда он лежал, у меня не получалось. Я хотела напоить его водой. Он весил не меньше тонны – сколько, интересно, весит большое дерево? Например, вяз? В конце концов ему пришлось полусидеть-полулежать в неудобном положении, пить в котором практически невозможно, я же одной рукой обхватила его за плечи, а другой шарила по тумбочке в поисках стакана с водой. Мы оба напоминали незаконченную скульптуру неизвестного автора. Когда я наконец наткнулась на стакан и поднесла его к папиным губам, можно было высвободить обе руки, но у папы никак не выходило открыть рот и попить. Я подталкивала стакан к его губам. Не знаю, с чего я вдруг решила, что папе хочется пить. Сам он пить не просил. И на стакан не показывал. Папа уже много дней не разговаривал. Возможно, он вообще решил отказаться от воды.

Уже потом я поняла, что мне следовало смочить ему губы. Прежде я еще никогда не ухаживала за умирающим, но читала много книг и могла бы вспомнить, что именно так и нужно поступить. Надо смочить губы. «Сжалься надо мной и пошли Лазаря, чтобы тот обмакнул в воду кончик пальца и охладил мой язык». Богач не просит подать ему стакан воды. Он просит, чтобы бедняк обмакнул палец в воду и смочил ему рот. Богач, который находится где-то на полпути между жизнью и смертью, мучается от жажды и знает, что ему нужно и как этого добиться.

Все пошло не так. Из-за моей жуткой неуклюжести все пошло не так. Женщины в моей семье – не по отцовской, а по материнской линии – страдают этой неуклюжестью. Я спотыкаюсь на ровном месте, врезаюсь в деревья, проливаю на пол вино. На этот раз я облила папу водой, холодная вода струйкой стекала у него по шее, на грудь, подушку и простыню. Когда вода попала ему на кожу, он вздрогнул, такой холодной водой его еще не обливали, впрочем, откуда мне знать, чем его обливали, единственное, что мне наверняка известно, так это что ничто, в том числе и вода, уже давно не прикасалось к этим участкам кожи – к горлу, ключицам, груди. Думаю, поэтому он открыл рот и заговорил. Хотя нет, не совсем заговорил, а пробормотал свои последние обращенные ко мне слова.

– Чертова корова, – сказал он.

– Прости, папа, – извинилась я.

А он добавил:

– Холодно… Чертова ты корова.

Стареть – тяжелый труд. Уговаривать тело повиноваться мозгу, а позже – уговаривать мозг повиноваться самому себе и молить Господа о снисхождении. Папа всю жизнь метался между верой, неверием и сомнениями. Однажды он сказал:

– С одной стороны, я верю, что вновь увижу Ингрид, с другой стороны, я верю, что умереть – это все равно что погаснуть.

Он говорил:

– Встать с постели, принять душ, надеть носки, обуться, надеть чистую одежду, позавтракать, прокатиться на велосипеде, работать.

Когда тебе нужно, например, завязать шнурки – а это, как известно всем детям в возрасте от шести до девяти, требует физических усилий и сноровки, – то задача кажется серьезной, бантик представляется величайшей в мире загадкой. Пальцы, руки, шнурок – задача невыполнимая. Завязав шнурок в первый раз, забываешь, насколько это сложно. Проходят годы, и ты вдруг стоишь посреди комнаты в носках и беспомощно смотришь себе на ноги.

Папа обычно сидел один, чаще всего по ночам, в маленькой комнате, глядя на что-нибудь и думая о других людях. Про этот ритуал он говорил:

– Я представляю себе ее взгляд, очертания, я вслух произношу ее имя, слышу свой голос, вижу, как она поворачивается ко мне. Возможно, ее движения неловкие, возможно, она смеется, и тогда я думаю про ее смех или какие-то ее слова… Да, ты ж понимаешь – это необязательно женщина, это бывает мужчина или ребенок… Я думаю о других – живых и мертвых – и ставлю за них свечи.

Он просит ее раздвинуть шторы. Она поднимается, подходит к окну и отдергивает шторы.

ОН Вот и светлее стало.

Она стоит возле окна.

ОНА Море видно.

ОН Мне не видно.

ОНА Хочешь, еще раздвину?

ОН Нет.

ОНА Ты замерз?

ОН Нет.

ОНА Накрыть тебя пледом?

ОН Нет.

ОНА Ладно, тогда я посижу рядом с тобой.

ОН Если кто-нибудь спрашивает меня, где я на самом деле живу, то я и рта раскрыть не успеваю, как они сами отвечают, что я живу в Хаммарсе.

ОНА Но ты ведь и правда здесь живешь.

ОН Да.

ОНА Ты скучаешь по Стокгольму?

ОН Да.

ОНА Скучаешь по театру?

ОН Да.

Когда мне было чуть за двадцать, ему хотелось, чтобы я прочитала «Барышень из Жженая» Агнес фон Крусеншерны, роман в семи частях. Я было начала, но уже через несколько страниц заскучала и вернула книгу на полку. Заметив, что я ее не читаю, он не смог скрыть разочарования и раздражения. Спустя несколько лет я рассказала ему, что прочла стихотворение Хедвиги Шарлотты Норденфлихт «Долг женщины – сохранять приличия», написанное в 1741 году, однако в его глазах это не смягчало того факта, что я не читала «Барышень из Жженая». Еще через много лет он построил себе библиотеку, дом в Хаммарсе разросся еще больше, библиотека была из сосны и стекла, светлая и спроектированная с учетом его пожеланий. В библиотеке я нашла сборник стихотворений Хедвиги Шарлотты Норденфлихт, написанный после смерти ее второго супруга, священника Якоба Фабрициуса, который умер спустя всего девять месяцев после свадьбы. «Пытки скорби, или Различные печальные песни с красивыми мелодиями, собранные полным сочувствия слушателем».

У него были тысячи книг, он читал без перерыва, отмечая и подчеркивая то, что казалось ему важным.

Примерно в то время, когда Ингрид умирала, он читал «Книгу про Э» Уллы Исакссон. В книге рассказывается о том, каково это, когда твоего супруга медленно уносит слабоумие. Ингрид унес рак. Он попросил меня прочесть эту книгу. Сам он читал ее, сжимая пальцами черную ручку. Делал пометки на полях. Подчеркивал отдельные фразы. Читать книгу, которую он когда-то читал, книгу с его пометками – все равно что разговаривать с ним, не боясь сказать глупость.

Через несколько недель после похорон Ингрид мы всю ночь просидели на диване в гостиной, глядя на сгорбленные сосны, каменистый пляж и воду. Мы сидели рядом и смотрели на яростно-красное рассветное солнце, медленно поднимающееся из Балтийского моря.

«В этом бесприютном месте, на морском берегу, смотрит она на дороги».

Он велел мне возвращаться в Осло, не хотел, чтобы я оставалась там. Он крепко вцепился мне в руку, и за ночь костяшки пальцев у нас побледнели до синевы.

– Мне семьдесят четыре года, – сказал он, – и вот Господу вздумалось выгнать меня из детской.

В «Книге про Э» Улла Исакссон цитирует шведскую поэтессу Элин Вагнер: «В аду тоже пришлось расставить мебель». Напротив этой фразы папа поставил на полях восклицательный знак.

Когда мне было семь, мама сказала, что восклицательные знаки ставить вообще не следует. Я тогда написала рассказ о трех котятах. Рассказ назывался «Три маленьких котенка!».

С возрастом его почерк делается все более и более неразборчивым. Рука дрожит, один глаз не видит, буквы наскакивают друг на друга.

Об этом же говорит и папин восклицательный знак на полях. Вертикальная черточка и точка. Зажженная свечка. Сломанная ветка. Материк и остров.

ОН Иногда я иду в гостиную и говорю: «Надо нам что-то сделать с этой картиной на стене»… а потом поворачиваюсь к тому, кто стоит в комнате… Он мне незнаком. Я говорю: «Эту картину повесили тут до меня», и тогда незнакомец отвечает: «До тебя здесь ничего не было, ты сам повесил эту картину, ты спроектировал и построил все комнаты, все это твое…» И его слова – «все это твое» – постоянно возвращаются… Мне снилось, будто я иду к Королевскому дворцу, и на пути у меня появляется вдруг какой-то мужчина, совершенно незнакомый. Он спрашивает: «Откуда ты?» И тогда я отвечаю: «Я из Хаммарса, что на Форё», а незнакомец говорит: «Да, пора нам узнать, кто там живет» – а я, все же сомневаясь, отвечаю, что да, наверное, это я там живу.

V // Твой ночной брат

Единственное, что мы точно знаем о Генри Портере, – это что его звали не Генри Портер.

Боб Дилан, Сэм Шепард

Когда пишешь о реальных людях: родителях, детях, возлюбленных, друзьях, врагах, дядях, братьях или случайных прохожих, необходимо превратить их в вымышленных. По-моему, это единственный способ вдохнуть в них жизнь. Помнить – значит оглядываться вокруг, снова и снова, и каждый раз удивляться.

«Автобиографическая работа начинается с чувства полного одиночества», – пишет Джон Бёрджер.

Мне хочется посмотреть, что произошло бы, помести я нас в книгу, так словно за пределами вымысла нас не существовало. Для меня это было бы так: я ничего не помнила, но потом наткнулась на фотографию Джорджии О’Кифф, напомнившую мне об отце. Я начала вспоминать. Я написала: «Я помню» – и меня охватил стыд, потому что я поняла, как много забыла. У меня сохранилось несколько писем, несколько фотографий, разрозненные записки, которые я хранила, сама не зная, почему храню именно эти, а не какие-то другие. У меня сохранились записи шести интервью с отцом, но когда мы делали эти записи, он уже был настолько старым, что почти забыл как свою собственную, так и нашу общую историю. Я помню, что произошло. Мне кажется, я помню, что произошло, но что-то из этого я наверняка выдумала, я вспоминаю истории, рассказанные снова и снова, и истории, рассказанные лишь один раз. Порой я слушала их, а порой я слушала лишь вполуха, я складываю все это рядом, взгромождаю друг на дружку, истории опираются друг о друга, и я пытаюсь нащупать направление.

Последние пару лет я часто просыпаюсь по ночам и лежу без сна. Какое-то время я принимала снотворное, не могла придумать, как использовать эти бессонные ночи, лежала и смотрела в потолок.

Не так давно муж нашел на чердаке диктофон. Я нажала на кнопку и услышала нас. Папу и меня. Наши голоса где-то в отдалении. Записи так давно исчезли, что я начала думать, будто выдумала их.

Когда отец не мог заснуть, он делал заметки на тумбочке. Я сфотографировала эту тумбочку, фотография хранится у меня в мобильнике, и различные участки можно увеличивать:

ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Я отчаянно ищу Ингрид

БОЮСЬ

БОЮСЬ

БОЮСЬ

БОЮСЬ

БОЮСЬ

Снял довольно серый и

скучный фильм, хотел

изобразить дух времени.

Ингрид тоже боится

Отвратительное фиаско

И злобные отзывы.

ДЕРЬМОВАЯ НОЧЬ

Кровать, в которой он лежал, записывая это, уже много лет аккуратно заправлена. Подушки и одеяло накрыты белым вязаным покрывалом. В последнее лето его жизни стены в спальне тоже были исписаны, но сейчас те записи стерты. На стенах писал не он, а кто-то из ухаживавших за ним женщин, под его диктовку. Большими буквами и теми же черными чернилами, что и он, она написала его имя и названия – Хаммарс, Форё, Швеция, Европа, мир, вселенная. Его комната была конвертом – детской записной книжкой.

Все вещи расставлены в точности так, как при его жизни. Дом в Хаммарсе будет, что называется, сохранен для грядущих поколений. По комнатам расхаживают посторонние. Некоторые фотографируют. Кто-то садится на кресла и диван, облокачивается на столы, зажигает лампы и, возможно, осторожно укладывается на его кровать – проверить, мягкий ли матрас.

Как-то вечером я дома в Осло включаю телевизор и вижу известного режиссера средних лет. Он сидит в зеленом кресле в комнате, которую мы называли видеотекой. Там стояли два зеленых кресла – одно для Ингрид, другое для папы. Они по-прежнему там стоят. Режиссер сидит в кресле Ингрид и говорит что-то в камеру.

Видеотека – суть помещения: когда мы с Даниэлем повзрослели настолько, что детские спальни стали нам не нужны, папа объединил две эти комнаты и нашу маленькую ванную в телегостиную. У него имелась большая коллекция видеокассет, все зарегистрированные и расставленные в алфавитном порядке по специально сколоченным ради такого случая полкам.

С одиннадцати до трех разрешалось прийти сюда и взять кассету. При этом надо было записать название фильма и дату и поставить подпись, а возвращая кассету – указать дату возвращения. На маленьком столике тут лежала ручка и желтый блокнот, где все это и указывалось.

Иногда он заходит, когда ты подыскиваешь себе кассету.

– А может, «Колено Клер»?

– Нет, папа, не сегодня, я его много раз видела.

– Это Ромер.

– Я знаю.

Он расхаживает по комнате и рассматривает кассеты на полках.

– А «Сердце зимой» Соте?

Ты замечаешь на одной тапочке букву П, а на другой – Л и собираешься спросить: «Когда это ты начал разрисовывать тапочки?» – но вместо этого говоришь:

– «Сердце зимой» – отличное кино, я его очень люблю…

Вообще-то ты ждешь не дождешься, когда он уйдет и оставит тебя в покое, возможно, ты даже заберешь с собой «Сердце зимой», просто для вида, а потом вернешься и незаметно поменяешь его на какой-нибудь другой.

– Я и «Сердце зимой» много раз видела, а сегодня думаю, может, Вуди Аллена посмотреть.

Папа смотрит в потолок. Толстые стекла очков поблескивают, губы поджаты, и рот кажется бесконечно длинным.

– Ну что ж, как знаешь. Ты из лучших побуждений хочешь что-нибудь посоветовать, но она, судя по всему, пересмотрела уже все фильмы в мире. Впрочем, о чем это я, Вуди Аллен – признанная величина. «Преступления и проступки» – это шедевр, но ты-то, вижу, взяла «Манхэттен», ну что ж, поступай как угодно.

И много лет спустя я – здесь, в Осло, – включаю телевизор, а на экране режиссер средних лет говорит, будто чувствует духовное родство с мэтром.

Он сидит в зеленом кресле Ингрид, в окружении видеокассет, и утверждает, что чувствует родство. У него длинные темные ресницы и темные кудри. На столе стакан воды. Это тот самый маленький столик, на котором когда-то лежали желтый блокнот и ручка. Время от времени режиссер отхлебывает воды, он сидит откинувшись на спинку кресла и оживленно размахивает руками.

«Придурок, сюда нельзя приносить воду, от стакана на столешнице остаются круги».

Режиссер говорит, что он чувствует присутствие в комнате мастера, а потом достает из кармана часы на цепочке. Он говорит, что часы – это волшебный маятник, и если маятник качнется, значит, мастер где-то рядом. «Ah, yes, – тихо говорит он, медленно поднимая и опуская часы, – it moves, see, it moves, he is here»[16].

Все помещения – кабинет, гостиная, кухня с двумя сосновыми столами, видеотека, библиотека, даже спальня – все как прежде.

Смерть дала о себе знать, когда он опоздал на семнадцать минут. Семь, нет, восемь лет спустя я попыталась разобраться в них. В минутах. Как мне назвать их? Архивариус спрашивает: что сохраним, что уберем, что и как отсортируем?

Все его вещи были распроданы с аукциона. Он сам так решил, о чем подробно написал в завещании: «Я хочу, чтобы меня похоронили в коричневых брюках, красной клетчатой рубахе и красно-коричневом вязаном жилете. Излишнее проявление чувств неуместно ни при каких обстоятельствах».

Там было написано, что все его оставшиеся в живых дети могут взять себе «в память об отце» по одной вещи стоимостью до пяти тысяч крон.

Все остальное следует распродать тем, кто назначит бо́льшую цену, желательно на аукционе.

Я представляла себе поток вывозимых с Хаммарса вещей, которые отправлялись на аукцион в Стокгольме: стулья, столы, оранжевый диван, зеленые кресла, кровать, тумбочки, письменный стол, картины. Мне казалось, будто вещи плывут одна за другой по реке.

«В память об отце».

Я выбрала портрет танцовщицы и хореографа Пины Бауш – вставленный в рамку плакат с автографом, напечатанный по случаю спектакля «Кафе Мюллер». Когда я после смерти Ингрид поехала в Хаммарс, чтобы не бросать отца в одиночестве, смотреть кино в нашем обычном кинозале он был не в силах. Спустя несколько дней ему захотелось посмотреть по большому телевизору оперу или балет. В видеотеке было навалом кассет с танцами и оперой, и мы несколько дней смотрели Пину Бауш. «Кафе Мюллер» – это сон и ночь, забытье и воспоминания. Родители Пины Бауш содержали маленькое кафе в Вуппертале – его она и воссоздала на сцене. Столы, стулья, лунатики. Кто-то сдвигает в сторону стулья, чтобы лунатики не споткнулись. Пина Бауш высокая, тонкая и прозрачная, словно вода. Каждый раз, спускаясь дома, в Осло, по лестнице, я смотрю на ее фотографию. Одетая в белую свободную и почти прозрачную ночную рубашку, Пина Бауш стоит за дверью или стеной, а глаза у нее закрыты. Она худая, хрупкая и сильная, не старая и не молодая, рубашка такая свободная, что почти обнажает левую грудь. Каждый раз, проходя мимо, я думаю, что дотронься я до нее, и ночная рубашка разорвется.

Рядом с плакатом Пины Бауш висит фотография моих родителей. Ее мне подарил мой сын. Они сидят рядом, любовь давно закончилась, но теперь они друзья и коллеги. Он смотрит в объектив, она смотрит на него и строит рожи – щурится и открывает рот. Сидят они довольно близко друг к дружке. Ула сказал, что нашел эту фотографию в интернете и решил мне подарить, потому что они на ней такие радостные – свободные и дурашливые.

– Похоже, им тут весело, – сказал он.

Когда папины родители уже умерли, а сам он постарел, папа начал писать о них.

В одном из романов написано:

«Я смотрю на фотографии и испытываю сильную тягу к этим двум людям, которые почти во всех отношениях были настолько разными, что они расходились подальше по огромным помещениям – этим и характеризуются мои детство и юность».

Я смотрю на фотографии моих родителей и думаю, кто они и кем были, ношу ли я их в себе, нашли ли они ответ на вопросы, которыми задавались, чувствовали ли, что время уходит от них так, как уходит оно от меня?

Тот, кто купил отцовский дом, купил также и все папины вещи. Он решил вернуть все на свои места, так, как оно было. Мебель – тяжелая папина мебель – покинула дом совсем ненадолго, так что вмятины на ковролине еще не успели исчезнуть. Несколько специалистов, вооруженных рулетками и документальными подтверждениями (фотографиями и описаниями прежней обстановки комнат), расставили мебель по местам. Они проследили, чтобы сосновые стулья не оказались в другой комнате или другом доме, чтобы дедушкины напольные часы по-прежнему стояли напротив шкафа с бельем – между дверцей часов и дверью бельевого шкафа можно было прочертить линию. Эти предметы папа получил по наследству: часы – от отца, а шкаф – от матери, или наоборот. Они стояли у противоположных стен в гостиной и поглядывали друг на друга. Часы тикали, шкаф поскрипывал. Остальную мебель папа купил сам, многое было из сосны, шерстяная обивка – зеленая или красно-коричневая, вылинявшая от солнца. Кожаные кресла из кабинета и библиотеки, когда-то черные, сейчас тоже полиняли и покоричневели. Когда мы с мамой въехали сюда в 1967-м, все было уже готово.

После его смерти все вещи уплыли в Стокгольм, но потом вернулись в Хаммарс. В одиночестве я бродила по дому. Все было так, как надо. Все на своих местах. Все как и было. Мне хотелось, чтобы два маленьких столика в гостиной были сдвинуты. Чтобы высокий изящный стол очутился вдруг перед диваном, а не между громоздкими креслами, как раньше. Мне хотелось, чтобы в чем-то они допустили ошибку. Но все было правильно, и в доме висела тишина. Я распахнула в гостиной все окна и села на пол. В камине трепетал пепел. Здесь больше никто не живет. Вещи утратили свою вещность. Как там пишет Рильке? «О ночь без вещей…»

* * *

Я просыпаюсь из-за бабочек. Или не просыпаюсь. Это было давно. Они сидели на стене и потолке. Я не в состоянии выбросить его из головы. Если я сейчас встану, то могу сварить кофе. Могу спуститься в кухню и сварить кофе. Возможно, я сяду и начну что-то писать. Мой муж громко сопит. Наша дочка сопит. Сегодня мы все спим в одной кровати, все втроем. Лежа на полу, сопит собака. Она лежит на полу. Если прислушаться, то слышен гул машин на улице, сейчас еще ночь или раннее утро – зависит от того, кто ты такой, как ты воспитан, какие действия ты привносишь в распорядок дня. Сейчас без пятнадцати четыре. Как назвать это время – утро или ночь? Я называю его утром, но вставать пока слишком рано, я смотрю на часы на мобильнике, потом проверяю мобильник, поднимаюсь и снова ложусь. Прямо мимо окна проезжают машины, одна, вторая, третья, а немного дальше гул более ровный. Машины, которые проезжают мимо дома по ночам, гудят совсем иначе, чем те, что проезжают под окном днем. Сегодня первое сентября.

