Аша Лемми

Пятьдесят слов дождя

Ханне, с любовью,

и всем изгоям.

Поднимем бокалы за день грядущий!

Asha Lemmie

FIFTY WORDS FOR RAIN

Сopyright © 2020 by Asha Lemmie

Перевод с английского Ксении Гусаковой

Иллюстрация на переплете Катерины Киланянц

© Гусакова К., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Префектура Киото, Япония

Лето 1948 года

Первое осознанное воспоминание Нори – как она подъехала к тому дому. В течение многих лет она будет стремиться расширить границы разума, заглянуть в минувшее. Снова и снова лежать на спине в ночной тиши, пытаясь вспомнить. Иногда в голове мелькала крошечная квартирка с ярко-желтыми стенами, однако образ исчезал столь же быстро, как и появлялся, не оставляя никакого удовлетворения. И поэтому, спроси ее кто, Нори ответила бы, что ее жизнь началась в день, когда она увидела величавое поместье, безмятежно покоившееся меж двух зеленых холмов. Потрясающе красивое место – нельзя этого отрицать, – и все же при виде него Нори невольно вздрогнула. Мать редко брала ее с собой, и что-то внутри подсказывало: там ее ждет то, что ей не понравится.

Потускневший синий автомобиль остановился у обочины напротив поместья эпохи Мэйдзи[1], обнесенного высокими белыми стенами. Внешние ворота стояли открытыми, позволяя хорошо рассмотреть тщательно обустроенный двор. А вот внутренние, ведущие к самому дому, были наглухо заперты. В верхней части главных ворот сияли выгравированные золотыми иероглифами всем на обозрение слова. Значение их Нори не понимала – она умела читать и писать только свое имя: Но-ри-ко. В этот момент ей захотелось уметь прочесть всякое когда-либо написанное слово, на любом языке. Нори повернулась к матери.

– Окасан[2], а что здесь написано?

Сидящая рядом женщина подавила вздох раздражения. Очевидно, в свое время она была потрясающе красива. И она по-прежнему оставалась великолепна, но на молодом лице уже начинало отражаться бремя жизни. Темные, густые волосы, заплетенные в косу, постоянно пытались растрепаться. Мягкие серые глаза были устремлены вниз.

– Камидза, – наконец ответила женщина, отводя взгляд. – Здесь написано «Камидза».

– Это же наша фамилия, да? – чирикнула Нори, моментально загоревшись любопытством.

Мать приглушенно усмехнулась, отчего волосы на загривке Нори встали дыбом. Водитель, мужчина, которого она ни разу не видела до сегодняшнего утра, испуганно глянул в зеркало заднего вида.

– Да, – тихо ответила мать, и глаза ее вспыхнули странным выражением, для которого в ограниченном словарном запасе Нори не было названия. – Это наша фамилия. Здесь живут мои мать и отец, дитя. Твои бабушка и дедушка.

Сердце Нори застучало быстрее. Мама никогда раньше не упоминала о родственниках, о семье. Напротив, они вдвоем так долго плыли по течению в одиночестве, что Нори не чувствовала связи с каким-либо определенным местом.

– Ты жила здесь, окасан?

– Когда-то, – сухо ответила мать. – До твоего рождения. Давным-давно.

Нори сморщила личико, нахмурившись.

– А почему ты уехала?

– Достаточно, Норико. Возьми свои вещи. Пойдем.

Нори повиновалась, закусив губу, чтобы удержаться от расспросов. Мать этого не любила. Всякий раз, как Нори что-то спрашивала, она натыкалась на неодобрительный взгляд. Лучше молчать. В тех редких случаях, когда Нори удавалось угодить матери, она получала сухую полуулыбку. А иногда, если Нори вела себя особенно хорошо, мать вознаграждала ее конфетами или новой ленточкой для волос. За восемь лет жизни Норико собрала двенадцать ленточек.

«Женщине полезно учиться молчанию», – всегда говорила мам-а.

Нори ступила на тротуар и взяла вещи: маленький коричневый чемоданчик с обтрепанными лямками и фиолетовым шелковым платочком, повязанным вокруг ручки, и голубую сумку с серебряной застежкой, подарок на прошлый день рождения.

Впервые с тех пор, как ее подняли на рассвете этим утром, Нори заметила, что в руках у матери пусто. Женщина стояла так, словно ее бледно-розовые атласные туфельки приросли к неестественно белому тротуару. Ясные глаза были устремлены в точку, которую Нори не видела.

Она обратила внимание на одежду матери. Голубое платье до колен с короткими рукавами. Телесные чулки. На шее висел маленький серебряный крестик с крошечным бриллиантом в центре. Мать так крепко сцепила руки перед грудью, что под нежной кожей проступили голубые венки.

Нори нерешительно протянула руку.

– Окасан…

Мать быстро заморгала и разжала руки, безвольно повисшие вдоль тела. Глаза ее, однако, так и не оставили ту точку.

– Норико, – промолвила она с такой необычайной нежностью в голосе, что Нори с трудом поверила ушам. – Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

Нори уставилась на мать снизу вверх, изо всех сил стараясь выглядеть милой и послушной. Нельзя испортить момент неуклюжими речами.

– Да, окасан?

– Пообещай, что будешь слушаться.

Просьба застала ее врасплох. Нори ведь еще ни разу в жизни не ослушалась. Зачем о таком просить?

Ее замешательство наверняка отразилось на лице, потому что мать, повернувшись, опустилась на колени, и их глаза оказались почти на одном уровне.

– Норико, – произнесла мать с тревогой, какой Нори никогда не слышала. – Пообещай. Пообещай мне, что станешь во всем повиноваться. Не задавай вопросов. Не спорь. Не противься. Не думай, если эти мысли приведут тебя туда, куда не следует. Только улыбайся и делай что велено. Важнее послушания лишь твоя жизнь. Лишь воздух, которым ты дышишь. Обещай.

На языке, ожигая его, вертелись тысячи вопросов. Нори их сглотнула.

– Да, матушка. Якусоку симас. Я обещаю.

Мать прерывисто вздохнула.

– Теперь слушай. Ты войдешь в ворота, твои бабушка и дедушка спросят, как тебя зовут. Что ты им скажешь?

– Норико, матушка. Норико Камидза.

– Да. Они спросят, сколько тебе лет. Что ты им скажешь?

– Мне восемь, матушка.

– Тебя спросят, куда ушла я. И ты ответишь, что я тебе не говорила. Что ты этого не знаешь. Понятно?

Во рту пересохло. Сердце затрепетало в груди, словно маленькая птичка.

– Окасан, а куда ты? Разве ты не пойдешь со мной?

Мать встала и, сунув руку в карман, вытащила толстый желтый конверт.

– Возьми, – настойчиво сказала мать, вкладывая конверт в потную ладошку дочери. – Отдай им, когда тебя будут обо всем расспрашивать.

– Окасан, куда ты? – охваченная паникой, Нори повысила голо-с.

Мать отвела взгляд.

– Цыц, Нори. Не плачь. Прекрати немедленно!

Слезы, уже было подступившие, с пугающей скоростью исчезли. Словно даже они обязаны были повиноваться.

– Норико, – продолжила мать, смягчив тон до шепота, – ты хорошая девочка. Главное, делай, что тебе велено. И не плачь. У тебя нет причин плакать.

– Да, окасан.

Мать поколебалась, несколько долгих мгновений подыскивая слова. И все же удовлетворилась тем, что сдержанно похлопала дочь по макушке.

– Я буду смотреть, как ты идешь. Ступай.

Взявшись за пожитки, Норико медленно двинулась к воротам, то и дело оглядываясь и проверяя, следит ли мать. Та следила.

Наконец Нори остановилась, не зная, как поступить дальше. Ворота были открыты, однако она словно знала, что входить не следует, и повернулась к матери, которая уже успела вернуться к машине.

– Окасан! – взвизгнула Нори, в один миг утратив былое спокойствие.

Ей хотелось броситься обратно, но что-то удержало девочку, приковав к месту, – что-то беспощадное, безжалостное, не позволявшее ни шелохнуться, ни вздохнуть, ни крикнуть. Мать бросила на нее последний, странно ясный взгляд, а затем села в машину и захлопнула дверцу. Автомобиль пронесся по улице, завернул за угол и скрылся из виду.

Нори потом долго стояла как вкопанная. Когда она наконец возобновила свое медленное шествие по дорожке, пересекающей двор, солнце уже было высоко. Все еще ошеломленная, девочка подняла крошечный кулачок и легонько постучала в ворота, которые скрывали дом, оставляя видимыми лишь верхние этажи и нависающую крышу. Никто не ответил. Нори толкнула ворота, отчасти надеясь, что створка не поддастся. И та не поддалась, слишком тяжелая для малышки, и пробовать второй раз не имело смысла.

Норико села. И принялась ждать. Чего именно – сама не знала.

Несколько мгновений спустя ворота открылись, и вышли двое крупных мужчин в костюмах, с презрением глядя на Норико сверху вниз.

– Уходи, девочка, – сказал первый. – Здесь не нужны попрошайки.

– Я не попрошайка, – возразила Нори, вставая на ноги. – Я – Норико.

Мужчины безучастно на нее уставились. Нори протянула конверт, который ей дала мать.

– Камидза Норико дес.

Мужчины переглянулись и молча исчезли за воротами.

Нори опять осталась ждать.

Еще один долгий миг – и первый мужчина вернулся.

– Пойдем, – поманил он пальцем.

Он подхватил ее вещи и зашагал вперед, и Нори пришлось броситься за ним следом. Прекрасный огромный дом походил на дворец, однако внимание девочки быстро сосредоточилось на стоящей перед дверью фигуре.

Пожилая женщина с глазами как у ее матери и серебристыми прядями в аккуратно уложенных волосах уставилась на Норико с полнейшим недоверием.

Поскольку иного ей не оставалось, Нори сделала, как было велено.

– Комбанва[3], обаасама[4]. Меня зовут Нори.

Часть I

Глава первая

Песнь воды

Киото, Япония

Лето 1950 года

Боль пришла быстро. Явилась пугающим всплеском. И ничто не могло остановить ее жуткое шествие.

Боль пришла быстро. Само действо длилось куда дольше.

Нори едва ли не приветствовала вспышку боли, ведь она была самым приятным из того, что последует. Сперва покалывание, словно маленькое перышко выбивало на коже джигу. Затем растекалось жжение. Один за другим каждый нерв тела возбуждался и вопил, пока все они не слились в единый хор протеста. Затем – слезы. В свои юные годы Нори научилась их не сдерживать, иначе станет хуже. Если сдерживать, то она начнет урывками втягивать воздух носом, чувствуя, как туго сжимается грудная клетка. А потом из носа потекут сопли, смешиваясь со слезами тошнотворным варевом, которое слишком часто попадало в приоткрытый рот.

Лучше уж принять слезы со всем возможным достоинством. Они будут лишь стекать по щекам, прохладные, словно журчащий ручей.

В этом, по крайней мере, была хоть капля самоуважения.

– На сегодня все, Норико-сама.

Сквозь резь в глазах она заставила себя сфокусироваться на говорившей: служанка лет тридцати с небольшим, с круглым приветливым лицом и теплой улыбкой.

– Спасибо, Акико-сан.

Горничная осторожно помогла Нори подняться из фарфоровой ванны, предложив десятилетней девочке опереться на ее руку.

Резкий порыв ветра, коснувшийся обнаженного тела, заставил Нори тихонько вскрикнуть; колени подогнулись. Акико удержала ее и, удивительно легко вытащив из ванны, усадила на стул.

Нори начала медленно раскачиваться взад-вперед, желая, чтобы непрерывное движение помогло унять дрожь. Спустя несколько мгновений боль утихла ровно настолько, чтобы девочка сумела открыть глаза, увидеть, как служанка смывает смесь теплой воды, отбеливающего вещества и темных крупиц кожи цвета миндаля – ее, Нори, собственной кожи – в канализацию.

– Как думаете, получается? – спросила Нори, негодуя на саму себя из-за просочившегося в голос рвения. – Акико, как вы думаете, получается?

Служанка повернулась к ребенку, оставленному ей на попечение, и слабо улыбнулась. Нори испытала огромное облегчение.

– Да, маленькая госпожа, я думаю, что получается. Ваша бабушка будет довольна.

– А как вы думаете, я получу новое платье?

– Возможно. Если ваша бабушка даст мне денег на ткань, я сошью вам летнюю юкату. Старая уже совсем мал-а.

– Я хотела бы синюю. Благородный цвет, правда, Акико?

Служанка опустила взгляд и принялась переодевать Нори в чистое хлопковое исподнее.

– Синий будет очень красиво смотреться на вас, маленькая гос-пожа.

– Это любимый цвет бабушки.

– Да. А теперь бегите. Через час я принесу вам поесть.

Нори заставила себя двигаться, не обращая внимания на пульсирующую боль. Все получалось, она знала, что получалось, с такими-то ежедневными ваннами! Бабушка послала за самым лучшим чудо-мылом, которое только можно купить, аж в Токио. Нори с готовностью терпела боль, вовремя поняв, что результаты будут стоить любых страданий. Она сидела бы в ванне хоть весь день напролет, если бы Акико позволила, но разрешали ей только по двадцать минут зараз. На левой ноге остался покрытый крапинками фиолетовый ожог, который приходилось скрывать особенно длинными юбками. Зато кожа вокруг него была удивительно светлой.

Нори хотела, чтобы так выглядела вся ее кожа.

Она прошла по коридору, стараясь не издавать никаких звуков, – во второй половине дня бабушка любила поспать. Особенно зимой, когда для светских визитов слишком холодно, а солнце садится рано.

Нори поспешила к лестнице на чердак, избегая взглядов слуг, которые рассматривали ее всякий раз, как она попадалась им на пути. Она прожила здесь уже два года, и все равно им явно было не по себе от ее присутствия. Акико заверила девочку, что дело не в том, что она им не нравится; просто они не привыкли к детям в доме.

Так или иначе, Нори с удовольствием обитала на чердаке, вдали от всего и всех. Бабушка в первый же день распорядилась, чтобы его расчистили и превратили в жилое помещение.

Чердак, очень просторный, заполняло столько вещей, сколько у Нори никогда не было. Кровать, обеденный стол и три стула, книжная полка, корзина, полная вязания и шитья, скромный алтарь для молитв, небольшая жаровня на зимние месяцы и шкаф для одежды. Даже маленький туалетный столик с табуреточкой, который, по словам Акико, когда-то принадлежал матери Норико. И, конечно, ее коричневый чемодан с фиолетовым шелковым платочком вокруг ручки. И голубая сумка с маленькой серебряной застежкой.

Больше всего ей нравилось окно в форме полумесяца над кроватью. Когда Нори вставала на постель ногами (чего ей делать не полагалось), то видела огороженный задний двор с зеленой травой и разросшимися старыми персиковыми деревьями. Она видела искусственный пруд, в котором плавали и плескались карпы кои, и слабые очертания соседних крыш. По мнению Нори, она видела целый мир.

Сколько ночей она провела, прижавшись лбом к прохладному, влажному стеклу? Причем ей очень даже везло, ведь ее ни разу не поймали. За такой проступок девочку безусловно высекли бы.

С того самого дня, как она приехала, ей не разрешалось покидать дом. А дом жил по многим неукоснительно соблюдаемым правилам.

Главное было простым: не показываться на глаза, пока не позовут. Сиди на чердаке, не издавай ни звука. Еду ей приносили трижды в день в определенные промежутки времени. Вниз, в ванную, ее водила Акико. Во время такого выхода Нори ждала процедура с отбеливающим средством.

Трижды в неделю на чердак поднимался сгорбленный слепнущий старик и учил девочку чтению, письму, арифметике и истории. Уроки Нори нравились. По правде говоря, она была весьма способной ученицей и всегда просила Саотомэ-сенсея принести ей новые книги. На прошлой неделе он принес книгу на английском языке под названием «Оливер Твист». Нори не смогла прочесть оттуда ни словечка, но твердо решила научиться. Книга была красивая, в кожаном переплете.

Соблюдать правила удавалось без особого труда. Нори их не понимала – и не пыталась понять.

Не думай.

Нори забралась на свою маленькую кровать с балдахином и уткнулась лицом в подушку. Прохлада подушки отвлекала от неослабевающего покалывания кожи. Инстинктивное желание убежать от боли вскоре погрузило девочку в беспокойный сон.

Ей снилось то же, что и всегда.

Она бежала за уезжающей синей машиной, звала мать, но никогда не могла ее догнать.

* * *

Сколько Нори себя помнила, ее конечности оставались непослушны. Начинали трястись, своенравно и неудержимо, при малейшем намеке на неприятности. Чтобы унять дрожь, ей приходилось обхватывать себя руками, стискивать изо всех сил.

Когда Акико сообщила, что сегодня ее навестит бабушка, Нори ощутила слабость во всем теле и торопливо опустилась на деревянный стульчик за обеденным столом, не доверяя ногам.

– Обаасама придет?

– Да, маленькая госпожа.

Обычно бабушка навещала Нори раз в месяц, иногда дважды – проверить, как девочка живет и развивается.

Что бы она ни делала, бабушка никогда не оставалась довольна, взгляд ее цепких серых глаз подмечал малейший промах. Норико переполнял как восторг, так и ужас. Угодить бабушке – вот подвиг, который она страстно желала совершить.

Нори окинула взглядом свою комнату, мучительно остро осознавая, какой там царит беспорядок. Из-под покрывала торчал уголок желтого постельного белья. На керосиновой лампе на ночном столике – пятнышко пыли. Дрова в печке потрескивали, и кто-то счел бы подобный звук раздражающим.

Не говоря ни слова, служанка наводила порядок и расставляла все по местам. Акико тоже привыкла к требованиям хозяйки дома. Она работала здесь с самого детства.

И, следовательно, знала маму Нори. Нори все время хотелось ее расспросить, Акико все время хотелось рассказать, однако обе были слишком послушны.

– Что же мне надеть? – просипела девочка, презирая внезапно дрогнувший голос. – Как вы думаете?

Вариантов было немного: темно-синее платье в горошек с коротким рукавом и кружевным воротничком, зеленое кимоно с бледно-розовым поясом, ярко-желтая юката (для лета) и черное кимоно.

Нори пожевала щеку изнутри.

– Черное, – решительно ответила она на собственный вопрос.

Акико достала кимоно из шкафа и разложила на постели.

Нори пришла к такому выводу относительно легко: на фоне темной одежды кожа покажется светлее. Пока служанка помогала ей одеваться, мыслями Нори унеслась дальше.

Она провела дрожащей рукой по волосам – густым, буйным, упрямо вьющимся, несмотря на ежедневные попытки усмирить их расческой. Своеобразного оттенка темно-коричневого, который Нори сравнивала с корой дуба. Их никак не получалось заставить ниспадать на плечи, как у матери и бабушки. Однако, если приложить достаточно усилий, они распрямлялись настолько, что можно было заплести их на затылке в косу длиной до пояса и повязать яркой лентой. Тогда волосы выглядели почти нормально.

Сегодня из двенадцати лент Нори выбрала красную. Любимую, потому что красное подчеркивало блеск в глазах цвета шампанского, а единственное, что Нори все-таки нравилось в собственном лице, так это глаза – даже бабушка однажды мимоходом отметила, что они «довольно любопытные».

Изящно миндалевидные, как и следует. Хоть в этом она не выделялась так сильно.

Как только девочка оделась, Акико ушла.

Нори замерла посреди комнаты, усилием воли заставила себя не вертеться. Чинно сложила руки, с легким презрением разглядывая кожу. Вроде получше. Два года принятия ванн – и наконец заметна разница. Еще пара лет, и кожа посветлеет настолько, что можно будет покинуть чердак.

В отличие от бабушки, которая время от времени заходила, дедушка изо всех сил старался избегать внучки. Как советник императора, он большую часть времени все равно проводил в Токио. В тех редких случаях, когда их пути пересекались, он смотрел на Нори жестким взглядом, от которого продирало холодом. Иногда она спрашивала о дедушке у Акико. Служанка сразу тушевалась: «Он очень важный человек, очень влиятельный». И поспешно начинала говорить о другом.

Как бы ее ни мучило любопытство, Нори была не настолько глупа, чтобы обсуждать подобную тему с бабушкой. Совет матери оказался весьма полезен – хотя и не позволял узнать, где она и когда вернется. Впрочем, Нори старалась об этом не думать.

Звук шагов известил ее о прибытии бабушки. Нори опустила взгляд в пол и низко, почтительно поклонилась.

Женщина перед ней помолчала и спустя мгновение вздохнула:

– Норико.

Знак, что можно разогнуться. Нори медленно выпрямилась, все так же вежливо, старательно не поднимая глаз.

Пожилая женщина стремительно приблизилась и одним ловким движением приподняла подбородок внучки тонким пальцем.

Нори взглянула бабушке в лицо. Сквозь оставленные временем отметины сквозили следы красоты. Гладкая, почти белая, как скорлупа яйца, кожа. Длинная шея, маленькие руки, тонкие пальцы. Темные волосы, с каждым годом все сильнее испещренные сединой, ниспадавшие идеально ровной пеленой значительно ниже талии. Аккуратный нос и пронзительные глаза цвета грозового неба, как у всех в семействе Камидза. И, разумеется, лебединая грация, к огорчению Нори, совершенно недоступная ей. Прекрасное и одновременно приводящее в исступление зрелище.

– Конничива[5], обаасама, – проговорила Нори, силясь не увянуть под пристальным взором. – Да пошлет вам Бог благополучие и радость.

Юко кивнула, будто мысленно сверялась с неким контрольным списком, и слегка отступила. Нори едва слышно вздохнула от облегчения. Старуха бегло осмотрела чердак, затем еще раз кивнула.

Нори в предвкушении выдвинула из-за обеденного стола стул. Однако бабушка не сдвинулась с места.

– Думается мне, ты немного подросла.

Нори чуть не подпрыгнула от испуга. К подобному она не готовилась.

– Немного, госпожа.

– Сколько тебе?

Нори закусила губу.

– Десять, бабушка.

– Десять. У тебя уже пошла кровь?

Она оцепенела, охваченная паникой. Кровь? Она должна истекать кровью?

– Я… прошу прощения, я не понимаю.

Вместо презрения или ярости, которых ожидала Нори, бабушка лишь снова кивнула.

– Как твои успехи в учебе?

Тут Нори мгновенно просияла. И на мгновение забылась.

– О, чудесно! Саотомэ-сенсей – очень хороший учитель. Он говорит, что я получу еще больше книг, когда смогу читать чуточку лучше. У меня уже есть две новые, и они на английском. Сенсей считает, у меня талант к…

Юко бросила в сторону внучки холодный взгляд, который мигом поставил ее на место. Девочка умолкла и, захлопнув рот, ощутила привкус желчи.

Женщине полезно учиться молчанию.

Нори опустила голову, уставилась на выцветший пол под ногами, желая слиться с ним воедино. К своему абсолютному ужасу, она ощутила подступающие к глазам слезы и быстро заморгала, чтобы их отогнать.

Спустя вечность тишины, бабушка промолвила:

– Сколько ты весишь?

К счастью, ответ на этот вопрос Нори знала без проблем. Ее взвешивали перед каждым приемом ванны.

– Тридцать девять фунтов, бабушка.

Юко в который раз кивнула.

– Волосы хорошо отрастают. Цвет лица немного улучшился. Я послала за новым средством.

– Спасибо, бабушка.

– Однажды ты можешь стать хорошенькой, Норико. Вполне хорошенькой.

Раньше эта фраза наполнила бы девочку радостью, подарила бы надежду, ощущение будущего за пределами чердака.

Мысли о будущем всегда терзали ее постоянным беспокойством. Нори не знала, что оно из себя представляет, не строила никаких планов. А ведь когда-то оно наступит, взглянет ей прямо в глаза.

И хотя слова бабушки вселяли в Нори оптимизм, теперь она понимала, что последует за этими надеждами на завтр-а.

Бабушка молча извлекла из складок рукавов деревянную кухонную ложку. Пусть и привычная к этой процедуре, Нори затряслась едва ли не до судорог. Она снова потерпела неудачу, снова удалилась на шаг от шанса покинуть чердак и войти в цивилизованный мир. Она еще не готова. Может, не будет готова никогда.

Юко облизнула тонкие губы.

– Девушка должна быть послушна. Ты учишься, это правда. Акико и учитель отчитываются мне. Однако ты по-прежнему слишком беззастенчива. Слишком дерзка в своих поступках. Прямо как твоя мать-шлюха.

Нори стиснула спинку стула и, не дожидаясь подсказки, склонилась.

– Тебе не хватает самообладания, не хватает грации, изящества. Я слышу, как шагами ты сотрясаешь весь дом, словно слон. Мы – императорская семья. Мы не ходим как рисоводы.

Не поднимая головы, Нори ощутила, как подошла ба-бушка.

– Усвой, наконец, главное – дисциплина.

Рука задрала ее кимоно, сдвинула ткань так, чтобы на ней не осталось ничего, кроме тонких хлопковых трусиков. Нори зажурилась.

Голос бабушки стал очень тихим.

– Ты – проклятая, жалкая тварь.

Первый удар ложки обрушился ошеломительно быстро. Даже не боль, а звук, громкий и резкий, напугал Нори больше всего. Зубы впились в нижнюю губу.

Второй и третий удары были еще суровей. На юном теле Нори не было жира, способного приглушить их силу. Как всегда, Нори начала считать удары. Четыре. Пять. Шесть.

В спине зародилась глубокая боль. Сдерживать слезы было бесполезно. Нори позволила им пролиться со всей гордостью, на которую была способна. А вот скулеж она считала недопустимым. Даже если придется прогрызть губу насквозь, Нори наотрез отказывалась издать хоть звук. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Сквозь грохот пульса в ушах Нори слышала, как от таких физических усилий бабушка тяжело задышала. Тринадцать. Четырнадцать.

На этом, кажется, наказание сочли достаточным. На мгновение они обе застыли. Ни одна не шелохнулась. Тишину нарушало лишь прерывистое дыхание.

Бабушка медленно опустила руку, тщательно оправила одеяние. Последовал взгляд: строгий, слегка извиняющийся; возможно, в нем даже мелькала капля жалости. Затем все сменилось вежливым безразличием.

Лишь услышав скрип ступенек, Нори позволила себе выпрямиться.

И наставал час третьего акта этой пьесы.

Боль в боку резко вспыхнула в ответ на движение, и Нори дернулась, будто ужаленная. Вдох. Выдох.

Она поднесла руку к лицу и бесцеремонно потерла его ладонью. Примерно через час Акико принесет теплое полотенце, а до тех пор лучше не сидеть. Следы на ягодицах и верхней части бедер исчезнут через несколько дней. Теперь, когда Нори осталась одна, боль дала о себе знать в полной мере. Словно обиженный, что про него все забыли, начал сжиматься желудок. Однако Нори стояла, высоко вскинув подбородок, и не издавала ни звука.

Она даже не знала, для кого сейчас исполняет эту роль.

Иногда Нори думала, что играет для невидимых глаз, которые – она могла поклясться! – бабушка вживила в стены. А иногда – что для Бога. Если Он увидит, полагала Нори, какая она храбрая даже наедине с собой, то дарует ей какое-нибудь чудо.

Нори осторожно сняла кимоно, чтобы остаться в хлопковом исподнем. Зная, что так поступать не следует, бросила его на полу. Акико уберет. Очевидно, Акико не из тех, кто отчитывается обо всех поступках – иначе ее, несомненно, пороли бы куда чаще.

Девочке хотелось верить, что Акико не испытывает ненависти к возложенной на нее задаче. Ухаживать за ублюдком, незаконнорожденной – работа, конечно, оскорбительная, зато не требующая особых усилий. Нори старалась облегчить участь бедной женщины как из послушания, так и из-за вины.

Нори медленно, так медленно, что сама себе показалась смехотворной, подошла к алтарю на противоположной стороне комнаты. В ее обязанности входило трижды в день молиться. Ей это нравилось.

Алтарь определенно был самой любимой собственностью Нори, хотя на самом деле ей не принадлежал, – очередная брошенная вещь матери. Обычный деревянный столик, покрытый бархатной тканью пурпурного цвета с отделанными золотой нитью краями. На нем стояло искусно сделанное серебряное распятие с парой свечей по бокам. Нори чиркнула спичкой и зажгла обе свечи, потом опустилась на маленькую подушку, которую положила на пол.

Мягкий свет окутал ее успокаивающим теплом, и она позволила векам сомкнуться.

Боженька, прости меня за дерзость. Я обязательно спрошу Саотомэ-сенсея, что такое «дерзость», чтобы никогда больше такого не повторять. Прости за мои волосы. Прости за мою кожу. Прости за неприятности, которые я причиняю другим. Надеюсь, Ты не слишком на меня сердишься?

Пожалуйста, позаботься о моей маме. Она наверняка горюет, что пока не может меня забрать.

Пожалуйста, помоги мне поскорее стать готовой.

С любовью,

Нори

Бог был единственным, кому ей разрешалось задавать вопросы. По правде говоря, такая привилегия вызывала в Нори столько радости, что ее едва ли заботило отсутствие ответа.

* * *

Зимние месяцы подошли к концу без особых происшествий. Дни плавно слились воедино. Бабушка еще два раза навестила Норико, в результате чего та получила двенадцать и шестнадцать ударов соответственно.

В какой-то момент глава семейства заметила, что из опасений оставить рубцы в будущем придется ввести новые методы наказания.

С приближением весны Нори наблюдала, как меняется мир вокруг, как задерживается в самом расцвете дневной свет. Она смотрела из окна, как цветы во дворе раскрываются и становятся ярче.

Нори начала замечать изменения и в себе. Грудь, прежде плоская как стиральная доска, понемногу наполнялась, а бедра расширились, пусть и совсем капельку.

Да и вес, не превысивший за последние два года восемнадцать килограммов, упрямо пополз вверх. Это встревожило Нори больше всего. Она даже попросила Акико уменьшить ей порции еды, но та отказалась.

– Вы и так почти ничего не едите, Нори-сама. Можно захворать.

– Я ведь растолстею.

– Это естественный процесс, маленькая госпожа. Вы становитесь женщиной. Когда настанет пора, ваша бабушка объяснит, что с вами происходит. Мне не подобает.

Мне не подобает.

Акико всегда произносила эту фразу, когда не хотела о чем-то говорить. Порой, сжалившись, она отвечала на редкие вопросы Нори о том, почему все так, как есть. Но потом служанка замолкала, боясь, что сказала лишнего, и Нори оставалось разгадывать загадку самостоятельно.

Благодаря Акико Нори знала, что она – незаконнорожденная. Ублюдок. То есть она никогда по-настоящему не станет Камидзой, а бабушке нужен наследник.

Мать явно не подходила на эту роль, ведь ее называют «шлюхой».

Сколько бы ночей Нори ни проводила на коленях в молитвах о божественном вмешательстве, она вдруг поймала себя на мысли о ненависти к происходящим изменениям. Было ужасно неприятно чувствовать, как время толкает ее вперед, бестактно, совершенно не обращая внимания на то, готова Норико или нет.

Учеба шла гладко. Нори читала ночи напролет, до боли в глазах, иных занятий у нее не было. Саотомэ-сенсей относился к этому скептически. Казалось, какую бы книгу он ей ни приносил, Нори приканчивала ее за день, самое большее – за два. Даже когда она ему все объясняла, он все равно отказывался поверить.

– Невозможно, – говорил он. – Для ребенка твоего возраста. Причем девочки.

– Правда, сенсей, я все прочитала!

Тут он обычно кривился так, что все морщины сливались друг с другом.

– Ты не прочитала их должным образом.

Нори не отвечала, только опускала взгляд.

Не спорь.

Тема была закрыта, сенсей продолжил монотонно бубнить. Однако Нори уже не слушала. Пока мысли блуждали где-то далеко, на ум пришла «Песнь двух бедняков».

Мне жизнь моя

Печальна и невыносима,

Но не могу я улететь,

Поскольку я не птица.

Глава вторая

Мальчик со скрипкой

Киото, Япония

Зима 1951 года

Однажды унылым утром в конце января бабушка ни с того ни с сего заявила, что у Нори есть брат, и теперь он будет жить с ними.

Брат!

Нори непонимающе моргнула, швейная игла зависла в воздухе. Тряпичная куколка, чьи пуговичные глазки она пыталась исправить, осталась лежать на коленях, забытая.

– Нани? – спросила Нори, не в силах придумать ничего умнее. – Что?

Юко нахмурилась, раздраженная необходимостью повторить сказанное.

– Я не говорила раньше, однако сейчас тебе пора узнать. До того, как заклеймить себя позором… до того, как родить тебя, твоя мать была замужем. От этого брака у нее есть сын. Его отец недавно умер, и потому мальчик переезжает к нам. Собственно, он должен уже с минуты на минуту прибыть.

Нори кивнула, надеясь, что таким образом ее мозг все-таки усвоит услышанное. Новые знания о матери и о прошлом сейчас казались смехотворно неуместными.

– Прибывает сегодня, – повторила она. – Чтобы жить здесь.

Бабушка сухо кивнула и продолжила, недовольная еще и тем, что ее вообще прервали:

– Ему пятнадцать. Учителя и родственники говорят, что мальчик исключительно одарен. Он принесет нашей семье великий почет.

Она умолкла, ожидая от Нори реакции. Когда той не последовало, бабушка разочарованно вздохнула:

– Норико, это хорошая новость. Мы все должны быть счастливы.

– Да, обаасама. Я очень счастлива.

Бабушка пронзила ее холодным взглядом. Для заявленного счастья девочка выглядела слишком безрадостной.

– Ему сообщили о твоем… присутствии. – Старая женщина поморщилась.

Если обычно бабушка относилась к существованию Нори равнодушно, а иногда, как ни парадоксально, настойчиво им интересовалась, то теперь она утратила даже былые крохи терпения. Нори оставалось полагать, что с предстоящим появлением мальчика терпеть ублюдка будет куда тяжелее.

Бабушка глубоко вздохнула и продолжила:

– Я заверила, что ты его не побеспокоишь. Если он решит тебя признать, так тому и быть. Однако ты не заговоришь с ним, пока он к тебе не обратится. Он – наследник этого дома. Тебе надлежит проявлять к нему должное почтение и уважение. Вакаримас ка? Ты меня понимаешь?

Обычно Нори кивнула бы или опустила глаза, да что угодно, лишь бы показать готовность повиноваться в тщетной надежде, что эти маленькие жесты каким-то образом увидит мать.

И вдруг что-то вырвалось из глубины души. Слетело с языка, просочившись меж сомкнутых губ.

– Нет!

Комнату окутала мертвая тишина. Нори огляделась в поисках человека, выкрикнувшего это слово. Наверняка его произнес кто-то другой. И уставилась на бабушку, не менее потрясенную. Колючие глаза широко распахнулись, рот с поджатыми губами разинулся. Юко тоже невольно оглядела комнату, убеждаясь, что среди них нет призрака.

Нори попыталась сдержать непокорство, но слова лишь хлынули вновь:

– Я… я просто имею в виду… я должна с ним поговорить. Мне нужно с ним поговорить. Онэгаи симас, обаасама. Пожалуйста.

Бабушка преодолела разделяющее их расстояние в считаные мгновения. Нори скорее услышала пощечину, чем ощутила ее. Голова мотнулась вбок, перед глазами все смазалось и побелело. Кукла соскользнула с колен и упала на пол, следом рухнула и сама Нори.

Бабушка опустила руку, ее лицо выражало полное безразличие. Она просто повторила вопрос, медленно и спокойно, как говорят с умственно отсталыми:

– Ты меня понимаешь?

В один сокрушительный миг к Нори вернулся страх. Будто щелкнул выключатель. Откуда-то издалека донесся тихий голос:

– Да, бабушка. Конечно. Как скажете.

– Хорошо. Я пошлю за тобой, когда он приедет. Акико купила тебе кое-что из одежды по этому случаю.

В прошлый раз Нори получила новый наряд больше полугода назад. Она жила ради подарков – чего-нибудь блестящего, чего-нибудь, что можно заплести в волосы или повязать вокруг шеи бантом. Редкие обновки разнообразили постылое существование. И все же Нори не сумела обрадоваться новости.

Она понимала, что должна выразить благодарность, но не находила в себе сил открыть рот.

Девочка стояла на коленях, может, минуту, а может, целый час, пока бабушка в подробностях рассказывала о том, как следует себя вести.

– Никаких нелепых вопросов… Никаких громких шагов, неуклюжих движений… Не сутулься… Глаза в пол и улыбайся… Выглядишь так, будто лимон проглотила… Достоинство… Почтение… Изящество… Благопристойность… Честь…

С трудом разбирая слова за грохотом собственного сердца, Нори умудрялась время от времени кивать. Ее кожа, несмотря на теплоту на чердаке, покрылась мурашками. В рот словно набили опилок.

Лишь когда бабушка развернулась и начала уходить, Нори поняла, что кое-что забыла. Она сделала два осторожных шажочка вперед и протянула дрожащую руку, неуверенная, что именно пытается схватить.

– А… бабушка!

Та остановилась и повернула голову. Шелковистая завеса волос колыхнулась.

– Его имя… – Нори запнулась, почему-то неудержимо заморгав. – Как его зовут?

– Акира.

И бабушка быстрым шагом удалилась, явно потратив на этот разговор куда больше времени, чем намеревалась.

Нори осталась стоять в тишине. Ноги неистово дрожали – но не от страха. И не от невыносимой тревоги.

Ее трясло совсем по иной причине, только Нори не понимала по какой. Не могла подобрать для этого чувства название. Внезапно строгий запрет бабушки заговаривать с братом без приглашения показался ей бессмысленным.

Может, именно так ощущалась надежда. Настоящая, осязаемая надежда.

Нори поднесла указательный палец к губам и произнесла имя по слогам.

А…

Ки…

Ра…

«Акира» – светлый, чистый.

Нори выдохнула, осознав, что задержала дыхание. А потом снова произнесла имя:

– Акира.

Она могла повторять его каждое мгновение каждого дня, пока жива, и никогда не устать от ощущения на губах.

Нори не понимала, что смеется, пока не заболели щеки. Она прикусила палец, чтобы сдержаться, но тщетно, – звук просочился наружу, разнесся эхом по комнате с высоким потолком. Если кто-нибудь услышит, совсем скоро дела будут очень уж плохи. И все же Нори продолжала смеяться.

* * *

Платье оказалось потрясающего лилового оттенка. С короткими рукавами-фонариками, с отделанными белым кружевом воротником и подолом. Вдобавок Нори получила пару новеньких белых гольфов. К такому наряду, она решила, подойдет небесно-голубая лента. Вот только что делать с волосами? Сегодня их обязательно нужно выпрямить.

Она яростно провела расческой по голове, вырывая пучки вьющихся каштановых волос. Спутанный клубок упал на пол. Акико нахмурилась.

– Может, лучше я, маленькая госпожа?

– Я сама.

Когда Нори закончила, Акико аккуратно заплела ей две косы, которые затем скрутила в пучок у основания шеи.

Нори внимательно изучила себя в зеркале. Должно сработать. Хотя вариантов немного. Нет смысла расстраиваться из-за того, что ты не можешь изменить.

– Он уже тут?

– Как и пять минут назад – нет, госпожа.

Нори закусила губу. Снаружи темнело. Акира уже должен был приехал.

– А откуда он родом, Акико?

– Полагаю, из Токио.

– Это куда бабушка посылает за новыми вещами? Столица?

– Да.

– Тогда он наверняка очень важный.

Акико рассмеялась, хотя Нори не совсем поняла, что в сказанном смешного.

– Не все из Токио важные, маленькая госпожа. Однако я вполне уверена, что Акира-сама таков. Вы происходите из очень знатной семьи.

– Дедушка работает в столице, – пробормотала Нори больше для себя, чем для Акико. – Он помогает императору. Поэтому он так редко бывает дома.

– Да, – согласилась служанка. – Принести вам ужин?

– Нет, спасибо.

Когда Акира-сама приедет, нельзя показаться ему с застрявшей в зубах пищей. Нори и так уже опасалась грядущего разговора с мальчиком – в этой области она совершенно неопытна. Разумеется, она знала, как выглядят мальчики. В книгах она видела самые разные картинки, в том числе огромных зданий за морем. Видела озера, горы и пруды. Она придумывала для себя маленькие игры, чтобы не забыть сопоставить образы со словами, когда наконец настанет час покинуть это место.

Нори пожевала губу.

– А вы… а как вы думаете, я ему понравлюсь?

Лицо Акико смягчилось. Она заправила выбившийся локон девочки ей за ухо.

– Надеюсь, милая.

Следом на ум пришел куда более опасный вопрос.

– Как вы думаете, он знает, где матушка?

Служанка напряглась и посмотрела на дверь.

– Маленькая госпожа… – только и промолвила она. Мгновение их близости окончилось. Долг Акико перед бабушкой Нори всегда побеждал.

И все же Нори позволила себе преисполниться уверенности.

Акира наверняка с ней заговорит. У него нет причин ее ненавидеть. Она ничего ему не сделала, ничего ему не стоила. Матери она стоила принадлежащего по праву места, теперь Нори это понимала, а бабушке она стоила чести. Однако перед Акирой она была чиста.

А если… Внезапная мысль ее поразила. Может, появление странного брата, который каким-то образом ее старше, хотя она никогда о нем не слышала, станет испытанием, которое устроила для нее мать? Ну конечно, все так и есть!

Наконец все стало ясно. Ей лишь нужно справиться с еще одной проверкой. И тогда… тогда сюда вернется мать. И увезет их обоих куда-нибудь далеко. Втроем они заживут там, где полно высокой травы и цветов вроде тех, что растут по склонам горных хребтов. Там тоже наверняка будет пруд. Нори сможет плескаться в прозрачной воде, пока не захочется вернуться на берег. А потом будет лежать на солнышке. Лежать часами напролет, пока ладони и ступни не покраснеют, пока их не начнет покалывать. И этот брат, кем бы он ни был, каким бы он ни был, будет лежать рядом. И они посмеются над тем, что она когда-то боялась.

Акико

Уже порядком за полночь, когда я наконец веду маленькую госпожу вниз по ступенькам. Как и велено, я держу ее за руку. Ладошка в моей руке болезненно хрупка; я чувствую каждую косточку. Девочка спускается с чердака с некоторым трепетом, одергивая платье, словно боится, что оно помнется. Если подумать, у девочки есть все основания быть осторожной. Ей больше двух лет не позволяют заходить дальше ванной комнаты на втором этаже. Когда мы проходим мимо нее, маленькая госпожа издает тихий свистящий звук. С облегчением? Или со страхом? Нервное дитя.

Девочка мало говорит, но многое выдает языком тела. Я часто застаю, как она глядит в пространство, кусая губу, уже распухшую и окровавленную.

Не могу решить, гениальна она или же полная тупица. На днях я поймала ее за чтением книги на английском языке – она водила пальцем по картинкам и что-то бормотала под нос. Маленькая госпожа сразу засуетилась, едва поняла, что я на нее смотрю. Интересно, учится ли она самостоятельно – способна ли она вообще на подобное. Может, все так и есть. Может, кровь предательницы течет в ее венах и учит тому, чему мы не в состоянии.

Справедливости ради, она – хорошая подопечная. Никогда не жалуется, редко о чем-то просит. Довольна своим «лечением», как мне велено это называть. Плачет, конечно, однако старается не поднимать шума.

Она от природы любопытна – это я могу сказать точно. Молчание дается ей нелегко. Я вижу, как она мучается. В этом смысле она очень похожа на свою мать. Госпожа Сейко так и не взяла на себя обязанности принцессы.

Мать Нори низко пала из-за упрямого неповиновения. Госпожа Юко говорит, что мы все слишком ее баловали, и я ни в коем случае не должна допустить эту ошибку повторно.

Однако маленькая госпожа – прелестная крошка, честное слово, и я ловлю себя на том, что позволяю слишком многое.

Нори тянет меня за руку, как будто хочет отвлечь от грез наяву.

Даже когда она держит рот закрытым, ее странные глаза сверкают как фейерверк. Я вижу, как много мысли она вкладывает во все, что делает, даже в простые вещи, которые не должны требовать усилий.

Опять же, не могу решить, признак это ума или глупости. В любом случае, у нее и правда прекрасные глаза, теплые и светлые.

У главной лестницы маленькая госпожа замирает, сжимая свободной рукой перила с отчаянием, которого я не могу понять. Девочка осматривает пространство внизу, настороженная и дрожащая. Полагаю, ищет Кохея-сама. Но его здесь нет, и я испытываю от этого такое же облегчение, как и она.

Хозяин – тяжелый человек. В приступах ярости он склонен бить слуг. Он жалуется на еду и швыряет в лицо поварам блюда, которые ему не по нраву. Я даже видела, как он поднимает руку на супругу, когда их мнения расходятся, хотя он редко на это осмеливается. Кровь Юко-сама куда знатнее. Деньги ее отца подарили им этот дворец, обеспечили ее мужу место среди советников императора. Она – грозная женщина, принцесса по крови, кузина императора. Она управляет домом твердой рукой, и хотя госпожа ровно столь же требовательна, как и супруг, все, кто здесь работает, ее уважают. Она – прекрасная хозяйка. Она царственна до кончиков ногтей, и перед ней нельзя не склониться.

Я дала дитяти достаточно постоять испуганным жеребенком. Тяну ее вперед, и она покорно повинуется. Я крепко ее держу, чтобы не упала.

Мы идем по главному коридору, и маленькая госпожа вытягивает шею, внимательно все рассматривая. Она отлично понимает: может пройти еще много времени, прежде чем она вновь увидит эту часть дома. Девочка молча восторгается богатой обстановкой, превосходными коврами, гобеленами и картинами.

Когда мы подходим к холлу, она дрожит как осиновый листок. Что-то бормочет себе под нос, будто мантру. Как полубезумная. Может, после стольких лет на чердаке так оно и есть. Мне всегда было интересно, что с психическим состоянием бедняжки. Я читала, что ублюдки от природы неустойчивы. Не говоря уже о неграх, которые, как говорят, от рождения дикие, как львы.

Мы сворачиваем за угол и наконец видим стройную фигуру молодого человека, рассеянно глядящего в большое окно. Маленькая госпожа замирает, встает совершенно неподвижно, зачарованная каким-то безжалостным светом.

И, словно тронутый самой силой напряжения, исходящего от крошечного существа рядом со мной, мальчик оборачивается.

На данный момент я выполнила свой долг.

Я их оставляю.

* * *

Очень немногое в ее памяти останется ясным. Ускользнувшие годы загонят воспоминания о времени, проведенном в доме бабушки, в слишком тесное для них пространство, и они сольются воедино, как акварель на листе.

Однако этот миг сохранится нетронутым, неизменным, незыблемым.

У брата было идеальное лицо в форме сердца с глазами того же цвета, что и у матери. Длинные, почти женственные ресницы. Слегка полноватые губы и такая бледная кожа на фоне черных волос. И все же из всех его черт Норико больше всего понравился нос – точно такой же, как у нее. Брат был одет в свободную белую рубашку с парой расстегнутых пуговиц у воротника и черные брюки. Судя по тому, как он стоял, юноша привык находиться у людей на виду; слегка опущенные плечи намекали на небрежное безразличие к окружающему.

Уловив взгляд брата, Нори опустила глаза в пол.

И тогда ей захотелось стать кем-то иным, кем-то более достойным внимания. Под пристальным взглядом она вдруг почувствовала себя обнаженной, пусть и ткань юбки, которую она стискивала, уверяла в обратном.

Поскольку не было ничего, что ее разум мог бы придумать из слов, достаточно значимых для такого момента, Норико просто сделала так, как ей сказали.

Она склонилась в поклоне.

Казалось невероятным, что она когда-то вообще обладала даром речи. Оставалось ждать – секунды или годы, как он предпочтет.

– Ты Норико?

Потребовалось мгновение, чтобы в полной мере осознать, что с ней заговорили. Голос был незнакомым и однозначно отсутствовал в ее ментальной библиотеке звуков. Тихий, мягкий, достаточно бархатный… Нори было не с чем его сравнить, не чем облегчить удар по всем чувствам. Разуму пришлось впитать чуждый звук и дать ему имя: голос Акиры. Голос ее брата.

– Да, – сумела она ответить так ясно, что сама испугалась. – Это я.

Тело в какой-то момент достигло максимальной пропускной способности паники, и Нори внезапно ощутила блаженное онемение.

Акира слегка нахмурил брови, но вряд ли из досады. Скорее по привычке.

– Мне говорят, что ты… моя сестра.

Нори так сильно стиснула кулаки, что ногти впились в ладони даже сквозь ткань платья.

– Ты похожа на мать… – Акира шагнул к Нори, затем, по-видимому, передумал и остановился. – Насколько это возможно.

– Я не помню, – выдавила Нори. – Не могу вспомнить ее лицо. Пытаюсь, но не могу.

Стоящий перед ней мальчик, по-видимому, хотел еще что-то сказать, однако одернул себя. Он сделал еще пару шагов навстречу, навис над девочкой, по меньшей мере на сорок пять сантиметров выше.

Тиканье напольных часов за спиной вдруг показалось неприлично громким. Звук заполнил барабанные перепонки, эгоистично их отвлекая.

– В каком году ты родилась?

Нори испуганно икнула. Акира терпеливо ждал ответа, ничуть не смущенный ее запинками. Ей понадобилось мгновение – прокрутить годы в обратном порядке.

– Тысяча девятьсот сороковой, – наконец заключила она, раскрасневшись от гордости, что сумела посчитать.

О своем дне рождения Нори думала не часто, знала, что он где-то в теплые месяцы.

– Тысяча девятьсот сороковой, – бесцветно повторил Акира. – Как раз перед тем, как дело приняло действительно паршивый оборот. Логично.

Растущее замешательство Нори, должно быть, стало ощутимо, потому что Акира пожал плечами – явно западный жест. Нори читала об этом в одной книге о хороших манерах.

– Тебе ничего не рассказали, да? О том, что случилось, когда ты родилась?

Нори была совершенно не готова к допросу. Она просто смотрела на юношу, беспомощно разинув рот и ломая голову, чтобы придумать ответ, который бы ему понравился. Как и следовало ожидать, ничего не вышло.

– Простите… я не понимаю.

Акира снова пожал плечами.

– Я умею читать! – выпалила Нори.

Акира моргнул.

– Что?

– Я умею читать, – повторила она, как полная идиотка. Все и так полностью испорчено, почему бы не продолжить. – Я читала книги о Токио. Знаю, что раньше вы там жили. Боюсь, в сравнении Киото не очень интересен. Наверное, я ни разу не была в городе… Я вообще нигде никогда не была, если честно, но вы найдете, чем там заняться, если захотите. Скоро летний фестиваль. Акико… Акико – служанка, очень милая… Все, кто здесь работает, обрадуются вашему приезду. Бабушка всегда сожалела, что в доме нет мальчика, она будет в восторге. Так вот, Акико иногда приносит мне газету, которую остальные уже прочитали. Знаю, что когда я была маленькая, была война. Знаю… что отчасти поэтому у меня такая внешность. Я как-то связана с этой войной. Но по большей части я хорошая девочка. Окасан сама так сказала. Она вернется! И здорово, что мы теперь вместе, ведь тогда она заберет нас обоих. О, а еще на заднем дворе пруд, и там рыба. В смысле, здесь не так уж плохо. Совсем не плохо.

Нори наконец заставила себя поднять взгляд. На фарфоровом лице юноши ничего не отразилось. Лишь безмятежность, которую Нори не могла всецело осознать. Манера брата держаться, его стан… все это обычно бы ее напугало. Однако он не внушал ей страх.

– Ты умеешь читать, – повторил за ней Акира.

Нори показалось, что он слегка удивлен. Ее кожа так пылала, что даже стало интересно: не чувствует ли брат исходящий от нее жар.

– Да, – шепотом подтвердила Нори.

Вернулась Акико и послушно встала у девочки за спиной, прижавшись к двери. На первый взгляд, она словно ждала, вдруг маленькой госпоже понадобится помощь. Однако Акико никогда не действовала по собственной воле. За ней скрывалась властная рука, дергающая за веревочки марионеток, и послание было предельно ясным.

Пора уходить.

Нори подавила желание захныкать. Когда ей вновь позволят увидеть Акиру? Находиться с ним под одной крышей и знать, что до него не дотянуться…

Нори еще раз поклонилась, стараясь больше не смотреть на брата. Она не доверяла себе.

– Оясуми насай. Спокойной ночи, Акира-сама.

– Спокойной ночи.

Нори подошла к Акико, без всяких вопросов взялась за протянутую руку. Ее надзирательница изобразила слегка извиняющуюся полуулыбку. Нори не ответила тем же. Она просто позволила себя увести.

– Кстати, Норико, – окликнул ее юноша, словно вспомнил позабытую мысль.

Она сразу же повернулась.

– Да?

– Не нужно называть меня «Акира-сама». Это странно.

Ветер оставил паруса Нори так быстро, что она чудом не рухнула на пол.

– Как же мне тогда вас называть?

Акира слегка свел брови, затем снова пожал плечами.

– Как тебе угодно. И не на «вы».

Акико непреклонно потянула Нори за руку. Задержись они дольше, обеим несдобровать.

Девочка поднялась сперва по одной лестнице, затем по второй и, наконец, по третьей. Акико, извинившись, ушла, и Нори осталась в одиночестве.

Ее чердак как будто стал много теснее.

Снимая и убирая новый наряд, Нори справилась так быстро, что даже не стала любоваться мастерством швеи.

Ей стало неинтересно думать о новых платьях, которые время от времени дарила бабушка. Это ведь просто вещи – отрезы окрашенной ткани. Их недостаточно, чтобы сделать жизнь полной.

Нори завела руку за голову, распустила волосы, повязала ленту – подарок матери – вокруг шеи. Вскарабкалась на кровать, прижалась лицом к прохладному окну. Было слишком темно, но ее мысленный взор столь тщательно запомнил все детали, что зрение не требовалось, чтобы увидеть двор. Нори провела мизинцем по запотевшему стеклу, выписывая свое имя, как проделывала до этого сотни раз.

Но-ри-ко.

Она чертила и чертила его, пока не закончилось место. Повторение – отличная колыбельная. Контроль над сознанием начал ослабевать, и Нори мгновенно исполнилась облегчения. Нелегко дававшийся ей сон дарил ей то, в чем постоянно отказывала явь – свободу.

Она легла, устроилась под теплым одеялом, и в голову вдруг пришла мысль. Девочка приподнялась и осторожно начертила на стекле, под своим именем, еще одно слово: Аники. Старший брат.

Глава третья

Хикари (Свет)

Киото, Япония

Январь 1951 года

Однажды Нори прочитала в учебнике о гравитационном притяжении. В то время она мало что поняла, однако ухватила основной принцип: малое вращается вокруг большого. Земля вращается вокруг солнца. Луна вращается вокруг Земли. Великой иерархии существования.

Какой бы одинокой, испуганной или несчастной Нори ни была, она никогда не покидала чердак. Никогда. Бабушка не чувствовала необходимости запирать дверь, настолько абсолютной была ее вера в то, что подопечная не осмелится переступить порог.

После приезда Акиры повиновение Нори продлилось ровно шесть дней, шесть часов и двадцать семь минут. Если бы не крайнее нежелание ослушаться прощальных слов матери, оно бы не продержалось и малой части того. Даже самое беспрекословное послушание в конце концов уступает нужде. Все равно что велеть голодной собаке сидеть, а на другом конце комнаты оставить еду. Собака рано или поздно позабудет команду.

Мать говорила: важнее послушания лишь воздух, которым дышат люди. Однако в доме появился новый центр притяжения, какой-то необъяснимой силой высасывающий воздух. Не приблизившись к нему, нельзя прожить долго.

И воздух Нори был уже на исходе.

Все шесть дней она отказывалась от любых занятий, беспокойно расхаживала по чердаку и позволяла себе только есть – ровно столько, чтобы подавить приступы голода – и принимать ванну. Книги стояли нетронутыми на полке, волосы растрепались и торчали, как буйная листва на дереве. В голове снова и снова прокручивалась встреча с Акирой – улучшенный вариант, где был исправлен каждый мелкий недостаток. Следующая встреча должна пройти идеально. Вот оно, испытание, которое задумала для нее мать. Однако не по этой причине Нори казалось, будто сама ее плоть отрывается от костей и тянется к Акире. Почему Нори мгновенно и так сильно к нему привязалась? Потому что они родичи? Или, может, это Бог наконец пытался ей что-то сказать?

На шестой день, прежде чем сделать первый шаг, Нори дождалась, пока Акико принесет ей ужин.

– Сегодня хамати?[6] Особый повод?

Служанка покачала головой.

– Вряд ли, маленькая госпожа. Просто в последнее время ваша бабушка в добром расположении духа.

– Надеюсь, брат привыкает к жизни тут. Он всем доволен?

– Думаю, да, насколько это возможно. Должно быть, ему нелегко.

Нори помолчала, впервые вспомнив печальную причину, по которой он сюда попал. Недостойно радоваться присутствию брата, зная, что его к ней привела смерть отца.

– Как он умер? – спросила Нори, когда Акико налила ей чашку теплого молока.

Впервые в жизни она ощутила соблазн признаться, как сильно ненавидит теплое молоко, но передумала.

– Вы сегодня разговорчивы, – удивленно промолвила служанка.

– Хочу сделать его пребывание здесь как можно более приятным. Не оплошать, вот и все.

– Ясуэй Тодо на протяжении долгого времени был нездоров.

Нори редко столь охотно отвечали на вопросы. Она попыталась сделать вид, будто сосредоточена на еде, и проговорить следующую фразу как можно непринужденнее:

– Надеюсь, брату дали удобную комнату. Заблудится ведь в этом доме.

Акико усмехнулась – сама часто так шутила.

– Ему предоставили комнату у лестницы, маленькая госпожа. Полагаю, ваша бабушка обо всем подумала.

Нори постаралась сохранить безмятежное выражение лица и не выдать бурную радость в глубине души.

На втором этаже слишком много комнат, их не обойти все так, чтобы не попасться. Теперь круг поисков удалось сузить. Если подняться по главной лестнице, то сразу с правой стороны коридора было две двери, и слева тоже. Значит, нужна одна из этих четырех.

Акико ушла. Нори в тишине доела ужин, а затем принялась укрощать джунгли на голове, протаскивая гребень с таким рвением, что тот, казалось, вот-вот сломается. Ей было не впервой ломать расческу. Она заплела себе две косы и связала их концы вместе белоснежной лентой, которую хранила для самых особых случаев и носила редко – боялась испачкать.

Нори внимательно рассмотрела себя в зеркале. Как ни удивительно, выглядела она вполне прилично.

Когда Акико вернулась за посудой, Нори разыграла грандиозный спектакль, притворившись, что у нее болит голова. Разумеется, служанка предложила ей принять аспирин и лечь спать.

Следующие несколько часов девочка провела за излюбленным развлечением. Она сидела, скрестив ноги, на постели, ждала, когда за окном стемнеет, и вспоминала немногие истории, которые рассказывала ей мать. Например, о большом черном корабле и о том, как в их семью пришел Бог. Воспоминание сохранилось отчетливо, ведь это был единственный раз, когда мать упомянула, что была частью семьи.

Нори вдруг пришло в голову, что с тех пор, как появился Акира, она не сказала Богу ни единого словечка, и, вскочив с кровати, метнулась в молитвенный уголок. Глядя на несчастного, печального Иисуса на кресте, она мгновенно преисполнилась чувством вины.

Прости меня, Боже. Ты, должно быть, очень на меня сердишься. Пожалуйста, прости. Я дурная, дурная девочка, ведь я счастлива, что брат здесь, потому что умер его отец. А если он понравился матушке, то наверняка он был очень хорошим. Молю тебя вернуть матушку, ведь теперь мы с Акирой вдвоем. Мне стыдно за то, что я собираюсь сделать. Знаю, ослушание – грех, так что прости меня и за это. Спасибо, что выслушал.

Закончив с молитвой, Нори решительно взялась за выполнение задачи.

Нужно отыскать Акиру и заставить его с ней поговорить. Она знала: ему стоит только попросить, и бабушка уступит. Скорее всего, брат понятия не имеет, какой властью обладает.

В последний раз оглядевшись по сторонам, Нори направилась к лестнице.

Под ступней скрипнула половица. Девочка сразу замерла. Страшно подумать о последствиях, если ее поймают.

Не в силах придумать выход лучше, она опустилась и поползла на четвереньках. Чувствовала она себя при этом ужасно глупо, зато пол больше не скрипел. Нори медленно спустилась по ступенькам, прекрасно понимая, что если упадет, то перебудит весь дом.

Ей без особого труда удалось открыть дверь на второй этаж, просто прижимаясь к ней, пока створка не сдвинулась. И тут наконец возникло первое осложнение. Оставить дверь открытой или закрыть, рискуя выдать себя звуками? Пожевав губу, Нори решила выбрать первый вариант.

Прижимаясь к стене, она поползла по коридору, словно еще не умеющий ходить ребенок. Здесь половицы оказались более прочными и ухоженными, так как бабушка следила, чтобы полы основных этажей дома мыли и натирали каждую неделю. Не найти ни пылинки, дерево даже в темноте сияло, словно залитое солнцем стекло.

Нори так и не составила четкий план, как выяснить, которая из четырех комнат принадлежит брату. Задумывая свой план в принципе, Нори действовала из отчаяния. За ним стояла не столько мысль, сколько нужда.

Если бы она не припадала так низко к полу, то, возможно, и не увидела бы его – слабый свет, исходящий из-под ближайшей к перилам двери.

У Нори перехватило дыхание. Неужели все действительно так просто? Что, если за дверью не он? С другой стороны, а кто еще? Нет, комната наверняка принадлежит брату.

Нори поползла быстрее, остро осознавая, что находится на виду. У двери, поколебавшись несколько секунд, она уселась на колени и дважды постучала. Очень, очень осторожно, легонько, в глубине души надеясь, что ее не услышат и что еще не слишком поздно отказаться от этого глупого плана.

Из-за двери донеслось шевеление, и Нори чуть не рванула бежать в противоположном направлении. А потом дверь открылась, и на гостью сверху вниз в явном замешательстве уставился Акира в темно-красной пижаме.

Брат смотрел и молчал.

– Ты всегда так делаешь? – наконец спросил он.

У Нори вспыхнули щеки.

– Прости, я…

Глубоко вздохнув, Акира жестом пригласил ее войти. Нори шмыгнула внутрь, и он закрыл дверь.

Комната была очень просторной, с большими окнами и внушительной двуспальной кроватью с драпировками сливового цвета. Обе прикроватные лампы горели. На комоде из красного дерева лежали стопки белой бумаги с витиеватыми черными пометками. Рядом с ними стояла картонная коробка с книгами, которую, судя по всему, разобрали только наполовину. А к столу был прислонен черный футляр.

– Что это за штука? – выпалила Нори, не успев сдержаться.

Акира ответил изумленным взглядом, который заставил ее отпрянуть.

– Я играю на скрипке. Что ты здесь делаешь, Норико?

– Я просто… в смысле, нам надо поговорить.

Акира скрестил руки на груди.

– Поговорить?

– Да, поговорить. То есть… у нас ведь одна мать.

Аргумент прозвучал слабо даже для самой Нори. Она потянула себя за косу.

– Совершенно не понимаю, как это связано с тем, что ты стучишься мне в дверь в полчетвертого утра.

Нори прикусила щеку изнутри, пытаясь успокоиться.

– Прости. Я не хотела тебя разбудить.

Акира пожал плечами.

– Я не спал. Просматривал кое-какие ноты.

Девочка переступила с ноги на ногу, не понимая, что он имеет в виду. Брат указал на комод и листы.

– Это Бах.

Нори удивленно моргнула.

– А что это?

– Композитор. Он жил давным-давно.

– А-а… Ясно.

Акира встретился с ней взглядом, и Нори пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не отвести глаза.

– Наверное, ты не без причины пришла сюда…

– Ты нравишься бабушке.

К сожалению, Нори не сумела придумать более изящный способ изложить цель своего ночного визита. Оставалось надеяться, что Акира сочтет ее неуклюжесть трогательной.

Акира фыркнул.

– Ну да, полагаю, что нравлюсь. Настаивала же, чтобы я к ней переехал.

Нори помедлила, не желая говорить слишком много, но ничего не могла с собой поделать. Любопытство, которое она подавляла годами, неудержимо рвалось наружу.

– А ты сам не хотел?

Акира приподнял темную бровь и посмотрел на девочку так, словно она бездомная кошка, забредшая к нему на кухню.

– Жить в глуши с женщиной, которую видел два раза в жизни?

Нори растерялась. Она явно упускала что-то из виду… Акира потер глаза тыльной стороной ладони.

– Забываю, что тебе всего десять, – пробормотал он. – Сарказм до тебя не доходит. Полагаю, ты хотела меня о чем-то спросить?

Нори поняла: сейчас или никогда.

– Я хотела спросить, не мог бы ты поговорить с ней. Тебя она послушает. Не мог бы ты… пожалуйста, спроси ее, можно ли нам с тобой разговаривать.

Настал черед Акиры растеряться.

– Мы же разговариваем!

– Ну да. Но я не… я не должна здесь быть. Бабушка сказала, что нельзя с тобой говорить, пока ты ко мне не обратишься и… ну, ты не обращался. И мне нельзя без разрешения покидать мою комнату.

Акира уронил голову в ладони.

– Ох, черт.

Грубое слово застало девочку врасплох. Она тут же отпрянула, уверенная, что разозлила брата. Однако он даже не смотрел в ее сторону. Напряженно нахмурившись, он устремил взгляд в точку где-то за ее головой. Время от времени Нори разбирала обрывки его ворчания, например, непонятные слова «вспять» и «архаичный».

Не смея открыть рот, она ждала, когда брат к ней обратится.

После короткой паузы ее терпение было вознаграждено. Акира глубоко вздохнул и словно очнулся.

– Норико, – произнес он, – мир устроен не так.

Она склонила голову набок, ничегошеньки не понимая.

– Не так?

– Да. Тебе не требуется ее разрешение, чтобы со мной поговорить.

– Я знаю. Требуется твое.

– Все не… Нет, ты упускаешь суть.

Нори начала впадать в панику.

– Упускаю?..

И тут Акира сделал такое, к чему она была совершенно не готова. Он преодолел расстояние между ними парой ловких шагов и положил руку ей на плечо. Нори на мгновение вся одеревенела – а потом растаяла под прикосновением. Именно тогда она и решила, что любит брата.

– Тебе не требуется разрешение со мной говорить. Это глупо.

Нори слушала вполуха. Ее тело поглотило теплое обволакивающие ощущение.

– Хорошо, аники.

– И почему, черт возьми, тебе нельзя выходить из комнаты? Тебя наказали?

Разумеется, бабушка не объяснила Акире правила – его они не касались. И поэтому, излагая их список со всем достоинством, на которое была способна, Нори внимательно следила за реакцией брата. Выражение его лица менялось от изумления к негодованию.

– То есть старая карга не выпускала тебя из дома почти три года? Совсем? Даже на пару шагов за порог?

Нори покачала головой и прикусила губу.

– Поэтому ты пришла? Чтобы я как-то на нее повлиял?

Нори снова покачала головой. Чем больше она думала, тем больше понимала, что затея с самого начала была обречена на провал.

– Нет, аники. Я просто хотела с тобой поговорить.

Уголки губ Акиры изогнулись в улыбке.

– Поговорить со мной?

– Хай.

– Если не возражаешь, я хотел бы поспать.

Щеки Нори покрылись пятнами румянца. Она резко поклонилась и сбивчиво забормотала извинения, которыми не заработала ничего, кроме очередной усмешки. Нори подошла к двери, взялась за ручку.

– Близкие называют тебя Нори, да?

Она повернулась к брату, заодно обдумывая вопрос. Она не понимала, о каких таких «близких» идет речь, не знала, как они ее называют, но была совершенно уверена, что и не хочет знать. Бросив ломать голову, Норико решила просто-напросто ответить:

– Моя… наша мать называла меня Нори.

Акира бросил на нее короткий взгляд, после чего махнул рукой в знак того, что ей можно идти.

– Ну, хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, аники.

* * *

Когда два дня спустя бабушка решила наведаться без предупреждения, в предрассветные часы, Нори была уверена, что о ее непослушании стало известно.

Нори даже не расстроилась. Открыв глаза и увидев перед собой старуху в синей юкате, она попросту встала с кровати и низко поклонилась. В кои-то веки она не дрожала. Никакая порка в мире не заставила бы ее пожалеть о содеянном.

Губы бабушки были плотно сжаты, руки – сплетены, словно узловатые ветки дерева.

– Я обратила внимание, что… что ребенку… твоего возраста необходимо некоторое количество физических упражнений. Посему отныне тебе позволено спускаться в дом с девяти часов утра и до пяти часов вечера. Под постоянным надзором Акико. Ни при каких обстоятельствах ни к чему без разрешения не прикасаться. Не приставать к прислуге – у них нет времени на твои глупости. Устроишь беспорядок – я тебя накажу. Сломаешь что-либо – я тебя накажу. Попытаешься ступить за порог дома – я сниму с твоих ублюдочных костей кожу. Ты меня поняла?

Нори вскинула голову и в немом оцепенении уставилась на бабушку. Несмотря на угрозы, несмотря на чистую, неподдельную злобу, которая, надо признать, была для бесстрастной опекунши довольно странной, она услышала только одно.

– Я могу выходить?

Юко дернула бровью.

– В пределах названных правил. Тебе заранее сообщат, в какие дни разрешено заниматься физическими упражнениями.

Перевод: в дни, когда дедушка в столице. Многое в этом доме было выше понимания Нори, но она была на сто процентов уверена, что о новых обстоятельствах дедушка не осведомлен.

Нори потянула себя за жесткий локон, пытаясь не выдать зарождающееся внутри удовлетворение.

– Аригато годзаймас[7].

Пропустив любезность мимо ушей, бабушка развернулась и как можно быстрее ушла. Нори не могла не восхититься, какой бесшумной умудрялась быть бабушка, даже едва ли не выбегая наружу.

По прошествии часа вернулась Акико. Девочка чуть не швырнула книгу на пол – в таком исступлении она стремилась пересечь комнату.

– Мы уже идем?

– Да.

– А куда мы пойдем? – осведомилась Нори.

Если новообретенная самостоятельность не приведет ее к Акире, то в ней толку как в испорченной питьевой воде.

– Ваш брат, скорее всего, на кухне, маленькая гос-пожа.

Нори попыталась вызвать в воображении образ кухни, не смогла и выпятила нижнюю губу. Ее осенило: она никогда там не бывала, отсюда и пробел. Лишь смутное воспоминание из прошлого. Мать не любила готовить; почти каждый вечер она приносила домой еду в картонных коробочках. Лапша всегда была пересоленной, а рис – пересушенным. Зато память услужливо подсказала, что на кухне были муравьи, и мать опрыскивала их из бутылки с уксусной водой. Потом квартира пахла уксусом еще несколько дней.

Образы возвращались один за другим, словно предвещая появление нового кусочка головоломки, которую оставила ей мать.

Норико направилась к лестнице. Акико следовала за ней по пятам. Нори не запнулась ни на первой ступеньке, ни на второй, ни на третьей. Девочка маршировала вниз с целеустремленностью солдата. Все прежние колебания, казалось, растворились в воздухе.

Она спустилась так быстро, как могла, с оглядкой на беднягу Акико, чтобы та не запыхалась. Ступни вдруг вспотели, тогда Нори остановилась на лестничной площадке, стянула носки и протянула служанке. Акико молча взяла их и сунула в карман передника.

Спохватившись – а куда идти дальше-то, – Нори терпеливо дождалась, пока служанка укажет дорогу. Когда Акико взяла ее за руку и повела по длинным коридорам, Нори невольно обратила внимания на запахи дома.

В вазе на приставном столике из красного дерева стояли цветы. С белоснежными лепестками, с маленькой сливочно-желтой серединкой, пахнущие дождем. Нори охватило горячее желание провести по ним кончиками пальцев. Она много лет не видела цветы, даже не помнила, какие они на ощупь.

– Акико, а как они называются?

Служанка рассеянно оглянулась.

– Эти? Кику но хана. Хризантемы. Символ императорской семьи, ваших кузенов. Ваша бабушка всегда держит их в доме.

– Красивые. И благородные, да?

– Благородные.

– А бабушка – из императорской семьи?

– Да, маленькая госпожа. В ее жилах течет императорская кровь. Она очень этим гордится.

Нори смутно задалась вопросом, не означает ли это, что и в ее жилах течет императорская кровь. Вряд ли. Когда-то эту кровь в ней разбавили. Свели на нет, и поэтому все складывается сейчас как есть.

Кухня делилась на две половины. В первой теснились столешницы, плиты и духовки (аж три штуки). Две женщины, нарезавшие овощи, даже не подняли на вошедшую девочку глаз.

Вторая половина располагалась немного в стороне, окруженная большими окнами и стеклянной крышей. Тончайшие прозрачные занавеси взметались на легком ветру. Сквозь них сочился солнечный свет, и в его лучах плясали частички пыли. Там был круглый стеклянный стол с серебряным ободом, в центре которого стояла еще одна ваза с хризантемами; мягкие стулья с серебряными спинками и роскошными белыми подушечками. Стульев Нори насчитала шесть.

И на ближайшем к стене стуле сидел ее брат. Он уткнулся в книгу, длинные ресницы отбрасывали на лицо тень. Темные волосы растрепались, словно по ним от силы раз или два наспех провели гребнем, скорее для галочки. На Акире была простая рубашка с коротким рукавом цвета летнего неба и шорты.

Нори едва слышно ахнула. Акико отпустила ее ладонь, слегка поклонилась и шепнула:

– Я скоро вернусь. Ведите себя хорошо.

Нори ничего не могла с собой поделать. Она ошалело рванула туда, где сидел Акира, и взгромоздилась на соседний стул. Женщины в другом конце кухни бросили на нее раздраженный взгляд, когда ножки громко скрежетнули по полу.

Акира вскинул темную бровь, однако от чтения не оторвался.

Нори ждала, когда он заговорит. Когда поведает легенду о том, как умудрился убедить бабушку увеличить длину поводка, на котором та держала Нори. Ждала, когда он скажет хоть что-то. Спросит ее о чем-нибудь.

Но больше всего Нори хотела, чтобы он объяснил ей почему. Почему потратил пусть даже три предложения на то, чтобы ей помочь. Почему вообще позволял ей находиться в его присутствии. Почему он, в отличие от всего остального мира, не испытывал к ней ненависти за то, что произошло еще до ее рождения. И в то же время часть Нори ожидала услышать резкое замечание, ехидный укол или ощутить хлесткую затрещину. Ожидала именно этого – что простой миг удовольствия у нее отнимут. Что Бог ниспошлет ей что-нибудь ужасное, напомнит, кто она такая и какой должна быть ее жизнь.

А Бог ничего не делал. И Акира тоже.

Несколько мгновений прошло в тишине. Наконец, по прошествии, казалось, десятилетия, Акира отложил книгу.

– Тебе скучно?

Она непонимающе на него уставилась. Скучно? Что за нелепый вопрос? Как ей вообще могло стать скучно?

– Нет, аники.

Акира еще мгновение изучал ее проницательным взглядом серых глаз, от чего у нее по коже пробежали мурашки. Впрочем, ощущение было довольно приятным.

– Сама прическу себе сделала?

Нори мигом оживилась.

– Да.

Акира отметил ее реакцию с явным весельем. Он протянул руку и легонько провел пальцем по одной косичке, невесомо коснувшись при этом и уха. От его прикосновения внутри Нори что-то напряглось и сломалось.

– Красиво.

Брат перевел взгляд с ее волос на лицо и почему-то распахнул глаза. Нори же могла лишь беспомощно смотреть в ответ – неспособная шелохнуться, неспособная заговорить. Она смутно ощутила, как что-то тронуло ее руку. Но это происходило словно в отдельной реальности, в месте, безмерно далеком.

– Нори… ты плачешь.

Голос Акиры прозвучал мягко, можно даже сказать, что озадаченно. Прежний саркастический тон исчез.

Ее губы приоткрылись в попытке произнести слова, но ничего не вышло. Нори опустила взгляд на свою руку, лежащую на столе. И правда, две капельки. Откуда? Не было же абсолютно никаких причин плакать! Никакой боли.

Нори услышала, как кто-то тихо всхлипнул, и к своему ужасу поняла: это она сама. Она вскинула к лицу ладонь, принялась лихорадочно вытирать слезы со щек. Попыталась выдавить извинения, однако с губ сорвалось лишь прерывистое рыдание. Все срывалось, ускользало, трескалось и падало, изломанное, на пол.

О господи.

Почему? Почему ты плачешь? Прекрати. Прекрати. Прекрати! Только не перед ним. Ты все портишь. Ты…

Акира молча наблюдал. А Нори сидела, свернувшись калачиком на стуле, и рыдала безо всякой видимой причины весь следующий час.

Каждый раз, как она пыталась отдышаться или заговорить, от рыданий сдавливало грудь. И тогда Нори прибегла к своему старому способу: отдалась слезам, позволила им накатывать волнами, пока они не иссякли. Если зрелище и привлекало внимание прислуги, Нори этого не заметила. Да и плевать ей было. Она сунула в рот кулак и прикусила костяшки, силясь остановить рвущиеся наружу жалкие мяукающие звуки. На языке смешалась горечь соли от крови и слез.

Вот бы кто-нибудь велел ей остановиться! Потому что сама по себе, брошенная на произвол судьбы, она сомневалась в своих силах. Словно поток, вырвавшись на свободу, теперь не успокоится, пока не засосет ее в свои глубины.

Наконец сотрясающие ее вздохи и всхлипы начали стихать. Лицо раскраснелось и пылало. Ресницы противно слиплись, глаза пекло.

Не говоря ни слова, Акира протянул ей носовой платок. Нори взяла его дрожащими руками и вытерла щеки, не в силах смотреть на брата. Все кончено, не успев даже начаться, – она сама себя лишила шанса на уважение с его стороны.

– Спасибо, аники.

Акира окинул ее, насколько она могла судить, совершенно беспристрастным взглядом.

– Ты голодна?

Нори, не сомневаясь, что ослышалась, посмотрела на него с недоверием.

– Голодна? – Голосовые связки протестующе зазвенели, горло совершенно пересохло.

– Я вот умираю от голода. Наверняка ты любишь мороженое. Все маленькие девочки его любят. Шоколадное или ванильное?

Нори уставилась брату в глаза, безуспешно пытаясь их прочесть.

– Я никогда не ела мороженого.

Если Акира и удивился, то ничем этого не выдал. Он встал и, повернувшись спиной, пошел рыться в морозильной камере. Служанка шагнула вперед и предложила помощь в поисках. Акира отмахнулся.

Нори перевела взгляд опухших от слез глаз на книгу, которая осталась лежать на столе, – сборник поэзии. Забывшись, она перевернула страницу.

– Принцесса Кадзу. Читала ее стихи?

Нори вновь съежилась на стуле, не желая еще больше опозориться. Акира поставил перед ней миску с чем-то похожим на кремообразный рисовый шарик.

– Нет, аники.

– Для тебя, наверное, сложновато, но, если хочешь – почитай. Я тебе помогу. И вот, ешь.

Нори послушно сунула в рот ложку десерта. Он оказался мягким и сладким – ничего слаще она в жизни не пробовала. Холод, пусть и неожиданный, успокоил ноющее горло. Нори прикончила миску за считаные минуты. Акира протянул ей салфетку.

– Я иду читать наверх.

И не оборачиваясь, он ушел. Книга так и осталась лежать открытой на столе. Нори колебалась полсекунды – прежде чем сунуть ее под мышку и последовать за братом.

Глава четвертая

«Аве Мария»

Киото, Япония

Зима/весна 1951 года

Ее называли тенью Акиры. Когда она проходила по коридору, ей вслед пренебрежительно перешептывались. Пребывая в менее радушном настроении, ее называли его собакой.

Нори не обращала внимания – заслужила.

Она всегда следовала за ним по пятам. Каждый день брат вставал рано, завтракал рисовой кашей и свежими фруктами. Он предпочитал кофе с капелькой молока, но иногда пил чай. Он дразнил Нори за привычку пускать в соке пузыри. Однажды он позволил ей сделать глоток его кофе. Напиток оказался таким горьким, что она выплюнула все себе на платье. Брат смеялся над ней до тех пор, пока Нори не захотелось заползти в темную нишу и там умереть.

Акире нравилось тепло. В полдень, когда солнце стояло высоко, он любил сидеть в холле, прямо под открытыми окнами. Хотя слуги не раз предлагали принести ему стул, он всегда сидел на полу, прислонившись к стене, с чашкой чая или нотами. Странно – как в такую жару можно пить чай?

Нори находила тень и садилась напротив брата, просила у Акико, время от времени подходившей ее проведать, воды со льдом. Она притворялась, что читает книги, но по большей части сквозь ресницы наблюдала за братом. Ему даже не нужно было ничего делать – ей просто нравилось на него смотреть.

На обед Акира часто ел рыбу и маринованные овощи, которые Нори всей душой ненавидела. Причем потреблял такое количество васаби, что Нори удивлялась, как он вообще различает, что кладет в рот. Сама она пристрастилась к мороженому и теперь съедала по меньшей мере три порции в день. Впрочем, брат заставлял ее сперва поесть нормально. А еще он заставлял Нори есть овощи, к ее великому огорчению. Но мороженое того стоило.

Когда они заканчивали обед, Акира удалялся в музыкальную комнату. Ее наличие в доме Нори поразило. Совершенно невероятно, чтобы у такой женщины, как их бабушка, была особая комната, посвященная тому, о чем до приезда Акиры и не слыхивали.

Брат рассказал, что, когда он впервые ее обнаружил, воздух внутри так застоялся, что было не продохнуть. Инструменты покрывал толстый слой пыли – лет десять копилась, не меньше. Акира попросил, чтобы там убрали; к следующему утру комната сверкала чистотой и до сих пор пахла моющими средствами с ароматом лимона.

Большую часть комнаты занимал детский рояль с блестящими клавишами из слоновой кости и гладкой черной поверхностью. Вдоль стен тянулись книжные полки, заваленные партитурами. Одна стена оставалась свободной – явно на случай появления еще некоторого количества инструментов. А вот окон там не было, что огорчало Нори, ведь она очень любила выглядывать наружу. За землями вокруг дома прекрасно ухаживали, и пестрое разноцветье, которое принесла весна, отзывалось в ее сердце болью.

Зато в углу комнаты стоял очень удобный двухместный диванчик; там Нори и сидела, наблюдая за игрой Акиры.

Ей-богу, как он играл! Ни разу в жизни – даже в самых смелых и полных надежды мечтах – Нори не слышала столь прекрасных звуков, как музыка, которой он давал жизнь.

Несмотря на всепоглощающее обожание Акиры, Нори понимала, что он всего лишь человек. Он человек, а его скрипка – не более чем искусно сработанный кусок дерева со струнами. Однако вместе они превосходили человеческую обыденность, становясь чем-то божественным. Нори знала, что такие мысли кощунственны, и каждую ночь пыталась искупить их в молитвах.

Она сворачивалась на диване калачиком и слушала, как брат выписывает звуком картины. Каждое произведение рисовало новые образы. Мысленным взором Нори видела сад, полный деревьев с белой листвой, и фонтан с яркими пятнышками розовых лепестков, плавающих в воде, – это концерт. Или реквием – одинокий конь, бредущий по тускло освещенной дороге в поисках своего давным-давно погибшего всадника. У мертвых белых мужчин, к именам которых Нори постепенно привыкала, она усваивала, что значит прожить тысячу жизней в радости и печали, никогда не покидая стен дома.

Бетховен. Равель. Моцарт. Чайковский… Имена и не выговоришь. Нори понимала, что лучше не прерывать Акиру во время игры, но после, когда он изможденный опускался рядом с ней на диван, она засыпала его вопросами.

И Акира отвечал. Он не заговаривал первым, не начинал беседу. В сущности, с момента, когда Нори присоединялась к нему с утра, и до того, как ее уводили спать, Акира произносил от силы несколько фраз. И тем не менее он не обескураживал Нори, не игнорировал, когда она к нему обращалась. Иногда он протягивал руку и играл с косичками Нори или поправлял ей воротник. Ему нравилось накручивать ее кудри на палец и смотреть, как они, словно пружинки, отскакивают – фокус, который ему ни за что не провернуть с собственными ровными прядями. Акира был единственным, кому нравились волосы Нори. Она ценила эти редкие мгновения и прятала их в самом укромном уголке памяти, рядом с воспоминаниями о матери.

Однажды вечером, сидя на диване рядом с братом, она нерешительно спросила:

– А что за мелодию ты играл?

Нори разрывалась между стремлением пообщаться и нежеланием нарушить окутавшее их безмятежное спокойствие.

Акира даже не открыл глаз.

– Какую именно, сестренка? Я сыграл по меньшей мере пятнадцать.

Нори не сдержала улыбки. Акира называл ее сестренкой лишь в моменты, когда был счастлив.

– Последняя. Она мне больше всего понравилась.

Акира помедлил мгновение, вспоминая.

– А, эта, – проговорил он равнодушно. – Пустяк. Незамысловатая вещица. Я столько всего сыграл, а ты хочешь узнать больше про эту?

Нори прикусила нижнюю губу. Стало больно – зубы попали в свежую ранку.

– Красивая же, – пробормотала она.

– Да, незамысловатое бывает красивым. – Акира резко хохотнул. –  Конечно, тебе нравится! Ничего удивительного. Она ведь похожа на детскую колыбельную, правда?

Нори промолчала, услышав насмешку. Она понятия не имела, что из себя должна представлять колыбельная, и не хотела выглядеть глупой в глазах своего умудренного брат-а.

Акира жестом попросил передать ему чай, оставленный на столике. Нори послушно протянула чашку, терпеливо ожидая ответа на изначальный вопрос.

– Это Шуберт. Франц Шуберт. «Аве Мария».

Нори постаралась правильно за ним повторить, чувствуя, как искажают звуки непослушные губы. Акира снова над ней рассмеялся.

– Ты научишь меня играть ее, аники?

Она уже давно собиралась с духом, чтобы попросить об этом брата. Игра Акиры каждый раз очаровывала ее до глубины души. Словно сам ее дух парил над опустевшим телом, что оставалось на земле. Нори тоже хотела уметь такое – вызывать у людей подобные чувства.

Акира выпрямился.

– Ты серьезно?

– Хай[8].

– Нори, скрипка – не игрушка. Это инструмент. Чтобы научиться, уйдут годы.

– Я могу научиться! – заявила она, сознавая, что вряд ли добьется чего-то заискиванием. – Ты же смог.

– У меня от природы способности к музыке. Можно стирать пальцы в кровь, но если нет таланта, никогда не преодолеешь определенную планку. Это чудовищная трата времени. Спустя годы обучения понять, что ты всего лишь посредственность…

Нори ощутила, как ее решимость слабеет. Очень уж маловероятно, что она обладает хоть каким-то талантом. Однако продолжала настаивать:

– Я хотела бы попробовать.

Акира уставился на сестру с явным недоверием. Она посмотрела в ответ широко распахнутыми глазами – и не позволила своему взгляду дрогнуть; мало-помалу Нори училась контролировать дрожь.

Акира моргнул – знак, что он смирился?

– Если ты действительно хочешь, я буду давать тебе уроки. Некоторое время.

Нори мгновенно оживилась, не в силах устоять перед желанием броситься к нему на шею.

– О, спасибо! Спасибо, аники!

Акира чуть отстранился. Хотя выглядел он при этом лишь слегка раздраженным, что Нори расценила как личную победу.

– Ладно, ладно. А теперь ступай. Акико уже наверняка ждет.

– Но, ани…

– Нори!

Когда Акира произносил ее имя таким тоном, спорить было бесполезно.

Нори встала и слегка поклонилась.

– Оясуми насай, аники.

– Спокойной ночи, Нори.

Как обычно, Акико ждала за дверью музыкальной комнаты. Нори ответила на привычные вопросы о минувшем дне со всей живостью, какую была способна изобразить, однако ее мысли витали далеко. Затем она быстро по-ужинала, стремясь, чтобы Акико поскорее забрала посуду и ушла спать. Ее охватило внезапное горячее желание побыть одной. От мысли, что рядом еще кто-то, зудела кожа. Несмотря на нелюбовь к одиночеству, Нори настолько к нему привыкла, что длительное общение с людьми вызывало у нее смутную тревогу.

Акира не в счет, конечно.

После ужина Нори углубилась в книгу со стихами, которую ей одолжил брат. Он был прав: читать ее оказалось трудно. Книга была явно старая, потрепанная – пожелтевшие страницы загибались. Шрифт был крошечным и таким плотным, что слова сливались друг с другом, а многие сложные иероглифы Нори видела впервые. Акира объяснял, что этим стихам несколько столетий, и что со временем язык меняется. Несмотря на соблазн расстроиться и сдаться, Норико не отступила. Она читала, пока не заболели глаза, затем выключила свет, зажгла свечи и помолилась перед алтарем – попросила Бога присмотреть за Акирой, за их бабушкой и дедушкой. Последних двух она включала в молитвы по умолчанию, а насколько искренне – сама не могла сказать.

Нори помолилась и за мать. Наверняка мать вернется и очень скоро, надо набраться терпения. Что еще более важно, надо заслужить возрожденный интерес матери. Так или иначе она должна сделаться много привлекательнее того, ради чего мать ее бросила. В иные дни Нори думала, что знает, как это сделать, и даже мнила себя на верном пути. Но большую часть времени она чувствовала себя совершенно потерянной. Она цеплялась за слова из разговора, который не понимала. А возможно, даже не помнила правильно.

Впрочем, Нори не хотелось сомневаться. Как и всегда, она предпочитала верить. Так значительно проще.

Нори так устала, что когда наконец легла в постель, сон пришел мгновенно. Этой ночью ей не являлась безликая женщина, зовущая из маленького синего автомобиля, который неизменно исчезал вдали.

* * *

Следующим утром, сразу после завтрака, Акира ждал ее в музыкальной комнате.

На нем была темно-синяя рубашка с короткими рукавами и белые шорты. Он оглядел вошедшую сестру с головы до ног, и она не смогла не покраснеть. Сегодня Нори выбрала ярко-желтую юкату и сливочно-желтую ленту, которую повязала вокруг шеи.

Нори поклонилась и поприветствовала брата застенчивой улыбкой в надежде, что он заметит, как она ради него расстаралась. На Акиру наряд впечатления явно не произвел.

– Отныне мы будем начинать в девять часов утра. Опоздаешь, и я уйду. Ясно?

Столь прямолинейное заявление застало Нори врасплох, но она кивнула. Она училась привыкать к манерам Акиры.

Он указал на пюпитр, который заранее опустил примерно на уровень ее глаз. Нори подошла, осторожно положила руку на прохладный металл.

– Сутулишься.

Нори выгнула спину и подобрала ягодицы. Акира лишь фыркнул.

– Выпрямись. Расслабь плечи… Нет, нет.

Крепкие руки схватили ее за поясницу.

– Будешь так зажата, на сцене рухнешь замертво. Расслабься.

Кожа Акиры всегда настолько источала тепло, что это казалось почти неестественным. Однако Нори и не думала отстраняться.

– На сцене?

Брат стоял у нее за спиной, Нори его не видела, но чувствовала, как он закатил глаза.

– Да, это наша цель. Иначе вся затея бессмысленна.

– А ты бывал на сцене?

Акира снова фыркнул.

– Разумеется. – Он разорвал прикосновение и передвинулся так, чтобы вновь встать перед ней. – Готова?

Нори кивнула, хотя ладони у нее вспотели. Если она справится и сделает все правильно, то построит мост между своим и его мирами…

Наверное.

В течение следующих часов Акира учил сестру нотам. Из них и состояла музыка, словно мозаика из своих кусочков. Еще Акира показал Нори гаммы, которые она изо всех сил пыталась запомнить. Затем брат их для нее записал – и поручил отрабатывать каждый вечер перед сном.

Акира продемонстрировал струны скрипки и объяснил, что каждая представляет собой ноту и как при помощи смычка и перемещений пальцев по грифу создавать самые разные звуки. Он рассказал, что скрипка – инструмент очень деликатный, и даже малейшее движение способно изменить звук.

– Словно у тебя в руках птица. Сожмешь слишком сильно – и звук задохнется. Чрезмерно расслабишь пальцы – и он ускользнет. Все дело в балансе.

Акира муштровал Нори до тех пор, пока ее веки не налились свинцом, а желудок не начал громко урчать. Она даже не могла сдержать зевоту. Брат не обращал на это никакого внимания, раз за разом указывая на ритмический рисунок, с которым Нори пыталась совладать который час. За все это время ей было позволено лишь однажды отлучиться в уборную.

Акира снова ткнул в отрывок на листе с нотами, словно это могло каким-то образом заставить Нори хоть каплю его понять.

– Еще.

– Аники…

– Еще.

– Я не знаю.

– Ничего сложного. Используй мозги.

Нори начинала жалеть, что выпросила у него уроки игры на скрипке. Она принялась жевать внутреннюю сторону левой щеки в надежде, что легкая боль подстегнет что-нибудь в голове. И, как нарочно, в тот единственный раз, когда Нори прямо-таки хотела, чтобы явилась Акико, служанки нигде не было.

– Я не понимаю, что здесь написано, прости. Узнаю только среднюю ноту до.

– На скрипке четыре струны. На начальном уровне ты ограничена шестью нотами на каждой. Есть четыре стандартных положения руки… Нори, ты меня слушаешь?

– Да, слушаю! Просто… не понимаю…

Акира что-то пробормотал и на мгновение отвернулся. А когда снова повернулся, его глаза светились добротой.

– Ты не виновата. Преподавание – не мое. Не хватает терпения. – Он потрепал Нори по макушке. – Учи ноты. А я попробую найти для тебя какие-нибудь ознакомительные книги. И кстати, тебе нужна скрипка в размере одна вторая, моя для тебя чересчур велика.

Не имея ни малейшего понятия, о чем говорит брат, Нори на всякий случай кивнула и улыбнулась.

– А теперь марш отсюда. Я сам должен поупражняться.

Она поклонилась в пояс, шагнула к выходу и в легкой нерешительности коснулась дверной ручки. Рискованно – и все же Нори не могла устоять.

– Сыграешь мне ту мелодию? Вчерашнюю?

Акира уже возился с футляром для скрипки, откуда вытащил восковой на вид кирпичик.

– Завтра.

Нори выпятила нижнюю губу. Спорить не хотелось, и каких-то пару коротких недель назад эта мысль даже не пришла бы ей в голову. Трещины в послушании постепенно расползались все шире.

– Прости, но… мне бы сейчас, если можно. Она помогает мне заснуть.

Здесь, по крайней мере, Нори говорила чистую правду.

– Ладно, – произнес брат безо всякого энтузиазма. – Не представляю, что ты в ней находишь. Мне она никогда не нравилась. Но ладно.

Нори села там, где стояла, поджав под себя ноги и выпрямив спину, сложила руки на коленях и почтительно воззрилась на брата в ожидании начала. Он взял скрипку в руки, и Нори закрыла глаза, позволяя звуку омывать ее, словно мягкому приливу. Нет, не омывать – пронизывать. Когда музыка стихла, Нори поднялась и вышла из комнаты, не говоря ни слова.

Нарушать тишину, последовавшую за безупречной мелодией, казалось почти кощунством.

* * *

Следующие несколько недель прошли в том же духе. Сразу после завтрака начинались занятия. Первые два часа Нори училась читать ноты, затем еще два часа изучала историю музыки. Потом был короткий перерыв на обед. Впрочем, даже в перерыве они прослушивали записи. После начиналось то, что Нори любила называть «игрой в повторюшку». Акира наигрывал простую мелодию, и Норико должна была ее повторить, чтобы отточить слух. Вскоре после начала ежедневных уроков Акира подарил сестренке скрипку по размеру, ведь ее руки были значительно меньше, чем у него. Когда Нори спросила, где он взял инструмент, брат коротко заметил: «Купил. Такое бывает, знаешь ли».

В первый день каждой недели Нори получала произведение; в последний она должна была его исполнить наизусть. Нори ненавидела этот день. Ее игра напоминала вой умирающего животного. На протяжении всего представления Акира сидел с кислой миной. Говорить ему ничего не приходилось, хватало страдальческого выражения лиц-а.

Честно говоря, Нори не ожидала, что учиться играть на скрипке так трудно. Приходилось думать о сотне вещей одновременно: поза, положение руки, нажим пальцев на струны, смычок… Мозг норовил разорваться на части. Поэтому то, как пальцы брата, словно ловкие танцоры, порхали по струнам, впечатляло ее все сильней.

И, разумеется, Нори не ожидала боли. После десятикратного исполнения одной и той же простейшей гаммы ее нежные руки покрылись волдырями; те лопались и кровоточили.

Акира велел Акико принести теплую влажную тряпочку и немного медицинского спирта, затем усадил сестру на диван, обмакнул тряпочку в спирт и прижал к ее ладоням. Нори захныкала.

Брат прищелкнул языком.

– Цыц. Это всего лишь маленькие ранки. Со временем кожа загрубеет, и боли не будет.

– А скоро, аники?

– Когда как. У тебя, судя по всему, тонкая кожа. Сиди смирно.

Чтобы не отдернуть руки, потребовалась вся ее сила воли. Брат определенно не скупился на спирт. Нори шипела от боли, но Акира держал крепко.

– Когда я был в твоем возрасте, учитель гонял меня от зари до зари. Струны от крови становились красными, но его это ни капли не волновало. Поверь, я тебя еще жалею, ты ведь ребенок.

– Ты тоже был ребенком.

Акира ухмыльнулся.

– Не совсем.

Он отпустил ее руки.

– Ну вот, готово. Иди, если хочешь, поешь сладкого. Затем в постель.

В ту ночь, лежа в кровати, Нори слушала стрекотавших за окном сверчков. Они как будто к ней взывали, и ее вновь охватило глубокое желание вырваться на свободу, в мир вовне. Затем боль в груди заставила выбросить подобные мысли из головы. Они лишь мучили. Нет смысла зацикливаться на том, чего не получить.

С возвращением матери Нори сможет играть за стенами дома сколько угодно. Акира вряд ли присоединится к салочкам или пряткам, но вдруг получится его уговорить. В одной детской книжке Нори видела, как на картинках мальчики с девочками бегали за красным мячом. Хорошо бы, если она будет очень стараться на уроках, Акира согласится поиграть с ней в красный мяч.

Пока Нори погружалась в сон, ее с болезненной ясностью поразило воспоминание. Стояла ранняя зима, выпал первый легкий снег. Парк рядом с квартирой, которую они снимали, окутала дрема. Фонтан, покрытый тонким слоем льда, поблескивал на угасающем солнечном свету, скрипели на ветру голые деревья. И посреди этого всего шла женщина, хрупкая, съежившись от холода, неся в изящных руках бумажные пакеты с продуктами. На ней было светло-голубое в горошек пальто, красивое, однако явно изношенное. Длинные шелковистые волосы свободно развевались, скрывая лицо. Она казалась призраком – но призраком доброжелательным.

Позади нее семенил ребенок, девочка не старше трех-четырех лет, с кожей теплого медового цвета и буйной гривой кудрей, кое-как собранных в хвостик. Вдруг девочка издала пронзительный писк. Она заметила вдалеке качели и радостно ткнула в них пальчиком. Шагнула было в их сторону – однако безликая женщина дернула ее назад.

– Нам некогда играть. Нужно домой.

– Но я хочу поиграть, окасан! Я никогда не играю.

– Не сейчас.

– В парке пусто, никто меня не увидит. Никто не узнает.

– Иди тихо, и я дам тебе конфетку. Ну же.

– Но…

– Довольно.

Девочка бросилась на землю, не обращая внимания на холод, и зарыдала. Женщина молча стояла и ждала, когда истерика закончится. Затем пара продолжила путь, и слезы девочки под холодным ветром замерзали на щеках. Красная ленточка в каштановой гриве развязалась – вот-вот улетит.

Дитя обернулось, бросило на качели последний тоскливый взгляд, а потом их с матерью поглотила тьма.

* * *

Той ночью Нори спала беспокойно и внезапно проснулась, сама не зная почему. Было раннее утро, стояла мертвая тишина, даже птицы не щебетали. В груди возникло предчувствие нехорошего, и Нори сразу захотелось позвать Акиру.

Она попыталась сесть, но конечности подвели, наполненные всепоглощающей слабостью. Попыталась закричать, но не послушался и голос. Все тело будто бы заполнила вода, которую нельзя удержать, которая начнет сочиться сквозь поры.

Нори была совершенно уверена, что умрет.

Акико

Не особенно удивляюсь, обнаружив маленькую госпожу еще в постели. Сейчас только половина девятого, а она не жаворонок. Ее брат должен раскрыть мне секрет, как вытащить ее из кровати без рупора. В последнее время она не спала до трех-четырех утра и вставала ровно в семь. Причем постоянно сияет словно светлячок, несмотря на порезы на ладонях и мешки под красивыми глазками. Никогда не видела, чтобы кто-то так радовался столь простой доброте.

Оглядишь комнату – и сразу ясно, чем она занималась. По столу разбросаны ноты, среди них стоят две пустые миски. Подозреваю, таскать мороженое сюда, наверх, ей помогает брат. Юко-сама не любит, когда маленькая госпожа ест сладости: боится, что они испортят девочке зубы и фигуру.

Я вот думаю, что она ребенок, и ей должно быть позволено есть то, что хочется. Но я не Юко Камидза, кузина его императорского величества. Я не владею половиной земли Киото и многочисленными поместьями, разбросанными по всей стране. И потому мои мысли по этому поводу, в сущности, не имеют значения.

Когда Сейко-сама была ребенком, ей тоже не разрешали есть сладости. И она выросла невероятной красавицей, с гладкой и чистой, словно родниковая вода, кожей. Так что, возможно, решение верное.

Я тихонько окликаю девочку, чтобы пробудить ее ото сна. Знаю, она скорее конечности лишится, чем расстроит Акиру-сама опозданием на урок. Совершенно не представляю, почему он помогает маленькой госпоже в ее нелепых затеях. Она не очень-то способная. И даже обладай она талантом, эта ее маленькая блажь никуда не приведет. С другой стороны, девочка совсем юна. Полагаю, она еще не осознала, что любая ее попытка связать себя с Акирой-сама тщетна. Их судьбы непреклонно предопределены, и они разные, как день и ночь. Может, он потакает ей из жалости. Или ему просто скучно. Укромное поместье ни в какое сравнение не идет с шумным сердцем Токио.

Акира-сама, разумеется, исключительно талантлив, что меня нисколько не удивляет. Истинное дитя своей матери.

Девочка не отвечает. А вставать нужно немедленно, чтобы перед занятием успеть позавтракать. Я со смиренным вздохом подхожу к кровати.

И сразу же понимаю: что-то не так. Лицо девочки лишено краски, только на сомкнутых веках алеют неестественно яркие пятна. Выбравшись из-под одеяла, малышка разметалась по постели. Белая ночная рубашка липла к мокрому от пота телу. На подушке засохла корка рвоты, и еще до того, как прикоснуться ко лбу маленькой госпожи, я знаю, что она горит в лихорадке. Мое сердце трепещет от страха, и я удивляюсь сама себе. Неужели я так сильно к ней привязана?

Бегу в сад, где наверняка найду хозяйку, которая ухаживает за своими драгоценными цветами. У нас несколько садовников, а она каждое утро упрямо выходит осмотреть двор лично. Жду, когда она меня заметит. Юко-сама встает, каким-то образом умудряясь выглядеть достойно, даже когда низ ее темно-зеленого кимоно покрыт землей и влажными пятнами росы. Хозяйка убирает с глаз упавшую прядь волос и обращается ко мне:

– Да?

– Что-то с Норико-сама, госпожа. Думаю, девочка больна.

Юко-сама поджимает губы – знак огромного неудовольствия. Знаю, она предпочитает как можно меньше думать о внучке. Хозяйка была в восторге, что у нас поселится Акира-сама, законный наследник мужского пола, и буквально плясала от радости на могиле бывшего зятя. Хозяйку раздражает, что мальчик предпочитает проводить много времени с Нори. Думаю, она боится, что они друг друга испортят. Однако она не хочет ограничивать мальчика. Чего она действительно желает – так это его преданности. Единственным человеком рода Камидза, которого он знал, была его мать, Сейко-сама, и… ну, осмелюсь сказать, что их общение не вызывало у него пламенной семейной гордости. Юко-сама умна. В предстоящие годы мальчик ей понадобится. Если хочется ему развлекаться со своей сестрой-ублюдком, то пусть. Малая цена за сохранение семейного наследия.

После долгой паузы Юко-сама расслабляет губы.

– Обычно она крепка, верно? – спрашивает меня хозяйка.

– Да, госпожа.

– Что с ней?

Я колеблюсь.

– Горячая на ощупь. И крепко спит, я не смогла ее разбудить.

Хозяйка разочарованно вздыхает. Она явно надеялась избежать привлечения людей извне, тем не менее не может закрыть глаза на происходящее. Кохей-сама, уверена, с удовольствием воспользовался бы предлогом избавиться от девочки. Однако Юко-сама не такая, как супруг. Она не питает к этому ребенку любви, но никаких сомнений: она – единственная причина, по которой Нори не отвели в темный лес и не пристрелили словно больную собаку, едва та появилась на пороге.

Очень надеюсь, что Нори не умрет. Она – моя подопечная. И я несу ответственность за ее благополучие.

Признаюсь, когда маленькая госпожа только приехала, я не хотела за ней присматривать. Первые недели я думала, что мне подсунули слабоумную. Клянусь, весь день она сидела на полу и пялилась в стену.

Теперь я не так уж против. Так что лучше, если девочка не умрет.

Не знаю, что буду делать, если она умрет.

Юко-сама делает звонок из кабинета. Не проходит и часа, как я открываю дверь мужчине, дряхлому и сутулому. Хозяйка сердечно его приветствует, а он ей низко кланяется, именуя ее Юко-химэ – принцесса Юко – титулом, который не используется с тех пор, как началась война. Госпожа улыбается и легонько шлепает его веером. Уже по одному этому маленькому жесту очевидно, что они знакомы.

– Спасибо, что пришли, Хироки-сенсей. Как всегда без промедлений.

– С превеликим удовольствием. Ради вашего общества я согласился бы лечить и чуму. Почаще бы в вашем доме болели, да простят меня небеса.

Они еще немного обмениваются любезностями. Он справляется о здоровье супруга Юко-сама и, кажется, остается слегка разочарован, услышав, что с ним все в порядке. Затем госпожа ведет его на чердак.

Я бегу на кухню подготовить чайный поднос. Меня не раз били этим веером по голове за то, что я забывала про чай.

Как раз, когда я собираюсь подняться по лестнице с подносом, из-за угла появляется Акира-сама. От неожиданности я чуть не роняю свою ношу. Никогда не слышу, как он подходит – мальчик умудряется идти, не издавая ни единого звука. Хотя он, само собой, вежлив, красноречив и очарователен, есть в нем нечто, что меня нервирует.

Он смотрит на меня без улыбки.

– Акико-сан. Охайо годзаймас[9]. Вы не видели Норико?

Ну конечно, он понятия не имеет, что происходит. Их урок музыки уже должен был начаться.

– Норико-сама больна. Вашей высокочтимой бабушке пришлось вызвать врача. Они…

Не успеваю договорить, как мальчик делает шаг вперед и забирает у меня из рук поднос.

– Я отнесу, – говорит он. – Спасибо.

А затем он шествует вверх по ступенькам, столь же чинный и собранный, как сам император. Через минуту или две я иду следом.

На чердаке все так, как я и ожидала. Юко-сама потягивает чай за столом, слегка обмахиваясь веером. Молодой господин стоит у кровати, скрестив руки на груди. По его лицу сложно что-то прочесть. Хироки-сенсей осматривает девочку. Он касается ее лба и шеи, бормоча себе под нос. Потом лезет в сумку и достает деревянный шпатель для языка, который довольно неаккуратно сует девочке в рот. Та не шевелится. Когда доктор открывает малышке рот, доносится лишь слабый намек на стон. Хироки-сенсей касается обнаженной кожи ее ключицы; я впервые замечаю, как она припухла и покраснела.

Когда добрый доктор заканчивает осмотр, он издает череду странных звуков, означающих, что он готов сделать вывод.

Юко-сама изображает вежливую, хоть и немного напряженную улыбку. Акира-сама собран и хмур; сложно поверить, что ему всего пятнадцать лет. Он такой же устрашающий, какой была его мать в мгновения недовольства. Господь, помоги нам всем, если однажды мы застанем повторение того дня, когда Сейко-сама узнала, что ее занятия музыкой подошли к концу и она должна немедленно выйти замуж. День, когда она вернулась домой из Парижа и обнаружила: на постели ее уже ждет готовое свадебное платье.

– У ребенка скарлатина, – объявляет доктор как-то слишком уж гордо.

Госпожа Юко не выдает эмоций, но я все же тайком бросаю на нее взгляд. Потому что я знаю, и она знает, что мать Норико тоже заболела скарлатиной в этом возрасте. Сейко-сама частично лишилась слуха в левом ухе и чуть не рассталась с жизнью.

Однако то было совсем другое дело. Сейко-сама единственная наследовала фамилию и титулы. Мы не могли допустить ее гибели. Она была нашей большой надеждой на будущее.

Когда-то, конечно.

Из задумчивости меня вырывают звуки перебранки. Акира-сама едва ли не кричит на свою бабушку. На висках у него пульсируют тонкие голубые венки.

– Что значит, мы не можем себе позволить?

Юко-сама щелчком захлопывает веер и встречает пламенный взгляд внука.

– Я этого не говорила. Я сказала, что этих расходов нет в бюджете.

Доктору хватает порядочности испытать неловкость. Он прижался к кровати, положив ладонь на окаменевшее тело маленькой госпожи. Словно спящий ребенок способен защитить его от перекрестного огня.

Акира зло усмехается.

– Вы хотите сказать, бабушка, мы пали так низко, что не можем включить в бюджет горсть таблеток? Должен ли я просить милостыню?

– Не просто таблеток, – пищит доктор. – Антибиотиков! Новая разработка в области медицины в первую очередь предназначена для солдат. Особенно сейчас, с оккупацией… Они дорого стоят, а также их трудно достать. Американцы контролируют…

– Мне плевать, – коротко перебивает Акира. – Я только что слышал ваши слова о том, что без них она может умереть.

Доктор склоняет голову.

– Акира-сама… если позволите, дети веками переживали скарлатину и без подобных средств. Есть шанс, что она поправится, если мы просто подождем. Как я говорю, дети переносят скарлатину с давних времен.

– И многие от нее умирают. Вопрос не подлежит обсуждению. Ступайте и принесите лекарство. Я прослежу, плату вы получите.

Моя госпожа встает из-за стола – к моему великому изумлению, с улыбкой. Не знала бы я ее лучше, сказала бы, что она находит сильную личность Акиры… забавной. Никогда не видела, чтобы кто-то бросал вызов Юко-сама и получал в ответ улыбку.

– Дражайший внук, в этом нет нужды. Я сама про-слежу.

Она щелкает пальцами. И это намек, что мне пора воплощать ее желания в жизнь.

Не хочу уходить, однако мне платят не за то, чтобы я что-то хотела. Не за то, чтобы я что-то думала. А за то, чтобы я выполняла работу. Я служу семье Камидза, но в основном – госпоже Юко. Много лет назад моя семья присягнула на верность ее семье. У маленькой госпожи своя роль в жизни, и вскоре она об этом узнает.

Пусть у нее будет еще несколько лет относительного счастья. Хотя бы этого, полагаю, она заслуживает.

* * *

Боль пришла быстро. Обратный путь, путь к жизни, Нори искала долго.

Она продиралась сквозь густой туман, с трудом поднимая конечность за конечностью. Навалилась такая тяжесть, словно к каждой косточке привязали по огромному камню. Потом кто-то прикоснулся к ее… голове? Спине? Рукам? Было не разобрать, тело казалось единым сгустком. К губам прижалось нечто теплое, со вкусом окаю[10] и капельки корицы. Знакомый вкус пробудил желание поесть, это было единственное, что умела готовить мать.

Ложка продолжала мягко давить на губы, и Нори ее впустила; инстинктивное желание сглотнуть пересилило замешательство.

Жарко. Господи, почему так жарко? Все горело. Каждый вздох был милостью, подарком небес, который мог больше не повториться. Воздух в легких казался слишком густым, чтобы принести облегчение.

Нори смутно слышала разговоры. Словно она под водой, а говорят на поверхности. День сейчас или ночь? К губам снова что-то поднесли… Вода! Желанная, потому что может погасить гнетущий жар.

Но вместе с водой что-то… твердое. Оно царапнуло горло, и Нори дернулась, пытаясь избавиться от помехи, однако ей не дали открыть рта. Сопротивляться не было сил. Нори сглотнула, и следом вновь появилась вода, облегчая боль.

Цикл повторялся, долго ли, часто ли – Нори понятия не имела. Как только она чувствовала ложку, то открывала рот.

Иногда ко лбу прижималось что-то прохладное. Освежающее. Приятное. Хотелось сказать «спасибо», но почему-то не получалось.

Мало-помалу туман рассеивался. Нори стала лучше понимать, что происходит. Она могла бы даже есть в постели, прислоняясь к подушкам, если бы смутные силуэты ей помогли.

Теперь она знала, что ложку держит Акико, а в углу притаился Акира. Он молча сидел и читал книгу – и когда Нори просыпалась, и когда засыпала. Ей не хватало сил позвать его по имени.

Прошло еще некоторое время. Дни или недели.

Немного окрепнув, во время кормления Нори стиснула запястье Акико и попросила чуть-чуть мороженого. После долгого молчания голос прозвучал слабо и хрипло. Служанка на мгновение оцепенела, затем расплылась в широкой улыбке.

– Как скажете, маленькая госпожа.

Выходя из комнаты, Акико наклонилась и прошептала что-то Акире на ухо. Мальчик оторвал взгляд от книги – и встретился с сестрой взглядом. И тогда Нори поняла, что не умрет.

Глава пятая

Лютики

Киото, Япония

Лето 1951 года

Лето подходило к концу, дни стояли теплые и ветреные. Иногда Акира отменял одно-два занятия, чтобы выполнить кое-какие поручения или навестить друзей в Токио. Нори сидела у двери, пока он не возвращался. Ее постоянно терзал страх, что брат к ней не вернется.

Чтобы свести ее жалобы к минимуму, Акира подкупал сестру безделушками из города. Вернувшись из недельной поездки в Токио на конкурс скрипачей, он вручил ей плюшевого кролика. Акира отказался говорить, победил он или нет, однако Нори ухитрилась подсмотреть, как в его комнату принесли новый сверкающий трофей.

– Увидел его на витрине магазина, – сухо отметил брат, протягивая игрушку. – Последний в продаже, так что не потеряй, вряд ли смогу достать еще одного.

Плюшевый кролик был просто восхитителен, с белоснежным мехом и радостными черными глазами-пуговичками в форме полумесяца. Вокруг его шеи красовалась ярко-желтая лента, повязанная бантом. Присмотревшись, Нори различила вышитые на шелке крошечные солнышки.

Она назвала игрушку Шарлоттой, в честь героини «Оливера Твиста». Благодаря Акире, у которого с самого детства английский был вторым языком, Нори преодолела уже примерно три четверти этого произведения. Пока она оправлялась от болезни, Акира садился у ее постели и читал ей вслух.

С того дня Шарлотта сопровождала Нори повсюду. Когда девочка ела, крольчиха сидела под стулом. Когда шло занятие, Шарлотта занимала место на пианино. Ее улыбка была пришитой – а потому не исчезала, даже когда Нори запиналась, а Акира с отвращением кривился.

Как-то во время урока Нори пошутила, что, если Акира хочет добиться результата, надо попробовать ее лупить. Она ожидала услышать смех, но брат лишь тяжело на нее посмотрел.

– Она тебя бьет?

Нори мгновенно стало неловко. С равнодушным Акирой она еще могла иметь дело; серьезный был зверем совершенно иного рода.

– Ну… чуть-чуть.

Акира нахмурился и опустил чашку с чаем на приставной столик.

– Часто?

– Каждую… неделю. Ничего страшного, правда.

Акира потребовал подробностей, и Нори пришлось рассказать ему о визитах бабушки и порке, которая неизбежно за этим следовала. Нори рассказала все – в том числе и о специальных ваннах, предназначенных для химическог-о осветления кожи. Акира слушал с суровым лицом.

– Это больше не повторится, – произнес он, сунув ей в руки еженедельное задание – четыре произведения, которые нужно выучить наизусть и сыграть. – Здесь Брамс. Ты с ним еще не знакома. Его стиль покажется тебе трудным, но я ожидаю, что ты его все равно освоишь. Ясно?

– Постараюсь, аники.

– Я сказал не постараться, а освоить. И продолжай играть пьесу, которую я дал тебе на прошлой неделе. Я скоро вернусь.

– А какую именно?

Акира пожал плечами. Было ясно, что его внимание уже сосредоточилось на чем-то ином.

– Любую. Они все вышли ужасно, тебе есть над чем потрудиться.

Нори не стала гадать, что Акира намерен сделать. Он делал то, что хотел и когда хотел, а остальной мир ему повиновался. Акира был единственным законным наследником. И дражайшая бабушка скорее отпилила бы себе ногу, чем позволила бы сказать, что Юко Камидза несет ответственность за гибель семейного наследия… Правда, с тех пор, как Акира объяснил, что монархия жива разве что номинально, Нори не знала, какую пользу им это наследие принесет. Благородные кугэ[11], от которых происходила семья Камидза, аристократия императорского двора кадзоку[12], к которой принадлежала бабушка, – все это в прошлом. Теперь кузены императора или рисоводы – в новой Японии все были равны.

Акира говорил, что переход от старого общества к новому происходит не очень гладко. Почему Акира все ей объяснял, почему его волновали события ее жизни, для Нори по-прежнему оставалось загадкой. Она знала, что в лучшем случае могла надеяться быть для него развлечением. Через много лет, когда они оба вырастут, Акира будет очень важной персоной. Пусть после войны сословия и наследственные титулы официально отменили, люди, как правило, все еще верили в силу крови. Кроме того, по-прежнему имели весьма немалый вес богатство и репутация семьи. Может, Акиру больше не назовут принцем, но относиться к нему будут как к принцу.

А она, вероятно, продолжит сидеть на чердаке, наблюдая, как распускаются и умирают цветы.

Нори потрясла головой. Такие мысли служат лишь одной цели – удручать.

Она не слишком зацикливалась на матери, или будущем, или зияющей бездне пустоты, которая занимала в ее груди место сердца. За годы, проведенные здесь в полной изоляции, Нори научилась не думать слишком много. Иначе с большой вероятностью начала бы биться головой об пол.

Вернувшись, Акира легонько хлопнул сестру по спине, чтобы поправить осанку, но ничего не сказал. А она не спросила, куда он ходил и что говорил. Однако каким-то образом поняла, что к ней больше никто не притронется.

Спустя несколько минут Акира ее отослал.

– Иди поиграй, – произнес он, указывая на дверь. – Мне нужно репетировать для национального конкурса.

Нори разрывалась между разочарованием и облегчением, что больше не нужно продираться через слишком сложные для нее произведения.

– А нельзя послушать, аники?

– Нет, – сварливо отбрил брат, не глядя на Нори. – У тебя выражение лица делается нелепым, и это отвлекает.

– Чем же мне тогда заняться?

– Не знаю. Чем занимаются нормальные дети.

– Я не понимаю, что это значит.

– Тогда иди и пялься в стену, мне все равно. Я не могу постоянно тебя развлекать.

Нори прикусила язык и вышла из комнаты. Неподалеку ее ждала Акико.

– Занятия закончились, маленькая госпожа?

– Меня выгнали, – буркнула Нори. – Ему нужно готовиться к какому-то дурацкому соревнованию.

Акико приподняла уголки губ в улыбке.

– Ваш брат – лучший исполнитель страны в своей возрастной категории. Для него это вопрос большой гордости.

– Гордость, гордость, гордость, – проворчала Нори. – В этом доме только о ней и говорят!

– Гордость присуща мужчинам, Нори-сама. Возможно, вам ее полностью и не дано понять.

– Но обаасама тоже все время о ней говорит, а она не мужчина.

Акико фыркнула и прикрыла ладошкой рот, сдерживая смех.

– Ваша высокочтимая бабушка… не похожа на большинство женщин, маленькая госпожа.

Нори неохотно вернулась на чердак. Вяло поковыряла обед и отодвинула стакан молока.

– Хочу что-нибудь сладкое. Пусть кухарка приготовит мне торт.

Акико вскинула бровь.

– Какой же торт?

– Хочу лимонный. И чтобы со взбитыми сливками.

Служанка поклонилась и вышла, оставив Норико томиться в одиночестве. Девочка раздраженно походила по чердаку, взяла сборник стихов и, устроившись у окна, принялась читать. Учебник истории, который ей дал сенсей, лежал на верхней полке и собирал пыль. Когда через несколько недель занятия возобновятся, Нори явно нарвется на суровую выволочку. Саотомэ-сенсей всегда уезжал на лето, однако ожидал, что она не забросит учебу.

Нори просидела за чтением несколько часов, а когда принесли торт, слегка поковыряла в нем ложкой. Немного поиграла с Шарлоттой. Отказалась от ужина и пропустила мимо ушей возражения Акико.

Когда служанка велела ей идти спать тоном, который означал «не спорь, или я пожалуюсь бабушке», Нори произнесла про себя бранное слово.

Натянув через голову ночную рубашку, она ощутила за спиной чье-то присутствие.

– Нори.

Судя по тону, брат был ею недоволен.

Нори повернулась.

– Аники…

Его взгляд словно обдал холодным душем.

– Слышал, ты ведешь себя как капризный ребенок.

– Я не вела себя как капризный ребенок.

Ложь была настолько ужасной, что Нори с трудом сумела сохранить невозмутимое выражение лица. Однако на кону стояла гордость. Проклятая гордость Камидзы. Хоть сколько-то ее может оказаться и у ублюдка.

Акира закатил глаза и нетерпеливо посмотрел на свои наручные часы, словно Нори встревала в его тщательно спланированный график.

– Брось. Я не могу проводить с тобой каждую свободную минуту. И даже если бы мог, то не захотел бы. Что ты собираешься делать, когда начнется школа?

У нее пересохло во рту.

– Гакуэн? Школа?

Акира снова закатил глаза, и Нори подумала – несколько язвительно, – что поделом ему будет, если они там и застрянут.

Тусклый свет комнаты еще больше подчеркивал бледность брата, и Акира сиял, словно Иисус перед грешниками. Само его присутствие проливало флуоресцентный свет на все, чего у Нори не было.

– Да, школа. Мои занятия начинаются через несколько недель. Я и так все откладывал, смерть отца послужила достойным оправданием. Я не то чтобы в восторге от места, которое выбрала для меня старуха. Но у них есть учитель музыки мирового класса. Поэтому я согласился на сделку. Так вот, меня не будет весь день. И пока меня нет, тебе нельзя морить себя голодом.

– Я хочу с тобой! – Нори изо всех сил старалась сделать голос каким угодно, кроме умоляющего. К сожалению, получалось не очень убедительно. – Пожалуйста! Я хорошо учусь. Правда! Я могу ходить с тобой. Я тебя не опозорю, честное слово.

Его лицо потемнело.

– Нори, у меня другой год обучения. Кроме того, в мою школу не принимают детей твоего возраста.

И невысказанное: «И ты мне там все равно не нужна».

– И что? Есть школы для девочек моего возраста. Я знаю, что они есть. Сенсей в такой преподавал. Я пойду туда.

Акира одарил ее долгим, серьезным взглядом.

– Ты же знаешь, что это невозможно.

Перевод: «Если ты не понимаешь, что это невозможно, ты полная идиотка».

Нори впилась ногтями в ладони.

– Школе все равно! Все равно, и ты сам это знаешь. Там полно американцев…

Акира вскинул бровь.

– Только не в Киото. И как ты об этом узнала?

Нори уставилась в пол. Она-то идиотка, сомневаться не приходится, но даже она могла сделать простейший вывод. Все ненавидят американцев. И все ненавидят ее. О чем-то это говорит.

– Газету читаю. Акико иногда ее приносит, хоть ей и не положено. И я слышу, как сплетничает прислуга. И знаю про американцев. Они победили в войне, так ведь? Вот почему они здесь. Вот почему…

Нори умолкла. Она не до конца постигла значение слова «война», однако понимала: ее народ чувствует от американцев угрозу. И тайный страх, который она годами отталкивала, говорил, что ее отцом был американец. Откуда еще взяться такой коже? Коже, которую Акико назвала «цветной», когда Нори спросила, зачем ей нужны ванны.

Здесь нет цветных людей. Зато в Америке, как Нори читала, есть люди всех мастей, каких только можно себе представить. Всех цветов кожи, всех рас на планете.

У нее был еще один страх, самый глубинный, самый страшный: ее отцом был солдат другой стороны. Один из тех, кто явился на родину ее семьи, попытался уничтожить ее народ, традиции, наследие. Один из тех, кто отнял власть монархии, кто обрушил с небес огонь. Все встало на свои места. Существование Нори было воплощением предательства.

Акира быстро подошел и уверенно опустил на ее макушку ладонь. Нори посмотрела на брата снизу вверх, твердо решив не заплакать. Акира прочел ее мысли так легко, словно они проявились буквами у нее на лбу.

– Ты не американка, Норико, – прошептал Акира, медленно и отчетливо. – Ты своя.

Теперь настал черед брата лгать. Смелый взгляд Нори вызывал его на откровенность.

– Мой отец не был своим. Он был американцем, так ведь? Одним из тех, кто всем вредит?

Впервые с тех пор, как Нори его увидела, Акира растерялся. Разговор вышел из-под контроля, и было кристально ясно, что ему это не нравится.

– Твой отец… никому не вредил. Насколько я понимаю, он был всего лишь поваром. Он приехал до… до того.

– До войны?

– Нори, сейчас, наверное, не…

Она стиснула кулаки – и проронила слова, которые всегда боялась произнести:

– Просто расскажи уже.

И тут свершилось. В посудную лавку вломился слон, которого они оба избегали с того дня, как брат появился на пороге дома семьи Камидза. Потому что слон существовал лишь в том случае, если его кто-то признавал. Дабы сделать его осязаемым, дабы придать ему сил, требовалось добровольно шагнуть в ловушку. Нори этого избегала. Она была на седьмом небе от счастья, что у нее теперь есть аники, и отодвинула остальное в сторону. Потому что каким-то образом понимала: как только этот разговор состоится, все изменится навсегда.

Однако Нори больше не могла окутывать себя неведением; за какие бы хрупкие заблуждения она ни цеплялась, им вот-вот предстояло освободиться от теней и выйти на неумолимый свет.

Акире было ужасно не по себе. Он нервно теребил рукава бордовой рубашки.

– Рассказывать тебе об этом не мое дело. Должен кто-то другой.

– Кто же мне расскажет, аники? – осведомилась Нори, схватив брата за руку, лежавшую у нее на плече. – Никто. Никто ничего мне не говорит. И я отчасти была за это благодарна. А теперь я хочу знать правду. Скажи мне, кто я такая.

Акира на мгновение смежил веки. Когда он снова открыл глаза, то выглядел почти печальным.

– Нори, присядь.

* * *

Последовавшая тишина заполнила комнату, как ядовитый газ. Нори разинула рот и никак не могла его закрыть. Ее глаза лихорадочно метались туда-сюда, как стеклянные шарики, пущенные детской рукой. Она так сильно тянула себя за волосы, что едва не выдирала их из головы.

Акира сидел за столом напротив сестры, аккуратно сложив руки перед собой, и смотрел на нее с явным беспокойством.

– Норико… ты должна была знать.

– Я не знала, – прошептала она, не глядя в ответ, не желая видеть в его глазах жалость. – Я не знала, что мое рождение разрушило твою семью.

– Наша мать и мой отец не были счастливы. Они не испытывали друг к другу ненависти, однако и счастья не было. Мать не хотела выходить за него замуж. Ни за кого не хотела, но ей не оставили выбора.

– Она нарушила свадебные клятвы, – всхлипнула Нори тихим, жалким голоском, на который она, как ей думалось, уже была не способна. – Предала твоего отца. Предала Бога. Совершила прелюбодеяние. С американцем.

Акира пожал плечами.

– Она ушла, когда мне было четыре. Я мало что об этом помню, да и она не говорила нам, куда собирается. Тогда мать, полагаю, поняла, что беременна тобой. Но ее и до того постоянно не было рядом. Она общалась со странными людьми, все время где-то пропадала. Очень сомневаюсь, что твой отец был первым, кого она пустила в постель. Впрочем, настолько я знаю, с людьми иного цвета кожи ее не видели никогда. Наверное, интересовалась экзотикой.

Если от этого Нори должно было стать легче, то на деле эффект получился полностью противоположным. Ее буквально вывернуло наизнанку. От едкого привкуса желчи заслезились глаза.

Нори с трудом оторвала взгляд от пола и уставилась на свои руки. Они так дрожали, что с ними было не совладать. Акира поднялся, подошел к ней, тактично обогнув лужу рвоты, и протянул стакан воды, однако Нори покачала головой.

– Мне так жаль, – прошептала она, и по ее щекам покатились крупные слезы. – Акира, мне так жаль, что я така-я…

Вряд ли мать, будучи столь вульгарной, удосужилась попросить у Акиры прощения за то, что бросила его и навлекла позор на всю их семью. А посему эта ноша легла на плечи Норико.

Брат снова пожал плечами, глядя на нее.

– Сейко сама принимала решения. Такова жизнь. Мой отец был хорошим человеком и хорошо меня воспитал. По правде говоря, наверное, мне было без нее даже лучше.

– Но я…

– Ты не виновата. Так что тихо.

Нори вытерла глаза.

– Где она?

Казалось удивительным, что вопрос, который снедал ее столь долго, странным образом диктовал ей каждый шаг по этой земле, можно изложить так просто: всего два коротеньких слова.

Акира пожал плечами.

– Не знаю, и мне все равно. Никто ничего о ней не слышал с тех пор, как она высадила тебя на пороге этого дома.

Нори хотела спросить, не думает ли Акира, что их мать умерла. Однако с губ сорвался иной вопрос:

– Ты ее ненавидишь?

Акира закрыл глаза – и на мгновение будто стал старше на много лет.

– Нет. – Он пробежал пальцами сквозь свои взъерошенные волосы. – Не ненавижу. А ты?

Нори невольно нащупала завязанную бантом на шее травянисто-зеленую ленту. В памяти сохранился день, когда она ее получила – как сохранились дни, когда она получила и остальные подарки.

– Нет, – шепнула она.

Хотя на глаза вновь навернулись слезы, Нори их остановила. Они не прольются. Больше ни одна слеза не скатится по ее щекам из-за Сейко Камидзы.

Странно теплые руки Акиры подняли девочку со стула. Она обмякла, и он прижал ее к себе, как неоперившегося птенца, неспособного двигаться самостоятельно. Объятие продлилось долгий миг. Акира еще никогда ее не обнимал.

Нори зажмурилась, слушая биение его сердца. Даже оно казалось мелодичным. Дыхание Акиры было медленным и ровным, оно дарило уверенность в том, что жизнь продолжается.

Краткий миг прошел, Акира ее отпустил.

– Ложись спать, – произнес он. – И не опаздывай завтра на занятие. У нас будет Шуберт.

Нори посмотрела ему вслед и еще долго после того, как он скрылся, видела в темноте призрачный силуэт.

Той ночью она так и не заснула. Лежала в постели, уставившись широко распахнутыми глазами в потолок, и изо всех сил сдерживала слезы. Невидимая стена, отделявшая ее от воспоминаний о прошлом, разрушалась кусочек за кусочком.

Однако Нори по-прежнему не могла разглядеть лицо матери. Она видела только глаза.

И теперь девочка наконец осознала, зачем эта стена была нужна. Не мучить ее, скрывая славные деньки блаженства с матерью, которая ее любила. А защитить от матери, которая ее не любила.

Дым. Столько дыма. В квартире всегда пахло дымом, щелоком и уксусом.

Мать часто старалась вывести из дома запах сигарет. Бывало, она приводила по вечерам людей – когда до этого, как правило, весь день отсутствовала. Мать наносила румяна и алую помаду, брызгала на себя мятным парфюмом. На туалетном столике всегда стояла ваза с высокими фиолетовыми цветами. Нори запомнила это особенно отчетливо.

Когда прихорашивание подходило к концу, раздавался стук в дверь. Мать отправляла Нори в комнату и запирала ее на ключ снаружи.

Нори никогда не били, никогда на нее не кричали. Но и не целовали, не обнимали, не обращались к ней с нежностью. Мать была образцом безучастия. Ни ненависти, ни любви.

Нори сотрясалась от беззвучных рыданий. Она могла подавить слезы и звуки, но ее грудь вздымалась и опускалась с силой небольшого урагана, полностью игнорируя волю своей хозяйки.

Мать бросила Нори не для того, чтобы та достигла совершенства. Не для того, чтобы преподать ей урок, не для того, чтобы сделать ее «хорошей».

Она хотела, чтобы Нори просто не было.

Без ребенка мать становилась свободной. Больше никакого стыда, никаких трудностей. Все просто. До боли, до боли просто.

Все это время Нори просила Бога о даре – не подозревая, что давно его получила. Маленький пузырь, сотканный из смеси мечтаний, надежды и вопиющей глупости, – не клетка, как она думала. Это ее щит.

Мать за ней не вернется. Она никогда, никогда не вернется.

И осознание наконец заставило слезы пролиться.

Глава шестая

Амэ (Дождь)

Киото, Япония

Лето 1951 года

Следующим утром брат разбудил ее на рассвете и, не говоря ни слова, потащил вниз по лестнице, после чего велел ждать в гостиной. Ошеломленная Нори молча проследила, как он исчез в кабинете, чтобы «перемолвиться словечком с нашей дорогой бабушкой».

Акико уставилась на девочку, явно не понимая, стоит ли вообще о чем-то спрашивать.

– Маленькая госпожа… – начала она.

– Я не знаю, – прошептала Нори, потянув себя за локо-н.

Нерасчесанный, ничем не скрепленный, он поймал ее палец в ловушку из узелков и отказался отпускать. Нори, все еще в ночной рубашке, вздрогнула под порывом сквозняка.

– Посмотрите, что там происходит.

Акико кивнула и направилась к выходу из комнаты, однако помедлила, прежде чем свернуть за угол. Она ведь должна была следить за подопечной. Если что-нибудь окажется сломано, поплатятся они обе.

Нори криво улыбнулась.

– Не волнуйтесь, Акико. Я никуда не уйду. Обещаю.

В большем служанка не нуждалась и оставила Нори одну. Никто, даже бабушка, не сомневался в ее послушании. Это был единственный ее истинный дар.

Удивительно мягкие ковры под босыми ногами наверняка стоили невероятно дорого, и Нори осторожно с них сошла. Что бы ни говорил Акира, она не считала себя полностью в безопасности от побоев. Бабушка не из тех женщин, которыми можно помыкать, не следует испытывать новообретенную удачу.

Девочка стояла, прижимаясь спиной к стене, стараясь ни к чему не прикасаться. В самом доме ей по-прежнему было неуютно. Даже в одежде она чувствовала себя обнаженной.

Двадцать минут превратились в час. С каждым мгновением ее беспокойство росло.

Нори не имела ни малейшего понятия, о чем сейчас говорят бабушка и Акира. Обычно в ответ на запросы Акира получал вздох, трепет веера и спокойное «как хочешь, дорогой» или «Ну, если нужно». А чтобы беседа тянулась так долго… Что брат решил попросить на этот раз? Голову пророка на серебряном блюдечке?

Наконец спустя, казалось, тысячу лет Акира вернулся в гостиную. Выражение его лица подсказало Нори, что, чего бы он ни хотел, он вышел победителем. Брат смотрел на нее с огоньком в глазах, которого девочка раньше не замечала.

– Нори, – шепнул он странно высоким голосом. – Пойдем со мной.

Она могла бы спросить зачем. Она могла бы спросить, куда они направляются. Но не сделала ни того ни другого.

Она безмолвно протянула руку. Акира взял ее, и Нори вдруг поняла, что у него вспотели ладони. Брат повел ее по извилистым коридорам огромного дома.

Нори видела двор только из своего окна. И теперь, стоя за тонкой раздвижной дверью, осознала, что никогда не видела его на уровне глаз. Она чувствовала чистый воздух. Ветерок скользнул по коже нежной лаской – настолько нежной, что Нори чуть не заплакала.

– Я не могу, – прошептала она. – Это… это же самое важное правило. Мне нельзя выходить. Меня увидят.

– Кто тебя увидит, Норико? – серьезно спросил Акира. – Ближайший дом за много километров отсюда. И вся территория огорожена.

– Но бабушка говорит…

– Она разрешила. Надо лишь, чтобы я пошел с тобой, чтобы ты держалась подальше от ее роз и чтобы ты не гуляла, когда солнце высоко в небе – ради цвета лица.

Нори почему-то сильно сомневалась, что бабушка использовала столь кроткие обороты.

– Не могу, – снова прошептала она, впиваясь ногтями в ладони в тщетной надежде, что это поможет ей как-то закрепиться: голова шла кругом. – Я не…

– Я вижу, как ты смотришь наружу. Жалкое зрелище. Как побитый щенок. И ты говоришь, что не хочешь?

Нори ощетинилась. Он понятия не имеет, этот золотой мальчик, сколько ночей она провела в безмолвном отчаянии, мечтая об открытом небе.

– Нет, я говорю, что не могу. Она меня убьет, аники. Обаасама готова дать тебе все на свете, я знаю, но не это. Если кто-то узнает, сплетни будут преследовать и тебя, и твоих близких еще сотню лет. Мы никогда не смоем это пятно. Вот почему я должна оставаться в доме. Вот почему она подкупает прислугу дорогими подарками. Вот почему она бесчисленное количество раз твердила мне, что шаг одной ногой за порог – это смерть.

– А я говорю, – прошипел Акира, опуская лицо так, чтобы оно оказалось на уровне ее глаз, – что я нужен ей больше, чем титулы, или деньги, или поместья. Больше, чем прислуга, или машины, или это архаичная честь, за которую она цепляется. Ей нужен я. Она слишком стара, чтобы заводить новых детей, а мать уже наверняка лежит мертвая в канаве. Я нужен ей здесь, я нужен ей живым, я нужен ей, чтобы родить ребенка от какой-нибудь всей из себя изящной и благородной девушки из столицы. Вот ты ей не нужна. Желала бы она твоей смерти, ты уже была бы на том свете, глупая девчонка.

Акира сжал ее плечи так крепко, что ей захотелось вскрикнуть, но ничего не вышло. Нори могла лишь бессильно смотреть на него, разинув рот, и дрожать.

Акира уже не просто смотрел ей в глаза – он заглядывал в самую суть ее существа. И как на ладони видел все, чего там не хватало. Нори попыталась возмутиться, однако удалось только всхлипнуть. Акира пропустил этот звук мимо ушей.

– Знаешь, как поступил бы мой отец, родись ты под крышей его дома? Сам бы вытащил тебя из чрева нашей матери, отнес за сарай и бил бы о камни, пока твой череп не стал бы мягким, как вареное яйцо. Или, пребывая в более милосердном настроении, он попросту приказал бы тебя задушить. Ты уж точно не осталась бы жива и не ходила в шелках, не ела бы лимонные торты, и тебе бы не прислуживали. Семья моего отца не сравнится в величии с этой, но верит в старые обычаи. Если у кого-то и появлялся незаконнорожденный ребенок, поверь мне, ни один не протянул так долго, чтобы это отложилось в памяти. До конца месяца тебе исполнится одиннадцать. Одиннадцать лет ты жила, дышала, ела, спала и мочилась в фарфоровые унитазы. Я тебя умоляю, Нори, ты могла умереть от скарлатины, а тебе спасли жизнь. Так что да, тебя ненавидят. Не отрицаю. Но это совершенно не причина не выходить наружу.

И с этими словами брат разжал хватку. Отшатнувшись, Нори машинально положила руку на плечо – потрогать те места, где наверняка скоро проявятся синяки.

Что бы ни нашло на Акиру, все кончилось. Выражение его лица было спокойным, почти скучающим. Он терял интерес. Не только в этом разговоре – в самой Нори.

Ее охватила паника, заставила окаменевшие ноги сдвинуться. Девочка с трудом преодолела расстояние до двери и прижала ладони к дереву, которое отделяло ее от внешнего мира.

Она слышала щебетание птиц. Поздний август медленно перетекал в сентябрь. Дни стояли не такие жаркие, как раньше, однако Нори все равно чувствовала, как по кончикам пальцев растекается приятное тепло. Она всегда думала, что мать за ней вернется и выведет ее на улицу, с улыбкой и словами: «Пойдем домой». Это служило ей опорой, верой, постоянной молитвой.

И теперь Нори знала, что этого не произойдет. Она хотела выйти наружу, хотела очень, очень сильно. Вот только сделать этот шаг в одиночку – значит признать, что твоя вера всего лишь несбыточная мечта.

Она крепко зажмурилась и потянула дверь. Створка легко скользнула в сторону, и внутрь хлынул солнечный свет.

Открыв глаза, Нори почти ослепла. Спотыкаясь, вышла во внутренний дворик. Кирпичи обожгли ей босые ступни, и она вскрикнула.

Ладони Акиры прижались к ее пояснице, подтолкнули вперед, и это прикосновение оказалось куда нежнее, чем прежде.

Ноги касались чего-то прохладного и немного колючего, но мягкого. Начало возвращаться зрение, хотя перед глазами все еще плясало множество белых и фиолетовых пятен.

Нори рухнула на колени, раскинула руки, позволяя травинкам скользить между пальцами.

Ох.

Она забыла запах травы.

Акико

Я наблюдаю за ними из дверного проема, наполовину скрытая тенью. Мальчик меня заметил, но, похоже, мое присутствие его ничуть не беспокоит. Он сидит на каменной скамье под старым персиковым деревом и следит за девочкой с абсолютным спокойствием, его гладкое красивое лицо не выдает ни одной мысли. Словно натурщица, что позирует для картины.

Девочка лежала на спине в траве, смяв под собой буйные темные кудри, не мигая широко распахнутыми глазами, по меньшей мере целый час.

Небо сегодня девственно-голубое, чистое и бескрайнее, как океан. Густые, как взбитые сливки, облака плывут по ветру беспутными кораблями. Могу понять ее восхищение. Она не видела неба уже почти три года. Для ребенка это наверняка целая вечность. Она очарована.

Теперь ее удержать невозможно. Она перебегает с одного места на другое, постепенно покрываясь грязью. Белая ночная рубашка уже не такая белая, и мне предстоит долгая ночь за выведением пятен. Девочка провела несколько минут у пруда, пытаясь погладить рыбу, взвизгнула от восторга, когда пальцы коснулись цветной чешуи. Рубашку ни за что не отстирать, и объяснять, почему девочке нужна новая, придется мне. Чудесно. О, погодите-ка… куда она подевалась? Не успеваю я выговорить хоть слово, как она оказывается у березы и лезет наверх. Что, черт возьми, нашло на это дитя? Дерево высотой метров тридцать, можно сломать шею.

Ее брат меня опережает. Он пулей проносится через двор, хватает девчонку за лодыжку, одним коротким движением дергает вниз. Пытается ее поймать, и оба валятся на землю.

Он еще не встал, а маленькая госпожа уже бежит дальше, теперь к персиковому дереву.

– Хочу персик! – вопит она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мальчик смотрит на девчонку так, словно уже сожалеет, что решил за нее вступиться. Честно говоря, я в шоке, что Юко-сама согласилась. Если узнает Кохей-сама, девчонка откроет для себя такой мир боли, какой не в состоянии и представить.

Даже Акира-сама беззащитен перед гневом этого человека. Титул наследника – далеко не гарантия безопасности.

Однако все обитатели поместья придерживаются общего мнения: не стоит рассказывать Кохею-сама то, что ему не нужно знать. Да и все равно он бывает здесь так редко, что не успевает ничего заметить. Кохей-сама предпочитает общество важных людей в Токио, а Юко-сама предпочитает безраздельно властвовать здесь, в Киото.