Вирджиния Вулф пишет, что во время болезни мы читаем иначе, не так разумно и придирчиво, как в боевом расположении духа. Так она называет здоровых – «солдаты в боевом расположении духа». Больные же, те, кто прикован к кровати или, если им повезло больше, сидят в кресле, укрыв ноги пледом, ведут себя чуднее, читают менее пристрастно – они изощренные, высокомерные, растроганные, сверхчувствительные в отношении слов, предложений, образов, отзвуков. «Стены рушатся, стаи распадаются, мозг поет», – пишет она. По ночам и утром происходит то же самое, когда сердце колотится и предметы не рассортированы, я боюсь, я разбита и не совсем в себе, по-английски это назвали бы «beside myself»[17]. Если я сейчас встану, то буду стоять и ходить, словно рядом сама с собой.

Для того, кто ходит и стоит, мир выглядит иначе, чем для того, кто лежит. Когда лежишь и смотришь в потолок, как, например, сейчас я, или безымянный старик у Беккета в «Компании», или безымянный пациент (читатель, писатель) в эссе Вирджинии Вулф о болезни, а потом ты обращаешь внимание на другие вещи. Пятна, мухи, краску, край обоев, окно, небо, облака, которые непрерывно меняются. Вулф называет это бесконечной кинопостановкой.

* * *

По ночам в доме у нас тихо, и мне кажется, будто я слышу стук собачьих лап на лестнице, но собака сейчас спит на полу возле кровати. Может, это наша предыдущая собака, которая была у нас раньше? В то, что люди умирают, я не верю, а как насчет собак? Много лет спустя после их смерти мы слышим топот их лап.

Теперь я не принимаю снотворное, а встаю с постели. Я встаю и спускаюсь по лестнице. На часах почти четыре. Я захожу в гостиную, сажусь на диван и смотрю в сторону кухни. На кофеварке горят кнопки. На компьютерах горят огоньки. Холодильник гудит. Дом трехэтажный. Комнаты довольно маленькие. Часто (днем, когда никто не спит) откуда-нибудь слышится стук. Мы живем тут вчетвером, двое старших детей уже съехали. Четыре человека и собака. Кто-нибудь то и дело роняет что-то на пол, или натыкается на что-нибудь, или спотыкается и падает. Тогда все остальные кричат: «Что случилось? Все в порядке? Ты не ударился?» Обычно все хорошо, и в ответ доносится: «Ничего страшного, все в порядке».

* * *

17 августа 1969 года мой отец написал моей матери письмо, подписавшись: «Твой ночной брат». Сначала он писал ей письма в самый разгар их любви и снова – когда между ними все было кончено.

У меня есть копии всех писем, которые они писали друг другу.

Расскажу, как появились эти копии. Когда отец умер, мать отдала написанные им письма в архив, в фонд, где хранится его наследие и где собраны обширные материалы, в том числе и частная переписка. Этот архив появился еще при папиной жизни и по его собственной инициативе, и в связи с этим он попросил одну из моих сестер и меня присматривать за архивом от его имени, поэтому мы вошли в состав правления фонда. Заседания членов правления проходили в Центре кинематографии в Стокгольме, кажется, на третьем этаже. Сам же архив – тысячи документов и фотографий – располагался в подвале. А потом отец умер. Правление фонда по-прежнему проводило заседания на третьем этаже, архив все еще хранился в подвале. Это как охранять огромное бесформенное животное. Я почти никогда туда не спускалась. Разобрать его почерк было невозможно, а материалов там хранилось огромное количество.

Теперь папу причислили к рангу ученых. До того, как мать передала хранившиеся у нее письма в архив, мой свекор, университетский библиотекарь, предложил рассортировать и скопировать их, чтобы она, когда захочется, доставала их и перечитывала. Не знаю, о чем мать со свекром говорили, когда она передавала ему письма, тогда, в те времена, письма эти меня особо не занимали, мне лишь хотелось, чтобы мать побыстрее передала их в фонд. Когда отец умер, я стала невероятно придирчивой и требовательной: все должно было происходить строго в соответствии с правилами, которыми определялся дальнейший ход вещей. Если сейчас я – хоть и против моего желания – вспоминаю себя, ту, какой я была после смерти отца, то вижу женщину с нервными движениями, которая громко говорит и быстро ходит и к которой никого не тянет обратиться. Меня тоже к ней не тянуло. Голос у нее слегка звенит, еще она рассылает слишком длинные мейлы чересчур многим адресатам, а по утрам без умолку рассуждает о домах своего отца. «Что же будет с домами?» – кричит она, не дав собственному мужу возможности открыть глаза и толком проснуться.

Рассортировав и скопировав письма, свекор положил их в две большие коричневые папки с жестким черным корешком, черной ленточкой и логотипом университетского архива на обложке. Спустя много лет, когда свекор уже давно умер, мать наткнулась на эти папки в шкафу, стоявшем в нашей большой квартире на улице Эрлинга Шалгссона (там же, где она сама, мы с бабушкой, множество нянек и Богдан жили до того, как переехали в США – как я тогда полагала, навсегда), и передала их мне.

«Я знаю, что ты пишешь книгу о папе», – сказала она. Иногда, когда она говорит «папа», я не сразу понимаю, о ком она – о своем папе или о моем, или же она вообще думает, что мой папа – это и ее отец тоже. Тогда получилось бы, что мы сестры. С вещами иметь дело проще. Дедушкины часы. Плакат с фотографией Пины Бауш. Кровать. Окно. Кухонный стол. Стулья. Обои с цветами, которые зевают по вечерам.

«Твой ночной брат». Однажды я села и перечитала все письма, которые он ей написал. На это у меня ушло много часов, и моему мужу пришлось мне помочь, потому что почерк у отца почти нечитаемый.

Когда в 1969 году моя мать уехала от моего отца, она взяла с собой и ребенка. Была весна, а летом девочке должно было исполниться три года. Отец остался в Хаммарсе.

Чтобы справиться с разрывом, они составили реестр. Я называю это реестром, потому что, по-моему, они стремились создать систему, свод правил, которые помогли бы им выбраться из хаоса, куда эти двое загнали себя, и окунуться в новый поджидающий их хаос. Реестр состоит из разрозненных рукописных заметок и списков – для каталога этот документ чересчур сырой и незаконченный – однако сама идея меня захватила: чего мне ожидать от тебя сейчас, когда мы больше не живем вместе? Кем ты для меня являешься? И какие истории рассказывать друг о друге и о нас самих?

Я представляю, как они сидят рядом и пишут, возможно, за его письменным столом в Хаммарсе. У них «заседание». Ребенка они оставили с Сири и Розой или еще какой-нибудь специально нанятой для такого случая нянькой. Я представляю себе заметки, которые я видела лишь в книжном варианте, на желтых разлинованных листах, выведенные ее почерком. Они говорят на разных языках, по-норвежски и по-шведски, и у них совершенно разные способы выражаться. Сами они утверждают, будто невероятно похожи, оттого и не могут жить вместе. Но для меня они будто день и ночь. Порой я размышляю о том, какой стала или не стала сама, и тогда какой-то голос шепчет мне: это у тебя от него, а это – от нее.

В прощальном реестре (это мое название, не их) мать написала: «Чистой жизни – жизни надежной – мы не в состоянии дать друг другу. Однако пока мы держимся за руки и не разжимаем их – и неважно, находится ли рука на расстоянии в десять тысяч миль или рядом в постели, – каждый сам определяет ход собственной жизни, в том числе если жизнь эта полна тайн и одиночества».

Судя по всему, написав про одиночество, она передала ручку ему. Его очередь высказаться. Однако он вернул ей ручку. Возможно, сказал что-нибудь про свой неразборчивый почерк. (В папке я нашла письмо, в котором он интересуется, читает ли она вообще его письма или только делает вид. В другом письме он пишет несколько фраз печатными буквами, чтобы она наверняка поняла написанное.) Интересно, смеются ли они, составляя этот реестр, планируя оставшуюся жизнь сейчас, когда их разрыв очевиден. Не думаю, что они называли это разрывом, для меня слово «разрыв» связано с событиями моей собственной жизни, а не их. Наверное, они называли это расставанием. Мне также кажется, что эту заметку составляла мать.

Внимание. Не принимать решений, которые могут навредить другому, не прислушиваясь к его аргументам.

Не жить двойной жизнью.

Порядочность в сложных ситуациях.

Эти пункты не пронумерованы. Мать с отцом писали на листах желтой бумаги, но те совершенно не упорядочены, хотя из моего рассказа и может сложиться такое впечатление. Они сидели рядом и записывали отдельные мысли о том, как они хотят обустроить свою жизнь теперь, покидая друг друга. Упорядочивать и систематизировать, нумеровать и составлять списки – это моя задача. Таким образом я могу участвовать в беседе, разговаривать с ними.

На дворе 1969 год, мне скоро исполнится три года, мои родители расходятся. Мы в Хаммарсе, сейчас весна, решение принято, и оно окончательное, однако они делают вид, будто сохраняют статус-кво, что разойтись не то же самое, что быть брошенным, что быть вместе и быть не вместе – это почти одно и то же, главное – держаться «за руки и не разжимать их – и неважно, находится ли рука на расстоянии в десять тысяч миль или рядом в постели». У меня своя комната, раскладушка, собака, которая терпеливо переносит, когда я таскаю ее за уши. Собака маленькая, еще меньше меня. Прямо возле окна растет несколько сосен, ветер в ветках – это первое, что я слышу, просыпаясь по утрам и засыпая по вечерам. Я внушаю себе, что помню звуки, окружавшие меня, когда мне было два года, шум волн, скрип камушков под ногами, гул холодильника на кухне, жужжание бьющихся о стекло мух, потому что мама вечно держала окна открытыми, шелест сонных цветов на цветастых обоях. «По вечерам цветы на обоях зевают, потому что пора спать», – не помню, кто это говорил, мама или папа. Шорох застиранного льняного белья, когда я вожусь в постели, звуки ночи и всеобщего сна, мамины и папины шаги по дому, их голоса. Я лежу в кровати и слышу, как они ходят из комнаты в комнату, дом длинный, как крепость. В день нашего отъезда тепло, и мама оставляет здесь мой вязаный свитер и несколько футболок с длинными рукавами. Она и свою одежду тоже не всю забирает, не хочет, чтобы это было навсегда, хотя говорит обратное. Когда мама берет меня за руку и помогает забраться на заднее сиденье, папа стоит на пороге и смотрит на нас. В то время на весь Северный Готланд было всего одно такси, и мама с деланой веселостью здоровается с таксистом, чтобы тот не переживал за нее и не думал, что она расстраивается. Собака бегает вокруг. В плохую погоду она не любит выходить на улицу, но сегодня небо голубое, и она скачет по двору. Благодаря тому, что собака оказалась такой метеочувствительной, маме этот день и запомнился как светлый, теплый и тихий. Будь в тот день дождливо или ветрено – а в Хаммарсе бывает сильный ветер, – собака бы на двор и носа не высунула. Это была такса. Она осталась с папой.

Дальше следует пункт, который я воспринимаю как жалобу, замаскированную под наставление, которое замаскировано под просьбу:

Не разрушать домашний покой, а подогревать его.

Странная фраза. Во-первых, меня смущает выражение «домашний покой». Никогда не слышала, чтобы мама или папа к нему прибегали. Своих родителей узнаешь по словам и выражениям, которые у них в ходу. По привычным фразам. Мама говорила про «издерганные нервы», папа – что кто-то «злой, как отравленная сосиска». Но про домашний покой я прежде не слышала. Домашний – это противопоставление чему? Покою уличному? Никто из них не умел готовить еду, возможно, это стало одной из причин, по которым они не могли и дальше жить вместе. Знаю, что говорить так – это перегибать палку, но никто из них не умел ни гладить одежду, ни мыть полы, никто из них не представлял, как заботиться о детях. О любви я не говорю, любовь у них была, я говорю о работе, о том, что сопутствует семье и дому. Они были порождением общества, и тем не менее совершенно не в состоянии вести жизнь, свойственную представителям скандинавского среднего класса. Да им и не хотелось. Им хотелось быть свободными. Хотелось оставаться детьми. Они говорили о свободе и искусстве, однако бежали в укрытие каждый раз, когда вокруг появлялось чересчур много незнакомого. Они были детьми этого маленького мира. Им обоим – матери и отцу – хотелось быть блудными сыновьями, а когда праздник заканчивался, их тянуло домой. Или прочь. Или домой. Или прочь. Блудного сына любят сильнее всего. Его всегда встречают с распростертыми объятиями, его отец выбегает ему навстречу, его отец закалывает ради него откормленного теленка, а послушному старшему сыну приходится довольствоваться объедками. «Сын мой! Ты всегда со мною, и все мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся»[18].

Возможно, и маме, и папе нужен был отец. Тот, кто позаботился бы о них, когда они заблудятся и затоскуют по дому.

А может, им нужна была жена. Людям искусства непременно нужна жена. И когда кто-то из них прибегает к слову «покой», они подразумевают еду и кров. «Домашний». А потом мама добавляет: «Подогревать его». Папа не должен разрушать созданный ее руками домашний покой, наоборот – ему следует подогревать этот покой, прямо как куриный суп.

О девочке они нечасто говорили, ни в письмах отца матери, ни в прощальном реестре о ней почти не упоминается. Каждый из них сам по себе сыграл важную роль в ее жизни, и мне кажется, она тоже сыграла свою роль в их жизни, но не совместной. Они никогда не были семьей из трех человек. Мать с отцом часто беседовали, они по-прежнему работали вместе, однако я не думаю, чтобы в беседах они вспоминали о дочери. Что-то вроде: «А чем она сегодня занималась?» – «Ну, вот слушай…». Нет, такого не было.

У них имелись собственные игры и собственный тайный язык. В нескольких письмах отец пишет о черной пуме – думаю, это означает опасность, а кое-где появляется слово «пиииииииччччч». Что оно означает, я не знаю. У них были собственные тайные символы, собственные воспоминания, собственные места на острове. И у них была работа. Их ребенок – я, она – частью всего этого не была. Они сами оставались детьми, которые по-детски садятся и с уморительной серьезностью составляют правила игр.

Впрочем, в одном пункте ребенок все-таки упоминается:

Не менее одного месяца (30 дней) без ребенка.

Пунктуальность – это важно. Время и продолжительность действий. Начинаем тогда-то, а заканчиваем тогда-то. Не опаздываем. Но чересчур заранее тоже не приходим. В детстве папа объяснил мне, что опоздать – лишь капельку хуже, чем явиться заранее. Никаких импровизаций.

Но что это означает? Что никто из них не должен покидать меня дольше, чем на месяц, или что мама не должна покидать меня дольше, чем на месяц? Ребенок здесь безымянный. Хотя меня на тот момент еще не окрестили и окончательного имени не дали, они же все равно называли меня по имени, поэтому мне кажется, что речь в этом пункте вообще не обо мне. Может, это вообще означает, что они не должны разлучаться друг с другом дольше чем на месяц? Еще одно заверение, что расставание на самом деле не расставание, что это не окончательно, что все, что заканчивается, на самом деле продолжается как ни в чем не бывало.

Я осторожно открываю дверь в папин кабинет. Здесь все выглядит как обычно: черное кожаное кресло с пуфиком повернуто к большому, разделенному на маленькие квадратики окну, которое выходит на море, каменистый пляж и скрюченные, искореженные сосны. Под окном лежанка. Когда я была младенцем, мама сидела на этой лежанке и держала меня на руках. Такое случалось лишь один раз. Папа не разрешал нам заходить, если он работал. На лежанке лежат покрывало из овечьей шкуры и серый шерстяной плед. Ближе к вечеру, закончив работу и встав из-за стола, отец сидит на черном кресле, положив ноги на пуфик, и читает. Он приезжает в Хаммарс в конце апреля и уезжает в конце сентября. Оторвавшись от книги и глядя в окно, на сосны, камни и небо, он точно знает, какое сегодня число и сколько сейчас времени. Свет никогда не врет. Разумеется, он знает, какое сегодня число и сколько времени независимо от света, в этом доме на каждом шагу часы, а на столе в кабинете лежит дневник или, как он еще называется, альманах, в котором он ежедневно делает пометки. Иногда на лежанке громоздятся стопки книг. На полке стоит проигрыватель, а по обеим сторонам от него – колонки. Возможно, он слушал какую-то пластинку. «Волшебную флейту» Моцарта. Тамино спрашивает, скоро ли рассвет, а хор отвечает: «Скоро. Скоро. Или никогда».

На стене никаких картин нет, только две желтые, приклеенные скотчем записки.

Я распахиваю дверь и вижу маму и папу. Они сидят за его столом, рядом, они хихикают, перешептываются, что-то записывают, целуются, а потом мама поворачивается и смотрит на меня. Я стою в дверях, мама смотрит на меня, она больше не смеется, хотя, может, это просто свет изменился. Сегодня как раз такой день, типично скандинавский весенний день, сперва солнце, через секунду тучи, весна в 1969 году выдалась теплой, но с холодными нотками. Мамино лицо ловит все изменения света, мама такая молодая, что могла бы быть моей дочерью. Мне сорок восемь лет, маме – тридцать один.

Наверное, она думает, что с нами дальше будет. Мой отец мог целую вечность не сводить камеру с ее лица.

Шесть недель на Форё каждое лето, как обычная семья.

Из этого ничего не вышло. Ни с ней. Ни с нами. Ни с семьей. Зато я ездила в Хаммарс каждое лето и надолго задерживалась там, пускай не на шесть недель, но все равно надолго, и я долго ничего не знала о большой всепоглощающей любви, которая привела меня туда.

* * *

На записях, сделанных в мае 2007 года, он запинается, заговаривается и с трудом произносит слова. Он словно младенец, который изо всех сил пытается приподнять голову. Когда я была маленькой, мы смотрели друг на дружку с неким благоговейным любопытством.

Он как-то сказал, что для полноценной любви необходимо успешно примерять на себя роль взрослого и роль ребенка, чередуя их. Нельзя все время оставаться ребенком, как бы тебе того ни хотелось.

* * *

После папиной смерти слушать записи у меня не было сил: он заикается, говорит медленно и не сразу вспоминает слова. А мой собственный голос похож на чересчур громкую блокфлейту, вступившую прямо посредине реквиема.

* * *

Я помню то, что происходило часто, и то, что случалось редко. Помню вещи обычные и нечто из ряда вон выходящее. Я не всегда знаю, к какой категории отнести то или иное воспоминание. Помню ли я это, потому что это происходило все время или потому что оно приключилось лишь один-единственный раз?

Я помню, как папа читал мне на ночь, я упоминала об этом уже много раз, помню, как он открывал дверь ко мне в комнату, садился на кровать, вытаскивал из кармана листок желтой бумаги или открывал лежавшую на тумбочке книгу, улыбался мне и говорил: НУ ЧТО Ж! И комната наполнялась предвкушением, а цветы на обоях распускались и кричали: ДА! ДА! ДА! Удивительно, сколько жизни прячется в обоях.

Звезды падают с неба,

А я слушаю свое сердце.

Я забываю имена, лица, слова, даты, места, разговоры, события, любовников, встречи, прочитанные книги, услышанные песни, увиденные фильмы, забываю статьи, которые сама и написала, однажды я забыла название собственной книги. Кто-то спросил меня, как называется моя последняя книга, и несколько секунд я не знала, что ответить. Я пошла к врачу – спросила, что со мной происходит, но она сказала, что это в порядке вещей, что я просто устала и, наверное, расстроена. Я всегда завидовала тем, у кого хорошая память. Собственной памятью я похвастаться не могу, факты испаряются из нее как вода, утекают талым снегом. Поэтому я никогда не участвую в конкурсах-угадайках, я их терпеть не могу. Я побывала на таком конкурсе один-единственный раз в жизни и стала свидетельницей того, как мой муж влюбился в другую женщину. Это произошло у меня на глазах, однако поняла я это намного позже. За столом нас тогда сидело много, и вопрос касался какой-то цитаты из Библии, а темноволосая женщина с тонкими запястьями – разумеется, она была намного моложе меня – тотчас же прошептала ответ. Не помню, прошептала ли она саму цитату или цитата прозвучала в вопросе, а женщина знала, в какой из частей Библии она используется. Я и вопроса-то не помню, только то, что он был про библейскую цитату, но позже тем вечером муж спросил: «А ты заметила, как она прошептала ответ?» «Нет, – сказала я, – я как-то не обратила внимания». «Так и было, – настаивал муж, – все кричали, и никто никого не слушал, все друг друга перебивали, а она сидела и точно знала ответ». Мне еще тогда следовало обо всем догадаться. «Но она, похоже, очень застенчивая, – продолжал он, – или от всего этого крика ей сделалось так неуютно, что она только и могла, что шептать».

* * *

Цитата из Библии была такая: «Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною»[19].

* * *

1981 год. Он был американским фотографом, а познакомились мы в лифте одного здания на 57-й Вест-стрит в Нью-Йорке. Он сказал, что мне следовало бы постричься еще короче. Мне было пятнадцать. Помню, мы смотрели друг на друга, между нами стоял заставленный едой стол, мы находились в китайском ресторане, и я помню, что большая красная лампа отбрасывала на его лицо блики, а еще – что он постучал палочкой о стакан.

«Вот, послушай», – и он поставил Джими Хендрикса. Мы были в его студии. «Ты же знаешь, кто это?» «Да», – ответила я, потому что за несколько лет до этого мы с папой смотрели «Апокалипсис сегодня», и я узнала музыку. «И как она называется?» – спросил он. «Не знаю», – ответила я. «Странно, что ты так плохо разбираешься в музыке. – Он поставил другую пластинку. – А как, кстати, тебе вот эта? Странно в том смысле, что твой отец, насколько я знаю, настоящий меломан». От меня вечно требовалось больше знать и больше уметь. «Забей», – сказала я, как говорила всегда, если речь заходила о моих родителях. Нет у меня никаких родителей, мне пятнадцать лет и ничья я не дочь.

Какое-то время я делала все, о чем просил фотограф: надевала белое платье, которое ему так нравилось, купила Are You Experienced – нет, опытной я тогда не была (Джими Хендрикс что, задавал этот вопрос лично мне?), я снова и снова переслушивала этот альбом и после школы ехала к нему в студию. Там я садилась на черный кожаный диван в углу, заваленный одеждой, сумками и шляпами, бижутерией и зажигалками. Я пила колу, а он фотографировал девушек и без умолку болтал. Как-то вечером он повел меня в китайский ресторан на углу. Мы были там с ним вдвоем, не знаю, почему он решил взять туда меня одну, но мне это польстило. Он постучал палочкой по стакану и сказал: «Сегодня у меня день рождения, мне сорок четыре, я жутко старый, мог бы быть твоим отцом, чисто теоретически даже дедом, я такой древний, что помню, как люди полетели на Луну. Вот ты помнишь, как люди на Луну летали?» Потом он рассмеялся и сказал: «Охренеть…» Он смотрел репортаж о полете на Луну по телевизору, и это потрясение осталось с ним на всю жизнь. Он мечтал добраться до Огайо, сфотографировать Нила Армстронга, выпить с ним пива, поговорить, хоть раз в жизни совершить что-то толковое, а не всю эту муть, ради которой торчал в Нью-Йорке и Париже. Ничего больше не действовало, ни выпивка, ни наркота, ни секс, ни старые друзья, с которыми прежде было так весело. Фотомодели приходили и уходили, полуобнаженные, молодые, сговорчивые, согласные на многое, заходили к нему в студию и покидали ее, как оловянные солдатики, в которые он играл в детстве. «Но, – говорил он, – когда обычная женщина бежит по лестнице и юбка у нее слегка задирается, так что я вижу ее колено или лодыжку, то потом я, бывает, целый день не могу выкинуть эту женщину из головы».

Он был измотанным, популярным модным фотографом, спазматиком, страдающим от бессонницы, он вечно сидел на какой-нибудь новой или уже давно известной наркоте. Ему полезно было бы походить по лесу и пособирать грибы, не галлюциногенные, а совершенно обычные, лисички например, а вместо Хендрикса послушать «4’33’’» Джона Кейджа, хоть я и сомневаюсь, что ему хватило бы терпения, или времени, или выдержки, чтобы высидеть неподвижно четыре минуты, – но все эти мысли пришли ко мне сейчас. Когда мне было пятнадцать, я понятия не имела, кто такой Джон Кейдж, фотограф был прав, сказав, что я особо не разбираюсь в музыке, поэтому мы с ним вместо этого говорили о кино: Годаре, Шаброле – «которые в тысячу раз интереснее твоего отца. Можем сходить вместе в кино», сказал он, вытаскивая зажигалку. Сейчас ему почти восемьдесят, я недавно нашла его в интернете и удивилась, что он вообще еще жив. В том смысле, что когда я думаю обо всех умерших, о тех, кто умер, даже будучи слишком молодым, для того чтобы умереть, кто умер внезапно и неожиданно или же умер от старости и болезни, от голода или переедания, умер в одной из множества войн, кто сгорел в пожаре, задохнулся под лавиной, утонул, умер, потому что хотел умереть или потому что не оставалось иного выбора, умер, потому что загнал себя до смерти, умер от одиночества, – когда я думаю обо всех умерших, странно сознавать, что он по-прежнему жив. Я даже хотела написать ему, послать мейл. «Ты меня помнишь, – написала бы я, – девочку с короткой стрижкой?» Ему были свойственны безграничная заботливость и ужасные приступы гнева, сперва он говорил, что мы будем друзьями: он взрослый, а я ребенок – почему бы взрослому не дружить с ребенком? Мы не прикасались друг к дружке, мне вообще не приходило в голову приставать к нему, он же старый, а у меня уже был секс с мальчиками, даже с двумя, но это скорее просто чтобы побыстрее покончить с этим – я старалась побыстрее перешагнуть все пороги, отделявшие меня от взрослой жизни. Он говорил что-то красивое о моем лице, чего никто больше не замечал, по крайней мере я-то уж точно. Девушка в зеркале и девушка на фотографиях казались мне двумя разными девушками, возможно, он отыскал новый способ смотреть на мое лицо, нашел какую-то секретную перспективу, не знаю, думаю, мы оба влюбились в меня на сделанных им снимках, влюбились в другую девушку, как мы оба ее называли, чуть старше меня и с ясностью во взгляде, какой я никогда не могла похвастаться. Во мне ничего ясного не было, все в моем лице будто бы находилось не на месте. Фотограф был высоким и длинноволосым, а кожа на лице наводила на мысли о кожах, которые хранятся в закромах у мастера-седельщика – старая, коричневая и потрескавшаяся. Он обещал вскоре взять меня в Париж по приглашению французского журнала. Ему хотелось сфотографировать меня с еще более короткой стрижкой и почти без макияжа, и это будет чудесно, возможно, самым чудесным его снимком за долгое время. Он позвонил моей матери и попросил разрешения свозить меня в Париж, но мать сказала нет. «Ей всего пятнадцать, я не могу отпустить ее в Париж». Я принялась настаивать, однако она снова отказала, он опять позвонил ей и объяснил, какой именно снимок хочет сделать, каким чудесным выйдет этот снимок, а еще как высоко он ценит ее как актрису в фильмах моего отца, ведь она муза великого режиссера – так он сказал моей матери. Но она ответила нет. «Говорю же – нет», – повторила она.

Дым от сигарет Богдана плыл по комнатам нашей большой темной квартиры на 81-й Вест-стрит, где мы жили все вместе – мама, Богдан и я. Дым плыл по комнатам вместе со звуками Пятой сюиты Баха для виолончели, которую Богдан то и дело переслушивал. Однажды он сказал: «Для Богдана выкурить сигарету – все равно что для Казальса сыграть гавот». «Мне так одиноко», – сказала однажды мама. Она искала его, но ни в одной из комнат не нашла. Только дым и пластинка с музыкой. «Ты знаешь, что виолончель – инструмент, больше всего похожий на человеческий голос?» – сказал он как-то раз. Мама этого не знала, а сейчас она потеряла его и не могла найти. «Мне так одиноко», – сказала она, возможно, он растворился в воздухе, превратившись в сигаретный дым, «мне так одиноко, что же ты не отвечаешь?». Мама была против моей поездки в Париж, она наконец согласилась, но только поддавшись на уговоры, ей не хотелось, чтобы я ехала, она повторила это много раз. Она ходила из комнаты в комнату – «Мне так одиноко, и я так не хочу, чтобы ты ехала в Париж», она бродила по комнатам, будто надеясь, что ей помогут стены, ковры, стулья, лампы, сигаретный дым, который полз вдоль стен, словно бесконечные ожившие обои. Вечно ей приходится в одиночку принимать подобные решения, и посоветоваться не с кем, отцу девочки все равно, Богдану и подавно, да и куда вообще он подевался, когда она видела его в последний раз, слышала его голос, его самого, а не только сигаретный дым, не только пиликанье виолончели? «В до мажоре по-прежнему можно сказать множество прекрасного», – сказал как-то Богдан. Он вообще любил цитировать. Мама собиралась обсудить их отношения, ей исполнилось сорок три, на шее у нее сидели ребенок и взрослый мужчина, она не знала, что предпринять, ей никто не помогал с решениями, деньгами, готовкой, письмами из дочкиной школы о том, что дочка без зазрения совести прогуливает уроки и отметки у нее ужасные. А сейчас Богдан куда-то подевался, и мама повторяла, что она согласилась, но на самом деле собиралась отказать, ее вынудили сказать да, и что это вообще за фотограф такой?

За день до отъезда в Париж мама повела меня в универмаг «Мейсис».

– Надо купить тебе одежду для поездки, – сказала она.

«Но ты же не хочешь меня отпускать». – «Нет, я не хочу тебя отпускать».

Нарядная юбка. Теплый свитер. Две блузки. Чулки. Чемодан, принадлежащий лишь мне. Я попросила сапоги на высоком каблуке.

– Только когда тебе исполнится семнадцать.

Незадолго до этого мама постриглась и теперь ходила с челкой. «Отличный чубчик», – сказала она, погладив челку, и вдруг расплакалась. Мы стояли посреди огромного универмага, окруженные манекенами, платьями, шляпами, ремнями, худенькими продавщицами, сновавшими между полками, вешалками и зеркалами, а мама плакала и говорила, что скучает по прежним длинным волосам, и вообще на нее столько всего навалилось, чего прямо сейчас не объяснишь. Она взяла меня за руку и крепко сжала ее. Не знаю, когда у нее начали дрожать руки, но в тот день в «Мейсис» я впервые это заметила. Мы постояли там немного, в этом десятиэтажном универмаге, не помню, на каком этаже, бросив на пол пакеты с одеждой и новый чемодан. Моя рука в ее руке.

Спустя некоторое время дрожь у нее в руках усилилась. Из-за нее мама не может отправлять эсэмэски, она не попадает по кнопкам, а когда пьет чай и ставит чашку на блюдце, чашка трясется.

Когда мама выплакалась, мы нашли местечко, где подавали банановый сплит, в «Мейсис» все есть; «бананы – это утешение», говорила мама. Я была совсем маленькой, когда она показала мне, как разложить на тарелке молочный шоколад и банан, а тарелку выставить на солнце или под лампу, дать шоколаду подтаять, взять вилку и осторожно раздавить шоколад – важно, чтобы шоколад растаял не совсем и давить не слишком сильно.

Позже в тот же день она купила мне блейзер, а потом и себе тоже, мы попросили кассиршу сложить наши старые кофты в пакет, а сами оделись в новые блейзеры. Блейзеры были изящные, коричневые, с кармашками и большими, словно черепахи, подплечниками, сшитые из плотной материи, отчего мы сразу же вспотели. В тот день эскалаторы в «Мейсис» не работали, мы все поднимались и поднимались и не могли никуда прийти, как будто шли по воздуху. Мама раскраснелась и сказала: «По-моему, мы сегодня уже никуда не доберемся» – и еще: «Ох, какой же теплый пиджак!» Я вдруг заметила в зеркале наше отражение – там повсюду висели зеркала – со стороны мы смотрелись как двое мальчиков-переростков, возможно, братьев в чересчур тесных костюмах для первого причастия.

Очутившись в Париже, я утратила ощущение пространства. Прежде я всегда прекрасно ориентировалась, представляла себе карту местности, в которой нахожусь, но в Париже я сразу же заблудилась. Французского я не знала и попросила молодую пару мне помочь, но юноша повернулся к девушке и сказал: «Elle est stupide»[20]. Тогда я разревелась, прямо перед ними, в сумерках, тогда всю неделю были сумерки, а может, это был вечер. Они развернулись и зашагали прочь по широкой авеню, названия которой я не знала. После того случая я не отходила от фотографа, который отлично знал город и бойко болтал по-французски. После того как мы с ним впервые переспали, меня вырвало. Нет, ничто в нем не вызывало у меня отвращения, ни его тело, ни мое собственное, но сами прикосновения, наслаждение, то, как он трогал меня, целовал, облизывал, как вошел в меня, и мне хотелось еще, я так и сказала – я хочу еще, и когда я кончила, то сама поразилась мощи случившегося. Он тоже удивился и даже посмеялся немного, без издевки, просто потому что не ожидал такого. Я по-прежнему была маленькой и худой, и оттого, что я кончила, ему захотелось еще и еще грубее, и я снова кончила, мы кончили вместе, и его волосы, намного длиннее моих, тысячей нитей падали мне на лицо. Потом он поцеловал меня в губы, а я обняла его так, как обнимаются только маленькие девочки. И тут к горлу подкатила тошнота, я бросилась в туалет, и меня вырвало. От близости с ним кружилась голова, но она кружилась и теперь, от того, как он выходил из меня. Это были две стороны одного движения, я и не знала, что все происходит именно так, я хотела его, но в то же время хотела избавиться от него, хотела существовать, но исчезнуть и снова появиться. Однажды он спросил, зачем я бегаю в ванную, и я ответила, что хочу намазаться кремом. Потом я все думала, слышал ли он, как меня тошнит, и догадался ли почему. На четвертый день он сделал снимки, которые обещал.

* * *

Увидеть, постичь. Все зависит от того, где ты стоишь. Лунным морям, кратерам и другим формациям дал названия Джованни Баттиста Риччоли, астроном эпохи Возрождения.

Это он придумал название Mare Tranquillitatis, Море Тишины.

Лунные карты со всеми новыми названиями начертил юный коллега Риччоли, Франческо Мария Гримальди. Они жили ради того, чтобы придумывать названия. Я пытаюсь представить себе этих двоих мужчин, представить их работу.

Я представляю, будто Риччоли и Гримальди друзья, что они большие ученые – Гримальди отказался от должности профессора философии в пользу должности профессора математики, потому что философия оказалась чересчур пагубной для здоровья. Я представляю, как они все время работали, писали и вычисляли, проводили эксперименты, конструировали и старались применить сложные инструменты. Гримальди, например, создал прибор, способный измерять высоту облаков.

Возможно, иногда эти двое просто стояли и смотрели на луну, они так долго знали друг друга, оба жили в Болонье, университетском городе, и вот они стояли рядом где-то на его улицах, а может, уходили из города куда-нибудь на безлюдную пустошь, где их никто не тревожил. Молчали ли они? Имели ли обыкновение соблюдать во время работы тишину или же они разговаривали, и если разговаривали, то какие темы занимали их?

Обсуждали ли они увиденное на небе или что-то будничное и повседневное, как, например… А кстати, что? На какие повседневные темы беседовали двое астрономов-католиков в семнадцатом веке?

Вероятно, значительная часть работы осуществлялась по ночам, и, мне кажется, друзья, братья, коллеги, отец с сыном – не знаю, кем эти двое считали себя по отношению друг к другу, – разговаривают по ночам совсем не о том же, о чем днем.

Копия лунной карты авторства Гримальди украшает вестибюль Национального музея воздухоплавания и астронавтики в Вашингтоне, куда я водила Улу, когда тот был совсем маленьким, но перед картой мы не задержались, мы оба проголодались и замерзли, в Вашингтоне в тот день шел дождь, и мы мечтали отыскать место, где можно перекусить и согреться. Я все думаю, мужчины и женщины, посвящающие свою жизнь составлению карт, классификации и искусству именования – неважно, обращают они взгляд на небо или землю, неважно, находится ли объект их интересов рядом или далеко, – я все думаю, постигают ли они рано или поздно всю невозможность выбранного занятия.

* * *

Когда Эва ходила в детский садик, мой свекор иногда прогуливался мимо – детский садик находился во Фрогнер-парке с его тремя тысячами деревьев. Свекор останавливался под дубом и смотрел, как наша маленькая девочка носится по площадке. Близко он не подходил: рослый, крепкий и седовласый, с тростью в руках, он сразу бросался в глаза и не хотел привлекать внимания.

Однажды, когда свекор стоял вот так возле детского садика, Эва заметила его и крикнула остальным детям:

– Смотрите, вон там под деревом мой дедушка!

Эва начала просить проколоть ей уши, когда ей было шесть, но мы сказали, что надо дождаться десятилетия, однако тут умерла бабушка – папина мама, – и Эве разрешили проколоть уши, хотя ей было лишь восемь. Когда ей было три, умер мамин папа, когда ей исполнилось четыре – папин папа, а в восемь умерла папина мама, и тут уже пришлось поторопиться, не знаю точно почему, но после смерти бабушки Эве непременно понадобилось проколоть уши, причем во что бы то ни стало успеть до похорон. Мы позвонили в местный салон красоты и поговорили с женщиной по имени Лив. Я сказала Лив, что у Эвы умерла бабушка, похороны через неделю, и тогда Лив пообещала проколоть Эве уши до этого, словно между этими двумя событиями имелась прямая связь: пожилая дама умерла, маленькой девочке хочется проколоть уши. Мы с Эвой пошли в город и купили ей новую блузку и новую юбку – одежду для похорон. Похороны всегда предполагают, что надо купить что-то новое. «Даже великая скорбь сводится к вопросам гардероба», – пишет Пруст. Когда отец умер, мы с сестрой пошли в Стокгольме в универмаг NK за одеждой для похорон, и я купила дорогое облегающее платье из черного бархата – в сентиментальной надежде, что папе оно понравилось бы. Что купила моя сестра, не помню, она любит кашемир и шелк, мягкие ткани, но мне запомнилось, как мы перемерили кучу разных платьев и что настроение у нас было приподнятое. С тех пор я больше ни разу не надевала то бархатное платье, по-моему, оно вообще мне не идет, я часто доставала его из шкафа, натягивала на себя и снова снимала. За день до похорон свекрови я отвела Эву к Лив, но сперва мы смазали мочки Эвы кремом-анестетиком – это надо было проделать не позже чем за полчаса до прокола. Одной дочкиной знакомой, девочке с длинными волосами, прокололи уши без обезболивания, и девочка потом несколько дней держалась за ухо и плакала от боли, у нее началось воспаление, одно ухо распухло и увеличилось в два раза. Я сказала тогда, что дочкина знакомая наверняка преувеличивает.

Мы с Эвой уже почти добрались до салона, когда она вдруг остановилась прямо на ветру. Салон располагался по другую сторону площади, и Эва остановилась. Дело было осенью, падали листья, и Эва стояла посреди площади, будто окутанная осенью, ветром и летящими листьями.

– У меня все равно не получится, – сказала она.

Просыпаясь по утрам, мы идем вместе в ванную, вот и сегодня тоже, я причешу ее, волосы у нее густые и непослушные. «Ой! – вскрикивает она. – Мама, ну хватит!» Ее волосы светлые и растрепанные, длинные тонкие цветочные стебельки, которые стремятся вверх, но тут же опускаются вниз. После бассейна волосы начинают слегка отливать зеленью. Я собираю эти цветочные стебельки и стягиваю в хвост, возможно, я наклоняюсь и смотрю на нас двоих в зеркало. Я предлагаю ей собрать сегодня волосы в хвост, «получится красиво», обещаю я, но она качает головой. Нет, она пойдет с распущенными. Когда наступают холода и идет снег, волосы у нее становятся сухими. В этом году осень выдалась теплой, впрочем, в прошлом году тоже. Теплая и темная, каждое утро тяжелая темнота, я надеюсь, скоро пойдет снег, в начале ноября розы в саду зацвели в третий раз, мухи на подоконнике проснулись – они считали себя мертвыми, но проснулись. Мухи на подоконнике и в раковине – они уже легли умирать, однако проснулись и по трубам вернулись в дом. Одинокая муха летает по комнате и пропадает лишь к тому времени, когда мы зажигаем первую свечу адвента. Умей мухи петь, и они, возможно, пели бы о том, как холодно просыпаться от сна, который считали смертью. «Мы живем в антропоцентричную эпоху, – говорю я мухам, – если даже в твою честь называют целую эпоху, гордиться тут нечем». В зеркало в ванной я смотрю на Эву, мы разглядываем друг друга в зеркало, многие считают нас похожими. Я говорю, что, наверное, пора ей подровнять кончики волос, но она отвечает, что совсем недавно подровняла волосы, а потом добавляет:

– Мама, это все сказки, что надо подравнивать кончики и тогда волосы будут лучше расти.

– Возможно, – соглашаюсь я.

Иногда она подходит ко мне, тянется ко мне, но останавливает себя, замечает, что я занята, или же я говорю: «не сейчас, подожди», или делаю вид, будто слушаю ее, но на самом деле думаю о чем-то своем. По ночам затылок у нее влажный, и она сбрасывает одеяло. Мы с ее отцом спим под двумя одеялами, вот и ей хочется два одеяла, она просит два одеяла, хотя по ночам потеет. Пес на полу дышит, но почти беззвучно, иногда ему что-то снится и он так громко взвизгивает, что я окликаю его, и тогда он замолкает. Время от времени он глубоко вздыхает и вроде как всхлипывает, как младенец, когда уже выплакался. Пес спит на подстилке из овечьей шкуры, положенной на пол с моей стороны кровати, он прожил примерно полжизни, возможно, проживет еще лет шесть-семь, но так и не понял, что значит быть собакой. В этом смысле он похож на моего мужа и меня, мы с ним тоже не знаем, каково это – быть собой, и словно живем в вечной угадайке. Пес часто бывает похож на других зверей – на моржа, маленькую черную лошадку, овцу – возможно, потому что в первый год своей жизни этот пес бегал среди овец в Хаммарсе. Мой муж как-то сказал, что собака наша похожа на австралийского броненосца. Когда пес сворачивается клубочком на диване, то напоминает здоровенную улитку, морда по сравнению с головой непропорционально большая, ему нравится, когда я осторожно глажу его по носу. Ест пес крайне опасливо, уши у него роскошно мягкие и блестящие, будто сшиты из дорогой ткани, наподобие той, из которой сшито мое платье для похорон, то самое, что наверняка понравилось бы отцу. Мне кажется, оно ему понравилось бы, потому что подчеркивает мою фигуру и в то же время пристойное и классическое. Он наверняка так и сказал бы. Задолго, почти за тридцать лет до его смерти, я поехала в Мюнхен, чтобы встретиться там с мамой и папой. На маме было шелковое платье с глубоким вырезом, длинное, синее, волосы у нее тоже были длинные и синие – такой она почему-то запомнилась мне, синей, словно на потолке, прямо над головой у мамы, горела синяя лампочка. Папа открыл дверь, показал на вырез на мамином платье и сказал:

– О Господи, да разве так можно ходить?!