Акира просит сестру держаться подальше от розового сада. Девчонка не обращает внимания на его слова, тянется сорвать цветок и царапает палец о шип. Но ее радость от этого ничуть не ослабевает. Она носится туда-сюда, свободная, необузданная, и я впервые вижу в ней нормального ребенка. Осознание, что уже скоро, очень скоро ее снова посадят в клетку, трогает меня почти до слез.

Небо темнеет, издалека доносится раскат грома. Если Норико его и слышит, то ее это не волнует. Акира укрылся под навесом неподалеку от меня. Он наблюдает за сестрой, и на его лице написано раздражение, однако он не пытается позвать ее внутрь.

Небеса гремят последним предупреждением, и на землю обрушивается холодная, плотная пелена воды. Харэнотиамэ. Дождь после солнца.

Девчонка стоит неподвижно, запрокинув лицо и широко раскинув руки. Ее тонкая одежка уже стала совершенно прозрачной. Простудится до смерти. Больше не могу молчать, зову ее по имени. Вряд ли она меня слышит.

Теперь она кружится, танцуя под музыку, которая звучит лишь для нее. За ревом стихии ничего не разобрать, но я вижу, как девочка шевелит губами, повторяя одно и то же слово: «амэ». Дождь.

Краем глаза смотрю на лицо Акиры-сама, по обыкновению отрешенное. Спустя некоторое время, которое кажется мне произвольным промежутком, но для него является тщательно выверенным интервалом, Акира-сама зовет сестру в дом:

– Нори!

Вот и все, что он говорит. Девочка роняет пригоршни травы, которые держала в крошечных ручках, и бежит к брату.

Она смотрит на него снизу вверх, и я понимаю, что еще никогда ни у кого не видела такого чистого, абсолютного преклонения. Слишком всепоглощающего, чтобы назвать его любовью. Любовь может ослабнуть или оказаться забыта ради другого человека. Она может исчезнуть без причины, без объяснения, словно ее унес вор, прокравшись посреди ночи.

Но то, что сейчас отражается на лице Нори, не способно исчезнуть, не способно умереть. В ответ брат рассеянно гладит ее по мокрой макушке, словно щенка.

Бедняжка. Она всем сердцем стремится к тому, чего не может иметь.

Они существуют на параллельных волнах, которые никогда не соприкоснутся.

Нори, конечно, еще не отдает себе в этом отчет. А ее брат слишком превознес над нами свой гений, чтобы я притворялась, будто он совсем слеп и не понимает очевидную истину.

Он либо садист, либо настолько же глуп, как и она. И я не могу сказать, что хуже.

* * *

Уроки скрипки отныне проходили на свежем воздухе.

Акира и Нори садились на скамейку под персиковым деревом, где листва защищала их от палящего солнца. Живописные окрестности улучшали Акире настроение – мостик через пруд, бесконечные ряды цветов разнообразных оттенков. Акира терпеливо перечислял для Нори названия деревьев, объяснял традицию прудов. Рассказывал, что некоторым деревьям здесь по тысяче лет, и Нори должна чтить землю, потому что в этой земле она берет начало.

Нори стала играть немного лучше. Акира, конечно, этого не говорил, но она знала. Словно в пику ее безмолвным мыслям брат легонько шлепнул ее по затылку.

– Следи за трелью.

– Гомэн[13], аники.

Норико сыграла снова.

Акира глубоко вздохнул и бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Как так выходит, что когда я тебя поправляю, ты умудряешься исполнить фрагмент еще хуже?

– Я не могу сыграть быстрее, аники.

– Не льсти себе. Ты даже в нотах ошибаешься, что ж говорить про быстрее… Посмотри.

Нори опустила взгляд на прикрепленные к пюпитру листы. Постепенно эти странные закорючки начали обретать для нее смысл.

Она поняла, о чем говорил Акира. Не дожидаясь команды, Нори сыграла фрагмент в третий раз и с особенной тщательностью вывела все ноты. Когда она закончила, Акира одарил ее редкой улыбкой.

– Достаточно, – тихо произнес он, осторожно вынимая скрипку из ее рук. – На сегодня хватит.

Нори ощутила одновременно облегчение и разочарование.

– Можно мне на минутку остаться, послушать, как ты играешь?

Если встать на скамейку, ей хватало роста вскарабкаться на нижние ветки дерева. Там она могла вполне удобно сидеть, поджав ноги к груди, и слушать. Однако брат позволял ей так делать лишь иногда.

Акира склонил голову набок, словно обдумывая ее просьбу.

– Если будешь вести себя тихо. Но сперва мне нужно с тобой поговорить.

Она нахмурилась.

– О чем?

– С завтрашнего дня у меня начинается школа.

У Нори оборвалось сердце. Она сунула прядь волос в рот и принялась пожевывать – новая привычка. Акира находил ее отвратительной и шлепал Нори по руке, когда ловил за подобным занятием. Сейчас она, должно быть, выглядела настолько же жалкой, насколько себя ощущала, потому что Акира просто прищелкнул языком.

– Мы это обсуждали. Большую часть дня меня не будет, а когда вернусь, то сяду за домашнее задание. На тебя времени много не останется. Ты понимаешь?

Нори стиснула ткань платья и уставилась на свои колени.

– Понимаю.

– Занимайся музыкой.

– Хай.

– Если будешь хорошо себя вести, я подумаю о том, чтобы взять тебя на фестиваль в следующее воскресенье.

Нори не поверила своим ушам.

– А? Хонто ни?[14]

Акира коротко кивнул, покраснев, и отвел взгляд.

– Правда. Мне все равно нужно в город по кое-каким делам… Да не делай ты такое лицо, Нори!

Она тут же исправилась, хотя и не совсем поняла, чем именно ее лицо его задело.

– Пойдем-ка в дом. Собирается дождь. А скрипка с водой не сочетается.

Нори пожала плечами.

– Я люблю дождь.

Акира резко хохотнул.

– Чушь! Нельзя любить дождь. Никто не говорит, мол, жаль, что сегодня так солнечно.

Девочка опустила глаза.

– На чердаке солнечный свет не слышно, – глухо произнесла она. – И всегда тихо. Особенно летом, когда нет уроков, и когда Акико не приходит, так… пусто. Словно во всем мире нет никого, кроме тебя. А когда шел дождь, я слышала, как он стучит по крыше, и вспоминала, что я не… Ты понял.

Одна.

Брат моргнул и, протянув руку, заправил Нори за ухо выбившийся локон.

– На этом острове часто идут дожди, – сказал он. – Так что можешь быть вполне счастлива.

Нори улыбнулась.

– Я знаю, аники. Я знаю о сезоне дождей, цую, и о том, что говорят поэты.

Акира нахмурился.

– Поэты? Ты о чем?

Она отвела взгляд, не выдерживая пристального внимания брата.

– Они говорят, что у дождя есть пятьдесят названий. Для каждого его вида, какой только можно представить.

– М-да? – В голосе Акиры почти прозвучало веселье. – В каком-то смысле… Поэты всегда делают много шума из ничего. Дождь – это просто дождь.

Нори снизу вверх посмотрела ему в глаза.

– Я так не думаю, аники.

Акира вскинул темную бровь.

– Ну… кто знает. Может быть, ты и права. Может быть, я просто слишком циничен, чтобы оценить это по достоинству.

Она осмелилась возразить ему еще раз:

– И так я тоже не думаю, аники.

Акира пощекотал ее под подбородком.

– Ты меня переоцениваешь. Всегда переоцениваешь. А теперь иди спать.

– Но…

– Ступай.

Даже понимая, что брат начинает на нее сердиться, она ничего не могла с собой поделать. Смотреть на него, залитого лунным светом, было для ее сердца совершенно невыносимо. Нори бросилась ему на шею, уткнулась носом в темные волосы. От него пахло мылом и лимонами. И васаби, который он ел на обед. От брата всегда пахло васаби.

– Аригато, – прошептала она, не уверенная, слышит ли ее Акира. – Спасибо.

* * *

Той ночью она видела мрачные сны и проснулась еще до рассвета, стискивая крольчиху Шарлотту. Немного позже пришла Акира со стаканом воды и маленькой печенюшкой.

Служанка выглядела непривычно подавленной.

– Сейчас к вам придет бабушка. Ешьте быстрее.

Нори вскочила с постели.

– Надзе?[15]

– Не знаю. Идите сюда, я вас одену.

Когда бабушка вошла, Нори хотела было поклониться, но от нее отмахнулись.

– Не утруждайся, – рассеянно бросила бабушка, скрещивая руки на груди. – Я на минуту.

Она облачилась в темно-синее кимоно с белым оби и рукавами до пола. Волосы были забраны в пучок и украшены белыми и голубыми цветочками, губы – накрашены алым, а серые глаза – едва заметно подведены угольно-черным.

Для пожилой женщины она по-прежнему оставалась довольно красива.

– Сегодня к тебе придут кое-какие люди, Норико, – произнесла бабушка на удивление приятным тоном. – Очень важные люди. Я поведала им о твоих талантах, и они горят желанием с тобой познакомиться.

В ответ Нори моргнула. На большее она оказалась не способна. Только подумала, что прямо сейчас на какой-то горе таки свистнул рак.

Бабушка слегка улыбнулась, глядя на очевидное замешательство внучки.

– Я заказала для тебя новые кимоно и платья в современном стиле. А также несколько вееров, обувь и украшения. Нам придется проколоть тебе уши. И это еще не все, что изготовили для твоего будущего роста. Скоро придет Акико и тебя подготовит. Мы с тобой увидимся в гостиной. Я нисколько не сомневаюсь, что ты достойно представишь нашу семью.

Нори в ошеломленном молчании смотрела, как бабушка ушла столь же быстро, как и появилась.

Когда через несколько минут Акико принесла картонную коробку, Нори наконец оттаяла.

– Это для меня?

– Да, маленькая госпожа.

Девочка подбежала, со смесью подозрения и радости заглянула в коробку. И не смогла не взвизгнуть от восторга, когда начала доставать вещи.

Чудесным оказалось абсолютно все, но по-настоящему у нее перехватило дыхание от вида кимоно. Их было четыре, одно прекраснее другого. Первое – переливчато-серое, с узором из кружащихся облаков, вышитых по всей ткани, и фиолетовым поясом-оби. Второе – из бледно-розового шелка с рисунком из бабочек на шлейфе и рукавах. Третье – небесно-голубое с белыми и желтыми цветами, нисходящими, словно каскадный водопад.

Однако больше остальных Нори понравилось четвертое, сшитое из простого шелка кремового цвета, с серебряной нитью по краям, колоколообразными рукавами, что касались пола, и оби нежного персикового оттенка.

Ко всем кимоно шел свой веер и комплекты жемчуга – белые, серые, черные и розовые, – что девочку почти не заинтересовало. Нори не привыкла к украшениям.

Акико позволила ей повозиться с обновками лишь минутку. Совсем скоро прибудут гости, и не следовало опаздывать.

– А кто приедет, Акико? – спросила Нори.

Она не смела строить догадки.

Служанка опустила взгляд в пол.

– Не знаю. Однако ведите себя прилично. Подойдите, приберу вам волосы.

Нори решила надеть белое кимоно и велела Акико сделать ей пучок, какой носит бабушка. Волосы перевязали драгоценной белой ленточкой, которую Нори носила нечасто из страха испачкать. Но если к ней придут гости, важные люди, то для чего еще тогда ее беречь?

Акико вытащила крошечный тюбик красной помады и провела им по губам Нори.

– Ну вот и все, маленькая госпожа.

Нори взглянула в зеркало. Что ж, не так ужасно, как обычно.

– Нам пора?

Служанка протянула руку, и девочка взялась за нее, чувствуя, как знакомое действие, подтверждение установившейся между ними за годы связи, помогает ей успоко-иться.

Они спустились по лестнице, и Нори невольно вспомнила, в каком страхе была в подобный момент еще несколько мимолетных месяцев назад. Столь многое изменилось с тех пор, что ей по-прежнему с трудом в это верилось.

Перед тем как завернуть за угол, служанка отпустила ее руку. Нори робко улыбнулась. Темные глаза Акико наполнились чем-то нечитаемым, она помедлила мгновение, а затем ушла.

Сперва Нори увидела женщину. Ее было трудно не заметить, настолько она поражала совершенной красотой. Высокая, статная, с пышной грудью напоказ в откровенном кимоно, специально для этого пошитом. Лицо женщины было выкрашено белым, губы – алым. Она походила на фарфоровую куклу.

А вот мужчину Нори приметила не сразу. Он сидел в углу у окна, спокойно потягивая чай, в темно-сером костюме-тройке и очках. Последние скудные волоски были зачесаны набок и смотрелись, как клочок травы на голом тротуаре.

В противоположном углу безмолвно стояла бабушка, прикрыв лицо своим бессменным веером.

Нори не знала, что ей следует делать, и потому лишь низко поклонилась, особенное внимание уделяя осанке.

Женщина издала смешок, и Нори удивилась, как у столь женственного человека может оказаться такой низкий, вульгарный голос.

– Ты, должно быть, Норико.

Девочка выпрямилась и кивнула.

Женщина улыбалась ей нагло и беззастенчиво, к чему Нори не привыкла.

– Я – Киёми, – приветливо представилась женщина. – Очень приятно наконец с тобой познакомиться. Подойди-ка ближе, дитя. Дай тебя рассмотреть.

Нори сделала как велено и попутно уловила аромат духов. От Киёми пахло корицей. Женщина оглядела Норик-о с ног до головы, от кончиков пальцев ног до макушки.

– Ну разве не прелестная малышка. Очень… экзотичная. И глазки красивые.

Девочку охватило сильное желание беспокойно переступить с ноги на ногу.

– Большое вам спасибо, госпожа.

Киёми снова рассмеялась и провела длинным ярко-алым ногтем под подбородком Нори. Годы выучки помогли не дернуться.

– Сколько, говоришь, тебе лет?

– Одиннадцать.

– Одиннадцать, – пробормотала Киёми, бросив хитрый взгляд на мужчину в углу. – Юная. Податливая. Однако в этом возрасте они докучливы. Плачут…

– Заверяю вас, – вмешалась Юко с присущим ей хладнокровием, – девочка весьма хорошо выучена.

Мужчина поднялся; Нори заметила, что он очень маленького роста, чуть выше, чем она сама. У него были толстые пальцы с обилием волос на костяшках; хорошо бы он к ней не прикасался.

– Хорошенькая, – объявил мужчина, ни к кому конкретно не обращаясь. – И добротно воспитана. Она умеет разливать чай? Читать поэзию?

Бабушка хлопнула веером по запястью – явный признак того, что она раздражена.

– Ты прекрасно знаешь, что меньшего я не потерплю, Сюске! Ну, так и будешь попусту тратить мое время?

У Нори перехватило дыхание. Зато мужчину такое обращение как будто ничуть не обеспокоило.

– Ладно, Юко, – фыркнул он, помахивая толстой ручонкой. – Не нужно резкости. Девочка прекрасно подойдет для моих целей. Должна стать вполне прибыльной. Правда, худощава малость.

– Со временем расцветет, – заметила Киёми. – И я присмотрю за ней до тех пор. – Повернувшись к Нори, она заразительно улыбнулась. Завораживающее зрелище. – Ты по-настоящему послушна, Норико?

– Да, – чирикнула та, раскрасневшись от гордости; это было единственным, в чем она не сомневалась благодаря годам выучки. – Я очень послушна.

– Юко, – пропыхтел мужчина и, вытащив из кармана платок, вытер вспотевшее лицо. – Мы давно знаем друг друга. И ты до сих пор ни разу не соглашалась иметь со мной дел. Твой отец был великим гордецом, и он считал, что я ничем не лучше того, чем он подтирал задницу. Зачем вдруг спускаться с пьедестала?

Лицо бабушки Нори осталось бесстрастным. Она словно была неуязвима для его хамской грубости – или очень к ней привычна.

– Вы закончили? Я хочу закрыть этот вопрос как можно быстрее.

– Вечером я покидаю город. Поторопись, если решилась.

Глаза бабушки цвета грозового неба вспыхнули.

– Я понимаю, что ты привык иметь дело с простым людом. Но не забывай, в чьем доме находишься, Сюске.

– Если дело в деньгах…

– Я не торгуюсь, – холодно перебила Юко, с резким щелчком захлопывая веер. – Это вульгарно. С тобой мы решим все позже. Сейчас я хочу, чтобы вы оба вышли. – Она перевела взгляд на Нори. – Я поговорю со своей внучкой наедине.

Мужчина низко поклонился, а Киёми пожала плечами, словно для нее все это вообще не имело значения. Когда гости покинули гостиную, бабушка повернулась к Нори. Последовало долгое молчание, которое заставило девочку поежиться.

– Ты хорошо справилась, Норико.

Та моргнула. После стольких лет ожидания этих простых слов они почему-то ее не тронули.

– Спасибо, бабушка.

Юко-сама криво улыбнулась.

– Чего ты хочешь, Норико?

Странный вопрос… Девочка сложила руки.

– Я ничего не хочу.

Бабушка вскинула бровь.

– Все чего-то хотят. Я годами за тобой наблюдаю, но никак не могу понять, чего ты хочешь. Я говорю не о глупых капризах. Я спрашиваю, какова твоя цель. Чему ты готова посвятить жизнь, за что ты готова умереть?

Нори ущипнула себя за внутреннюю сторону запястья.

– Разве мне можно было об этом думать?

Бабушка отвернулась и подошла к столу, шлейф кимоно заструился за ней следом. Она взяла книгу в кожаном переплете, очень старую на вид.

– Моя цель ясна, – произнесла Юко-сама твердым голосом, ее осанка была прямой, гордой. – Я рождена с ней. С ней и умру. Моя цель, кровь моей жизни – это наша семь-я.

Она поманила Норико, чтобы та подошла ближе. Ее взгляд был полон решимости.

– Ты знаешь, что это?

Нори покачала головой. Бабушка подняла книгу по-выше.

– Это книга нашей семьи. В нее вписаны имена каждого Камидзы за тысячу лет. Мое имя, имя твоей матери. Акиры. Однажды он должен будет занять мое место. И мой долг, моя непременная обязанность осуществить это прежде, чем я покину бренный мир. Ты понимаешь, дитя?

– Да.

Их взгляды встретились. В восторженной, неослабевающей убежденности ее бабушки было нечто невероятно трогательное.

– Сыграешь ли ты свою роль, Норико?

Нори моргнула. Что-то сдавливало ей грудь, не давая промолвить и слова.

Бабушка кивнула.

– Я ошибалась. Неправильно было прятать тебя от греха подальше. Ты дочь своей матери. Ты – моя кровь. Тебе тоже надлежит сыграть свою роль. Твое имя будет вписано в книгу. Тебя запомнят.

В ушах Нори звенело.

– Правда?

– Правда. Но ты должна исполнить свой долг. Когда я умру – а моя смерть не за горами, – мои обязанности возьмет на себя твой брат. И это тяжелое бремя. – Старуха покачала головой, словно удивляясь, как сама под ним не сломалась. – Скажи-ка мне кое-что, девочка…

Нори так и подмывало сказать: «Что угодно!» Что угодно, лишь бы ее имя появилось в этой книге рядом с именем брата.

– Да?

– Что для тебя важнее всего на свете?

Уж на этот вопрос она точно знала ответ. Ее щеки залил румянец.

– Акира, верно?

Глаза наполнились слезами, Нори опустила голову и вытерла их.

– Да.

– Ему понадобится твоя помощь. Если точнее, она нужна ему уже сейчас. Ты должна выполнить свой долг, и тогда он сможет выполнить свой. Только ты способна его защитить.

Сердце Нори колотилось так сильно, что едва не выпрыгивало из груди.

– Я сделаю что угодно. Я вас не подведу, обаасама. Я буду хорошо себя вести.

– Рада это слышать, дитя, – прошептала бабушка, искренне тронутая. – В самом деле. Как женщины, мы делаем что можем. Делаем что должны.

Она бросила взгляд на дверь, затем быстро перевела его обратно на Нори.

– Дабы защитить то, что мы любим, мы делаем то, на что даже в мыслях не были способны.

Теперь Нори кивала, сдерживая слезы радости.

– Я обещаю. Я клянусь.

Старуха улыбнулась в последний раз, прежде чем повернуться спиной. Нори успела заметить, как она прижимает к сердцу старую кожаную книгу.

Двери открылись, в гостиную сунул голову низкорослый толстяк. Несмотря на царившую в доме приятную прохладу, он весь вспотел.

– Ну?

Бабушка не шелохнулась.

– Забирайте.

Нори перевела взгляд с бабушки на мужчину. Ее брови нахмурились, хотя губы все еще были растянуты в застывшей улыбке.

Мужчина протопал в гостиную, и когда он приблизился к Нори, она уловила табачную вонь. Попятилась.

– Бабушка? – прошептала Норико; она хотела заговорить громче, но не могла, совсем пропал голос. – Бабушка?..

Но та на нее не смотрела. Даже не повернула головы в знак того, что услышала.

А потом вокруг талии Нори сомкнулись чьи-то руки, потащили ее куда-то. Под ноги попал подол кимоно, Нори неловко рванулась вперед, пытаясь ухватиться за пустоту.

– Обаасама! – взвизгнула она, в панике обретая голос. – Я не понимаю! Пожалуйста! Я не понимаю!

Бабушка оставалась неподвижной, застывшей богиней льда, невосприимчивой к мольбам.

– Обаасама! Прошу!

– Ну же, девчонка! Идем, кому сказал! – фыркнул мужчина, запыхавшись в попытках дотащить ее к открытым дверям.

– Аники! – крикнула Нори, хотя знала, что брат далеко, в школе, и не может ее услышать. – Акира!

– Его нет, – просто произнес мужчина.

Затылок пронзило острой болью, и дальше была лишь пустота.

Часть II

Глава седьмая

Изгнание

Акико

Осень 1951 года

Воздух раскалывает криком, словно раскатом грома:

– Где она?!

Госпожа встречает взгляд своего внука, не дрогнув.

– Акира, успокойся.

Съеживаюсь у двери кабинета, в руках гремит поднос с чаем. Я угодила в бурю.

– Где?! – гремит мальчик, и я вдруг понимаю, что удивлена его гневом.

Юко-сама скрещивает руки.

– Ты умный, Акира. И ты, безусловно, понимаешь, что так было нужно.

У Акиры вздулись вены на лбу, глаза мечут молнии.

– Что ты сделала с Нори?!

– Это уже не твоя забота. Если тебе не хватает общества, я найду подходящих знакомых.

Акира явно ошеломлен ее холодностью.

– Что с тобой не так?

– Девчонка в порядке, – рассеянно говорит госпожа Юко. – Ей не причинят вреда, уверяю.

– Ты лжешь! – выплевывает мальчик.

Госпожа вздыхает.

– Дражайший внук, настало время смотреть в будущее. – Она широко улыбается. – И какое же оно будет светлое!

Акира делает шаг вперед, и на долю удара сердца мне кажется, что он поднимет руку на госпожу. Она тоже, полагаю, так думает. Но затем он качает головой и разворачивается на выход, понимая, что больше ничего не добьется. По крайней мере, сегодня. А может, и никогда.

Оставляю поднос на столе и выскальзываю в коридор следом за ним.

Мальчик бросает на меня усталый взгляд.

– Вы знаете, где она?

Я начинаю было говорить «нет», но давлюсь этим словом. Я правда не знаю, где маленькая госпожа. Но я слышала ее крики. Я понимаю, что она не в безопасности. Я промолчала, я ее отпустила.

И словно эти ясные глаза способны заглянуть в самые недра моего стыда, Акира швыряет последнюю фразу:

– Она вам доверяла!

Я обращаю взгляд в пол, который только сегодня утром натерла. От него отражается свет, и он сверкает, словно тридцать сребреников.

Киёми

Сейчас в ханамати[16], включая наше новое пополнение, пятьдесят три девушки.

И над всеми надзираю я. Не самое высокое положение, но я родилась на соломенном полу в тысяча девятьсот двадцать первом году, младшая из четырех детей и единственная девочка. Мой отец был рисоводом, а у матери осталась лишь одна здоровая рука, поэтому она не могла найти работу. Мы жили на жалком клочке земли. Вот и все, что я помню о том времени. Ну и голод. Еды никогда не было. Год за годом урожай становился хуже, усыхали и мы с братьями. Когда мне стукнуло девять, у меня ребра проступали сквозь кожу, а ключица напоминала трафарет.

Такую тощую даже в бордель, куда меня продал отец, с большим трудом согласились взять.

Бросаю взгляд на бледную девчонку, стоящую передо мной на коленях в темной комнате, и уже не первый раз ловлю себя на жалости, что мое сочувствие иссякло много лет назад.

По крайней мере, она не плачет. Обычно мне сдают пустышек, деревенских девчонок из семей, которым мясо нужно больше, чем очередная бесполезная дочь. Некоторые приходят по доброй воле, зная, что таким образом получат возможность поесть и поспать, даже если постель придется делить. Бывают уродины, бывают красавицы. Но плачут все.

Кроме Норико. Ее спина выпрямлена, руки сложены на коленях, странные глаза устремлены вперед. Даже если девочка на грани срыва, она мне этого не покажет. Ее закалила суровая школа. Старая сука Юко говорила правду.

– Знаешь, почему ты здесь? – спрашиваю я как можно мягче.

В мои обязанности не входит запугивать девочек. Я сама когда-то была такой же. Они приходят ко мне изливать обиды, и я делаю все, что в моих силах, пусть их и кот наплакал.

Норико молчит. Ее маленькие губки дрожат. Красивые – уже полные, хотя ей всего одиннадцать, приятно мягкие. А вот на подбородке ямочка. Может, кому это и покажется милым. Учитывая, сколько мы заплатили за девчонку, лучше бы ей вырасти хорошенькой. Ее мать была известной красоткой. Да, неизвестно, кто отец девчонки и как он выглядит, но я не могу представить, чтобы Сейко Камидза променяла верное будущее на хотя бы малость посредственного мужчину.

Я притопываю ногой.

– Норико-тян[17], я хочу быть с тобой добра. Но ты должна делать то, что тебя велят, или дело кончится скверно. Теперь ты принадлежишь нам.

Наконец я вижу кое-что: на испуганном личике мелькает тень непокорности. Девчонка стискивает ручки.

– Не принадлежу.

– Принадлежишь, – терпеливо повторяю я.

Ничего удивительного. Любой девушке сложно осознать жестокую действительность – что родная семья продала ее, как скот. Особенно трудно дочери благородного дома, даже если она всего лишь ублюдок.

– Твоя бабка тебя продала. Ты наша, и мы вольны поступать с тобой, как пожелаем.

Вот теперь подступают слезы.

– Она бы так не поступила. Это просто испытание.

Я закатываю глаза. Тугодумная, однако, девчонка.

– Нет. Она тебя нам продала. Избавила себя от непрошеного бремени и приумножила внушительное состояние.

Девчонка смотрит на меня снизу вверх.

– Я – ее внучка, – говорит она твердо, но я знаю, что мужество ее уже покинуло, вижу, как дрожат ручонки. – Она сама так сказала. Ее плоть и кровь.

– Ты никогда не была ей нужна, – замечаю я, не забывая поддать в голос льда. – Она тебя не желала. Она держала тебя взаперти, а теперь продала. Ты будешь жить здесь, в окия[18], со мной и другими девочками. И ты будешь подчиняться.

Она уходит в себя, как бумажная куколка.

– Нет.

– Твоя мать тебя сбагрила, – продолжаю я и успеваю заметить укол мучительной боли, который мельком отражается у нее на лице. – Твоя бабушка тебя сбагрила. Не вынесли такого позора, как ты. А у нас тут никаких претензий на величие. У нас нет никаких стремлений, кроме как угодить покровителям. Мы просим тебя быть чистенькой, красивой, послушной и улыбчивой. Ты ведь сумеешь, правда, милая девочка?

Я вижу, как в ее голове крутятся шестеренки, как она мечется в поисках возражений. И ни одного не находит.

– Что вы со мной сделаете? – шепчет девчонка.

У меня наготове очаровательная улыбка.

– Ничего. И не сделаем еще долго. Ты особенная, Норико-тян. Тебя не уступят дешево. Твое целомудрие надлежит хранить и отдать лишь тому господину, который его достоин.

Я имею в виду того, кто готов заплатить больше всех. Достоинство, по сути, не играет здесь никакой роли, просто так лучше звучит.

Девчонка издает перепуганный писк, и я начинаю думать, что она понятия не имеет, каким делом промышляют в этом доме. Похоже, Юко не потрудилась просветить ее о правде жизни.

Скажи я ей, что иногда у нас тут чайный домик, а иногда – бордель, но всегда заведение, которым тайно владеет ее внешне почтенный дедуля, девчонка, скорее всего, рухнет замертво, и выйдет, что я впустую потратила все свои деньги. Вряд ли бедняжка знает, что такое якудза или как широко им удалось закрепиться после окончания вой-ны. Уверена, девчонка даже не догадывается, что имеет к этому отношение. Хорошенькую головку не беспокоили мысли о преступных синдикатах, или о черных рынках, или вопросы, откуда ее семейству продолжают капать денежки, если правительство перекрыло краник.

Зато она явно выглядит обеспокоенной теперь. Бедная маленькая принцесса – швырнули в канаву.

Норико наклоняется вперед так сильно, что прижимается лбом к земле и обхватывает себя руками.

– Пожалуйста. Отпустите.

Не знаю, к кому она обращается.

– Тебе некуда идти. Отныне твое место здесь.

Больше она ничего не говорит. Ее колени подламываются, и она лежит на полу, безмолвная, сломленная, словно дикая лошадь, отныне покорная моей воле.

– Теперь подчинишься?

Девчонка чуть приподнимает голову, и ее лицо все в слезах. Сдавленно всхлипнув, она кивает.

Пожалуй, в итоге она не такая уж и особенная.

* * *

Позади главного домам стояло старое святилище, и вокруг него росли ярко-красные цветы, словно алые слезы. Нори нравилось представлять, как они вместе с ней оплакивают то, что святость существует бок о бок со столь горьким грехом. Она проводила там столько времени, сколько могла, сидя на коленях и сплетая венки.

У Киёми было меньше правил, чем у бабушки. Нори разрешалось выходить наружу, бродить по дому где угодно, кроме комнат для гостей, и есть, когда заблагорассудится, потому что Киёми хотела ее немного откормить. А вот прислуги там не было. Девочки выполняли работу по дому сами. Когда Нори спросила у Киёми о своих обязанностях, женщина улыбнулась и ответила, что насчет этого ей волноваться не нужно. Нори надлежало обучаться чтению поэзии, искусству чайных церемоний и цветочных композиций, а также заниматься на скрипке, нравилось ей это или нет.

– Можешь развлекать наших гостей музыкой, – объяснила Киёми с кривой улыбкой. – Должна сказать, здесь больше никто такого не умеет.

Мнение Нори легко читалось на ее угрюмом лице.

– У тебя нет выбора.

По крайней мере, играть ей приходилось редко. За шесть недель ее попросили взяться за скрипку всего несколько раз. Каждую вторую субботу вечером в большом зале, который Киёми называла хана но хэя, комната цветов, собирались двадцать с лишним мужчин. Там были татами, шелковые подушки и низкие столики с чайными принадлежностями, а за открытыми раздвижными дверями виднелся цветущий водный сад. Фонтаны с музыкальными звуками изливались на гладкие камни. На всех столах стояли сложные икебаны из свежих благоухающих цветов. Нори пыталась сосредоточиться на всей этой живописности. И старалась не смотреть на мужчин.

В ее представлении они все были о́ни, жуткими демонами-великанами с перекошенными лицами и кривыми когтями. Толстые, уродливые, покрытые язвами и шерстью, скорее звери, чем люди.

Однако все оказалось не так. Мужчины хорошо одевались, будь то в свободные летние юката или в сшитые на заказ костюмы, и некоторые… вызывали симпатию. Остальные девочки, которые избегали Нори с того самого дня, как она там появилась, не испытывали стеснения в мужском обществе. Не доносилось ни криков, ни плача. Когда Киёми хлопала в ладоши, они одна за другой выходили в зал, словно стайка павлинов, отчаянно желая поскорее распустить перья. Разодетые словно отвратительные подобия настоящих гейш, девочки – все выглядели старше Нори – красили губы алым и выбеливали лица. Они занимали мужчин играми и забавляли их попытками петь, однако Нори узнала, что происходит, когда они выскальзывали из зала, держа мужчину за руку.

Некоторые обменивались робкими улыбками с определенным гостем и направлялись к его столику. В начале первого вечера Киёми пояснила, что у лучших девочек есть постоянные клиенты.

– Мегуми получила от своего золотой браслет, – прошептала она Нори на ухо. – И он пообещал ей еще один.

Непонимание, написанное на лице Нори, вызвало у женщины кислую улыбку.

– Конечно, для тебя это пустой звук, маленькая принцесса. Но большинство из нас и не думали, что однажды узнают, каково золото на ощупь.

Норико стояла в углу, облаченная в какое-нибудь из своих красивых новых кимоно, с уложенными волосами, накрашенная так обильно, как никогда в жизни. Она постоянно переступала с ноги на ногу и боролась с желанием стереть макияж. Наблюдала, как Киёми порхает по залу, улыбаясь так лучезарно, что само солнце позавидует, болтая с мужчинами, словно они все давние друзья. Временами группа девочек вставала и принималась танцевать под пластинку, или Киёми кивком подавала знак Нори, чтобы та исполнила что-нибудь на скрипке.

Танцевали девочки хорошо. Они кружились в ярких кимоно, заполняя пространство легкомысленным смехом. Одна из младших умела стоять на одной ноге, а другую изящно вытягивать к потолку красивым острым носочком. Когда танцы заканчивались, девочки затевали с мужчинами азартные игры. Даже из своего уединенного угла Нори замечала, что они всегда позволяют мужчинам победить.

В середине вечера подавали еду – тарелки свежевыловленной рыбы, нарезанной сырыми ломтиками или обжаренной в травах и специях. Обжигающе горячие супы всех видов: с говядиной, курицей, креветками, и странные морепродукты, которые Нори никогда не пробовала. А еще текло рекой саке, которое каждая девушка подливала в чашку своему господину.

Тогда гул разговоров становился громче.

Нори увидела, как пожилой черноволосый и седобородый мужчина скользнул рукой по льняному исподнему девочки, и отвернулась. Акира устыдился бы, увидев ее в таком заведении.

Зал вдруг померк перед глазами, и Нори пришлось опереться ладонью о стену. Мысли об Акире наполняли ее такой омерзительной слабостью, что Нори едва могла стоять.

Вечер тянулся, выматывая ее, вызывая ощущение, будто к рукам и ногам привязали по мешку с песком. Она заставила себя выпрямиться, вспоминая жесткие уроки: необходимо всегда держать ровную осанку. Нори играла, пока не заболела рука и не затекла шея; при этом она старалась не открывать глаза – только если требовалось глянуть на пальцы.

Мало-помалу разговоры стихали – девочки покидали зал, мужчины либо шли впереди них, либо тащились следом, как нетерпеливые ищейки. Когда луна достигла высшей точки, зал опустел. Киёми, приблизившись к Нори, сообщила, что та тоже может идти.

– Ты сегодня молодец. Играешь лучше, чем ожидалось.

– Аригато.

Киёми одобрительно кивнула.

– Ты очень талантлива, знаешь ли. Не то чтобы обязательный пункт, но и не помеха. Правильный мужчина оценит по достоинству.

Нори подавила желание передернуться.

– Я рада, что вам это по душе.

– Весьма. Ты еще и умна. Так что я хочу, чтобы ты училась. Будешь приходить ко мне дважды в неделю по утрам, и я научу тебя всему, что нужно знать.

Нори сморщила нос.

– Я не хочу знать ничего такого, чему вы можете научить.

Темные глаза Киёми стали холодными, и она скрестила руки на полуобнаженной груди.

– А от высокомерия придется избавиться, – ровно проговорила женщина. – Здесь оно тебе не поможет.

– А я не должна здесь быть, – пылко прошептала Нори и отвела взгляд, чтобы не разрыдаться.

Киёми даже не удостоила бессмысленные стенания ответом. Лишь пожала изящными плечами.

– Сейчас тебе больше некуда идти. Можешь принять это с достоинством или можешь сопротивляться и уничтожить себя самоедством. Так или иначе, я жду от тебя повиновения.

Нори склонила голову и промолчала.

* * *

Следующим утром Киёми вызвала Нори к себе в комнату.

Там царил удивительный для столь собранной женщины бардак: одежда была разбросана по кровати, на туалетном столике теснились косметические средства. Киёми, одетая в простое красное кимоно, распустила волос-ы и вымыла лицо, и выглядела… молодой. Почти невинной. Раньше Нори не замечала, что у нее добрые глаза.

– Итак, – произнесла женщина, жестом приглашая Нори присоединиться к ней за карточным столом. – Привыкаешь?

– Вы серьезно?

– Вполне, – отозвалась Киёми как ни в чем не бывало. – Слушай, я не жду, что тебе здесь понравится. Но зачем усложнять? Комната у тебя удобная?

– Да, – ответила Нори с растущим подозрением. – Удобная. Спасибо.

– Хорошо.

Дверь открылась. Вошла девушка, поставила на стол чайный поднос, и Киёми, улыбнувшись, похлопала ее по руке.

– Спасибо, Ринко.

Девушка кивнула и ушла так же быстро, как появилась.

– А теперь, – обратилась Киёми к Нори, – налей, пожалуйста, чай.

Нори налила – гордясь тем, что у нее не задрожали руки. Киёми одобрительно кивнула.

– Ты хорошо двигаешься. С природной грацией.

Нори вспыхнула румянцем.

– Я… да?

Киёми рассмеялась.

– Не привычна к комплиментам? Я была такой же.

Нори переступила с ноги на ногу.

– Зачем… зачем вы меня позвали? Для… чая?

Происходящее не очень-то напоминало урок, впрочем, Нори испытала облегчение. Она-то боялась, что придется слушать жуткие истории. Или, что еще хуже, делать… всякое. Как остальные.

Госпожа явно прочла ее мысли.

– Тебя никто не тронет, – просто сказала она. – Позже я научу тебя некоторым танцам и песням. Составлению букетов, чайным церемониям и тому подобному. А сегодня хочу просто поговорить. Ты должна хорошо овладеть искусством ведения беседы.

– Не знала, что разговор – это искусство.

Киёми пригрозила пальцем.

– Для женщины все – искусство. Ты достаточно скоро это усвоишь, я прослежу.

Нори мельком увидела в чашке чая свое отражение. Тяжесть всего, что случилось, давила на плечи, и что-то подтолкнуло к опрометчивой откровенности:

– Не думаю, что хочу быть женщиной, – прошептала девочка.

Киёми одарила ее долгим взглядом. На мгновение Нори показалось, будто та тоже чувствует вес невидимой ноши.

– Ах, моя дорогая, – произнесла Киёми с улыбкой, которая не коснулась глаз. – Кто-то же должен.

* * *

Той ночью Нори не спалось. Воздух был горячим и липким, хотя уже стоял октябрь. К комнате без окон примыкала собственная ванная, но умывание прохладной водой все равно не приносило облегчения. Зато хотя бы не приходилось лишний раз выходить, помимо обязанностей и перекуса. Остальные девочки ели все вместе в определенное время. Только не Нори. Когда ей хотелось есть – обычно раз в день, – она шла на кухню и обращалась к мрачным мужчинам с татуированными руками. Те смотрели на нее, как на крысу, которая забралась в буфет украсть сыру, но всегда давали то, что ей хотелось. Ела Нори зачастую у себя в комнате, откуда можно было выйти наружу, где раскинулась маленькая рощица, дарующая столь желанную тень. Иногда Нори ела там или же сидела на траве и вязала. Туда больше никто не ходил, и хотя рощица не отличалась живописностью, в ней Нори не чувствовала себя в клетке.

Жара стала невыносимой. Нори сбросила ночную рубашку и завернулась в шелковый халат, один из прощальных подарков бабушки. Дорогая ткань казалась прохладной. Уже не в первый раз Нори задалась вопросом, почему в нее вложили столько денег и времени. Бабка могла просто приказать ее убить, и дело с концом. Единственное, что приходило в голову: смерть для нее – слишком легкий выход. Нори должна получить наказание за грехи матери и отца, за грехи соотечественников, которых не знала, за грехи всех нежеланных девочек. А это, несомненно, очень много людей, и на искупление уйдет не одна жизнь.

Заплетя длинную косу и заколов ее тремя крепкими шпильками, Нори сдвинула створку двери, ведущей во внутренний дворик, и направилась к деревьям. Тишина помогала притупить чувства. Она села, подтянула колени к груди, пропустила травинки между пальцами. У нее не осталось ни сил, ни веры молиться, однако в самые сокровенные мгновения она шептала, ни к кому не обращаясь, что все будет хорошо.

Этой ночью ей ответил голос:

– С кем ты разговариваешь?

Нори огляделась, пытаясь найти взглядом источник звука. Не Бог и не спаситель – пухленькая девочка в уродливом розовом халате. Она улыбнулась, показав большую щель между передними зубами, и протянула руку – на вид покрытую еще не совсем высохшими чернилами.

– Миюки, – произнесла девушка с таким сильным деревенским говором, что Нори пришлось напрячься, чтобы ее понять. – Видела, как ты играешь в большом зале. Очень красиво.

Нори удивленно моргнула.

– Норико.

Она пожала протянутую ладонь, которая, как она и подозревала, была испачкана влажными чернилами.

– Ой, прости, – со смехом отозвалась Миюки, – это я писала. Хотя получается не очень. Всегда у меня грязь… Могу поспорить, ты-то пишешь прекрасно.

– Я мало пишу.

Странная девица без приглашения плюхнулась рядом и вытерла грязные руки о траву.

– Я писала письмо сестре.

Нори наконец ее рассмотрела. Загорелая кожа и тонкие губы, будто слишком туго натянутые на широкий рот. В густых волосах масса спутанных прядей. Низенькая, даже ниже Нори, и весьма пухленькая. Несмотря на последнее, объемами груди она не отличалась. Весь жир, казалось, осел на руках и ногах. И все же ее полнота производила приятное впечатление, намекая на теплоту. А еще у Миюки были красивые глаза. Вряд ли ей намного больше четырнадцати, подумалось Нори.

– Сестре?

Миюки улыбнулась.

– Ага. Ей, правда, всего четыре, так что читать она не умеет. Но мне становится легче, когда я ей что-то посылаю. Она в Осаке, в приюте, – ненадолго, пока я не расплачусь с долгом. А потом я ее заберу.

Нори закусила губу.

– Так ваши родители…

– Умерли, – не моргнув глазом сказала Миюки. – Ма умерла сразу после рождения Нанако, сестрички, а папу ранили на войне. Так и не поправился, умер через несколько месяцев после ма.

Нори мгновенно прошило вспышкой вины. Даже перехватило дыхание.

– Мне жаль.

Миюки поджала губы.

– Да не лучший был папка.

– И все равно жаль.

Миюки развернулась на траве, чтобы сесть лицом к Нор-и.

– Я слышала, – понизила она голос, – что твоя бабушка – принцесса. Это правда?

Такой поворот беседы Нори не нравился.

– Да, правда.

Девчонка просияла.

– Так значит… ты тоже принцесса?

– Нет. Американцы лишили всех младших членов семьи статуса, и нам теперь нельзя использовать титулы. Да и вообще, я ублюдок, незаконнорожденная.

На лице Миюки отразилось явное разочарование.

– Ох.

– Прости.

– Ничего, все в порядке, – снова оживилась девчонка. – А что ты здесь делаешь?

– Меня сюда отправили, – сухо ответила Нори. – Вот я и здесь.

Миюки кивнула. Все в ханамати это прекрасно понимали. Больше вопросов не требовалось.

– Я попала в приют пять лет назад. А потом сюда, и тут я уже два года. И еще два пробуду, а потом смогу забрать Нанако.

Нори сорвала с земли травинку.

– Сюда – по своей воле?

В улыбке Миюки прорезалась боль.

– Как и многие девушки. Я вот вполне могла бы жить в приюте. Там кормят и большую часть времени хорошо относятся. Но Нанако очень хрупкая. Еще с тех пор, как была крохотулечкой. И я решила вытащить ее оттуда. А для этого нужны деньги.

Она глубоко вздохнула, словно в подтверждение своей уверенности.

– Так что выполню контракт. Проведу здесь четыре года и тогда получу достаточно денег, чтобы забрать сестренку. Поселюсь поблизости, продолжу работать. Воспитаю ее как надо. – Миюки рассмеялась. – Позабочусь, чтобы она выучилась писать лучше моего!

Нори не знала, что сказать. Разговор навел ее на мысли об Акире. А это категорически запрещено. Она его больше никогда не увидит…

Нори сглотнула горькую боль.

Она поднялась с земли.

– Мне пора ложиться спать.

Миюки тоже встала.

– Не хотела беспокоить.

– Вы не побеспокоили меня, Миюки-сан. – Нори вымучила улыбку.

Девчонка просияла в ответ, снова явив щель между зубами.

– Ой, да можно просто Миюки. Ладно, мне все равно пора дальше мучить дурацкое письмо.

И она пошла прочь, сунув руки в карманы халата. Нори проследила, как она пересекает двор, и в горле вдруг встал ком.

– Ано…[19] Миюки?

Девчонка обернулась, широко распахнув красивые карие глаза.

– Да?

– Может, тебе… может, тебе нужна помощь с письмом?

Улыбка Миюки стала шире.

– Мадзи?[20] Ты правда мне поможешь?

– Ну да. Я еще не очень устала. Так что, если тебе нужна помощь…

Миюки метнулась обратно и дернула Нори за запястья к себе так быстро, что та не успела даже моргнуть.

– Норико-тян! Как здорово!

– Пустяки…

Закончить фразу ей не дали.

– А ты умеешь писать по-английски?

– Что? Чуть-чуть.

Миюки бросилась в сторону дома, ведя за собой Нори, которая уже задавалась вопросом, зачем вообще открыла рот. Ей рано вставать, чтобы помочь Киёми расставить цветы, да и писать тому, кто не умеет читать, пустая трата времени.

Но она не попыталась отнять руку.

* * *

Все, что касалось обязанностей, их разделяло, и все же они находили способы проводить время вместе. По утрам Нори была занята с Киёми, а по вечерам занималась скрипкой. Киёми неохотно позволила ей тратить несколько часов днем на чтение. Нори всеми силами старалась не отставать от учебы. Ей разрешили взять завалявшиеся в доме книги. Киёми насмехалась, причмокивала губами и все рассуждала, насколько это бесполезно, однако снабдила Нори бумагой и ручками. Единственное, что Киёми поощряла – это интерес Нори к изучению английского языка. Мол, однажды пригодится.

Жизнь Миюки была совсем другой. Она просыпалась на рассвете и шла помогать на кухне. Днем ее посылали драить широкое деревянное крыльцо – видимо, потому, что Киёми считала девочку слишком неуклюжей для протирания пыли. Дом был старым, хоть и в хорошем состоянии, с новыми полами, свежевыкрашенными стенами, и нуждался в постоянном уходе. Гостям выделяли особые помещения, и они не предназначались для ежедневого использования. А обитатели дома ютились в комнатках поменьше в западном крыле, далеко не таком ухоженном. Миюки делила жилище с еще парой девчонок.

– Все не так плохо, – сразу отмахнулась она. – В приюте мы с Сисси делили тюфяк. Так что у меня тут даже непривычно просторно.

Задания заканчивались лишь по ночам, и две девочки находили время друг для друга – поделиться своими секретами и страхами. Нори не знала, была ли то настоящая дружба. Она вообще не знала ничего о друзьях, кроме того, что почерпнула из книг. Они никогда и не встретились бы, если бы не возникшие в их жизни невзгоды, а общего у них было разве что невезение.

Ну… может, не только. Или того, что было, все-таки достаточно.

Они встречались у Нори в комнате и сидели на полу, бок о бок, у пары свечей – правилу отбоя следовали не то чтобы жестко. Нори всегда старалась приготовить для Миюки тарелку с угощениями. Старшая девочка жаловалась, что постоянно голодна, а Киёми не позволяет ей наесться досыта.

– Считает меня толстой, – смеялась Миюки, запихивая в рот печенье. – Она, конечно, права. Ма частенько повторяла, что не понимает, как я умудряюсь быть такой толстой, когда еды так мало.

Говорила обычно Миюки, и это устраивало обеих. Нори глотнула чая и обхватила чашку ладонями, чувствуя, как по телу растекается тепло. Рядом лежало забытое рукоделие.

Миюки сморщила нос.

– Наверное, не стоит мне столько есть. Нашла бы клиентов получше. Побогаче. Убралась бы отсюда быстрее.

Нори попыталась поддержать подругу, хотя от разговоров об истинных делах, которые происходили под этой крышей, ее по-прежнему мутило.

– Уверена, что в конце концов…

– Я не такая, как ты, Нори! – вдруг выпалила Миюки, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Что?

– Я некрасивая.

Не мольба о сочувствии, не вопрос. Просто факт.

Нори вздохнула и отставила чашку.

– Я не разбираюсь в красоте.

– Ты хорошенькая. И умная. Помогаешь мне с письмом и чтением. Ты умеешь читать стихи, знаешь английский.

Нори скрестила руки на груди.

– На чердаке было полно свободного времени. И нечего делать, кроме как читать. К тому же английский у меня ужасен. Просто… мне нравится пробовать. И Акира… Вот он и правда потрясающий, и я хотела, чтобы он…

Гордился.

– Как послушать, так он чудесный, – задумчиво протянула Миюки, подпирая подбородок руками.

Он такой.

– Над чтением-то мы поработаем, – сменила Нори тему, как поступала всегда, если дело принимало такой оборот. Она поймала себя на том, что говорит с Миюки об Акире больше, чем следовало бы. Ее выживание зависело от способности забывать. – Беда в том, что Ацуко и Мина – единственные, кто всех интересует. Клиентов недостаточно, даже когда экономика процветает, с нашими-то ценами, а у постоянных гостей любимицы, как правило, годами одни и те же.

Миюки усмехнулась.

– Откуда ты все это знаешь?

– Киёми упоминает всякое во время занятий, – сухо ответила Нори. – Говорит со мной иногда, как будто мы…

Язык не повернулся сказать «подруги».

Миюки оглядела хорошо обставленную спальню, остановила взгляд на нитке жемчуга, в спешке брошенной на туалетный столик.

– Везет.

Нори зажмурилась, чтобы подавить разочарование. Нет смысла злиться на того, кому в жизни приходится гораздо хуже.

– Я – свинья, которую откармливают на убой. Моя диковинность, чужеродность, изоляция – все это потом используют, чтобы продать меня подороже…

Миюки поежилась.

– Не хотела тебя расстраивать.

– И не расстроила, – заверила ее Нори. – Правда. Не мне тебе жаловаться.

Миюки сверкнула щербатой улыбкой.

– Раньше я вообще ничего не получала. Случались мальчишки, но они никогда не делали то, что обещали. Так, по крайней мере, лучше. Я кое-что получу для себя и для Нанако. – Ее сияющее лицо вдруг омрачилось. – Знаешь, я не представляю, для чего еще я кому-то могу понадобиться. И я не против, но…

Миюки не хотела, чтобы с такой жизнью столкнулась сестра.

Нори ломала голову, подбирая слова поддержки. В этой области она мало что смыслила.

– Для многого понадобишься. Ты быстро учишься. И держу пари, прекрасно ладишь с детьми. Ты можешь стать учительницей или…

Нори на мгновение подумала об Акико, затем отшвырнула воспоминания прочь.

– Наверняка ты на многое способна. Не сомневаюсь.

Миюки грустно улыбнулась.

– Ты и правда особенная, Нори. И не в том смысле, в котором обычно говорят. Я чувствую, что в другом мире ты стала бы кем угодно. Но я-то не такая. Забота о Нанако – вот, в общем-то, и все, что я делаю правильно, а сейчас не могу и этого.

Нори подалась вперед и взяла руки Миюки в свои. В отличие от ее собственных, они были покрыты мозолями.

– Ты ее заберешь, – уверенно проговорила Норико. – Заберешь. И это твоя особенность – любить кого-то… так сильно.

Перед внутренним взором возникла кривая усмешка Акиры, его глаза цвета грозового неба… Нори пришлось умолкнуть. Вдохнуть. Начать заново.

– Остальное уже неважно.

Миюки сморгнула слезы.

– Мне очень жаль, что я не могу тебе помочь.

Нори улыбнулась, хотя тоже была на грани.

– Все в порядке.

И они обе заплакали.

– А вот и нет, – прошептала Миюки. Она больше не улыбалась. Не пыталась смягчить боль.

Нори кивнула.

– Знаю.

Глава восьмая

Песнь дерева

Сентябрь 1953 года

Киёми

Она как обычно опаздывает.

Я улучаю момент посидеть перед зеркалом. Тени под глазами говорят, что я переутомилась – ничего нового. Количество тонального крема, которое мне приходится наносить, напоминает, что былая привлекательность увядает, а смиренная улыбка шепчет, что я старею. Скоро мне исполнится тридцать два – больше, чем я рассчитывала прожить. Немного приспускаю перед кимоно, теперь никто не заметит мешков. Бросаю взгляд на дверь, но моего самого беспокойного вложения все не видать. Выхожу в коридор и прищелкиваю пальцами, подзывая ее подружку, Миюки, которая болтает со старшей девушкой.

Внутри не жарко, однако лицо Миюки блестит от пота. Я велела на кухне не давать ей угощений, и там клянутся, что ни разу не ослушались. К шестнадцати она не расцвела, как я надеялась. Из моих девочек ее спрашивают реже всего. Неудачное вложение, но теперь ее уже не вернешь.

Миюки поворачивается ко мне, краснеет.

– Киёми-сан?

Скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на девчонку. Мы проходили через подобное достаточно раз, и она точно знает, чего я хочу. Указывает на улицу.

– Где-то там.

Я делаю глубокий вдох, и две девушки торопливо отступают с моего пути, когда я прохожу мимо них во внутренний дворик. Сейчас полдень, вовсю палит солнце. Быстрыми шагами пересекаю двор, направляясь к прогулочной роще, которую я так усердно старалась сделать красивой для гостей, приезжающих сюда отдохнуть от напряженной городской жизни, провести выходные на природе. Почти сразу замечаю девчонку на коленях у маленького искусственного пруда, она бросает кусочки хлеба уткам.

И на ней даже шляпы нет.

– Норико! – рявкаю я. – Сколько раз надо говорить? Так хочешь испортить цвет лица?

А она даже головы не поворачивает. Разламывает последний кусочек хлеба, бросает самому маленькому утенку в пруду. Только удостоверившись, что он доедает, пока братья и сестры не ринулись отбирать угощение, Норико изволит обратить внимание на меня.

– Гомэн, – ровным тоном извиняется она, и слово звучит насквозь неискренне.

Поднявшись, девчонка отряхивает травинки с бледно-розового платья.

Я окидываю ее усталым взглядом. В свои тринадцать Норико Камидза очень привлекательна, хотя и не в обычном смысле. Она не выросла ни на сантиметр – полагаю, она навсегда останется крошечной, – но изгибы округлились, и фигура похожа на бутылку из тонкого выдувного стекла. Норико не носит вырезов, но это не помогает скрыть, что грудь у нее такая же большая, как у меня. Она научилась выпрямлять волосы, и теперь пряди ниспадают блестящим густым каскадом до поясницы. Насыщенные янтарно-карие глаза, которые при солнечном свете выглядят как шампанское, нос пуговицей и полные губы, в которых, кажется, всегда есть какая-то тайна… Когда Норико входит в комнату, ее невозможно не заметить.

И с ней по-прежнему трудно.

– Опаздываешь на урок.

– Я умею наливать чай, Киёми-сан. И танцевать, и расставлять цветы, и обмахиваться бумажным веером. За два года как-то разобралась, что к чему.

В ее словах есть смысл, но я не уступаю, хотя вариантов, как с ней поступить, у меня немного. Нори умна. А умные люди со свободным временем опасны.

Я указываю в сторону дома.

– Возвращайся. Забыла, что завтра тебя посетит Танаки-сан?

Она заправляет прядь волос за ухо.

– Не забыла. Просто мне все равно.

Я сжимаю кулаки.

– Ты будешь относиться к нему с уважением, – пре-дупреждаю я, хотя этот мерзкий развратник нравится мне не больше, чем ей. – Он не видел тебя с тех пор, как…

– С тех пор, как выволок меня из моего дома, – заканчивает она. У нее скучающий и сонный вид. – Я устрою для него представление, Киёми-сан. Не волнуйтесь. Я вас не посрамлю.

Малость выдыхаю. Я работаю на Сюске Танаки уже шесть лет. Он… за неимением более изящного термина скажу «работорговец». В основном промышляет женщинами, но не гнушается продавать и бедных маленьких мальчиков старикам-извращенцам. И сам, в свою очередь, работает на деда Норико, теневого короля криминальной империи.

Танаки целыми днями приобретает девушек – подкупает семьи или просто забирает несчастных там, где находит. Под видом управляющего туристическим агентством он отправляет бедолаг по всему миру. А тех, кого не увозит, присылает мне. Мне нравится думать, что им повезло, и я стараюсь сделать их жизнь как можно более приятной. Не жду, что меня назовут святой. Но я была по ту сторону, где на лицо давил мужской ботинок. Я не бью своих девочек и не позволяю никому моложе тринадцати даже коснуться мужчины. Я не имею дела с девятилетними детьми, в отличие от мужчин, которые имели дело со мной.

Нори подходит ближе, стискивает мою руку.

– Я не дам ему повода причинить боль тебе, или мне, или любой другой девушке. Я знаю, что нужно делать.

Ее чутье меня потрясает. Я ведь никогда ей не признавалась, как этого страшусь. Норико улыбается так, как я ее научила, но глаза ее честны. Она боится.

– Он навестит кого-то из девушек? – осторожным шепотом спрашивает Норико.

Я не утруждаю себя ложью. Норико, разумеется, слышала сплетни. Я всю свою жизнь имела дело с такими мужчинами, как он, чье удовольствие проявляется в формах, о которых большинство женщин никогда бы даже не заговорили. Теми, кто не против причинить нам боль или, что еще хуже, наслаждаются этим.

Колеблюсь, прежде чем ответить.

– Я не отдам ему Миюки.

Норико кивает и уходит в дом.

Следующим утром я велю Миюки не показываться на глаза до конца дня и отправляю ее помогать на кухне. Это наверняка прибавит ей жиру, но ничего не поделаешь. Сегодня Нори мне нужна в наилучшей форме, и я знаю, что скорее добьюсь желаемого, если она не будет волноваться за подругу.

Одевшись, я иду к Норико. На ней изысканное золотое кимоно с вышитыми красными драконами, которое я подарила ей в прошлом году, волосы собраны в высокий пучок. Весьма привлекательно.

– Сделай легкий макияж, – настаиваю я, хотя на самом деле в нем нет необходимости; ее кожа цвета медовой карамели гладкая, как жемчужина. – Хотя бы немного помады.

Норико вздыхает.

– Ненавижу помаду. Она ужасная на вкус.

– Она не для еды, – сердито говорю я. – С ней ты выглядишь взрослее.

Девчонка подходит к туалетному столику, вытаскивает свой единственный тюбик помады и, как велено, наносит ее на губы.

– Какая разница, – ворчит Нори. – Все равно уродина.

Моя очередь вздыхать, потому что она правда в это верит. То, что ее бросили, оставило глубокий шрам. Бабка промыла девочке мозги, и теперь она всегда будет видеть в зеркале то, чего там нет.

– Поторопись. Сюске не любит ждать.

Норико смотрит на меня пустыми глазами.

– Это бабушка приказала?

Я напряженно замираю.

– Нет, конечно. Она и думать о тебе забыла. Просто нужно оценить, как ты продвинулась.

– Я наливаю чай, расставляю цветы, танцую, играю на скрипке, – перечисляет Норико. – И овладела искусством притворяться куском бесполезных обоев.

Такой едкий цинизм вызывает у меня невольную ухмылку.

– Но ты ничего не знаешь о мужчинах.

Она пожимает плечами.

– Мне и не нужно ничего знать о мужчинах. Мне нужно знать, как слушать.

Тут Нори ошибается, но я ей этого не говорю.

– Идем.

Она следует за мной по коридору в кабинет, где нас уже ждет Танаки. Он сидит в кожаном кресле с высокой спинкой, а Каори, из новеньких, неловко устроилась у него на коленях. Она не невинна, я взяла ее из другого борделя, но симпатичная пташка, и меня тошнит от одного вида жирных рук на ней.

– Каори, – резко приказываю я, – иди-ка принеси нам выпить.

Девушка смотрит на меня с благодарностью, вскакивает и торопливо исчезает за дверью. Сомневаюсь, что вернется, и прекрасно ее понимаю.

Нори стоит позади меня, сцепив руки и склонив голову.

– Рад тебя видеть, Киёми, – хрипло говорит Танаки, поднимаясь и обходя стол.

Его взгляд по обыкновению устремляется на мою грудь. Я заставляю себя улыбнуться.

– Взаимно, Танаки-сан. Полагаю, путешествие вышло приятным?

Он фыркает.

– Клянусь, с каждым годом девочки все уродливее.

– Ваша правда.

Танаки смеется, утирая потное лицо.

– Приятно возвращаться сюда и для разнообразия лицезреть красоту. – Взгляд Танаки, наконец, останавливается на Нори. Его мокрые губы приоткрываются. – Это девчонка Камидзы?

Отступаю, чтобы он мог лучше ее разглядеть.

– Да. Норико.

Танаки делает к ней шаг. Я стою достаточно близко и вижу, как в устремленном вниз взгляде Норико вспыхивает гнев.

– Ни слова, – почти беззвучно успеваю шепнуть я. – Ни единого слова, Нори.

Танаки берет ее за подбородок, заставляет поднять голову. Нори не вздрагивает. Его взгляд блуждает по ее лицу, затем вверх-вниз по ее телу. Танаки заводит руку ей за спину, стискивает ягодицы. Я коротко втягиваю воздух в ответ на его наглость, но Нори не реагирует. Даже ресницы не трепещут.

Танаки со смехом отступает.

– Обалдеть, Киёми! Да ты просто кудесница!

Я улыбаюсь, не в силах скрыть удовольствие от по-хвалы.

– Делаю, что могу. Она из хорошей породы.

Танаки вновь смотрит на Норико и обращается к ней напрямую.

– Твоя бабка – злобная старая сука, но в свое время была красавицей. И твоя мать, кстати, тоже. Хотя она была миниатюрной. Ты же… – он смеется. – В тебе есть малость мясца, девочка. Ох, и осчастливишь ты какого-то мужчину, несмотря на кожу.

Я смотрю в затылок Норико и надеюсь, что она это чувствует. Она должна что-то сказать.

Нори поднимает на него глаза – холодные и пустые, как у куклы.

– Спасибо, – тихо произносит она и отводит взгляд.

Танаки доволен, потирает ручонки. Наверняка в мыслях уже подсчитывает, сколько сможет на ней заработать. Он поворачивается ко мне.

– Хорошо. Очень хорошо. Я договорился, на нее придут посмотреть несколько потенциальных покупателей. Уверен, они не разочаруются.

Я не верю своим ушам. Вижу, как Нори становится пепельного цвета. Я же краснею от ярости.

– Что? Почему я не в курсе? Со мной не посоветовались!

Танаки пытается и не может сделать вид, что ему совестно.

– Знаю, знаю. Не было времени. На прошлой неделе позвонил друг, он ищет спутницу для путешествий. Подчеркнул, что она должна быть моложе шестнадцати и хорошенькая. И теперь, конечно, я должен позволить всем откусить от яблочка. – Танаки смеется. – В конце следующего месяца они соберутся здесь для частного просмотра. Надеюсь, ты ее подготовишь?

Я тупо смотрю на него мгновение, прежде чем заново обретаю дар речи:

– Я думала, мы договорились, что до шестнадцатилетия она останется под моей опекой. Ей всего тринадцать. Еще не время.

Таков был прямой приказ Юко: чтобы Нори не трогали до шестнадцатилетия. Но Танаки плевать. Если ему предложили за нее хорошие деньги, то он их получит.

Мельком смотрю на Норико. Та дрожит как осиновый лист, маленькие ножки вот-вот подогнутся.

Танаки хмыкает.

– Моя дорогая Киёми, вопрос решен. Джентльмен будет здесь через месяц. Я полагаю, у него какие-то дела в Англии, так что убедись, что девочка учит английский. И ты, разумеется, получишь долю. – Он смотрит на карманные часы. – Уже почти полдень. Я проголодался. Пусть девочки принесут мне еды. И та, что была тут… проследи, чтобы она тоже пришла.

Не дожидаясь ответа, Танаки огибает меня и выходит в коридор. Мы с Нори испуганно переглядываемся.

Глаза девочки спрашивают, могу ли я ее спасти. И я отвожу взгляд. Для нее это «нет». Нет, не могу.

Следует несколько мрачных дней. Всякий раз, когда я ищу Норико, она где-то в другом месте. Пытаюсь говорить с ней со своим крошечным запасом английского, а она делает вид, что не понимает.

Я не настаиваю. Сама расстроена. Я думала оставить ее у себя, по крайней мере, до шестнадцати лет; я хотела научить ее большему о мужчинах… о жизни. Она и близко не готова меня покинуть. И вообще она мне очень даже нравится. Нори образованна, в отличие от большинства девушек, которые проходили через наш дом. Я могу с ней общаться. Иногда после уроков она задерживается, мы выпиваем по чашке чая, и она рассказывает мне, что почерпнула из своих книг.

Не самый худший способ скоротать день.

Я взяла за правило не привязываться к девочкам, особенно к тем, чья судьба – быть проданными. Но Нори – исключительный случай. Так что, возможно, мои чувства к ней тоже стали исключительными.

Внезапно замечаю, что у меня проблемы со сном, будто мягкий матрас внезапно превратился в каменную глыбу. Ночью мне слишком жарко, и я ворочаюсь с боку на бок в поисках облегчения, которого все нет. Осознаю, что я резка с приходящими сюда мужчинами, я стряхиваю их руки и отказываюсь болтать, как поступаю обычно. Я избегаю людей, насколько это возможно, и напряжение от деланой улыбки давит на меня так, как не давило уже много лет. Бегут дни, приближается дата продажи Нори, и все становится только хуже.

Я знаю, что это за боль. Это возрождение моей совести после долгих лет бездействия – так горькое семя пытается прорасти сквозь бетон.

Чуть за полночь, собравшись с духом, я захожу в комнату Нори. Девочка сидит на кровати, рядом корзинка с пряжей – что-то вяжет, ее пальцы двигаются с привычной легкостью. Шарф к грядущей зиме.

Она не поднимает глаз, но не удивляется, когда я заговариваю.

– Пришла тебя проведать.

– Присядете?

Выдвигаю табурет у туалетного столика – хотя и не следовало бы. Накатывает усталость. Зря я прожила так долго.

– Разве у тебя не достаточно шарфов?

Нори улыбается.

– Это не для меня. А для моего брата.

Смотрю на нее как на безумную. Неглупая девочка. За все время здесь она ни разу не упоминала брата. Мне казалось, она его отпустила.

– С чего вдруг ты решила связать ему шарф?

– Потому что скоро умру, – тихо произносит Норико, ее руки не перестают двигаться. – И хочу что-нибудь ему оставить. А больше ничего на ум не пришло.

Меня пробирает озноб.

– Ты не умрешь. Зачем тебе умирать?

Нори наконец смотрит на меня. И выглядит пугающе спокойно.

– Я не стану рабыней, Киёми.

Не думала, что она зайдет так далеко. Даже не подозревала, что в ней столько решимости.

– Не глупи. Жизнь всегда лучше смерти.

Нори смеется – без капли веселья.

– Вы сами в это не верите.

Пытаюсь найти правильные слова:

– Он не обязательно окажется чудовищем. Он может быть добрым. Даже красивым.

Нори прекращает вязать.

– Киёми, – произносит она очень тихо, – не нужно мне лгать.

Молча смотрю на нее. Узнаю мертвое выражение глаз. К горлу подступает желчь.

Нори склоняет голову, прячась за вуалью волос.

– Надеюсь, вы передадите шарф брату. Когда я уйду…

Непонимающе моргаю.

– Ты же знаешь, я не могу.

Норико кивает. Мой ответ ожидаем.

– Тогда оставлю шарф здесь. Если вы когда-нибудь передумаете.

– Я не передумаю.

Она откидывает волосы назад. По щеке катится слеза. Первая слеза, которую я вижу у нее за два года. Что-то внутри меня рвется на куски.

– Да. Знаю.

Я жду около комнаты, где Танаки продает целомудрие Норико с молотка, распаляя годящихся ей в отцы мужчин перспективой продержать такой трофей рядом с собой так долго, как они того пожелают. А когда перестанут желать? Об этом умалчивают. Эта часть нас не касается.

Впервые в жизни я не могу заставить себя смотреть. Однако все слышу. Танаки трудно назвать тихим.

– Редчайший цветок… Всего тринадцать, так юна, так свежа! Нетронута… Прекрасные формы, господа, прекрасные формы… Кто будет первым… Ах, благодарю, Тоно-сама, очень щедрое предложение… Еще ставки? Мутаи-сама, не ваш тип? Ничего, ничего, у нас в течение месяца появятся новые девочки… и они придутся вам по вкусу. Но вернемся к нашему делу… Не стесняйтесь, господа, не стесняйтесь!

Некоторые мужчины в комнате мне знакомы. Один хуже другого. Однако среди них есть молодой врач с ужасным заиканием и косолапостью, и это не самый страшный вариант. Он обращается ко мне Киёми-сан и говорит «пожалуйста» всякий раз, когда о чем-нибудь просит. Он будет к ней добр. Даже вряд ли потащит в постель, ведь он никогда не прикасается к девушкам, просто нуждается в обществе. Она бы читала стихи убаюкивающим голосом, а он бы слушал и был доволен. Я надеюсь на подобный исход. Надеюсь так сильно, что впиваюсь ногтями в ладони, пока те не окрашиваются алым.

Краем глаза вижу, как Миюки пытается слиться со стенкой, правда, не особо успешно. Жестом подзываю ее ближе. Она подходит, бледная как полотно.

– Уже началось, да? – шепотом спрашивает Миюки.

Голос хриплый, она плакала.

Я киваю. Миюки отчаянно заламывает руки.

– Когда ее заберут?

– В течение недели. Как только расплатятся.

Она шумно втягивает воздух.

– Отпустите меня с ней!

Зажмуриваюсь. У меня совершенно нет на это сил.

– Нет.

– Я пойду бесплатно. Мне все равно.

– А как же сестренка?

Миюки мигом сдувается. К глазам подступают слезы.

– Пожалуйста, позвольте ей остаться здесь. Пожалуйста, Киёми-сан!

Качаю головой.

– Она слишком ценна. Я думала… рассчитывала, что она проведет с нами еще пару лет. Но… увы.

Миюки падает на колени. Прижимается щекой к моим ногам. В ужасе смотрю на нее сверху вниз.

– Какого черта ты делаешь?

– Не продавайте Нори, – всхлипывает она мне в носк-и.

– У меня нет выбора.

– Есть! – кричит Миюки.

Я пытаюсь вырваться, но она вцепилась, словно клещ.

– Что на тебя нашло? Миюки, хватит!

Она смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Я вижу девчонку, которая никогда не имела права ничем распоряжаться, даже своей собственной жизнью.

– Она моя единственная подруга, других нет и не был-о.

– Я ничего не могу сделать.

– У вас есть право голоса…

– Если бы! – шиплю я, наконец сумев сбросить с себя руки девчонки. – Я такая же, как и ты. У меня есть только то, что я могу выудить, очаровывая других. Я не могу им помешать. Неужели не понимаешь? Я бессильна. Я ничего не приобрела…

Я замолкаю. Ничего не приобрела. Со времен детства, когда я ела траву, чтобы заглушить голод, что у меня есть? С тех пор, как я была обычной шлюхой, и до дней, когда за меня стали давать высокую цену, что я приобрела? Немного красивой одежды и право распоряжаться другими девушками, у которых ничего нет, как и у меня. Я думала, что возвысилась. Но правда в том, что я больше уважала себя, когда была шлюхой, а не сейчас.

Поворачиваюсь и иду по коридору прочь. Слышу, как Миюки кричит мне вслед.

Не останавливаюсь.

Клянусь богом, я сыта по горло слезами девочек.

* * *

Это была последняя ночь. В комнате Нори теснились упакованные коробки. Утром все перевезут в другое место. Нори не знала, куда именно.

Она глянула на себя в ручное зеркальце. Без яркого макияжа совсем кроха – и уж во всяком случае недостаточно взрослая для происходящего. Тринадцать, подумала она, ужасно рано для смерти. В мысли ворвался надрывный плач Миюки. Так продолжается уже несколько часов. Норико повернулась к подруге.

– Миюки, – произнесла она так мягко, как смогла, – все в порядке.

Миюки судорожно вздохнула. Ее глаза покраснели и опухли.

– Неправда! Как ты вообще можешь такое говорить!

Нори непринужденно улыбнулась. Было что-то странно умиротворяющее в осознании того, что скоро она возвратится в прах, из которого вышла. Ее жизнь ничего не значила; не будет ничего значить и смерть. Ее блудная судьба придет к окончательному, милосердному завершению.

– Мои слова не повлияют на ход событий. Но я хотела бы видеть твою улыбку, Миюки-тян. Запомнить тебя такой.

– Я этого не вынесу. – Подруга потерла глаза кулаками.

Норико опустилась на колени и приглашающе раскинула руки. Миюки подползла и, как ребенок, положила голову на колени Нори.

– Вынесешь. Ты вернешь сестру, – пробормотала Нори. – Ты вернешь Нанако.

– Она меня забудет! – горько воскликнула Миюки. – Даже не вспомнит, кто я!

Нори погладила подругу по растрепанным волосам.

– Вспомнит, конечно. Ты – ее семья. И другой у нее нет. Она тебя любит.

– Какую жизнь я могу ей предложить?

Нори понизила голос, даже сейчас опасаясь, что их могут подслушать.

– Под половицами в стенном шкафу лежит ожерелье. Серый жемчуг, довольно редкий. Сейчас не бери – кто-нибудь заметит, – но когда наступит время идти за Нанако, захвати его с собой.

Миюки подняла голову и шмыгнула носом.

– Ты мне так много дала… А мне нечего дать тебе взаме-н.

Нори отвела взгляд.

– Ты дала мне более чем достаточно.

Миюки крепко обняла подругу за шею.

– Я люблю тебя, Норико Камидза, – горячо прошептала она. – Я тебя никогда не забуду.

Нори не смогла ответить. Если бы она призналась себе, что испытывает чувства, ей пришлось бы признать и то, что она теряет.

Они сидели так, на полу, в обнимку, пока солнце не выглянуло из-за облаков и не наполнило комнату нежеланным светом. Вошла Киёми. Нори разжала руки.

Миюки издала звук, похожий на крик умирающего животного.

Киёми взяла Нори за руку и повела прочь.

Больше они с Миюки друг друга не видели.

Глава девятая

Тупик

Дорога в Токио

Октябрь 1953 года

На этот раз ее не пришлось лишать сознания. Нори сидела на заднем сиденье черной машины с тонированными стеклами. Рядом расположилась Киёми.

Водителем был незнакомый мужчина. Наверное, один из тех, кто охранял дом. Руки мужчины покрывали шрамы, похожие на старые порезы. Нори старалась на него не смотреть. Она выглянула в окно, на оранжево-зеленую сельскую местность. А когда опустила стекло, чтобы почувствовать ветер на лице, Киёми не стала ее ругать.

В Токио она не почувствует, как холодный осенний ветерок заставляет щеки неметь. Она никогда больше не будет читать, вязать, играть или греться на солнце. На мгновение она станет пленницей, а после этого – навеки свободной. Нори высунула руку из открытого окна и то засыпала, то просыпалась, мечтая о чистом голубом озере с лебедями.

Внутреннюю поверхность ее бедра холодило лезвие. Норико украла нож с кухни, когда никто не видел. В последние несколько недель ее почти никто не замечал; все смотрели сквозь нее, как будто она уже была призраком.

Нори обмотала лезвие тремя лентами, чтобы не порезаться раньше времени. Нужно дождаться идеального момента. А ленты – единственный подарок матери. Казалось вполне уместным, что они пробудут с ней до самого конца.

Важнее послушания лишь твоя жизнь. Лишь воздух, которым ты дышишь.

Норико ущипнула себя за ладонь.

Прости меня, окасан. На сей раз я выбираю сама.

– О чем думаешь? – взглянула на нее Киёми.

Подозрение и страх сделали голос женщины низким.

Нори улыбнулась – машинально, как игрушка, реагирующая на завод.

– Бэцу ни. Ни о чем.

Киёми коснулась ее плеча.

– Я знаю, ты не питаешь ко мне любви…

– Вы стали для меня лучшим опекуном, чем все остальные, – сухо сказала Нори, и ее осенило: как грустно, что это чистая правда.

– Так что, возможно, ты последуешь моему совету.

Нори повернулась к ней с ничего не выражающим лицо-м.

– Вы как будто расстроены.

– А ты нет! – взорвалась распорядительница борделя, и даже под слоем пудры Нори увидела ее бледность. – Вопрос, почему ты не расстраиваешься! Ты ни слова не сказала с тех пор, как…

Нори молча склонила голову.

Киёми всмотрелась в ее лицо. Темные глаза отчаянно пытались выискать правду, но женщина слишком хорошо выполнила возложенную на нее обязанность. Лицо Нори было холодной маской. Там нечего искать.

– Ты даже не спросила его имя.

Нори не удостоила спутницу ответом. Здесь имели значение только два имени: хозяин и раб. Киёми это знала. Однако отчаянно пыталась подобрать слова, чтобы изменить то, чего изменить нельзя.

И все же Нори заговорила, внезапно почувствовав абсурдную жалость к женщине, сидевшей рядом. Даже несмотря на то, что у нее была власть, а у Нори – не было, даже несмотря на то, что она будет и дальше жить в богатстве и комфорте, а Нори скоро остынет в земле… Девочка вдруг поняла, что не захотела бы поменяться с ней местами.

– Дорога в Токио долгая. Попытайся отдохнуть.

Затем Норико снова отвернулась к окну, закрыла глаза и стала ждать.

Скоро.

* * *

Дорога оказалась не такой уж долгой. Возможно, они не были на краю земли, как думала Нори. Возможно, их маленький мир существовал рядом с этим.

Нори никогда раньше не видела Токио. Она, конечно, слышала истории о ярких огнях и деловых людях в современной одежде – в костюмах и платьях с короткими юбками. Ей рассказывали о женщинах, которые укладывали волосы гелем и красили ногти, о мужчинах, которые носили элегантные шляпы и разгуливали, держа женщин за руки на публике, средь бела дня, не испытывая стыда.

Это был город, полный неоновых вывесок, ученых, музыки и жизни. И где-то там скрывался магазин игрушек, где купили последнего плюшевого кролика для красивого мальчика, который никогда не причесывался.

Норико не позволяла себе думать о его имени. Даже сейчас думать о его имени значило потерять всю силу и превратиться в ничто.

Она прижала ладонь к окну и растопырила пальцы, чтобы смотреть сквозь них. И увидела вдалеке – город-крепость в городе: замок Эдо, окруженный рвами с одной стороны и массивными воротами с другой. Все, чтобы держать остальной мир подальше.

– Дворец, – прошептала Норико.

– Да, – поддержала Киёми, радуясь, что подопечная наконец заговорила. – Можешь считать его домом своих предков.

Нори отвернулась от окна и уставилась прямо перед собо-й.

– Нет. Не могу.

– Ну, мы все равно направляемся не туда. Спрашивай, если хочешь.

– Не хочу. Мне все равно.

– Они твои кузены.

– Я незаконнорожденная, – натянуто сказала Нори, складывая руки на коленях. – У меня нет семьи.

– Тебя не из глины вылепили, – настаивала Киёми.

– Почему сейчас? – прошипела Нори.

Киёми поджала губы и ответила не сразу. Бросила взгляд вперед. Водитель не произнес ни единого слова и ничем не выдал, что слушает их разговор.

Быстро, словно боясь, что передумает, Киёми нажала кнопку, поднимающую черный экран между задним сиденьем и передним. Иной уединенности все равно не добиться.

– Я была не права. – Она порывисто схватила Нори за руку, развернула лицом к себе. – А теперь ты должна меня выслушать.

– Хватит.

– Норико!

– Я уже не ваша забота. Я вам больше не принадлежу. Почему это вас так волнует?

– Я никогда не желала тебе смерти. И всего этого тоже.

– Наши желания не имеют значения. Вы сами так учил-и.

У Киёми на лице отражалось страдание. В глазах стояли слезы.

– Боже мой, Нори. Ты должна жить. Ты должна выжить. Ты… просто обязана. Я не могу тебя спасти. Не могу дать надежду, ведь для этого придется солгать. Но ты должна жить.

– Не ваша забота, – повторила Нори холодными губами.

– Подумай! – вырвалось у Киёми, и, наконец, пролились слезы; они стекали по выбеленным щекам и скапливались у ключиц. – Подумай, какой женщиной ты могла бы стать.

Нори никогда, ни на единый миг об этом не задумывалась.

– Вы… это вы велели мне смириться.

– А теперь велю бороться.

Нори покачала головой.

– Я больше не могу бороться.

Киёми начала что-то говорить, но осеклась. Машина замедляла ход. Они не сводили друг с друга глаз, затаив дыхание, так много говоря без слов.

Нори сжала руку Киёми. Звук двигателя затих.

– Прости меня, – прошептала Киёми. – За все. Прости.

Нори колебалась. Она слышала, как водитель вышел и теперь огибал машину. Оставалось всего несколько секунд. Она не могла придумать, что сказать этой женщине. Вот они, распорядительница борделя и шлюха, вознесшаяся нищенка и падшая принцесса, хозяйка и слуга. Но в этот момент все это стало неважно. Просто две женщины, склонившие головы против ветра. Нори решила, что если это и не делало их друзьями, то хотя бы сближало.

– Я буду скучать, Киёми-сан.

Нелепо. И все же правда.

Дверца со стороны Норико открылась. Не дожидаясь приглашения, девочка вышла из машины и зажмурилась от света осеннего солнца. Она знала, где они. Каждый ребенок в Японии знал об этом месте.

Тиёда-ку, королевский район в Токио. Здесь располагались все правительственные здания, посольства и памятники. Здесь жили самые богатые, самые влиятельные люди страны.

Нори стояла в закрытом поместье с высокими стенами из беленого камня. Дом был старым и величественным, низким и просторным, с черепичной крышей цвета красной глины. На воротах позади Нори был изображен незнакомый ей фамильный герб.

Пренебрегли здесь лишь растениями. В саду росли печально поникшие сливовые деревья с листвой того же цвета, что и крыша.

Надо идти вперед, в дом, который ее не приветствует, к людям, которые ее не полюбят.

Нори уже такое проходила. Она знала, что делать.

И двинулась вперед. Подол ее лучшего кимоно волочился по земле, вороша опавшие листья. Волосы в стиле тарэгами[21] свободно ниспадали, символизируя ее целомудрие. Шею обвивали лучшие жемчужины, холодившие разгоряченную кожу. Сердце билось быстро, как у испуганного воробья, но страха не было.

Норико поднялась по деревянным ступенькам и прошла в прихожую через раздвижные двери, которые без единого слова открыла служанка.

Нори остановилась, чтобы снять туфли, а затем продолжила путь, пока перед ней не появилась женщина, одетая в кимоно из небесно-голубого шелка.

– Додзо агаттэ кудасай, – произнесла она. – Добро пожаловать.

Нори поклонилась.

Женщина даже не взглянула на нее.

– Спасибо за быструю доставку. Оставьте вещи снаружи, их заберут.

Теперь Киёми не могла говорить свободно. Ей предстояло сыграть роль, которую она играла десятки раз.

Нори повернулась к ней. Всего на мгновение, скрыв лицо от незнакомки вуалью волос, она позволила себе улыбк-у.

– Аригато. За все, чему вы меня научили.

Киёми низко поклонилась.

– Прощай, маленькая принцесса.

Внутри все сжалось. На мгновение Нори захотелось протянуть руку, прижаться к Киёми так, как она никогда не прижималась к матери, к бабке.

Слова встали в горле комом.

Не уходи.

Не оставляй меня.

Не оставляй меня снова.

Только не снова.

Пожалуйста.

Но говорить было нельзя. Ее губы сомкнулись, не пропуская ни слова, и она отвернулась.

Через мгновение Киёми исчезла.

И, как и в самом начале, Нори осталась одна.

* * *

Ее провели в большую комнату с татами на полу. Вся мебель была убрана, за исключением одинокой шелковой подушки в центре.

– Жди здесь, – коротко сказала женщина.

Нори опустилась коленями на подушку. Она знала, как полагается сидеть. Мать научила, когда Норико было три года. То немногое, на что сподобилась Сейко.

Она подождала, пока не услышала, как закрылись фусума[22].

Нори не знала, сколько у нее времени. Наверное, несколько минут. Она представила, как ее новый хозяин сидит где-то за письменным столом. Может, даже выпьет пару стаканчиков, прежде чем к ней спустится.

Если она не соберется с духом сейчас, то никогда не решится.

Несколько минут.

Шесть.

Пять.

Нори прижала руки к лицу. Впервые она позволила себе ощутить всю несправедливость случившегося. Ей не было даже четырнадцати лет, и у нее никогда не было свободного дня, ни одного дня, который не продиктовал ей кто-то другой. Она никогда не видела летнего фестиваля и не делала снежных ангелов с другими детьми зимой. Ее никогда не целовали, не ценили и не любили, как в книгах.

Что ж…

Впрочем, в каком-то смысле ее любили. Нори крепко держалась за эту мысль, цепляясь за маленькое теплое чувство. Она перебрала каждое счастливое воспоминание, которое сумела найти.

Это была ее броня.

Запах мятных духов матери. Смех Акико, с фырканьем в конце. Кривая улыбка Киёми. Ледяная кожа Миюки, когда их пальцы были сплетены.

Дождь на лице. Первые в ее жизни звуки скрипки.

И Акира.

Акира.

Акира.

Одно движение – и острая, пронизывающая боль вдоль бедра. Ее стоило ожидать, но дыхание все равно перехватило. Нож выпал из руки, и Нори невольно накрыла порез ладонью. Недостаточно глубоко. Откуда-то пришло понимание, что артерия, о которой говорилось в книгах, не задета.

Даже умереть как следует не сумела.

Упав навзничь, Нори сильно ударилась об пол, однако ничего не почувствовала. С распущенными волосами и широко раскинутыми руками она почти могла притвориться, что вернулась в сад в Киото.

Гомэн, аники.

Я хотела… тебя увидеть…

Голова наливалась тяжестью. Боль в ноге почти прошла. Скрипнула дверь. Кто-то закричал – глухо, очень далеко.

Нори это уже не касалось. Она знала, что теперь ее никто не остановит. Это что… шаги? Один человек… два. Друг за другом.

А потом кто-то склонился над ней и поднял, баюкая в сильных объятиях.

Кто-то снова кричал:

– Нори!

Запах лимонов и васаби.

– Нори! Очнись. Очнись! Я тебя нашел. Я наконец-то тебя нашел, так что ты не умрешь. Слышишь! Не смей умирать. Пожалуйста, нет, нет, нет, нет, нет.

Норико прищурилась. Она уже почти ничего не видела, но ей показалось, что на лицо что-то упало. Мокрое.

«Ты пахнешь, как Акира, – подумала она. – Я ску-чала…»

Рев в ушах стал оглушительным.

Прости.

Вспыхнул яркий белый свет, а потом не стало ничего.

Глава десятая

Соната

Токио, Япония

Октябрь 1953 года

Один день она где-то плавала. Не там и не здесь. Это совсем не похоже на сон.

Она ничего не видела, но все же не ослепла. Не было ни голода, ни боли, ни страха, ни печали, ни ангелов, ни демонов, которые могли бы ее поприветствовать.

Все заливала белизна.

Затем постепенно пришли звуки.

Сначала издалека, будто кто-то кричал через бескрайнюю пустоту. Она ухватилась за этот звук. Обернулась вокруг него, позволила ему вытащить ее из-под белизны. Звук нарастал, становился все громче и громче, пока она не услышала его так же отчетливо, как если бы кто-то прижался губами к ее уху.

Тогда она смогла увидеть мерцание и почувствовала, что плывет вверх, из самых глубин пустоты прямо под волны.

И когда, наконец, она потянулась к поверхности и открыла глаза, то увидела, по-настоящему увидела солнце.

Он сидел на коленях рядом с ее футоном, склонив темноволосую голову и положив руки Нори на сердце.

– Аники…

Он вскинулся. Серые глаза расширились. Норико отметила под ними темные круги, жирную пленку на коже, и ей стало интересно, как долго он тут просидел.

– Норико, – произнес Акира дрогнувшим голосом. – Боже мой. Боже мой, наконец-то.

Она приподнялась на локтях, не обращая внимания на головокружение.

– Это правда ты?

Акира наклонился вперед и поцеловал ее в щеку, прямо в глубокую ямочку.

Он никогда не целовал ее раньше.

– Ты целый день то приходила в себя, то снова теряла сознание, – прошептал Акира. – Твоя нога… Нам удалось остановить кровотечение, но потом у тебя поднялась ужасная температура. Я подумал… на миг я подумал…

Нога. Нори совсем позабыла. Она сунула руку под одеяло: левую ногу, разумеется, покрывали бинты.

– Рану зашили, – пояснил Акира. – Возможно, ты будешь хромать. Останется шрам.

Норико просто смотрела на брата. Ее почти не волновала нога, хромота или шрам; она просто хотела его видеть.

Акира ухмыльнулся, как будто понимал.

– Я тебя нашел, – сказал он с глубоким удовлетворением. – Понадобилось два года, но я нашел тебя и составил план.

Она кивнула, не в силах осознать, что она… жива и воссоединилась с братом, которого так отчаянно пыталась забыть.

Она не хотела ничего чувствовать, на случай, если все это просто последняя шутка дьявола перед тем, как отправить ее в ад.

Акира продолжал:

– Как только я понял, что ты… ты в таком месте, я попросил старого слугу моего отца выдать себя за покупателя, чтобы тебя отыскать.

Сердце Нори забилось быстрее. До боли, словно успело отвыкнуть.

– Я попросил организовать твою доставку сюда. Дом принадлежал моему дяде; теперь, когда он умер, это часть моего наследства. Я знал, что смогу привести тебя сюда. Бабушка скоро все поймет, но я тебя защищу. Клянусь.

Нори заставила себя сесть. Подалась вперед, ему в руки, уютно устроив голову в изгибе его шеи.

– Прости меня, – простонала она.

Свободным потоком хлынули слезы. Все тело болело, но плакала она не от боли. Как два корабля, проплывающих в ночи, они едва не разминулись друг с другом. Она чуть не отпустила брата.

– Я не знала, что еще делать.

Акира гладил ее по волосам.

– Тихо-тихо. Я сам виноват. Тебя отправили в то ужасное место из-за меня. Я не смог помешать. Пытался… Перепробовал все, но они угрожали причинить тебе боль, если я не… если я не перестану вмешиваться и не выполню свой долг перед семьей. – Его голос исполнился ядовитой злобы. – Меня уверяли, что ты в безопасности, но я никогда не смогу увидеть тебя снова. Велели тебя забыть. Продолжать учиться и заниматься музыкой как ни в чем не бывало. Бабка обещала купить мне все, что я захочу, а дед сказал, что женит меня на принцессе.

Нори подняла лицо и отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Акира повзрослел. Лицо утратило детскую пухлость, резко очертились скулы. Даже когда он сидел на коленях, было понятно, что он стал выше. И еще кое-что. Он больше не сиял. Он больше не был счастливым мальчиком.

С самого рождения Акире благоволил сам Бог. Так всегда говорила бабушка, и Нори в это поверила. Он плыл по жизни без особых усилий, уверенный в теплом приеме, куда бы он ни пошел. Он редко испытывал разочарование, почти не испытывал боли, никогда не знал, каково это, когда на тебя не обращают внимания. И поэтому обладал уверенностью или, по правде говоря, высокомерием человека, который верил, что у него все всегда хорошо.

Теперь эта уверенность исчезла, и невинность пропала вместе с ней. Осознав это, Нори вцепилась зубами в стиснутый кулак, чтобы сдержать крик.

– Ты должен был меня забыть, как тебя просили, – прерывисто зашептала она. – Я тебя погубила.

Акира резко дернул ее за локон.

– Цыц.

– Но…

– Замолчи!

Она склонила голову, покорная его воле. Акира бросил взгляд через плечо.

– Нужно позвать доктора. Сейчас за полночь, но я велел ему остаться в гостевой комнате.

Нори не хотелось, чтобы брат уходил. Она схватила его за рукав.

– Нам не позволят выйти сухими из воды. – Затуманенный разум медленно начинал складывать воедино все детали. – Мы объявили войну собственным бабушке и дедушке. Нас найдут.

Акира кивнул. Конечно, с самого начала он понимал, что пути назад нет.

– Нас не оставят в покое, – выдохнула Нори, в груди снова все сжималось. – Мы их унизили, мы запятнали их честь. Они это не оставят. Никогда.

Акира снова кивнул. Его лицо было серьезным, но он не пытался успокоить сестру ложью. Хотела она этого или нет, он всегда говорил ей правду.

Нори замерла, совершенно неподвижная, когда до нее дошла вся реальность ситуации. Запереть ее не получилось. Не вышло и изгнать.

– Они меня убьют.

Акира прижался лбом к ее лбу, и Нори буквально почувствовала, как он излучает решимость.

– Попытаются.

* * *

Акира не оставлял Нори дольше, чем на несколько мгновений. Когда ее осматривал доктор, брат отошел в угол, но не сводил с них глаз.

Когда врач ушел, дав Норико несколько таблеток от боли и строгие инструкции не напрягать ногу без нужды, служанка принесла еды. Следом пришла вторая, с водой, чтобы Нори могла умыться, и сменой одежды. После ухода прислуги Акира отвернулся к стене, чтобы сестра стерла с себя запах крови.

Она расчесала волосы, как могла, и, морщась, натянула чистую нижнюю рубашку, стараясь не смотреть на бинты. Кашлянув, Нори дала Акире понять, что он может повернуться.

Есть не хотелось, однако выражение лица Акиры ясно говорило, что выбора у Нори нет.

Она поковыряла палочками в рисе.

– И что теперь?

Было почти утро, начинал просыпаться мир. Акира потер глаза.

– Нас скоро найдут. У них повсюду шпионы. Наши родные – всего лишь высокородные преступники.

Нори отодвинула рис в сторону.

– Нет, табэтэ. Ешь.

– Может, нам уехать из Японии? – спросила Нори.

Акира пожал плечами.

– Невозможно. За портами будут следить. И на тебя нет никаких документов. Юридически ты не существуешь.

Нори закусила губу.

– Уезжай без меня.

Акира помрачнел.

– Если будешь говорить глупости, лучше помолчи. Мне и без того есть о чем подумать.

Нори наморщила нос. Похоже, брат не так уж сильно изменился.

– Я больше не ребенок. Я бы справилась без тебя.

– Нори, я все это устроил не для того, чтобы решать, как тебя покинуть. Ты обошлась мне в небольшое состояние.

– Переплатил, пожалуй, – фыркнула она.

Акира посмотрел на сестру, и Нори снова увидела под его глазами тени.

– Придется найти способ разобраться с нашей бабкой. Мерзкая старая сука отнюдь не глупа. Знает, что должна склонить меня на свою сторону, если хочет, чтобы ее драгоценное имя продолжало жить.

– Я не позволю тебе продать душу! – вспыхнула Нори; она попыталась подняться, но боль в ноге полыхнула с новой силой.

Акира вздохнул, словно был разочарован, что, прожив тринадцать лет тяжелой жизни и не сломавшись, сестра все еще остается дурочкой.

– Для нас это единственный путь.

Нори напряглась, выискивая другой способ.

– А мы не можем остаться здесь?

– Не сомневаюсь, ее шпионы уже знают, где мы. А если нет, то вот-вот разнюхают. Здесь лишь один преданный мне человек. Остальные не мои слуги, я не рос с ними. Их доверие ограничивается тем, сколько я могу заплатить. А она заплатит больше.

– Уехать куда-то еще? Разве нельзя спрятаться в де-ревне?

Акира непонимающе на нее уставился.

– И что делать? Разводить овец? Выращивать рис?

Нори разочарованно застонала:

– Нельзя же просто позволить ей победить!

– Победа означает остаться в живых, – сощурился Акира. – В тепле и безопасности, где нас обслуживают и кормят. Вот что такое победа. Наша победа будет в том, чтобы пережить бабку. Сейчас мы будем танцевать под ее дудку, но она стара, и скоро – через пять или десять лет – она умрет, и мы сможем танцевать под любую мелодию, которую сыграем сами.

– Но…

– Думаешь, я не хочу в Европу? Я хотел поехать туда многие годы, изучать музыку… В любом случае, я планировал через несколько лет…

Он отвел взгляд, и Нори поняла, как его собственные надежды разбиваются о реальность, в которой он обременен ею.

– В любом случае, это единственный способ. Мне надо вступить в наследство.

Нори склонила голову перед его безжалостной логикой.

– Ненавижу ее.

Брат подошел и сел рядом с ней, обняв одной рукой хрупкие плечи.

– Понимаю. У меня нет выбора, – устало произнес он. – Прости. Я не смогу уберечь тебя от нее, если не предложу что-то взамен. Клянусь, мы никогда не вернемся в Киото, пока она жива. Но… у меня нет выбора.

Нори стиснула кулаки. Она ненавидела эту постель. Ненавидела эту комнату. Ненавидела себя за постоянное бессилие, и это было мучительней всего. Она ничего не могла поделать. Снова.

– Что ты ей предложишь?

Был только один ответ. Единственное, что стоило дороже золота для Юко и Кохея Камидзы. Единственное, что было дороже пренебрежения к их гордости, дороже, чем жгучая ненависть к незаконнорожденной внучке.

Акира закрыл глаза.

– Себя, – просто сказал он.

Норико затошнило.

– Ты заключаешь сделку с дьяволом.

– На самом деле, – криво усмехнулся Акира, – дьявол предложил бы условия получше.

Она тяжело вздохнула и потянулась к брату. Не говоря ни слова, он поднял ее, подхватил на руки, как будто она ничего не весила. Акира встал, а Норико вцепилась в него так крепко, словно она умрет, стоит ему ее отпустить.

– Я очень надеялся, что ты уже слишком взрослая для слез.

Она попыталась рассмеяться, но вышло лишь опять всхлипнуть.

– Я не могу потерять тебя снова.

На бледных щеках Акиры зарозовел румянец. Глубокие проявления эмоций или заявления о преданности по-прежнему вызывали у брата неловкость.

– Я вынесу тебя на улицу, посидишь на солнышке. Так что перестань плакать.

Она поискала в душе решимость, похороненную где-то глубоко под бессильной яростью и страхом.

Ей было гораздо легче найти в себе мужество умереть, чем жить под мстительной тенью бабушки. Тень простиралась над всей Японией, как темная, траурная вуаль. Где-то в этой стране пряталась и ее мать, зная, что пожертвовала детьми ради свободы от ядовитого имени. Миюки спала в холодной комнате, плохо питалась. Киёми смирилась, что погубила собственную душу. И теперь Акира собирался с духом, дабы вступить за нее в битву. Нори ни капли не сомневалась, что она проклята, как всегда говорила ей бабушка: проклятый ублюдок, рожденный под ненавистной звездой.

Глава одиннадцатая

Да не убоюсь я зла

Токио, Япония

Ноябрь 1953 года

Невероятно, но дни, предшествовавшие запланированной встрече Акиры с их бабушкой и дедушкой, умело организованной в письме и назначенной в большой столовой, были совершенно спокойными.

Часы не останавливались. Солнце не отказывалось вставать. Все медленно тащилось дальше.

Акира то приходил, то уходил, курсируя между этим поместьем и домом своего детства в нескольких кварталах отсюда. Он всегда брал с собой двух слуг и перемещался средь бела дня, однако Нори тошнило от страха каждый раз, когда он проходил через электронные ворота.

Самой Нори пока было строго запрещено покидать территорию, что вызывало у нее улыбку. Это, по крайней мере, было привычно.

Бо́льшую часть времени она бродила по дому, стараясь держаться подальше от слуг. Они называли ее Норико-сама или «госпожа», но рядом с ней им явно становилось неловко. По словам Акиры, их бывший хозяин, его дядя, перевернулся бы в гробу, узнав, что она была в его доме и ела за его столом.

Нори как всегда удалилась в заброшенный сад. Деревья нуждались в обрезке, клумбы – в прополке, вода в фонтане зацвела, а кусты были изломаны животными и загажены пометом. Туда явно никто больше не ходил.

Тем не менее нашлось несколько старых деревьев, под которыми Нори нравилось сидеть. Иногда она брала с собой книгу стихов или древних мифов, иногда – учебник английского языка, на котором так хорошо общался ее брат.

Нори старалась ему соответствовать и так сильно хотела приносить пользу, что чувствовала это желание на вкус. Порой она упражнялась в игре на скрипке. Скрипка стала даваться ей легче; даже Акира неохотно признал, что сестра разделяет некоторые – некоторые – его природные наклонности. Теперь она могла сыграть какие-то из его любимых пьес, и когда Акира был дома, он прислонялся к другой стороне широкого дуба и слушал. Он никогда не хвалил ее – это было слишком, – но то, как нежно он гладил ее по волосам, заставляло сердце трепетать.

Сегодня Акира не пришел – занимался обеспечением поддельных документов для Нори; самый простой способ, так как у нее не было свидетельства о рождении. С документами она могла притвориться человеком. На тот случай, если переговоры провалятся и им все-таки придется бежать.

Он сфотографировал сестру для документов, и она впервые в жизни застенчиво улыбнулась в объектив черной металлической коробки.

Нори обихаживала цветы в саду, когда из дома вышла женщина в голубом, которая приветствовала ее, когда она только приехала. Эта женщина всегда носила кимоно одного и того же цвета, и Нори предполагала, что она отвечает за персонал.

– Госпожа, пришло время принимать таблетки.

Нори нахмурилась. С тех пор как с ней произошел «несчастный случай» – так они теперь это называли, – она была вынуждена принимать таблетки, чтобы предотвратить инфекцию. На вкус они напоминали мел.

– Не надо, спасибо.

Женщина склонила голову. Она была хорошенькой и выглядела не старше двадцати.

– Боюсь, хозяин настаивал. Пожалуйста, вернитесь в дом и примите их.

– О, аники дома?

– Нет, его нет. Но он поручил мне проследить.

Нори упрямо выпятила нижнюю губу.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Что спать надо лечь в десять. И съесть весь ужин, а не только рис.

Нори подавила раздражение.

– Когда он вернется?

– Полагаю, утром. Господин в нашем старом поместье.

– Нашем?

Женщина промолчала. Нори уставилась на нее так, будто увидела впервые.

– Кто вы?

Она в третий раз склонила голову.

– Меня зовут Аямэ. Я служила в вашем… в доме отца господина. С самого детства. Когда он решил восстановить хозяйство здесь, то попросил меня вести его…

Нори едва удержалась, чтобы не задать сотню вопросов, готовых сорваться с губ.

– И как давно вы знаете моего брата?

Аямэ замерла.

– Со дня его рождения.

Нори поднялась, стряхнула траву с платья.

– Я приму таблетки. Но мне бы хотелось поговорить с вами еще, Аямэ-сан.

Женщина, поклонившись, ушла. Прямо сейчас она сумела избежать вопросов, но они обе знали, что разговор еще не окончен.

* * *

Следующим утром Акира вернулся рано. Нори поспешила приветствовать его в ночной рубашке. Нога все еще подводила, но ходить уже получалось хорошо. Никаких признаков хромоты.

Брат наклонился и нежно похлопал Норико по макушке.

– Тебе нужно подстричься, – заметил он.

Нори улыбнулась.

– Что ты мне принес?

Акира протянул сверток ярко-желтой бумаги.

– Нормальную одежду. Несколько свитеров и юбок. Нельзя же разгуливать по Токио, одетая как женщина из прошлого столетия.

Она ахнула.

– Ты купил модные вещи из витрин магазинов?

Акира закатил глаза.

– Что принес, то принес. Если хочешь, можешь открыть.

Нори уже начала разворачивать сверток. Сверху лежало платье с коротким рукавом и воротником цвета ириски. Щеки Акиры порозовели.

– Нравится?

Нори взглянула на него снизу вверх.

– Очень, аники. Спасибо тебе.

Акира выглядел довольным.

– Хорошо. Тогда ступай переоденься. Мы идем гулять.

Нори замерла, уверенная, что ослышалась. По телу, от макушки до кончиков пальцев, пробежала дрожь.

– Гулять?.. Куда?

Акира скрестил руки на груди. Он даже не снял кожаную куртку.

– В город.

– А как же правило? – разинула рот Нори.

Взгляд Акиры смягчился.

– Разве я не твой опекун?

– О, да.

– Это не мое правило. И я думал, что ты туда хотела.

– Так и есть! – выдохнула Нори, и ее глаза загорелись. – Но ты говорил, что там небезопасно.

– Бабушка ничего не сделает до назначенной встречи. Это вопрос чести.

– Но…

Акира как всегда сразу понял суть дела.

– Боишься?

Нори не стала отрицать.

– Я думала, ты не захочешь, чтобы тебя со мной видели.

Акира прищелкнул языком.

– Не оскорбляй меня.

Нори пришлось признать, что он никогда не относился к ней как к посторонней. Конечно, брат находил в ней много недостатков, но только в ее поступках. А не в том, кто она такая. Тем не менее он предлагал серьезный шаг – никто вне семьи или ханамати о ней не знал.

Предложение Акиры открыто бросало вызов тысячелетней традиции.

– Будет ужасный скандал, – прошептала Нори. – Бабушка сильно рассердится.

– Отлично. Если повезет, у нее случится инсульт, и мы сможем уехать в Париж.

– Почему ты уверен, что все будет хорошо?

Акира одарил ее тем самым взглядом, каким всегда смотрел, ожидая, что она сама все поймет.

– Ты не можешь хоть раз просто объяснить? – раздраженно спросила Нори. – Ты для меня слишком умен.

– Знаешь, почему она делала с тобой все, что хотела? – спросил Акира, явно надеясь, что так выведет ее к воде, а ей хватит ума напиться.

– Потому что она богата и высокого рода.

– А еще?

Нори ломала голову.

– Потому что… потому что я незаконнорожденная.

Грозовые глаза Акиры широко распахнулись.

– И что?

– И… – она замолчала. – И потому что…

Акира тяжко вздохнул. Его терпение явно подошло к концу.

– Потому что ты – секрет.

Нори непонимающе смотрела на брата. Она всегда считала, что тайна ее существования – это единственная причина, почему ей позволяли жить.

Акира продолжил:

– Ну, подумай. У тебя нет свидетельства о рождении; мать, скорее всего, родила тебя дома. Ты никогда не училась в школе. Юридически ты не существуешь. И если закон не знает, кто ты, он тебя не защитит.

Наконец ее осенило. Нори прикрыла рот дрожащей руко-й.

– Если бы люди обо мне знали…

– Если бы люди о тебе знали и у тебя были документы…

– Я была бы в безопасности!

Акира позволил себе широко улыбнуться.

– Она просто не смогла бы заставить тебя исчезнуть. Люди стали бы сплетничать. Узнали бы, что она что-то сделала с тобой, а она отчаянно не желает, чтобы ее считали преступницей. Отчаянно не желает, чтобы кто-то узнал о ее грязных делишках.

– А закон? – прошептала Нори.

Она почти чувствовала на плече морщинистую руку бабки, которая тянула ее назад, прочь от любого проблеска надежды.

– Закон в основном бесполезен, – признался Акира. – Каждому кто-то платит. Но им, по крайней мере, пришлось бы признать, что ты здесь, что ты существуешь.

Я могу существовать?

Она колебалась.

– Если бы люди знали… Честь потребовала бы моей смерти, согласно традиции.

Акира фыркнул.

– Честь дает это право семье мужа-рогоносца. То есть моей семье.

Она встретилась с ним взглядом.

– Что ж, думаю, этот поезд уже ушел.

Он легонько стукнул ее по носу.

– Ахо[23].

– Ты правда считаешь, что все получится?

– Надеюсь, – серьезно ответил Акира. – Завтра я иду прямиком в суд, уже несколько недель пытаюсь записаться на прием. Договорился с адвокатом. Я хотел раньше, в Киото, но у бабки там повсюду глаза. Поддельные документы все еще готовят на всякий случай, но я попытаюсь.

Она прижалась лицом к его груди и пробормотала:

– Не подвергай себя опасности из-за меня.

– Этот поезд уже ушел, – поддразнил Акира. – А теперь марш переодеваться.

В ушах Нори грохотал пульс.

– Хай, аники.

Акира

Я выхожу в прохладную осеннюю погоду и думаю: «Боже мой, как я люблю этот город». Токио принадлежит мне, а я принадлежу ему. Я уверен в этом, как уверен почти во всем. И только в ней я сомневаюсь.

Норико следует за мной, одетая в темно-синее платье, ее волосы заплетены в две косички, каждая перевязана лентой разного цвета.

Она кусает губу, и та уже начинает опухать.

– Дамэ[24], – говорю я ей. – Сейчас кровь себе пустишь.

Она кладет руку мне на сгиб локтя. Невольно отстраняюсь – не привык, чтобы ко мне прикасались. Мой отец был хорошим человеком, мудрым, но суровым.

Я никогда не видел, чтобы он смеялся. Много лет отец болел и пытался скрыть это от меня. Я, конечно, заметил, но не знал, насколько все плохо. Я не знал, что рак разъедал его изнутри, как термиты сухую древесину.

Однажды я пришел домой из школы, и мне сказали, что он умер. На следующий день после похорон я переехал в Киото.

Моя мать ушла до моего пятого дня рождения. Помню, она прекрасно играла на пианино. Все время упражнялась и обычно сажала меня рядом. Когда в два года я начал играть на скрипке, мы играли вместе, и она всегда подшучивала надо мной и говорила, что я ее муза.

От нее пахло мятным чаем. А позже, когда мама начала курить, она брызгалась мятными духами, чтобы отец не узнал.

Она вся была в смехе, улыбках и теплых поцелуях. Приходила будить меня в пять утра, чтобы мы могли поиграть в саду. Пыталась строить замки из снега в одной ночной рубашке. Потрясающе красивая, потрясающе грациозная – и могла быть легкомысленной, как маленькая девочка. Когда я позже узнал о ее изменах, то не очень-то удивился. Она нуждалась в веселье; ей нужно было знать, что ее обожают. Мой отец не дал ей ни того ни другого.

И она много плакала. Иногда запиралась со мной в музыкальной комнате и плакала часами.

– Птенчик, – шептала мама мне в волосы. – Мой бедный птенчик.

Помню день, когда она ушла. Она заглянула в мою комнату, поцеловала меня. Сказала, что едет в город по делам.

А потом исчезла.

Отец и дедушка отправили за ней поисковую группу, но даже в четыре года я понимал, что мать никогда не вернется.

Порой я смотрю на Норико и едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Она растет, и сходство становится все более поразительным. Я простил ее за то, что она пыталась сделать.

Но больше никогда не буду ей доверять.

– Аники, – издает она высокий, звонкий писк, который называет голосом. – А куда мы идем?

Теперь я отвечаю за Норико, и она будет задавать мне вопросы всю оставшуюся жизнь.

– Вон туда, – отвечаю, указывая на огороженное белой веревкой людное место, где стояли рыночные прилавки и киоски с едой, игрушками и украшениями. Половина округа вышла, прихватив шумных детей. – Там будет осенний фестиваль. Полагаю, тебе понравится.

Ее маленькое личико светится.

– Ты обещал взять меня на фестиваль много лет назад. Я думала, ты забыл.

Я невольно улыбаюсь. Норико учит меня своей легкой радости. Я из тех, кого нелегко удовлетворить, я законченный перфекционист, а ее все приводит в восторг.

– В середине дня будут выступления – барабанщики и танцоры, все такое, а когда стемнеет, настанет время бумажных фонариков. Ты загадываешь желание, а потом его отпускаешь.

Она обхватывает меня своими маленькими ручонками за талию. На этот раз я позволяю.

– Аригато, – шепчет Норико.

Киваю.

– Не хочешь пойти поиграть?

Похоже, она забыла о своем страхе. У нее блестят глаза.

– Там есть игры?

– О, да. Прыжки за яблоками и…

Замолкаю. Точно я не знаю. После ухода матери я оставил игры.

Но это не имеет значения. Она вылетает как пуля и мчится к фестивальной площадке. Яркие осенние листья образуют над головой купол, их пронизывает солнечный свет, так что все мы купаемся в красках.

Я полон решимости подарить ей этот день.

Норико порхает от киоска к киоску, а когда находит что-то интересное, смотрит на меня с малейшим намеком на поджатые губки, и я протягиваю ей деньги.

В конце концов, просто сдаюсь и отдаю ей бумажник.

Она покупает большой мешок, чтобы нести в нем свои безделушки, и, прежде чем я успеваю опомниться, укладывает в него двух плюшевых мишек, коробку засахаренных яблок и украшения из морских ракушек с побережья.

Я боялся, что кто-то может сказать ей что-то недоброе или обратить внимание на цвет ее кожи, но мои опасения беспочвенны. Фестиваль доставляет радость, никто не ищет повода для досады. Военные годы были тяжелыми – не для меня, конечно, и не для кого-либо из богатеев. Для простых людей это были действительно очень тяжелые годы, и теперь все просто хотят спокойствия. Токио вновь оживает. Горожане всегда на десятилетия опережали остальную часть страны. Возможно, моя сестра станет здесь счастлива. Кроме того, она не лишена своеобразной привлекательности. Ее веселье заразительно, и вскоре она уже играет в пятнашки с группой мальчиков. Кто-то водружает ей на волосы корону из листьев.

Она хорошенькая. Мне придется за ней приглядывать. Хорошенькая и доверчивая – плохое сочетание. В тринадцать лет она все еще ребенок, с отчаянным детским желанием быть любимой.

– Аники, – зовет она меня, – есть хочу!

Покупаю ей такояки[25], и она прислоняется виском к моему плечу, пока ест. Мы смотрим, как танцоры в тяжелых костюмах кружатся, и Норико подпрыгивает в такт музыке.

– Такое устраивают каждый сезон?

– Да.

Ее глаза быстро наполняются слезами, но она снова упархивает, прежде чем я успеваю открыть рот. Как ни странно, я справляюсь. Мне удается целый день терпеть то, что меня совершенно не интересует. Сестра учит меня терпению, а я и не подозревал, что оно у меня есть.

Когда солнце садится и начинают подмигивать звезды, она вновь меня находит. Норико держит бумажный фонарь, и ее руки мокры от чернил, потому что она пыталась писать иероглифы, используя по старой традиции кисть. У нее пятно чернил в уголке рта, а из волос торчат листья.

– Я бы помог. Посмотри, вся испачкалась.

– Я могу сама! – Ее голос снижается на октаву, как всегда бывает, когда она говорит о чем-то серьезно.

Я хмуро смотрю на неразборчивые каракули.

– Я даже прочесть это не могу.

Норико пихает фонарик мне в лицо.

– Здесь написано кибо.

Надежда.

Проглатываю нотации, готовые сорваться с языка. Я велел ей загадать желание, и она загадала, хотя даже не может правильно написать иероглиф «надежда». Причем она полна решимости сделать что-нибудь сама. Я смотрю в ее честные глаза и понимаю, какое редкое создание моя маленькая сводная сестра.

– Тогда хорошо.

Она сияет.

– Ты думаешь, Бог поймет? Даже если я написала неправильно?

Я не хочу портить ей настроение, но и не в состоянии лгать. Я всегда верил лишь в собственный талант, смерть и способность людей не оправдывать ожиданий.

– Я ни во что не верю.

Она улыбается, как будто знает секрет, которого не знаю я. Мне не уследить за ее непостоянной верой. Вот сейчас она набожна – и вдруг уже клянется, что переросла заблуждение. Думаю, ее просто тянет кому-то пожаловаться.

Немудрено.

– Так к кому мы обращаем желание? – настаивает она. – Куда полетит фонарик?

Пытаюсь быть честным.

– Полетит туда, куда полетит.

Она дает мне фонарик.

– Тогда хорошо. Давай вместе.

Через мгновение мы его отпускаем. Фонарик плывет вверх, светящийся маленький призрак среди сотен других, прежде чем исчезнуть в ночи. Норико кладет свою ладонь в мою и глубоко вздыхает, как будто с ее крошечных плеч свалился огромный груз. Но на мои все еще давит тяжесть. Мне не хватает ее веры. По правде говоря, у нас вообще очень мало общего.

Я изо дня в день пытаюсь понять, что заставляет меня чувствовать ее своей.

* * *

Наконец наступил день встречи. Если бы Нори верила в приметы, она бы сказала, что не зря накануне бушевала гроза: для них все кончено.

А вот Акира заверил, что это ничего не значит, и был уверен в успехе.

– Я ей нужен, – настаивал он.

Интересно, кого он пытался успокоить.

Акира составил список требований, которые не дал Нори посмотреть. Наверное, чтобы она не разочаровалась, если их выполнят не полностью.

Она попросила разрешения присутствовать на встрече, однако получила категорический отказ. Ей надлежит оставаться в своей комнате, заперев дверь на засов.

Акира провел вторую половину дня, расхаживая по саду и репетируя речь. Нори наблюдала за ним с крыльца, но не подходила. Она была одета в свое лучшее платье; тяжелая жемчужная нить почему-то придавала ей сил.

Акиру внешний вид не волновал, он был одет в простую рубашку и черные брюки. С другой стороны, ему и не требовалось наряжаться. Нори могла бы носить корону из чистого золота, а он – завернуться в грязную простыню, а мир все равно бы смотрел на них, как и прежде.

Наконец Акира вернулся в дом.

– Тебе что-то принести? – предложила Нори.

Он посмотрел на нее, приподняв бровь.

– Например?

– Кофе?

– Ты хоть знаешь, как варить кофе?

– Видела, как Аямэ варит.

– Если я захочу кофе, я попрошу ее. Для этого и нужны слуги.

Нори закатила глаза. Не в первый раз она задалась вопросом, действительно ли брат готов легко расстаться со своим статусом, как утверждал. Вряд ли он когда-либо готовил себе еду или думал о том, как постирать одежду. Ей тоже не приходилось, но она была готова учиться.

– У тебя есть чем им платить? – спросила Нори. – Если бабушка не даст денег?

Акира пожал плечами.

– По крайней мере, некоторое время. Мой отец был не так богат, но все оставил мне, и я в прошлом году вступил в наследство. От мамы осталось огромное приданое, целое состояние, однако я не могу к нему притронуться, пока мне не исполнится двадцать.

Нори переступила с ноги на ногу.

– Я готова взять на себя некоторые обязанности по дому. Нам не нужно так много слуг. Я могла бы готовить и убираться.

Акира слабо улыбнулся.

– В самом деле? Пойдешь на рыбный рынок вместе с остальными домохозяйками? Починишь мою одежду?

Нори покраснела.

– Я не против.

Акира рассмеялся, и, хотя это было обидно, она с радостью отметила, что в его глазах вспыхнул огонек. Настало подходящее время поднять другую тему.

– Я хочу быть сегодня с тобой, – выпалила Нори, боясь потерять самообладание.

Лицо Акиры потемнело.

– Нет.

– Но…

– Нет!

– Аники!

– Ни за что.

– Я достаточно взрослая, чтобы говорить за себя, – запротестовала Нори.

– Ты все испортишь, – сердито сказал Акира. – Довольно, времени нет. Они будут здесь через час, ступай в свою комнату.

Мышечная память была абсолютной, и Нори было повернулась. Но остановила себя и замерла на месте. Она вспомнила, как впервые увидела брата в таком же доме, в такой же комнате, в окружении фамильных реликвий, которые, казалось, излучали презрение к ее присутствию.

Тогда она и решила, что последует за ним куда угодно.

Но сейчас ей хотелось идти с ним рядом. Не позади.

– Нет.

Акира недоверчиво на нее посмотрел. Ему никогда не отказывали.

– Я сказал…

– И я сказала: нет, аники.

Вряд ли за все семнадцать лет Акиру кто-нибудь перебивал. Он выглядел сбитым с толку, словно с ним заговорили на странном новом языке, совершенно непонятном.

– Норико, – начал брат тихим от гнева голосом, – я больше повторять не буду.

Она вздрогнула, но не отступила.

– Побьешь меня, если я ослушаюсь? Как бабушка? Или потащишь за волосы, как тот человек, которому она меня продала?

Акира отвернулся. Его застали врасплох.

– Однажды я стану такой же взрослой, как ты. Мне нужно всему учиться. Мне нужно учиться вести переговоры, понять, как заставить людей, которым я не нравлюсь, уступить мне дорогу.

Акира колебался.

– Сейчас… не время.

– Кто знает.

– Без тебя мне будет легче.

Впервые она увидела его уязвимость. У них обоих не было матери. У них обоих не было отца. Он был золотым ребенком, а она про́клятым, но они оба угодили в одну и ту же паутину.

– Я твоя сестра, – проговорила Нори. Слова подвели; она не была таким искусным умелым оратором, как он. – Я…

Акира вздохнул и долго смотрел ей в глаза. Рванул было с места, направляясь к кухне, потом изменил курс и бросился к лестнице.

Нори следовала за ним, задаваясь вопросом, стоит ли ей признать поражение или докучать ему дальше. Брат расхаживал взад-вперед, вскидывался, как будто собирался заорать, и брал себя в руки. Она никогда не видела его таким неуверенным.

А затем…

– Аямэ! – гаркнул Акира.

Девушка появилась словно из ниоткуда.

– Акира-сама?

Акира не смотрел на Нори.

– Проследи, чтобы поставили прибор для моей сестры.

Аямэ кивнула и так же быстро ушла.

Акира повернулся к застывшей Нори.

– Не плакать. Не разговаривать. Не шевелиться. Твое лицо должно быть неподвижным, как у трупа, ясно?

– Обещаю. Даю слово.

– Сегодня мы солдаты. Понимаешь?

Нори кивнула. Ради него она будет храброй.

Лицо Акиры смягчилось.

– Если станет страшно, подумай о музыке. И почувствуешь себя в безопасности.

* * *

В столовой было накрыто для вечернего чая. Идеальный фарфоровый сервиз, начищенное серебро. Посреди стола – композиция из белых хризантем и незнакомых Нори красных цветов.

Кресло Акиры стояло во главе стола, второе – напротив. Чуть позади каждого из больших кресел стояло кресло поменьше.

Акира был неподвижен, как камень, перед ним стоял нетронутый чай. Нори была рада, что может немного спрятаться. Ее бравада испарилась. Сцепив руки на коленях, она отчетливо осознавала цвет своей кожи, которая покрылась еще и легким загаром. Волосы, выпрямленные днем, снова начали курчавиться.

Стараясь думать о другом, она сосредоточилась на затылке Акиры. Его волосы немного вились на затылке, как и у нее. Сегодня от него пахло чистым бельем.

Двери открылись, и Аямэ объявила о прибытии гостей.

Юко вошла первой. На ней было красное кимоно с золотым оби, в левой руке она сжимала такой же золотой веер.

Руки и ноги Нори онемели.

Следующим шел ее дедушка, мужчина, которого раньше она видела только мимоходом. Кохей Камидза был крупным, как бык, и словно заполнил собой всю комнату, просто войдя в нее. Темные твердые глаза сверкали как алмазы, темная борода выделялась на фоне седых волос. Даже под развевающимися одеждами чувствовалась сила.

Его взгляд, впершийся в Нори, причинил ей почти физическую боль, и девочка прикусила внутреннюю сторону щеки зубами, чтобы не закричать.

Юко холодно огляделась и подождала мгновение, но Акира не встал ее поприветствовать, Акира вообще не шелохнулся.

Бабушка кивнула, будто делая пометку, и опустилась в меньшее кресло, позволив мужу занять кресло побольше. Однако то, как ее еще стройное тело было наклонено вперед, не оставляло сомнений в том, кто будет контролировать разговор.

Долгое мгновение царила тишина. Нори не сомневалось, что все слышали, как бешено бьется ее сердце в груди.

Юко улыбнулась.

– Почтенный внук. Я по тебе скучала.

Она жестом велела слуге, стоявшему в углу, налить ей чаю.

– Рада видеть тебя в добром здравии, – продолжила Юко, и любой, кто не знал ее, подумал бы, что это не более чем дружеский визит.

Акира наклонил голову.

– Бабушка.

Следом он кивнул дедушке и получил кивок в ответ.

– Итак, – произнес Акира очень спокойно. – Сразу к делу?

Кохей шевельнулся в кресле, и когда он заговорил, его голос был похож на низкий раскат грома:

– Послушай меня, мальчик, шалость зашла достаточно далеко. Ты вернешься с нами домой. Сегодня.

Акира не дрогнул.

– Не вернусь.

Юко взмахнула веером.

– Ну, ну, аната[26]. Акира ясно дал понять, что хочет остаться в Токио. Думаю, мы можем позволить ему остаться на несколько лет. Молодые люди должны распоряжаться определенной степенью свободы.

У Нори задрожали руки. Пришлось спрятать их поглубже в рукава, чтобы никто не заметил.

– Понимаю, – продолжала Юко, – ты считаешь, что мы поступили несправедливо по отношению к девочке. Ты пошел на многое, чтобы ее найти и вернуть. В самом деле, ты проявил замечательную сообразительность. Я тебя явно недооценила.

Брови Акиры сдвинулись.

– Ты считаешь, что поступила справедливо? – спросил он холодно. – До сих пор?

Юко взмахнула рукой.

– Я выполнила свой долг. На самом деле именно из-за моего мягкого сердца вопрос до сих пор не решен. Мне следовало быть осторожнее.

Нори почувствовала, как закипает гнев. Она не ждала извинений, но бабушка, похоже, сожалела лишь о том, что не отослала ее достаточно далеко.

Юко повернулась к Нори, окинула ее задумчивым оценивающим взглядом. По легкой ухмылке было ясно, что она не нашла ничего ценного. Опять.

– Ты добрый мальчик, Акира, но зря тратишь время.

Акира ощетинился.

– Я не нуждаюсь в твоем одобрении. Главное, согласитесь оставить нас в покое.

Юко прищурилась.

– Значит, так? Ты твердо решил пойти по этому пути?

Акира скрестил руки на груди.

– Если вы пришли сюда меня переубедить, боюсь, вы зря тратите время.

Нори не смогла сдержать усмешки. И это не ускользнуло от деда, который бросил на нее безжалостно ледяной взгляд.

Бабушка вздохнула.

– Что ж, хорошо, можешь остаться здесь, в Токио. Но ты должен вернуться в Киото на лето после двадцатого дня рождения. Тебе еще многое предстоит усвоить.

Акира постучал пальцами по столу.

– Двадцать пятого дня рождения.

Юко не мешкала ни секунды:

– Двадцать первого.

Акира поколебался.

– Договорились, – неохотно произнес он. – Двадцать первого дня рождения. Но только на июль и август.

– И ты должен жениться, – продолжала выдвигать требования Юко, положив ложку сахара в чай. – Я подберу подходящую невесту.

Верхняя губа Акиры дернулась. Это была самая неприятная часть соглашения.

– Подходящую? Нельзя ли уточнить? – сухо поинтересовался он.

– Разумеется. Она должна быть хорошенькой и строго воспитанной, из достойного рода. С неполным образованием – этого достаточно, чтобы читать с детьми, но не ученая. Я не допущу, чтобы женщина задирала нос.

– Ладно. Но я не женюсь еще несколько лет.

– В твоем возрасте я была замужем. Твоя мать… – Юко помолчала. – Лучше бы она вышла замуж юной, а не уезжала в Париж. Там ее испортили. Она научилась дерзким манерам. Здесь тоже подвела моя слабость.

Акира не отреагировал.

– Я женюсь в двадцать пять. Не раньше. И супруга останется здесь, со мной, в Токио.

Нори не могла представить брата женатым человеком. Акиру не интересовало ничего, кроме музыки.

Юко приняла это условие без борьбы.

– И, конечно, девочка должна уйти. Ни одна благо-воспитанная невеста не согласится делить дом с уб-людком.

У Нори перехватило дыхание. На мгновение она забыла о приказах и открыла рот, чтобы заговорить, но Акира опередил ее на шаг.

– Нори остается, – просто сказал он.

Юко захлопнула веер.

– Я заплачу за то, чтобы у нее было собственное поместье где-нибудь за границей. У нее будут слуги, о ней будут заботиться. Очевидно, ты чувствуешь за нее ответственность – ошибочно, конечно, – но я это понимаю. Мать ужасно тебя подвела; она передала тебе свое бремя. Но теперь я могу забрать его у тебя. Ты хочешь, чтобы она была в безопасности. Я это организую. Тебе больше не нужно о ней беспокоиться.

Акира даже не стал притворяться, что принимает предложение.

– Нори остается, – повторил он.

– На несколько лет…

– Столько, сколько она захочет. Она остается.

Нори склонила голову. Она этого всего не заслуживала.

– Твое поведение в высшей степени неразумно, – зашипела бабушка. – Она настолько ничтожна, что тебе не стоит о ней даже думать.

Нори вздрогнула, почувствовав, как часть ее сознания отстраняется от происходящего.

Позже разучу что-нибудь новое. Сонату. Сама научусь, будет для аники сюрприз. Моцарта или Листа. Что угодно, только не Бетховена.

Акира подавил раздражение.

– Меня не интересует твое мнение, бабушка. А теперь давайте обсудим пособие, о котором я просил. Сойдемся на разумной сумме.

Лицо Юко стало бесцветным.

– Акира, – выдавила она после долгого молчания, – это будет крахом всего. Ты слишком молод, чтобы понять. Я тебя умоляю. Послушай меня. У тебя нет ни матери, ни отца. У тебя нет никого, кто мог бы направлять тебя. Только я. Ты должен слушать меня, свою бабушку. Я единственная, кто остался, кто в состоянии наставить тебя на правильный путь. Это твоя судьба.

Нори узнала ту же восторженную убежденность, которую видела, когда бабушка ее продавала. Взгляд пророка, уверенного в своей цели, в своей связи с божественным.

Акира остался безучастен.

– Я говорил с адвокатом о Нори, – негромко произнес он, словно знал, что наносит смертельный удар, и хотел его смягчить. – Я хочу выправить ее документы, чтобы она смогла пойти в школу. Она останется со мной.

Юко ахнула, как будто кто-то пронзил ее сердце. Она согнулась пополам, обхватила голову руками и замерла.

Нелепо, но Нори почувствовала к ней жалость.

Ее дедушка поднялся. Вены у него на лбу, казалось, вот-вот лопнут.

– Не потерплю! – прорычал он. – Ублюдка следовало пристрелить, как собаку, в тот день, когда ее подбросили к нашему порогу. Я не позволю ей погубить тебя, мальчик. Я не позволю тебе забыть, кто ты, для чего ты был рожден. Я этого не потерплю!

Акира поморщился, но не дрогнул.

– Я так понимаю, пособие не обсуждается?

Лицо Кохея стало ярко-красным.

– Будь ты проклят!

Акира развел руками. Его глаза блестели.

– Я никогда не забуду, кто я такой. Когда я стану главой семьи, я изменю все. Я изменю путь Камидзы; я приведу эту семью в современную эпоху. Дам ей жизнь. Дам ей человечность. Обещаю, дедушка.

К Юко вернулось самообладание. Она положила руку на плечо мужа, чтобы удержать его, и бросила острый взгляд на Нори.

– Что насчет тебя, девочка? – выплюнула женщина. – Есть пожелания? Я могу дать тебе землю, деньги. Если ты просто уйдешь и оставишь эту семью в покое, я прослежу, чтобы о тебе позаботились. Я был не права, наказывая тебя, теперь я это вижу, – и предлагаю тебе награду.

Чего ты хочешь?

Нори уже однажды задавали этот вопрос.

Нори встала, не успев себя остановить. Ее тело двигалось само по себе, ведомое глубокой внутренней силой, которую она не могла контролировать. Она обвила руками шею Акиры и сжала его воротник в кулаке. Она схватила его, словно он был преданной охотничьей собакой.

– Я останусь с Акирой, пока он меня принимает, – заявила она. – И вам не изменить мое решение.

Юко снова ахнула.

– Ты загонишь его в гроб. Разрушишь семью. Ты уничтожишь нас всех.

Нори расправила плечи.

– Мне жаль, что вы так думаете.

Ее дедушка медленно повернулся, чтобы смотреть ей прямо в лицо. Она встретилась с ним взглядом и не дрогнула, хотя на нее как будто воззрилась каменная глыба.

– Ты! – прорычал он. – Ничтожество!

Акира начал вставать, но Нори крепко его держала. Она проглотила свой страх и уперлась ногами в пол.

– Я ваша внучка, – бросила она с вызовом и, хотя голос все-таки дрогнул, продолжила: – Всегда была ею и всегда буду. Я – часть вашей семьи. Вы не можете стереть меня из памяти. Даже если убьете, я существовала. Я была здесь. И Акира выбрал меня.

В комнате воцарилась оглушительная тишина. Все замерли. У Юко отвисла челюсть, ее драгоценный этикет был совершенно забыт.

И вдруг…

На Нори навалилась чудовищная тяжесть, потом раздался звук бьющегося стекла. Аямэ закричала. Кто-то громко протопал по полу, послышался резкий удар, что-то рухнуло вниз.

Но Нори видела лишь глаза: черные, как обсидиан, на фоне белого, с красными венами, разветвляющимися, как кровавые реки.

Они были на сантиметр выше ее собственных, и Нори почувствовала, как они затягивают ее, топят. Донесся высокий тонкий свист.

Она не могла дышать. Под тяжестью горы было ни вдохнуть, ни понадеяться на вдох.

На краю сознания заплясали огненно-красные пятна. Затем в лицо над ней вцепились пальцы.

Нори не сразу поняла, что вокруг ее шеи сжимаются чьи-то руки.

Она боролась, ее маленькие ножки брыкались в воздухе, кулаки беспомощно бились о грудь, которая, казалось, была сделана из стали. Тщетно. Она знала, но все равно боролась.

Я не хочу здесь умереть!

Все было не так, как раньше. Она не смирилась. Она не смирилась с осознанием, что ее жизнь ничего не стоит, не смирилась, что ее смерть тоже не будет стоить ничего. Она не знала, чего ждать, и стоит ли ждать вообще, но она хотела увидеть, что будет дальше.

Не сейчас! Я не могу… уйти… пока…

На поверхность всплыли слова Киёми.

Подумай, какой женщиной ты могла бы быть.

Она напрягла руки. Теперь пятна исчезли, и Нори не видела ничего, кроме черноты.

В короткий проблеск ясности она услышала голос Акиры. Резкий треск, похожий на гром, а затем гора взвыла раненым медведем и разжала хватку.

Первый вздох принес боль. В углах глаз выступили слезы. Кто-то наклонился, шепнул ей на ухо:

– Нори!

Горло сдавило. Она слепо вцепилась в Акиру.

– Все хорошо, – лихорадочно повторял он. – Все хорошо, Нори.

Вернулся голос Аямэ:

– Боже, Акира-сама… у него идет кровь. Он истекает кровью.

– Плевать, – суровым голосом откликнулся Акира. – Уведите его отсюда. Обоих уведите.

И тут же вступила Юко:

– Кохей! Я предупреждала, не дай ей себя спровоцировать! Я предупреждала, что она такое, это грязное создание, мразь, дитя своей матери!

– ВЫВЕСТИ ИХ ОТСЮДА! – повысил голос Акира.

Нори попыталась сесть, однако звон в ушах был слишком сильным, и она опрокинулась на спину. Еще несколько мгновений она ничего не слышала.

Когда вернулось зрение, Нори увидела, что стол опрокинут. Повсюду валялись осколки разбитого фарфора и стекла.

А в паре метров – тяжелый подсвечник, испачканный кровью.

– Все в порядке, Нори, – пробормотал Акира, не сознавая, кого он пытается убедить. – Они уже ушли. Их нет.

Нори все еще не могла говорить. Она смотрела брату в глаза, всей душой пытаясь дотянуться до него и надеясь, что он услышит вопрос.

Акира наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Да, – прошептал он, и она поняла, что он все услышал – так же ясно, как если бы она говорила прямо ему на ухо. – Мы заявили свою позицию. На данный момент, Нори, мы победили.

Глава двенадцатая

Единственное, что бессмертно

Токио, Япония

Декабрь 1953 года

Прошло несколько недель, прежде чем Нори смогла нормально говорить. Она связала себе шарф, чтобы скрыть неприглядные синяки на шее и груди, но лопнувшие кровеносные сосуды в глазах было не спрятать. Если встать слишком быстро, начинала кружиться голова, и в левом виске появлялась раскалывающаяся боль.

Акира приходил каждое утро в ее комнату, чтобы проведать, однако находил предлоги держаться от нее подальше до конца дня. Нори принимала подобное положение дел со всем достоинством, на какое была способна.

За какой-то месяц она дважды чуть не рассталась с жизнью. Наверное, брату позволительно сердиться.

Акира составил список слуг, которых следовало отпустить. Без пособия расходы пришлось сократить, чтобы растянуть скромное наследство Акиры на следующие два года. День, когда он уволил полдюжины мужчин и женщин, включая повара, был тяжелым.

– Я умею готовить, – напыщенно заявил Акира.

Разумеется, он никогда не пытался даже вскипятить воду. Нори без единого слова взяла на себя обязанность готовить.

Ей разрешили ходить на рынок, но только в сопровождении Аямэ. Нори краснела, чувствуя на себе взгляды, но упорно торговалась за рыбу и наполняла свой матерчатый мешок сезонными фруктами. Она уговорила Акиру раздобыть ей пару кулинарных книг, и ей нравилось часами сидеть на кухне, сосредоточившись на идеальном балансе специй или же идеальной текстуре корочки для выпечки.

Приготовление пищи, как оказалось, успокаивало разу-м.

Акира объявил о своих планах доучиться в новом году, вернувшись в старую школу в Токио. Школа находилась под покровительством его покойного отца. Кроме того, все знали, что Акира – тэнсай, гений. Никто не хотел стоять у него на пути.

А пока Акира занимался музыкой, часами корпя в спальне над новыми произведениями. Хотя он отказался впускать Нори внутрь, она сидела под дверью и слушала, как он играет.

И подозревала, что он знает о ее присутствии.

Нори ждала, сколько могла. Утром в канун Рождества она постучала в спальню Акиры.

– Аямэ? – спросил он из-за двери.

– Это я.

То, как он закатил глаза, было буквально слышно. И после краткой, всего на удар сердца, паузы Акира отозвался:

– Ладно.

Нори вошла. Повсюду была музыка; он в прямом смысле обклеил стены страницами, вырванными из партитур. И полностью их исписал аккуратным почерком с завитушками. Ее взгляд привлек пустой лист, на котором было всего несколько нот. Написанных рукой Акиры.

– Ты что-то сочиняешь?

Акира покраснел.

– Ничего особенного. Только начал.

Нори улыбнулась:

– Отандзёби омэдэто годзаймас, нии-сан. С днем рождения, старший брат.

Акира фыркнул:

– А я-то надеялся, что ты забудешь.

– Я знаю, ты не любишь дни рождения.

– Весьма.

Нори помялась.

– Я не отвлеку тебя надолго. У меня есть подарок.

– Я же просил ничего мне не дарить! – Акира откинулся на подушки.

Нори вытащила из длинного рукава кимоно сверток.

– Я сама сделала.

Она протянула брату сверток, и тот осмотрел его с видом, который выводил Нори из себя – видом уже готового к разочарованию человека. Поняв, что она не собирается уходить, пока он не откроет подарок, Акира со вздохом потянул за оберточную бумагу.

Внутри был носовой платок из шелка цвета слоновой кости с тремя маленькими скрипичными ключами, вышитыми по углам золотой нитью. В правом нижнем углу она изобразила иероглиф его имени.

Акира поднял на нее взгляд.

– Сколько попыток ушло, прежде чем получилось?

Нори быстро спрятала руки, покрытые крошечными уколами иголки.

– Не много.

– Дюжина? – ухмыльнулся Акира.

Она отвела взгляд.

– Чуть больше.

Акира засмеялся.

– Ну, я ведь просил не утруждаться.

– Я помню. – Нори прикусила нижнюю губу изнутри.

Он ткнул в партитуру, которую держал на коленях.

– Как видишь, я занят.

– Это же твой день рождения, – возмутилась Нори. – Мы должны его отметить.

Акира пожал плечами.

– Люди рождаются, люди умирают. Что тут отмечать?

Она уже не в первый раз была поражена его цинизмом.

– Жизнь?

Он пожал плечами.

– Мне надо работать.

В этот момент предполагалось, что Нори должна уйти.

– По-моему, ты на меня злишься, – рискнула она заговорить. – Это так?

Акира цыкнул.

– Нет.

– Если это из-за случившегося с дедушкой…

– Ты не виновата, – резко ответил Акира. – Виноват я сам. Тебе не следовало там быть. Я знал, что твое присутствие его распалит. Я не просто так все распланировал.

– Это я настояла, – угрюмо покаялась Нори. – Я его унизила. Я виновата.

– Я знал, что тебе нельзя доверять, – произнес Акира. – Знал, как никто другой. И все-таки поддался твоим детским уговорам. Больше не повторю этой ошибки.

Она шагнула к нему.

– Аники…

Он вскинул ладонь, не давая ей приблизиться.

– С этой минуты я хочу, чтобы ты делала, как я говорю. Больше никаких обсуждений.

– Но…

– Я не собираюсь спорить. Просто делай, как я говорю.

Нори посмотрела на брата. Его молчание сказало ей все.

– С днем рождения, – пробормотала она снова и вышл-а.

* * *

Норико попыталась заговорить с ним на следующий день, но Акира прошел мимо, не сказав ни слова. И она будто ощутила дуновение холодного ветра. В течение следующего месяца Нори видела брата очень редко. Скоро Акире предстояло вернуться в школу на последний год. Хотя она и не ждала момента, когда его не будет несколько дней, так было бы лучше, чем откровенный бойкот.

В восемнадцать брат был наполовину взрослым, только в двадцать он достигнет полного совершеннолетия. Нори утешала себя мыслью, что пройдет еще несколько лет, прежде чем он вернется в Киото. Но она знала, что Акира никогда не станет довольствоваться тем, чтобы, подобно сестре, сидеть у огня и вязать. Он честолюбив и неугомонен; рано или поздно приливы и отливы унесут его прочь.

Нори находила, чем заняться. По утрам она помогала Аямэ со стиркой: они вручную стирали деликатные шелка в больших тазах, наполненных мыльной водой с ароматом лепестков роз. Затем вешали их на веревку и смотрели, как ткань развевается на ветру. Они почти не разговаривали, но Нори не думала, что Аямэ ее невзлюбила. А это уже хоть что-то.

Послеобеденное время Норико проводила за чтением. В доме обнаружилась большая библиотека, полная всевозможных книг. Нори попросила Аямэ выбрать несколько, которые девочки ее возраста могли бы читать в школе. Казалось, по крайней мере на данный момент, вопрос о ее образовании снят. Вполне вероятно, что после инцидента в столовой Акира решил, что лучше это не обсуждать. Ее существование перестало быть строжайшей тайной, как раньше, но и не выставлялось напоказ. Акира наконец раздобыл на нее документы на черном рынке, а не через суд, но заверил, что если они понадобятся, этого достаточно.

Вечера Нори посвящала музыке. Иногда горстка оставшихся слуг собиралась послушать, как она играет. Потом наступала успокаивающая тишина, которая окутывала комнату, как теплое одеяло.

Самыми ужасными были ночи. Нори избегала сна, как чумы. Она бесцельно бродила по дому, стараясь не закрывать глаза.

Кошмары, которые снились ей в детстве, вернулись. Они выросли, как и она сама. Нори не могла им противостоять. Она просыпалась, хватая ртом воздух, уверенная, что чьи-то руки сжимают ее горло. А потом все плакала и плакала, пока ее не начинало тошнить. Сегодня вечером она была полна решимости остаться в сознании.