Собак он не любил и боялся их, по крайней мере, так он сам утверждал, однако когда мать с отцом жили вместе, у них была такса, а после развода у матери осталась я, а у отца – такса. Отец говорил, что не любит животных, но про то, какие в Хаммарсе зайцы и птицы, мог целую вечность рассказывать.

Если Эва спит с нами, то по утрам, проснувшись, Эва никогда не забывает обойти вокруг кровати, лечь на пол и обнять пса. Это первое, что она делает утром, после сна, и только потом она, словно лунатик, шагает в ванную, где поворачивает кран в душе и утыкается головой в стену. Она стоит неподвижно, молча, вода из душа течет по ее телу, она не поднимает голову, хотя я и зову ее, и глаза тоже не открывает. Она спит стоя, словно жеребенок.

– Открывай глаза, – говорю ей я, – помойся нормально и не стой так, – а чуть позже добавляю: – Вылезай из душа, пошли завтракать.

Описывать ее я поостерегусь. Она и сама может это сделать. Иногда она поражает меня – взгляд у нее вдруг становится совершенно иным, до краев осмысленным, хотя она еще не прожила свое детство, то самое, что всю жизнь будет за ней следовать, даже когда она уже вырастет из него или это она станет для него тесной.

* * *

В нашей работе над книгой мы с папой так дальше и не продвинулись. Я записала на диктофон шесть долгих бесед, внятных и сонных, но после папа немножко помешался (впрочем, верное ли это слово?), и я решила, что дальше говорить с ним будет без толку. Потом он умер, и сил у меня хватало, чтобы подержать записи в руках минут пять, не больше, затем я потеряла диктофон, мне ужасно стыдно, что я его потеряла, что я не слежу за вещами. «Я напишу другую книгу, – думала я, – про последнее лето, про него и про меня, отца и дочь, об отцах и дочерях, о старике, о доме». Кажется, я больше скорбела не о человеке, а о месте – о вещах, камнях, тенях под скрюченными соснами.

При его жизни бабочек у него в комнате не бывало. Но ведь он был жив. И тем не менее в комнату налетели бабочки. Он лежал в кровати и смотрел в потолок – и жил. Не знаю, видел ли он бабочек, но он жил.

Когда именно тем летом я начала говорить о нем в прошедшем времени?

Насекомым в доме не место. Когда речь шла об окнах, он был невероятно строгим. Окна должны быть закрыты. В детстве, когда в доме в Хаммарсе у меня имелась собственная комната, я могла пробежать по длинному коридору от нее до папиной спальни и улечься между ним и Ингрид. Та же спальня, та же кровать, то же лимонно-желтое постельное белье, то же окно, те же сосны, те же камни на берегу, то же море.

Бабочки сидели на стене. Или стояли. Я лежала на кровати, рядом с ним, и смотрела в потолок. Он тоже смотрел в потолок. Хотя нет. Он смотрел внутрь себя.

Иногда он рассказывал, где находится. Говорили мы мало, но время от времени он что-то говорил. Диктофон я уже не включала. Бабочки напоминали снег. Снежные хлопья. Хлопья грязного снега. Снег, который не тает. Снег, который лежит на обочине, когда остальной снег уже растаял, апрельский снег или майский, снег, который отказывается исчезать, сугробы и холмики снега, в этом снегу столько же снега, сколько грязи, камней и выхлопных газов. По этому снегу ходили люди, в него гадили животные. Я вообще не уверена, что это бабочки, такие они были темные и уродливые, может, это что-то вроде моли, просто крупнее, плотнее, с большими темными крыльями безо всякого рисунка.

* * *

«Ты подожди чуть-чуть, пусть пройдет время», – сказала одна моя знакомая, чей отец тоже умер. Это все равно что ходить беременной – тянешься к другим беременным и повсюду только беременных и замечаешь, беременные видят друг дружку издалека, у них что-то типа братства. А когда у тебя умирает отец, ты тянешься к тем, чей отец тоже умер, читаешь книги и статьи, написанные потерявшими отца или мать писателями, но на ум мне приходят в основном те, кто потерял не мать, а отца. Как скорбеть об отце, я не знала, мне казалось, будто моя скорбь неправильная, не только сразу после его смерти, но и годы спустя, и поэтому я прочла очень много книг, написанных теми, чей отец, или мать, или оба родителя умерли, а потом я переключилась на книги авторства тех, кто потерял супруга, я все никак не могла насытиться скорбью, различными ее видами.

Когда маленький Ванечка – или Ваня – умер в 1895 году от скарлатины, его мать на два года забросила свой дневник.

Но перед этим она писала о тревогах и ночном бдении, о радости и облегчении, когда она видела отдельные признаки выздоровления. Потом она несколько дней пишет о повседневных хлопотах, после чего у мальчика наступает рецидив и он умирает.

Мать звали Софья Толстая. Отца – Лев Толстой. Свой собственный дневник Толстой пишет без перерывов. Он много пишет о велосипеде. Толстой решает завести велосипед. Писателю шестьдесят семь лет, и он ни разу в жизни не катался на велосипеде. Он пишет в дневнике о велосипеде, перечисляет нравственные обоснования того, чтобы приобрести велосипед, и ссылается на труд «Научные комментарии относительно применения велосипеда в физическом развитии».

Когда Чехов навестил Толстого в Ясной Поляне, Толстой пригласил его искупаться вместе в реке, что показалось Чехову неуместным. Его восхищение Толстым не знало границ, однако купаться с ним считал вовсе необязательным – впрочем, это вполне понятно.

Сохранилась фотография, на которой Толстой позирует рядом с новеньким велосипедом. На этом снимке есть и жена писателя, Софья. Она одета в черное, а выражение ее лица я определить затрудняюсь. Скорбь по сыну? Обида на мужа? Она явно решила играть свою роль до конца и не выражать чувств. Я все думаю о том двухлетнем перерыве в ее дневнике. Два года молчания. Два года пустоты. Толстой одет в белое – свободная белая льняная рубаха или балахон, белый картуз. А еще у него окладистая белая борода. Выглядит он слегка оскорбленным. Он крепко держит велосипед и, возможно, слегка напуган.

Глядя на фотографию Толстого с велосипедом, я вспоминаю отца. Ты видишь одно, а вспоминаешь что-то другое.

Толстой не похож на моего отца, разве что у них обоих в облике в последние годы жизни появилось что-то стариковское. У отца не было бороды, по крайней мере, такой окладистой и белой, и хотя он и плавал каждое утро обнаженным в ледяной воде, в бассейне, которым так гордился, все же плавать он предпочитал в одиночестве.

Когда я смотрю на снимок, отца мне напоминает прежде всего велосипед.

Мой отец на большом красном дамском велосипеде.

За несколько дней до своей смерти в 1910 году Толстой ушел из дома, оставив жене Софье такое письмо: «Я… делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни».

Папа таких писем не писал, но тоже хотел уйти из мирской жизни и жить в уединении и тиши. Вот только это у него не вышло. Мирская жизнь до последнего преследовала его, но немного иначе, чем Толстого. Мы надеемся на спокойную смерть, мы готовимся и планируем, но получается все совсем по-другому. После папиной смерти я обнаружила на стене его кабинета две желтые записки. Они висели на обратной стороне двери, причем уже довольно давно. Я отлепила их. Сосновая дверь на их месте была чуть светлее.

На левой записке я прочла:

Падать в руки живого бога – ужасно. Но лишь тогда приобретаешь способность к примирению.

В правой записке он написал:

Возможно, именно этого мы и ищем всю жизнь: величайшую скорбь, чтобы наконец обрести самих себя до того, как мы умрем.

* * *

Двадцать четвертое декабря 1998 года. Когда я проснулась, шел снег. Снежинки залетали в почти пустые комнаты в квартире на улице Соргенфригатен, где я тогда жила. Когда я вышла на улицу и села в автобус, снег тоже шел, и когда я садилась в самолет из Гардермуэна до Арланды, он еще не прекратился.

Мы с папой собирались вместе отпраздновать Рождество, и он придумал следующий план празднования:

15:00: ты приезжаешь в квартиру на Карлаплан.

15:30: мы идем в церковь Хедвиги Элеоноры на площади Эстермалмсторг, где твой дед Эрик Бергман тридцать лет прослужил священником.

16:00: рождественская служба.

18:00: ужин. На ужин будут фрикадельки. Если хочешь, можешь выпить вина.

18:30: беседа.

22:30: окончание праздника.

Мне было тридцать два года, я была разведена. Мой сын собирался праздновать Рождество со своим отцом, а мне предстояло остаться одной. Прежде такого со мной не бывало. Может, принять снотворное и весь вечер проспать? Или пойти в церковь? Но службы проводятся не везде, и на весь вечер их мне не хватит. Моему отцу было восемьдесят, он был вдовцом. Эта идея пришла в голову ему – нет, не про книгу, это он придумал спустя несколько лет, а про то, чтобы отпраздновать Рождество вместе. Книга относилась к категории «работа», чем и обосновывалась. Праздновать вместе Рождество относилось к понятиям совершенно иного толка.

Ты стоишь у окна, нарядный, еда готова, свечи на елке горят, а рядом стоит еще кто-то, кому ты говоришь: «Смотри, вот и мое маленькое семейство пожаловало».

За неделю до этого мы с папой говорили по телефону и во время разговора натолкнулись на чужое одиночество. Или это я так все истолковала. Я думала, что в тот вечер мы спасали друг друга. Однако что-то в этом объяснении не срастается. Когда Ингрид была жива, он вообще отказывался хоть как-то праздновать Рождество. Наверное, Ингрид проводила этот вечер со своими детьми и внуками, а не с ним. После ее смерти он просто оставался на Рождество в одиночестве, как прежде. Поэтому, возможно, я ошиблась, и мы не «наталкивались на чужое одиночество». Он во мне не нуждался. А вот мне он был нужен и поэтому сказал: «Приезжай в Стокгольм».

Мое первое рождественское воспоминание такое: мне чуть больше года, а значит, воспоминание – это название неправильное, значит, кто-то рассказал мне об этом. Кто-то сказал: твоему отцу не хотелось праздновать Рождество, и он запретил приглашать гостей, дарить подарки, печь печенье, украшать елку и зажигать свечи. Твоя мама страшно расстроилась. Это было их первое Рождество, которое им суждено было провести вместе как семье. Она была очень молодой и жила вместе с ним в Хаммарсе, далеко от города. Шел снег, на улице было темно, а решал все твой отец. Но ей во что бы то ни стало хотелось отпраздновать Рождество. Она не желала притворяться, будто Рождество – обычный день, ничем от других не отличающийся. Ведь у них общий ребенок, а уж ребенок-то заслуживает, чтобы они хоть что-то ради него сделали. То, что ребенок в этом возрасте едва ли способен отличить Рождество от всех остальных дней, – это дело другое. Работая, отец требовал, чтобы тишины в доме ничто не нарушало, и не заметил, как она взяла ребенка, посадила его в машину и уехала в магазин за свечками. Путь до магазина был неблизкий. Паром между Форё и Форёсундом ходил раз в час. На дворе был 1967 год, Рождество. В магазине она купила целую упаковку свечек, а может, даже и две – толстых белых свечек в красивых стеклянных подсвечниках. Еще она купила консервированную квашеную капусту, замороженный окорок (правда, что окорок замороженный, она не знала) и горчицу. Купив все это, она вернулась домой. Он по-прежнему работал, и она, легко и бесшумно порхая из комнаты в комнату, расставила свечи на подоконниках и столах, в гостиной и на кухне, и в снегу перед домом, небо над которым уже почернело. Но теперь, когда нападал снег, стало чуть светлее, а со свечками так вообще похоже на сказку. Чего она точно не знала – и что он, возможно, рассказал, а может, и не рассказал в тот вечер, – это о том, что купленные ею свечи оказались погребальными. Она выбрала в магазине самые красивые свечки. Она же не знала, что они предназначаются умершим. А когда он наконец вышел из кабинета, готовый поужинать, но не готовый праздновать Рождество, то и в доме, и на крыльце его ждали зажженные погребальные свечи, а на столе в кухне – замороженный окорок размером с голову.

Когда я приехала в квартиру на Карлаплан, то от волнения мы долго топтались в прихожей и не знали, что предпринять. Наконец я сняла пальто, он повесил его на вешалку, я уселась на стул и принялась стаскивать сапоги, но тут он опомнился:

– Нам же уходить скоро! То есть мы в церковь идем, ты, наверное, зря пальто сняла.

А я ответила:

– Да, это верно. – Я надела сапог, который уже успела снять, поднялась и накинула пальто, но он сказал:

– Хотя у нас еще двадцать минут есть, может, все-таки разденешься и зайдешь в квартиру?

Снег было закончился, но когда мы спустя двадцать минут снова прошли в коридор и принялись одеваться – теперь уже точно собираясь на улицу, – с неба вновь падали снежинки, я видела их в окно гостиной, которое просматривалось прямо из прихожей.

– Снег идет, – сказала я.

– Да, он почти весь день идет.

Отец открыл шкаф и достал зеленое суконное пальто и зеленую шерстяную шапку. Я надела шерстяные колготки, пальто и шапку. Потом мы уселись в маленькой прихожей на стулья и начали обуваться. Нам еще никогда не доводилось сидеть вот так рядом и вместе обуваться. В Хаммарсе, когда заходишь в дом, достаточно просто сбросить с себя босоножки. А сейчас я приехала в сапогах на высоком каблуке, которые еще и застегнуть требовалось. Он уже оба ботинка надел, да и галоши в придачу, а я все еще копалась и успела натянуть лишь правый сапог, так что отец сидел на стуле и смотрел, как я воюю с левым.

– А не глупо, – спросил он, – в такую погоду ходить на высоких каблуках?

Наконец одевшись, мы спустились на лифте вниз и вышли под снег. Смеркалось, но фонари уже зажглись, в окнах тоже горел свет, я видела внутри наряженные елки и людей, которые готовились к празднику, и, заглянув в несколько окон, я вдруг поняла, что елки в Стокгольме намного выше, чем в Осло, но, возможно, так казалось, потому что елки эти были внутри, а я смотрела на них снаружи. Я шагала по широким темным улицам, где вокруг высились красивые старые дома, рядом шел мой отец, и на него падали снежинки. Мы шагали одинаково быстро, шагали одинаково широко, ждать его не приходилось, на мне были сапоги на высоком каблуке, а отец опирался на трость, но шел он резво, и снег падал на его пальто и шапку, и зеленое становилось белым, и шли мы, почти не разговаривая. На подходе к церкви он погладил меня по щеке, будто желая осторожно разбудить. Он показал куда-то и заговорил. Впереди стояла она – церковь, большая и золотая, с огромным заснеженным куполом.

– У Хедвиги Элеоноры три колокола, – сказал он, – Малый колокол, Средний и Большой, который весит пять тонн. Его отлили в городе Гамлета.

– В Хельсингёре.

– Да, в Хельсингёре. Его изготовили в семнадцатом веке для дворца Кронборг.

И он умолк. Он собирался рассказать что-то о дедушке? О самом себе? О мальчике, которого называли Пу? Нет, не сейчас. Он сказал лишь:

– Через десять минут начнется служба – нам как раз хватит, чтобы раздеться и привыкнуть к свету.

Я повернулась к нему и отряхнула снег с одного плеча. На улице почти совсем стемнело. Он знал эти улицы, и это место, и эту церковь, и этот снег. Для меня все это было новым. Я еще никогда не ходила здесь вместе с ним, никогда не видела его под снегом.

Вернувшись домой, мы съели фрикадельки, а к ним отварили картошку и сделали зеленый салат. Дважды в неделю к отцу приходила женщина по имени М. Она прибиралась в квартире, покупала продукты, готовила, стирала и гладила белье. Отец отлично ладил с М. – та была уже в возрасте, всего на десять лет младше отца, она вкусно готовила, не отличалась сентиментальностью и была пунктуальной. Что бы он без нее делал? Пока мы были в церкви, М. зашла в квартиру и приготовила еду. Она накрыла стол на кухне и поставила для меня вино. Убедившись, что все так, как должно, и что мы сели ужинать, она попрощалась и пожелала нам хорошего Рождества, и мы тоже пожелали ей хорошо отпраздновать. Она добавила, что празднует с детьми и внуками и очень ждет этого, и папа сказал: «Да, вот и опять Рождество пришло», а М. ответила, что от папиного дома совсем недалеко до квартиры ее дочери, но что пора торопиться, и мы снова пожелали ей счастливого Рождества, а папа посоветовал:

– Одевайтесь потеплее, там снег идет, смотрите не простудитесь.

Снег падал весь вечер. Дедушкины часы на кухне отбивали каждые полчаса и каждый час. Помню, я сказала ему, что для меня Рождество – это дети. А он ответил, что для него это воспоминания. Мы оба сидели и тосковали. Тосковали по дому. И по прошлому. Позже я подумала, что глупо с моей стороны было сидеть там и тосковать по дому, в то наше единственное Рождество вместе. Потом, пока он еще ничего не забыл, мы вспоминали тот вечер и смеялись над собственной неуклюжестью и над тем, как медленно тянулось время. Такси я заказала на половину одиннадцатого, и ни у кого из нас не хватало смелости раньше времени сказать: «Ну, пожалуй, мне пора. Это был чудесный вечер, спасибо».

Помню, я подумала, что очень одинока, что он тоже одинок, что нас переполняет тоска, но тоскуем мы не друг по другу. Сейчас я об этом почти не думаю. Я думаю о том, как мы шагали рядом под снегом и как папа погладил меня по щеке, показал на огромный заснеженный купол и сказал:

– Смотри, сердечко мое, мы почти пришли.

* * *

ОН Я что-то не уверен… Надо попросить… попросить… одну из женщин, которые сюда приходят… Как зовут ту, что сегодня здесь?

ОНА Анн Мария.

ОН Точно, Анн Мария. Мне она нравится. Она так красиво поет… Ты знаешь, что она – оперная певица?

ОНА Да, знаю.

ОН Но как бы то ни было, надо попросить Анн Марию посмотреть у меня в… как же эта штука называется?..

ОНА В дневнике? В альманахе? Ты о нем? Хочешь, чтобы Анн Мария зашла и помогла тебе проверить альманах? Тот, что лежит на столе?

ОН Да… Я там записал… Ты записала… Ты записала свое имя, а я – мое имя, и еще мы записали даты и время… то есть… хотя я и сижу тут… и жду, когда ты придешь… все равно надо попросить… как уж ее зовут?

ОНА Анн Мария.

Он пытается привстать с инвалидного кресла, держится за ручки и пытается приподняться, но со стоном опускается обратно в кресло.

ОН Не могу с ним справиться. Не могу вылезти отсюда.

Он толкает колеса.

ОН Я так это и не освоил… Я жалкий уродец.

ОНА Нет, папа, не говори так.

ОН Я больше не хожу. И не вижу.

Он кладет руки на колени и долго молчит.

ОН Это отвратительно, мне так неприятно и неловко, понимаешь? Я попал в такие декорации… Я иду, иду и вдруг попадаю в такие декорации. Или это камера так на меня направлена… Всегда одно и то же, вечно эти сны… Я вижу это сразу же, как только оно происходит… Понимаешь меня?.. И тогда отступать уже слишком поздно… Я не желаю больше в этом участвовать.

ОНА Когда я была маленькой, то пересказывала тебе мои сны, и ты растолковывал, что они означают. Представь на секунду, что ты смотришь на самого себя со стороны. Как бы ты объяснил все эти твои сны?

ОН Но послушай-ка! Сердечко мое! Мы с тобой совершенно по-разному смотрим на все, совершенно по-разному интерпретируем… От своей матери ты взяла… и от меня… я же… я и сам не знаю, что это такое…

Он смотрит на проигрыватель, но пластинку не ставит.

ОН Я утонул в снах и никак не выберусь из них, и это больше не радостно. Веселые сны мне теперь не снятся, ни единого веселого сна. Это… эти сны никак не связаны с действительностью.

ОНА Что для тебя сейчас действительность?

ОН Это ты.

ОНА Да, я настоящая.

ОН Перед твоим приходом я тут двадцать минут сидел, готовился к борьбе. И вдруг так испугался – решил, что позвонил тебе и отменил нашу встречу, что ты не придешь… Поэтому я позвал… позвал…

ОНА Анн Марию.

ОН Да, Анн Марию… Она подкатила меня к столу, чтобы я сверился с альманахом. Я страшно обрадовался! Я думал, это сон или что-то непонятное, но все оказалось ясно… А потом я услышал твой голос. Слава Богу. Ты здесь, я здесь. Да, так тоже бывает, так бывает.

Он берет ее за руку.

ОНА У меня руки холодные.

Он трет ей руку, наклоняется и прижимается лбом к ее лбу.

ОН У меня нос холодный.

ОНА Да, холодный. Это хороший признак.

Он откидывается на спинку кресла.

ОН Правда?

ОНА Да, по крайней мере, у кошек и собак. (Она кладет руку ему на лоб.) Лоб у тебя не горячий, но и не холодный. Температуры нет.

ОН Да, мне кажется, я вполне здоров и готов работать.

* * *

Здесь тоже начался снег. Я смотрю в окно, снегопад такой сильный, что, когда через два часа придет время будить Эву, выманить ее из кровати будет совсем просто, достаточно прошептать: «Просыпайся, снег пошел» – и она выпрыгнет из-под одеяла и побежит смотреть на снег.

Я поднимаюсь по лестнице и ложусь рядом с ними.

– Ты где была? – шепчет муж.

Эва лежит в середке, между нами, и занимает больше всего места, хотя она из нас самая маленькая и худенькая.

– Внизу. С записями работала.

– Снег пошел.

– Знаю.

Эва заворочалась.

– Я спать хочу, – говорит она. – Мама, еще ночь, говори потише.

– Я и так шепотом говорю, – шепчу я.

Дышит она более прерывисто, чем мы, мягче и не так напряженно. Когда я глажу Эву по голове, меня накрывает волна ее тепла. Ее волосы жесткие и лохматые, но одновременно мягкие и липучие. Гладить их – все равно что проводить рукой по сахарной пудре. Она специально их отращивает и считает, что чем длиннее они будут, тем лучше.

Я убираю волосы с ее лица и целую в щеку.

Эва свернулась в клубочек и теперь похожа на маленькую улитку.

VI // Джига

Поистине досадно покидать все это.

Из предсмертных слов Свана

Могильщики прожили на острове всю жизнь. Они – мужики с Форё. Отец тоже хотел, чтобы его называли мужиком с Форё. Он по очереди подходит к могильщикам и спрашивает: «Когда я умру, донесете мой гроб до могилы?»

Он постоянно говорил об эпилоге, но что он подразумевал под «эпилогом» – последние годы в добровольной ссылке в Хаммарсе, когда он сам еще находился в добром здравии и гонял по острову на джипе? Или последние полгода, когда болезнь усадила его, слепого на один глаз, в инвалидное кресло? Или же он говорил о похоронах и погребении? Этого я не знаю. Похороны он планировал со своей обычной обстоятельностью, последняя глава, последняя джига. Он писал и редактировал завещание. Подыскивал и нашел место для захоронения. Бродил по кладбищу на Форё, в одиночестве или вместе с церковным служкой, и обсуждал преимущества и недостатки могилы под деревом и могильных плит, могил, расположенных в ряду других и отдельно, в углу. Ему хотелось, чтобы после его смерти тело Ингрид перезахоронили в его могилу, и он принялся собирать разрешения на перенос ее могилы, которая находилась совсем в другом месте. Он беседовал с женщиной-священником о том, что ей следует сказать во время поминок и о чем говорить не надо. Он вел себя как обычно, требовал, чтобы она не «занималась самодеятельностью» – так он говорил об актерах, которые во время представления уходили от утвержденного режиссером варианта. Для самодеятельности бывает много поводов: желание рассмешить публику или растрогать ее, пробудить в ней любовь или сорвать аплодисменты. Однажды отец отменил постановку мольеровской пьесы, потому что его расхваленный критиками Альцест «занялся самодеятельностью». Теперь же отец оказался в ситуации, когда возможность положить конец самодеятельности была, мягко говоря, ограниченной.

Мой отец знал многих местных плотников и столяров, дом в Хаммарсе постоянно расширялся, но рос не в высоту, а в длину, на одном конце располагалась библиотека, на другом – комната тишины. Это я ее так называю – комната тишины, сам же он окрестил ее комнатой для медитаций. Комната эта, последняя из тех, что он успел построить, была самой маленькой в доме и напоминала деревянный ящик. Окно выходило на море, а из обстановки тут имелись лежанка, свечка и радио. Пока отец еще был способен передвигаться самостоятельно, он приходил сюда по ночам, если не мог уснуть, и зажигал свечку.

Ему восемьдесят четыре года, и он навсегда переезжает в Хаммарс. Больше кино он снимать не будет. И над театральными постановками тоже работать не собирается. Он продает стокгольмскую квартиру на Карлаплан – отныне и до своего последнего дня он будет жить в доме в Хаммарсе, слушать пластинки и наблюдать, как сменяют друг друга времена года. Таков план. Они с домом заключили договор. «Когда закончишь работу, приезжай сюда, приезжай один и закройся в моих стенах». Зимой остров предстает в своем истинном облачении. Тогда здесь темно и тихо. Вся краснота краснеет от себя, краснеет до бледноты и выветривается, маки вянут, гаснут багряные закаты, даже красный джип и красный велосипед в зимнем свете блекнут. Джип стоит под большой сосной перед входом в дом, велосипед – в велосипедном сарае. По утрам джип с велосипедом покрыты коркой изморози, а если ночью шел снег, то снегом. Когда отец открывает дверь и выходит на улицу, все вокруг белое.

Сейчас он смотрит кино не каждый день, и когда не смотрит кино, то едет вечером в Форёсунд за газетами. Иногда он выезжает задолго до того, как придет паром, поэтому у церкви он поворачивает направо, проезжает мимо старого магазина «Консум» и едет не налево, к паромной пристани, а к Судерсанду. Однажды, много лет назад, он купил неподалеку от Судерсанда, в Карлберге, дом – наверное, самый красивый из всех его домов, из белого известняка, с пышным садом и большим сеновалом. Вскоре после смерти Ингрид дом он продал. Теперь ему, похоже, иногда хочется съездить в Карлбергу и взглянуть на этот дом.

Сеновал был темным и просторным, с высоким потолком. И от пола до потолка забит всяким барахлом. Диваны здесь стояли на столах, стулья – на диванах, на стульях были сложены ковры, а сверху громоздились кровати. Как-то давно мы с Ингрид ездили в Карлбергу, она широко распахнула дверь, и яркий свет выхватил из темноты нутро сеновала. Вещи внутри будто дышали, и я словно очутилась среди крупных зверей. Ингрид пыталась отыскать там торшер. Торшер прятался между столом и матрасом, длинная желтая подставка с абажуром из непонятной материи. Десятки свивших себе в торшере гнездо пчел устремились к открытой двери, Ингрид отдернула руку, и торшер повалился на пол. Ужалить Ингрид пчелы не успели. Она собрала волосы в хвост и наклонилась за торшером.

По дороге туда он проезжает мимо крохотной школы и детского садика – школу на Форё скоро закроют, с каждым годом народу на острове становится все меньше, детский садик более живучий, и по вечерам дети стоят тут у окна и ждут, когда их заберут. Он видит их, несмотря на темноту – их лица в окнах, три в одном окне и два в другом. Школа – длинное низкое здание из известняка. Сейчас уже начало четвертого, и дети разочарованы. Не его машину они ожидали увидеть, и это они поняли, едва заслышав гул двигателя: они научились различать машины по шуму, издалека, хотя и сидят взаперти при закрытых окнах. Они знали обо всем до того, как увидели джип, не эту машину они ждали и не этот шум хотели услышать. И старик в темных очках не помахал им. Он вообще никогда не машет. Им – не машет. Он смотрит вперед, на дорогу. Ягнята на пастбищах стоят неподвижно и не поворачивают голову ему вслед. Не блеют. И не двигаются. Кажется, будто они простояли тут уже тысячу лет и простоят еще тысячу. Только самые глупые туристы полагают, будто остров называется Форё[21], потому что здесь много овец. Изначально остров назывался Фарёо – от глагола å fare, то есть «ехать». И сейчас мой отец, который называл себя мужиком с Форё, сворачивает в сторону от главной дороги и прикидывает, успеет ли он добраться до Карлберги и вернуться на паромную пристань к половине четвертого, он смотрит на часы на приборной доске – десять минут четвертого, нет, не успеет, он давит на тормоз, включает задний ход, разворачивается и на бешеной скорости мчится назад, в противоположном направлении, опять мимо детского садика, бледных детских лиц за окном, мимо церкви, супермаркета, пастбищ и мельницы, пока дорога не заканчивается. Здесь, на пристани, перед ним вырастает большой желтый щит, на котором жирными черными буквами написано: «Водители автомобилей, перевозящих опасные грузы, перед посадкой обязаны связаться с капитаном парома». Отец не знает, что в детстве, лежа на кровати в комнате с цветастыми обоями и составляя списки самых могущественных в мире людей, я записывала отца одним из первых, однако капитан парома располагался в этом списке еще выше.

Он приезжает вовремя, двадцать минут четвертого. Резко тормозит. Шлагбаум поднимается, и джип медленно заезжает на трап. Наверху, на мостике, стоит паромщик в зюйдвестке и дождевике. Он поднимает руку и машет.

Апрель 2005 года. Отец в одиночестве сидит перед большим телевизором в видеотеке и смотрит, как хоронят папу Иоанна Павла II. Библейские тексты, которые зачитывают на похоронах, отец знает наизусть.

«Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь»[22].

Отец так исхудал, что теперь подпоясывается веревкой – иначе брюки упадут. Жизнь в одиночестве. Он почти ничего не ест. На завтрак – тост и чашка чая, на обед – кефир, а на ужин – кусочек мяса или рыбы (без специй и гарнира). Каждый день одна из женщин готовит ему ужин, прибирается, стирает и гладит одежду. Со временем женщин становится больше. Несколько раз в неделю приходит Сесилия – она проверяет, как обстоят дела в целом. Папа не любитель вкусно поесть. Он никогда не был гурманом. Еда – корень зла и причина болей в желудке. Вино тоже. Бокал пива к ужину – это еще куда ни шло. Окна следует держать закрытыми, пищи (от которой болит желудок) надо избегать, вино на вкус неприятно, к тому же от него болит голова, никакой самодеятельности, пунктуальность превыше всего.

– Я подпоясываюсь веревкой, иначе брюки свалятся, – говорит он мне по телефону, – но веревку я, по крайней мере, сам завязываю.

Похороны папы Иоанна Павла II – пышная церемония. Роскошная процессия. Дорогие ковры, пурпурные мантии, головы у присутствующих покрыты белым, цвета напоминают фильм, который отец снял давным-давно, про красную комнату и одетых в белое женщин. «Случается, – написал он тогда, – что образы возвращаются сами, а я не знаю, что им от меня нужно. Затем они исчезают, снова возвращаются, и они выглядят совершенно так же, как и прежде. Четыре одетых в белое женщины в красной комнате. Они ходят, перешептываются и ведут себя в высшей степени загадочно». Он поворачивается к телевизору. На похоронах папы римского все точно знают, что они должны делать. Импровизация не допускается. Движения симметричные и красивые. Отец вспоминает собственные постановки. «Мизантроп». «Зимняя сказка». Он тоскует по театру. По актерам. Тоскует по тем временам, когда между утренним пробуждением и вечерним сном ходил на работу. Это веселее, чем та жизнь, которой он живет сейчас. Ему восемьдесят шесть, летом исполнится восемьдесят семь, и порой у него создается впечатление, что одиночество – явление сильно переоцененное. Может, ему стоит вернуться в Стокгольм, освободиться от своей добровольной ссылки, засесть за рукопись, поставить пьесу, по крайней мере сходить на концерт, жить рядом с музыкантами. Отец смотрит на гроб папы римского, простой деревянный ящик посреди роскоши и великолепия. «Я тоже такой хочу», – говорит он себе, а через несколько дней садится в джип и едет к живущему в Слите плотнику, своему старому другу. Я использую слово «друг» в самом широком его значении, хотя «знакомый» подошло бы лучше, отец выстраивает вокруг себя то, что Стриндберг называет безличным кругом знакомств. Люди, которых ты замечаешь и которым, возможно, киваешь, проходя или проезжая мимо, те, кто, подобно тебе, предпочитает не лезть в душу. Именно этого он и добивался. Таков был его план. Оставьте его в покое. Он хочет бродить по своему длинному дому, из комнаты в комнату, а говорить что-нибудь кому-то он не желает. Но потом, в один из теплых весенних дней, после похорон папы римского, его вдруг охватывает беспокойство. Он едет в Слите, к плотнику, показывает ему фотографии в газете и пускается в объяснения. Плотник отхлебывает кофе. Черный, как ад, и без сахара. Плотник немногословен и терпеливо ждет, когда старик выскажется. От кофе отец отказывается. Он просит стакан минералки «Рамлёса», и его просьба не остается без ответа. Плотник склоняется над фотографиями. Гроб папы римского. «Простой деревянный ящик, – говорит папа, – безо всяких узоров». «Хм», – мычит плотник. Он допивает кофе, встает, вытаскивает блокнот и карандаш, опять усаживается за стол, чертит и высчитывает. «Ты же знаешь, кипарисы на Готланде не растут, – бормочет он и, не дожидаясь ответа, добавляет: – Значит, придется из ели или сосны делать». Он пододвигает блокнот отцу, тот склоняется над рисунком, вглядывается и кивает.

– Да, – соглашается он, возвращая блокнот, – именно так.

В доме в Хаммарсе нет лестниц, а в последние месяцы там и пороги между комнатами убрали. Когда отец пересел в инвалидное кресло, Сесилия убрала пороги, чтобы у отца хотя бы появилась возможность перемещаться из одной комнаты в другую.

Инвалидное кресло он не любил и не понимал, как с ним обращаться и куда в нем ездить.

Его тянуло обуться в снежно-белые кроссовки и гулять по берегу или проехать на велосипеде по сосновому лесу.

Он тосковал по красному джипу и реву, который тот издавал, когда он давил на газ и гонял по узким дорогам, например, из Хаммарса на Дэмбу, чтобы посмотреть кино, или из Хаммарса до церкви – чтобы зажечь свечу в память об Ингрид, или из Хаммарса до пристани, направляясь в Форёсунд за газетами.

В последнее время у него не осталось слов для тоски, он не говорил: «Я скучаю» или «Я тоскую», не говорил. Что он скучает по джипу, велосипеду и кроссовкам – это я сама додумала. Под «последним временем» я подразумеваю последние недели тем летом, когда он умер. Несколько его детей приехали тогда в Хаммарс, мы по очереди разговаривали с ним, но я прекратила записывать наши беседы на диктофон. Слова «диктофон» у него тоже не осталось. Как и слова «работа». Или «дети».

В предпоследней нашей беседе, в записи, сделанной весной, он говорит, что хочет надеть кроссовки, сесть в джип и отправиться в путешествие. Он всю жизнь тосковал по Хаммарсу. Ему хотелось остаться здесь. Не собирать каждую осень вещи и не возвращаться в Стокгольм или Мюнхен, а остаться в Хаммарсе. Но сейчас, когда он наконец здесь живет, он прикидывает, не уехать ли. Может, обратно в город. В Стокгольм.

Путешествовать он не любил. От переездов у него делалось несварение желудка, сама мысль о переезде, о чужих улицах, чужих комнатах, чужих лицах, чужих голосах была ему отвратительна. Переезды отнимали время у тщательно продуманного и отлаженного распорядка и у занятия, которое отец называл своей профессией.

Многие любят путешествовать, но те, кто путешествовать не любит, рассуждают примерно так: поездка не ограничивается собственно поездкой, это все то время, которое ты тратишь, думая о поездке как перед ней, так и по возвращении домой. Не уверена, что «думая» – правильное слово. Вполне может статься, что тебе удается не думать о поездке, однако ты все равно ею пропитан, путешествие пустило корни у тебя внутри, тебе приходится жить с ним задолго до отъезда и долгое время после того, как путешествие закончилось, – в этом смысле оно похоже на грипп.

Тем не менее в конце своей жизни, еще не забыв слово «тосковать», отец тосковал по переезду. Его тянуло оставить остров и вернуться в город.

* * *

ОН Да, меня тянет обустроить небольшую квартирку комнаты на три где-нибудь неподалеку от церкви Хедвиги Элеоноры… На Стургатан, Юнгфругатан, Сибиллегатан… Мне хочется в театр, на концерты. От этого всего сложно отказаться.

Он кладет руки на колеса, чтобы показать, что колеса не двигаются, как бы он ни старался.

ОН Я мог бы жить в той маленькой квартире… Помнишь улицу Грев Турегатан? Лучше для меня просто не придумаешь. Сейчас, на закате жизни, я вполне мог бы там поселиться. Но этого же не будет, да?

Он преувеличенно громко вздыхает.

ОНА Не знаю… Возможно…

ОН Возможно?

ОНА Да, почему бы и нет?

ОН Не знаю… Слушать, как репетирует оркестр – даже не знаю, способна ли ты это представить, с этим ничто не сравнится. Открываешь дверь и входишь в концертный зал…

* * *

Спустя семь лет я лежу на диване в гостиной у нас дома в Осло. Муж и дочь спят наверху. Сейчас ночь или раннее утро, и до рассвета еще долго. Я слушаю записи. Четыре утра. Я полулежу с лэптопом на коленях и записываю все, о чем мы говорили, перевожу со шведского на норвежский, и это приносит мне ощущение свободы, возможно, потому что так я становлюсь хозяйкой голосов на диктофоне. Я взяла у Эвы ее большие синие наушники. Мой отец на пленке говорит, что хочет вернуться в Стокгольм, поселиться в небольшой трехкомнатной квартире неподалеку от церкви Хедвиги Элеоноры. Жить ему оставалось два месяца, и хотя этого разговора я не помню, судя по голосу, я раздумываю, возразить ли отцу (да, но, папа, нельзя же тебе переезжать прямо сейчас, ты ведь сам хотел тут жить) или поддакнуть ему (ну конечно, лучше тебе переехать в Стокгольм и поселиться в городе). Получается нечто среднее. «Не знаю… – говорю я, – возможно…» А потом еще добавляю: «Почему бы и нет?» О смерти мы говорим мало, отцу нужно осознать ту жизнь, которой он живет сейчас. Забывчивость. Сны, которые появляются и исчезают. Женщины, которые появляются и исчезают. Распахнутые окна. Женщины не знают, что окна надо держать закрытыми. Сесилия ничего им не сказала об этом. Была весна, и светило солнце. На подоконнике жужжит муха. Он часто говорит о своей слепоте, страшится операции, которая назначена на три часа дня восемнадцатого июня и будет проходить в больнице Висбю. Он боится туда ехать, к врачам, в больницу. От Хаммарса до Висбю примерно полтора часа езды. Отец говорил, что ни один мужик с Форё не ляжет добровольно в больницу Висбю.

«Если уж попал в больницу Висбю – живым оттуда не выйдешь, так что лучше на месте умереть, чем ехать в Висбю».

* * *

Сердце формируется следующим образом: в середине пятой недели беременности закладывается примитивная сердечная трубка, которая по форме сперва напоминает букву С, а чуть позже изгибается и превращается в сплюснутое S.

Когда я была беременна Эвой, задолго до того, как мы решили назвать ее Эвой, я проснулась однажды ночью от судорог и кровотечения. Я тогда была на третьем месяце и успела в течение года пережить две неудачные беременности. Одна прервалась на двенадцатой неделе, другая – на десятой. Как большинство беременных, я точно знала свои сроки: в ту ночь шла одиннадцатая неделя.

Было лето 2003 года, и мы уже несколько дней прожили на острове. Мы остановились в Энгене. С собой мы привезли туда собаку, это не та же, что у нас сейчас, ту звали Брандо в честь Марлона Брандо. Это была большая собака. Рассказать папе о собаке я не осмелилась. Когда он по вечерам приезжал в гости, мы запирали собаку в одной из комнат на втором этаже, надеясь, что она не завоет и не залает. Я боялась, что папа рассердится, потребует отправить собаку обратно или отправит домой нас всех, заставит выбирать между ним и собакой, потому что он не желает, чтобы «чертова псина болталась тут повсюду». Меня непрерывно тошнило, и нередко утром не хватало сил встать. До обеда мой муж писал, а после обеда уводил детей на пляж. Тем летом я ни слова не написала и почти не приезжала на кинопросмотры, боялась, что меня вырвет прямо на зеленые кресла и отец навсегда с позором изгонит меня оттуда. Да нет, такого не будет – утешали меня сестры. Ингмари сказала, что во время беременности ее тоже мутило. «Это семейное», – сказала она. Мне понравилось, что она это сказала. «Никто тебя не выгонит, – заверила она, – но если тебя все время тошнит, тогда, наверное, лучше посидеть дома». Когда я оставалась в доме одна, собака запрыгивала ко мне на кровать, прижималась к животу, и тошнота отступала. Муж принес в комнату телевизор и видеомагнитофон, и мы с собакой сутками лежали на кровати и пересматривали первый и второй сезоны «Клана Сопрано».

Как-то раз позвонил отец.

– Не придешь сегодня? – ласково спросил он. – А то пришла бы? Можно плед на живот положить, от тошноты помогает. Мы будем тот фильм с Грегори Пеком смотреть.

– Какой?

– Как же он называется… Один из двух… Ну тот, с Грегори Пеком.