– Не спать, – бормотала Нори, пощипывая кожу на внутренней стороне локтя. – Не спать.

Солнце только начинало выглядывать из-за облаков, окрашивая в румяный оттенок верхушки деревьев. Со своего насеста на дубе Нори прекрасно это видела. Было холодно, но она этого почти не чувствовала. Она потерлась щекой о грубую кору. Прошло два дня с тех пор, как она в последний раз спала. Нори постепенно теряла контроль над телом и мыслями, однако не видела иного выбора. Кофе, горький и противный, помогал не очень.

Нори поднялась на ветку выше. Она научилась отыскивать внутри себя особое место между сном и явью. Сознание могло часами парить в белой пустоте.

То, что ее зовет Акира, Нори поняла лишь спустя несколько минут и тут же засуетилась, высунув голову из гущи листвы, чтобы ему улыбнуться.

– Аники! Доброе утро.

Акира же не улыбнулся. Он все еще был одет в красную шелковую пижаму и непричесан.

– Я зашел в комнату, а тебя там нет.

– Мне хотелось побыть вне дома.

Он нахмурился.

– На улице холодно. Если хочешь гулять, надевай пальто. И с каких пор ты забираешься на такую высоту?

У Нори оборвалось сердце. Она уже не горела желанием спускаться к брату.

– Ничего страшного.

– С твоей-то ногой? Давай вниз.

Нори упрямо выпятила нижнюю губу.

– У меня все в порядке.

На лице брата мелькнула досада.

– Нори.

Она слезла.

– Так зачем ты меня искал? Ты просидел взаперти в своей комнате несколько дней.

– Спросить, не хочешь ли ты урок скрипки, – бросил Акира. – Аямэ сказала, что ты каждый день упражняешься. Я подумал, что было бы неплохо играть вместе, как мы делали раньше в Киото.

Нори слишком устала, чтобы скрывать раздражение.

– Все уже не так, как раньше.

Казалось, Акира сейчас закричит, но он сдержался. Протянув руку, он провел ладонью по ее щеке.

– У тебя все лицо в царапинах. И кровь идет.

Нори поморщилась.

– Мне не больно.

Акира опустил глаза.

– Тебе всегда больно, – мягко произнес он. – Я вижу. И ничего не могу сделать.

Ее мгновенно охватило то притяжение, которое она чувствовала с тех пор, как впервые его увидела. Она подошла и ткнулась лицом Акире в грудь.

– Ты не виноват. Ты ни в чем не виноват.

Он вздохнул.

– Я должен сказать, что в школу ты не пойдешь. Я знаю, что обещал. Прости. Я навел справки, это просто небезопасно.

Нори приняла очередное разочарование с легким кивком.

– Но у меня будет наставник?

Акира ухмыльнулся.

– На самом деле я планировал сам заниматься с тобой по вечерам. Если позволишь.

Палка о двух концах. С одной стороны, любое время, проведенное с Акирой, – истинное благословение. С другой, он совершенно не славился терпением. В голове уже рисовались картины будущего, как он станет швыряться в нее книгами.

– И чему ты будешь меня учить? – хмыкнула Нори, ожидая, что брат улыбнется.

Выражение его лица осталось серьезным.

– Практическим дисциплинам. Как обращаться с деньгами. Как читать карту. Английскому, потому что через несколько лет, несомненно, он станет языком всего мира.

Нори колебалась.

– Мы можем уделить больше внимания поэзии?

– Можем. Но очень важно, чтобы ты освоила то, что я перечислил. Впрочем, пока не беспокойся. Чем бы ты хотела заняться сегодня?

По спине Нори пробежал холодок. На лице Акиры застыла вымученная улыбка.

– Почему ты так добр ко мне?

Он фыркнул.

– А нужна причина?

– Ты всегда милый, когда должно случиться что-то плохое, – заявила она. – Ицумо. Каждый раз. Что ты теперь мне расскажешь? Кто-то умер?

Акира закатил глаза.

– Назови мне хоть одного нашего общего знакомого, чья смерть для нас не благо?

– Тогда что?

Дни без сна сделали ее уязвимой, и Нори чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Ее эмоции стали похожи на изношенный кабель, готовый к короткому замыканию.

Акира переступил с ноги на ногу.

– Мне нужно на время уехать.

Нори впилась ногтями в ладони.

– Что? Зачем?

– Меня пригласили играть в Париж. На конкурс.

Она мигом ощетинилась.

– Кто?

– Неважно.

– Тогда тебе не обязательно ехать. Тебя не на войну призывают. Ты уезжаешь по собственной воле.

Акира пожал плечами.

– За тобой присмотрит Аямэ.

– Мне не нужно, чтобы за мной присматривали. А тебе вообще не следует уезжать.

– Я не клялся каждую секунду быть рядом. У меня есть собственные желания. Собственная жизнь. Ты не центр вселенной, Нори.

Она почувствовала, как вспыхивает гнев.

– Так вот в чем дело? Теперь, когда я в безопасности, когда ты уверен, что меня не изнасилуют или не убьют – по крайней мере, на этой неделе, – ты уезжаешь в Европу? Наигрался со мной?

Краска залила щеки Акиры, и он отступил на шаг.

– Ты ведешь себя как ребенок! Я не уезжаю навсегда. Я вернусь.

Нет, не вернется, прошептал темный голос в ее голове.

Внутри что-то оборвалось, однако Нори знала, что никак не заставит Акиру передумать. И ей не доставляло радости видеть его таким несчастным, искалеченным тяжестью долга.

– Ладно, – выдавила она. – Ладно, уезжай. Приятного путешествия. Обязательно победи.

Не похоже, чтобы ее покорность его порадовала.

– С тобой все будет в порядке.

– Не сомневаюсь, – солгала Нори.

У нее начали трястись руки, пришлось их спрятать.

Акира как будто все еще колебался.

– Я ненадолго.

Он задыхается. Ему здесь нечем дышать. Из-за меня.

Нет причины тонуть им обоим. Нори не станет тянуть его за собой на дно. Ее страдания распускались в одиночестве, так было всегда. Несчастью не нужны товарищи. Особенно Акира.

Она ущипнула себя за ладонь, чтобы собраться с духом.

– Я хочу, чтобы ты поехал.

– Правда?

– Да, – подтвердила Нори; теперь начали дрожать и ноги. – Думаю, тебе полезно на время покинуть Японию. Только не забудь привезти мне новое платье.

Наконец Акира смягчился. Исчезли напряженные морщины с лица, он снова стал похож на счастливого мальчика. Нори постаралась запечатлеть этот образ в своем сознании. Он ей потребуется.

– Я привезу тебе все, что захочешь, – пообещал Акира. – Все, что угодно.

Нори склонила голову.

– Просто вернись.

Акира кивнул и ушел в дом, а Нори снова забралась на дерево и сидела там, пока солнце не скрылось за облаками.

* * *

В ночь, когда Акира уехал, Нори приснился первый сон. Самый старый из тех, что она помнила. В нем всегда было одно и то же.

Она бежала за синей машиной. Мать высовывалась из окна – безликая, с темными волосами, развевающимися вокруг головы.

Нори.

Она бежала. Асфальт был горячим, а ноги босыми. Но она все гналась за этой машиной, пока на ногах не появились волдыри.

Нори.

Я здесь, окасан! Я здесь!

Но машина не замедлила ход. Нори бежала все быстрее и быстрее, пока не начала задыхаться, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Окасан, я здесь!

Она никогда не догонит машину. Стоило ей приблизиться настолько, что можно коснуться пальцами бампера, машина ускорялась и исчезала из виду. Сон не менялся. Ни на йоту.

«Глупая девочка, – произносил голос бабушки, – забыла, кто ты такая?»

Нори проснулась в своей постели. В углу сидела Аямэ.

Не говоря ни слова, женщина поднялась и протянула Нори влажную тряпку.

– Принести вам попить?

Нори покачала головой. Она знала, что лучше не открывать рот.

Их взгляды встретились. И в них заключился единственный безмолвный вопрос, который следовало задать.

Аямэ склонила голову.

– Вы проспали несколько часов.

Нори ждала.

– Ваш брат уехал.

Нори кивнула. Подождала еще.

Аямэ колебалась.

– Когда вы проснетесь… если пожелаете… мы можем поговорить о вашей матери.

– Хай, – нашелся вдруг тоненький голосок.

Аямэ снова неловко помолчала.

– Он вернется, вы же знаете.

Несмотря на тупую боль в груди, Нори улыбнулась. Ее воспитывали в страхе. Но если бы она могла заглянуть в свой страх, словно он был дулом пистолета, то увидела бы кое-что чуждое. Проблеск надежды. Надежды на будущее, не высеченное в камне обстоятельств ее рождения.

Акира в Париже, наслаждался своим талантом и амбициями, а не читал древние тома со своей бабкой в Киото.

А Нори… а Нори жива. Чудесно, невероятно жива.

– Я знаю.

Вот видишь, окасан. У тебя двое непослушных детей. И в том, что мы тебя подводим, возможно, мы обретем свое счастье.

Часть III

Глава тринадцатая

Реквием по предателю

Токио, Япония

Февраль 1954 года

Холодным февральским утром Аямэ протянула Нори коробку.

Они сидели в комнате среди вещей, привезенных Акирой из дома детства. Их было не так уж много. Акира не отличался сентиментальностью.

– Он действительно намерен продать старый дом? – спросила Нори.

Сегодня она чувствовала себя лучше. Тело приспосабливалось к длительным периодам без сна. Но темные круги вокруг глаз делали ее похожей на енота.

– По-моему, да, маленькая госпожа. Тогда денег хватит надолго. Только ему, вероятно, не позволят. Этот дом – своего рода семейная реликвия.

– Почему же мы живем не там? – Нори уже какое-то время думала об этом, однако знала, что брата лучше не спрашивать.

Аямэ поерзала.

– Старый хозяин… отец Акиры-сама был гордым человеком. Вряд ли он…

Нори кивнула. Конечно. От мысли, что в его собственном доме живет дочь-полукровка его прелюбодейной жены, Ясуэй Тодо перевернулся бы в гробу. Со стороны Акиры было бы величайшим неуважением привести ее туда.

Аямэ выглядела виноватой.

– Дело не только в этом. Акира-сама был там несчастлив. Думаю, он хочет избавиться от дома по личным причинам…

Нори стало любопытно, но она решила не испытывать судьбу. Она все равно ничего не могла сделать.

Нори взвесила в руках коробку – и по весу сразу поняла, что в ней.

– Это книги. Зачем мне книги? Вы обещали рассказать о моей матери, когда мне будет лучше.

Аямэ вздернула бровь. Как и Акира, она была немногословна. Зато ее лицо говорило куда больше.

– Просто взгляните.

Нори последовала совету. Внутри лежало несколько тетрадей в толстых кожаных переплетах. Она насчитала с полдюжины.

– Что это? – прошептала Нори, хотя в глубине души уже знала.

– Дневники, – ответила Аямэ. – Дневники вашей матери. Она всегда вела дневник, еще с тех пор, как была маленькой. Здесь только те, что мы нашли. После своего исчезновения она отправила последний моей матери, и позже он перешел ко мне. Она попросила, чтобы мы сохранили его для Акиры-сама и отдали ему, когда он станет достаточно взрослым, чтобы все понять. Она хотела, чтобы Акира-сама его получил.

Кровь ударила Нори в голову. Вся и сразу.

– Не помню, чтобы она вела дневник.

– А что вы помните?

Нори провела рукой по обложке первого дневника, надеясь, что почувствует хоть какую-то искру.

– Ничего не помню, – призналась она и была удивлена тем, как сильно устыдилась.

Аямэ подалась ближе.

– Акира уже знает про дневники. Он не будет их читать. Однако попросил меня их сберечь.

Мысль о том, что Нори будет причастна к чему-то, о чем Акира не знает, казалась неправдоподобной.

– Он… знает, что вы…

Лицо Аямэ вытянулось.

– Нет. Если узнает…

– Я не скажу, – поклялась Нори, а затем помолчала, подбирая слова: – Вы любите моего брата. Вы верны его семье всю жизнь. Почему вы помогаете мне?

Аямэ отвела глаза.

– Я любила и вашу маму, – просто ответила она. – И считаю, что вы имеете право знать, кем она была.

Нори позволила себе кривую улыбку.

– Думаете, я ее полюблю? Когда прочитаю?

Аямэ пожала худыми плечиками.

– Не могу сказать, госпожа.

– А вы их читали?

– Нет, госпожа. Не мое дело.

– У вас… у вас есть фотографии?

– Да, много. Хотите посмотреть?

Отчасти Нори хотела сказать «да». Но понимала, что это мысль неправильная.

– Нет. Пока нет. Может быть, завтра.

Обе понимали, что это случится далеко не завтра.

– Тогда я вас оставлю. К возвращению вашего брата из Парижа все нужно вернуть на место.

Нори тихонько угукнула, открыла первый дневник и увидела дату, написанную неверной рукой.

1 августа 1930 года

Нори захлопнула дневник. У нее задрожали колени. Прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла заставить себя открыть его снова.

Сегодня мой день рождения. Думаю, мне очень повезло, что я отмечаю его здесь, в Париже, а не дома под присмотром мамы. Она усадила бы меня в комнате, полной очень старых мужчин. Скучнее не придумать.

А мадам Анна подарила мне этот прекрасный дневник, и теперь я могу написать все-все о своих путешествиях. Я напишу об учебе и концертах, которые я буду играть.

Я не хотела выбирать фортепьяно, но, как оказалось, у меня очень хорошо получается. Мама говорит, что я идиотка, и приятно быть в чем-то хорошей. Посмотрите, куда это меня привело! Я учусь здесь, в Париже, а все остальные девочки застряли в Киото, помолвленные с седыми стариками. Я не хочу выходить замуж, это ведь так ужасно, если верить маминым описаниям супружеского долга; тем не менее я хочу влюбиться. Я хочу чувствовать то, что чувствуют поэты. Я хочу знать, каково это – перевернуть мир.

Конечно, все в Париже говорят, что я очень симпатичная. Куда бы я ни пошла.

Мама была известной красавицей, так что хорошо, что я не уродина.

Она никогда меня не простит. Впрочем, она все равно никогда ничего мне не прощает – ведь не желанного мальчика родила.

О, зовут на ужин!.. Позднее напишу больше, хотя я знаю, что пишу только для себя, никто этого не прочтет.

Нори совсем не знала эту женщину. Не ту мать она помнила мучительными обрывками. Это глупая девчонка, которой только что исполнилось восемнадцать, полная надежд на будущее. В ней не было ни щемящей неуверенности Нори, ни серьезности Акиры, ни пылкой преданности имени Камидза.

Сейко была незнакомкой.

И все же всего через пять лет после этой записи в дневнике она станет женой и матерью. Через десять лет после этого она станет беглянкой с незаконнорожденной девочкой в утробе.

Нори задавалась вопросом, где она сама будет через десять лет, когда у Акиры будут жена и ребенок. Возможно, снова на чердаке. А может, вообще нигде.

Он будет дома через две недели. Лучше думать об этом.

На сегодня дневника достаточно. Завтра она попробует еще.

* * *

Прошло еще три дня, прежде чем Нори заметила, что сидит высоко на ветке дерева с раскрытым дневником на коленях.

15 сентября 1930 года

Сегодня я получила письмо из дома. Мама справляется о моем здоровье и целомудрии. К сожалению, и то и другое по-прежнему при мне.

Если я умру здесь, я умру романтично. Я могла бы заразиться болезнью художника и уйти на пике красоты. Может, обо мне напишут стихи. И мне никогда не придется возвращаться в Японию.

Я встретила джентльмена, но он говорит о браке, так что мне придется продолжать поиски.

Я никогда не выйду замуж. Я бы предпочла, чтобы у меня на шее была петля, – все закончилось бы быстрее.

Сегодня для меня играл маэстро Равель, и я чуть не умерла. Он такой замечательный человек. Я бы его полюбила, не будь он таким старым. Он говорит, что я обладаю редким талантом. Он снова сочиняет, и весь город, затаив дыхание, ждет, чтобы услышать его творение. Или, по крайней мере, я жду.

Я не могу придумать, что еще сказать, хотя происходит многое. У меня болят руки. Один студент говорит, что это не что иное, как женская слабость. Он говорит, что я напрягаюсь, учась у великих мастеров, а должна заниматься менее сложными вещами.

Женская слабость. Он ничем не отличается от мужчин в Японии. Я обращаю на него еще меньше внимания, чем на них.

Уверена, ему понравится, если я уйду. Ему не нужна конкуренция.

* * *

30 сентября 1930 года

Наконец-то я его нашла. Он высокий, очень высокий, с голубыми, как сапфиры, глазами. У него волосы, как золотые нити. Я думаю, что он самый умелый человек, которого я когда-либо встречала. Прямо как принц из сказки.

Он играет на скрипке, о которой я никогда особо не задумывалась. Он богат, из старинной французской семьи. У него было три брата, но двое погибли на Великой войне, так что теперь остался только один. Он любит клубнику, как и я, и не любит чай. Мы провели вместе целых три ночи, но не зашли дальше поцелуев.

Я думала, что однажды уже влюблялась. Но это было не что иное, как бледная тень истинного чувства.

И в любом случае, он был всего лишь слугой, и теперь его нет. Отправили обратно к семье.

По крайней мере, так сказала мама, когда лупила меня до судорог.

Мама всегда говорит, что я погублю и себя, и наше имя. Но я живу не ради нее или ее имени.

Я получу то, чего желаю. Найду способ.

* * *

12 октября 1930 года

Я его люблю.

Я действительно его люблю. И он заверил, что это чувство взаимно. На этот раз это правда, я знаю.

Я не вынесу возвращения в Японию. В Киото – и того меньше, с мамой, прочно укоренившейся в прошлом веке. Она живет в вечном искуплении и требует от меня того же. Она бы выдала меня замуж и надежно заперла от мира, как принцессу в башне.

Мама вышла замуж в семнадцать. В моем возрасте она уже родила троих мертвых сыновей. Она думает, что на нас лежит проклятие. Все ее братья тоже умерли. Вот почему, когда папа на ней женился, именно он взял ее фамилию.

Теперь остались только мы с мамой. А мама приближается к концу детородного возраста. Моя семья смотрит на меня, как голодные волки, отчаянно жаждущие кусок мяса. Им плевать и на любовь, и на мое счастье. Я для них – лошадь для разведения.

По словам мамы, я должна исполнить свой долг независимо от того, что у меня на сердце.

Но я скорее умру, чем буду жить, как она.

* * *

31 октября 1930 года

Сегодня я стала женщиной.

Это действительно город любви. Я – создание любви.

Я останусь здесь и буду счастлива.

– Госпожа!

Сидя на заснеженной земле, Нори оторвала глаза от дневника.

Как бы она ни старалась, ей очень нравился возникающий образ матери. Она наслаждалась временем, проведенным в прошлом, о котором ей было запрещено знать. Эта Сейко была страстной и дерзкой, дурашливой и умной. Это была женщина с отчаянной потребностью идти собственным путем. Женщина, сотканная из прекрасных противоречий, которая зарождала преданность во всех, кто ее встречал, от Акико до Аямэ.

Вот только Нори по-прежнему не могла взять в толк, как ее сердце могло стать таким холодным, что она бросила обоих своих детей. И сегодня, очевидно, не день прозрения.

Лицо Аямэ сияло. Значит…

– Акира дома, – выдохнула Нори.

Брат вернулся на день раньше. Она вскочила и сунула дневник в готовые руки Аямэ.

– Верните на место. Я позже возьму.

– Да, маленькая госпожа. Но…

Нори подобрала юбку до колен и бросилась в дом. Отсутствие Акиры ощущалось как физическая боль, тупая, ноющая, ни на мгновение не утихающая.

Она услышала голоса в столовой и распахнула двери, позабыв о всяком достоинстве.

– Аники!

Акира был там, как она и ожидала. Усталый, но довольный, вокруг рта появились морщинки от смеха. Брат приветствовал ее теплой улыбкой, однако было в ней что-то такое, что не дало Нори сразу заговорить.

Акира был не один. Рядом с ним стояли двое незнакомцев. Мальчик, на несколько дюймов выше Акиры, выглядел примерно его ровесником. Белокожий, но загорелый, с самыми яркими голубыми глазами, которые Нори когда-либо видела. Его волосы были…

Как золотая пряжа.

Она моргнула, как моргает человек, слишком долго смотревший на яркий свет, и перевела взгляд на девушку. Та смотрелась размытым красным пятном, от туфель на высоких каблуках до губной помады. У нее была кожа кремового цвета, серые глаза с золотыми искорками и серебристо-светлые волосы.

Нори еще никогда не видела такой красоты.

– Сестра, – произнес Акира, – как видишь, у нас гост-и.

Нори покраснела от стыда. Она стояла перед ними с тающим снегом в нерасчесанных волосах и грязным подолом, задранным до колен. Она раньше не видела белых людей.

Акира повторил это по-английски. Нори ухватилась за слова, которым он ее научил.

– Добро пожаловать, – выдавила она.

– Это Уильям Стаффорд, – продолжил Акира, указывая на мальчика. – А это его кузина, Элис Стаффорд.

Девушка улыбнулась.

Уильям рассмеялся.

– Как ты и рассказывал. Котеночек.

Нори склонила голову.

– Они поживут у нас некоторое время. Прошу, будь любезной хозяйкой.

– Хай, аники.

– Говори по-английски, когда сможешь.

– Да.

Акира вздохнул.

– Хорошо. Аямэ!

Аямэ появилась, как утренний туман, без единого звука.

– Да?

Разумеется, она говорила по-английски.

– Пожалуйста, проводи гостей в свободные спальни. У нас было долгое путешествие.

– Конечно. Прошу за мной.

Иностранцы последовали за Аямэ; девушка на секунду остановилась, чтобы бросить последний любопытный взгляд через плечо.

Как только под их шагами скрипнула лестница, Нори повернулась к брату. Сил кричать не было. И она знала, что лучше не пытаться исправить то, что уже сделано.

– Почему?

Акира отвел взгляд.

– Уилл – мой друг. Я познакомился с ним на конкурсе. Блестящий пианист. Он из Лондона и какое-то время не сможет вернуться, поэтому я предложил ему остаться здесь с нами. Он все понимает, мне не нужно объяснять…

– А девушка? – прошептала Нори, безуспешно пытаясь скрыть подозрение. – Кто она для тебя?

– Она его двоюродная сестра. Ей шестнадцать.

– Я спросила, кто она для тебя.

– Она ребенок, – нахмурился Акира. – И глупышка. Не оскорбляй меня.

– Она красивая.

Акира сморщил нос.

– Не люблю блондинок. Откуда у тебя такие мысли?

Нори немного успокоилась.

– Просто… Париж – город любви. Я подумала, ты…

– Не смеши. Кто это тебе сказал?

Мама.

– Никто. Прости.

Акира жестом подозвал ее ближе, и она подошла. Когда он положил руку Нори на макушку, она почувствовала, как боль внутри исчезает.

– До конца года я никуда не уеду, – пообещал Акира. – Мне нужно окончить школу. Так что я не оставляю тебя с ними наедине. Уверен, они тебе понравятся. Хорошо же, что с тобой побудет еще одна девчонка, правда?

Нори прикусила нижнюю губу.

– Наверное.

Она не понимала, зачем европейской девушке, прекрасной, как звезда экрана, с ней общаться.

– Мы наполним дом музыкой. – Акира потянул ее за локон, ухмыльнувшись. – И я буду значительно менее сварливым.

– Если ты счастлив, то и я счастлива.

Брат поцеловал ее в лоб.

– Ты не очень опрятно одета. Приведи себя в порядок к ужину.

– Ты привез мне новое платье?

– Я привез два. А теперь иди.

Спасибо, что вернулся.

Она склонила голову и покорно вышла.

* * *

Как и обещал Акира, иностранцы были приятной компанией, хотя на самом деле Нори видела их только за едой. Девочка, Элис, в конце концов, научилась снимать обувь в доме и бесстыдно ходила босиком, безо всяких носков, выставив напоказ ярко накрашенные ногти. Днем в доме она почти не бывала.

Уилл, более утонченный, постоянно находился рядом с Акирой, и хотя Нори чувствовала уколы ревности, следовало признать, что они были хорошей парой. Бо́льшую часть дня они проводили, закрывшись в музыкальной комнате. И Нори проводила бо́льшую часть дня, прижавшись ухом к ее двери.

Это действительно было чудесно.

Нори никогда не видела брата таким счастливым. Он словно вернулся в юность: превратился в мальчика, которым ему никогда не позволяли быть.

Хотя Нори каждый вечер перед сном заходила к нему в комнату, чтобы он почитал ей вслух, она никогда не оставалась надолго. Сегодня вечером он прочитал ей одну главу из «Повести о Гэндзи», потом закрыл книгу и глубоко вздохнул.

– Прости. Я устал.

– Все в порядке.

Нори прочла книгу несколько дней назад, но не сказала брату.

– Как ты себя чувствуешь? Аямэ говорит, тебе снятся кошмары.

– Уже нет, – заверила Нори, солгав только наполо-вину.

Кошмары утратили былую силу с тех пор, как Акира вернулся, и с тех пор, как безликий призрак заменила влюбленная девушка, которая вела дневник, полный меч-таний.

– Как нога?

– Все в порядке. Шрам почти не заметен.

– Хорошо. Я понимаю, что все время занят, но вскоре тебя куда-нибудь отвезу.

Все как обычно. Акира давал обещания, чтобы успокоить нечистую совесть, и Нори не сомневалась, что он искренне верил в свои слова. Однако потом момент про-ходил…

Нори наклонила голову в ответ и была вознаграждена усмешкой.

– Ты стала послушная, да?

Внешне, возможно. Чем меньше от нее ожидали, тем больше ей могло сойти с рук. Ей потребовалось немало времени, чтобы этому научиться. Кротость – не слабость. И смелость – не сила.

– Я не хочу с тобой спорить.

Акира подозрительно на нее глянул.

– Ты не разочаровала меня перед гостями.

Нори пожала плечами.

– А зачем? Они далеко от своей страны, от дома. Не выброшу же я их на улицу.

– Тебе приходится больше готовить.

– Аямэ помогает.

Акира кивнул.

– Она добра к тебе?

– Да, аники.

– Ну, теперь у нас есть средства, чтобы нанять слуг, которых пришлось уволить. Или еще лучше, найти новых. Тех, кому я смогу доверять.

Нори нахмурилась.

– Я думала, мы бедные.

Акира рассмеялся.

– Мы экономим, а не бедствуем. В любом случае, Уилл платит за гостеприимство.

– Я думала, они бедные.

– Отнюдь. Они происходят из очень старой, очень богатой семьи.

Нори скрестила руки на груди.

– Так почему они здесь? Наверняка есть великолепные отели…

– Дело не в деньгах. Они… – Акира помедлил. – На самом деле, они очень похожи на нас, Нори. Вот почему я пригласил их погостить.

– Не понимаю.

Акира поставил книгу обратно на полку.

– Не мне рассказывать эту историю.

В груди закипело разочарование. В этом танце он всегда опережал Нори на три шага.

– Как скажешь.

– Ты могла бы пообщаться. Они не кусаются.

– Ты же знаешь, у меня нет опыта с обычными людьми.

Акира усмехнулся.

– С этими двумя ты его и не получишь. Но с чего-то надо начать. Ты сама удивишься. Элис немногим старше тебя, она может тебе понравиться.

Нори переступила с ноги на ногу.

– Ты же говорил, она глупенькая.

– Именно поэтому. – В улыбке Акиры не было язвительности. – А теперь марш в постель.

Нори ушла, не сказав ни слова.

Однако не в постель.

Проскользнув вниз по лестнице, через кухню Нори вышла во внутренний дворик. Ночное небо усыпали звезды, и все выстроились в таком тщательном порядке, словно Бог лично обратил на это внимание.

Нори потянулась за корзинкой, в которой держала шитье, и вдруг поняла, что она не одна. Сидя в плетеном кресле, курил сигарету Уилл. Их глаза встретились, и она замерла, как олень, пойманный взглядом охотника.

– Приношу свои извинения, – с широкой улыбкой сказал юноша. – Не хотел тебя напугать.

Нори впервые разглядывала его так близко. Он был бесстыже красив. Сейчас это вызвало у нее раздражение.

– Ты не напугал.

Он оглядел ее с ног до головы.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – солгала Нори.

Летом исполнится.

Он ухмыльнулся, словно знал, что она его обманывает. Акира, наверное, называл ее настоящий возраст. Нори почувствовала себя дурой.

– Но ты не в школе.

Нори хотела поежиться, но заставила себя остано-виться.

– Я не хочу в школу. Аники говорит, так будет лучше.

– Аники?

– Акира.

Уилл вгляделся в ее лицо, и она не дрогнула. Пока он посмотрел, Нори чувствовала крошечные уколы по всему телу – нельзя сказать, что неприятные.

– Ты всегда делаешь, что велит тебе Акира?

Она никак не могла прочесть его интонации. И он не переставал игриво улыбаться.

– Иногда.

Уилл поднялся и указал на пустое кресло.

– Что ж, Норико. Не смею мешать твоему непослу-шанию.

Он стремительно прошел мимо, и Нори почувствовала запах дыма и чего-то острого.

– Не надо… – начала Нори и сразу, как слова сорвались с губ, пожалела.

Уилл приподнял светлую бровь.

Нори покраснела.

– Не называй меня так. Никто меня так не называет. Зови меня Нори.

Уилл пожал плечами, словно для него это не имело никакого значения.

– Что ж, малышка Нори. Спокойной ночи.

Уилл ушел, и Нори забралась в кресло, которое он оставил. Сердце стучало в ушах, внутри разливалось странное тепло. Колени ходили ходуном.

Чувство походило на страх. И все-таки было каким-то иным.

Что со мной происходит?

* * *

Нори старалась больше не оставаться с ним наедине. И все же с той ночи они танцевали друг вокруг друга, как герои маскарада. Никогда не прикасаясь, но все ближе и ближе.

За завтраком он задел ее рукой, когда она передавала ему сахар. Их глаза встретились всего на мгновение, и когда Уилл отвел взгляд, она почувствовала себя бесстыдно обласканной.

Ему девятнадцать – всего на год старше Акиры, однако на целую жизнь старше нее. Он объездил весь мир. Он говорил по-английски, по-французски и по-немецки, коллекционировал произведения искусства. Нори видела, что общество женщин ему не в новинку. Он излучал магнетическую уверенность, которая против воли ее привлекала.

Когда Уилл и Акира отдыхали в гостиной и пили по вечерам, обсуждая политику, искусство или еще что-нибудь, чего Нори не понимала, она проскальзывала к ним и садилась в углу. Ни один не обращался к ней, но ее и не гнали. Нори считала это маленькой победой. Когда Акира отвлекался, взгляд Уилла падал на ее губы.

Акира ложился спать, Нори забиралась на свое дерево и пробовала считать звезды. Иногда она слышала из дома музыку и знала, что Уилл распахнул окна музыкальной комнаты, чтобы она могла услышать, как он играет.

Она точно знала, что он играл для нее; с таким же успехом он мог подписать ноты ее именем.

Уилл увидел то, что упустили остальные; звук фортепьяно давал ей понять, что она не одна.

И это само по себе было таким же интимным жестом, как поцелуй. И может быть, только может быть, это чувство немного напоминало любовь.

На нее никогда не смотрели так, как смотрел Уилл. Никто не подавался ближе, когда она говорила, цепляясь за каждый слог.

Уж точно никто похожий на него.

Однажды ночью Нори покинула свое дерево и вошла в музыкальную комнату. Уилл сидел за фортепиано. Нори замерла, дрожа как лист. Ей пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы не убежать.

Уилл повернулся к ней; его голубые глаза были спокойны, как замерзшее озеро. У Нори вспыхнули щеки.

– Ты… на меня смотришь.

– Конечно, смотрю, – Уилл не дрогнул. – Ты пре-красна.

– Неправда, – быстро ответила Нори.

– Ты не такая, как девушки там, дома, – поправился Уилл. – И не такая, как здешние. Но для меня ты прекрасна.

Похвала заставила ее растаять.

– Это единственная причина?

Уилл приподнял светлые брови.

– Почему ты здесь, Нори?

У нее не было ответа. По крайней мере такого ответа, который она могла бы ему дать.

– Я не должна быть здесь, – прошептала Нори.

– Тем не менее ты тут, – Уилл хмыкнул. – Потому что тебе одиноко. И любопытно. И ты немного меня боишься. Но еще больше боишься, что скажет Акира, если узнает. Что ты тоже за мной наблюдаешь.

Он видел ее насквозь, как стекло.

Нори опустила взгляд в пол.

– Я… я пришла ради музыки. Вот и все.

Не говоря ни слова, он встал и поцеловал ее прямо в губ-ы.

Она позволила. И на следующую ночь поцеловала его в ответ.

Шли месяцы. Мороз отступил, световой день удлинился. Иногда Нори играла Уиллу на скрипке, а он поддразнивал, что, должно быть, музыка у их семейства в крови.

Они встречались только по ночам. На рассвете Нори проскальзывала обратно в свою комнату, как призрак, порой неуверенная, может ли доверять собственной памяти.

Если кто-то еще и заметил, то ничего не сказал.

Верный своему слову, Акира проводил больше времени дома. По выходным он сопровождал Нори к портному за тканями или в доки за рыбой. Больше учил ее английскому, хотя теперь она говорила почти свободно; иногда к их урокам присоединялась Элис, чтобы запомнить какие-нибудь японские слова или что-то предложить. Казалось, девушке наскучили бесконечные походы по магазинам. Ей понравилось одеваться дома в юкату, хотя пояс она повязывала неправильно. У Нори не хватило духу ее поправить.

Нори стала готовить на ужин летние блюда: рыбные супы, охлажденные и украшенные свежей зеленью, унаги[27] на гриле с домашней лапшой из пшеничной муки. Уилл с легкостью научился пользоваться палочками для еды, но Элис продолжала мучиться. Однажды, когда они ели рамен, Нори решила подать голос:

– Ты можешь есть вилкой, Элис.

Девушка подняла взгляд от своей тарелки. На бледных щеках горел румянец. Ее платье уже было заляпано.

– Правда?

Нори кивнула. Киёми научила ее пользовать вилкой.

– У нас есть несколько на кухне. Я принесу.

– Пусть слуга принесет, – лениво сказал Акира.

По обыкновению, он читал книгу под столом и практически не пытался этого скрывать. Как обещал, он снова нанял садовника и двух горничных. Хотел нанять повара, однако Нори его переубедила.

– Ей не нужна вилка, – возразил Уилл. Он ловко подхватил лапшу палочками, демонстрируя, как это просто. – Пусть хоть чему-то научится! К тому же это невежливо.

Нори подняла бровь, с неудовольствием отметив, что высокомерие Уилла не уступает высокомерию Акиры.

– Ничего невежливого я не вижу.

Хотел вмешаться Акира, но Нори остановила его сердитым взглядом.

Уилл усмехнулся.

– Ей не нужен защитник.

– Каждый вечер Элис садится за стол и каждый вечер половина еды остается на тарелке. Мне неприятно смотреть, как ни один из вас не обращает на это внимания.

Голубые глаза Уилла заледенели.

– Моя дорогая…

– Довольно! – повысила голос Нори. – Я здесь готовлю. И имею право обижаться, когда мою еду не едят.

Элис покраснела как помидор и опустила голову, серебристые волосы закрыли лицо.

Уилл уступил с улыбкой, однако что-то в его поведении изменилось. Он махнул рукой.

– Если она будет пользоваться вилкой, то пусть ест на кухне. Я не намерен поощрять ее недостатки, видит бог, она и без моей помощи прекрасно справляется.

Не говоря ни слова, Элис взяла тарелку и пошла на кухн-ю.

На Нори волной нахлынуло отвращение. Акира вновь погрузился в книгу, а Уилл жестом велел слуге принести еще вина. Ни один, казалось, не был обеспокоен. Ни один не знал, каково это, когда тебя не замечают. Все дело во вроде бы незначительных мелочах. А потом, однажды, даже не осознавая этого, смотришь в зеркало и понимаешь, что ты тоже незначительная мелочь.

Нори взяла свою тарелку.

– Сядь на место! – резко бросил Уилл.

– Уилл, – наконец подал голос Акира, – пусть.

Она вошла на кухню и обнаружила смущенную Элис у раковины. Выше Нори на тридцать сантиметров, длинноногая, как женщины в журналах, она выглядела старше своих шестнадцати лет. Но сейчас Нори впервые увидела ее уязвимость.

– Можешь просто оставить.

Элис обернулась к Нори.

– Прости. Не нашла мусорку.

– Все в порядке.

За пять месяцев под одной крышей они никогда не общались так долго. Уилл умел оттягивать все внимание на себя.

– Почему… почему ты заступилась? – робко спросила Элис.

Нори выбрала самый простой ответ:

– А не следовало?

Элис покраснела, на ее серые глаза навернулись слезы.

– Я думала, что не нравлюсь тебе. Что ты смотришь на меня свысока.

Нори ошеломленно замолчала. Она в жизни не слышала ничего более абсурдного.

– Почему? – спросила она после долгой паузы.

Элис повела плечом.

– Я думала, тебе сообщили, почему мы уехали из Лондона.

Нори покачала головой.

– Я спрашивала Акиру. Он сказал, что это не ему рассказывать эту историю. И я никогда не спрашивала Уилла.

Элис рассмеялась. Ее смех завораживал.

– Не ему тоже рассказывать, хотя это, конечно, никогда его не останавливало. История моя.

Они переглянулись, и между ними хлынуло взаимопонимание, похожее на слабый ток.

– Ты неправильно носишь юкату, – застенчиво промолвила Нори. – Я могу показать, как надо. Если хочешь…

Улыбка Элис была красноречивее любого ответа.

Элис

Она держит слово. Чего не скажешь о… ну, о ком угодно. Маленькие ручки Нори ловко двигаются, когда она одевает меня в шелковые одежды. Она показывает мне шаг за шагом, как все сделать правильно. Закончив, усаживает меня за свой туалетный столик. Берет гребень из слоновой кости и разделяет мои волосы на прямой пробор.

– Сначала я свяжу их в два хвоста, – говорит она мне. – Вот так настоящие леди носят волосы летом.

Ее прикосновение такое нежное, что мне хочется плакать.

Признаюсь, поначалу я судила о ней довольно сурово. Она, без сомнения, забавно выглядит, и у нее нет ни капли вкуса. Ее волосы – вообще трагедия. Она не читает журналов и не смотрит телевизор; у нее нет никаких интересов, кроме книг и рукоделия. Она не пользуется косметикой – вообще, даже не красит ногти! – и единственная музыка, которую она слушает, – это древняя классическая чушь, которую играет Уилл.

По правде говоря, она ужасно скучная. Если бы она не была такой странной, я бы не заметила ее на фоне обоев. Если бы мы вернулись домой, в Лондон, я бы на нее даже не взглянула.

Но я не в Лондоне. Не дома. Я чужая в ее стране, гость в ее доме, и она проявила ко мне доброту. Даже тем вечером. Я видела ее на кухне, она готовила западные блюда, чтобы мы с Уиллом чувствовали себя уютней. Она следит за тем, чтобы слуги приносили по утрам чай в наши комнаты. Тихо и незаметно она трудится над невыполнимой задачей – сделать всех счастливыми.

– Тебя научила мать? – спрашиваю я ее, желая узнать о ней побольше.

Хотя Нори улыбается, часто в ней чувствуется затаенная печаль. Ее лицо на мгновение искажается от боли.

– Мамы нет, – просто говорит она. – Меня научил этому другой человек.

Я пытаюсь взять ее за руку.

– Когда она умерла?

Нори скручивает две части моих волос вместе и скрепляет их шпилькой.

– Она не мертва, ее просто нет.

Не понимаю.

Я глупая, все в семье так считают, – но не настолько. Решаю зайти с другой стороны.

– Моя мать умерла, когда мне было семь. У меня две старшие сестры, Энн и Джейн; они воспитывали меня вместе с отцом. Так что я знаю, каково это – жить без материнского присмотра.

Нори улыбается, словно находит мой комментарий чудны́м.

– Я рада, что у тебя есть братья и сестры. Должно быть, это очень отрадно.

Я морщу нос. Так себе отрада. Джейн – отвратительная корова, а Энн просто в целом неприятна. Я не люблю ни одну из сестер.

– Ну, у тебя есть Акира. Вы вроде бы близки.

Это не совсем так. Ее пылкая преданность ему выглядит болезненно односторонней. Она всегда маячит на краю его поля зрения, надеясь, что брат одарит ее взглядом. А это, судя по всему, происходит редко.

Нори вставляет свою декоративную заколку мне в прическу.

– Вот, готово. Ты прекрасна.

Я благодарно улыбаюсь. Я знаю, что я очень красива. Не считаю себя тщеславной – а все говорят мне, что это так, – и, кроме того, это единственное, что у меня есть. У меня нет денег, потому что расходами управляет Уилл. Он дает мне карманные деньги, но это только для того, чтобы я не путалась у него под ногами. У меня нет имени, потому что отец меня его лишил.

По крайней мере, на данный момент.

– У тебя чудесные волосы, – с тоской произносит Нори. Она теребит свой локон. – Шелковистые и прямые. Жаль, что…

Ее голос затихает.

Теперь я чувствую себя виноватой за мысли о том, что она выглядит странно.

– Глупости, – говорю. – У тебя прекраснейшие глаза. У тебя идеальная кожа, а за такую фигуру я бы убила.

Нори краснеет.

– Не льсти мне.

Я жестом предлагаю нам поменяться местами, и Нори садится на бархатную подушку. Если подумать, девчонка – не самый пропащий случай на моей памяти.

– Как ты хочешь выглядеть?

Ее ресницы трепещут.

– Не знаю. Больше похожей на тебя…

Глубоко тронутая, я смотрю на ее честное лицо. Что-то подсказывает мне, что ей можно доверять.

– Ты никогда не спрашивала, почему я сюда приехала.

Она наклоняет голову.

– Элис…

Меня вдруг одолевает приступ тошноты.

– Да?

– Почему ты приехала?

И я выпаливаю, опасаясь, что сдадут нервы:

– Пришлось. Меня отослал отец – я навлекла позор на нашу семью. Влюбилась в мальчика, конюха. Такая банальщина… Я думала, что он тоже меня любит, но… он меня предал, он продал нашу историю в газету, так что я… я… Никто не пишет мне писем, никто. Меня отослали вместе с Уильямом путешествовать, но он меня ненавидит, ненавидит с самого детства. Он обращается со мной как…

Я замолкаю и чувствую, как по лицу текут горячие слезы. Ясно вижу в зеркале, какая я дура.

– Меня бросили все, кому, как я думала, могла доверять. Мне не вернуться домой. Я не знаю, когда меня простят и простят ли вообще. Даже в Париже было слишком много людей из нашего круга, так что мы не могли там оставаться. Теперь у меня никого нет.

Правда захлестывает меня, и я повторяю в тщетной надежде, что наконец-то смогу очиститься:

– Никого нет.

В наступившей тишине лицо Нори не меняется. Она поворачивается, берет обе мои руки. Ее прикосновение подобно мази на ожог.

– Я должна тебе кое-что рассказать.

Я подавляю рыдание.

– Что же?

Она криво улыбается.

– Присаживайся. История долгая.

Токио, Япония

Июль 1954 года

Четырнадцатилетие Нори было отмечено яркими огнями. На летнем фестивале было полно народа, и она крепко держалась за Акиру, чтобы его не потерять. Брат купил ей темно-синее кимоно, расшитое золотыми бабочками, и золотой пояс. Она провела несколько часов, выпрямляя волосы, и сшила цветочную корону из обрывков шелка.

Акира не заметил ни того, ни другого. Ну и ладно.

Элис лежала дома с простудой, и Нори не хватало подруги. Они двое стали неразлучны. Акира дал им молчаливое благословение, а вот Уильям рассердился.

Он терпеть не мог, когда его затмевали. Сперва Нори думала, что он похож на Акиру: мол, под первоначальной холодностью скрывается глубокий колодец доброты.

Теперь она в этом сомневалась.

В последнее время он вел себя с ней настолько неприятно – разумеется, в отсутствие Акиры, – что Нори повадилась его всеми способами избегать. Их ночные встречи сошли на нет.

К счастью, фестиваль он решил пропустить. Нори не пришлось ни с кем делить брата.

Акира бросил на нее подозрительный взгляд.

– Ты сегодня ужасно тиха.

Он нес рюкзак, набитый купленными для нее вещами, а в свободной руке держал три завернутых в бумагу шампура якитори.

Нори показала ему язык.

– Я ничего не замышляю, аники. Я просто счастлива побыть с тобой.

Лицо Акиры смягчилось, и он улыбнулся.

– Прости, что я так занят. Сочинять музыку трудно. Мне осталось всего несколько экзаменов до окончания школы. Я просто хочу все сделать хорошо.

– Ты все делаешь хорошо, – заверила брата Нори. – Без исключений.

Он поцеловал ее костяшки пальцев.

– Ты у меня оптимистка, малышка.

Она просияла. Настроение Акиры было солнечным уже несколько недель; иногда он даже дарил ей маленькие пакетики конфет или бантики для волос.

– Не такая уж я и малышка! – игриво возмутилась Нори. – Скоро стану выше тебя!

Акира рассмеялся.

– Ну, не совсем.

Она прижала ладонь к его сердцу.

– Пришло время загадать желание. Возьмешь мне фонарик?

Акира приподнял бровь.

– Ты еще в такое веришь?

– Хай.

Нори ожидала упрека, но Акира только вздохнул и пошел выполнять ее просьбу.

Группа мальчиков, пробегая, чуть не сшибла Нори с ног. Она сделала два шага назад, стараясь не упасть, и почувствовала, как чья-то рука ухватила ее за локоть. Нори оказалась лицом к лицу с низкорослым мужчиной в больших очках.

– Ах… аригато. Я случайно.

Мужчина щербато улыбнулся.

– Не за что, чиби химэ. Никаких проблем.

Маленькая принцесса.

Нори нахмурилась.

– Вы… вы знаете, кто я?

Он очень низко поклонился.

– Только мимоходом. Я Хиромото, владелец антикварного магазина на другой стороне Чибы. Я время от времени виделся с отцом вашего высокородного брата. Откуда вам знать такого бедняка, как я…

Она сразу же почувствовала вспышку вины.

– Прошу прощения, я… я не…

– Ничего, не извиняйтесь. Не буду вас задерживать. Но когда случится свободный денек, сочту за честь, если вы заглянете в мой магазин. – Мужчина снова улыбнулся. – Надеюсь, вам будет интересно. У меня большая коллекция редких и красивых вещей.

Нори склонила голову. Торговец отвесил ей еще один поклон и исчез в толпе. В это время сзади по ее макушке легонько постучал Акира.

– Ахо. Ты почему стоишь посреди дороги?

– Гомэн, аники. Я не заметила.

Он протянул ей синий бумажный фонарик с уже зажженной свечой внутри.

– Поделишься желанием?

– Нет! – возмутилась Нори.

Акира засмеялся.

– Хорошо, поступай как знаешь. Пора возвращаться домой.

Нори зажмурилась и отпустила фонарик плыть вверх, пока он не затерялся среди прочих.

Боже милостивый,

Пожалуйста, ничего не меняй. Все просто замечательно.

С любовью,

Нори

Она открыла глаза и зевнула.

– Домой? – спросил Акира.

Нори кивнула.

– Ну что ж, тогда иди вперед. Дорогу ты должна знать.

Нори колебалась.

– Я подвернула лодыжку.

– Как? – Акира нахмурился.

– Споткнулась. Вон там.

Он закатил глаза.

– Иди сюда. Я тебя понесу. – Акира перевесил рюкзак на грудь, чтобы освободить для Нори спину. – Только сегодня, ясно?

– Мм-хм.

– Я серьезно, Нори.

Он присел на корточки, и она запрыгнула ему на спину, обхватив руками и ногами, как коала, цепляющаяся за крепкую ветку.

Так они шли всю дорогу домой, и она позволила себе провалиться в дремоту, наслаждаясь запахом его мыла для ванны и дымным ароматом жареного мяса с фестиваля.

Они вошли через заднюю калитку, через сад. Акира ссадил Нори под ее любимым деревом, и она поняла, что он по-прежнему знал ее лучше, чем кто-либо другой. Трещина, которая росла между ними, почти исчезла, и не нужно было говорить ни единого слова.

Акира протянул ей леденец.

– Не сиди тут слишком долго.

Нори улыбнулась.

– Клубничный?

– Конечно. Оясуми.

– Спокойной ночи.

Она смотрела, как он отодвигает деревянную дверь. На брата упал свет, а на Нори – его тень. Затем дверь закрылась, и Акира ушел.

Нори сосала конфету и смотрела на звезды. Ей нравилось представлять, что если бы она забралась на самую верхушку старого дерева, то смогла бы схватить их и сшить вместе.

Какой прекрасный вышел бы плащ.

Она легла щекой на кору. Не повредило бы закрыть глаза, хоть ненадолго. Скоро ей пора спать, но здесь, подняв лицо к небу, она чувствовала себя восхитительно сво-бодной.

Она не слышала шагов. А когда наконец открыла глаза, на ней уже кто-то лежал. Она чувствовала запах сигарет.

Уилл.

– Ох, – выдохнула Нори. – Напугал.

Он потерся носом о ее волосы.

– Я тебя пугаю, маленький котеночек?

Нори почувствовала вспышку раздражения.

– Я не так уж и мала. Слезь.

Уилл пропустил возражения мимо ушей и поцеловал ее. Нори поддалась на мгновение, прежде чем отстраниться.

– Ты пьян, – сказала она, не скрывая отвращения. – На вкус как саке.

Он снова ее поцеловал и буквально вжался. Нори попыталась и не смогла освободиться. Ей удалось только вывернуть голову, и новый поцелуй попал на щеку.

– Уилл, хватит.

– Ты всегда говоришь, что не так уж и мала, – прошипел он. – Но ты все еще боишься. Совсем как ребенок.

– Я не ребенок! – запротестовала Нори.

– Значит, ты больше не испытываешь ко мне никаких чувств? – спросил Уилл, и в его голосе прозвучала искренняя обида.

Нори колебалась. Она не могла отрицать, что он внушал ей нечто такое, что можно было назвать привязанностью. Однако в нем было и слишком много того, с чем она не могла смириться.

Его жестокость по отношению к Элис и любовь к манипуляциям реально пугали.

– Я не знаю, Уилл, – прошептала она. – Думаю… нам не стоит продолжать.

На его скрытом тенью лице безошибочно читалась ярость.

– Значит, ты принимаешь ее сторону?

– Я не принимаю ничью сторону. Элис – моя подруга…

Уилл зарычал.

– А кто я?

Теперь Нори начала вырываться.

– Уилл, мне больно. Ханаситэ. Отпусти!

– Я увидел тебя первым.

– Уилл, это не имеет никакого отношения…

Он так сильно укусил ее за плечо, что Нори вскрикнула.

– Не смей верить на слово этой глупой шлюхе, – прошептал он. – Не смей! После всего, что я для тебя сделал…

Она почувствовала, как в уголках ее глаз собираются слезы, и попыталась их сдержать. Это же Уильям. Джентльмен. Лучший друг брата. Двоюродный брат Элис. Он добр. Он не причинит ей вреда.

– Уильям, – сказала Нори, с гордостью отметив про себя, что ее голос не дрогнул. – Ты знаешь, ты мне дорог. Правда. Давай поговорим утром.

Хватка на ее запястьях ослабла.

– Все хорошо, – продолжила она. – Все хорошо. Мне пора ложиться спать. Я обещала Акире. Пожалуйста, прост-о…

Не следовало этого говорить. Ее запястья словно охватили стальные обручи.

Уильям склонился над ее лицом, и все, что она могла видеть, были голубые глаза, пылающие холодным огнем. Голос не слушался. Она медленно цепенела.

– Акира, Акира, – передразнил он, прижавшись губами к ее уху. – Это все, что ты можешь сказать. У тебя в голове есть мозги, малышка? Хоть одна собственная мысль?

Говорить. Ты должна говорить.

Пальцы Уилла быстро задвигались. У него были красивые руки. Идеальные пальцы для фортепиано.

– Пора взрослеть, котенок.

Ее глаза упрямо не закрывались. Все, что она могла видеть, было синим.

Как сапфиры. Как машина в моих снах. Синий, синий, синий.

Смутно она почувствовала, как ткань кимоно скользнула вверх по ее бедрам и по животу. Она услышала, как звякнула пряжка ремня. Она услышала крик совы.

А потом появился красный.

Острая боль вышибла из Нори дух и заставила скулить. Мышцы напряглись, возмущенные вторжением, но глаза все еще не закрывались.

Говорить.

К основанию шеи скатилась одинокая слеза.

Говорить.

– Теперь ты женщина, – прошептал Уилл, его дыхание становилось все быстрее и быстрее. – И теперь ты моя.

Глава четырнадцатая

Песнь ночи

Токио, Япония

Июль 1956 года

– Уже шестнадцать, – задумчиво произнес Акира. Он поднял свой бокал, и Аямэ снова его наполнила. – Как стремительно летит время.

Не так уж стремительно, подумала Нори. На нее лился солнечный свет, но кожа еще оставалась холодной. Медальон, который Акира подарил ей утром, холодил шею. Из белого золота, с выгравированным скрипичным ключом. Когда Акира протянул его ей, она вежливо поблагодарила, как взрослая. А потом полчаса плакала у себя в комнате.

Они сидели во внутреннем дворике за ранним ужином в ее честь. Акира нанял для этого случая настоящего шеф-повара. Элис была одета в новую красную юкату, теперь подвязанную должным образом. Она сидела рядом с Нори и сжимала под столом руку подруги.

Между ними больше не осталось секретов. Они проводили дни вместе, и часто дом был в их полном распоряжении.

Акира с отличием окончил среднюю школу и стал самым молодым музыкантом Токийского филармонического оркестра. Его поставили третьим среди первых скрипок, но он, казалось, не беспокоился. Считал это всего лишь ступенькой к гораздо более великим вещам.

Нори была благодарна ему за то, что он выбрал должность здесь, и прилагала все силы, чтобы сделать Японию для него привлекательной. А именно – старалась не очень его раздражать.

Юко начала действовать, регулярно посылая подарки в виде денег и открыток, умоляя Акиру вернуться в Киото. Он отдавал деньги Нори, а конверты сжигал нераспечатанными. Теперь он вступил во владение наследством их матери. Ему больше никогда не понадобятся деньги.

Уилл постоянно путешествовал и порой отсутствовал неделями, даже месяцами. Сегодня он прервал пребывание в Брюсселе, чтобы приехать на день рождения Нори.

Без его неодобрительного взгляда Элис расцвела. Яркая страстная девушка была исключительно осторожна, чтобы избежать любого намека на скандал, хотя вряд ли кто-нибудь заметил бы его в этом отдаленном уголке мира. Она не утруждала себя изучением японского; во время частых походов по магазинам переводчиком ей служила Нори – и несколько раз в неделю спала в постели Элис, где они допоздна читали старые дневники Сейко.

Акира повернулся поговорить с Аямэ, и Элис чихнула.

В это мгновение Уилл встретился с Нори взглядом.

Никаких секретов.

За исключением прошлой ночи. За исключением того, что случилось два года назад, а теперь происходит почти каждый месяц.

За исключением того, как она ежедневно мучила себя безумной смесью чувств, которые боролись внутри.

Нори извинилась, встала из-за стола и ушла в ванную рядом с кухней. Мельком увидев свое отражение, поморщилась. На первый взгляд – ничего плохого. На самом деле, сегодня она даже выглядела хорошо. Никаких признаков бессонных ночей.

Она пошла на многое, чтобы скрыть правду от Акиры.

Она не хотела, чтобы он знал.

Но все же обижалась, что он не замечал.

Дверь открылась, в ванную проскользнул Уилл. Не говоря ни слова, он протянул Нори бокал сливового вина.

– Спасибо.

Уилл усмехнулся.

– Не лучшее место, чтобы прятаться.

Нори пожала плечами. Прятаться некуда. Она была подругой Элис, собственностью Уилла и вечно любящей сестрой Акиры. Ей часто казалось, что она – единственное, что удерживает всю эту нелепую шараду вместе. Без нее импровизированная семья изгнанников превратилась бы в ничто.

Нори залпом выпила вино. Оно обожгло горло, зато напряженный узел в животе начал ослабевать.

Уилл ухмыльнулся шире.

– С днем рождения, любовь моя.

Не в первый раз она почувствовала недостойный прилив нежности к нему. Настолько, что она молча терпела его ночные визиты в свою спальню. И все же Нори так и не смогла избавиться от ощущения, что все это глубоко неправильно. Ее как будто никогда не покидал озноб.

– Ты выглядишь усталой, – сказал Уилл с оттенком сочувствия.

– Я действительно устала.

Он нахмурился и, не спрашивая, приподнял подол ее платья – взглянуть на ярко-фиолетовые синяки на ее кож-е.

– Я же велел не щипать себя.

Нори снова пожала плечами.

– А я сказала, что постараюсь.

Уилл цокнул языком.

– Я расскажу Акире. Я дважды тебя предупреждал.

Накатила волна раздражения. Нори встретила его пристальный взгляд.

– Раз уж мы решили раскрыть секреты, возможно, мне тоже следует с ним поговорить.

Уилл не дрогнул.

– Акира меня обожает, – самодовольно сказал он. – И не станет слушать, котенок. Сама знаешь.

Нори заколебалась.

– Он и меня…

Глаза Уилла потемнели.

– Уверена?

Слова замерли на языке, и она почувствовала вкус пепла. Она была обнажена перед ним. Текучий как ртуть, он проскользнул в трещинки и посеял ядовитое семя сом-нения.

Уилл улыбнулся, и его глаза снова загорелись. Он взял ее руки и припал к ним поцелуем.

– Не волнуйся, моя маленькая любовь. Не волнуйся. Я бы никогда не выдал твои секреты. – Уилл разыграл козырную карту. – Я же тебя люблю, помнишь?

У Нори больше не осталось сил бороться. Намного легче поверить.

– Любишь?

– Конечно, люблю, – успокоил ее Уилл. – Поэтому ты должна мне доверять. Только мне. Всегда.

* * *

Прошла еще неделя, прежде чем Нори выпала минута одиночества. Уилл уехал на конкурс пианистов в Прагу, а Элис отчаянно писала в Лондон, умоляя о прощении. Теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, она должна была вернуться и подыскать перспективного жениха. Иначе – никакого будущего.

Акира запирался в своей комнате. Сказал – мол, сочиняет. Он не уточнил, что именно сочиняет. Что бы это ни было, оно его поглощало. Подносы с едой, которые приносила Нори, отправлялись обратно нетронутыми.

Нори устроилась на своей новой любимой ветке дерева – намного выше ее прежнего насеста.

Дом погрузился в сон. Теперь свободная, Нори открыла последнюю тетрадь из коробки. Она следовала за своей матерью в течение четырех парижских лет и страстной любви к мужчине, имя которого так и осталось неназванным. Она стала свидетельницей неповиновения Сейко, ее отказа вернуться в Японию даже после того, как роман потерпел крах. Нори почувствовала укол боли, когда любовник Сейко оказался обманщиком – все это время он был тайно обручен с другой женщиной. И теперь, когда у матери закончились деньги, друзья и надежда, Нори наконец смогла увидеть начало ее превращения в ту женщину, что родила двоих детей и бросила обоих.

15 декабря 1934 года

Он не хочет меня видеть. Даже не отвечает на письма, и в любом случае у меня уже нет денег на почтовые расходы. У меня нет денег на еду. Мама больше ничего мне не пришлет. Кто-то ей рассказал, что я натворила, – понятия не имею кто, у нее повсюду свои шпионы, – и теперь она настаивает, чтобы я вернулась домой.

Она говорит, что в двадцать два года я старая дева и что, если я затяну еще хоть немного, я никому не буду нужна.

Я не вернусь.

Мне сказали, что теперь он женат. Отказываюсь верить. Он бы так не поступил. Его злая мать, возможно, и способна нас разлучить, однако он никогда не женится на другой. Он был помолвлен, теперь я это знаю, но он ее не любил. Как он мог любить ее, если ни разу ее не упомянул? За четыре года?

Он обещал, что будет любить меня вечно.

Здесь другая жизнь. И другая любовь.

Впервые вижу, как брак может быть чудом, убежищем в опасном мире. Это не мясной рынок и не приговор к медленной смерти.

Брак истинных душ находится чуть ниже ангелов.

И он тоже в это верит.

Поэтому я знаю, что он не женится на ней лишь в угоду матери. Домовладельцы обещают вышвырнуть меня на улицу, если я не заплачу в ближайшее время. Не посмеют.

Мир будет таким, как я говорю. Я Сейко Камидза, единственная наследница моего дома и древнего имени.

Я благословенна.

Мне благоволит сам Бог.

Он бы никогда меня не бросил. Ни за что.

1 января 1935 года

Он женился. Говорят, она уже беременна. Все мои письма отправлены обратно нераспечатанными. Его мать оставила сообщение моему домовладельцу: мол, если я попытаюсь с ним увидеться, она прикажет полиции бросить меня в тюрьму, а потом отправить обратно на мой грязный языческий остров.

Мама прислала мне билет в Киото. Пароход отправляется на следующей неделе.

Я не могу поехать. Я не могу снова оказаться в клетке. Клянусь, я умру.

Брошусь в пруд и утоплюсь. Тогда все пожалеют, что так ужасно со мной обошлись.

Моя любовь, моя ложная, лживая любовь, найдет мое тело и подумает: «Посмотрите… посмотрите, что я наделал».

Папа пожалеет, что никогда не любил меня – потому что я девочка. А мама ни о чем не пожалеет, она считает, что ее воля – это Божья воля, и поэтому она всегда права.

Я тоже не буду сожалеть, потому что я буду мертва и переживу свою боль. Скатертью дорога.

* * *

10 января 1935 года

Из каюты виден океан. Думать лишь об одном: пойти и утопиться. Наверняка сначала будет очень больно. Зато потом боль прекратится навсегда.

Я знаю девушку, которая повесилась, но мне не нравятся отметины на шее, поэтому я не могу этого сделать.

Я проиграла. А мама, как всегда, победила.

Я похоронила свое девичество в Париже. Я возвращаюсь в Японию как женщина, со всей горечью, которая следует вместе с этим.

У меня нет места за пределами семьи. Я думала, что смогу выжить одна, и я действительно выживала и на мгновение подумала… но… эта женщина посмеялась над моими надеждами и назвала меня дикаркой. Я любила ее сына, я бы за него умерла, а она видела только иностранную шлюху.

Вот кто я для Европы. В лучшем случае – экзотика, нечто такое же удивительное, как младенец, над которым можно умиляться. Но при этом они считают меня ниже себя. Я бы никогда не вышла замуж за здешнего мужчину. Я никогда бы не выносила его детей.

Я дура.

Мама предупреждала. Я не слушала.

Хуже всего то, что не она меня сломала. Я сломала себя сама.

Вряд ли я когда-нибудь снова буду счастлива.

* * *

1 февраля 1935 года

Я выхожу замуж. Его зовут Ясуэй Тодо. Ему тридцать три, и, по-видимому, он все еще не женат, потому что у него нет приличных денег, и ни одна из других благородных девушек не выйдет за него, а он слишком горд, чтобы довольствоваться новоиспеченным родом.

Он не в положении отказывать кузине императора. Мама даст ему целое состояние, чтобы он на мне женился.

Достаточно, чтобы не обращать внимания на любые слухи об использованной невесте.

Тем не менее у него древнее имя и поместье в Токио. Говорят, его отец был пьяницей и игроком, и у них не осталось ничего, кроме этого дома и имени. Мама считает, что у него хорошие перспективы, и он обязательно поднимется. Что бы это ни значило. Она будет дергать за ниточки, как всегда.

Судя по миниатюрной фотографии, он определенно выглядит серьезным. Не красив, но и не уродлив, так что, полагаю, могло быть и хуже.

Мне действительно интересно, какой он. Я никогда с ним не встречалась. Что ж, совсем скоро узнаю. Завтра мы поженимся.

В день, когда я приехала домой, на моей кровати уже лежало свадебное платье.

У меня нет выбора. Очевидно, у меня вообще никогда его не было.

* * *

12 февраля 1935 года

Муж только что вышел из моей комнаты. До сих пор чувствую на себе запах его пота.

К счастью, он милостиво быстр. По крайней мере в этом. Ему потребовалась целая неделя после свадьбы. Думаю, он меня ненавидит, хотя и слишком порядочен, чтобы сказать это мне в лицо.

Времени писать у меня предостаточно. Мне не разрешается приглашать друзей. Если бы у меня были друзья в Токио, я думаю, это бы меня расстроило. Книг почти нет, а я без карманных денег, так что не могу их купить.

Здесь даже пианино нет. Я попросила музыкальную комнату.

Он обещает – если я подарю ему сына.

Сомневаюсь, что он получит от меня живых сыновей. Моя бабушка не смогла их родить. Моя мать не смогла.

Я всю свою жизнь прожила грешницей. И, наверное, подарю ему трехголовую девочку.

И не получу музыкальную комнату.

* * *

28 марта 1935 года

У меня задержка.

Молюсь, чтобы ребенок родился мертвым.

Так милосерднее.

Бедная девочка. Бедная проклятая девочка.

* * *

8 сентября 1935 года

Прошло много времени с тех пор, как у меня хватало сил писать.

Ребенок родится в декабре или январе. Говорят, что опасные месяцы миновали и что он обязательно будет здоров. Я постоянно чувствую такую усталость, что не стала бы загадывать. Мама прислала мне бесконечное количество чаев и тоников для питья. Она говорит, что их благословили священник и храмовая дева, что они подарят мне здорового сына.

От одного пакетика пахло кровью. Интересно, сколькими крестьянами она пожертвовала.

К счастью, мой муж считает ее сумасшедшей и запретил ее посылки. Его настроение значительно улучшилось, и теперь мне положено небольшое пособие. Он заказывает для меня библиотеку. Хотя сам не читает, лишь курит и играет в шахматы в одиночку.

Судя по тому, как проходит беременность, доктор говорит, что будет мальчик. Уверена, моя мать угрожала заживо содрать кожу с его семьи, если он скажет иначе, поэтому я не позволяю себе надеяться.

Я никогда больше не позволю себе надеяться.

– Маленькая госпожа!

Нори подпрыгнула и чуть не слетела с насеста. Она уперлась пятками и высунула голову из листьев. Аямэ смотрела на нее снизу вверх.

– Я звала вас, госпожа.

Нори незаметно сунула дневник под блузку.

– Простите, не слышала.

Аямэ нахмурилась.

– Вы забрались слишком высоко. Ваш брат был бы недоволен.

Нори спустилась, умело ориентируясь по впадинам в дереве, куда могли поместиться ее ноги. На этом дереве она провела половину своей жизни; разве что Акире она доверяла больше.

Как только ноги коснулись земли, Нори одарила Аямэ самой широкой улыбкой.

– Мы же ему не скажем?

Аямэ вздохнула.

– Госпожа… мне бы хотелось, чтобы вы так не рисковали.

Когда ты стала обо мне переживать?

– Я буду осторожна, – пообещала Нори. – Что вы хотели, Аямэ?

Служанка помялась.

– Акира-сама просил о вас о встрече.

Нори моргнула.

– Что? Зачем?

Она вздохнула.

– Он не сказал.

Нори вздохнула. Акира никогда не посылал за ней, он просто приходил.

А потому это не предвещало ничего хорошего.

– Почему у вас такой испуганный вид?

Лицо Аямэ было бледным.

– Боюсь, он не в настроении.

За месяц Акира сказал Нори всего три слова. Он даже не потрудился пригласить ее на фестиваль в шестнадцатый день рождения; она поехала одна.

Что-то явно его беспокоило, но Нори слишком боялась спросить, что именно. Очевидно, сейчас она выяснит.

– Где он?

– В кабинете, госпожа.

Нори протянула Аямэ дневник и ушла, не сказав больше ни слова. Если суждено столкнуться с бурей, то нет смысла ее избегать.

Нори скинула туфли и срезала путь через ныне пустующую комнату, в которой когда-то находилось семейное святилище.

Даже сейчас она видела то место, где чуть не умерла.

Слуги заменили циновки, но половицы под ними выцвели. Хотя отбеливатель удалил пятно крови, остался след. Если бы Нори напряглась, то почувствовала бы резкий запах своего страха.

Она все еще чувствовала необузданное отчаяние, спрятанное где-то глубоко под поверхностью. Она никогда ничего не забудет; каждый человек, которого она когда-либо встречала, был выжжен на ее коже, как клеймо. Иногда она смотрела в зеркало и думала, что это чудо – она все еще дышит.

Нори легонько постучала в дверь кабинета и услышала, как смолкли звуки скрипки. Она узнала мелодию. Это была «Аве Мария» Шуберта, одна из первых вещей, которые Акира для нее сыграл. Он часто говорил, что ему она не нравится.

– Да, – отозвался Акира.

Нори вошла в кабинет, закрыла дверь и остановилась в ожидании. Акира оглядел ее с ног до головы и смор-щился.

– Почему ты вечно выглядишь, как будто живешь в лесу?

Ей было нечего возразить. Вся в грязи и листьях, с царапинами на руках и синяками на коленях. На блузке пятно от вина. Волосы в полном беспорядке.

– Гомэн.

– От тебя воняет.

Она вздрогнула.

– Прости.

Акира скрестил руки на груди.

– Нам нужно поговорить.

У нее свело живот. Колени начали подгибаться.

– О чем?

Акира глубоко вздохнул. Если бы она не знала его лучше, то сказала бы, что он собирается с духом.

– Я должен уехать.

Она вздохнула с таким облегчением, что чуть не расплакалась.

– О боже. Ты меня напугал. И все? Куда ты собираешься на этот раз?

Акира отвел глаза.

– В Вену.

– В Австрию?

– Да.

– Надолго?

Главный вопрос. Акира никогда не оставлял ее больше чем на два месяца, предел – на три. За последние два года он совершил всего четыре поездки. Она боялась этого момента, но была готова.

Акира по-прежнему не смотрел на нее.

– Девять месяцев. Может, больше.

Она сложилась, как бумажная кукла. Только его быстрая реакция удержала ее от падения на пол.

– Нори…

– Нет.

– Это…

– Нет.

– Сядь! – повысил голос Акира. – Сядь, пока не упала и не раскроила себе голову.

Мир вращался. К вискам прилила кровь.

– Ты не можешь уехать.

– Нори, просто послушай.

Она упала на пол, схватив брата за воротник так, что он упал вместе с ней, и ему пришлось взглянуть в бледное испуганное лицо.

– Не оставляй меня с ним наедине, – прошептала она слишком тихо, чтобы Акира услышал.

– Что?

Почему ты не видишь, что со мной?

– Не смей уезжать на девять месяцев, сволочь!

Акира ахнул.

– Откуда ты знаешь это слово?

Она толкнула его изо всех своих скудных сил, и он упал на спину. Нити, которые так долго держались, пока ее передавали от одного кукловода к другому, наконец, оборвались.

– Я жила в борделе, я знаю, как ругаться! – вспыхнула Нори. – Я многое знаю, хотя ты ни во что меня не ставишь.

Акира уставился на нее. Она никогда не видела, чтобы брат терял дар речи. Впрочем, продолжалось это недолго. Его лицо потемнело.

– Ничего ты не знаешь! Я получил приглашение от ведущего скрипача Европы. Он хочет меня учить, Нори. Взять меня в ученики. Это вершина моих амбиций. Я должен ехать.

Она сжала кулаки.

– А как же я?

Акира с недоверием на нее покосился. Нори никогда раньше не повышала на него голос.

– Нори…

– А как же я, черт возьми?! – воскликнула она.

Акира встал и отряхнулся.

– А что ты? – холодно спросил он. – У тебя есть слуги, которые позаботятся о каждом твоем желании. Здесь тебя никто не бьет, ни один мужчина не поднимет на тебя руку. Тебя кормят, ты одета в лучшие шелка, у тебя есть подруга – глупая девчонка. Я оставался в этой несчастной стране ради тебя. Через несколько лет я женюсь на какой-нибудь избалованной сучке, только чтобы наш дед не содрал с тебя кожу заживо и не надел как рубашку. Я собираюсь навсегда отказаться от своей музыки, своих путешествий, своих мечтаний о путешествиях по Европе. Я собираюсь взять в свои руки бразды правления нашей проклятой семьей и попытаться создать мир, в котором незаконнорожденных детей не душат во сне. Сейчас я хочу урвать буквально каплю для себя, каких-то жалких девять месяцев, а ты капризничаешь как ребенок.