Тем летом мы жили в Энгене впятером – мы с мужем, наш сын и двое детей моего мужа.

Я проснулась в страхе потерять этого нового ребенка. Муж разбудил старших детей и сказал, что мы едем в больницу и что им, старшим, придется присмотреть за младшей, чтобы она позавтракала, и еще им надо погулять с собакой, но в Хаммарс ее водить нельзя, лучше дойти через лес до пастбищ, что рядом со стеной. И мы уехали в Висбю, в больницу. В машине я сказала: «Лучше умереть, чем оказаться в больнице Висбю».

– Иногда, – ответил на это муж, – ты придаешь словам твоего отца чересчур большое значение.

Паромщикам мы сообщили заранее, они знали, куда мы направляемся и почему, и поэтому тем утром паром нас дождался. В больничных коридорах висела тишина, акушерка сперва молчала, а затем прошептала – по крайней мере, мне так запомнилось, – прошептала мне, что надо сделать УЗИ, и отправила нас еще дальше по коридору, к врачу.

Я лежала на кушетке, закрыв руками лицо. Муж стоял рядом. Мы здесь уже бывали. Кровотечения. Судороги.

Спустя некоторое время врач осторожно тронул меня за руку.

– Смотрите, – сказал он.

Муж поднял голову. Врач медленно провел пальцем по экрану, словно показывая какую-то редкую карту, а поняв, что мы до конца не верим ему, он включил звук, и мы услышали, как бьется сердечко.

* * *

На предпоследней записи отец говорит, что хочет поселиться в трехкомнатной квартире, потом утверждает, будто достаточно и однокомнатной, а потом открывает дверь и входит в концертный зал, такой огромный, что под потолком летают птицы.

ОН Я открываю дверь, а там сидят сто пятьдесят музыкантов, и я знаю, что меня ждут великие и антиповторимые… неповторимые… нет, невыразимые словами впечатления. Симфония Бетховена. Или «Страсти по Матфею» с хором и оркестром. Это невероятно. И неописуемо. Это лучшее, что бывает в жизни.

ОНА Лучшее, что бывает в жизни?

ОН Да, так оно и есть. Лучшее.

Хутор на Дэмбе представляет собой дом, верхнюю пристройку к нему, кинотеатр и ветряную мельницу, переделанную в небольшую квартиру с маленькой кухней на первом этаже, крутой лестницей, ведущей наверх, в тесную спаленку с огромной кроватью. Когда я, мои братья и сестры были моложе и приезжали на Форё с новыми приятелями и подружками, влюбленным разрешали пожить в квартирке на мельнице.

– Когда вы там всерьез займетесь любовью, – говорил отец, показывая на четыре лопасти, которые замерли сто лет назад, – то лопасти опять завертятся.

В былые времена лестница в пристройку располагалась снаружи, поэтому, чтобы попасть с первого на второй этаж, надо было выйти и подняться наверх. Позже в пристройке сделали ремонт, и лестницу перенесли в дом.

Если заходишь в кинотеатр, то слева располагаются широкие ступеньки, по одной на каждый ряд кресел; из каморки оператора крутая узкая лестница ведет в помещение, которое прежде служило комнатой, где склеивали пленку, а впоследствии превратилось в архив и кабинет Сесилии.

В доме, едва заходишь, сразу же натыкаешься на практически вертикальную лестницу, а снаружи, на одной линии с кинотеатром, пастбищем, воротами и садом, находится обычная деревянная лестница с выкрашенными синим перилами.

В течение сорока лет, проведенных на острове, отец сотрудничал с местными архитекторами, строителями, плотниками и столярами. Перестраивать дома ему не надоедало. Я где-то прочла, что несколько лестниц в домах смастерил сколотивший ему гроб плотник из Слите.

Мой муж, наша дочь, собака и я переехали на остров ранней осенью 2008-го и прожили там год. Отец умер, и мы присматривали за домами, дожидаясь решения об их дальнейшей судьбе. Первую осень и зиму мы жили в Энгене. Эва ходила в детский сад. Мужу и Эве я сказала, что мы теперь островитяне, жители Форё, и они не возражали, однако остальные жители острова нас таковыми не считали. Мы приехали издалека. Своими мы не были.

В первую нашу осень здесь, когда мы еще жили в Энгене, Эва получила письмо от отца моего мужа, университетского библиотекаря, то есть от своего дедушки, который умрет спустя несколько недель. Эве тогда было почти пять, и письмо привело ее в восторг: она впервые получила что-то, адресованное лично ей. В конверте лежала глянцевая открытка – серо-коричневый котенок, сидящий на синем бархатном мешочке.

Сзади на открытке было написано:

Дорогая моя Эва,

этот норвежский котенок приехал из самой Норвегии, чтобы поздравить тебя. Видишь – лапки у него белые. Мы – твои бабушка и дедушка – скучаем по тебе и ждем не дождемся, когда снова тебя увидим. Сегодня я проходил мимо твоего детского садика во Фрогнер-парке, но все детишки сидели в помещении, и я слышал только их голоса.

Когда долгая зима закончилась, мы переехали в Дэмбу. Лето тоже выдалось долгим, а еще тихим, жарким и душным. По вечерам мы выносили матрасы и постельное белье в гостиную, где стояли два рояля. На роялях обычно играла Кяби – на одном репетировала, а на другом играла. Сейчас они были обтянуты черными чехлами, похожими на зимние лошадиные попоны.

В гостиной с роялями было прохладнее всего, и мы ложились там на полу – мой муж, Эва, собака и я.

Однажды августовским утром муж взял машину и уехал в Осло. Он собирался туда на два дня с ночевкой в Эребру, и там он хотел встретиться с женщиной с тонкими запястьями. Эту поездку он долго планировал, вот только я об этом не знала. Помню, когда он выехал за ворота, я еще подумала, что он слишком торопится, но это наверняка потому, что ему надо успеть на два парома. Мы собирались вернуться в Осло, и муж забрал собаку и часть вещей. Мы с Эвой и старшими детьми должны были вылететь через два дня. Когда гул двигателя стих, я села на лавочку возле кинотеатра. В кармане у меня лежал ключ от кинотеатра. В тот год у меня хранились все ключи от всех помещений, и как-то раз я специально зашла во все комнаты в Хаммарсе, полежала на всех кроватях, пооткрывала все шкафы, выпила в кабинете стакан воды и распахнула окна.

Дома были подготовлены к продаже, и мне казалось, что вскоре самое грустное – то, как я брожу по покинутому дому, – закончится.

Я отперла бордовую дверь кинотеатра. На стене висела большая тканая картина с изображением всех персонажей «Волшебной флейты». Когда Ула был маленький и ему разрешалось смотреть здесь кино, то сперва он должен был подойти к картине и правильно назвать имена всех персонажей. Сарастро, Моностатос, Памина, Тамино, Папагена, Папагено и Царица ночи. Я поднялась по лестнице, вошла в операторскую, а оттуда – в старый кабинет Сесилии. После смерти отца Сесилия навсегда уехала с острова. «Моя задача выполнена», – сказала она, уезжая. В кабинете было не прибрано. Повсюду валялись документы и папки, в которые никто из нас не удосужился заглянуть. Надо бы опять устроить тут общий субботник. Вытащив пылесос, я пропылесосила зеленые кресла и зеленый ковер. Пол был усыпан дохлыми мухами. Потом я вернула пылесос в кабинет Сесилии, погасила свет, вышла и, заперев дверь, села на скамейку.

Пока я садилась, на дороге показался молодой мужчина на велосипеде. Последнюю скотную решетку он преодолел с трудом, и я поняла, что он приезжий. Велосипед был белый, мужчина темноволосый, в коричневых шортах и свободной черной футболке. Он заехал на поляну и сделал небольшой полукруг, будто желая привлечь к себе мое внимание. Затем он притормозил, но с велосипеда не слез.

– Привет, – сказал он по-английски, но с акцентом.

– Привет, – я отвела взгляд.

Он притормозил прямо передо мной. Вытяни я руку – и дотянулась бы до него или, еще лучше, столкнула бы с велосипеда.

– Это кинотеатр? – спросил он.

– Да, – ответила я, – но изначально тут был сеновал.

– Собственный кинотеатр великого мэтра, – благоговейно проговорил он.

Я промолчала.

– Я из самой Германии приехал, – сказал он.

– На велосипеде, – подхватила я.

Он засмеялся. Смеялся он громко и долго, а умолк так же резко, как начал.

– Нет, велосипед я взял напрокат в Форёсунде. Но приехал я из Германии… Чтобы прикоснуться к мэтру.

– А откуда из Германии?

– Из Гамбурга.

– Тот, к кому вы хотите прикоснуться, к сожалению, мертв, – сообщила я, – он умер два года назад.

– Это я знаю, но его присутствие я ощущаю тут повсюду. Мое путешествие – что-то вроде паломничества.

Он спрыгнул с велосипеда, и тот упал на траву. Путешественник уселся на скамейку рядом со мной.

– Я видел, как вы выходите из кинотеатра, – сказал он, – у вас есть ключи. Не впустите меня внутрь? Я хочу посмотреть, что там.

– Нет, – отрезала я.

Он страшно опечалился и не скрывал этого. Я могла бы с таким же успехом вместо «нет» попросить: «Изобразите печаль».

– Нет? – переспросил он.

– Нет, – повторила я.

Он не сводил с меня глаз.

Я встала, сунула руки в карманы и посмотрела на брошенный велосипед. Опять вынув руки из карманов, я подняла велосипед и прислонила его к известняковой стене.

– Но я же видел – вы только что туда заходили, – заупрямился он, – у вас есть ключи.

– Возможно, – согласилась я, – но сейчас мне не хочется опять заходить туда. Это было как-то странно… – я осеклась, не желая больше ничего объяснять.

Он вскочил.

– Не хочется? – заорал он. – Вам жаль потратить пять минут вашего драгоценного времени и показать мне его кинотеатр?

– Да.

– Да?

Он снова сел, но опять вскочил и почти умоляюще проговорил:

– Но я проделал такой долгий путь.

– Мне очень жаль.

Он направился к велосипеду, уселся на него и принялся медленно крутить педали. Через несколько секунд он обернулся.

– Какая же вы мерзкая! – крикнул он. – Я тут столько людей встретил, но все они милые, а вот вы – нет. – Он направился к дороге.

– Погодите! – окликнула его я.

Его белые ноги торчали из коричневых шортов.

– Погодите! – повторила я и побежала следом.

Он остановился и, повернувшись, поставил ногу на землю. Я выбежала на дорогу. Теперь нас разделяла только скотная решетка. Этому путешественнику было всего лет двадцать с небольшим.

– Возвращайтесь, – спокойно предложила я, – я открою дверь, и вы осмотрите кинотеатр.

– Нет! – он скрестил руки на груди.

– Возвращайтесь, все в порядке, – я подошла поближе, – просто когда вы приехали, это было так странно. Я там сидела одна, а потом вы приехали, и вот… Но вы возвращайтесь, я вам все покажу.

– Нет, – сказал он, – поздно. Мне расхотелось.

Он отвернулся, поставил ноги на педали и покатил прочь, а я стояла и смотрела ему вслед. Напоследок он обернулся и прокричал:

– Не хочу! Вы все испортили!

Тем летом я иногда бегом взбиралась по лестнице и тут же спускалась вниз, просто чтобы посмотреть, сколько раз смогу пробежать вот так, не останавливаясь. Я рассказала Эве про привидение в кустах сирени. Ее дедушка по материнской линии, которого она почти не помнила, говорил, что если боишься этого привидения, то следует разложить на ступеньках вилки с ножами. Эва сказала, что нам тоже нужно так сделать, и по вечерам то и дело спрашивала, зачем я рассказала ей эту дурацкую историю – теперь она от страха не спит.

«Научи их забывать», – поет Лу Рид в одной песне, рассказывая, чему следует научить детей. О похоронах отца у меня почти не осталось воспоминаний. Помню розу в длинных струящихся волосах пасторши и как пасторша пела что-то непонятное на готландском диалекте. Помню, что виолончелист играл сарабанду из Пятой сюиты Баха для виолончели. Помню, как актер, когда-то игравший Гамлета, не выдержал и громко, до всхлипов, расплакался. Помню красные цветы на гробе. И еще помню, что тот день состоял из бесконечных процессий, мы садились в машину и вылезали из нее, входили в церковь и выходили оттуда, а под конец двинулись по длинной тропинке через кладбище к готовой принять его могиле.

Когда мы начали записывать интервью, на шестой и последний день, мы с отцом разработали план. Работа – или проект, или книга – уже значительно продвинулась, а когда начало положено, возникает неизбежный вопрос о том, как поступить дальше. How to proceed[23]. Десятое марта 2007 года. Я собираюсь в Осло.

– Но, – говорю я.

– Но, – повторяет он.

– Но, – говорю я, – я вернусь через две недели, и мы возобновим работу.

Таков был наш новый план. Я уезжаю, но возвращаюсь. И мы возобновляем работу.

Но когда я вернулась, его болезнь уже не позволяла нам работать, встречаться в заранее оговоренное время и записывать на диктофон беседы. Он обо всем забыл. О проекте. О записях. Обо мне.

Говоря об уже проделанной работе, следует сказать вот что: каждый раз мы завершаем встречу определенным ритуалом. Сперва несколько раз повторяем, что пора заканчивать. Затем обсуждаем обед, после чего я подкатываю кресло к письменному столу. Там лежит альманах, также называемый дневником или ежедневником. Я перелистываю страницы, нахожу день, когда мы встретимся в следующий раз, и записываю время. Иногда мы прикидываем, сможем ли начать не в одиннадцать, а в другое время. Однако в итоге мы всегда сходимся на одиннадцати. А затем, чтобы подтвердить договоренность, мы записываем в альманахе наши имена. Я пишу его имя, а он мое. На этот ритуал уходит минут двадцать. Пишет отец медленно, в моем имени четыре буквы[24], он сидит в инвалидном кресле, я стою рядом, и он выводит в альманахе мое имя, его рука дрожит, я сую руки в карманы, потому что боюсь не сдержаться, выхватить у него ручку и дописать побыстрее. «N, еще одна N, вот и все, готово».

Ему нужен круглосуточный уход, а может, забота, а может, помощь. За ним по очереди ухаживают шестеро женщин, но главная среди них Сесилия, она все решает. Сесилия ставила пленку, когда отец еще смотрел кино, когда он съехал в кювет, вытаскивала его Сесилия, и патроны из ружья после смерти Ингрид тоже вынула Сесилия.

Согласно плану моего пребывания в Хаммарсе – которое подходило к концу, потому что я планировала вернуться в Осло, – мы с папой собирались встречаться каждый день. Из этого ничего не вышло. Мы даже через день не встречались. За ту весну он стремительно сдал. Не уверена, что «стремительно» – правильное слово. Старость – процесс замысловатый, сложное сочетание быстроты и неторопливости. И передышки не предполагается, ни днем, ни по ночам. Иногда, вместо разговора, мы слушали музыку.

Однажды я предложила ему включить блюз, или джаз, или госпел. Например, Махалию Джексон. Но он лишь шикнул на меня. Или попросил поставить Баха. И покачал головой.

Когда Пабло Казальса спросили, зачем он репетирует, играя на виолончели, ведь ему уже за девяносто, музыкант ответил: «Потому что так я делаю успехи».

Иногда утром у отца не хватало сил встать с кровати, и тогда я присаживалась рядом. А порой мне звонила одна из ухаживавших за ним женщин и говорила: «Не надо сегодня приходить», или: «Лучше вам сегодня не приходить», или: «Он не желает вас сегодня видеть». Не знаю, были это его слова, или это женщины додумывали за него, а может, Сесилия. Когда меня там не было, не знаю, помнил ли он, кто я. Дни, лица и голоса сливались воедино. По Хаммарсу расползался туман, и все, кто приходил и уходил, таяли в нем.

Сесилия с длинными темными волосами и красивым лицом оставила на кухонном столе записку: «Ему нужен покой! Не приходи завтра!»

У Сесилии имелся собственный план и собственная договоренность, и с моими они не совпадали.

* * *

Отец обладал редкой способностью: он давал другим возможность чувствовать себя единственными. Чувствовать себя так, будто их заметили, услышали, выбрали. Он брал тебя за руку и говорил: пойдем со мной – и рано или поздно тебе начинало казаться, будто ты первый, кому он говорит нечто подобное. Что есть ты и он и против вас весь мир. Даже превратившись в дряхлого старика, тощего и слепого на один глаз, страдающего от забывчивости и собственного косноязычия, став одним воспоминанием о мужчине, сидя в инвалидном кресле за семью закрытыми дверями, – даже тогда он сохранил эту способность. «Останься со мной. Не уходи от меня. Ты единственная, кого я подпускаю так близко».

Возможно, он говорил: мы с тобой так похожи. Мы оба – блудные дети. Ночные братья.

Любит – не любит, тебя могли любить, тебя любили, тебя любили больше всех.

Будь папа песней, он был бы – учитывая всех его женщин, расставания, раскаяния и слова, – он был бы блюзовой песней с примесью кантри, двумя жанрами, с которыми папа не желал иметь ничего общего.

Я пытаюсь уяснить что-то про любовь и про моих родителей, про одиночество, занявшее столько места в их жизни, а еще почему они сильнее всего остального боялись, что их бросят.

Вот выдержка из его письма, написанного в 1958 году (оно адресовано Кяби, четвертой из пяти жен):

Сегодня я получил четыре ценнейших письма от ГОРЯЧО ЛЮБИМОГО ЧЕЛОВЕКА.

В одном из этих писем она спрашивает, за что она удостоилась такой сильной любви и почему «именно она».

Следует ли мне сделать попытку объяснить или же лучше отговориться, окутав ответ туманом изящных слов, которые так удачно ложатся на бумагу?

К тому же ЛЮБИТЬ – слово такое заезженное, однозначное и грустное, что мне не хочется тебя любить.

Однако я, наверное, все равно попытаюсь описать чувство, переполняющее меня, поднимающееся и опускающееся, подобно большому озеру.

Когда отец навсегда переехал в Хаммарс, Сесилия дала своему работодателю обещание. Она никогда не относилась к нему как к отцу – не думаю, что между ними сложились подобные отношения, впрочем, их отношения были не похожи на ту связь, которая появляется между возлюбленными, друзьями или братом и сестрой. Так какова же она была? Они виделись по утрам, писали друг другу записки, совершенно лишенные чувств, зато полные сокращений: «т. к.», «и т. д.», «напр.», «и пр.». Коротенькие сообщения о практических деталях. Хозяйство, деньги, сиделки, мелкий ремонт. Отец практичностью не отличался, в отличие от моего свекра – тот мог пойти в лес и отыскать подходящую деревяшку, из которой мастерил потом рукоятку ножа или топора, зато отец понимал важность подобных практических моментов. Добротно изготовленных вещей. И когда все делается с умом.

– Забыть о практических моментах, когда выстраиваешь отношения, – это, сердечко мое, все равно что забыть о фундаменте, когда возводишь дом. И тогда считай, что ничего не вышло. Любовь без здравого смысла обречена на гибель. Нельзя… как же это сказать правильно… Нельзя построить дом, если в твоем распоряжении всего лишь пригоршня песка и миллион красивых слов.

Отец всю жизнь требовал у женщин обещания, первой была его собственная мать, темноглазая Карин, а последней – Сесилия.

Что станется с ним, когда он совсем постареет и будет не в состоянии ухаживать за собой?

Он полон энергии, квартира в Стокгольме продана, наконец-то он на весь год уезжает в Хаммарс. Сейчас весна, повсюду цветет ветреница, и отец рад: начинается новая жизнь, в которой он – островитянин, мужик с Форё. Так почему же он сейчас об этом спрашивает?

У перил стоит девушка, она отвернулась, и лица ее не видно, она смотрит вниз, в воду, словно хочет прыгнуть за борт. Он направляется в Форёсунд за газетами. Льет дождь. Девушка стоит неподвижно. Ему хочется, чтобы она обернулась и посмотрела на него. Она молодая, это понятно по ее фигуре. Паром качает. Идет дождь, и отец включает… как уж там они называются? Все останавливается. Нет, жизнь двигается дальше, но внутри у него все останавливается. Девушка не оборачивается. Идет дождь, девушка смотрит в воду, перегибается через перила, ему кажется, что она сейчас прыгнет, и он включает… эти… как уж там?.. Ну, в машине, их включают во время дождя, и они еще делают так – вжик-вжик?

Он сидел в джипе, на улице лил дождь, а слово «дворники» напрочь вылетело у отца из головы. «И куда это вообще годится, если я теряю способность себя контролировать? Если ноги меня не держат, глаз не видит, а слова исчезают?»

Он всю жизнь боролся с языком, с буквами. Листки желтой бумаги. Ручки. Дверь, за которой он скрывался. Строгие правила, которые ему так хотелось нарушить, но он не осмеливался, даже на бумаге, лишь на съемочной площадке, в окружении актеров, фотографов, звукооператоров, техников – тех, кто знает, что делает. Коллег. Arbetskamraterna[25]. Прекраснейшее слово в шведском языке. Но когда он пишет, никого из них рядом нет. Когда он пишет, рядом лишь привидения. Живые и мертвые. И пара проклятых критиков («ты мне отвратителен, ненавижу тебя, желаю всего самого мерзкого и, главное, чтобы хотя бы раз в жизни ты лицом к лицу столкнулся с собственной убогостью»). Тишина в кабинете не сказать чтобы добрая. Слова исчезают, или порядок их нарушается. Предложения спутываются в узел без начала и конца. «Границы моего языка означают границы моего мира», – пишет Витгенштейн. «Так что же происходит сейчас, – спрашивает мужик с Форё, – сейчас, когда я теряю язык? Вскоре от него только осколки и останутся».