От злости ее глаза наполнились слезами.

– Это несправедливо.

– Это совершенно справедливо, – поправил Акира. – Ты еще ребенок. И дура. И я не твой отец, потому что, видит бог, уж он-то никогда не стал бы о тебе заботиться.

Нори почувствовала острый укол боли. Она встала на ноги и протянула руки, как будто могла остановить то, что неизбежно должно произойти дальше.

Она еще никогда не видела у Акиры столь жесткого взгляда. В нем не осталось нежности, его запас терпения наконец иссяк.

– И, конечно, мы понимаем, что я не мать, – усмехнулся он. – Учитывая, что ее ты уже спровадила.

Воцарилась тишина. Даже часы перестали тикать.

Нори замерла совершенно неподвижно. Глаза Акиры расширились, он разинул рот, как рыба, хватающая воздух. Сделал полшага к Нори.

Она взяла стеклянную вазу, стоявшую на столике рядом. Посмотрела на вазу, перевела взгляд на брата. Акира моргнул.

А потом Нори швырнула вазу прямо ему в голову.

Он увернулся. Ваза разбилась о стену позади него.

Нори рассмеялась.

– Ты рехнулась? – прошептал Акира. Он прижал руку к виску, задетому осколком.

Нори на мгновение задумалась.

– Может быть, – ответила она, наклоняясь к стаканам для виски, которые Акира аккуратно составил на полке возле двери. – Как по мне, я уже давно такая.

Она швырнула стакан. Акира взвизгнул и нырнул за диван.

– НОРИ!

Она взяла еще один стакан. Тяжелее первого – должно быть, часть дорогой коллекции хрусталя, которую Акира унаследовал от отца.

– Остановись! – воскликнул Акира. – Только не этот! Ради бога, Нори, это семейная реликвия.

Нори пожала плечами и почувствовала, как блузка соскользнула с ее плеча. Она так сильно похудела, что ей почти ничего больше не подходило.

– Мама ушла, потому что ужасно боялась. И была несчастна. И потому что ей нужно было петь, а наша бабушка и твой отец затыкали ей рот, пока она не задохнулась. Она не могла дышать. Она никогда не могла дышать…

Голос исчез. Нори больше ничего не чувствовала. Даже не сердилась.

Просто онемела.

Акира не сводил с нее глаз.

Пальцы сжались на стекле. Она смутно услышала, как стекло треснуло, почувствовала, как осколки впились в ладонь. Потекло теплое, подсказав, что у нее пошла кровь, и это было похоже на свободу, на тот ужасный, чудесный момент, когда она думала, что навсегда избавилась от своей боли.

– Ты был всем, что у меня оставалось… – прошептала Нори.

Мама, неужели мы все в конечном итоге останемся одни? Танцующие фигурки в музыкальной шкатулке, которые двигаются на одном и том же месте?

Акира изменился в лице. Он был бледен и дрожал, но как только его взгляд упал на ее кровь, к нему, казалось, вернулись силы.

– Аямэ, – хрипло позвал он, кашлянул и позвал снова, уже громче: – Аямэ!

Нори посмотрела на свою руку. Из ладони торчали три больших осколка стекла, два поменьше засели между большим и указательным пальцами. Но это не причиняло боли. Ее эмоции иссякли, и она опустилась на пол.

У двери возникло какое-то движение, донеслись торопливые слова.

Нори спрятала руку под блузку.

Акира опустился перед ней на колени, держа рядом с собой аптечку. Его била дрожь, когда он пытался открыть жестяную крышку.

– Дай руку.

Нори не шелохнулась.

Акира потянулся к ней.

– Нори, дай мне руку.

В голове пульсировало, силы иссякли. Она сделала, как ей было сказано. Лицо Акиры стало забавного зеленого цвета. Он взял пинцет и пытался извлечь самый большой осколок из ее ладони.

Нори поморщилась, но не вскрикнула. Она наблюдала за происходящим с каким-то жутким восхищением.

Акира выругался под нос.

– Посмотри, что ты наделала… Что с тобой, Нори?

Она отвернулась.

– Ничего. Прости меня, пожалуйста.

Он коснулся ее щеки, и против своей воли она встретилась с ним взглядом. Что-то внутри нее лопнуло и сломалось от его прикосновения.

– Ты в порядке?

На глаза навернулись слезы.

– Мне не больно.

– Я спрашивал не об этом.

Она подавилась тихим всхлипом.

– Аники.

Акира замер.

– Ты думаешь, я тебя не замечаю… – прошептал он. – Но это неправда. Я просто не знаю, что тебе сказать. Я не мог защитить тебя так, как хотел. И я не… Я никогда ни о ком не заботился. Я не создан для этого.

Нори покачала головой.

– Ты сделал более чем достаточно.

Он вздохнул.

– Знаешь, когда я о тебе узнал, мне хотелось тебя ненавидеть. Да, мне было бы намного легче тебя ненавидеть. Я не понимал, почему ушла мама, а потом мне рассказали о тебе… и вот же она, причина! Я годами винил своего отца, но он умер, и мне не на кого было направить гнев. Некого винить. А затем меня перевезли в Киото, и там была ты.

Нори склонила голову.

– Ты была… такой маленькой, такой хрупкой…

Он выдернул следующий осколок стекла из ее ладони так быстро, что она не успела вскрикнуть.

– Ты ужасно на нее похожа.

Нори не смела дышать. Акира никогда так много не говорил об их матери. Его глаза блестели от непролитых слез.

– Вряд ли она была счастлива хоть день. Она была красива и часто улыбалась, но всегда была грустной. Обычно она сажала меня за пианино рядом с собой и играла… Она играла замечательно. А потом, когда заканчивала, она улыбалась всего на мгновение, и это было… – его голос надломился, – и лишь тогда она улыбалась искренне. – Акира закашлялся. –  Она меня обожала. И я пытался… Я пытался сделать ее счастливой. Я начал играть на скрипке, чтобы сделать ее счастливой. И… однажды она поцеловала меня в лоб и сказала, что я – ее мир. А потом она просто исчезла. И мой отец больше о ней не заговаривал. В течение следующих одиннадцати лет я не знал…

Нори почувствовала, как по ее щеке скатилась слеза.

– Прости…

Брат покачал головой.

– До того как я встретил тебя, я ни в чем не сомневался. Я был полностью поглощен собой, ни о ком не думал, и, следовательно, ничто не могло причинить мне боль. И я убедил себя, что я счастлив.

– А ты был несчастлив?

Акира улыбнулся.

– Я был в безопасности. Убежденный в своей собственной ценности.

Он обмотал ее руку толстыми белыми бинтами. Затем прижал к своему сердцу.

– Ты научила меня иному.

Нори смотрела на брата, потеряв дар речи.

– Я тебя ничему не учила.

Он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка пронзила ее сердце, как стрела.

– Учила, Нори. И если дело дойдет до выбора между нашей семьей или моей музыкой, или чем-то еще… Я всегда выберу тебя.

Все ее тело охватил озноб. Она отдернула руку.

– Потому что я под твоей опекой? Или потому, что я твоя сводная сестра?

Акира легонько постучал ее по переносице.

– Потому что ты – это ты.

Долгое время никто из них не произносил ни слова. Затем Акира встал.

– Я велел Аямэ позвать доктора. На руку, возможно, потребуется наложить швы, – тихо произнес он, как будто ему тоже не хотелось нарушать молчание. – Нужно проверить.

– Тебе нужно поехать в Вену, – сказала она.

Он покачал головой.

– Я не могу.

– Я хочу, чтобы ты поехал. – Как ни странно, ее слова прозвучали правдиво. – Ты должен создать прекрасную музыку, увидеть красивые здания и быть счастливым. А когда закончишь, возвращайся. Женись на избраннице нашей бабки, исполни свой долг.

Акира помрачнел.

– Ты знаешь, что все изменится, когда я стану главой семьи. Все будет по-другому.

Она разгладила юбку.

– Все всегда по-другому, аники. Просто вернись ко мне.

Он кивнул и вышел.

Нори осталась одна, но одиночества не почувствовала. Тепло в животе росло, пока она не засветилась в темноте, как светлячок.

* * *

24 декабря 1935 года

Я смогла. Пути Господни неисповедимы, ибо я дала своей семье то, в чем она нуждалась превыше всего: мальчика.

Прекрасное создание! Доктор говорит, что он совершенно здоров.

Муж вне себя от радости, мама едет из Киото, чтобы его увидеть. Она устроит самую большую вечеринку, которую когда-либо видел город.

Все, чего хочу я, – это отдохнуть. Они кладут мальчика мне на грудь, и я смотрю, как он спит. У него густые черные волосы и самые чудесные глаза, цвета грозового неба, как у моей семьи. На его крошечных ручках розовые ногти, а вот ступни крупные. Я думаю, он будет высоким.

Мама хочет назвать малыша в честь своего отца, а муж – в честь своего. Они хотят стреножить его с колыбели призраками мертвецов. Как будто его ноша и без того недостаточно тяжела.

Но я сама дам ему имя. Он их чудо, их наследник, – но он мой сын.

И я назову его Акира.

Стук в дверь спальни оторвал Нори от чтения.

Она осторожно сунула дневник под подушку и глубоко вздохнула. Она так долго ждала этого. Теперь трещины были заделаны наглухо.

Не дожидаясь ответа, Уилл проскользнул внутрь.

– Так и знал, что ты еще не спишь, – самодовольно сказал он.

Она встретилась с ним взглядом.

– Думаю, тебе следует уйти.

Он рассмеялся.

– Как мило! Подвинься. Сегодня ничего не будет, просто я хочу провести время рядом с тобой.

Она подняла забинтованную руку. Ночная рубашка соскользнула с плеча, и Нори ощутила на себе взгляд Уилла.

– Пожалуйста, уходи, Уильям.

Он нахмурился и скрестил руки на груди.

– Ты о чем?

Нори сделала еще один глубокий вдох.

– Теперь я понимаю тебя. Понадобилось довольно много времени, но сейчас я вижу тебя таким, какой ты есть.

Он засмеялся.

– В самом деле? И что же ты видишь, котеночек?

Нори наклонила голову.

– Ты сияешь так ярко, что сначала это меня ослепило. Действительно сияешь. Когда я впервые тебя увидела, я подумала, что ты золотой.

Уилл обнажил зубы в усмешке.

– А теперь?

Нори встала.

– А теперь я вижу, что ты похож на эмаль. Снаружи сияешь, а внутри ничего нет. И мне правда тебя жаль. Может, я и незаконнорожденная полукровка, но не настолько убога, чтобы мне нужно было красть свет других людей, заполняя дыру в себе. У тебя… у тебя есть все, и у тебя все еще ничего нет.

Уильяма словно ударили. Он постоял, раскачиваясь, затем двинулся к ней.

– Прекрати. Ты… ты в замешательстве. Ты знаешь, что я тебя люблю, малышка Нори.

– Я знаю, что ты ревнуешь меня к моему брату, – спокойно сказала Нори. – И к своей кузине. Потому что я люблю их обоих. И я никогда не смогу полюбить тебя.

– Ты ничего не знаешь о любви, – прошипел Уилл.

– Не знаю, – согласилась она. – Но однажды узнаю. Тебе не понять, потому что ты способен любить только себя. И мне тебя жаль.

– Будь я проклят, если приму от тебя жалость! – Уильям сделал три шага вперед и схватил ее за руки. – Кто наполнил твою голову этим ядом? Шлюха Элис?

– Я сама так решила.

– Невозможно, – презрительно усмехнулся Уилл. – У тебя нет собственного мнения, вот почему ты так восхитительна.

Она посмотрела в его холодные голубые глаза, не дрогнув. Удивительно, как она могла когда-либо его бояться, когда-либо думать, что его любит, думать, что он хоть чем-то похож на Акиру.

– Я не знаю, что такое любовь, – сказала она ему. – Но между нами любви нет.

Уилл сжал ее плечи.

– Прости, если я причинил тебе боль. И не надо так думать. Я никогда не хотел…

Нори грустно улыбнулась.

– Наверное, ты в это веришь. Действительно, веришь.

– Тогда…

Нори оттолкнула его прочь.

– Ты уезжаешь.

Уилл побагровел.

– Давай поговорим утром.

– Ты меня не понял. Ты уезжаешь из Японии. Возвращаешься в Лондон и берешь Элис с собой. Ты расскажешь всем, что она была образцовой леди и что из нее вышла бы прекрасная жена. Вот что ты сделаешь. Уже в конце месяца.

Уилл уставился на нее, разинув рот.

– С какой стати?

Нори указала на дверь.

– Я знаю, что твоя привязанность к моему брату искренна. И я бы избавила его от правды, навсегда. Но ты должен уйти. И дать Элис шанс жить своей жизнью.

– Еще чего! – вскипел Уилл. – Я не подчиняюсь твоим приказам. У тебя нет здесь власти. У тебя нигде нет власти. Ты живешь только из жалости тех, кто тебя выше. Никто не поверит ни единому твоему слову.

– Акира поверит, – тихо ответила Нори. Она крепко держалась за свое достоинство и не дрогнула. – И Элис поверит. И, возможно, лондонские газеты. Им, похоже, нравятся такие истории.

Он злобно покосился на нее.

– Не поверят.

– Может, и не поверят. Но не помешают мне говорить. И я не смогу предотвратить то, что случится с тобой, если мой брат когда-нибудь узнает правду. Или он не рассказывал тебе о нашей семье?

Уильям побелел. На его лицо легло выражение загнанного в угол волка, которого овцы наконец перехитрили. Нори поняла, как легко ему, должно быть, было манипулировать ее неуверенностью. Нори ее буквально излучала, а Уилл и так слишком проницателен.

– Я не хочу тебя оставлять, – прохрипел он. – Я…

Она покачала головой.

– Прости. Ты… ты был… – она колебалась. Даже сейчас она не испытывала к нему ненависти. – Спасибо тебе за все, чему ты меня научил. Надеюсь, ты обретешь покой.

Уилл сглотнул.

– Не заставляй меня возвращаться туда! Они все… Никто из них не похож на тебя.

Нори улыбнулась.

– Не трагедия.

Он пораженно на нее уставился.

Трагедия заключалась в том, что, если бы его так щедро не баловали, не убеждали с рождения в собственном превосходстве, он, возможно, вообще не стал бы таким. Но теперь уже ничего не изменить.

Нори протянула руку.

– Прощай.

– У нас есть… у нас есть еще немного времени…

– После сегодняшнего вечера ты больше никогда не будешь со мной разговаривать. Ты не будешь пытаться застать меня в одиночестве. Наша игра окончена, Уильям.

Уилл выглядел пораженным в самое сердце.

– Я так не хочу.

– Я знаю, – мягко ответила Нори. – Но так хочу я. Поэтому прощай.

По выражению ее лица он понял, что надежды нет.

– Я действительно хотел… – он замолчал. – Ох, Нор-и.

Она ничего не сказала. Больше сказать ей было нечего.

Нори смотрела ему вслед, а когда дверь закрылась, почувствовала легкий укол грусти. Но ее затмило чувство безграничной свободы.

Она вспомнила давнее любимое стихотворение.

Мне жизнь моя

Печальна и невыносима,

Но не могу я улететь,

Поскольку я не птица.

Нори подошла к окну и распахнула его. Луна была наполовину скрыта облаками.

Пожалуй, я смогу быть птицей.

Токио, Япония

Октябрь 1956 года

Холодным октябрьским утром кузены Стаффорд наконец собрались уезжать. После долгих просьб и неохотного одобрения Уилла Элис наконец разрешили вернуться домой. Нори и Акира проводили их до порта, откуда океанский лайнер повезет пассажиров на Запад.

Элис плакала навзрыд, прижимаясь к Нори. Ее макияж давно размазался.

– Я бы хотела, чтобы ты могла поехать со мной, – всхлипнула она.

– Я буду писать тебе каждую неделю, – пообещала Нори, поглаживая светло-серебристые волосы подруги. – Обязательно рассказывай мне о предстоящих замечательных вечеринках и о красивых платьях. И когда отец устроит твой брак с красивым джентльменом, я захочу знать об этом все.

Элис утерла лицо рукавом.

– Я ужасно люблю тебя, моя милая девочка.

Нори улыбнулась и поцеловала ее в обе щеки.

– И я тебя.

Расставание Уилла и Акиры было заметно более сдержанным. Они пожали руки и что-то пробормотали друг другу. По всей вероятности, они снова увидятся, возможно, раньше, чем хотелось бы Нори.

– До встречи, – произнес Акира. Он не смог скрыть разочарования в голосе, и Нори подавила в себе вину за то, что их разлучила.

Уилл кивнул.

– Закончи свое произведение. Оно будет великолепным.

– И твое. Возьми несколько фермат. Знаешь, как я их ненавижу.

Уилл ухмыльнулся. Кто-то с борта крикнул им, чтобы срочно поднимались – ждать не будет.

– Что ж, до свидания, – сухо обратился Уилл к Нори.

Она склонила голову.

– Счастливого пути, мистер Стаффорд.

Если он ожидал, что она передумает в последний момент, то ему было суждено разочароваться.

Нори повернулась к Элис.

– Не позволяй им сломать тебя, – шепнула она.

Элис ослепительно улыбнулась.

– Не в этот раз.

Они сели на корабль. Акира положил руку на плечо Нори, и они смотрели, как лайнер удаляется все дальше и дальше, пока не исчезает в серых сумерках.

– Будешь по ним скучать? – застенчиво спросила Нор-и.

Акира вздохнул.

– Немного. Но я всегда знал, что им придется ве-рнуться.

Она почувствовала, как ее снова захлестывает поток вины.

– Что ж, впереди Вена, которую ты с нетерпением ждешь. Всего через две недели ты уедешь.

Глаза Акиры загорелись.

– Я взволнован, – признался он – И уже велел слугам, чтобы все для тебя подготовили. Ты ни в чем не будешь нуждаться, я обещаю.

Нори подавила усмешку. Она управляла домом уже много лет. А брат даже не знал, где стоит солонка.

– Хай, аники.

– Ты не спешишь домой? У меня есть несколько часов. Могли бы съездить в город.

– Давай, здорово.

Он внезапно нахмурился.

– Я бы не хотел, чтобы ты выходила без пальто. Заболеешь.

Нори покрутила носом, глядя на него.

– Ты слишком много беспокоишься. Я практически неуязвима.

Он снял пальто и накинул ей на плечи.

– Надень мое.

– Аники, ты замерзнешь!

Акира пожал плечами.

– Идем.

Она положила руку на сгиб его локтя и позволила ему себя вести.

Они никогда не были в этой части города; они вообще редко покидали безопасный анклав богатых граждан. Фестивали проводили на нейтральной территории.

Здесь было иначе. Мимо проезжали на велосипедах мальчики-посыльные, выгуливали собак дети. Пробираясь сквозь толпу, Нори позволила себе погрузиться в приятный сон наяву, сохраняя достаточно сознания, чтобы двигаться. Она чувствовала запах готовящегося мяса и рыбы, только что выловленной в океане. Слышала, как матери кричат вслед своим детям, а мужчины играют в кости. Там было еще несколько белых, и никто не обращал на них внимания. Нори тоже легко вписывалась в обстановку. Возможно, Япония была чем-то большим, чем Киото ее бабушки. Возможно, жизнь здесь походила на разно-цветный гобелен, и она все-таки смогла бы найти подходящее место.

Акира остановился, и Нори вышла из транса.

Она поймала себя на том, что смотрит на невысокого лысеющего мужчину, обильно потеющего, хотя на улице было прохладно. В уродливом твидовом костюме и очках, слишком больших для его лица, незнакомец с благоговением смотрел на Акиру.

Он низко поклонился и чуть не выронил стопку свитков, которые нес.

– Акира-сама… Это такая честь для меня. Такая честь.

Акира нахмурился и хотел пройти мимо, но Нори ущипнула его за руку. Акире не нравилось, когда перед ним заискивали, хотя это случалось довольно часто.

Он бросил на сестру быстрый взгляд, соглашаясь через силу облагодетельствовать мужчину.

– Конничива. Простите, мы знакомы?

Мужчина рассмеялся.

– О, вы бы не запомнили такого старого дурака, как я! Ваша достопочтенная мать приводила вас в мой магазин много-много лет назад. Раньше вам нравилось играть с золотыми драконами, которых я держу у кассы. А она – благослови ее Господь – питала нежные чувства к моим шелковым веерам.

Акира моргнул.

– О! Вы продавец антиквариата. Хиромото-сан, верно?

– Да! – выпалил мужчина. – Ох, конечно, вы все помните. Какая честь. Какая честь! Так чудесно снова видеть вас после всех этих лет. И вы такой высокий!

Акира покраснел.

– Да, что ж. Спасибо.

Хиромото повернулся к Нори и отвесил поклон.

– И приятно видеть вас, чиби химэ.

Воспоминание вернулось в мгновение ока. Хотя Нори сделала все возможное, чтобы забыть ту ночь, она была запечатлена на ней, как татуировка.

– О, фестиваль. Я на вас налетела.

– Да-да, – засмеялся он. – Все так и было.

Акира взглянул на часы.

– Извините, нам действительно надо идти.

Хиромото кашлянул.

– На самом деле, если вы окажете мне честь, у меня есть к вам предложение. Я, конечно, слышал о вашей музыке, вы очень талантливы, это большая честь для нашего прекрасного города.

Акира кивнул.

– Спасибо вам.

– Видите ли, у меня небольшое мероприятие в канун Рождества. – Торговец вытащил из кармана носовой платок и промокнул вспотевший лоб. – Ничего особенного. Но там будут некоторые важные люди. Политики и тому подобное. И я был бы счастлив, если бы вы сыграли. Ваша мать – благослови ее Господь – играла на моем мероприятии и растрогала публику до слез. Это было прямо перед… – он снова кашлянул.

Официальная версия, обнародованная семьей, – Сейко умерла, но почти все знали, что она сбежала.

– Как бы там ни было, я надеялся, что вы сможете выступить на моем мероприятии. Я бы, конечно, заплатил.

Акира попытался изобразить раскаяние, но ему это не удалось.

– Боюсь, это невозможно. У меня назначена встреча, и я буду отсутствовать некоторое время.

Лицо Хиромото вытянулось.

– О! Я понимаю. Я, конечно, понимаю, понимаю. Я просто подумал, что было бы неплохо почтить память вашей матери. – Он повернулся к Нори. – Полагаю, вы будете присутствовать?

Она ждала, что Акира извинится от ее имени. Он наверняка придумал бы какое-нибудь оправдание.

Акира колебался. На него словно накатила сентиментальность, что было редкостью.

– Ну, в таком случае… моя сестра могла бы сыграть вместо меня.

Нори ошеломленно посмотрела на него. Она была уверена, что ослышалась.

Хиромото просиял, обнажив гнилые зубы.

– Ох! Это было бы чудесно, просто чудесно. Я и не знал, что у вас есть ученица.

Щеки Нори вспыхнули.

– У него – нет.

– Есть, – поправил ее Акира. – Я сам ее обучал. Она вполне компетентна. И у нее нет недостатка в свободном времени.

Нори бросила на брата раздраженный взгляд, который он тактично проигнорировал.

– Она с радостью займет мое место.

Хиромото уронил свитки на землю и схватил обе ее руки.

– Вы бы согласились? О, вы не против, госпожа?

Она уставилась на него, разинув рот.

– Я…

Строгий взгляд Акиры и умоляющие щенячьи глаза Хиромото диктовали только один ответ.

– Я выступлю, – пробормотала Нори.

Он запечатлел влажный поцелуй на ее руке.

– Превосходно. Просто превосходно.

* * *

Вечеринка была двадцать четвертого декабря, в двадцать первый день рождения Акиры. Никто из них эту тему не затрагивал, но оба о ней не забывали.

Пришло время ему выполнить свою часть сделки. Сделки, которую он заключил ради нее. Нори мучила невыразимая боль; это было все равно что проглотить битое стекло. Она отдала бы все на свете за возможность что-то изменить.

Акира постучал дирижерской палочкой по пюпитру.

– Нори, сосредоточься.

Девушка закатила глаза. Акира завтра уезжал в Вену, но сейчас он хотел убедиться, что она не поставит его в неловкое положение.

Все было бы проще, если бы ей позволили самой выбрать композицию. Хиромото выбрал концерт для скрипки с оркестром ми минор Мендельсона и нанял небольшой камерный оркестр, чтобы аккомпанировать, а Нори должна была играть соло. У нее будет всего несколько часов до мероприятия, чтобы попрактиковаться с ними.

От этой мысли ее затошнило. В дополнение к тому, что она никогда раньше не играла перед аудиторией, ей приходилось играть с оркестром.

За жалобы Акира щелкнул ее по носу. Он и слышать ничего не хотел. Пианисту, которому предстоит аккомпанировать ей во втором произведении, тоже будет все равно. Нори играла несколько пьес с Уиллом и только тогда чувствовала себя в безопасности рядом с ним.

Акира выбрал второе произведение: «Чакона» Томазо Витали. Он часто играл ее с Уиллом.

Нори оставалось выбрать только одно произведение. Она без раздумий выбрала «Аве Мария» Шуберта.

С Витали возникла проблема.

Акира поморщился.

– На полтона выше. Сыграй еще раз.

Нори так и сделала.

– Ты понимаешь, что значит на полтона выше? – рыкнул он. – И ослабь смычок. Ради бога, ты ведь умеешь.

Она сглотнула.

– Почему ты выбрал именно это произведение? В любом случае «Чакону» не играют в одиночку; в аранжировке есть роль для фортепиано. Мне следовало бы попрактиковаться с пианистом.

– У меня свои причины.

– Но, аники…

– Цыц.

Акира сел за фортепиано.

– Что ты делаешь? – спросила Нори.

Жестом он велел ей играть. И заиграл вместе с ней. И это было прекрасно.

Нори едва не выронила смычок.

– Н-надзэ? С каких пор ты играешь на фортепьяно?

– Я всегда умел играть на фортепьяно, Нори.

Она уставилась на него, как дура, с отвисшей челюстью.

– Ч-что?

– Меня научила мама. Фортепьяно я занимался по ут-рам, а скрипкой – по вечерам, в течение многих лет.

Нори почувствовала слабость.

– Ты никогда не играл при мне!

Он пожал плечами.

– Я был не готов тебе показывать.

У нее вспотели ладони.

– А теперь готов?

Акира коротко улыбнулся.

– Полагаю, что да.

– А есть хоть что-то, чего ты не умеешь? Я-то думала, что потихоньку наверстываю.

Акира ухмыльнулся.

– Может быть, в следующем году.

Нори вытерла руки о платье.

– Наверняка у меня будет отличный пианист на аккомпанементе.

– Конечно. Я просто подыграю, чтобы ты смогла выучить эту пьесу.

Нори наклонила смычок.

– Тогда с самого начала.

Они самозабвенно репетировали до раннего утра. Это было похоже на перенос в другое царство, где нет нужды ни в еде, ни в отдыхе. Только когда Аямэ утром вошла сообщить, что Акире пора собираться, Нори наконец отложила скрипку.

Не говоря ни слова, она подошла и села рядом с ним на скамейку. Чары развеялись.

Акира наклонился и коснулся губами ямочки на ее левой щеке.

– Я знаю, ты сможешь сыграть. Я учил тебя все эти годы, ты должна была что-то усвоить.

Она кивнула.

– Хай, аники.

– Веди себя прилично.

– Да.

– И следи за трелями, не позволяй небрежности.

– А ты не можешь остаться? По крайней мере, до окончания концерта?

Он вздохнул.

– Мне очень жаль, Нори.

Она уткнулась лицом ему в грудь.

Пожалуйста, боже. Верни его мне.

* * *

Ноябрь пролетел без происшествий. Писем от Акиры не было. Нори изо всех сил старалась не падать духом.

Пока она отложила последний дневник своей матери в сторону. Не хватало времени, и, если уж честно, она боялась. В конце концов, скоро должно было дойти до той части, которая касалась ее. И ее отца.

Нори не понимала, действительно ли она хотела знать все, что случилось.

Она проводила свои дни, непрерывно музицируя. Нори была совершенно уверена, что все слуги ее ненавидят, но ей было все равно.

По ночам она вязала шарфы для Акиры. В Вене бывают морозы. Как только она закончит, все сразу и отправит. У нее был адрес его отеля, написанный на клочке бумаги, который она хранила в футляре для скрипки.

Нори спала урывками, тревога грызла ее, как блохи. От бесконечных щипков на руках и ногах оставались крошечные красные отметины.

Она сидела у огня и смотрела, как окна затягиваются морозным узором. Ей никогда по-настоящему не нравился снег, но в этом году Нори почему-то относилась к нему иначе. Снег был прекрасен.

Закутавшись в пальто и шарф, Нори каждый вечер выходила в сад. Он уже не походил на заброшенные руины, каким был, когда она приехала. Акира проследил, чтобы сад восстановили, и Нори знала: это подарок.

Токио, Япония

24 декабря 1956 года

Они прислали за ней машину чуть позже семи часов утра.

Мероприятие проходило в загородном поместье Хиромото примерно в часе езды от города. Вот вам и бедняк. По словам Аямэ, недавно торговец получил большие деньги от некоторых предприятий за рубежом. Таким способом он подлизывается к городской элите, пытается просунуть свои грязные, низкородные ноги в двери. Нори этот странный маленький человечек скорее нравился. Хиромото послал за ней своего водителя.

Нори свернулась калачиком на заднем сиденье и смотрела, как медленно исчезает за окном город. Мир был покрыт толстым слоем снега. Может, опустить окно и почувствовать холод на лице? Впрочем, не стоит, подумала она, вдруг водитель будет ругаться.

Нори забарабанила пальцами по коленям. Она понимала, зачем Акира заставил ее выступать. Действительно понимала. Но сама выступать все еще не хотела. Акира всю жизнь естественно выделялся; ему не понять желание оставаться на заднем плане.

Машина остановилась перед особняком, водитель вышел и открыл ее дверь.

– Госпожа.

Нори поблагодарила его, взяла футляр со скрипкой и вошла в дом. Сам дом был недавно построен на большом участке земли, окруженном деревьями, рядом располагался пруд. Нори удивилась, зачем кому-то понадобилось строить дом посреди леса, а потом рассмеялась над собой за то, что задалась этим вопросом. Она сама поступила бы именно так.

Длинные столы с яркими золотыми скатертями были уже накрыты. На платформе стояли пятнадцать стульев и рояль. Музыканты, за исключением пианиста, уже ждали – все мужчины по меньшей мере вдвое старше нее.

Хиромото нигде не было видно.

К ней подошла горничная, чтобы взять сумку с одеждой.

– Я положу все в шкаф. Принесу обратно, когда будет нужно. Вы можете пока присоединиться к остальным, госпожа.

Нори медленно приблизилась к музыкантам, держа перед собой футляр.

– Я… сицурэй симас…[28]

Дирижер повернулся к ней лицом. Он был самым молодым в группе, с яркой улыбкой и длинными темными волосами.

– А, вот и наша солистка! Добро пожаловать.

Нори кивнула.

– Спасибо, что пригласили меня.

Дирижер указал на подиум, установленный за его спино-й.

– Подумали, что вам тоже нужен постамент, – объяснил мужчина. – Вы такая маленькая.

Она покраснела.

– Спасибо.

– Пора начинать. Сначала сыграем Мендельсона, потом вы исполните Шуберта, и с оркестром закончим. Вы с пианистом будете играть… что именно?

– Чакона. Томазо Витали.

Дирижер приподнял бровь.

– Непростое произведение.

Нори моргнула.

– Да, непростое.

– Что ж, начнем.

Акира предупреждал, чтобы она следила за дирижерской палочкой. Это оказалось не так сложно. А вот играть с другими инструментами…

Только на Мендельсона ушло три часа; за первые два добрались до середины пьесы. Нори чувствовала, как ее спину буравят взгляды. Профессионалы задавались вопросом, чья она глупая родственница, которую поставили здесь солировать.

– Хорошо, – произнес дирижер через некоторое время. – Отдохнем немного. Поиграйте Шуберта. Для него не нужно сопровождение.

Нори кивнула и прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови.

– Я… здесь же будет не очень много людей?

Дирижер озадаченно посмотрел на девушку.

– Всего лишь двести или около того.

Нори чуть не упала в обморок. Дирижер жестом попросил ее начать играть. По крайней мере, эта музыка глубоко врезалась в ее мышечную память, и Нори прошла ее без сучка и задоринки.

Шепот за спиной подсказал, что ей удалось искупить свою вину за прошлые ошибки. Немного.

Дирижер кивнул.

– Молодец. Явно солистка.

Нори пришлось сдержать фырканье.

– У меня больше практики в игре в одиночку. Но… где пианист?

– Я его не видел. Пойду гляну. У нас осталось всего несколько часов.

Дирижер положил палочку и исчез в соседней комнате.

– Это же его сестра, да? – прошептал кто-то позади нее. – Забавная малышка.

– Сводная сестра. И давай потише. Ее семья…

Дирижер вернулся хмурым.

– Задерживается, – сообщил он. – Замечательно. Что еще сегодня пойдет не так?

Нори сглотнула.

– Что нам делать?

– Продолжаем репетировать концерт, а что ж еще? – Лицо мужчины смягчилось. – Вы отлично играете. Ваш брат гордился бы.

– Вы знаете Акиру?

Он рассмеялся.

– Мы вместе учились в консерватории. Он позвонил мне несколько дней назад, предупредил, чтобы я не ждал от вас чуда.

Нори чуть не фыркнула.

– Да уж.

Мужчина улыбнулся.

– Ваш брат гений, который рождается раз в поколение. Тэнсай, понимаете? С такими людьми невозможно конкурировать.

Отлично понимаю.

– Однако у вас, – продолжал он, – есть то, чего нет у него.

Нори испуганно подняла глаза.

– Что?

Дирижер подмигнул.

– Лучше пусть он сам вам скажет. А теперь, может быть, попробуем еще раз? С самого начала.

И она старалась изо всех сил, теперь уже увереннее. Оркестр поднял ее, как нарастающий прилив. Солируя, ей приходилось парить над ними – но не слишком отрываясь, как в изящном танце.

Нори закрыла глаза и попыталась почувствовать то, что чувствовала, впервые услышав игру Акиры. Чувство чужое и одновременно знакомое, замысловатое и простое, и, хотя по спине пробегали мурашки, неизменно теплое.

Еще через три часа вышла горничная: сообщила, что гости прибудут в течение часа, и нужно переодеться.

Музыканты, казалось, знали, куда идти, и оставили Нори в одиночестве.

– Прошу вас, госпожа, – произнесла горничная. – Наверху есть комната, где вы можете переодеться. Я уже разложила ваше платье.

Нори кивнула и последовала за женщиной по винтовой лестнице. На верхнем этаже даже не все стены были окрашены. Очевидно, в доме никто не жил.

Стараясь не порвать тонкую ткань, Нори надела мерцающее белое платье, изначально принадлежавшее высокой Элис. Приходилось идти осторожно, чтобы не споткнуться.

Она высвободила волосы из пучка и перекинула через левое плечо, закрепив правую часть длинной заколкой из слоновой кости. Потом слегка подкрасила губы помадой и, прищурившись, посмотрела в зеркало.

Было слышно, как внизу несколько раз открывалась и закрывалась входная дверь, доносились звуки смеха – громкого, напыщенного смеха, принадлежавшего людям, у которых слишком много денег и слишком много свободного времени. Нори села на край кровати и вздохнула. Нет смысла молиться о силе.

В дверь постучали.

– Минуту.

Дверь все равно открылась, и вошел Акира – в концертном костюме, с красной розой, приколотой к лацкану, с зачесанным гелем волосами.

Он приподнял бровь, увидев ее потрясенное лицо.

– Ой, да ладно! Ты же не думала, что я позволю тебе меня опозорить.

Нори бросилась в его объятия.

– Аники!

– Хотел тебя удивить, – тепло сказал он. – Ты всегда жалуешься, что я слишком серьезен.

– Но… но ты же в Вене!

– Примчался обратно. Едва успел. Я приехал всего несколько часов назад и не задержусь надолго. Возвращаюсь через три дня.

Она подняла на него глаза, и ей с трудом удалось сдержать слезы радости.

– О, слава богу! Теперь ты можешь играть вместо мен-я.

Он усмехнулся.

– Еще чего! Я буду тебе аккомпанировать, сестренка. Остальное зависит от тебя.

Она впилась ногтями в его запястья.

– Пожалуйста, не заставляй меня! Ты сыграешь гораздо лучше.

Акира фыркнул.

– Разумеется. Но я хочу, чтобы сыграла ты.

– Я ничтожество, – вырвалось у нее.

Лишенный сна мозг изо всех сил пытался справиться с происходящим, отчаянно хотелось вернуться в спальню, свернуться калачиком с кружкой горячего чая.

Акира щелкнул ее по носу.

– Ты вовсе не ничтожество.

На лице Нори отразилась неуверенность.

– Слушай, – сказал брат, – ты прекрасно знаешь, я никогда ничего не делаю без причины. Так что тебе придется довериться мне.

Нори сдержала слезы – некогда плакать. Облегчение от того, что Акира снова рядом с ней, перевесило все остальное.

Если ей суждено опозориться и сгореть в адском пламени, по крайней мере он будет здесь, чтобы… Ну, в общем, он будет здесь.

Нори крепко сжала руку брата.

– С днем рождения.

Он дернул плечом.

– Без церемоний.

– Учти, у меня куча вопросов. Это совсем на тебя не похоже, аники.

Он ухмыльнулся.

– Позже. А теперь идем.

* * *

Не смотреть на них.

Это был единственный выход. Поискав Хиромото и не сумев найти его среди толпы людей в черных костюмах, Нори сдалась и теперь твердо смотрела в пол.

Акира сел за фортепьяно, после того как его тепло обняли дирижер и половина музыкантов оркестра.

Кто-то, кого она не узнала, поднялся на сцену и, сказав несколько слов, поблагодарил гостей от имени Хиромото за участие в сегодняшнем вечере. Он представил сегодняшнюю солистку как госпожу Норико Камидзу, и она услышала, что толпа разразилась ропотом. Нори никогда так сильно не хотелось оказаться где-нибудь еще. И это говорило о многом.

Тело под платьем зудело. Руки вспотели. Следовало иначе причесаться, да и струны на скрипке, похоже, натянуты слишком туго. На месте ее удерживал лишь взгляд Акиры.

Он в тебя верит.

Нори вдохнула и не выпускала воздух, пока дирижер не кивнул, что пора начинать.

Давай.

Она улетела. С первыми бравурными восходящими нотами она заявила, что пьеса принадлежит ей.

Идеально.

Она почти чувствовала, как руки Акиры направляют ее собственные.

Сквозь звуки оркестра она слышала его голос в своей голове.

Хорошо. Теперь не слишком быстро. Притормози… Нежно. Почти чувственно.

Вот так.

Теперь выше. Не части€.

Быстрее. Быстрее. Быстрее!

У нее перехватило дыхание. Лицо пылало, но руки не дрожали. Она не потерпит унижения.

Звук флейты пронзил до самого сердца.

И так всегда?

Значит, именно это всегда чувствует Акира?

Каково быть в центре такого звука?

Нори открыла глаза.

А потом раздался другой звук, совершенно незнакомый.

Это были аплодисменты. Оглушительные аплодис-менты.

Нори покачнулась. Они не прекращались целых три минуты.

Ее грудь тяжело вздымалась и опускалась.

– Бис! Браво! – крикнул кто-то.

– Да, еще!

Краем глаза на нее глянул Акира. Традиционно между частями делали перерыв. Нори уже запыхалась, но кивнула, показывая, что готова продолжать. Следующая композиция была ее мелодией. «Аве Мария» прозвучала идеально, как в глубине души Нори всегда знала, и будет. Она была продолжением самой Нори.

В зале заплакали.

А потом снова раздался рев. Толпа была ненасытна.

Нори почувствовала руку Акиры на своем плече, когда он наклонился, шепотом спрашивая:

– Если тебе нужен перерыв…

– Нет.

– Прошел почти час. Ты ослабла.

– Я хочу закончить.

Если она сейчас остановится, то уже не сможет начать заново. Ее держал адреналин.

Невидимый остальной толпой, Акира легонько поцеловал сестру в затылок.

– Верь, – прошептал он.

И вернулся к фортепьяно. Ропот в зале стих. Нори могла поклясться, что какое-то небесное существо заморозило гостей.

Акира позволил упасть первой ноте. Затем второй. Третьей. Каждая нота звучала ниже и зловеще, чем преды-дущая.

Даже не задумываясь, Нори ответила на зов. Звуки скрипки вплетались в звуки фортепьяно, они были половинками единого целого.

По щеке Нори скатилась слеза.

Весь ее страх, вся ее боль, вся ее ненависть вылились в музыку.

Аудитория была забыта. Здесь имели значение только два человека.

Они кружились все быстрее и быстрее, пока не начали танцевать в безумном красном тумане.

А затем, когда музыка в последний раз угасла, послание стало ясным как день.

Финал.

Нори сложилась, как бумажная кукла, и закрыла глаза. Скрипка с грохотом упала на пол.

Она не слышала аплодисментов. Лишь почувствовала, как Акира взял ее за руку и потащил через холл, потом через парадную дверь в холодную зимнюю ночь. Холодный воздух коснулся ее лица.

– Все в порядке, – сказал он. – Ну, ну.

Она продолжала дышать короткими, отчаянными рывками.

– Я смогла, – прохрипела Нори.

Акира сел прямо на снег, чтобы она могла уткнуться лицом ему в грудь.

– Смогла. – В его голосе прозвучало тихое, но всеобъемлющее удовлетворение.

– Я справилась?

Акира фыркнул.

– Небрежно на трелях. Как обычно.

– А остальное?

Акира долго молчал.

– Я… рад, что вернулся.

Нори уложила эти слова в священный тайник души.

– Пойду заберу вещи, – сказал Акира. – Засвидетельствуй наше почтение Хиромото. Или хочешь остаться на вечеринку и насладиться триумфом?

Она отрицательно покачала головой.

– Поехали домой.

* * *

За рулем был тот же водитель. Открывая дверь, он улыбнулся Нори. Однако, прежде чем сесть за руль, бросил на Акиру короткий озадаченный взгляд. Акира приехал на такси прямо из аэропорта и имел при себе только маленький чемоданчик.

Извилистая дорога пустовала, ночь была совершенно тихой под черным беззвездным небом. Акира задремал.

Нори подышала на свое окно и вывела мизинцем:

Но

Ри

Ко

Когда-то это было все, что она могла написать.

Она пихнула Акиру ногой.

– Акира.

Он повернулся к ней лицом.

– Нани?

– Как думаешь, я могла бы поехать с тобой в Вену? Мы могли бы снова сыграть? Вместе?

Нори ожидала, что он усмехнется или закатит глаза, но взгляд, который он бросил на нее, был ясным и честным.

– Ты еще не готова.

Нори склонила голову.

Акира двумя пальцами приподнял ее подбородок и потянул за локон.

– Может быть, в следующем году…

Нори хотела улыбнуться, однако не успела.

Все произошло в одно мгновение.

Машину так резко понесло влево, что Нори отбросило назад. Голова ударилась об окно. Она смутно подумала, что деревья ужасно близко.

Лицо Акиры застыло. Она видела, как он произнес ее имя:

Нори.

Затем раздался самый громкий звук, который она когда-либо слышала. Тело Акиры полетело вперед. Последнее, что она почувствовала, были его руки, сомкнувшиеся вокруг нее.

В следующее мгновение чувств не осталось. Она понимала, что земля, на которой она лежит, должна быть холодной, понимала, что пламя вокруг должно быть горячим, – но она не чувствовала ни того ни другого.

Неподалеку лежал водитель. Его голова была расколота, как яйцо. Нори и не подозревала, что в людях так много крови.

Свет от пламени падал на разбитое стекло, которое лежало вокруг нее, покрытое слоем свежевыпавшего снега.

Большой зазубренный кусок стекла, торчащий из ее груди, сверкал, как упавшая с неба комета.

Глава пятнадцатая

Аврора

Кажется, я оглохла. И ослепла. И онемела.

Каждый день вокруг постоянно толпятся люди. Они сидят у кровати и задают мне вопросы, но я не слышу ни единого слова. Если я пытаюсь заснуть, они будят меня и задают новые вопросы.

Полагаю, случилось что-то очень плохое. У меня такое чувство, даже здесь, в этом парящем облаке, что мне не хватает огромной части меня. И мне нужно ее найти. Нужно найти, что бы это ни было.

Но сначала мне нужно вспомнить свое имя.

* * *

Норико.

Вот, вспомнила. Не знаю, сколько дней для этого потребовалось. Кто-то закрыл окно бумагой, так что приходится полагаться на слух, чтобы узнать, который час.

Сегодня – или вчера? – приходил кто-то, кого я вроде бы узнала… А потом забыла.

Воспоминания ускользают, как дождь скатывается с крыла птицы. Мне в грудь втирают мазь, которая пахнет серой. Становится больно, и я кричу, но и этого не слышу.

Я ничего не могу, только плакать.

* * *

Мне позволили покинуть комнату.

Если меня поддерживать с двух сторон, я могу передвигаться по коридору. Это не странная тюрьма, как я сначала подумала. Место… мне знакомо. Я чувствую крошечную искорку привязанности, надежды, но не могу вспомнить почему.

Я беру одну женщину за рукав и смотрю в ее бледное заплаканное лицо.

– Что-то не так, – говорю я ей.

Я впервые пытаюсь заговорить, и мой голос слаб и беспомощен. Тем не менее она понимает. Я все еще не слышу, однако могу читать по губам.

– Нори…

Другая женщина обрывает:

– Не говори. Она не вспомнит. Ты лишь ее мучаешь.

– Она имеет право…

– Помнишь прошлый раз? Это бессмысленно. И жес-токо.

Я чувствую глубокую боль в груди, как будто меня изнутри разрывают надвое.

Просыпаюсь много часов спустя. Боль ушла.

Но я все еще не могу перестать плакать.

* * *

Я должна кого-то найти.

Я Норико, Норико Камидза. У меня есть мать, которая сбежала. Отец, которого я никогда не видела. Подруга с серебристыми волосами, которая живет за морем.

И у меня есть кто-то еще.

У меня есть тепло солнца.

Почему я не могу вспомнить?

* * *

Все снизошло на Нори в момент поразительной ясности. И он был настолько силен, что ее выбросило из сна.

Нори встала. Каждая клеточка ее тела ныла, и она была раздета выше пояса, но она завернулась в одеяло и пошла.

Ею владело странное чувство, будто ничего этого на самом деле не происходило.

Нори прошла по коридору и остановилась у третьей двери справа. Постучала.

Ответа не последовало.

Она открыла дверь.

Комната Акиры была такой же, какой он ее оставил. Кровать застелена, папки и переплеты с нотами аккуратно сложены на столе. Множество шарфов, которые она связала ему, висели на вешалке рядом с зеркалом.

На кровати скорчилась фигурка, почти скрытая тьмой.

Нори пошаркала вперед, хотя казалось, что она идет сквозь пламя. Темная фигура подняла голову.

– Аямэ, – прошептала Нори.

Ее бледность была смертельной, волосы сальными. Голубое платье выглядело грязным.

И она плакала.

Нори почувствовала, как по телу прокатилась мощная волна. Что-то глубоко внутри требовало вернуться в свою комнату и снова лечь спать.

Чтобы снова погрузиться в бред.

Потому что реальность была невыразимо мучительна.

Нори закрыла глаза.

– Где он?

Аямэ прерывисто всхлипнула.

– Я не… Я не должна…

На краткий миг Нори позволила себе глупую надежду.

– Он в Вене? – спросила она тоненьким писклявым голоском, который даже ей самой показался жалким.

Аямэ уставилась на нее широко раскрытыми глазами. Ее лицо, и без того бледное, побелело еще больше. Она молчала.

– Я знаю, что он собирался в Вену, – настаивала Нори. – Но потом он должен был вернуться.

Ее голос сорвался. Она попыталась вздохнуть – и чуть не упала от боли в груди.

Аямэ поднялась с кровати.

– Он действительно вернулся, – тихо сказала она. – На твой концерт. Помнишь?

– Я…

Мир переворачивается с ног на голову. Битое стекло.

Огонь.

– Я…

Аямэ шагнула к ней, и Нори поймала себя на том, что закрывается руками, будто стремясь скрыть правду.

– Не надо, – слабо запротестовала она. – Не говори.

Но Аямэ не остановилась.

– Он действительно вернулся. Вы ехали домой. Было темно и… шел снег. Машина…

– НЕ НАДО!

– Машина съехала с дороги.

Нори попыталась убежать, но споткнулась о край своего одеяла и упала.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она, умоляюще подняв руки. – Пожалуйста.

– Вы врезались в деревья.

Наконец Нори подняла взгляд. И хотя она стояла на коленях, ее глаза были сухими, а плечи расправленными.

Она впитала в себя этот момент, эту комнату, вплоть до последней пылинки, парящей в воздухе. Она позволила всему этому впитаться в самую ее суть.

– Где Акира? – спросила Нори.

Едва слышно Аямэ ей ответила.

Рот Нори открылся.

Теперь она вспомнила.

Пока она лежала на этой замерзшей земле, рядом с ней, всего в нескольких метрах, кто-то был.

Акира.

Он свернулся, как будто спал.

Волосы слегка взъерошены, как обычно.

И его лицо… его лицо… его не было.

Нори согнулась пополам.

А потом закричала.

* * *

Мне дали что-то, чтобы я заснула.

Но я не сплю, хотя лучше бы мне спать.

Я лежу без сна, смотрю в потолок и снова и снова думаю: дай мне умереть.

Пожалуйста, боже.

Просто дай мне умереть.

* * *

Я не умираю.

Хотя я лежу здесь весь день, отвернувшись лицом к стене и ожидая смерти, ничего не происходит. Я вижу безликое тело Акиры, точно так же, как все эти годы вижу во снах мою мать, и меня тошнит в миску рядом с кроватью.

Я пью немного воды, чтобы успокоить Аямэ, которая сама выглядит близкой к смерти, но ничего не ем. Доктор приходит осмотреть мои раны, и я испытываю нелепую, недостойную ярость, когда его вижу.

Я его ненавижу.

Где он был, когда в нем нуждались? Когда он мог помочь тому, кого стоило спасти?

Я прошу его позволить мне умереть, а он говорит, что не может, что он врач, и в любом случае я не заслуживаю смерти.

Нет, заслуживаю.

Я давно должна была умереть. Но не решилась.

И теперь я его убила.

* * *

Аямэ говорит, что мне пора встать.

Она говорит, что нельзя вечно оставаться в постели. Она приняла ванну и надела новое накрахмаленное платье. Она оправилась от ужаса.

Он умер всего лишь три недели назад.

За моей дверью ходят и разговаривают люди, они готовят пищу, убирают и живут.

Хотя солнце уже зашло.

Разве они не знают? Разве они не знают, что солнце зашло и все кончено?

Поэтому я не могу встать.

Я никогда не встану.

Аямэ

Токио, Япония

1 марта 1957 года

Гонец прибывает на рассвете в ужасный день.

Туман такой густой, что в окно почти ничего не видно.

Всю ночь лил гнусный хисамэ – холодный дождь, который наполняет воздух, проникает в дом, в нутро. И что ни делай, не согреешься.

Я ждала этого давно – с того самого момента. Я делю свое время между бдением в ее комнате и сном у входной двери с ножом под подушкой. Я накидываю шаль на плечи и встречаю его у главных ворот. Я не позволю ему сделать ни единого шага дальше.

Гонец склоняет голову и протягивает мне письмо. Конверт отмечен печатью семьи Камидза: белая хризантема с фиолетовым центром.

– Пожалуйста, имейте в виду, Аямэ-сан, что это ее первое и единственное предупреждение.

Я хочу разозлиться, но не могу. Я вообще больше ничего не чувствую.

Я знаю Акиру со дня его рождения. Я держала его на руках, когда мне было пять лет, и пела ему перед сном. Я наблюдала, как он превращается из любящего, счастливого маленького мальчика в скрытного молчаливого ребенка. Когда он уехал в Киото, я думала, что все кончено. Я даже пошла работать в другую благородную семью. А потом он вернулся за мной и попросил вести его хозяйство; сказал, что больше никому его не доверит.

И все эти годы я за ним присматривала. Как моя мать за его отцом.

Каждый день я приносила ему кофе, и каждый день он смотрел на меня, мягко улыбался и говорил:

– Спасибо, Аямэ. Ты всегда так хорошо обо мне заботишься.

Каждый день я притворялась, что не была отчаянно, страстно, невозможно влюблена. Потому что я прислуга. А он… он…

Я не могу представить себе мир без него.

Я сжимаю письмо холодными руками.

– Эта женщина сюда не явится, – говорю я яростным шепотом. – Об этом не может быть и речи.

На губах гонца тонкая улыбка.

– Проследи, чтобы она прочитала. Моя госпожа ждет скорого ответа.

Меня трясет.

– Насколько скорого?

– Три дня.

Он снова кланяется, поворачивается и исчезает в тумане.

Я возвращаюсь в дом.

Не сразу нахожу в себе силы подняться наверх. Я знаю, что меня там ждет.

И я не хочу это видеть.

Заставляю себя двигаться, и меня поражает, насколько тяжелыми стали мои конечности.

За несколько недель я постарела на сто лет.

Я не стучу. Я открываю дверь и нахожу ее там, где и предполагала.

Она лежит в постели, обратив лицо к потолку, совершенно не моргая. Ее волосы слиплись от пота; вероятно, их придется остричь.

Но хуже всего кожа. Ее кожа, которая когда-то была самого необычного оттенка миндально-коричневого, теперь стала серой, как пепел.

Она превращается в мертвую прямо на моих глазах.

– Нори, – шепчу я.

Она не шевелится. Может, и не слышит. Она не произнесла ни единого слова с тех пор, как я сообщила о смерти ее брата.

Я сажусь на табурет у кровати, и меня отвращает запах. От нее пахнет смертью, разложением.

– Нори, – говорю я снова, на этот раз более решительно, – тебе принесли письмо.

Ее потрескавшиеся губы приоткрываются. Она беззвучно произносит «нет», а затем поворачивается на бок, лицом к стене.

На ее спине красные отметины.

Когда полиция нашла ее и отвезла в больницу, именно я вернула ее сюда. Как только они вытащили стекло, доктор сказал, что она будет жить и полностью выздоровеет, но у нее будет ужасный шрам.

Я чуть не рассмеялась ему в лицо.

Я так и не увидела Акиру. Он уже был в морге. И в любом случае, у него не было лица.

Они сказали, что у него не осталось лица.

– Это письмо от твоей бабушки.

Нори переводит взгляд на меня.

– Что? – выдыхает она, и ее голос похож на голос старой, сломленной женщины.

– Твоя бабушка прислала посыльного с письмом.

Впервые за несколько дней она садится. Ей приходится ухватиться за меня, чтобы не упасть, но она протягивает костлявую руку и берет письмо.

Снимает печать, открывает конверт и достает лист. Я вижу, как ее глаза просматривают страницу один, два, три раза.

Ее лицо не выдает никаких эмоций; ее глаза пусты, как у куклы.

Она протягивает мне письмо и вновь отворачивается к стене.

Мои руки дрожат, когда я пытаюсь читать. Утренний свет, льющийся через закрытое окно, серый и тусклый, и все же мне удается разобрать написанное.

28 февраля 1957 года

Норико!

Ты будешь рада узнать, что достигла своей цели. Твой брат мертв. Наш дом лишился будущего. Наследию, которое я так усердно защищала, придет конец с моей смертью. Возможно, ты теперь поверишь, если я скажу, что ты проклята и приносишь несчастье. Ты – дитя дьявола.

Тебе расскажут, что его прекрасное лицо было разорвано. Он умер на холодной дороге посреди ночи, один. На следующий день после двадцать первого дня рождения.

Мы, его семья, твой дедушка и я, похоронили его с большой честью в Киото, городе его предков.

У тебя есть время до конца первой недели марта, чтобы покинуть Японию и никогда не возвращаться.

Это любезность из уважения к моему внуку, ибо, видит Бог, ты не заслуживаешь снисхождения.

Ты убила своего брата. Ты уничтожила свою мать и своего отца.

Я расскажу тебе, что он был простым работником на ферме, из обычного маленького штата Вирджиния в Америке.

Его звали Джеймс Ферье. Он умер в 1941 году, вскоре после твоего рождения. Я пишу это, чтобы ты твердо уяснила, у тебя никого и ничего нет.

У тебя нет имени, потому что я тебя его лишаю. И у тебя нет семьи, потому что ты погубила всех родных.

Уезжай из Японии. Вдруг ты найдешь какой-нибудь жалкий уголок мира, который тебя примет.

Хотя я в этом сомневаюсь.

Достопочтенная госпожа Юко Камидза

Я прижимаю руку ко рту, чтобы не закричать.

Какая злая женщина.

– Нори, – выдыхаю я, хватая ее за худые плечи и заставляя посмотреть на меня. – Ты должна уехать.

Она моргает.

– Нори, они тебя убьют! Это не пустая угроза, их больше ничто не сдерживает!

Она наклоняет голову.

– Хорошо.

Я ошеломлена.

– Что?

Она пожимает плечами.

– Я заслуживаю смерти. Пусть.

Я бью ее по лицу. Я делаю это не задумываясь. Все мое горе, весь мой гнев на случайную, жестокую вселенную выливается наружу.

– Как ты смеешь! Как ты смеешь говорить такие вещи, глупая девчонка! Акира рисковал всем ради тебя, чтобы дать тебе жизнь, дать тебе шанс на достойное будущее…

Ее щеки вспыхивают.

– Да, – выплевывает она, – и теперь он мертв.

– Ты не виновата. Это был несчастный случай. Деяние Господа.

Глаза Нори наполнились слезами. Маска трескается.

– Какой Бог допустил бы это?! – рыдает она.

Я не могу ей ответить. Я не знаю.

Я прижимаю к груди эту хрупкую малышку и держу ее, пока она плачет.

– Ты должна жить! – мой голос дрожит от чувств. – Тебе надо уехать из страны, найти безопасное место. Езжай к своей подруге Элис в Англию. Уезжай из Японии, оставь все это позади. Начни новую жизнь.

Она качает головой.

– Я вообще не хочу жить.

Я трясу ее, сильно.

– Не имеет значения, чего ты хочешь. Не смей ос-корблять память Акиры, позволяя себе умереть!.. А теперь вставай.

Она колеблется.

– ВСТАВАЙ!

Я почти выдергиваю ее из кровати. Нори похожа на хрупкую лань, которая учится ходить. Она приваливается к стене и долгое время молчит.

– Ты поедешь со мной? – тоненький голосок срывается.

Бедная, милая девочка. Я бы хотела. Однако мое место здесь. Прислугу распустят; поместье будет в подвешенном состоянии, пока не определят, к какому родственнику оно перейдет… Но я останусь здесь в качестве смотрителя.

С призраком Акиры. Возможно, он увидит меня сейчас и поймет так, как не понимал при жизни. Я единственная, кто остался.

Нори читает на моем лице ответ.

Она пытается улыбнуться, но ее лицо сводит судорога – очевидно, она забыла, как это делается.

– Ну тогда, – тихо говорит Нори, – собери мои вещи.

Меня переполняет облегчение. Я закрываю глаза, чтобы сдержать слезы.

Я позабочусь о ее безопасности ради тебя, Акира-сама. Я знаю, что она была для тебя самым дорогим человеком.

Как ты был для меня.

* * *

В день, когда она покинула Японию, небо плакало.

Синоцукуамэ. Безжалостный дождь. Дождь, который никогда не прекратится.

Но слезы были не для нее.

Она взяла с собой вещи: двенадцать платьев, два кимоно, ленты, подаренные ей матерью, шесть блузок и шесть юбок, все жемчуга. Последний дневник матери, который она еще не прочитала, и миниатюрную фотографию, которую ей подарила Аямэ. Это была фотография Акиры прямо перед тем, как он приехал в Киото; юноша не улыбался, глядя прямо в камеру, однако в его глазах был свет. Нори взяла его скрипку, взяла все деньги из сейфа – достаточно, чтобы уехать далеко. Она взяла поддельные документы и паспорт, которые он сделал для нее, на всякий случай.

И, наконец, взяла медальон, подарок Акиры на шестнадцатилетие.

Все остальное больше ей не принадлежало. Теперь она была никем.

Нори стояла под дождем со спутанными волосами и ждала, когда начнется посадка на борт. Аямэ разговаривала с капитаном, предварительно вручив ему пачку денег. Вероятно, чтобы за ней приглядывали в долгом путешествии.

В последний раз она взмолилась Богу.

Верни его мне.

Возьми меня вместо него. Пожалуйста. Умоляю. Пусть это будет сон, ужасный сон, и скажи мне, что я сейчас проснусь.

Скажи мне, что жизнь не настолько случайна, не настолько жестока.

Он был хорошим, что лучше, чем милым, и он был честным, что лучше, чем добрым.

Скажи мне, что ты не позволил ему умереть.

Верни мне Акиру.

Пожалуйста.

Прогремел гром, и Нори впервые в жизни поверила, что Бог ее услышал.

И дал отрицательный ответ.

Аямэ подошла и взяла ее за плечи, уводя от дождя под навес, закрывающий пандус.

– Пора идти, – прерывисто прошептала она, – моя милая девочка.

Нори хотела почувствовать грусть от расставания с Аямэ. Но не получалось. Солнца не стало; она не могла грустить ни о чем другом.

– Спасибо тебе, – сказала она искренне. – Мне жаль, что все так закончилось.

– Вы не виноваты, госпожа.

Нори удалось слегка улыбнуться.

– Не нужно так меня называть. Просто Нори.

Аямэ расцеловала ее в обе холодные щеки.

– Не забывай, кто ты, – прошептала она.

Они обменялись последним долгим объятием. В глубине замерзшего сердца Нори знала: они никогда больше не увидятся.

Она поднялась по трапу на борт.

Вместо того чтобы сойти в свою каюту первого класса, где ждала теплая кровать, она подошла к перилам. Океан казался бесконечным, тем не менее где-то он все-таки заканчивался.

Возможно, то же самое и с ее горем.

Нори обернулась, чтобы посмотреть на страну своего рождения, страну, которую она так отчаянно хотела любить, которая уходила все дальше и дальше.

– Прощай, – прошептала она.

Перед ней возник образ Акиры.

Прощай, аники.

Зашелестел ветер, и она напряглась, чтобы услышать его голос. Когда она была глуха к Богу, когда она была глуха к надежде, его голос всегда был рядом.

Но не сейчас. Теперь не было ничего.

Акира исчез.

Часть IV

Глава шестнадцатая

Кожа

Париж, Франция

Март 1964 года

Она не ожидала, что булыжники мостовой такие скользкие. Ее план был безупречен; не было ни одного выхода, который бы она не разведала, ни одного маршрута, который бы она не наметила.

Она точно знала, какая пьеса последняя, и планировала выскользнуть во время последних шести тактов, прежде чем включат свет.

Никто никогда не узнает, что она была здесь сегодня вечером.

Но она не планировала, что виолончелист упадет в обморок посреди Рахманинова.

Она не планировала, что он схватится за свой накрахмаленный воротник и рухнет на закричавшую женщину рядом.

Она не рассчитывала на панику, на то, что в зале зажжется свет, что пианист поднимется, чтобы осмотреть толпу в поисках помощи.

И даже тогда все могло быть спасено. Она попыталась остаться сидеть, опустив голову. Тысяча слушателей, она в черном платье, ее могли не заметить.

Пока человек рядом с ней не вскочил, сказав, что он врач, и, пожалуйста, не могла бы она подвинуться, чтобы пропустить его?

А когда она встала и сапфирово-голубые глаза пианиста встретились с ее глазами, она поняла, что ее план обернулся пеплом, развеянным на ветру.

И она побежала.

У нее была фора, но он был быстрее. А она на каблуках.

Она выбралась из холла, проскочила парадные двери, умудрилась скатиться по лестнице – и поскользнуться на булыжнике.

Она упала тяжело, однако сумела кое-как встать и сесть в ближайшее такси. К счастью, как раз рядом из такси выходила пожилая пара.

Если бы не такси, он бы ее поймал.

Она видела его лицо в зеркале заднего вида, видела, как он выкрикивает имя, которое когда-то ей принадлежало.

Нори!

Она не могла ему ответить.

Она не могла ответить даже себе.

* * *

Какая ты дура. Не надо было уходить.

Нори посмотрела на свое отражение в чашке. В маленькой комнате, которую она снимала у доброй французской вдовы, ей нравились две вещи: вкусный чай и уединение.

В течение последних семи лет она переезжала с места на место, нигде надолго не задерживаясь. Вена, потом Рим, потом Мальта. Потом несколько месяцев в Швейцарии. И наконец Париж. Она была здесь уже почти год.

В погоне за призраками.

Так много людей, которых она потеряла, любили этот город огней.

Нори надеялась, что приезд в Париж принесет немного покоя. Может быть, она даже почувствует себя обязанной остаться, чтобы построить здесь новую жизнь.

Сначала она нигде не хотела оседать. Она была довольна тем, что ездила в самые красивые города Европы, нежилась на солнце и слушала, как играют уличные музыканты. Акира делал бы то же самое в выходные.

Она стала похожа на перелетную птицу, сегодня здесь, завтра там, никогда не думая ни о чем, кроме еды, ночлега и куда лететь дальше.

Но теперь она устала. Сильно устала. И в двадцать три года она уже не была маленькой.

Он ожидал бы от нее большего.

Нори отодвинула чашку в сторону. Подобные мысли опасны. Все эти годы ей приходилось проявлять особую осторожность, чтобы не провалиться слишком глубоко в эту кроличью нору. Ей никогда не выбраться отсюда.

Время для прогулки.

Нори накинула на плечи шаль и спустилась по узкой винтовой лестнице. Как всегда, остановилась, чтобы погладить одноглазую полосатую кошку хозяйки, прежде чем выйти за дверь.

Она любила кошек. Насколько Нори могла судить, они были лучшими компаньонами, чем большинство людей. Брак, дети… Все это не для таких, как она, и она не подходила ни для кого. Но ей бы хотелось когда-нибудь завести кошку.

День выдался на славу. Не слишком жарко, не слишком холодно. Солнце наполовину пряталось за кремовыми облаками, и дул легкий ветерок, который доносил с улицы аромат из пекарни.

Нори шла по дороге, умело избегая безрассудных велосипедистов, пока не добралась до небольшого моста через Сену.

Интересно, ходила ли сюда ее мать. Возможно, Сейко смотрела здесь на воду и наблюдала, как смелые голуби налетают, чтобы украсть булочку из рук ничего не подозревающих детей. Возможно, она прислушивалась к шуму паромов, проходящих внизу.

Нори плотнее закуталась в шаль. У нее их было две дюжины, всех цветов. Она вязала их годами, чтобы занять руки и занять бессонные ночи. Она даже научилась прилично делать домашние дела: варить варенье, обивать мебель, красить. Она всегда была в поиске новых увлечений. Что угодно, лишь бы успокоить голос в голове, который снова и снова шептал о вине. Но теперь шалей у нее достаточно. Шалей, шарфов, покрывал и свитеров. Нори была по горло сыта съемными комнатами и коттеджами. Сейчас она хотела другого, но это было опасно.

О возвращении в Японию не могло быть и речи. Не шла речь о радостном возвращении домой, потому что не существовало такого понятия, как дом. Она была кораблем, сорванным с якоря смертью Акиры.

Вероятно, надо переезжать. Лучше сложить вещи. Нори не обманывалась мыслью, что у Уилла хватит такта притвориться, будто он ее не видел.

Он расскажет всем, кому не все равно, то есть… одному человеку.

Пришло озарение, как удар грома с ясного неба.

Места для нее нет. Но, может быть, есть человек…

Нори никогда не позволяла себе думать об этом.

Элис сейчас лет двадцать пять, наверное, она замужем. Наверное, она ее забыла.

Или не забыла, а просто не хотела ее видеть.

Наверное, уже слишком поздно. Да почти наверняка уже слишком поздно.

Но в ту ночь, когда Нори легла в постель, внутри нее никак не гас уголек.

Она чувствовала, как он горит в животе, распространяет тепло до кончиков пальцев, до макушки головы, до подошв ног.

Она помнила это чувство.

Дикое. Переменчивое. Предательское.

Надежда.

Элис

Кенсингтон и Челси

Лондон, Англия

Апрель 1964 года

В момент пробуждения я счастлива.

Я выскальзываю из постели, стараясь не разбудить мужа. Впрочем, можно не бояться. Джордж спит как убитый после нескольких рюмок, а прошлой ночью он выпил больше обычного.

Захожу в примыкающую ванную, не включая свет, и смотрю на свое лицо в зеркало. Я все еще красива. Хотя бы это меня утешает. Кожа безупречна, серые глаза сияют, а густые и блестящие волосы все еще того редкого серебристого оттенка, который меня прославил.

Моя фигура не пострадала даже после рождения двух детей. Мужчины до сих пор натыкаются на стены, когда я прохожу мимо. Но чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, насколько это пустое.

Я замужем за единственным сыном герцога Норфолка. Когда мой свекор умрет, а это будет скоро, потому что он уже стар, на следующий день я стану первой герцогиней всей Англии. Это лучший брак, на который я только могла надеяться. По воле судьбы, когда я приехала, Джорджу требовалась супруга, и мое прошлое было забыто.

Он никогда не спрашивал меня о времени окончания школы, а я никогда не спрашивала, сколько заплатил ему мой отец.

У нас две девочки: Шарлотта, которой пять, и Матильда, ей два.

Шарлотта пошла в отца: мускулистая, темноволосая, кареглазая и умная. Но боже, прости меня, она никогда не выиграет ни одного конкурса красоты. Ей не посвятят стихи.

Матильда – маленькая куколка, она похожа на меня и будет еще красивее.

Муж обожает обеих, и, хотя у него нет ко мне страсти, он уважителен и добр.

Но нам по-прежнему нужен мальчик. Таков мир.

Я все еще молода, аминь, и у меня впереди по меньшей мере десять плодородных лет. Тем не менее…

Я торопливо одеваюсь и иду на кухню, где горничная подает мне завтрак. Я всегда завтракаю в одиночестве.

Пока муж спит, а дети наверху в детской, я позволяю себе быть эгоисткой.

Из эркеров, которые я установила прошлой весной, льется свет. Снова апрель.

Она должна была приехать ко мне именно в апреле – горничная заранее прислала письмо. Я ждала ее, но она так и не появилась. Она не приехала ни на следующий год, ни через год. И вот я здесь, семь апрелей спустя, жду девушку, которую любила как сестру.

Скорее всего, она мертва. Испытывая мучительную боль, я так и вижу, как моя милая, меланхоличная девочка обвязывает камни вокруг талии и входит в океан.

Она обожала своего брата с пылом, которого я не понимала, пока у меня не появились собственные дети. Если бы с ними что-нибудь случилось, я думаю, мое сердце разорвалось бы в груди. Я просто перестала бы существовать.

Я чувствую, как подступают слезы, и сдерживаю их. Даже после всех этих лет, несмотря на то, что я нахожусь именно там, где мне суждено быть, там, для чего я была рождена, я все еще тоскую по ней. У нее были нежнейшие прикосновения и обманчивая хрупкость – я думала, что она нуждается в защите, но именно она все это время защищала меня.

Шум на лестнице говорит, что дети встали. Шарлотта слетает по ступенькам в новом голубом платье, а няня спускается следом за ней со все еще сонной Матильдой на руках.

Я крепко прижимаю их обеих к себе, вдыхаю аромат их невинности и радости.

Муж находит меня в саду. Раньше я была равнодушна к растениям, теперь полюбила. Еще один подарок от нее.

Он садится на скамейку рядом со мной, и я стараюсь сдержать раздражение. Он хороший человек, надо отдать ему должное, но он ужасно заурядный, нудный и скучный.

– Есть что-нибудь от доктора?

Надежда в его голосе похожа на детскую.