Он сел в кровати и сказал: «Я живу посреди вавилонского столпотворения».

Старение похоже на его взаимоотношения со словами. Снова вспомним Стриндберга: «Несоответствие между мной самим и пейзажем вокруг такое сильное, что я стремлюсь оторваться и улететь». Впрочем, нет, это не совсем правда. Иногда писать забавно. И легко. Иногда я пишу обо всем на свете, где угодно, я пишу, даже стоя на голове. Я пишу, что мир становится больше. Что мир обновляется. Он бы сказал, что именно в таких ситуациях мы и отваживаемся говорить о милости Божьей. Когда день проходит гладко, нам светло, а писать легко.

А вот про старение того же не скажешь.

«Старение – это тяжелый, физически нелегкий, непривлекательный труд, требующий от тебя постоянных усилий».

Отцу кажется, будто Стриндберг презрительно смотрит на него со стены каждый раз, когда он встает из-за письменного стола и проходит по своим пустым комнатам с тысячей окон.

«Когда анализируешь какое-то событие задним числом и знаешь ответ, появляется очень много решающих факторов, – писал отец в одном из трех своих романов, где говорится о его родителях, – притом событие это складывается из нескольких беспорядочных осколков, плавающих неподалеку друг от друга. Важно сложить их разумно, руководствуясь фантазией. Порой я слышу их голоса, но очень тихие. Они подбадривают меня или опровергают, говоря, что на самом деле ничего подобного не было. Ничего этого не было».

Как-то раз он вызвал к себе Сесилию. «Вот что, Сесилия, тебе я доверяю. Мне осталось недолго. Время от времени я что-то забываю. Слова. Например, “дворники”. Да чего там, это не повод для беспокойства. С возрастом это бывает. Нет, я себя не оправдываю, мне восемьдесят четыре, я не ною, просто слегка удивляюсь, вроде, надо же, я превращаюсь в старика. Все это кажется мне слегка смешным – тело мне не повинуется, появились уродства, но у удивления множество видов, и я испытываю один из них. Удивление составляет мне компанию. Но… – (Он накрывает длинную узкую руку Сесилии своей широкой ладонью.) – ты должна пообещать, что выполнишь то, о чем я попрошу, и никуда не уедешь, пока все не закончится. А вот моя просьба: ни в какой проклятущий дом престарелых я не поеду. Я хочу умереть в собственном доме и собственной постели. Я не поеду ни в какой идиотский дом престарелых. Не хочу беспомощным грузом ложиться на плечи моим детям. Не хочу, чтобы на меня изливались чужие чувства. Пусть вокруг меня царит покой и порядок. И пусть смерть будет ко мне милосердна».

В первый раз, когда он изъявил желание навестить свою мать в Ворумсе, я возразила: «Но, папа, ведь твоя мама умерла, и ты об этом знаешь, она умерла много лет назад». Он рассердился, отказался со мной разговаривать и попросил Сесилию вызвать такси. Не знаю уж, для него самого предназначалось это такси или для меня, но Сесилия лишь пожала плечами и вернулась к своим делам, а вскоре он забыл о нашем разговоре. Во второй раз, когда он сказал, что хочет навестить свою мать в Ворумсе, я сказала: «Но я даже не знаю, как туда ехать, и возможно, ее там уже нет». Он долго смотрел на меня, а потом проговорил: «Что это ты такое несешь?» После чего попросил Сесилию вызвать такси. Когда он в третий раз попросил отвезти его к матери, я испугалась, что он опять позовет Сесилию, про такси слушать мне не хотелось, лучше уж съездить с ним в Ворумс.

«Вот здесь, наверное, я хотел бы лежать» – так он сказал. Или что-то в этом роде. «Да, но подождите, – ответил церковный служитель, – вообще-то место погребения выбирают ближайшие родственники». Хотя нет, этого он отцу не сказал. Кто вообще распоряжается телом умершего – живые или он сам, усопший? Неужели мы – это наши мертвые тела? В этом случае существуем мы недолго: тело истлевает, становится землей, и тогда без разницы, где оно погребено. Главное – сам факт, что оно закопано. Или сожжено. Или утонуло в море, а такая судьба постигла многих жителей этого острова. В церкви висят две картины, одна побольше, написанная в 1618 году, а другая, поменьше, датируется 1767-м. На обеих изображены охотники, отправляющиеся в море на льдинах, – они уходят на тюленью охоту. Я представляю, как церковный служитель думает обо всех людях, которые на протяжении сотен лет мерзли на льдинах, прижавшись друг к другу. Сейчас весна, двое пожилых мужчин щурятся от солнца, но никто из них не снимает куртку. Благословенна земля, принимающая нас снова и снова со времен сотворения мира. Отец смотрит на могильные камни и кладбище, обсаженное деревьями. Двое мужчин разговаривают мало. «Пойдемте, – зовет церковный служитель, – пройдемся чуть дальше, я вам еще красивее место покажу».

Если пройти кладбище насквозь, как они тогда, в 2005-м или 2006-м, то утыкаешься в каменную стену, за которой тянется пастбище, где летом пасутся ягнята.

Вот здесь, в углу, возле стены?

Отец и церковный служитель немного постояли там. Легкий ветер перебирал осиновые листья. Никто из них ничего не сказал. Сколько же они там простояли?

Достаточно долго для того, чтобы мой отец, если верить рассказам, определился.

Каждое лето на кухонном столе меня ждала желтая записка – в Энгене, в Дэмбе, в Карлберге.

Понедельник, 19:00.

Горячо любимая

Младшая Дочь!

Бесконечно счастлив приветствовать тебя здесь.

Твой старый отец.

Свяжись со мной завтра около одиннадцати —

если захочешь.

Когда мне было девятнадцать, отец поехал в Грецию. Сам он называл ту поездку путешествием во времени, назад в античность. Он бросил вызов собственному страху перед путешествиями – боязни свободы, неизвестности и невесомости – и полетел из Стокгольма в Афины, где в аэропорту его встретила целая делегация важных лиц с перевязями на груди, в костюмах, галстуках и платьях, с камерами, фотоаппаратами и вспышками, а хриплый женский голос громче остальных выкрикивал:

– Welcome, Maestro!

Он собирался ставить «Вакханок» Еврипида в Королевском драматическом театре в Стокгольме и привез с собой свиту ассистентов, техников, хореографов и драматургов. Они приехали учиться. Они приехали смотреть. Они приехали посетить Дельфийского оракула и бродить по руинам огромного театра в Эпидавре.

Ингрид поехала с ними. Она держала его за руку. Я тоже поехала с ним. Несколько лет перед этим мы почти не общались. Я жила в Нью-Йорке и курсировала между США, Францией и Осло, приезжая летом на Форё, где наслаждалась компанией друзей, братьев и сестер. Отец жил в Стокгольме. Я была подростком, он – моим «старым отцом», как он сам себя называл в те редкие разы, когда мы болтали с ним по телефону. Как он сообщил мне еще в детстве, между нами имелась огромная разница в возрасте, при которой не знаешь, о чем говорить, но однажды он предложил – к обоюдному удивлению – поехать с ними. Приехать в Стокгольм и полететь с ним и Ингрид в Афины. Я как раз изучала в университете литературу и могла бы принимать участие в дискуссиях, например, о Еврипиде. «Ты только посмотри, она учится и уже что-то строит из себя. Вскоре она того и гляди критиком станет. Сразу скажу – я против. В этом случае я ее лишу наследства. Уясни два момента, сердечко мое: я не хочу, чтобы ты становилась критиком и чтобы ты скверно отзывалась о Шведской королевской семье. Сильвия – настоящая королева. Ты только посмотри, как она себя ставит».

«Это будет путешествие в прошлое, к великому расцвету театра, – говорил он, – паломничество».

В машине по пути в стокгольмский аэропорт Ингрид заметила мои дырявые джинсы и возмутилась.

Папе: «Ей что, больше ехать не в чем?»

Мне: «Тебе больше не в чем ехать? Хотя бы без дырок джинсы-то у тебя есть?»

Папа страшился этой поездки и принял валиум. Голос его звучал подозрительно спокойно, но мне от этого спокойнее не становилось. Складывалось ощущение, будто мой настоящий отец остался дома, на Карлаплан, а вместо себя отправил двойника, одолжив ему свое тело, одежду, мимику и заранее записанный голос. Папа согласился с Ингрид, но спросил, мол, разве она не в курсе, что современные девушки покупают джинсы с уже проделанными в них дырками, что джинсы я надела не старые, а скорее всего, совершенно новые, и что дырки, прорехи и размахрившийся край свидетельствуют не о моей неряшливости, а наоборот – о моих попытках принарядиться.

Он обернулся, посмотрел на меня и улыбнулся.

Мы летели первым классом. Ингрид с папой сидели на втором ряду. Я – на первом. Моим соседом был крупный и громкий бизнесмен. Англичанин. Он пил виски и читал «Файнэншл таймс». Мои дырявые джинсы он окинул презрительным взглядом, колени и руки у меня покрылись мурашками. Сиденья были широкими, но я вжалась в окно и мечтала просочиться наружу и исчезнуть. Я смотрела на облака внизу и слушала папино дыхание позади меня. Бизнесмен развернул газету и занял еще больше места. Теперь обзор мне закрывала газета, а его локоть уперся прямо в бок. Может, он вообще не замечает, что рядом сижу еще и я? Может, он не видит моих дырявых джинсов и замерзших коленок? Или я невидимка? И что хуже – когда тебя просто не видят или когда намеренно не замечают? Что лучше – быть заметным или невидимкой? Как бы то ни было, в бок мне упирался чужой локоть, а перед лицом маячила газета. Отец, похоже, заглянул в щель между сиденьями и все понял, потому что он вдруг поднялся, перегнулся через сиденья и, взмахнув руками, словно королевский орел, обратился на своем русско-немецком английском к бизнесмену:

– Get your fucking arm away from her seat. And your newspaper too. That is my daughter sitting there beside you. My daughter[26].

Побагровев, англичанин разинул от изумления рот. Потом сложил газету. И убрал локоть. А отец, подобно грозовой туче, все еще нависал над сиденьями.

Англичанин посмотрел на меня, и мне стало его почти жаль.

– I apologize, Miss[27], – проговорил он, и я покраснела.

Отец выдавил из себя некий звук, похожий одновременно на кряканье и покашливание, уселся и больше за весь полет ни словом не обмолвился.

В 340 году архитектор Поликлет Младший построил в маленьком городке Эпидавре огромный открытый театр. Эпидавр – родина Асклепия, бога целителей и медицины. Театр стал главным развлечением для всех тех больных, кто желал выздороветь, а само сооружение вмещало до трех тысяч зрителей. Акустика там такова, что актеров слышно с любого места, неважно, где сидишь. Прежде полагали, будто реплики до зрителей на верхних скамьях доносил ветер или что актерские маски действовали по принципу рупора. Однако позже выяснилось, что скамьи – или ступеньки – действуют как акустические ловушки, отсекая дополнительные шумы, например ветер. При этом недостающие звуки сами собой достраиваются в воображении зрителей.

Это явление психологического характера называется воображаемыми звуками.

Вечером, накануне отъезда из Афин в Эпидавр, мы ужинали в ресторане.

Прежде мы с папой еще ни разу не ходили в ресторан за пределами Швеции и никогда раньше не ужинали в присутствии чужих людей. За исключением того единственного раза, когда мы с мамой встретились с отцом в мюнхенском ресторане и он отказался обнимать меня, потому что я шмыгала носом. Отец решил, что я простужена, однако на самом деле я шмыгала носом, потому что к тому моменту не видела отца уже почти год, и, когда он посмотрел на меня, в носу защипало. Заметит ли он, что у меня сняли скобки с зубов? Посчитает ли меня красивой? Впрочем, сейчас мы сидели в ресторане в Афинах, в окружении греческих и шведских специалистов в области театра, а папа сидел в своей клетчатой фланелевой рубахе и даже согласился выпить вина, хотя вино не любил, и съел хлеба перед едой, хотя не ел перед едой хлеба, и вдобавок я обратила внимание, что он зачесал волосы на макушку. Его английский звучал уморительно, и я все думала, слышат ли это остальные, и еще думала, правду ли он говорит, утверждая, будто во многих ситуациях чувствует себя собственным двоюродным братом.

Он поднял бокал, показал на хлеб и заговорил. Голос звучал так, словно он заглянул в театральный гардероб и одолжил голос у актера, игравшего бульварных фланеров.

– Я предлагаю поднять бокал за два удивительных изобретения – этот хлеб и это вино.

Все подняли бокалы. В том числе и я. После этого отец немного расслабился. А когда принесли еду, он попросил у официанта бокал пива.

Это был долгий день с экскурсиями, осмотрами и лекциями. В театре Эпидавра мы с отцом забрались на самую высокую скамью и уселись там. Далеко внизу по сцене расхаживали люди. Мы слышали их голоса, но не каждое слово понимали. Кто-то говорил по-шведски, другие – по-английски, а некоторые – по-гречески. Чуть поодаль стояла девушка, молодая, наверное, на несколько лет постарше меня, однако ее лица я не видела. Она стояла неподвижно, запрокинув голову к небу. На девушке была большая черная шляпа и темные очки. Солнце уже двинулось к горизонту, и свет был теплым – одновременно серым и красным.

– Такой свет на сцене не воссоздашь, как ни пытайся, – пробормотал папа и взмахнул рукой.

Я посмотрела на девушку, на зеленые кипарисы и на коричневые вершины гор. Подул ветер, сдувший с головы девушки шляпу. Голоса стихли, все присутствующие обернулись и посмотрели на горы, будто недоумевая, откуда взялся ветер.

– Вполне понятно… – отец обнял меня за плечи и умолк.

– Что понятно?

– Не знаю. Когда сидишь вот так, в голову приходят всякие мысли.

– Да.

– Представляешь, много тысяч лет назад они тоже сидели вот так, как мы… Это же просто огромный концертный зал.

По-прежнему ощущая тяжесть его руки на плече, я придвинулась ближе.

– Я хотел сказать, – добавил он, – вполне понятно, почему они думали, будто боги тут где-то неподалеку.

Мы сидим на коричневой скамейке в Хаммарсе и смотрим на двор. Джип. Велосипед. Сосна. Он просит принести ему обувь.

– Какую обувь, папа?

– Из шкафа в спальне.

– Кроссовки?

– Белые.

– Они же на тебе.

– Это хорошо. Потому что мы уезжаем.

– Куда уезжаем?

– К маме в Ворумс.

– А я можно с тобой поеду?

– Ясное дело, ты поедешь со мной. Я сначала думал поездом туда добраться, но потом решил, что лучше на джипе.

– Но, папа, у меня водительских прав нет. Я не умею водить машину.

Он раздраженно заерзал в инвалидном кресле.

– Ты и не поведешь!

– Тогда ладно.

– Я сам поведу!

– Да, я поняла.

– Скоро выезжаем. В Ворумс. Ты там бывала?

– Нет, ни разу.

– А в Даларне?

– Нет.

– Сердечко мое… А где ты вообще бывала?

– До Даларны я не добралась.

– Ну тогда слушай. Сначала принесешь мне кроссовки, потом сядем в джип, и я тебя отвезу. Как думаешь, заехать в церковь? Нет, не надо. Сегодня не суббота и не церковный праздник. В колокола звонить не будут. Я как-то там сидел и дожидался, когда колокола зазвонят, а звонаря все не было. Шесть вечера, пять минут седьмого, десять минут, я сидел и ждал, как дурак… Я хотел поставить свечку в память об Ингрид… хотел свечку поставить… А в четверть седьмого я встал, взял палку, поднялся на колокольню и сам позвонил в колокол. Следом за мной туда прибежал священник. Сказал, что с электричеством что-то не так и поэтому в колокола они не звонят. Я на это ему ответил, что для таких случаев у колокола имеется веревка. Пунктуальность, сердечко мое, пунктуальность. И хватит болтать, неси мои кроссовки, а то на паром опоздаем. Нам надо на два парома успеть. Сперва на маленький, потом на большой. Ты не против, если мы в Уппсалу завернем? Нам для этого придется крюк сделать, но я хочу тебе показать, где жил в детстве. В Уппсале-то ты бывала?

– Нет.

– Ну и ладно. Нет так нет. А потом пообедаем. Я знаю по дороге одно местечко, где можно остановиться и передохнуть. Там и переночевать можно, и кормят вкусно, и вид на море. Ночевать я там ни при каких условиях не стану – нам сегодня вечером надо домой вернуться, – но можем немного посидеть на солнышке, а ты, если захочешь, выпьешь вина. Себе я возьму «Рамлёсу». Знаешь, если выпить много «Рамлёсы», это приведет к обезвоживанию. Это все из-за пузырьков, из-за газа. И солей. Врач меня предупреждал, чтобы я с «Рамлёсой» не переусердствовал. Говорит, чтобы я пил обычную воду. Он вообще сказал, что у меня обезвоживание! Так о чем уж мы… Мне благодаря этим пузырькам было не так одиноко… Если уж начистоту.

– Ладно, во время поездки можешь пить «Рамлёсу». Я никому не скажу.

– Где мы?

– Мы едем в Ворумс.

– Мы едем на север.

– На север?

– Далеко на север. Дувнэс находится неподалеку от Борлэнге, если тебе это о чем-то говорит. В Даларне.

– Я не бывала в Даларне.

– Да, верно. А здесь?..

– В Дувнэсе?

– Да, в Дувнэсе… В Дувнэсе… Чуть выше, за железной дорогой, расположен Ворумс. Думаю, мама стоит у окна и высматривает нас. Уже поздно. Она смотрит на дорогу. Высокая береза отбрасывает длинную тень, грузовой состав сворачивает на другие рельсы, а река черная даже в самые светлые дни.

Сесилия поворачивается ко мне и кричит:

– Ты врываешься сюда, когда захочешь, и все время надоедаешь ему. Ты его дергаешь, неужели непонятно?

Она просит меня вернуть ей ключ от дома. Покой отца – ее обязанность. Он сам так захотел. Мне нельзя приходить и уходить, когда заблагорассудится.

– Но он сам попросил меня прийти, – говорю я.

Сесилия пожимает плечами.

– Он кого-нибудь попросил прийти. Не думаю, что он о тебе говорил.

Лето, когда он умер, было прохладным. От тех времен у меня сохранилось несколько снимков, на которых мы с отцом вместе. Мы сидим на коричневой скамейке. На нас шерстяные куртки. Ноги у отца накрыты пледом. У меня на голове какая-то странноватого вида шляпа, а отец в своей зеленой вязаной шапочке.

Летом Кяби по-прежнему живет на Дэмбе. К ней приезжают двое друзей-музыкантов, и они приглашают нас с мужем на ужин. Во время его мы планируем последний концерт.

Мы договорились с одной из шести женщин, с той, что тоже хотела, чтобы папа в последний раз послушал игру Кяби. Теперь папа почти все время молчал. Он лежит на кровати и смотрит в потолок. По ночам он что-то бормочет. Женщина рассказала, что он занят каким-то крупным переводом. Ей кажется, ему полезно будет выбраться куда-нибудь, а на этой неделе она работает в дневную смену. Сесилии говорить ничего нельзя, она вписала его дни в строгий распорядок, который они наверняка продумали вместе с самим отцом давным-давно: встать, одеться, позавтракать, посидеть в кабинете, посидеть на коричневой скамейке, пообедать, поужинать, послушать радио, лечь спать. На следующий день – все заново. Если какие-то пункты из этого списка становятся для него невыполнимы, Сесилия их вычеркивает. Единственное, чего она не вычеркивает, – это омлет на обед. Никакой самодеятельности, никаких импровизаций. И сейчас, за несколько недель до смерти, мы планируем грандиозную, сногсшибательную импровизацию. Когда эта женщина – назовем ее Анной – заступит на работу, мы вывезем его из Хаммарса на кресле и посадим в машину. Сил у нас хватит. Мы приехали на двух машинах. Кресло с отцом нам выкатила Анна. Еще она вынесла все, что может понадобиться больному старику в поездке. Все это сложено в большую черную сумку, нести которую берусь я. Отец во всей этой процессии первый, за ним Анна – она толкает коляску, позади с сумкой в руках спешу я. За мной шагает мой муж, а дальше – друзья Кяби, с которыми папа тоже дружил. Идем мы бесконечно. Вдалеке, на лестнице с голубыми перилами, нас ждет Кяби. Ей хорошо за восемьдесят. Она нарядилась и собрала волосы в пучок. На губах у нее улыбка. Красота женщины в том, как она стоит и как движется. Мой отец поворачивает голову и спрашивает Анну, где мы и куда направляемся.

– Мы на Дэмбу. – Я поспешно выступаю вперед. – Кяби сыграет кое-что для тебя.

Мы идем бесконечно, никогда еще пустошь и сад не казались мне такими огромными. Мы – маленькая процессия на марш-броске, мы идем в Дэмбу, в гостиную с двумя роялями, в самый крошечный концертный зал в мире, где выступать будет Кяби.

Добравшись до дома, мы на миг растерялись. Мы стояли перед лестницей с голубыми перилами и не знали, как поднять отца наверх.

– Ничего, – сказал один из друзей-музыкантов, – справимся.

Звенья нашей процессии поменяли диспозицию. Анна отошла назад, я встала рядом с ней, мужчины обступили инвалидное кресло, а потом на счет «раз-два-три» ухватились, затащили его по лестнице и внесли в гостиную.

Когда все были на месте, Кяби села за рояль, подняла руку и открыла программу мазуркой Шопена. Пока она играла, я смотрела на отца, сидевшего ко мне в профиль. Не знаю, хотелось ли ему там находиться, не знаю, хотелось ли ему вообще где-то находиться, он был совершенно один, на айсберге далеко в море, а Кяби играла Шопена, и в окна светило солнце. Было два часа дня, потом пять минут третьего, и она играла так, как тысячу раз прежде, для отца и для многих других, и в загашнике у нее было множество композиций, программу продумали до мельчайших подробностей, но когда звуки мазурки стихли, когда руки Кяби замерли над клавиатурой, а сама она повернулась к своим немногочисленным слушателям и собралась было что-то сказать – может, объявить следующую композицию, – тот, кто был моим отцом, поднял голову и посмотрел в окно.

– Благодарю вас за этот чудесный вечер, который мы провели вместе. – Он обращался ко всем и ни к кому, разговаривал с днем, и с ночью, и с послеполуденным солнцем, золотившим широкие доски пола, похожие на клавиши.

Мы затаили дыхание. Так много и так внятно он уже давно не говорил. А затем он добавил:

– Сейчас я устал. Старик хочет домой.

Все было готово. Больше делать ничего не требовалось. Время назначено. Гости уже в пути. Пасторша написала речь, отрепетировала песню и выбрала розу, которой украсит прическу. Программки напечатаны. Органист точно знает, что должен сыграть. Виолончелист тоже. Могильщики надели костюмы. А ближайшие родственники приготовились попрощаться навсегда.

Ингмари, старшая из всех сестер и братьев, обзвонила все до единого цветочные магазины в Висбю и сообщила, что семья усопшего желает на гроб только красные розы, и если им поступит заказ на желтые, розовые или сиреневые, то торговцу лучше проявить сознательность и такой заказ не принимать.

Эльсе, мать Ингмари и первая жена усопшего, уже умерла и в церковь явиться по этой причине не могла. Эллен, вторая жена усопшего и мать его четверых детей, тоже умерла. Эльсе и Эллен тоже были хореографами, танцовщицами, актрисами и режиссерами. Гюн, третья жена усопшего и мать моего брата-пилота, преподавала славянские языки и работала переводчицей югославской и русской драматургии и художественной литературы. Она, например, перевела пьесу Толстого «Власть тьмы». Но Гюн тоже умерла. Четвертая жена покойного и мать Даниэля, Кяби, в церковь явилась. Моя мать тоже.

Мои мать с отцом пожениться не успели, она появилась в его жизни между четвертой и пятой женами, однако друзьями и добрыми коллегами они оставались на всю жизнь, и однажды он сказал ей, что они болезненно связаны.

Тело Ингрид, его пятой и последней жены, матери моей сестры Марии, собирались перезахоронить, так чтобы отныне она лежала рядом с ним на местном кладбище.

Усопший хотел, чтобы церемония захоронения была скромной и чтобы на ней присутствовали лишь ближайшие родственники, коллеги и знакомые с Форё – женщины, ухаживавшие за ним в последние дни, и мужчины, помогавшие ему.

Он оставил указания относительно списка приглашенных и просил пригласить актеров – не всех, но многих, оставив театр и переехав в Хаммарс, он сильно скучал по ним. И актеры приехали – один за другим и по двое. Господин и госпожа Вогтер приехали, и маленькая фрёкен Окерблум, явились Альма и Элизабет и дядюшка Карл. Приехали самоубийцы, рыцари, шуты, музыканты и клоуны. Приехали королевы и по меньшей мере один принц. Когда гроб опустили в могилу, принц так зарыдал, что стоявшей рядом с ним пленительно красивой женщине пришлось поддержать его под локоть.

Журналисты и фотографы тоже явились, но дальше кладбищенской стены их не пустили – ни в церковь, ни на кладбище они не попали. Родственники наняли троих охранников, в чьи обязанности входило обеспечивать порядок и спокойствие во время церемонии, и охранники отнеслись к своей миссии так серьезно и выполняли ее с такой отвагой, будто были облачены в черные доспехи и шлемы и несли службу у врат, ведущих к великой воде и великому огню. Журналисты страшно жалели, что обулись ради такого случая в парадные ботинки, потому что вокруг кладбищенской стены росла высокая трава, и куда ни сунься, непременно наступишь в овечий навоз. Когда машины начали приезжать – большинство задолго до начала церемонии, – ягнята едва удостаивали их взглядом.

По традиции сперва в церковь вошли гости. Когда они заняли места на скамьях, за ними последовали и ближайшие родственники. Они шли отдельной маленькой процессией и уселись на первом ряду.

* * *

За несколько дней до похорон я позвонила матери. Мы с ней какое-то время толком не говорили, лишь перекидываясь на ходу парой слов. Я хотела рассказать ей о похоронах и ввести в курс дела. О чем я умолчала, так это о том, как папа, умирая, каждую ночь что-то бормотал, и постепенно это бормотание перешло в крики. Я умолчала о том, как Анна, присматривавшая за папой по ночам, склонилась над ним и спросила, что он пытается сказать, и он ответил, что работает над большим переводом.

Когда я в последние дни заходила к нему, ни про какой перевод я не слышала. Я бы вообще предположила, что само слово «перевод» он забыл. Однако если дело действительно обстояло так, как говорила Анна, то это слово как раз подходило для завершения всего. Отыскать новый язык для старого, старый язык для нового, постареть, стать старым, очень старым, как сам отец, – всё это задача переводчика, отец переводил то, что с ним происходило, на то, чему суждено было случиться.

* * *

В одном из романов о родителях он пишет: «Не берусь утверждать, что в моем повествовании я всегда стремлюсь изображать реальность такой, какой она была. Я сокращаю, добавляю и переставляю, но, как часто случается, итог такого рода игр бывает более четким, нежели сама реальность».

* * *

В Швеции имеется особый похоронный обычай, который касается мужской одежды, причем распространяется он лишь на ближайших родственников. Мужчины должны надевать на похороны белый галстук. Не уверена, но, насколько я знаю, Швеция – единственная страна, где это практикуется. Похороны – это театр смерти, – кажется, так сказал Пруст.

На этот раз мы добирались самолетом. Сперва из Осло до Стокгольма. С платьями и костюмами в чемоданах. В одном чемодане платья, в другом костюмы. Всего платьев вместе с костюмами у нас шесть – это одежда для нас с мужем и четверых детей. Трехлетняя Эва была самой младшей, а младших детей мы в черное не одеваем, поэтому для нее мы везли белую юбку, которая ей самой очень нравилась, и розовую футболку.

Прилетев в стокгольмский аэропорт Арланда, чемодана с мужскими костюмами мы не обнаружили. В Осло его не нашли, в Стокгольм он не прибывал, он словно в воду канул. Нам требовалось срочно купить новые костюмы. Мы спешили на последний самолет до Висбю, и у нас оставалось всего несколько часов. Вот так и вышло, что за тот месяц я посетила универмаг NK дважды. Сначала вместе с сестрой подбирали платья для похорон, а теперь вместе с мужем и сыновьями, потому что нам понадобились мужские костюмы.

В отделе мужской одежды нас встретила тоненькая женщина с ресницами такими огромными, тяжелыми и фальшивыми, что едва не горбилась от их тяжести. Я сказала, что нам нужны три костюма.

– Простите? – переспросила женщина.

Я повторила – нам нужны три костюма. Говорила я не по-шведски, а по-норвежски. Когда я говорю по-шведски, голос у меня дрожит, а дрожи с меня и так было достаточно.

– Простите? – не поняла женщина. Она все хлопала ресницами, а мой сын пялился на них и наконец не выдержал и спросил своего старшего брата, не больно ли, когда у тебя такие ресницы.

– Простите? – в третий раз проговорила женщина. – Я не понимаю… Вам нужен костюм… Или платье?.. Вам нужно платье, да? Но это отдел мужской одежды.

– Костюм! – заорал мой муж, но потом выдохнул и добавил – уже спокойнее, но ненамного: – «Нам всем надо по КОСТЮМУ! Мы едем на похороны. И опаздываем на самолет. Так что дело срочное. Ясно вам?

Пожилой мужчина с большими ноздрями и шелковым платочком в нагрудном кармане услышал наш разговор и заспешил к нам. Положив руку на локоть молодой женщине, он кивком попросил ее удалиться. На шее у него висела сантиметровая лента, в кармане пиджака лежала игольница, а в его голос хотелось закутаться с головой и греться.

– Вы едете на похороны. Мои соболезнования. Очень жаль! У нас есть самые лучшие костюмы, сейчас выберем. Hugo Boss. Armani. Kenzo. И другие костюмы есть, других ценовых категорий. Хороший вполне костюм можно купить, не потратив всех своих денег. Сейчас подберем. Вы торопитесь на самолет? И вы – ближайшие родственники? Кем вам приходился усопший? Отец, тесть, дедушка? Ага, но тогда, значит, вам еще и белые галстуки нужны. Давайте посмотрим, вот один, и еще один, позвольте я сниму мерку.

* * *

Мы опаздывали. Похороны моего отца, а я опаздываю. «Пунктуальность, сердечко мое, пунктуальность». Все из-за этих белых галстуков. Мы с Эвой уже оделись и сидим в машине, моя четырнадцатилетняя падчерица расхаживает рядом, она тоже при параде, из Дэмбы до церкви ехать десять минут, сбор назначен на без четверти двенадцать, а сейчас половина. Я собиралась приехать заранее, остановиться на парковке возле старого супермаркета и немного подождать в машине, но сейчас время поджимает и если не выехать сейчас же, то мы опоздаем. Я вытаскиваю мобильник и звоню мужу.

– Вы скоро? – шиплю я.

– Сейчас, – отвечает он, – мы просто галстуки никак не завяжем.

– Никак не завяжете?!

Я срываюсь на крик. Не потому что мой отец умер, а потому что никто из них не умеет толком завязать галстук и потому что мы опаздываем.

– Себе я уже завязал, – говорит муж, – а сейчас мальчикам помогаю. Все будет хорошо.

– Не будет! – ору я. – Не будет хорошо! Ничего не будет хорошо! Не смей говорить, что все будет хорошо!

– Мы скоро выйдем, – успокаивает меня муж, – обещаю. Мы не опоздаем. У нас еще есть время.

– Ничего не будет хорошо, – рыдаю я.

Я нажимаю на отбой и смотрю в зеркальце заднего вида на Эву. У нее ярко-голубые глаза. Она сидит в детском кресле, за которое мы заплатили дополнительно, когда брали машину в прокат в Висбю. Детское кресло тоже ярко-голубое, оно слегка велико ей. Эва смотрит на меня. Я глажу ее по голове. Мне хочется успокоить ее. «Прости. Все хорошо. Мама случайно так громко закричала». Я не люблю кричать и ссориться на глазах у детей, но все время забываюсь. Эве я ничего не говорю. Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Светит солнце. А отец любил дождь.

– Мама, – зовет Эва. Я поворачиваюсь к ней. Она снимает пылинку со своей белой юбки и снова смотрит на меня голубыми глазами.

– Мама, – повторяет она, – все будет хорошо.

И вот уже по пастбищу ко мне бегут трое мужчин в черном или, правильнее сказать, мужчина и двое мальчиков. Они бегут и бегут, но все происходит невероятно медленно. Дует ветер, и три белых галстука летят за ними, словно чайки с расправленными крыльями, а когда они наконец подбегают, мой муж усаживается за руль, а мальчики и падчерица – на заднее сиденье, и мы мчимся по узким дорогам к церкви, чтобы похоронить того, кто состарился и умер.

ОНА Мы уже долго разговариваем.

ОН Но можем и еще поговорить… Других дел у меня нет.

ОНА Тогда я еще спрошу у тебя о театральных постановках.

ОН Да, давай. Театр – это, так сказать, мое главное дело.

ОНА Твое главное дело?

ОН Да.

Он громко смеется.

ОН Правда. Во всех отношениях. И это доказуемо. Театр… и кино… и Ингрид. И все близкие. Но любимые вещи и людей невозможно вписать в иерархию. Они просто дороги тебе – и все.

ОНА Тебе не кажется немного странным ограничиваться таким маленьким миром, которым, по сути, является театр? В том смысле, что остальной мир намного больше.

ОН Нет в этом ничего странного. Это как сердце, которое бьется без остановки. Все движется. А если вдруг прекращает, то и плевать.

ОНА Ну, не знаю.

ОН Милость Божья… она иногда находит самое странное проявление. Например, во сне… И она одинаковая для тебя и для меня.

ОНА Одинаковая для тебя и для меня? О чем это ты?

ОН Знаешь что… Ты все спрашиваешь и спрашиваешь. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Пошли есть.

ОНА Да, мы скоро закончим.

ОН Мы будем обедать?

ОНА Обед через сорок пять минут.

ОН Сорок пять минут?

ОНА Да, через сорок пять минут. И еще, папа, я должна тебе кое-что сказать. Мне надо ненадолго съездить в Осло, а вернусь я только в конце месяца.

ОН Куда ты уезжаешь?

ОНА Я поеду в Осло, там мой дом. А потом я вернусь… И тогда продолжим работу. Думаю, мы могли бы записать в альманах время следующей нашей встречи.

ОН Нет.

ОНА Но мы же обычно так и делаем.

Она подкатывает его коляску к письменному столу. Листает альманах. Показывает пальцем.

ОНА Вот в этих числах я вернусь. И можем сразу возобновить работу. В понедельник, двадцать восьмого мая.

ОН Не знаю.

ОНА Сейчас, только найду ручку и запишу.

ОН Тут такое дело… Мне будут делать операцию на глазах.

ОНА Это верно, но операция восемнадцатого июня. А вернусь я задолго до этого.

ОН Да.

Она листает альманах.

ОНА Операция вот в этот день. А мы встретимся вот в этот.

ОН Двадцать восьмого мая?

ОНА Да. Мне написать первой?

ОН Да.

ОНА Смотри. Двадцать восьмое мая. В одиннадцать.

ОН Это тогда мы встретимся?

ОНА Да.

ОН Мне надо написать здесь твое имя?

ОНА Да.

Долгая тишина. Он записывает.

ОНА А теперь я твое имя запишу.

ОН Да.

ОНА Ну вот, договорились.

ОН Мы закончили?

Издали кажется, будто они вытанцовывают каждый шаг. Первыми двигаются могильщики с гробом, следом пасторша, дальше семья, актеры, друзья, соседи и знакомые с острова, а замыкают процессию трое мужчин из похоронного агентства с охапками красных роз в руках. Маленькая девочка в белой юбке пробирается сквозь толпу вперед, к раскопанной могиле у кладбищенской стены, за которой собрались журналисты и ягнята. Девочку догоняет женщина, она подхватывает малышку на руки и несет ее назад. «Мы должны идти вместе со всеми остальными», – шепчет она. В резких лучах солнца процессия особенно яркая – черно-бело-красная. Внизу, на дороге, между церковью и морем, проезжают машины, их не очень много, туристический сезон заканчивается, так что это в основном островитяне по пути к паромной пристани или те, кто только что вернулся на остров. Возле старого супермаркета некоторые сбавляют скорость и бросают взгляд на церковь и кладбище. Создается впечатление, что участники процессии держатся за руки и тянут друг дружку вперед. Все молчат, никто ни слова не говорит, но здесь тысяча разных звуков. Звонят колокола, щелкают затворы фотоаппаратов, ветер дергает за платья и брюки, за галстуки, шелковые шарфы, отвороты пиджаков и белую мантию пасторши. Маленькая девочка крутится и смеется.

В книге приводятся цитаты из следующих произведений

Henry Adams. The education of Henry Adams. An autobiography, Modern Library, 1996.

Samuel Beckett. «Ill Seen Ill Said», i Nohow On: Company, Ill Seen Ill Said, Worstward Ho. Three Novels by Samuel Beckett, Grove Press, 1980.

The Letters of Samuel Beckett, Volume III: 1957–1965, Cambridge University Press, 2014.

John Berger. «Mother», i Selected Essays, Vintage, 2003.

Ellen Hollender Bergman / Lina Ikse Bergman. Tre frågor, Leopard förlag, 2006.

Ingmar Bergman. Bilder, Norstedts, 1990.

Ingmar Bergman. Den goda viljan, Norstedts, 1991.

Ingmar Bergman. Söndagsbarn, Norstedts, 1993.

Gunnar Björling. Skrifter, band IV, Eriksson förlag, 1995.

Anne Carson. NOX, New Directions, 2010.

Anne Carson. Glass, ironi og Gud, gjendiktet av Tone Hødnebø, Kolon forlag, 2014.

John Cheever. «The Swimmer», i Collected Stories, Vintage Classics, 2010.

Jean Cocteau. The Art of Cinema, Marion Boyars Publishers Ltd., 2000.

Niels Fredrik Dahl. Norsholmen, Flamme forlag, 2010.

Petter Dass. Samlede verker, Gyldendal Norsk Forlag, 1980.

Bob Dylan og Sam Shepard. «Brownsville Girl», fra albumet Knocked Out Loaded, 1986.

Gustave Flaubert. Madame Bovary, oversatt av Peter Rokseth, Gyldendal Norsk Forlag, 1973.

Witold Gombrowicz. Diary, The Margellos World Republic of Letters, Yale University Press, 2012.

Käbi Laretei. Vart tog all denna kärlek vägen? Norstedts, 2009.

Birgit Linton-Malmfors. Karin – åldrandets tid. Karin Bergmans dagböcker 1952–1966, Carlsson Bokförlag, 1996.

William Nickell. The Death of Tolstoy, Cornell University Press, 2010.

Norsk Helseinformatikk. «Hjertets utvikling», NHI.no.

Fernando Pessoa. Uroens bok, oversatt av Christian Rugstad, Solum forlag, 1997.

Marcel Proust. Veien til Guermantes 2 og Sodoma og Gomorra 1, På sporet av den tapte tid, oversatt av Anne-Lisa Amadou, Gyldendal Norsk Forlag, 1992.

Rainer Maria Rilke. fra Duineser Elegien, 1923, i The selected poetry of Rainer Maria Rilke (English and German edition), Vintage, 1989.

Rainer Maria Rilke. Malte Laurids Brigges opptegnelser, oversatt av Trond Winje, Aschehoug, 1996.

Albert Schweitzer. J. S. Bach In Two Volumes, Dover Books on Music, 1967.

August Strindberg. Ensam, Lindelöws Bokförlag, 2012.

Mikael Timm. Lusten och dämonerna, Norstedts, 2008.

Tu Fu (Du Fu), gjendiktet av Georg Johannesen, Pax Forlag, 1994.

Liv Ullmann. Forandringen, Helge Erichsens Forlag, 1976.

Virginia Woolf. «Om å være syk», i Indiskresjoner og andre essay, oversatt av Merete Alfsen, Pax Forlag, 2002.

Примечания

1

Hei faderi faderullan dei og hoppla – непереводимый набор звуков, строчка из припева «Пиратской песни» авторства норвежского детского писателя Турбьерна Эгнера. Песенка о капитане пиратской шхуны «Клара» по прозвищу Черный Билл, который грабил все суда от Мосса до Калькутты. Одна из самых известных и обожаемых песен в Норвегии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Бассейн (англ.).

3

«Да-да, Фолкнер как-то сказал, что ты никогда не записываешь тех историй, которые рассказываешь» (англ.).

4

Стрекоза (швед.).

5

Слепень (швед.).

6

Долгоножка (швед.).

7

Готовность – это все (англ.).

8

Строки из поэмы «Фауст» И. – В. Гёте. «Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творившей лишь благое» (пер. Н. А. Холодковского).

9

Ты меня любишь? (англ.)

10

Да, люблю (англ.)

11

Насколько сильно? (англ.)

12

Очень мило, дорогая, очень мило (англ.).

13

Не забывай говорить по-английски, солнышко (англ.). Правильный ли выбор: «солнышко» к sweetie вместо более точного? Или пусть остается? – на усмотрение издательства.

14

Перевод Юрия Чайникова.

15

Перевод с норвежского Ольги Сухановой.

16

А, да, качается, видите, качается. Он здесь (англ.).

17

Невменяемый (англ.).

18

Лк. 15:25:32.

19

Ион. 2:4.

20

Она дура (фр.).

21

Får – овца (швед.).

22

Ин. 21:18.

23

Как действовать (англ.).

24

Linn.

25

Сотрудники (швед.).

26

Убери свою хренову руку с ее кресла. И газету тоже убери. Рядом с тобой сидит моя дочь. Моя дочь (англ.).

27

Извините, мисс (англ.).

Content

Лин Ульман
Беспокойные

I // Хаммарская прелюдия Карта острова

II // На перемотке

III // В Мюнхен

IV // Сжалься надо мной

V // Твой ночной брат

VI // Джига

В книге приводятся цитаты из следующих произведений

Примечания