Я поворачиваюсь к нему и пытаюсь улыбнуться.

– Да. Я, наконец, жду ребенка.

Джордж становится цвета клубники, а затем целует меня в губы, как всегда неуклюже.

Я переношу наши занятия любовью с терпением святой, это часть моего супружеского долга. Я не ожидаю, что когда-нибудь снова почувствую прилив страсти; не ожидаю, что меня будет лихорадить от желания, как это было давным-давно с тем прекрасным, прекрасным предателем. Однако последние несколько раз, что я вытерпела, принесли свои плоды. Я уже на четырнадцатой неделе.

– Я хотела пройтись по магазинам. Возьму девочек с собой.

Муж трясет головой, словно пытается ее прояснить.

– Конечно, конечно. И денег бери, сколько нужно.

Он хороший человек. Не в первый раз я жалею, что этого для меня недостаточно.

Я сажаю девочек в коляску, и мы отправляемся. Хочу отвлечься от мыслей о ребенке, растущем у меня в животе. Я не хочу, чтобы его отравил мой страх.

У меня есть секрет. У меня есть грех. Все эти годы я избегала наказания. Но оно всегда там, под сверкающей поверхностью моей идеальной жизни.

Я покупаю двух плюшевых медведей для девочек и захожу пообедать в маленькое кафе, которое недавно открыл индеец.

Лондон меняется. Кого здесь теперь только нет. Мне это нравится. Меня всегда озадачивало, как можно судить о человеке исключительно по цвету кожи. Так много других характеристик…

После обеда я покупаю девочкам арахис со специями и веду их играть в парк. Надеюсь, они останутся рядом, когда вырастут. Я никогда не любила своих сестер, а они никогда не любили меня.

Я обрела настоящую сестру на другом конце света.

С наступлением темноты я отвожу детей домой.

Они обе устали, я передаю их няне и опускаюсь в кресло, чтобы отдохнуть.

– Бесс, – прошу я, – принеси мне, пожалуйста, чаю.

Из соседней комнаты появляется моя горничная; ее лицо раскраснелось.

– Прибыл ваш кузен, миледи.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Что?

– Ваш кузен лорд Стаффорд здесь.

– Ты имеешь в виду Уильяма?

– Да, миледи.

Я так зла, что готова плеваться. Кем он себя возомнил, чтобы приходить в такой час? Годы не ослабили напряжения между нами. Не могу простить ему, как он наслаждался властью надо мной, когда я оступилась.

Мы видимся только в случаях крайней необходимости.

– Отошли его, – напыщенно говорю я, чувствуя укол удовольствия.

Уилл отталкивает горничную и входит в комнату.

– Поздновато отсылать.

Я вскакиваю на ноги.

– Как ты смеешь!

Он ухмыляется. По-прежнему красивый, высокомерный и дьявольски обаятельный.

– Мне очень жаль, дорогая кузина, но у меня есть новости, которые не могут ждать.

Я чувствую, как мои брови взлетают до линии волос.

– Что?

– По-моему, я ее видел.

Мир под моими ногами сотрясается. Я откидываюсь на спинку стула, утратив дар речи.

Раз примерно в два года он пытает меня своими виденьями. Всегда оказывается, что это не она, и каждый раз во мне словно прожигают дыру.

– Не начинай, – устало говорю я.

– Клянусь, я видел ее в Париже, – настаивает он. – И попросил кое-кого уточнить.

– Хватит уже, – бормочу я. – Прекрати.

Уилл самозабвенно ищет ее с тех пор, как до нас дошло известие о смерти Акиры. По сей день это был единственный раз, когда я видела его плачущим.

Я знаю, что, если бы она хотела, чтобы ее нашли, мы бы ее нашли.

– Но я уверен… – начинает он.

– Ты был уверен в Риме, – огрызаюсь я. – И в Вене ты был уверен, что она отправится в погоню за призраком. Ты был уверен в каждом городе, куда приводила тебя музыка. И всегда разочаровывался. Потому что она умерла. Мне ужасно надоело твое нелепое стремление успокоить свое эго и заставить ее наконец-то влюбиться в тебя.

Уилл покрывается фиолетовыми пятнами.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Я точно знаю, о чем говорю. Дело не в ней и уж точно не во мне. Ты просто не можешь смириться с тем, что проиграл.

Он срывает с себя пиджак.

– О, заткнись, Элис!

Я указываю на дверь.

– Спокойной ночи, Уильям. С нетерпением жду твоего следующего заблуждения.

Он выбегает; слышно, как закрывается входная дверь.

– Бесс, – шепотом зову я.

Она мгновенно оказывается рядом со мной.

– Миледи?

– Помоги мне подняться наверх. Хочу отдохнуть. Я устала. Я очень, очень устала.

Я проспала несколько часов, затем принимаю долгую горячую ванну и пытаюсь избавиться от усталости. Ненавижу апрель. Это действительно самый жестокий месяц. Я заворачиваюсь в полотенце и сижу на краю ванны целый час, прежде чем у меня появляются силы одеться.

Девочки играют на улице с Бесс, а Джордж… где-то там. Может, в обеденном клубе.

Я выглядываю из окна, коих тут множество. Тучи темные и густые, грозящие дождем. Как оригинально.

Я спускаюсь по лестнице и на полпути оседаю, сворачиваюсь на лестничной площадке. Я не знаю, как пережить следующие пять месяцев.

Раздается звонок в дверь.

Я вздыхаю и жду, пока кто-нибудь из слуг откроет. Наверное, пришла моя сестра Джейн, чтобы совершить набег на мой шкаф. Как будто у меня есть что-то, что ей подойдет.

Никто из слуг не подходит. Я раздраженно поднимаю голову, задаваясь вопросом, за что я плачу этим людям.

В дверь снова звонят.

Я встаю и медленно спускаюсь по ступенькам.

Звонок раздается в третий раз.

Меня охватывает странное чувство. Я здесь, но меня здесь нет. Я нахожусь в прошлом, в будущем, в месте, которое я даже не могу назвать.

Каким-то образом я знаю.

Я открываю дверь и вижу ее.

Она точно такая же. Ее лицо все еще круглое, с глубокими ямочками на каждой щеке. Черные, как вороново крыло, волосы такие же вьющиеся. Она подстригла их так коротко, что они едва спускаются ниже подбородка.

Она не выглядит на двадцать три – она выглядит одновременно слишком молодой и слишком старой. Она не выглядит благородной, потому что на ней нет ничего, кроме простого синего платья.

Но она жива.

Нори застенчиво улыбается.

– Прости, – говорит она.

Я слышу рев в ушах, а затем огни гаснут.

Прихожу в себя в постели.

Нори сидит на краю рядом со мной, с виноватым видом.

Я моргаю.

– Бесс, – прохрипела я, и та тут же подходит.

– Миледи?

– Оставь нас. И никого не впускай в комнату, пока я не скажу.

Она кивает и выходит.

Нори ерзает.

– Я вижу, у тебя роскошная жизнь, дорогая. Как мы с тобой мечтали раньше.

Я изумленно смотрю на нее.

– Ты… ты здесь.

Она улыбается.

– Да.

Я чувствую прилив ярости.

– Где ты была?!

Нори отводит взгляд. Очевидно, не удивлена.

– Все довольно сложно.

– Ты могла бы написать! – возмущаюсь я. – А ты просто исчезла с лица земли на семь чертовых лет. Я думала, ты умерла. Ты позволила мне думать, что ты умерла.

Нори склоняет голову.

– Прости. Если хочешь, чтобы я ушла…

Я хватаю ее за руку.

– Чушь! Я больше никогда не выпущу тебя из виду.

Она смеется.

– О, Элис, я так скучала по тебе!

– Тебе сказали, что у меня есть дети? Две девочки. Шарлотта и Матильда.

– Они прекрасны, дорогая. Не могу дождаться, чтобы познакомиться с ними должным образом.

– Я тоже жду, – говорю я и понимаю, что мне неловко.

Она целует мои раскрасневшиеся щеки.

– Как чудесно.

Я пристально смотрю на нее. Она расцвела. Нори – милая девушка, даже с опущенными уголками рта.

– А как ты?

Она колеблется.

– На самом деле история не такая уж интересная.

– Я все равно хочу ее услышать, – настаиваю я.

Нори молчит и не двигается.

А потом начинает говорить. Она рассказывает мне все, и я сразу понимаю, как ей было одиноко и как сильно она верит, что заслужила это одиночество.

Мой гнев исчезает.

Все это время она мучила себя. То, что она сейчас здесь, означает, что она готова прекратить мучения.

– Почему ты сразу не приехала ко мне? – плачу я. – Я бы о тебе позаботилась. Мы были бы как сестры!

Краска отливает от ее лица.

– Я не хотела быть рядом с тобой. Точнее, я не хотела, чтобы ты была рядом со мной. Я плохая, Элис. Я была убеждена, что я…

Я смотрю ей в глаза.

– Что?

Она прикусывает нижнюю губу.

– Ничего. Не имеет значения. Теперь я здесь.

Меня это не удовлетворяет, но я знаю, что лучше не давить. Она похожа на испуганную кобылку – в любой момент убежит. Попробую еще раз завтра, когда она соберется с силами.

Ей просто нужно время.

Я сажусь и обнимаю ее. Мы держимся друг за друга, как испуганные дети.

– Ты сегодня же перевезешь вещи, – говорю я ей. – И останешься здесь со мной. Ты будешь тетей моим девочкам и крестной матерью моему мальчику, когда он родится.

Нори издает тот тихий звук, который всегда издавала, когда пыталась не заплакать.

– Это опасно, – произносит она.

Понятия не имею, о чем она говорит. Знаю лишь, что отчаянно в ней нуждаюсь, всегда нуждалась, и теперь наконец она вернулась ко мне.

– К черту безопасность. Ты остаешься.

Нори улыбается, и по крайней мере сейчас ее глаза ясн-ы.

– Я остаюсь.

Последние семь лет не прошли для Нори даром – она выросла в утонченную, культурную молодую женщину, с болезненно приобретенным женским знанием того, что есть нечто большее, всегда большее, что можно взвалить на наши плечи.

И что мы не можем этого показывать.

Мой муж ее обожает.

Она рассказывает ему о своих путешествиях, а иногда по вечерам они вместе играют в шахматы. Она умеет готовить его любимую жареную утку, и муж говорит, что она может оставаться столько, сколько захочет.

Как я и предполагала, обе девочки легко поддаются ее чарам. Она ставит для них кукольные представления и читает им перед сном.

Она любезна с прислугой, и все они стараются изо всех сил делать для нее всякие мелочи. Так что в целом ее знакомство с моим домом прошло с большим успехом. Но я не могу не хотеть, чтобы она принадлежала только мне. Я даже нанимаю учительницу музыки для девочек – чтобы им было чем заняться в течение дня, чтобы я могла побыть с ней наедине.

Я таскаю ее по всему городу – ну, по хорошим районам города – и покупаю ей все красивые вещи, какие только могу придумать. Мне нравится ее наряжать; она все еще моя маленькая куколка.

Я, конечно, замечаю взгляды. Наверняка она тоже их замечает, но никогда не вздрагивает. Иногда поворачивается и мягко кивает, а наглец краснеет и торопливо уходит.

Пройдет совсем немного времени, и мой кузен поймет, что он был прав и что он действительно видел ее в Париже. Мы это не обсуждаем.

Теперь, когда у меня есть дети, я чувствую ее намного лучше, потому что она сама почти как ребенок. Она молчит, но ее глаза и легкие движения тела выдают страх. Она несет страх с собой, как вторую тень.

Я беру ее за руку, когда мы сидим на моей любимой скамейке в парке и смотрим, как оранжевое солнце опускается за облака. Сегодня я помогала ей оформить документы, чтобы она навсегда осталась в Лондоне.

Я чувствую тепло в животе и накрываю его другой рукой. Я знаю, что мой сын тоже счастлив.

– Нам надо официально тебя представить.

Нори смеется.

– Не будь глупой.

– Я серьезно. Стервятники не улетят, пока не насытятся сплетнями. Половина города знает, что ты живешь со мной, слухи с каждым днем становятся все более нелепыми. Лучше взять все в свои руки.

Она вздыхает.

– Пусть болтают, мне все равно.

– Они пялятся, – указываю я, и она фыркает.

– Да, я заметила. Вероятно, думают, что я ужасно уродлива.

Я закатываю глаза, потому что она действительно так считает. Что же такого надо было твердить ей годами на том чердаке, чтобы она всей душой в это поверила!

Но тогда я тоже виновата. Я всегда была легкомысленной, всегда с радостью вписывалась в иерархию, основанную на внешности. Мне казалось, что лишь так я могу что-то выиграть.

Теперь мне за себя стыдно.

– Мы устроим прием, – предлагаю я. – Маленький. Закрытый.

Нори убирает руку.

– Лучше не надо.

– Дорогая, это вполне нормально. Все молодые леди, вступая в брачный возраст, посещают бал дебютанток.

Нори медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я вижу, как дрожит ее улыбка.

– Элис, – мягко говорит она, – я не леди. И меня не надо представлять. Я довольна тем, что спокойно живу с тобой и твоими детьми.

Но в этом-то и проблема. Она не понимает, что всегда лучше быть в центре внимания на собственных условиях. Ибо, видит бог, они все равно будут говорить о тебе. Я знаю это, и я знаю, что это правда. Я не настолько глупа, как все всегда пытались заставить меня поверить.

И так как она в моем доме, говорить будут и обо мне.

Я уже слышала, как Мэри Ламберт, моя партнерша по теннису, намекала, что мы с Нори любовницы. Что я прячу ее из злобной ревности и запретной похоти.

Какая чушь.

Я поворачиваюсь к Нори и сжимаю ее руку.

– Пожалуйста, позволь.

Ее губы изгибаются, и я понимаю, что победила.

– Честно маленький? – смотрит она на меня подозрительно.

– О, конечно. Мы устроим его в загородном доме в Лондоне.

Нори сдается.

– Как тебе угодно.

Виндзор, Англия

Июнь 1964 года

Маленький. Закрытый.

Маленький… закрытый.

В большом бальном зале загородного поместья Элис, в нескольких милях от Виндзорского замка, собрались две сотни человек.

Именно так она выживала – пряталась глубоко внутри себя, где ничто не могло ее коснуться. Годы тянулись, одна холодная зима сменялась другой, а она тихо плыла по течению. Едва держа голову над водой.

Но она дала обещание. Аямэ. И Акире.

Даже сейчас при мысли о брате у нее чуть не подкосились колени.

Одиночество и усталость, наконец, взяли верх и привели ее в объятия последнего близкого человека. Однако сейчас Нори жалела, что не осталась в арендованном коттедже, или в гостиничном номере, или в каюте ко-рабля. Страннице надлежит жить в одиночестве. Отрицание этого вело к катастрофе. И все же впервые с тех пор, как много лет назад ее солнце зашло, она была по-настоящему растеряна. Отчаянно хотелось верить, что она уже достаточно наказана.

Над поверхностью вод возникло какое-то движение, и рядом проявилась крупная женщина в розовом платье, длинных белых перчатках и слишком большом количестве сверкающих украшений.

Тонкие черты Элис почти терялись на широком, белом, как луна, лице.

Джейн. Возраст: тридцать один год. Сестра Элис, которую она ненавидит. Хотя и не так сильно, как другую.

– Вам нравится в Лондоне, мисс Норико?

– О, – проговорила Нори, – да, спасибо. Элис так любезна, что пригласила меня.

Джейн прищурилась.

– И как вы познакомились с моей дорогой младшей сестрой?

Привычная ложь.

– Мы познакомились в пансионе, – повторила Нори как попугай. – Было очень весело.

Джейн кивнула. Она, конечно, знала, что Элис не ходила в пансион для благородных девиц. Но пропустила замечание мимо ушей.

– А что привело вас сюда теперь?

Нори разгладила юбку своего лавандового платья. Это была самая простая вещь, которую она смогла найти в шкафу Элис.

– Я просто путешествую.

Джейн энергично закивала.

– Полагаю, вы скоро вернетесь в Китай? Или останетесь?

Нори почувствовала прилив раздражения.

– В Японию. Я никогда не была в Китае.

Джейн махнула рукой, словно не имело значения, какая из диких восточных стран была ее родиной.

– Планируете остаться здесь?

– Элис просила меня остаться, да.

Джейн растянула тонкие губы.

– Понимаю… У вас нет собственной семьи? Нет денег? Значит, намерены жить с моей сестрой за ее счет?

Нори покраснела.

– Вижу, на вас ее платье, – продолжила Джейн, сверкнув проницательными голубыми глазами. – Впрочем, вам оно идет больше. И все же, мисс Норико, мне интересно, что вы надеетесь извлечь из ситуации.

Нори почувствовала то, чего не чувствовала уже давно. Это была всего лишь искра, но она определенно была: гордость.

– Моя семья в родстве с императорским домом моей страны, – тихо сказала она. – У меня достаточно денег.

Это было отчасти правдой. Большая часть унаследованных денег сохранилась. Сочетание скромной жизни и случайной подработки по вязанию свитеров или вышиванию занавесок означало, что она все еще обеспеченная женщина.

Джейн приподняла чересчур выщипанную бровь.

– Понятно, понятно. Вы не замужем?

– Нет.

– А, значит, претендуете? – прошипела Джейн. Налет вежливости наконец-то исчез. – Это и есть твой план? Обманом заставить мою сестру выдать тебя замуж за богатого белого мужчину?

Нори моргнула.

– Зачем мне это?

– Да затем, что это то, чего всегда хочет твой вид, – отрезала Джейн. – Хваткие социальные карьеристы. Разбогатевшая чернь или старые деньги без имени. Ты думаешь, мы все такие же глупые, как она? Ты приходишь сюда со своими экзотическими прелестями…

– Меня не интересуют мужчины.

– То есть ты нетрадиционная? Слухи верны?

– Что? Нет, я…

– Очевидно, что ты полукровка, – сказала Джейн, понизив голос до леденящего шепота. – В лучшем случае. Я вижу тебя насквозь. Я знаю, что ты не какой-нибудь прелестный восточный цветочек. Ты сорняк.

И с этими словами она скрылась в толпе.

Нори застыла на месте, держа в дрожащей руке бокал с шампанским.

Джейн с идеальной точностью нашла слабое место в ее броне.

Нори поставила бокал и вышла из комнаты.

Она надеялась, что к этому моменту все уже пьяны и не заметят, что почетная гостья ушла.

Нори проскользнула через коридор и спустилась по дальней лестнице. Было только одно место, куда она могла пойти, чтобы вновь по кусочкам себя собрать.

Она проскользнула в сад в английском стиле и спряталась за живой изгородью. Перед ней стояла старая ива. Нори прикинула, можно ли вскарабкаться на нее в дизайнерском платье. Нужно полностью сосредоточиться, чтобы стереть новое воспоминание. Ничего, сделает. А потом ускользнет обратно под поверхность, в то место, где огни танцевали наверху, но никогда не касались ее.

Краем глаза она уловила какое-то движение. И тут же Уильям притянул ее в объятия.

– Я знал, что это ты, – прошептал он в ее волосы. – Я знал, что в конце концов ты вернешься ко мне.

Нори вздохнула. Она понимала, что рано или поздно ей придется встретиться с ним лицом к лицу.

– Уильям. Как ты сюда попал? Элис старалась изо всех сил, чтобы исключить твое имя из списка.

Уильям отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, и его сапфировые глаза сверкнули.

– Я подкупил слугу, чтобы он впустил меня в задний сад. Я не сомневался, что ты придешь.

Почему-то Нори не было неприятно снова видеть Уильяма.

– Неужели я настолько предсказуема?

Уильям широко улыбнулся, затем улыбка исчезла. Он опустил взгляд.

– Мне было очень жаль слышать об Акире.

– Я знаю, – шепнула она, и это было правдой.

– Но ты выжила.

Нори отвернулась.

– В некотором роде.

Уильям впервые заколебался.

– Ты… С тобой все в порядке?

Она кивнула.

– Твоя двоюродная сестра Джейн…

Его лицо потемнело.

– Что она тебе наговорила?

Нори махнула рукой.

– Не имеет значения.

Он взял ее за руку и повел к иве.

– Тебе было тяжело?

Она уставилась на него. Уилл покраснел, слишком поздно осознав, какой это был глупый вопрос.

– Прости. Мне не следовало… Я имею в виду… Ты великолепно выглядишь, ты стала еще красивее. Мне просто интересно, страдала ли ты… страдала ли ты все эти годы. Удалось ли тебе обрести хоть какой-то покой.

Она пожала плечами.

Уилл приподнял ее подбородок так, что ей пришлось посмотреть ему в глаза. Его прикосновение было знакомым и на этот раз не угрожающим.

– Я не причиню тебе вреда, – прошептал он. – Если ты позволишь… Я буду охранять тебя. Я любил Акиру как брата. И любил тебя, даже если я… – он замолчал. – Ты была права насчет меня. Я ревновал, чудовищно ревновал. Мне нужен был твой свет. Я хотел твоего обожания, я хотел тебя, и я не знал, как еще… Прости, Нори.

Несмотря ни на что, она чувствовала растущую симпатию к нему – единственному человеку, который знал Акиру так, как она.

– Не извиняйся, – мягко ответила Нори. – Все в порядке.

– Значит, все может быть так, как было, – требовательно проговорил он. – Только лучше.

Нори покачала головой, грустная улыбка тронула ее губ-ы.

– Ничего никогда не будет так, как было, Уильям. Я уже не та.

Он развернул ее и привлек к себе.

– Я тебя исцелю. Я люблю тебя.

Нори почувствовала, как подступают слезы. Теперь они исходили из того внутри нее, что, казалось, уже давно умерло.

– О, Уильям. Не выйдет.

Он поцеловал ее заплаканные щеки, потом нос, потом губы. Последнее заставило ее стиснуть зубы.

– Посмотри на меня.

– Уилл, прекрати.

– Выходи за меня замуж. Будь моей.

Вот оно. Нори остро почувствовала боль ночи в другом саду, в другом мире, целую жизнь назад. Она отстранилась.

– Я не могу, – прошептала она.

– Глупости, – усмехнулся Уилл. – Конечно, можешь. Мне плевать, что пойдут разговоры, пусть говорят, что вся моя семья будет проклята. Да и Элис нас поддержит – как только оправится от шока.

– Не поэтому.

Уильям отстранился.

– Тогда почему, моя маленькая любовь?

– Я…

– Неужели я тебе безразличен?

Она закрыла глаза.

– Я уже тебя любила. Однажды. Уилл, я уже говорила раньше…

– Тише. Нам просто нужно снова привыкнуть друг к другу. Так что выходи за меня замуж.

– Я никогда не выйду замуж, – тихо сказала она. – У меня никогда не будет детей.

Уилл принял это без борьбы.

– Тогда ладно. К черту условности. Просто останься со мной.

Нори глубоко вздохнула.

– Уилл. Я тебя не хочу. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу продолжать ковырять эту рану. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Он отшатнулся.

– Не понимаю.

– Я прошу тебя по-хорошему. Если ты этого не сделаешь, я расскажу Элис правду.

Уилл сердито посмотрел на нее.

– Расскажешь ей что? Что ты на меня набросилась? Бесстыдно пробиралась по ночам в музыкальную комнату? Что ты выставляла себя напоказ передо мной, как шлюхи в твоем борделе?

Нори не дрогнула.

– Я была невинна, – сказала она очень тихо. – И я хотела, чтобы кто-то вроде тебя – человек, за которого я тебя принимала – меня любил. Ты все это уничтожил. Теперь у тебя не получится. Я больше не слабая девочка.

Уилл закатил глаза.

– Не драматизируй.

– Не унижай меня, – зашипела Нори. – С моих глаз давно спала пелена.

Уилл сменил тактику – решил быть очаровательным.

– Любовь моя, давай не будем ссориться.

– Мы не ссоримся, – отчеканила Нори. – Ты уходишь.

Его глаза стали холодными, хотя он все еще улыбался.

– Тогда зачем ты пришла ко мне? В Париже? Если бы тебе ничего от меня не было нужно?

Она заколебалась, и Уилл воспользовался паузой.

– Просто дай мне шанс сделать тебя счастливой. Дай мне попробовать. Ради старых добрых времен, ради него, ты можешь этого сделать? Акира хотел бы, чтобы ты была счастлива.

Он взял ее за руки и притянул к себе.

– Нори?

– Я хочу быть счастливой, – выдавила она.

Ее сердце бешено колотилось.

– Так будь со мной.

Она покачала головой.

– Нет таких слов, чтобы заставить меня передумать. Это не переговоры и не игра, в которой можно найти способ победить. Я говорю тебе «нет».

Уилл выглядел ошеломленным. Он сделал шаг к ней, и она отступила.

– Нори? – повторил он жалким тоном, который дал ей понять, что за всем этим скрывается избалованный ребенок, который не в силах вынести отказа. – Нори?

Она выпрямилась во весь рост.

– Прощай, Уилл.

Он ничего не сказал. Просто опустил голову и ушел.

Бат, Англия

Август 1964 года

Близился срок, живот Элис выгнулся, как толстый котел. Теперь Нори помогала подруге, как могла, потому что Элис уставала. Почти весь день она спала.

Большое и красивое, летнее поместье в Бате почти не изменилось с шестнадцатого века. Его земли граничили с чистым озером. Нори чувствовала себя здесь как дома больше, чем в шумном Лондоне.

Побег из города был хорошим решением для всех. Джордж не смог приехать, зато каждую неделю присылал небольшие подарки для своей жены и дочерей. Нори любила катать девочек на лодке. Частенько они причаливали в тихом, тенистом месте и устраивали пикник. Она заботилась об обеих как о собственных, поскольку очень сомневалась, что у нее когда-нибудь будут дети.

Теперь они жили вчетвером и несколько избранных слуг – Бесс, любимая фрейлина Элис, Мод, няня, и Ноа Роу, новый учитель музыки. Девочки очень привязались к нему; Шарлотта, которой было почти шесть, поклялась, что никуда не поедет, если он не отправится с ними.

Иногда Нори присутствовала на уроках музыки.

Шарлотта училась играть на пианино, а Матильда трясла маленьким тамбурином и хихикала. Еще они пели, разучивая песни о королевах и королях, феях и героях.

Ноа был улыбчивым юношей девятнадцати лет с копной вьющихся черных волос и ослепительными бледно-голубыми глазами, такими же широкими и мечтательными, как летнее небо. Корнуоллское происхождение сказывалось на акценте, но говорил он четко, и его голос был теплым.

Хотя Нори держалась на расстоянии, он понравился ей с первого взгляда.

А он вообще не сводил с нее взгляда. Каждый раз, когда она входила в комнату, он вскидывал голову, пристально смотрел на нее и становился цвета помидора.

Элис, конечно, жаловалась, что ей ужасно скучно в этой сельской обстановке и она жаждет намека на скандал или сплетни.

Они вдвоем лежали, растянувшись на одеяле в саду.

По радио крутили «Битлз». Немного поодаль Ноа гонялся за девочками, а они кричали и смеялись.

– Он милый, да? – лениво заметила Элис. Сегодня она даже не потрудилась сменить ночную рубашку.

Нори закрыла глаза и подняла ладони к солнцу.

– Да, он такой.

– А ты не думаешь, что он очень красивый?

– О, Элис, не начинай.

– Ну, он же красивый! – настаивала она. – Хотя он без роду и без племени, и у него, конечно, нет денег, потому что я ему почти ничего не плачу.

– Он почти ребенок.

Элис фыркнула.

– Тебе двадцать четыре, а не девяносто. Как ты можешь называть его ребенком?

– Он ничего не знает о мире.

Элис подняла бровь.

– Судя по тому, как он на тебя смотрит, в некоторых областях парень повидал куда больше, чем ты.

– Элис!

– Правда же! – воскликнула подруга. – Как только ты ухитряешься? У тебя в венах словно ледяная вода. Все красивые мужчины смотрят на тебя, а ты стоишь как статуя. Я ни разу не видела, чтобы ты посмотрела в ответ.

– Меня это не интересует.

– И в путешествиях никого не было? Никого-никого?

Нори вздохнула.

– Поверь, Элис.

– Я-то замужем, у меня нет выбора. Но ты вольна попробовать множество удовольствий, а ты только нос задираешь.

– Почему ты такая приземленная? – проворчала Нори. – Едва ли это подобает леди.

Элис приподнялась на локтях.

– Подобает леди? Так рассуждают лицемерные мужчины!.. В желании нет ничего плохого. Мне жаль, если ты этого не понимаешь.

– Я не каменная, – устало произнесла Нори. – И не слепая. Конечно, он очень красив. Он добрый, и забавный, и… – она почувствовала, как в ее голос против воли вкралась теплота. – И честный. Я думаю, что он очень искренний.

Элис взвизгнула и схватила Нори за руки.

– Он тебе действительно нравится! Так и знала!

– Какая разница, – спокойно ответила Нори. – Все это не имеет никакого значения.

Элис покачала головой.

– О, моя дорогая девочка, от любви не отгородиться. Ибо ты – воплощенная любовь, и она всегда будет тебя искать.

* * *

Несмотря на здравые мысли, Нори обнаружила, что топчется у двери в музыкальную комнату, прислушиваясь к звукам простейшей игры на пианино. Шарлотта смеялась.

Нори вошла без стука. Как она и подозревала, Ноа сидел на скамейке рядом с Шарлоттой. Лицо маленькой девочки просияло, когда она увидела, кто вошел.

– Тетя Нори, смотри! – воскликнула она. – Я умею играть «Мерцай, мерцай, звездочка»!

Нори лучезарно улыбнулась. Этот бессвязный стук клавиш никоим образом нельзя было назвать Моцартом.

– О, ты прекрасно играешь.

– И Ноа обещает научить меня Батховину.

Нори подавила улыбку.

– Конечно, научит.

Глаза Ноа встретились с ее глазами.

– Шарлотта, – сказала Нори, не отводя взгляда, – нам пора спать.

Девочка нахмурилась.

– Обязательно?

– Да. Мама легла спать несколько часов назад, и тебе тоже следовало бы.

Шарлотта вздохнула, но встала, чтобы сделать, как ей было велено. Она была уравновешенной и хорошо воспитанной; такие черты характера, как предполагала Нори, она унаследовала от своего отца.

Нори наклонилась, чтобы поцеловать ее в обе щеки.

– Спокойной ночи, милая девочка.

После ухода Шарлотты Нори остро ощутила близость Ноа. Она никогда раньше не оставалась с ним наедине.

Он застенчиво улыбнулся.

– Вы… может быть, хочешь присесть?

– Нет, спасибо. Мне пора идти.

– Я учу Шарлотту двенадцати вариациям Моцарта, – сказал он.

– Да, я знаю.

Нори повернулась, чтобы уйти. Она не хотела быть грубой, но знала, что лучше не начинать.

– Ты музыкант, да?

Нори застыла на месте и обернулась.

– Что?

Ноа ухмыльнулся.

– Ты не новичок. Ты не просто смотришь на ноты, которые я даю девочкам, ты читаешь их. Я слышу, как ты напеваешь мелодию.

Она пожала плечами, покраснев.

– Я играла. Много лет назад.

– Леди Элис говорит…

Элис. Конечно, не удержалась.

– Мне действительно нужно идти, – сказала Нори, потому что этот разговор вел только к одному. И она не собиралась говорить с этим мальчиком о своем брате.

Она ушла прежде, чем погасла его улыбка.

* * *

Нори проснулась ночью от леденящего кровь крика.

Как будто визжала баньши.

Нори вскочила и накинула халат на голое тело. Бросилась по коридору в спальню Элис, но Шарлотта добралась туда первой.

Она прижимала к груди свою мягкую игрушку, а ее глаза были размером с обеденные тарелки. С замиранием сердца Нори поняла, что кричала не Элис.

Кричала Шарлотта.

И когда Нори увидела почему, крик вырвался из ее собственного горла и замер там в ужасе.

Элис лежала на полу, наполовину запутавшись в простынях. Было ясно, что она хотела встать, но споткнулась и упала. Ее белая ночная рубашка была испачкана кровью. И там, в беспорядке простыней, лежало что-то…

Нори схватила Шарлотту и прижала лицо маленькой девочки к своей груди.

– Бесс! – воскликнула Нори. – Ноа! Кто-нибудь, пожалуйста! Помогите!

Элис оторвала голову от пола. По ее прекрасному лицу текли слезы.

– Слишком поздно, – прошептала она. – Слишком поздно. Он умер.

* * *

Доктор сказал, что такое редко бывает на поздних сроках, но все же бывает, а почему – ответа нет.

– Он никогда не дышал, – добавил доктор, словно это должно было принести утешение.

Элис превратилась в призрак, бледный и молчаливый. Она спала в постели Нори, потому что не могла находиться в своей комнате. Она не выходила неделями, пока не начали опадать октябрьские листья.

Нори знала, в каком мрачном, бесконечном отчаянии оказалась подруга.

Слов утешения не было. Оставалось сидеть у кровати и ждать. Джордж приехал, как только до него дошла новость, но в конечном итоге и он ничего не мог поделать.

Тело малыша похоронили в саду, под древним дубом, на небольшой церемонии с местным священником.

Элис присутствовать отказалась.

Джордж забрал девочек с собой в Лондон, оставив жену на попечение Бесс и Нори. С той ночи на лице Шарлотты застыло все то же потрясенное выражение, а крики Матильды, зовущей маму, были слышны даже из отъезжающей машины.

Как ни странно, Ноа не уехал.

– Я останусь с леди Элис, – просто сказал он. – И с тобо-й.

У Нори не было сил спросить, какая польза от второсортного учителя музыки в подобной ситуации. Все силы уходили на то, чтобы уберечь любимую подругу от голодной смерти.

Бесс каждый день приносила горячую воду и мыло к краю кровати, и иногда им вдвоем удавалось уговорить Элис сесть, чтобы они могли вымыть ее и переодеть в свежую ночную рубашку.

Нори готовила все любимые блюда Элис в тщетной попытке заставить ее съесть больше, чем несколько ку-сочков.

Бесполезный Ноа стоял в дверях и пел низким, чистым голосом. Нелепо, но Нори чувствовала себя лучше, когда он был здесь, хотя никогда бы в этом не призналась.

Однажды утром Бесс отвела ее в сторонку.

– Так больше продолжаться не может, – сказала горничная. – Прошло уже несколько месяцев.

Нори колебалась.

– А что делать? Мы ее не заставим.

Бесс моргнула. Она была загорелой, крепкой девушкой с веснушками и рыжевато-светлыми волосами.

– Я, конечно, не заставлю. Но прошу прощения, мисс, вас она слушает.

Нори почувствовала, как у нее свело живот. Тьму отчаяния она испытала сама. Теперь настала ее очередь вывести кого-то на свет.

– Хорошо, – кивнула она.

Бесс кивнула и указала на закрытую дверь спальни.

– Тогда я оставляю ее на вас.

Нори вздохнула и открыла дверь. При закрытых ставнях в спальне было так темно, что она чуть не споткнулась.

Она медленно подошла к кровати.

– Элис, – шепотом позвала Нори.

Ответа не последовало. Фигура на кровати даже не пошевелилась.

– Элис, – попыталась она снова, на этот раз более настойчиво.

По-прежнему ничего.

Нори опустилась на колени, и их глаза оказались на одном уровне.

– Элис, – сказала она, – пора вставать.

Губы Элис беззвучно шевельнулись.

Нори попробовала еще раз:

– Мы должны вернуться в Лондон. Лето закончилось. У тебя есть обязанности. Снова звонил твой муж: девочки спрашивают про тебя. Пора возвращаться домой.

Лицо Элис исказилось от гнева.

– Уходи, – прошипела она с тихой яростью.

– Я не могу уйти, – мягко сказала Нори. – Мне очень жаль. Но сегодня пора взять себя в руки, дорогая. Ты должна встать.

Элис посмотрела ей в глаза.

– Уходи, Нори. Все было хорошо до того, как ты пришла сюда. Просто уходи.

– В мире часто происходят ужасные вещи, и нам не дано знать почему. Ты должна смириться с несправедливостью, ты должна проглотить это, как горькую пилюлю, и продолжать жить. Ты должна встать.

– Я хочу знать почему! – взвизгнула Элис, вскочив. – Зачем забирать его? Я хочу знать почему, черт возьми!

– Божья воля, – с усилием промолвила Нори.

Элис согнулась пополам и зарыдала.

– Я виновата, – простонала она. – Я виновата. У меня на душе грех, ужасный грех. Мне было шестнадцать. В Париже я… я так боялась. Я так боялась, Нори! Они никогда не позволили бы мне вернуться домой, если бы узнали, что я забеременела. И рядом со мной никого не было. Я осталась одна.

Нори восприняла это последнее откровение, не моргнув глазом.

– Даже если так, это между тобой и Богом. Он не стал бы наказывать никого другого.

Элис издала душераздирающий крик.

– Все мои печали должны были остаться в прошлом!

– Так и есть, Элис. Ты оправилась от всего, что произошло. Ты молода, и у тебя уже есть дочки. У тебя будут другие дети. Обещаю.

Нори протянула руки. Через мгновение Элис взяла их, и обе женщины поднялись на ноги.

Элис проглотила бесконечный поток слез.

– Но я хотела этого ребенка.

Нори ничего не сказала. Сказать было нечего.

На следующее утро они уехали в Лондон.

Глава семнадцатая

Но дома нигде нет

Лондон, Англия

Декабрь 1964 года

К зиме обстановка улучшилась. К Элис вернулось ее обычное хорошее настроение, и она всем сердцем погрузилась в планирование сезона отпусков.

Избегать Ноа становилось все труднее. Его страстный взгляд буквально прожигал. Нори начала находить маленькие подарки в виде шелковых или бумажных цветов в своей комнате. Там были стихи и конфеты, ленты и крошечные раскрашенные фигурки.

Она старалась не обращать внимания. Хотя и понимала, что в конце концов ей придется встретиться с ним лицом к лицу.

Однажды утром Ноа поймал ее на задней лестнице перед завтраком.

– Пропусти, – сказала она достаточно вежливо. – Меня ждут.

– Ты получала мои подарки?

Нори отвела взгляд.

– Получала.

– И? Они тебе не понравились? – спросил он таким серьезным тоном, что у нее защемило сердце.

– Дело не в этом. Они очень красивые.

– Я читал книгу про оригами. – Щеки Ноа порозовели. – И подумал, что тебе понравится. Я надеялся, что это напомнит тебе о доме.

Боже мой. Бедный милый дурачок.

– Мистер Роу, вам не подобает посылать мне подарки.

Мальчик перед ней неловко заерзал, и она вспомнила, насколько он молод. Уж не первая ли она девушка, на которую он положил глаз?

– Я знаю, что я ниже по происхождению, – пробормотал Ноа. – И я не хотел обидеть. Просто я… Ты такая красивая…

Нори почувствовала теплое покалывание в позвоночнике.

– Ты не ниже меня, – четко сказала она. – Никто не ниже меня. Поверь. Но я иностранка и намного старше тебя.

Ноа улыбнулся, обнажив идеально белые, ровные зубы.

– Ненамного. Не больше пяти лет.

Она покачала головой.

– Ты очаровательный молодой человек. Многие прекрасные английские девушки хотели бы получать от тебя подарки.

Он нахмурился.

– Я не хочу дарить им подарки! Я сделал их для тебя.

Нори заколебалась. Можно весь день скручиваться в узлы, стараясь не причинить ему боль, но нужно было положить этому конец.

– Я не могу дать тебе то, что ты хочешь.

Ноа сделал шаг вперед, и она уловила аромат теплого кедра и свежескошенной травы.

– Чего же я хочу, по-твоему?

– Полагаю, ты хочешь того, чего хотят все мужчины.

– Ты так обо мне думаешь? – спросил он после паузы.

Ее мгновенно захлестнула вина.

– Я не имела в виду…

– Если бы ты меня знала…

– Но я тебя не знаю! И ты меня не знаешь! Мы почти не разговаривали!

Ноа почесал подбородок.

– Что ж, верно.

– Теперь ты понимаешь, – с надеждой сказала она, – почему все это надо прекратить.

Ной ухмыльнулся.

– Десять минут.

Нори моргнула.

– Что?

– Десять минут. Проводи со мной по десять минут каждый вечер в течение следующего месяца. И если после этого ты захочешь, чтобы я оставил тебя в покое, так и будет.

Здесь у нее была вся власть. Одно слово Элис, и парня отправят паковать вещи.

– Почему я должна согласиться?

– Ты задаешь неправильный вопрос. Почему ты должна отказаться? Чего ты боишься?

Нори мгновенно заняла оборонительную позицию.

– Я не боюсь.

Ноа хлопнул в ладоши.

– Хорошо. Тогда увидимся вечером.

– Н-но…

– В библиотеке. Никто никогда туда не заходит. Скажем, в десять часов?

Она уставилась на него, не находя слов. Он воспринял это как согласие, подмигнул и ушел.

Глупая девчонка. Посмотри, что ты наделала.

Как и большинство вещей в доме Элис, библиотека была просто для вида. Ноа сидел в мягком кресле с высокой спинкой, сложив руки на коленях. Хотя у него было лицо мальчика, под рубашкой перекатывались мышцы. Наверняка он привык к простой честной работе.

Ноа улыбнулся.

– Ты пришла.

Она села напротив него.

– Десять минут.

– Тогда лучше начнем. Где ты родилась?

Нори слегка пошевелилась.

– Я не знаю.

Он нахмурился, и она сразу же разозлилась, что ему удалось затронуть таким простым вопросом тему всей ее неправильной жизни.

– Как ты можешь не знать? – тихо спросил он.

– Моя мать родила меня дома, никаких записей о моем рождении нет. Мы жили в квартире… некоторое время. А потом она уехала, и меня воспитывала бабушка в Киото.

Ноа кивнул.

– Я, конечно, слышал сплетни. Что ты… что ты, ну…

– Ублюдок, – четко произнесла Нори. – Да. Все так.

Ноа покраснел.

– Я не хотел тебя обидеть.

– И не обидел. Я та, кто я есть.

– Тебе нравился Киото?

– Я почти ничего не видела с чердака.

Ноа ошеломленно посмотрел на нее.

– Что? Тебя держали на чердаке?

– Да.

– Так нельзя! Нельзя держать ребенка на чердаке!

Нори рассмеялась.

– Мои родственники могли и держали.

Он побледнел.

– Но почему? Ты же не единственная незаконнорожденная в Японии.

Нори показала ему свои руки. Его взгляд упал на гладкую кожу, загорелую до кокосового цвета от долгого пребывания на солнце.

– Из-за этого, – просто сказала она.

– Из-за твоей кожи?

– Да.

Ноа смотрел на нее широко раскрытыми голубыми глазами.

– Но в этом нет ничего плохого.

– Моя бабушка думала иначе. Она считала это признаком неполноценности, знаком всему миру, что во мне течет чужая, предательская кровь.

– Ты ведь не веришь? Ты не веришь ее словам?

Прежде чем она успела отреагировать, Ноа вскочил со стула и опустился перед ней на колени. Провел бледными пальцами по ее руке, перевернул ее ладонь и прижал к своей.

– Это первое, что я заметил в тебе, – признался он. – Гладкая, как жемчужина, чудесного цвета кожа.

Ее глаза наполнились слезами, и она отдернула руку.

– Твое время истекло.

Нори выбежала из комнаты, но даже лежа в постели той ночью, она не могла унять внезапно бешеное биение своего сердца.

* * *

Нори поклялась себе, что больше ничего не расскажет ему о своем прошлом. Во время их ночных встреч она сидела молча, отвернувшись к стене, как упрямый ребенок.

И все же она приходила. Ноги сами шли туда каждый вечер.

У Ноа всегда был наготове маленький бокал вина для себя и дымящаяся кружка яблочного сидра для нее. Он совершенно откровенно сказал ей, что она не обязана оставаться, если не хочет.

Но она оставалась.

Говорил он сам. Нори пыталась не обращать внимания, однако его голос неизменно вызывал в памяти образ зеленых холмов. И поэтому она слушала.

Младший из четырех сыновей, Ноа вырос в Корнуолле. Мать-француженка спилась и умерла молодой, не оставив ему ничего, кроме рецептов варенья, которое он пытался и не мог воссоздать. Это был его способ понять мать и справиться со своим гневом из-за того, что ему и шанса не дали.

Его отец, учитель, умер четыре года назад. Старший брат продал семейный дом, и все они были вынуждены заботиться о себе сами.

– Нам всегда всего не хватало, – смущенно признался Ноа. – А я, самый младший, обычно получал объедки. Зато у нас было много любви.

Он рассказал ей, как монахини в школе учили его играть на пианино.

– Сначала мне не понравилось, – усмехнулся он, – давалось с большим трудом. Но как только я понял, насколько счастливыми это может сделать людей… Конечно, я недостаточно хорош, чтобы стать профессионалом, но я люблю детей, так что я передаю радость дальше.

Она поймала себя на том, что смотрит на его губы, его идеальные розовые губы. И сунула руки под себя, чтобы не потянуться к нему.

Потом отвела взгляд.

– Думаю, мне пора.

Он ухмыльнулся.

– Тебе было пора час назад. Я все ждал, когда ты заметишь.

Нори покраснела.

– Я не хотела прерывать.

Ноа кивнул.

– Итак, ты выйдешь за меня замуж?

Она ощетинилась.

– Не шути так!

– Я не шучу, – возразил Ноа.

Нори поднялась и разгладила юбку.

– Нет.

Он невозмутимо кивнул.

– Тогда завтра.

Нори прижала руку ко рту и ушла.

* * *

Дни летели друг за другом. Она перестала считать.

Рождество пришло и ушло.

Нори получила три новых платья от Элис, жемчужное ожерелье от Джорджа и открытку ручной работы от де-вочек.

Элис была счастлива, с головой уйдя в украшение детской. Она была уверена, что скоро снова забеременеет. На этот раз будет мальчик. И конечно, он будет жить.

Нори была благодарна подруге за то, что та ее отвлекала. Ей становилось все труднее скрывать странную связь с Ноа. Он купил ей две конфеты – засахаренная слива и что-то под названием пирожное. Все было вкусно. Хотя она не хотела поощрять его привязанность, она связала ему шарф из золотой пряжи.

Она вообще постоянно вязала, чтобы успокоить мысли.

Вдвоем они подолгу гуляли, склонив головы против ветра, ничего не говоря. Ноа обнимал ее за талию, и Нори изо всех сил старалась не думать, как ей тепло. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности – небывалая, почти незнакомая роскошь.

Они часто говорили о музыке, и она видела, как его идолопоклонство перед ней постепенно переходит в нечто более глубокое.

Против воли Нори рассказала ему все, даже об Уильяме. Тогда она впервые увидела его по-настоящему сердитым; он неохотно согласился никому не рассказывать.

Каждый вечер, в конце их бесед у камина, он просил ее выйти за него замуж.

Она говорила «нет», он кивал, и на этом все заканчивалось.

Ноа никогда не пытался ее поцеловать, хотя прижимался к ней всем телом. Их взгляды пересекались так часто, что это походило на ласку. Она чувствовала себя с ним бесстыдной, полной дикого желания, которого никогда не знала.

Нори понимала, что должна все прекратить. У них нет будущего. Она не согласна быть его любовницей, и она не может стать его женой – не потерпело бы общество, даже если закон разрешает, – так что же остается? Что их ожидает, кроме катастрофы? Неужели Уильям и вероломный любовник матери не послужили ей достаточным пре-дупреждением?

Если бы она не чувствовала, что Ноа ниспослан ей Богом, она бы прямо заявила ему: они никогда не смогут быть вместе, а если он продолжит упорствовать, она отправит его обратно в корнуоллскую деревню.

На самом деле, она хотела сказать ему об этом очень много раз.

И не могла.

Ноа попал в ее тайную, постыдную потребность быть желанной. Она была опьянена его вниманием; она наслаждалась его любовью к ее коже и волосам. Временами она могла видеть себя его глазами. И там было так много красоты, что это приводило ее в восторг.

Всю свою жизнь она чувствовала себя слоном в посудной лавке. А в его честном взгляде она была лебедем.

Хотя они уже давно отказались от формата «десять минут», Нори знала, что в конце концов он скажет ей слова, которые она боялась услышать. Потому что она должна ему отказать. И это разобьет ему сердце, а делать это ей категорически не хотелось.

Ноа был добросердечен, честен, великодушен и полон смеха. Зрелый не по годам, он все еще был полон идеализма. Он был замечательным человеком. И он идеально вписывался в беспорядочные скачки ее психики.

И все же Нори была совершенно уверена, что не способна на ту любовь, которой он заслуживал. Ее сердце вырвали из груди на обочине темной дороги.

Во время празднования нового тысяча девятьсот шестьдесят пятого года Нори сделала все, чтобы остаться незамеченной. Дом Элис наполнился хорошо одетыми незнакомцами, и Нори не хотелось, чтобы на нее глазели, как на цирковой аттракцион. Она спряталась высоко в ветвях дерева, подвернув свое черное платье и оставив туфли на земле.

Деревья росли повсюду. Нори была безмерно благодарна им за постоянство.

Кто-то окликнул ее по имени. Она крепко ухватилась за ветку, прежде чем посмотреть вниз. Там стоял Ноа в теплом зимнем пальто и шарфе, который она ему подарила.

– Спускайся, или я поднимусь к тебе! – игриво крикнул он. – И поскольку я не умею лазить по деревьям, то, скорее всего, раскрою себе череп.

Она знала, что он этого не сделает, но все равно спустилась.

Ноа улыбнулся.

– Нори.

И от того, как он произнес ее имя, ей захотелось убежать.

– Ноа…

Он поднял руку.

– У меня есть еще десять минут.

По теплому свету в его глазах она поняла, что они пришли к неизбежной точке.

Она знала, что он скажет, и знала, что должна ответить ему.

Единственным звуком был ветер, шелестящий в деревьях, и неприятно громкое биение ее сердца.

– Не надо, – прошептала Нори.

– Я тебя люблю.

Ну вот. Сказано.

Остановись. Пожалуйста, не надо.

Ноа одарил ее мягкой улыбкой.

– Я знаю, ты хотела бы, чтобы этого не было, – произнес он. – Я бы тоже хотел, чтобы этого не было. Но это так. Я тебя люблю, Нори, и тут ничего не поделаешь. Я любил тебя вчера. Я буду любить тебя завтра.

Не надо.

– Я не жду, что ты что-нибудь скажешь, – продолжил он. – Я знаю, ты думаешь, что я люблю тебя только потому, что ты красивая. И ты действительно красивая, Нори. Но причина в другом. Я не ребенок – я перед тобой не преклоняюсь. Я вижу тебя такой, какая ты есть. Я вижу, что ты упряма, что сегодня ты хочешь одного, а завтра – совсем другого. Ты понятия не имеешь, кто ты и кем хочешь быть. Ты думаешь, что жизнь для тебя кончена, потому что твоего брата больше нет, и ты просто заполняешь время до смерти. И ты считаешь, что я просто мальчик, который ко всему этому слеп.

Теперь Нори действительно не могла дышать. Ноа взял ее за руку, и она была слишком ошеломлена, чтобы протестовать.

– А еще я знаю, что мне нравится, как ты напеваешь по утрам, – продолжал он, и хотя его рука дрожала, голос звучал уверенно. – Мне нравится, как твои кудри отказываются ложиться набок. Мне нравится, что ты думаешь, будто мед лучше бриллиантов. Мне нравится, как ты нежна со всеми Божьими созданиями. Я люблю твой острый ум и твое стойкое сердце. Я люблю… Боже, я люблю в тебе все, Нори! Даже то, чего я не хотел бы любить. Я люблю тебя больше, чем… чем все, о чем я когда-либо мог мечтать. Вот почему я знаю, что это чувство настоящее. Потому что я никогда не мог себе представить ничего подобного. Я никогда не мог себе представить тебя. – Он отпустил ее руку.

Его красивое лицо превратилось в напряженную маску. Он поцеловал ее, всего один раз, и она почувствовала глухую пульсацию в самой сердцевине своего существа.

– Выходи за меня замуж.

Ее рот открылся и закрылся.

– Если ты не хочешь меня, я уеду, – тихо сказал Ноа. – Нет смысла пытаться тебя избегать. Ты для меня все.

Он в последний раз вымучил улыбку и вернулся в дом.

Нори опустилась на землю и закрыла лицо руками.

Иди за ним.

Вставай. Вставай.

Но она не могла.

* * *

На следующее утро Элис нашла ее сидящей у камина в кабинете.

– Ноа собирает вещи, – сказала она. – Можешь сказать мне почему?

Нори тихо застонала.

Элис села рядом с ней.

– Он признался в любви, да?

Она кивнула.

Элис взяла ее за руку.

– Дорогая, ты должна была знать.

– Но почему ему надо было это говорить? – вырвалось у Нори. – Теперь он должен уйти, а я не хочу, чтобы он уходил.

Элис погладила ее по волосам.

– Ты тоже его любишь.

– Ты же говорила мне, что он бедное ничтожество, – усмехнулась Нори. – Что он ниже меня.

– О, так и есть. Но, думаю, он хороший человек. И думаю, что он понравился бы твоему брату.

Не было более высокой похвалы.

Нори закрыла глаза.

– Я не справлюсь, – прямо сказала она. – Честно. Я могу справиться с несправедливостью. Я могу справиться с трагедией. Я могу справиться с потерей.

– Но ты не можешь смириться с мыслью, что тебе пора быть счастливой? – мягко улыбнулась Элис. – Это так пугает тебя, что ты готова потерять его?

Нори так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови.

– Я не знаю.

– Так решай поскорее. Он спросил, не может ли мой водитель отвезти его на вокзал.

– Скажи мне, что делать! – взмолилась Нори. – Элис, ты знаешь, что такое любить. Ты понимаешь мужчин. Скажи мне, что делать!

Подруга вздохнула.

– Дорогая, я не могу указывать тебе, что делать. Ты должна сама пройти свой путь. Или можешь прожить свою жизнь как часть моей, если хочешь. Спроси себя: есть ли в тебе хоть какая-то частичка, которая желает большего?

Нори покачала головой.

– А если я сделаю неправильный выбор?

Элис поцеловала ее в щеку.

– Что бы ты ни выбрала, – прошептала она, – я всегда буду тебя любить. И двери моего дома всегда будут открыты для тебя.

Нори ждала его у подножия лестницы.

Ноа спустился, одетый в пальто и сжимая в руках небольшой чемодан, и спокойно на нее посмотрел.

– Пропусти. Меня ждут.

Она проглотила комок в горле.

– Пожалуйста, не уезжай.

Он приподнял бровь.

– Почему?

– Я не хочу, чтобы ты уходил, – пробормотала она.

Нори знала, что он хотел услышать, но сказать это не могл-а.

– Этого недостаточно.

– Ноа! Я пытаюсь!..

– Пытайся усерднее. Я не приму половину тебя.

– Не будь таким упрямым!

– Кто бы говорил! – усмехнулся Ноа. – Ты отодвигала меня при каждом удобном случае, а теперь приказываешь мне остаться.

– Я прошу тебя, – прохрипела Нори. – Я не приказываю. Я прошу, не оставляй меня.

Он поставил чемодан на пол и скрестил руки на груди.

– Почему я должен остаться?

– Девочки тебя обожают. И в Корнуолле для тебя ничего нет, ты сам так говорил. И ты… ну, ты…

Он вздохнул.

– Если это все, что ты хочешь сказать, Нори, мне нужно успеть на поезд.

Нежно, очень нежно он отодвинул ее в сторону. Нори повернулась, чтобы посмотреть ему в спину, и ее в полную силу поразило, какое это было знакомое зрелище.

Спина того, кого она любила.

Будь храброй.

Нори бросилась к Ноа, обхватила руками за талию.

– Останься, – прошептала она, чувствуя, как слезы катятся по щекам. – Я люблю тебя, Ноа. Я люблю тебя всем, что осталось от моего сердца.

Он повернулся и обхватил ее лицо руками.

– Ах, любовь моя! Неужели это было так трудно?

Она подавила рыдание.

– Не уходи. Никогда не оставляй меня.

Он ее поцеловал.

– Не уйду.

И тогда произошло самое странное: Нори ему поверила.

– Так ты выйдешь за меня замуж?

Она засмеялась, когда он высоко поднял ее на руках.

– Может быть, завтра.

Глава восемнадцатая

Хризантема

Лондон, Англия

Май 1965 года

Платье было сшито. Элис наняла армию швей, чтобы изготовить произведение искусства цвета слоновой кости, которое отдавало дань уважения кимоно, с длинными расклешенными рукавами и глубоким вырезом.

Церемонию решили провести в небольшой часовне, расположенной в развалинах замка. Шарлотта была в восторге и потребовала, чтобы именно она выбирала платья подружек невесты, в то время как Матильда, которая только училась спорить, настаивала на том, чтобы эта обязанность легла на нее.

Элис обсуждала с Джорджем, в каком из их многочисленных загородных домов следует поселить молодоженов.

Ноа повысят до личного секретаря Джорджа с существенным повышением дохода.

Нори была благодарна, но, по правде говоря, почти не обращала на это внимания. В тех редких случаях, когда ей удавалось вырваться из объятий Ноа, все, чего она хотела, – это мечтать.

Ее счастье было полным.

Ну, почти.

Чего-то не хватало. Он был бы счастлив увидеть ее свадьбу.

Именно в те солнечные дни она наконец рассказала Ноа о дневниках. По какой-то причине она хранила этот секрет. Этот и еще один – она никогда не говорила о той ночи, когда умер Акира. Когда умерла она. Никогда.

Нори взяла Ноа за руку и повела его на каменную скамью под березами, раскинувшими веер защищающих ветвей. Последний из дневников ее матери, который она так и не закончила читать, тяжело лежал у нее на коленях.

Ноа поднял искренние голубые глаза.

– Почему ты его так и не прочитала?

Она махнула рукой, как бы говоря, что на то были тысячи причин. Он поймал руку и поцеловал.

– Боишься, что твоя мать расскажет о твоем отце? Или напишет о тебе?

Нори заерзала.

– Я читала их, потому что хотела знать, каким человеком она была. До меня. Я никогда не хотела знать, какой она стала после меня. Не зря же я ничего не помню. Может, мне не суждено это знать.

– Думаешь, она тебя презирала? – спросил Ноа с той прямолинейностью, которую Нори так сильно ненавидела и любила. – Думаешь, это она и расскажет в дневнике?

– Я не знаю.

– Тогда тем более ты должна их прочитать. Давай, я посижу рядом с тобой.

Нори бросила на него страдальческий взгляд. Она не могла сказать Ноа, что ей требовались часы, чтобы прочитать одну строчку, дни, чтобы прочитать один отрывок, месяцы, чтобы прочитать одну полную запись. Путешествие по прошлому матери было похоже на очень крутой подъем. Она всегда делала это осторожно.

А Ноа хотел, чтобы она просто взяла и прочитала.

Он рассмеялся над ее надутыми губами.

– Смелее, любимая. Ты не рассказала бы мне, если бы не хотела это читать. Ты всегда хотела знать, но сомневалась, что сможешь выдержать. После того, как твой брат…

– Пожалуйста, не надо, – еле слышно прошептала.

– Я имею в виду, что после случившегося ты боялась рисковать.

– Рисковать чем?

Он сжал ее руку.

– Чем угодно.

Она отвела взгляд.

– Ох, Ноа!

Он очаровательно улыбнулся.

– Но теперь здесь я. Так что можешь оставить прошлое в покое, а будущее принадлежит нам.

Нори покачала головой.

– Я не могу читать дневник при тебе.

– Конечно, можешь, – поддразнил он. – Я стану твоим мужем. Тебе от меня не спрятаться.

Он упрекнул ее, как оптимист – циника, и Нори поняла, что спорить с ним бессмысленно. Она оберегала его радостный дух, как следует оберегать редкие деликатные вещи. Тем не менее Ноа прав: теперь она была готова встретиться лицом к лицу с тем, что пряталось на этих страницах.

– Хорошо, – уступила Нори, игнорируя бешеный стук сердца. – Только отвернись. Я действительно не смогу читать, если ты будешь так пристально на меня смотреть.

Ноа лучезарно улыбнулся.

– Я залезу на дерево, – пообещал он. – И не спущусь, пока ты не позовешь.

– Ты не умеешь лазать по деревьям, любовь моя.

– Я практиковался. Скоро я наберу форму, и где ты тогда укроешься от меня?

Он встал и наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в губы.

– Я люблю тебя.

Ее щеки пылали; она чувствовала жар от ключиц до лба.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала Нори.

Она взяла дневник и отступила в маленький уголок сада, опустившись на влажную траву.

А потом решительно открыла его и начала читать.

13 апреля 1939 года

Мой Акира – чудо.

Каждый день я смотрю на него, смотрю на его глупую мать и его скучного отца и не могу поверить, что мы создали его. Он будет вундеркиндом, я бы поставила на это свое состояние. Он уже умеет читать ноты, хотя ему всего три года, и играет на пианино лучше, чем я играла в шесть.

У него идеальные руки. Он вообще идеальный.

Еще он играет на скрипке, и, по-моему, скрипка ему нравится больше. Но я очень надеюсь, что он продолжит играть на пианино. Я учу его французскому, и он запоминает целые предложения – сегодня утром прочитал стихотворение, которому я научила его на прошлой неделе.

Такой красивый мальчик! Он похож на меня, совсем не похож на своего отца – слава богу. Но он ужасно серьезный, слишком серьезный. Он застенчиво улыбается, а когда смеется, прикрывает рот, как будто ему стыдно. Он тихий и вдумчивый, и хотя он всего лишь ребенок, он очень тщательно обдумывает свои поступки.

Это явно не от меня.

Надо соблюдать осторожность, иначе примет меры его отец. Ясуэй говорит, что я делаю сына мягким, что он с колыбели должен быть воспитан для своего призвания.

Но я хочу, чтобы ребенок был счастлив. Видит бог, в жизни очень мало радости, пусть ему выпадут солнечные годы.

На самом деле я хочу для него всего; я испытываю дикую боль, когда думаю, что на самом деле мне нечего ему дать. Этим летом я отвезу Акиру в сельскую местность и окуну его драгоценные пальцы ног в соленую воду океана. Я буду кормить его сладостями и учить играть Бетховена.

Я сотру морщинку между его бровями и буду целовать его в щеки, пока он не захихикает.

И буду молиться, чтобы он помнил.

В отличие от других матерей, я не могу надеяться на своего мальчика, я не могу мечтать о том, кем он станет.

Я знаю, кем он станет.

И не нахожу в этом никакой радости.

* * *

2 мая 1939 года

Моя мать здесь.

Пригласила себя сама и никому не сказала, что приедет. Говорит, что останется на целый месяц. Ясуэй отправился по делам за границу, только чтобы не встречаться с ней, так что теперь я совсем одна. Она привела собственных слуг: мол, не верит, что мои могут что-то делать должным образом.

Не представляю, как это вынести. Единственная милость в том, что не приехал отец.

Мне не нужно, чтобы он смотрел на меня, как на шлюху.

Он избил бы меня до полусмерти, когда я вернулась из Парижа, но мама не позволила. Сказала, что на мне не должно быть следов – до свадьбы. Это самое забавное в маме. Она безжалостна, но не садистка. Ей не нравится жестокость, она не причиняет боль ради боли, как это делает папа.

И хотя страшнее ее нет на свете, если она сможет защитить меня, она будет меня защищать. Но только если я буду служить семье. Или, что правильнее, если я буду служить ей.

* * *

5 июля 1939 года

Она все еще здесь.

Боже, помоги мне.

Я могу вытерпеть ее критику – от того, что я делаю и как веду домашнее хозяйство, до того, как я одеваюсь, – но я не могу видеть, как она крадет у меня сына.

Ее страсть переполняет бедного мальчика. Я думаю, она хочет окунуть его в золото и выставить на всеобщее обозрение как святую икону. Он уважительно относится к ней, он очень воспитанный мальчик, однако, похоже, отчаянно нуждается в спасении. Она разговаривает с ним так, словно он взрослый мужчина, а вовсе не ребенок, и осыпает его подарками, как будто это способ завоевать любовь.

Я бессильна. Я не могу ей противостоять.

Она спрашивает, когда я рожу ей еще одного внука, – спрашивает не как любящая бабушка, а как хранительница династии.

Если у меня будет девочка, я сомневаюсь, что она вернется сюда.

Ей нужны только мальчики.

Я не скажу ей, что не спала со своим мужем уже несколько месяцев. Он не приходит в мою спальню. Наверное, у него есть любовницы. Я не спрашиваю.

Только бы моя мать вернулась домой. Чудо, что Киото не рассыпался в прах в ее отсутствие.

1 августа 1939 года

Мать забрала моего мальчика.

Она забрала его, точно так же, как сокол хватает блестящий предмет и уносит в гнездо.

Я едва жива от горя.

Она настояла, чтобы он провел весь август с ней в Киото, а меня не пригласили. Хотя я замужняя женщина и мать наследника нашей семьи, очевидно, я все еще слишком испорчена, чтобы осквернять порог ее любимого города.

Ясуэй пока не вернулся. Прошу его в письме немедленно вернуться домой и принять командование своим домашним хозяйством. Моя мать грубо обращается с нами. Я увольняю всех слуг, всех до единого, и говорю им, что пошлю за ними, когда захочу, чтобы они вернулись.

Я одна в огромном доме. Мои шаги рождают эхо. Но я не могу оставаться здесь, запертая в стенах дома моего мужа, в городе, который не чувствуется родным.

Я должна выбраться отсюда.

Я должна выбраться отсюда.

Я пойду туда, где спасаюсь всегда, когда жизнь становится невыносимой.

И обращусь к музыке.

20 августа 1939 года

Я познакомилась с американцем.

Я познакомилась с американцем на симфоническом концерте.

Он слегка коснулся моего плеча, когда я выходила, улыбнулся мне и сказал, что я уронила веер. Он говорит по-английски, он не знает ни слова пояпонски, и он прямо загорелся, когда выяснил, что я его понимаю.

Он служит в армии, или на флоте, или что-то в этом роде.

В любом случае у него есть униформа. Но поскольку в его стране сейчас мирное время, он в отпуске и приехал сюда, чтобы рисовать цветущую сакуру.

Кожа у него коричневая, как кокосовый орех, такой я никогда не видела, и глаза цвета янтаря.

Прекрасные глаза.

Боже мой, прекрасные.

Он высокий, очень высокий, с сильными руками, которые, по его словам, умеют водить плуг. Я не знаю, что такое плуг – наверное, это какое-то крестьянское сельскохозяйственное приспособление.

У него идеальные полные губы.

Он необычайно красивый мужчина.

Но я уже это проходила. Я знаю последствия.

Я подавила желание, я не мечтала о любви с тех пор, как мой муж надел кольцо мне на палец и поводок на шею.

Я его движимое имущество, его племенная кобыла, его верная и послушная жена, и я буду ею до самой смерти.

Вот что сказала бы моя мать. Вот что я должна сказать.

Но я видела американца уже пять раз, каждый вечер на этой неделе. Он снимает ужасную маленькую комнату в худшей части города, однако мне все равно. Я набрасываю на голову шарф, надеваю темные солнцезащитные очки и иду в гетто, как будто я не двоюродная сестра императора, как будто меня не называют «маленькой принцессой».

Он джентльмен. Он никогда не пытается прикоснуться ко мне, хотя я отмечаю, как его глаза скользят по коже у моей ключицы, словно все его мысли о том, чтобы целовать меня там.

Мы беседуем. Как ни удивительно, мы беседуем обо всем. У нас нет ничего общего, и все же мы прекрасно понимаем друг друга.

Я никогда не могла ни с кем так разговаривать.

Мой мальчик скоро вернется домой, и хотя я счастлива, я знаю, что это вернет и моего мужа. Несмотря на все его недостатки, он любит нашего сына. Муж смотрит на меня как на мебель, но я боюсь, что он почувствует на мне запах желания. Я собака в течке.

Я иду опасным путем.

Надо с него сойти.

Но я не могу.

О, я не могу.

* * *

7 сентября 1939 года

В Европе что-то происходит, все об этом говорят. Германия мутит воду, и мой муж говорит, что дело кончится плохо. Он надеется, что у Японии хватит ума не ввязываться в еще одну войну.

Мы уже находимся в состоянии войны с Китаем, и с обеих сторон ужасные человеческие жертвы. Однако император объявил, что Япония должна расширяться, и мой муж говорит, что надвигается еще одна Великая война.

Но меня все это не волнует, потому что я впервые влюблена. По-настоящему, по-настоящему влюблена.

Я нашла того, кто перевернул весь мой мир. И я никогда не думала, что это будет американец, так как мама говорит, что они вульгарные люди.

Я провожу дни со своим сыном, учу его песням, щекочу его и наблюдаю, как он пытается не смеяться, веду его в маленький антикварный магазинчик, который мне нравится. Я всем сердцем и душой за него в эти дни. Каждый вечер перед сном он берет мое лицо в свои руки и целует меня в ямочки на щеках.

Он говорит «Я люблю тебя, мама» на прекрасном французском, так торжественно, как будто произносит речь.

Я укладываю его в постель, моего маленького ангела, затем выключаю свет и оставляю его видеть сны. А по ночам я свободна. Свободна, как черный дрозд, невидимый на фоне темного неба.

И иду к нему – моему американцу. Моей любви.

Я не чувствую, что грешу. Я знаю, это звучит странно, так как я прелюбодейка и, возможно, шлюха, но мое чувство кажется… чистым. Это самая чистая вещь, которую я когда-либо знала.

Мы занимаемся любовью до раннего утра, а потом я дремлю в его объятиях до восхода солнца.

Свет настолько неприятен, что когда я вижу, как он проникает в окно, мне хочется схватить его и отбросить назад.

В эти последние, драгоценные мгновения мы шепчемся о наших планах на будущее, которого никогда, никогда не будет.

Он говорит, что я должна уйти от мужа, что он заберет меня с собой в Америку. Он говорит, что мы будем жить на ферме в глуши, вдали от белых людей, которым это не понравится, и черных людей, которые этого не поймут.

Он говорит, что у нас будут красивые дети, и что ему все равно, мальчики или девочки. Он говорит, что любил бы дочь так же, как сына, а может, и больше, потому что она была бы такой же красивой, как я.

И я думаю, что я смогла бы отказаться от слуг, шелков и опасного наследства рода Камидза. Я бы сбивала масло и доила коров, и считала гроши, если бы это означало, что я буду всю ночь лежать в его сильных объятиях и слышать, как он произносит мое имя.

Я люблю его так сильно, что вырваться из его объятий – физическая боль.

Но я должна вернуться к сыну.

Что бы ни случилось, я никогда не смогу его оставить. Я никогда не смогу оставить его с отцом, который превратит мальчика в каменную глыбу, и бабушкой, которая разорвет его на части пылом своих амбиций.

Стены моего великолепного дома никогда еще не казались мне такими душными. Я не могу здесь больше дышать. Я задыхаюсь, как рыба на суше.

Я так измучена, что иногда способна только плакать.

Я сижу у пианино, и меня тошнит от горя. Я пытаюсь придумать, как мне украсть Акиру. Он мой сын, он жаждет быть со мной.

Но это невозможно.

Нам не выбраться из страны. У меня заберут Акиру, и я больше никогда его не увижу.

Я бессильна, сделать ничего нельзя. Мне придется остаться здесь, как дочери, как жене, как матери.

Выхода нет. И никогда не было.

Любая моя свобода – иллюзия. Любое движение вперед – временное.

Я – Камидза.

И, в конце концов, все дороги ведут домой.

* * *

16 октября 1939 года

Акира выиграл первый конкурс. Он гордится собой, однако утверждает, что своим успехом обязан мне, моему обучению.

Благословенное дитя.

Его отец взглянул на трофей, когда Акира принес его, но сказал лишь «хорошо». Я знаю, что мой мальчик был уязвлен, и все же взял себя в руки и, не говоря ни слова, поднялся в свою комнату.

Я больше не могу ждать ночей, чтобы увидеть американца, и часто сбегаю днем. Конечно, мы не можем встречаться открыто, но я говорю ему, где буду, и он всегда там. Я по надуманной нужде иду на рынок и чувствую его взгляд на своей шее. Я оставила попытки сопротивляться той власти, которую он имеет надо мной. Я знаю, что стала безрассудной. Я прихожу домой, пахнущая потом, любовью и сигаретным дымом – а я не курю. Иногда я вообще не возвращаюсь домой до полудня, захожу через вход для прислуги и проскальзываю к себе.

Если бы у меня был любящий муж, он бы уже заметил. К счастью, у меня его нет.

Акира слишком мал, чтобы понимать, что происходит, но он умный мальчик, и необходима осторожность.

Нельзя причинить ему боль.

Он ни на минуту не должен сомневаться в том, что он – смысл моего существования.

* * *

22 ноября 1939 года

Ясуэй говорит, что пришло время завести еще одного ребенка, теперь, когда Акире почти четыре. Он говорит, что дети должны быть близки по возрасту, чтобы они могли быть утешением друг для друга. Не понимаю, откуда ему знать: у него только один брат и они ненавидят друг друга.

Я говорю ему, что мне нездоровится, что в последнее время у меня женские проблемы, и я не могу лечь с ним. Я выигрываю время.

По правде говоря, я не в силах терпеть его прикосновения.

И со мной действительно что-то не так. Я постоянно устаю, и у меня странный жар в суставах. Акире исполняется четыре. Он говорит, что хочет вырасти, чтобы помочь мне со всеми моими маленькими проблемами и сделать так, чтобы я больше никогда не грустила.

А я говорю ему, что он – лекарство от всех моих печалей, и целую его лицо, пока он не показывает свою редкую, неуловимую улыбку.

* * *

3 декабря 1939 года

Это худший день в моей жизни.

Я была у доктора, он подтвердил мои опасения.

Я беременна.

* * *

9 января 1940 года

Я цепляюсь за надежду. Или, что более честно, за отрицание.

Я говорю себе, что доктор ошибся. Потому что это не мой лечащий врач, а какой-то дурак. Может, он учился в глухом переулке. Наверное, он ошибся.

Но у меня не было кровотечения с октября. Мои груди полны и болят, и меня тошнит с каждым восходом солнца.

Я не стеснительная скромница. Я замужняя женщина, у меня уже есть ребенок.

Я знаю: сейчас надо решать, что с этим делать.

В Париже художники и музыканты знали, куда можно пойти, где можно найти врачей – или людей, выдающих себя за врачей, – которые решают такого рода проблемы. Красивым молодым женщинам советовали, куда им идти, чтобы избежать вечного позора.

Некоторые из этих девушек так и не вернулись.

Я не могу так поступить. Не потому, что я боюсь за свою жизнь, а потому, что этот ребенок – часть мужчины, которого я люблю. И я не в силах причинить вред какой-либо его части.

У ребенка будет его кожа, этого не скрыть. Я не могу выдавать его за законнорожденнного, как делали шлюхи с незапамятных времен. Этот путь для меня закрыт.

И поэтому, если я должна родить, то на самом деле есть только один вариант. Я уже на третьем месяце, и скоро живот будет заметен всем.

Мой муж знает, что я уже несколько месяцев не делила с ним постель.

Выбор очевиден.

Я должна бежать.

* * *

11 февраля 1940 года

Мое сердце разбито.

Я поцеловала Акиру на прощание и не увижу его еще много лет. Если он вырастет и не простит меня за предательство, сына я никогда больше не увижу.

Я отравлена ненавистью к ребенку, который сидит у меня в животе. Надеюсь, моя ненависть убьет его, – и ненавижу себя за свои собственные мысли, только ничего не могу сделать, разве что плакать.

Джеймс – ибо я могу произнести его имя, покинув дом мужа, – Джеймс – мое единственное утешение. Он говорит, что теперь и не подумает возвращаться в армию: лучше быть заклейменным предателем и трусом, чем оставить меня. Я отвечаю, что он никакой не трус, а я тоже предательница, так что у нас отличная компания.

Наконец-то мы живем вместе, как будто мы супружеская пара, а не грешные прелюбодеи.

Я захватила столько ценностей, сколько смогла унести, и все свои украшения, так что мы не будем нуждаться, когда родится ребенок.

Мы снимаем небольшой коттедж у моря в глуши, далеко от Токио. На одном из самых маленьких островов в Японии, в самой маленькой деревне на острове. Я едва нашла его на карте, когда искала место, где мы могли бы спрятаться.

Меня будут искать.

Для всех нас будет лучше, если меня никогда не найдут.

Джеймс нежен со мной. Он похлопывает меня по животу и говорит, чтобы я сохраняла хорошее настроение, что этот ребенок – благословение, и что я скоро верну своего сына.

Он действительно верит. Он все еще думает, что мы сможем забрать моего сына, вернуться в Америку и жить счастливой жизнью, когда все уляжется.

Он не знаком с моей семьей.

И хорошо, потому что иначе он был бы мертв.

* * *

13 июля 1940 года

Я родила крошечную девочку.

Роды были долгие, трудные, и к тому времени, когда они закончились, я была близка к смерти.

С Акирой было намного проще. Уже сейчас малышка оказывается трудной.

Джеймс сходит с ума от счастья. Он хочет назвать ее Норин, в честь своей бабушки. По-моему, ужасно.

Кроме того, этот ребенок – Камидза. Хотя она всего лишь бастард, ублюдок, ей тоже предстоит сыграть свою роль. Ее судьба будет связана с моей, со всей моей проклятой семьей.

Я назову ее Норико, а звать мы ее будем Нори.

* * *

2 сентября 1940 года

Джеймс болен. Он страшно похудел, а приступы кашля причиняют ему сильную боль. Иногда он кашляет каплями крови, и я в ужасе, что он подхватил какую-то болезнь в той грязной лачуге, в которой жил.

Он смеется надо мной и настаивает, что ему не нужен врач. Он попросил меня принести ему нашу дочь, поднял ее высоко в воздух и сказал ей, что она самая красивая маленькая девочка, которая когда-либо рождалась.

Она плачет больше, чем Акира, и ее трудно накормить. Она не такая большая и сильная, как он, и ее лицо всегда красное. У нее нелепое количество волос, с которыми я понятия не имею, как справляться.

Но у нее действительно прекрасные глаза, глаза ее отца.

Бедная маленькая девочка не виновата, что мне пришлось расстаться с Акирой.

Я сделаю для нее все, что в моих силах. Хотя вряд ли этого будет достаточно.

Зато отец ее любит ее. И любит меня, а он лучший из мужчин.

У меня нет уже такой потребности в дневнике, как когда-то. Исчезла нужда доверять ему секреты.

Возможно, наш брак не является браком по названию, но это брак душ, и я самая счастливая женщина в мире, потому что у меня есть он.

Возможно, в конце концов, все будет хорошо.

* * *

28 января 1941 года

Все пошло не так.

Он мертв.

Джеймс мертв.

Он перестал дышать во сне, не потревожив меня, не разбудив нашу дочь, спящую в колыбельке у нашей кровати.

Он умер здесь, далеко от своего дома, далеко от своей семьи.

Доктор говорит: коллапс легкого. От поразившей его ужасной болезни лекарства нет. Некоторые живут, некоторые умирают, и никто не знает почему. Но я знаю почему. Это цена за мой грех. Это проклятие моей семьи нанесло роковой удар.

Я тихо хороню любовь всей своей жизни, и только священник со мной.

Джеймс заслуживает гораздо большего. Он не был принцем, он не был наследником династии, он был замечательным человеком. Он был добрым. Он был терпеливым. Он был лучше всех.

Теперь он мертв.

Странно. Я все еще его люблю. Я думаю, что всегда буду любить его, хотя он мертв и больше не здесь, чтобы любить меня в ответ.

Я могла бы вернуться к сыну. Он слишком юн, чтобы меня ненавидеть.

Не знаю, согласится ли мой муж на это, а вот моя мать точно согласится. Вероятно, она отчаянно пытается сохранить лицо и могла бы приказать ему, как приказывает всем. Я могла бы вернуться. И тогда все пошло бы так, как было до того, как я влюбилась. Если бы не Нори.

Дочь Джеймса, наша дочь, единственное, что у меня осталось от него. Ребенок, который всегда будет напоминать мне о ее брате, потерянном для меня сыне.

Я смотрю ей в лицо и думаю, что она очень на меня похожа.

Но я твердо решила, что она не повторит мой путь.

Я боролась против своей судьбы, я боролась против своего места в мире, и теперь я уничтожена. Моя девочка, моя несчастная девочка выучит мой урок.

Я научу ее повиноваться.

Я позабочусь о ее безопасности.

И, если смогу, я постараюсь полюбить ее.

Это будет моей епитимьей. Провести жизнь в безвестности с ребенком. Я, что пала так низко, будучи рожденной так высоко.

Боже, прости меня. Боже, прости меня за мой грех.

Ибо пока я жива, я никогда себя не прощу.

* * *

Нори прижала дневник к сердцу.

В саду уже стемнело, и стрекотали сверчки. Она тихо всхлипнула, давая слезам свободно течь.

Она хотела, чтобы ее мать была чудовищем.

Ненавидеть монстров легко, и ненависть легко почувствовать. Это, все это, было намного сложнее.

Не говоря ни слова, подошел и, сев рядом, ее обнял Ноа. Долгое время никто из них не произносил ни слова.

Наконец, Ноа нарушил молчание.

– Ты чувствуешь, что теперь знаешь ее? – тихо спросил он. – Свою мать?

Нори закрыла глаза.

– Да.

– И ты ее ненавидишь?

Когда-то на чердаке она спрашивала об этом же Акиру. Нори вцепилась в ткань рубашки Ноа, чтобы вырваться из воспоминаний.

– Нет, – честно ответила она. – Я ее не ненавижу.

– Ты ее прощаешь? – очень тихо спросил Ноа.

Нори попыталась заговорить, но голос сорвался. Вышло лишь судорожное всхлипывание.

Ноа быстро понял, потому что больше ее не спрашивал.

* * *

Через несколько дней Нори начала возвращаться к радости. Погода стояла прекрасная, и невозможно было не улыбаться. Днем она играла с Элис и детьми, а ночь проводила в объятиях Ноа, смеясь до слез.

С ее плеч свалился огромный груз, к которому она так привыкла, что забыла, что несет его.

Будущее только начиналось, и впервые за многие годы оно выглядело милосердным.

Нори бродила по саду, греясь на солнце и вдыхая аромат распустившейся жимолости. Ноа на неделю вернулся в Корнуолл, чтобы разыскать своих братьев.

– Я ненадолго уеду, любовь моя, – пообещал он и подмигнул. – И привезу тебе обручальное кольцо.

– Мне не нужно кольцо, милый.

– Чепуха. Оно принадлежало моей матери, и я хочу, чтобы оно было у тебя. В мире нет другой женщины, которой я хотел бы его отдать. Я скоро вернусь.

Нори не сомневалась в нем. Страх, который преследовал ее все эти годы, наконец-то был побежден.

Странное чувство – чувствовать удивительную сво-боду.

Бесс нашла ее загорающей под большим дубом.

– Миледи, – сказала она со своим певучим деревенским акцентом, – для вас письмо.

Нори приподнялась на локтях. Никто не писал ей писе-м.

– Спасибо.

Бесс кивнула и вернулась в дом. Нори слышала, как она велела Шарлотте слезть со стола.

Нори прислонилась спиной к дереву и изучила письмо, лежащее на коленях.

На конверте только адрес и ее имя. Обратного адреса нет.

Она сунула мизинец под печать и сломала ее.

В тот же миг Нори почувствовала, как кровь со свистом хлынула из тела, как будто кто-то перерезал ей оба запястья.

Потому что письмо было написано по-японски.

Перед глазами все поплыло. Прошло немало времени, прежде чем она смогла прочитать письмо в дрожащих рука-х.

Госпожа Норико!

Пожалуйста, примите к сведению, что ваша уважаемая бабушка, госпожа Юко Камидза, умерла. Ваш дедушка, Кохей Камидза, тоже мертв, он умер в 1959 году.

Ваша бабушка завещала вам все свои мирские блага, а также те блага, которые ранее принадлежали вашему сводному брату. Чтобы получить их, вам надлежит вернуться в Киото немедленно после получения этого письма.

Если вы не вернетесь, мы вышлем за вами сопровождение. Будет лучше, если вы вернетесь по своей воле.

Затем вы будете от нас свободны. Мы даем слово перед душами предков, что вам не причинят вреда.

С нетерпением ждем встречи с вами в ближайшее время в поместье в Киото.

Искренне ваши,

«Камидза истейт траст»

Бабушка умерла.

Глубокое горе охватило Нори, но не потому, что между ними была какая-то любовь, а потому, что последний человек в мире, который нес ее кровь, ушел.

Она отторгала известие всеми фибрами души. У нее не было никакого желания возвращаться в Японию, страну, которая была к ней так жестока. Нори хотелось верить, что если притвориться, что никакого письма не было, все исчезнет. Ей хотелось верить, что у нее есть выбор.

Но она понимала: придется ехать.

В одно мгновение вернулся страх, заключив Нори в свои темные объятия.

– Ах, моя дорогая, – услышала она его шепот. – Скучала по мне?

* * *

– Зачем тебе ехать? – надула губы Элис. – Через три недели свадьба!

– Я успею вернуться, – заверила Нори и смела в чемодан одежду беспорядочной кучей. – Полечу самолетом, заберу деньги и сразу обратно.

Если поспешить, можно успеть на сегодняшний последний рейс. В первом классе всегда оставались места. Нори хотела уже со всем покончить.

– Я бы дала тебе денег, – проворчала Элис, – но ты ведь не берешь.

– Одна поездка, и мне больше никогда не понадобится от тебя ни пенни. Стану невообразимо богатой. И, самое главное, раз и навсегда распрощаюсь со своей семейкой.

Однако Элис не спешила соглашаться.

– И это единственная причина?

– Конечно, – коротко бросила Нори, собирая волосы в пучок. Опять отросли; становилось все сложнее с ними справляться. – Зачем же еще?

Элис помялась.

– Разве ты не надеешься на какое-нибудь… приятие?

Нори нахмурилась.

– Не смеши. В любом случае, последний человек, способный мне его дать, уже в могиле. Я получу свои грязные, кровавые деньги и закрою вопрос навсегда.

Элис наконец сдалась.

– Что ж, ты определенно заслужила.

Они обнялись.

– Будь осторожна, – горячо сказала Элис. – Направляешься прямиком в логово львов.

Нори выдавила из себя улыбку, излучая уверенность, которой она не чувствовала.

– Посмотри на меня, Элис. Я тоже стала львом. Последним, как оказалось. И поэтому теперь буду в безопасности.

Июнь 1965 года

Во время многочасового сидения в салоне первого класса накатила паника. Было странно слышать, как люди говорят на ее родном языке спустя столько времени.

Никто не узнавал в ней японку, с ее-то загорелой кожей и вьющимися волосами; все обращались к ней по-английски. Похоже, после долгого отсутствия она действительно стала иностранкой. Ей требовалось больше времени, чем следовало, чтобы читать по-японски, и хотя речь она понимала, иногда колебалась при ответе, подбирая правильные слова.

Нори оглядела богатых бизнесменов и их жен. Война, казалось, наконец была забыта. Каждая страна в мире изменилась почти до неузнаваемости. Если бы Нори делала ставки, она бы поставила деньги на то, что Япония, за которую так яростно цеплялась ее бабушка, наконец исчезла.

В путешествиях Нори своими глазами видела культурную войну между старым и новым. Молодые люди ходили с длинными волосами и в коротких платьях выше колен, держась за руки и целуясь на публике, в то время как старики бросали на них возмущенно-испуганные взгляды.

Нори задавалась вопросом, что случилось с Киото, городом традиций, старой столицей. Она задавалась вопросом, будет ли он хоть немного добрее к ней, чем раньше.

Желудок скрутило, и она глотнула сельтерской воды. Дискомфорт она испытывала уже несколько недель, но в этом не было ничего необычного. Что-то всегда причиняло боль.

На пустом сиденье рядом с ней лежала скрипка Акиры, надежно спрятанная в футляр. Нори возила ее с собой в течение многих лет, никогда не выпуская из рук, хотя и не мечтала на ней играть. В сумочке лежал последний дневник ее матери, перевязанный белой лентой. Шею обнимал бабушкин жемчуг, холодный и тяжелый. И хотя Нори никогда не знала своего отца, в ее шляпе была веточка белого кизила. Это был цветок штата Вирджиния, место, которое он покинул, чтобы приехать в Японию, где она родилась, а он умер.

То, что осталось от семьи, которая могла бы сложиться в более добром мире. Так она хранила при себе призраков.

Нори погрузилась в беспокойный сон. Ей снились безликая женщина, зовущая ее по имени, сверкающее битое стекло, запятнанное невинной кровью, огонь и снег.

Когда она проснулась, на ее лице были слезы. Самолет подъезжал к терминалу. За окном виднелся развевающийся японский флаг. Нори ожидала, что почувствует сладкое узнавание, которое возникает, когда возвращаешься в родное гнездо. Прилив тепла.

И ничего не почувствовала.

Когда она погрузила свои вещи в такси и назвала водителю адрес, он удивленно посмотрел на нее в зеркало.

– Но это поместье Камидза.

Она откинула волосы назад, открывая очертания своего лица, лица своей матери.

– Хай. Ситтэимас[29]. Пожалуйста, отвезите меня туда.

– Оно закрыто для туристов, – беззлобно заметил водитель. – Если вы хотите увидеть старый дворец, я могу доставить вас в другое место, мисс.

Она встретилась с ним взглядом.

– Сэр. Я очень хорошо знаю, что это такое. Я приехала по приглашению.

Он посмотрел на нее, впервые по-настоящему посмотрел на нее. Искра узнавания осветила его лицо.

– Вы отсюда родом?

Это прозвучало скорее как утверждение, чем вопрос.

– Да, – тихо ответила Нори.

Он улыбнулся и больше ничего не сказал. Единственная черта, которая ей нравилась в своих людях: они знали, когда нужно промолчать.

Мимо, в окне, проплывал Киото – город, который, в сущности, всегда был от нее скрыт. Она смотрела на окрестности с таким острым восхищением, какого не испытывала уже давно. Она увидела очаровательные мощеные улицы, величественные храмы, деревья глубокого зеленого, благородного багряного и ало-красного цветов. Она увидела служанок храма, мико, в их приметных одеждах, и детей, бегающих в комбинезонах. Она увидела яркие огни рекламных щитов и тусклые свечи на самодельных алтарях. Она видела уличные тележки и рестораны изысканной кухни, бродячих собак и лошадей, проходящих мимо друг друга по улице.

И она увидела воду.

Нори опустила стекло, и ее обдало соленым запахом.

Теперь ясно, какая сторона культурной войны одержала победу в ее городе.

Киото оставался Киото.

Машина съехала на обочину и остановилась, Нори вышла, стараясь не потерять самообладание.

Дом был точно таким же. После всего, что произошло, казалось неправильным, что он остался настолько нетронутым.

Нори вручила водителю плату за проезд и взяла из его рук свои немногочисленные пожитки.

– Аригато.

Он очень низко поклонился.

– Вас давно не было, госпожа?

Госпожа.

Ей удалось слегка улыбнуться.

– Да. Давно.

Он снова поклонился.

– В таком случае, окаэринасаймасэ. Добро пожаловать домой.

* * *

Так все начиналось.

Нори стояла в тени большого дома, ноги словно приросли к земле. Ничего здесь не изменилось. Но изменилась она.

Будь храброй.

Все ворота были оставлены открытыми. Она зашагала по дорожке, высоко подняв голову, как солдат.

Только когда она подняла руку, чтобы постучать в парадную дверь, ее накрыла волна нестерпимой тошноты. Нори согнулась пополам, и ее вырвало. Глаза наполнились слезами, но она усилием воли сдержала их, извлекла из кармана носовой платок и вытерла рот. Несмотря на головокружение, вновь заставила себя выпрямиться.

Как научилась давным-давно, Нори собрала последние силы вокруг себя как плащ.

А затем постучала.

Через мгновение дверь распахнулась. На пороге стояла полная женщина лет сорока с небольшим, с проседью в темных волосах, с пятном от варенья на фартуке.

– Боже мой! – выдохнула она.

– Рада тебя видеть, Акико.

Акико распахнула объятия, и Нори в них упала. Они долго стояли, обнимаясь и дрожа.

– Простите, – всхлипнула служанка. – Простите меня, маленькая госпожа.

Нори покачала головой. В этом мире были те, у кого есть власть, и те, у кого ее нет.

– Я не виню тебя, – просто сказала она.

Акико втащила ее внутрь за обе руки, крикнув кому-то, чтобы принесли закуски. Прежде чем Нори успела моргнуть, кто-то взял ее вещи и понес их вверх по лестнице.

Акико усадила гостью в кресло и опустилась на колени у ее ног.

– Боже мой! – снова воскликнула она. – Дайте-ка на вас погляжу. Вы такая красивая! И просто копия матери!

Нори наклонила голову.

– Ты очень добра.

Лицо Акико было залито слезами.

– Я так рада вас видеть. В безопасности и в добром здравии. Слава богу.

Нори молча улыбнулась.

Акико схватила ее за руки.

– Если бы я только могла…

– Знаю, Акико.

– Я молилась за вас, – прошептала она. – Каждую ночь я молилась… А потом узнала, что молодой гос-подин…

– Да, – резко оборвала ее Нори. Она не могла слышать его имени. Единственное, чего она действительно не могла вынести.

Акико понимающе кивнула.

– У меня есть дочь, – сказала она, вытирая лицо испачканным фартуком. – Ей двенадцать. Ее зовут Мидори.

Зеленая.

Нори улыбнулась.

– Прекрасно. Я очень рада за тебя.

Акико протянула руку и прижала ладонь к щеке Нори.

– Я рассказываю ей о вас, – прошептала она. – Все время рассказываю.

Нори закусила губу. После всех этих лет, стоя перед Акико, она вновь чувствовала себя потерянной маленькой девочкой.

– Спасибо.

Из соседней комнаты донесся шум, и Акико вскочила на ноги.

– Это ваши троюродные братья, – быстро сказала она. – Они все объяснят. Я буду снаружи.

Выражение лица Нори, должно быть, ее выдало, и поэтому Акико не ушла, а отступила в угол. Безмолвная, но близкая.

Нори встала. Два джентльмена, оба в темных костюмах, вошли в гостиную и поклонились.

– Норико-сама, – заговорил первый; у него был Г-образный шрам на правой руке. – Рад приветствовать вас в вашем родовом городе. Я Хидеки. А это Хидео.

Он указал на мужчину рядом с собой, который улыбнулся, но ничего не сказал.

– Вы написали мне письмо, – произнесла Нори, игнорируя любезности. – Я права?

– Все так и есть, – кивнул Хидеки. – И позвольте мне выразить, как мы рады, что вы решили приехать так быстро.

Нори сжала кулаки за спиной.

– Не было никакой необходимости в завуалированных угрозах, – решительно сказала она. – Теперь, пожалуйста, дайте мне документ, где требуется моя подпись. Мне нужно поскорее возвращаться.

Хидеки склонил голову.

– У меня и в мыслях не было угрожать, госпожа. Ваша бабушка дала четкие инструкции, чтобы к вам относились с должным уважением.

– Тогда дайте мне то, что я просила.

Он обменялся ошеломленным взглядом со своим спутником.

– Нам сказали, что вы застенчивы, заикаетесь и не в силах подобрать слова.

Нори выпрямилась во весь рост.

– Я была такой. А теперь, пожалуйста, бумаги.

Они оба одновременно поклонились.

– Простите нас еще раз, маленькая принцесса.

По комнате пронесся холодный ветерок.

– За что? – спросила Нори онемевшими губами.

– Ваша благородная бабушка дала строгие инструкции. У нас не было намерения вас обманывать. Пожалуйста, знайте, что мы не получаем от этого никакого удовольствия.

В ее ушах раздался пронзительный жужжащий звук.

– О чем вы говорите?

– Ваша бабушка все объяснит.

Лица вокруг начали расплываться, как на акварельной картине.

– Моя бабушка умерла.

– Нет, госпожа. Она наверху, ожидает вас.

И тогда Нори почувствовала его – болезненный страх, говорящий, что она попала туда, где ей надлежит быть. Она действительно вернулась домой.

И снова угодила в паутину.

Акико

Неудивительно, что Нори в ужасе. Я была категорически против плана обмануть ее, но, с другой стороны, с моим мнением никто не считается.

Провожаю Нори в одну из гостевых комнат и сажусь рядом, пока она собирается с мыслями. Немного успокоившись, она начинает меня о чем-то спрашивать. Потом ее рот кривится, она наклоняется над кроватью, и ее рвет в мусорное ведро.

Я приношу ей влажное полотенце, чтобы вытереться, и хмурюсь.

– Позвольте мне вызвать врача.

– Я в порядке. Меня тошнит из-за чертова самолета.

Лицо Нори раскраснелось, руки дрожат. Что-то внутри подсказывает, что с ней не все в порядке.

– Я зову врача, – заявляю я.

Она снова начинает возмущаться, затем печально улыбается и вздыхает.

Приходит доктор, задает ей вопросы, обследует ее, потом манит меня в сторонку, и мы отступаем к дверям.

– С ней все будет хорошо, – говорит он, вытирая вспотевшее лицо. – Но я должен предостеречь вас от любо-го чрезмерного стресса. Это недопустимо в ее положении.

Я непонимающе смотрю на него.

– Положении?

Он хмуро смотрит на меня.

– Ну да. Госпожа ждет ребенка.

Я квакаю, как лягушка, слишком поздно прикрывая рот рукавом.

– Это совершенно невозможно, – твердо говорю я.

Потом вспоминаю, что она уже не ребенок, а двадцатичетырехлетняя женщина, которая была вдали от меня более десяти лет. Я ничего не знаю о ее жизни.

Доктор смотрит на меня, как на полную дуру.

– Я могу судить по разным признакам, – напыщенно произносит он. – Предположил бы, что она на третьем или четвертом месяце. Мне понадобится ее кровь, чтобы определить точнее. Но на то, что она беременна, готов поставить свой дом.

Я смотрю на маленькую госпожу, отмахивающуюся от другой служанки, которая пытается уговорить ее выпить чаю. И одного взгляда на ее лицо мне достаточно, чтобы понять: она не знает.

Доктор следит за моим лицом.

– О, – говорит он, – она не замужем?

Его голос сочится снисходительностью, и я мгновенно встаю на защиту девушки, которую никогда не могла защитить.

– Не твое собачье дело! И ты будешь следить за своим языком, – шиплю я, – или я поговорю о тебе со своей хозяйкой.

Он склоняет голову.

– Прошу прощения. Если будет угодно, я сообщу госпоже…

– Я разберусь. Ступай. И никому ни слова.

Он выходит. Я выпроваживаю из комнаты и прилегающего коридора всех остальных, включая этого стервятника Хидеки с его бездушными глазами-бусинками.

– А теперь, моя дорогая, давайте уложим вас в горячую ванну.

Как прежде, я провожу Нори в ванную. Как прежде, я раздеваю ее догола и расчесываю ей волосы.

Замечаю полноту ее грудей и едва заметный изгиб живота. Доктор сказал правду. Мой взгляд притягивает шрам прямо над сердцем. Наверное, лучше не спрашивать, как она его получила.

Я мою ей спину и мучаюсь над тем, как сообщить новость этому нежному существу, которое так много страдало.

– Расскажите мне о своей жизни, – прошу я, и она улыбается.

Она говорит долго, пока не остывает вода. Она говорит о бесчеловечном с изяществом; она отмахивается от невыносимого с мрачной улыбкой. Ее голос срывается, когда она рассказывает мне об Акире, но она не плачет. Я думаю, что единственный способ, которым можно пережить такую потерю, – вырезать кусочек своего сердца.

Он был для нее всем.

Когда она переходит к рассказу о своей нынешней жизни, ее лицо светится радостью.

– А ваш возлюбленный, этот юноша… Он станет вашим мужем?

– Как только я вернусь в Лондон.

Мне действительно плохо от того, что я должна ей сказать.

– А если вы не вернетесь?

Она бросает на меня озадаченный взгляд.

– Почему бы мне не вернуться?

– Ваша бабушка…

– Умирает. Понимаю. Она позвала меня через полмира, чтобы облегчить свою старую душу.

Я прикусываю язык, как часто делала раньше. Не мое дело.

Но есть кое-что, что я должна сообщить ей без отлагательств.

– Маленькая госпожа… Вы плохо себя чувствовали?

Она пожимает плечами.

– Бывало и похуже.

– Да. Но были ли вы…

Были ли вы беременны?

Она поворачивается ко мне лицом, янтарные глаза полны тревоги.

– Что случилось?

– Моя дорогая девочка…

– Говори! – требует она, и я вспоминаю, что она привыкла к плохим новостям, и мне нет смысла затягивать.

– Вы беременны, – мягко произношу я.

Она моргает.

– Я не беременна.

– Простите, моя дорогая. Прислушайтесь к своему телу, и вы поймете. У вас давно не было крови?

Нори вылезает из ванны, разбрызгивая воду, и направляется к двери, поспешно прикрываясь полотенцем.

– Ты ошибаешься. Я не хочу детей.

Почему это меня не удивляет? После той жизни, что у нее была…

Она садится на кровать, и мне удается уговорить ее надеть шелковый халат. Глаза госпожи пусты, мокрые волосы прилипли к лицу.

Я похлопываю ее по холодным щекам.

– Все будет хорошо, – обещаю я.

Нори закрывает глаза.

– Даже думать не могу об этом, Акико. Не сейчас, когда мне предстоит встретиться с ней лицом к лицу.

Она выглядит такой юной, но голос у нее усталый. Я понимаю, ей требуется вся ее решимость, чтобы просто оставаться на плаву. Бремя слишком тяжелое. Она примет новость позже.

И когда она решится, я буду здесь.

– Значит, вы с ней встретитесь? Из-за денег?

Она смеется, и ее смех полон горечи.

– Нет. Не из-за денег.

Госпожа смотрит на меня так, словно я могу ей помочь.

– Оденешь меня? – робко спрашивает она, и я думаю, какая она милая.

По крайней мере, это я могу сделать. Я могу уложить ей волосы и укутать в дорогое шелковое кимоно; я могу вставить драгоценности ей в уши и накрасить лицо. Я могу заставить ее сиять, как полированное серебро.

– Да, маленькая госпожа.

Она сидит, как кукла, пока я расчесываю и заплетаю ее длинные волосы. Я достаю три кимоно, и она выбирает темно-синее с вышитыми на нем золотыми звездами.

Наношу немного румян на ее щеки, пытаясь скрыть бледность кожи. В волосы вставляю простую бриллиантовую заколку.

– Вот так, – тихо говорю я. – Вы прекрасно выглядите.

Она улыбается, как будто не верит мне, и похлопывает меня по руке.

– Где обаасама?

– В постели, маленькая госпожа. Она действительно очень больна. Врачи полагают, что вряд ли она доживет до конца месяца.

Нори встает со стула.

– Тогда я пойду к ней…

– Она сказала, что пошлет за вами.

Она пожимает плечами.

– Я увижу ее сейчас или не увижу вообще.

– Позвольте проводить…

– В этом нет необходимости, Акико.

А потом она выходит, не оглядываясь. Я помню девочку, которая цеплялась за мою руку и прятала лицо в моей юбке.

Ее улыбка молила о любви.

Эта маленькая девочка исчезла навсегда, безжалостно расчлененная людьми, которые должны были о ней заботиться.

Включая меня.

* * *

Нори подошла к двойным дверям с выгравированной на них фигурой золотого дракона, расположенным в самом конце зала.

Не было еще такого поражения, от которого ты не оправилась. Не бойся умирающей старухи. Теперь она слабая, а ты сильная.

Она толкнула двери и вошла.

В комнате стоял тошнотворно сладкий запах, похожий на смесь сухих лепестков роз и мятного масла. У Нори защипало в носу, а потом под сладостью она различила что-то еще: смрад чего-то несвежего, испорченного. Пахло гниющей плотью.

Пахло медленным приближением смерти.

В комнате было темно; кто-то задернул толстые бархатные шторы на окнах, и единственный свет исходил от маленькой прикроватной лампы. Но даже в темноте Нори могла различить картины маслом на стенах, вазу с хризантемами на письменном столе красного дерева, заваленном бумагами, шитье, небрежно брошенное на покрывало в изножье кровати. Два меча в ножнах с нарисованными на них драконами висели скрещенными на стене.

Нори сделала неуверенный шаг к большой кровати, задрапированной тяжелыми белыми занавесками. На одно нелепое мгновение она подумала, что все это шутка; что кровать будет пуста, и она выйдет к смеющейся Акико с чемоданом денег и сможет вернуться в Лондон к своей новой счастливой жизни.

Затем она сделала шаг вперед, раздался тихий шорох, и Нори увидела бабушку.

Юко была наполовину скрыта тенями, однако Нори сразу поняла, что это не шутка, что она действительно доживает свои последние часы.

Женщина, которую она помнила, была необычайно высокой, с такими длинными волосами, что они почти касались пола, и блестящими серыми глазами, которые ничего не упускали. А эта женщина выглядела… маленькой. Она лежала на груде шелковых подушек; некогда великолепные волосы стали белыми и ломкими, как мел, и были аккуратно заплетены и косой спадали через правое плечо.

Нори сделала еще шаг вперед, и глаза Юко распахнулись, как у дракона, предупрежденного о незваном госте.

Нори наклонила голову и машинально отвесила низкий поклон. Немедленно нахлынул стыд, к лицу прилила горячая кровь.

– Обаасама, – тихо промолвила она.

Ну вот. Она заговорила. Больше нельзя притворяться, что все это лихорадочный сон, один из прежних кошмаров.

– Нори, – прохрипела Юко и поманила ее длинным пальцем. – Подойди. Позволь мне тебя увидеть.

Нори, старательно расправив плечи, сделала еще несколько шагов вперед.

Губы бабушки изогнулись в кривой улыбке. Она снова согнула палец.

– Ближе. Я старая женщина, внучка.

Нори приблизилась к кровати и теперь могла полностью рассмотреть лицо бабушки. Ее кожа была похожа на папье-маше, натянутое на череп, но глаза были такими же, и по спине Нори пробежала дрожь.

Эти серые глаза несколько раз оглядели ее с ног до головы. И тогда, наконец, Юко заговорила.

– Ты настоящая красавица, – сказала она. – Действительно. Я всегда знала, что так будет.

Юко сказала это без намека на иронию, словно они виделись вчера и расстались в лучших отношениях.

Как будто она не перегибала меня через стул и не шлепала по голой заднице деревянной ложкой за какое-то воображаемое нарушение; как будто она не отбеливала мою кожу и не оскорбляла мои волосы; как будто она не заставляла меня чувствовать себя ужасным чудовищем, неспособным видеть дневной свет. Как будто она не продала меня как шлюху, а потом не пыталась отослать прочь. Как будто она не украла тело моего брата до того, как я… до того, как я…

Нори так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови.

– Ты за этим меня позвала? – с горечью спросила она. – Чтобы доказать свою правоту?

– Нет. Я позвала тебя, потому что умираю.

Юко криво усмехнулась и сделала паузу, ожидая, что Нори что-нибудь скажет. Не получив ответа, она рассмеялась, потом закашлялась. Прижатый ко рту носовой платок оказался испачканным черной кровью.

– Ты изменилась, – произнесла Юко. – Растеряла застенчивость.

Нори на мгновение закрыла глаза.

– Я многое растеряла.

– Насчет ссылки… Ты, конечно, понимаешь. Я была расстроена. Я была по понятным причинам расстроена.

Сказать по этому поводу было нечего. Никакого прощения быть не могло, ни в малейшей степени, потому что Юко даже по-настоящему не извинилась. Похоже, в этой семье Нори была единственным человеком, которому когда-либо приходилось сожалеть.

Юко помрачнела и промокнула рот чистой стороной носового платка.

– Мне было очень тяжело. Очень жаль потерять Акиру.

Нори стиснула зубы.

– Не смейте, – прошептала она, чувствуя, как гнев нарастает штормовым ветром. – Не смейте произносить его имя.

– Я его любила, – возразила Юко. – Он был моим особенным мальчиком.

– Вы не знали о нем самого главного. Вы никогда не видели его настоящего. Он был для вас просто вещью!

– Я его знала! – вскипела Юко. – Я его знала, наглая девчонка! В конце концов, он был моим.

Нори бросилась к столбику кровати, вцепившись в него обеими дрожащими руками.

– ОН НЕ БЫЛ ВАШИМ!

Бабушка ахнула.

– Как ты смеешь…

Нори было все равно. В течение многих лет мысли об Акире погружали ее в ад. Она избегала этого каждой частичкой своего существа. Но теперь она позволила барьеру опуститься.

Поток обрушился на нее в полную силу, и она едва могла стоять.

– Его любимым цветом был синий. Его любимым композитором был Бетховен. Он ничего не ел без васаби. Он любил жару больше, чем холод. Он обожал Берлинский филармонический оркестр. Он пил черный кофе. Он не любил сад, пока не встретил меня. И он ненавидел, ненавидел вас!

Юко молча выдержала натиск, ее губы беззвучно шевелились.

– Ты можешь быть так жестока к умирающей женщине? – выдохнула она. – Говорить мне такую ядовитую ложь!

Ты дура. Она не изменилась. Она никогда не изменится. То, как она видит мир, высечено в камне.

– Что ж, теперь он мертв, – холодно промолвила Нори, и эти слова пронзили ее насквозь. – Он мертв, и то, кем он был, и то, кем он мог бы стать, умерло вместе с ним.

Юко прищурила глаза.

– Ты его любила, – сказала она, явно впервые это осознав. – Ты действительно его любила.

Нори не удостоила бабку ответом.

Юко издала жуткий хрипящий звук.

– Я думала, что, если позволю ему немного развлечься с тобой, поиграть свою музыку, он, в конце концов, вернется домой. Я думала…

Нори ее оборвала:

– Зачем вы меня вызвали? Довольно игр! Если хотите меня убить, то убейте уже.

Юко откинулась на подушки, ее гнев иссяк.

– У меня к тебе предложение.

– Да. Вы хотите оставить мне поместье. Полагаю, что это немного более предпочтительно, чем видеть, как его передают государству и делят.

Ее бабушка начала что-то говорить, но закашлялась, согнулась пополам и начала дрожать, как одержимая.

Нори оглядела комнату в поисках воды, а затем повернулась к двери, думая, что позовет кого-нибудь, однако рука Юко метнулась вперед и схватила Нори за рукав.

– Не надо, – жалобно выдохнула старуха. – Не уходи.

Нори повернулась к ней и подождала, пока кашель утихнет. Когда все закончилось, она отступила.

– Вам нужно отдохнуть, – тихо сказала она, и ей не понравилось, что в голосе сквозило сочувствие.

– У меня впереди долгий отдых, – мрачно сказала Юко. – Мне нужно тебя подготовить.

Нори насторожилась.

– Что?

На лице Юко проступило недоумение, словно все должно быть очевидно.

– Ты моя наследница.

Сердце Нори бешено заколотилось.

– Мне нужно подписать бумаги для получения денег?

Юко закатила глаза.

– Я не о деньгах, девочка! Я оставляю тебе все, разве ты не понимаешь? Титулы, семейный бизнес, землю. Это значит, что ты должна остаться здесь. Ты должна жить здесь и жить так, как жила я.

– Что? – спросила Нори, как глупая корова. – Что?

– Ты должна выйти замуж. Немедленно, как можно скорее. Сколько тебе лет? Двадцать четыре, почти двадцать пять? Есть несколько дальних родственников, которые подойдут. Я покажу фотографии. Можешь выбрать того, кто больше понравится, – Юко кивнула, словно довольная собственной щедростью. – Твоей матери такой свободы я не давала.

Нори смотрела на нее в ошеломленном молчании. Мысли в голове вращались, как тяжелые шестеренки очень старых часов.

– Категорически нет, – сказала она.

Юко прищелкнула языком.

– Разумеется, да.

– Нет.

– Ты всегда была послушным ребенком.

Нори почувствовала, как у нее застучало в висках.

– Я больше не ребенок. И вы не вправе мне приказывать.

Юко выглядела растерянной, сбитой с толку. Она не была готова к схватке.

– Ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. У тебя будет все, что пожелаешь.

Нори встала на дыбы, как гадюка, готовая нанести удар.

– Мне ничего от вас не нужно. Это вам что-то нужно от меня.

– Но…

– У меня своя жизнь, – отрезала она. – Хотя вы не особо интересовались. У меня есть мужчина, который меня любит.

Она чувствовала себя ребенком, утверждающим, что ее кто-то любит. Бабушка не считала ее достойной любви.

– Ты имеешь в виду того мальчика… – усмехнулась Юко. – Учитель музыки… Мне стыдно за тебя, так как ясно, что у тебя не хватает здравого смысла стыдиться за себя. Я знаю все, девочка. Не думай, что ты избежала моего взгляда. Ни на мгновение. Куда бы ты ни пошла, мои глаза были прикованы к тебе.

Колени Нори задрожали от ярости, но она придержала язык.

– Мой ответ – нет, – наконец сказала она со всем достоинством, на которое была способна. – Решено.

– Я предлагаю тебе судьбу.

– Не хочу.

Юко вздохнула.

– С другой стороны, эта судьба предназначалась Акире. Увы, я должна сойти в могилу, зная, что с ним произошло. Зная, что я слишком поздно спохватилась, чтобы предотвратить…

Нори застыла. Мир вокруг нее с визгом остановился.

– О чем вы говорите?

Юко улыбнулась, и ее улыбка была полна самодовольства.

– О, да будет тебе. Ты подозревала, скорее всего.

Нет, не подозревала.

– Это был несчастный случай. – Голос Нори дрогнул. Ее самообладание мгновенно исчезло. – Ты не могла его предотвратить. Это была воля Бога.

– О, моя дорогая девочка. Ты вообще ни на что не обращала внимания?

В комнате стало холодно.

– Ты никогда не причинила бы ему вреда, – вызывающе сказала Нори, стоя на том, во что верила. – Никогда.

Глаза Юко были холодны.

– Он должен был находиться в Вене. Шпионы заверили…

Нори вцепилась в столбик кровати, чтобы не упасть.

– Шпионы?

– Да, шпионы, – выплюнула старуха. – Не будь дурой. Половина вашей кухни была у меня в услужении. И дворовый мальчик тоже. Ты действительно думала, что мы позволим вам бегать без присмотра?

Нори потеряла дар речи. Она могла только стоять и в ужасе наблюдать, как распутываются нити ее мира.

– Акира должен был уехать в целости и сохранности за границу, – бесстрастно продолжала бабушка. – Неужели ты не понимаешь? Все это было ловушкой с самого начала. Хиромото купили, купили за бесценок. Не удивилась, что он пригласил именно тебя? Он выполнял приказы. Домашние шпионы обещали нам, что Акира будет в безопасности. Хиромото надлежало устроить все так, чтобы ты поехала в машине одна. Разве ты не понимаешь? Водитель задолжал нам целое состояние – больше, чем мог заплатить. Ему пообещали, что долги будут погашены, а его семья останется невредимой и не будет нуждаться. Он был готов умереть, чтобы искупить долг. Ах, девочка, подумай! Случайность была организована.

Она наклонилась вперед, обливаясь потом и тяжело дыша от усилий. Ее голос был тихим и слабым, однако слова звучали оглушающе.

– Единственным человеком, который должен был находиться в машине, была ты.

У Нори подломились колени. Ужасная правда сдавила ее сердце.

– Ты его убила, – прошептала она.

– Не оскорбляй меня, – огрызнулась Юко. – Я не позволяю себе таких неуклюжих выходок. Все это было делом рук твоего деда. Я тут ни при чем. Я бы предоставила событиям идти своим чередом. Я пыталась его остановить, когда узнала… но было слишком поздно, и теперь я отправлюсь в ад с черным грехом на душе.

Она ткнула костлявым пальцем в грудь Нори.

– Ты спровоцировала его сверх всякой меры. Ему было невыносимо видеть, как Акира достигает зрелости, находясь в ловушке, под твоим ублюдочным каблуком. Он хотел освободить внука.

– Он его убил, – всхлипнула Нори. Ее решимость была сломлена. Ее разум был сломлен. – Все это… все это из-за твоей ненависти ко мне. И много ты выиграла? Ты прервала свой собственный род, ты сама определила свою судьбу. Мама, Акира… я… Ты сожгла все дотла.

– Именно поэтому ты должна занять свое место! – воскликнула Юко. – Чтобы появился смысл! Чтобы все это не было напрасно!

– Это с самого начала было напрасно, – выдохнула Нори.

Кулак вокруг ее сердца продолжал сжиматься; она знала, что жить осталось недолго.

Но ей было все равно.

– Все это не может закончиться здесь! – Юко застонала, и ее глаза впервые наполнились слезами. – Ради всего святого, не может! Ты – все, что осталось. Не дай его смерти быть напрасной. Не упусти шанс сделать что-то хорошее. Ради любви к Богу! Нори!

Ради любви к Богу.

Нори повернулась на каблуках и побежала. Она бежала вслепую, не думая. Ей и не нужно было думать.

Было только одно место, где она могла спрятаться.

* * *

На чердаке ничего не изменилось.

Упав на четвереньки, как собака, Нори поняла, что это единственное место, которое когда-либо она по-настоящему считала своим. Подходящее место для смерти.

И действительно, на этот раз она умирала.

Какая бы способность к страданию ни была в ней заложена, она давно ее преодолела.

Нори рвала на себе волосы, наблюдая, как ненавистные локоны падают на пол. Ногти яростно скребли кожу, рассекая плоть. Она рыдала и рыдала, пока ее не вырвало зеленой желчью. А потом, когда желчь ушла, ее вырвало только воздухом.

Сквозь жгучую пелену слез Нори видела свое отражение в зеркале.

Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя.

А потом она закричала.

– Ненавижу тебя!

Ты должна была знать. Глупая девчонка.

Она рухнула на пол и почувствовала, как что-то хрустнуло в голове. В комнате не осталось воздуха, и теперь ее дыхание становилось все медленнее и медленнее, а перед глазами все плыло. Она раскинула руки и уставилась в потолок.

Чувство между болью и освобождением.

Освободи меня от моего обещания.

Отпусти.

Хватит. Я пыталась.

Отпусти меня.

Возник поразительный белый свет, ярче любого солнца, а затем, впервые в жизни, кто-то ей ответил.

Нори

Я просыпаюсь в саду.

Должно быть, меня сюда принесли. Я чувствую запах цветов еще до того, как открываю глаза. Аромат каждого существующего экзотического цветка наполняет мое тело, я окружена им.

Это не мой сад.

Я открываю глаза и вижу, что он бесконечен; сад простирается за горизонт. Небо идеального синего цвета, а облака плотные и кремовые, как будто кондитер изготовил их вручную. Ласковое солнце заливает все вокруг мягким белым светом.

Я знаю, что это не обычный сад. Я также знаю, что мне предназначено быть здесь.

Я встаю и прикрываю глаза рукой, чтобы защитить их от света. Порезы на руках исчезли, как будто и не было.

Я слегка наклоняюсь и приподнимаю подол своего кимоно, белого, как алебастр, и сшитого из тончайшего шелка. Оно украшено крошечным мелким жемчугом и расшито кику но хана, хризантемами. Поднимаю край до талии и провожу пальцами по мягкой плоти внутренней части бедра. Мой шрам тоже исчез. Я поправляю юбку и начинаю идти, не знаю куда, но вперед.

Я иду под деревьями с низко свисающими ветвями, тяжелыми от спелых гранатов и яблок, бананов и лаймов, слив, абрикосов, вишен и фруктов, названий которых я не знаю. По высокой траве разбросаны гроздья красных цветов, похожих на упавшие фейерверки. Я наклоняюсь, чтобы поднять розовую розу.

На стебле нет шипов.

Затем доносится мягкий, прекрасный звук. Я даже не колеблюсь, прежде чем последовать за ним. Это похоже на песню сирены. Я никогда не могла устоять перед ней, да и не хотела бы сопротивляться. Я не спрашиваю себя, куда я иду или почему нахожусь в этом месте, явно не предназначенном для глаз смертных. Может быть, я мертва.

Я прижимаю руки к животу и продолжаю идти. Если я мертва, то и пусть. Это место… рай. И здесь ничего не болит. Всю свою жизнь я носила в себе тупую боль, такую постоянную, что я едва ее замечала. А теперь замечаю, потому что она исчезла.

Слышится ровное журчание ручья где-то поблизости, на фоне песни. А та, кстати, звучит теперь очень знакомо.

Я невольно иду быстрее, пытаюсь поймать мотив. Земля теплая под моими босыми ногами. Где же я слышала эту песню?

Звук становится громче и насыщеннее, омывая меня и очищая от всей боли, которую я когда-либо испытывала. Теперь я бегу. Бегу через рощу деревьев, ветви которых изгибаются, образуя нимб над моей головой. Я бегу мимо чистого пруда, где плещутся утята. Бегу, пока не оказываюсь на лугу с темно-фиолетовыми лютиками, доходящими мне до пояса, и улыбчивыми красными маками.

Сердце колотится в груди, глаза лихорадочно блуждают в поисках источника музыки. Немного впереди меня – дерево. Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, и понимаю: дерево персиковое.

Тогда я узнаю.

Это «Аве Мария» Шуберта. Моя первая и единственная колыбельная.

На этот раз я не бегу. Я иду, как ребенок, который только учится ковылять. Я не осмеливаюсь идти быстрее. Я не смею дышать. Боюсь сделать что-нибудь такое, что могло бы нарушить окружающую гармонию, на каком бы плане существования я ни находилась. Я раздвигаю высокую траву и подхожу к подножию дерева.

Там, на земле, сидит Акира. Его скрипка небрежно лежит рядом.

Аники.

Именно таким я видела его в последний раз. Гладкая бледная кожа, темные, аккуратно зачесанные назад волосы; он ухмыляется, видя выражение моего лица.

Аники.

– Имото[30], – говорит он. – Давно не виделись, да?

Я плачу. Слезы текут по моим щекам, хотя мне не грустно. Я пытаюсь заговорить, однако ничего не выходит.

Акира.

А потом я бросаюсь в его объятия. Он крепко обнимает меня, прижимаясь к моей макушке. Я утыкаюсь лицом ему в шею и беспомощно всхлипываю, слушая его сердцебиение и чувствуя его обжигающее тепло. Он не пытается меня успокоить. Он просто держит меня, пока рыдания не стихают, а затем отстраняется и берет за плечи, чтобы посмотреть в заплаканное лицо.

– Ничего страшного, – улыбается он, смахивая слезу с моей щеки большим пальцем. – Теперь с тобой все в порядке. Все хорошо.

Я шмыгаю носом и смотрю в ясные серо-черные глаза.

– Ты умер, – шепчу я.

Он хихикает.

– Так и есть.

– Но… ты здесь.

Я чувствую жар, исходящий от его тела. Он очень даже живой.

– Ты настоящий.

– Да.

У меня больше нет вопросов. Мне все равно, рай это, ад или чистилище. Акира здесь. Здесь, со мной. Я прижимаюсь к его груди, как будто могу объединить нас одной лишь силой воли.

– Прости меня. Аники, прости. Это все из-за меня. Ты умер из-за меня.

Он качает головой.

– Я умер из-за страха и ненависти. Не из-за тебя.

– Погибнуть должна была я. Ты должен был жить. А я жить не могу. Я не сделала ничего важного, я не такая как ты. Я проиграла. Прости.

Акира вздыхает.

– Ахо, – говорит он наконец. – Прошло столько времени, а ты все еще не понимаешь.

Я поднимаю глаза, чтобы взглянуть на него сквозь ресницы.

– Что?

– Каждый выбор, который я когда-либо делал, был моим собственным. Я ни о чем не жалею.

– Но если бы ты никогда не встретил меня…

Он приподнимает мой подбородок и смотрит мне в глаз-а.

– Нори, – произносит он очень тихо, – я бы предпочел умереть молодым, чем прожить сто лет, не зная тебя.

У меня нет слов. Все, о чем я могу думать…

– Почему?

Он пожимает плечами.

– Ты моя сестра.

– Скажи мне, что делать, аники, – умоляю я. – Пожалуйста.

Акира грозит пальцем.

– Ох, Нори, ты ведь знаешь, что я не могу этого сделать. Ты должна выбрать свой собственный путь.

– Я не в состоянии, – шепчу я.

Все пути передо мной извилистые, и я не вижу, куда они ведут. Нет выбора, который не потребовал бы жертв; нет способа избежать боли.

– Что, если я приму неверное решение?

Акира запускает руки в мои кудри.

– Неважно, что ты выберешь. Просто продолжай идти вперед.

– У меня нет сил. Я не хочу возвращаться. Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться.

Акира кладет мою ладонь на сгиб своей руки.

– Это не от меня зависит, – мягко говорит он. – Если твое время не пришло, ты не сможешь здесь остаться.

– Но я мертва? – Это наполовину вопрос, наполовину утверждение. Тем не менее надежда в моем голосе неоспорима. – Это рай.

Акира снова пожимает плечами.

– Ты знаешь, что я не верю в рай, Нори. Это всего лишь сад.

– Мне все равно, – причитаю я. – Я просто хочу остаться с тобой. Пожалуйста.

Я умоляю его побыть со мной еще несколько минут, еще несколько секунд.

– Пожалуйста, не заставляй меня жить в мире без теб-я.

Глаза Акиры наполняются теплом, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня в центр лба.

– Нори, ты сильнее, чем думаешь. Я тебе больше не нужен.

– Не оставляй меня, – шепчу я, прислоняясь лбом к его лбу.

Я уже знаю, что он прав, и я не смогу здесь остаться. Я почти слышу, как падают песчинки в песочных часах. Времени мало. Если для нас двоих и существует вечность, то она начнется не сейчас.

Акира крепко обнимает меня, прижимая к себе изо всех сил.

– Никогда, – говорит он, – я никогда тебя не ос-тавлю.

Потом мы молчим. Нельзя тратить оставшееся время на слова.

Я не могу сказать Акире ничего такого, чего бы он уже не знал.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как темнеет небо и исчезает сад. Пришло время возвращаться.

То, как Акира в последний раз обнимает меня, последний легкий, как перышко, поцелуй в макушку, говорит мне, что он тоже это знает.

Но я не буду прощаться.

Я увижу его снова.

Я смотрю в его глаза, надеясь, что они скажут все то, на что у меня нет времени. Каким-то образом я понимаю, что это будут мои последние слова. Это конец моего чуда. Я держу его за руку, даже когда какая-то невидимая сила тянет меня прочь.

– Ты мое солнце.

Он подносит мою руку к губам и целует ее. А потом улыбается мне. Даже когда тьма подступает к нему сзади, чтобы поглотить, я вижу его прекрасную улыбку.

И я все еще слышу его голос.

Голос слабый из-за внезапного звона в ушах, но я слышу. Слышу его ответ.

И ты – мое.

* * *

На следующий день Нори снова встретилась со своей бабушкой. Отметины на ее руках были скрыты широкими рукавами белого кимоно. Волосы, разделенные пробором посередине и выпрямленные, ниспадали до талии. Она стояла прямо и гордо.

Страх исчез.

Лицо Юко было напряженным и кислым.

– Я думала, ты уехала.

– Я пришла дать вам свой ответ.

Юко усмехнулась.

– Ну что ж. Не держи меня в напряжении.

Нори сделала глубокий вдох.

– Мой ответ – да.

Глаза Юко расширились.

– Ты… ты согласна?

– Согласна.

– Хвала Господу, – выдохнула бабушка. На короткое мгновение она, казалось, вернулась к жизни. – Бог говорил с тобой, не так ли? Он показал тебе, что твоя судьба – служить нашей семье? Ты пришла взглянуть на то, что я всегда стремилась тебе показать?

Нори сложила руки перед собой.

– У меня есть на то собственные причины.

Я изменю эту семью, аники. Я избавлю ее от страха и ненависти и наполню человечностью и любовью. Я буду использовать свою силу, чтобы помогать слабым, какой всегда была я. Я восстановлю истинную честь нашего имени.

Как ты и хотел, как ты поступил бы на моем месте. Клянусь.

И когда моя работа на земле будет закончена, я приду к тебе.

Пожалуйста, дождись меня.

В саду.

Киото, Япония

Декабрь 1965 года

Ребенок родился в поместье Камидза пятого декабря.

Пути Господни действительно неисповедимы, ибо он был совершенно здоров, со светлой кожей, пышной копной вьющихся песочно-каштановых волос и янтарными глазами своей матери. Все отметили, какой он красивый.

Что еще более важно, это был мальчик.

Юко заявила, что это Божий знак, что дом благословлен. Она была рада рождению здорового ребенка мужского пола и почти забыла, что его отец был иностранцем, а мать – когда-то презираемой внучкой-полукровкой. Отчаянная потребность увидеть свой дом восстановленным была единственным, что поддерживало ее жизнь, потому что по всем медицинским показаниям она уже должна была быть мертва.

– Смогла родить сына вне брака, – сказала она через посыльного, – сможешь и от мужа. Я довольна тобой, внучка. Проси о любой милости, и я ее выполню.

Медсестра предложила Нори ребенка, как только его вымыли и запеленали, но та покачала головой.

– Отдай его Акико, – промолвила она, затем повернулась к посыльному. – Скажи моей бабушке, что я передаю в ответ.

– Да, госпожа?

– Пошлите кого-нибудь найти мою мать. И если она жива, верните ее домой.

Мужчина кивнул и поспешил из комнаты.

Акико вышла вперед и взяла маленький сверток из рук медсестры.

– Красивый мальчик. Я буду очень его любить. Я позабочусь обо всем, маленькая госпожа. Обещаю.

– Я знаю. – Нори все еще была в тумане после лекарств, которые ей дали от боли. – Никому другому я бы его не доверила.

Именно Акико готовила детскую, шила детскую одежду, придумывала имена. Но имена, которые она придумывала, были исключительно девичьи.

Акико колебалась.

– Ты уверена, что не хочешь его подержать?

Нори отвернулась.

По правде говоря, она не могла заставить себя прикоснуться к нему. Ее выбор сделал малыша ублюдком. Ее выбор сделал его сиротой. Ее выбор сделал его первым сыном, но тем, кто никогда ничего не унаследует, кто навсегда останется в тени своего младшего брата. Сводного брата.

Сына, которого она родит от тщательно отобранного будущего мужа.

Ноа получил краткое письмо, полное лжи о том, что она больше не любит его, и мольбы ее забыть.

Нори искренне надеялась, что он не заметит пятен слез на странице. Она надеялась, что он ее возненавидит. Что унижение и гнев помогут ему выстоять, пока она не станет лишь далеким воспоминанием. Он был молод, ему едва исполнилось двадцать, и, если повезет, он оправится. Она не позволяла себе думать об альтернативе.

Потому что альтернатива делала ее монстром.

Элис получила более глубокое представление об истине, но они, вероятно, никогда больше не увидятся.

Она нарушила свое обещание. Она стала Иудой для тех, кто любил ее больше всего.

Это были лишь первые жертвы на избранном ею пути. Нори знала, что будут и другие.

– Отнеси его в его комнату и накорми, – велела она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдавал холода, царившего в душе.

Глаза Акико наполнились слезами.

– О, маленькая госпожа, он твой сын. Разве ты не хочешь к нему прикоснуться?

Нори удалось слегка улыбнуться.

– Может быть, завтра.

Поскольку Акико была занята уходом за ребенком, именно ее дочь Мидори ухаживала за Нори на протяжении большей части ее выздоровления. Она была приятной девушкой, которая любила поболтать о моде и фильмах. Она смотрела на Нори восхищенным взглядом, ее щеки краснели от поклонения герою.

– Вы такая красивая, – сказала она однажды, расчесывая волосы Нори у туалетного столика.

Нори улыбнулась.

– Как и ты.

Мидори пожала плечами.

– Мальчики в школе так не думают.

– Мальчики в школе глупые.

Мидори хихикнула.

– Может быть. Боюсь только, тогда я парня не заведу.

Она заколебалась и отвела взгляд.

Нори наклонила голову.

– Что такое?

Девочка покраснела.

– Ничего. Не мое дело. Мама говорит, что я слишком много болтаю.

– Ничего, – мягко сказала Нори. – Спрашивай.

Мидори переминалась с ноги на ногу.

– Вы… у вас был парень. Я имею в виду жених. Вы собирались выйти за него замуж?

Нори почувствовала, как у нее скрутило живот. Она постаралась не морщиться.

– Да.

– И он… отец ребенка?

Боль усилилась.

– Да.

– Но вы не можете быть с ним, – заключила Мидори, – потому что вы должны выйти замуж за респектабельного достойного мужчину и родить законного ребенка. Так говорит мама.

Нори подавила раздражение.

– Да, все верно.

– Но почему? – выпалила Мидори. – Почему вы не можете поступать так, как хотите? Как только леди Юко умрет, разве не вы будете главой?

Нори глубоко вздохнула и посмотрела на свое напряженное лицо в зеркале. Ей пришлось напомнить себе, что темные махинации ее семьи неочевидны этой наивной девушке.

Точно так же, как когда-то они были неочевидны для нее.

– Это невозможно, – прямо сказала она. – Во-первых, меня и так с трудом принимают такой, какая я есть. Правильный муж с правильным именем – мой единственный шанс. Если бы я вышла замуж за иностранца, нас обоих выгнали бы в мгновение ока.

Мидори сморщила нос.

– Но разве вы не можете завести любовника? Если это сделает вас счастливой?

Нори с сомнением подняла бровь.

– Нет. Я не мужчина. Меня назовут шлюхой – если уже не назвали, – и никто не станет меня слушать. А кроме того… – ее голос дрогнул, – ему могут причинить боль.

Мидори ахнула.

– Они бы сделали такое?

Конечно, сделали бы. Они перережут ему горло перед завтраком и невозмутимо сядут пить чай. А потом, после ужина, перережут горло мне.

– Лучше не рисковать, – ответила Нори, заставляя себя улыбнуться. – Кроме того, мой Ноа никогда бы не согласился сидеть в тени и смотреть, как я выхожу замуж за другого мужчину, смотреть, как у меня рождаются дети от другого мужчины. Он никогда не смог бы наблюдать, как мое наследство минует нашего сына – а любой мужчина, за которого я выйду замуж, будет настаивать на этом. Иначе вообще нет смысла брать меня замуж.

Нори закрыла глаза.

– Ноа заслуживает лучшего. Если бы ты только знала его, ты бы поняла, что он заслуживает…

Всего.

Нижняя губа Мидори задрожала.

– Это несправедливо. Если у вас есть сила, вы не должны терять то, что любите. В этом же вся суть.

Нори впилась ногтями в ладонь.

– Я бы хотела, чтобы все было так. Но у меня нет власти, если меня не уважают. И меня нельзя уважать, если я не играю по правилам. По крайней мере, некоторым.

– А оставшиеся? – тихо спросила Мидори.

Нори встретилась с ней взглядом.

– Я буду устанавливать свои собственные правила.

– Вы сумеете? – с сомнением спросила Мидори. – Вам позволят?

– Я должна, – просто сказала Нори. – Я дала обе-щание.

Мидори едва удерживалась от слез.

– Но вы все еще его любите?

Нори застыла. На мгновение она оказалась в другом месте.

Крошечная церковь, вокруг которой цветет ароматная жимолость, и теплые руки, которые ее обнимают.

– Люблю.

Мидори моргнула, явно пытаясь выглядеть веселой.

– Просто семью вы любите больше?

Теперь Нори чувствовала запах чего-то другого. Свежая канифоль. Лимоны. И васаби. Всегда слишком много васаби.

– Да, – тихо сказала она. – Свою семью я люблю больше.

* * *

Колесо судьбы повернулось.

Несколько недель спустя Нори поднялась с постели и обнаружила, что мир не ждал ее выздоровления.

Юко, не теряя времени, организовала банкеты и вечеринки для всего Киото, возможно, даже для всей Японии, чтобы встретиться с таинственным новым наследником семьи. Ложь заключалась в том, что Нори была давно потерянной дочерью Сейко Камидзы и Ясуэя Тодо, отца Акиры. Никто в это не верил, но никому не было до этого дела. Все добивались дружбы с богатой влиятельной семьей. При подходящем муже никаких вопросов не возникнет. Им было неважно, кто носит корону. В конечном итоге, все были заняты собой.

В ее комнату доставили стопки секретных документов, и Нори внимательно их изучила. Сумма денег, которые скоро ей достанутся, была поистине астрономической. По ее расчетам, она могла бы купить несколько островов и не обеднеть.

Были десятки других домов, некоторые здесь, некоторые за границей. Были предприятия, легальные и не очень; среди них бордель, в который ее когда-то отправили – целую жизнь назад.

Нори взяла красную ручку и вычеркнула его из списка. Для персонала примут отдельные меры, но не было и речи о том, чтобы наживаться на отчаянии и унижении молодых женщин и развращенности эгоистичных мужчин.

Теперь бабушка вызывала ее каждый день.

Хотя Нори боялась походов в темную комнату, где пахло смертью, какая-то тайная часть ее была очарована разворачивающейся перед ней картиной. Подобно лошади, у которой сняли шоры, она внезапно смогла увидеть мир, в котором родилась.

Она сидела на маленьком табурете рядом с кроватью и слушала. Юко, как обычно, было что сказать.

– Когда будешь общаться со своими советниками, ясно дай им понять, что последнее слово за тобой. Держи ногу на их шеях. И плевать, что им не понравится это – или ты.

– Разве мне не надо нравиться людям? – рискнула Нор-и.

– Нет, – отрезала Юко. – Ты можешь быть очаровательной, ты можешь сиять перед ними, как святая икона, но им не обязательно любить тебя. Гораздо важнее, чтобы они тебя уважали.

Нори заерзала на стуле. Даже сейчас она сомневалась, что девушка, которая была рождена и воспитана, чтобы повиноваться, в состоянии командовать.

– Ты не должна показывать свое доброе сердце, – продолжала Юко. – Закончишь тем, что сдохнешь в канаве. Слишком многие захотят занять твое место и возненавидят тебя за то, что ты женщина, за то, что родилась такой низкой и поднялась так высоко

– Но вы правили, – сказала Нори, – хотя и женщина.

«Безжалостно», – подумала она.

Юко ухмыльнулась. Ее кожа была мертвенно-бледной, но глаза сверкали.

– Ты думаешь, я чудовище… Когда ты окажешься на моем месте, ты поймешь. Когда мне досталась власть, я была молодой девушкой, моложе тебя, с ужасным мужем, но я не отступила и не позволила ему управлять мной. Я не покорилась бесчисленным мужчинам, которые пытались подчинить меня своей воле. Я была умнее их всех и медленно прокладывала путь к их уважению. Я была прекрасным цветком, но у меня были шипы! Ничего, научишься. Ты поймешь меня лучше, когда я умру. Теперь ты глава рода, глава династии. Ты увидишь, на что способна ради защиты любимого. Ты будешь в ужасе от содеянного – и все равно будешь так поступать.

Нори покачала головой.

– Я никогда не буду такой, как вы.

– Тогда ты падешь, – просто сказала Юко.

Нори встала.

– Я не паду, – тихо возразила она. – Ибо вы не единственный пример, который я видела перед собой. Я действительно учусь у вас – вы правы, – но я знала кое-кого, кто был добрым, но твердым. Кто был честен, но держал язык за зубами. Кто был умен и мудр не по годам. Кто понял, что мы должны смотреть в будущее, а не в прошлое, если хотим выжить. Как видите, обаасама, совершенно случайно я была создана для своей новой судьбы. Только не вами.

Юко прищурила глаза.

– Тебе придется быть сильной. Чтобы руководить, нужна сила.

– Чтобы выжить, нужна сила, – спокойно поправила ее Нори. – И именно этому меня научили вы, бабушка.

Юко криво улыбнулась. Ее огонь погас. Она откинулась на подушки и закрыла глаза.

– Может быть только один правитель, – произнесла Юко. – Если это не ты, то тот, кто намерен тебя уничтожить.

Нори кивнула.

– А теперь оставь меня, – выдохнула бабушка. – Мне нужно поспать. Я чувствую, что скоро засну надолго.

Нори поклонилась.

– Последний вопрос, обаасама…

Юко издала хриплый звук, показывая, что она слушает.

– Ты сожалеешь о чем-нибудь?

Вопрос повис в воздух. Старая женщина отвернулась.

– О многом, – тихо ответила она. – И ни о чем.

Нори охватило разочарование. О целой жизни не расскажешь за оставшееся время.

– Я не понимаю.

– Поймешь, – сказала Юко, и слова прозвучали как проклятие. – Ты все поймешь, Нори.

* * *

Нори молчала о своих планах закрыть бордель. Никому не нужно о них знать. И меньше всего – бабушке.

Скоро она будет свободна делать все, что пожелает. Нет нужды насмехаться над умирающей женщиной.

Это было бы недостойно.

И, как ни странно, она поняла, что жалеет Юко Камидзу больше, чем ненавидит.

Когда бабушка умрет, ее смерть оставит зияющую черную дыру в мире Нори. Не будет никого, кто мог бы направить ее по новому пути. Она останется одна.

Прошло много лет с тех пор, как кто-нибудь видел ее мать. Считая ее мертвой, Юко все же согласилась отправить три поисковые группы, хотя след остыл и шансы были невелики.

В те дни у Нори не было никакого покоя. Все от нее что-то хотели. Вероятно, так будет всю ее оставшуюся жизнь.

Акико, напевая, поправляла на ней новое платье для официального приема.

– Надо достать драгоценности из хранилища, посмотреть, что подойдет к этому платью. Ваша бабушка дала совершенно ясные указания: вы должны сиять. – Горничная понизила голос. – Я полагаю, там будет джентльмен, которому она сделала намек относительно вашей руки и сердца. Она надеется, что он найдет вас приятной.

Нори сморщила нос.

– Но прием только через несколько недель.

– До тех пор вы будете полностью заняты, – напомнила ей Акико. – Вам и плюнуть будет некогда, маленькая госпожа. Ваша бабушка спешит передать вам все, пока она еще дышит. Люди должны знать, что такова ее воля.

Нори угрюмо посмотрела на свои босые ноги.

– Так будет всегда?

– Потом станет легче, – пообещала Акико. – И у вас есть я, чтобы присматривать за ребенком, не нужно беспокоиться.

Нори вздрогнула.

– Он здоров?

– Совершенно, – ответила Акико, посмотрев на напряженное лицо Нори. – Ах, моя дорогая, не мучайте себя виной. За ним очень хорошо присматривают. Ваша досточтимая бабушка тоже никогда не утруждала себя посещением детской. Для этого и существуют слуги.

Нори застыла на месте. Что-то сдвинулось внутри нее, как валун, который медленно, но верно начал катиться вниз по склону.

Я не буду такой, как вы.

Как пафосно она объявила свое намерение, и какими пустыми казались эти слова сейчас; она была пристыжена до глубины души.

– Я боюсь. Я боюсь даже прикоснуться к нему.

– Вы боитесь, потому что любите, – сказала Акико. – Любить ребенка – это величайший ужас на свете. Всю жизнь до смерти беспокоиться о каждом его шаге… Это пытка и одновременно огромная радость.

– Я всегда знала, что не смогу, – прошептала Нори.

– Это только начало, госпожа. Вы уже понимаете – жизнь полна сюрпризов.

* * *

Дни были расписаны до последней минуты. Но когда наступала ночь, Нори оставалась одна. Она бесшумно ходила по дому, словно все еще была ребенком, которому есть что скрывать.

Детская располагалась в дальнем конце западного крыла. Нори проскользнула внутрь. Ночная медсестра крепко спала в кресле-качалке. Кто-то выкрасил стены в темно-синий цвет, как океан в полночь, на полках стояли мягкие игрушки.

Не дыша, Нори заглянула за борт кроватки из красного дерева.

Ребенок моргнул. Раскрыв задумчивые глаза, как будто понимая значение момента, он сжал крошечную ручку в пухлый маленький кулачок и протянул ей. И улыбнулся.

Она постучала указательным пальцем по кулачку.

– Привет, – прошептала Нори. – Я твоя мама. Боюсь, здесь тебе не очень повезло.

Он хихикнул и протянул к ней обе ручки.

Не успев даже подумать, она подняла малыша и завернула в толстое синее одеяло.

– Я не знаю, что тебе сказать, – жалобно проговорила Нори.

Малыш выпустил пузырек слюны и устроился в ее объятиях. Ничего легче и ничего тяжелее она никогда в руках не держала.

– Для тебя все будет по-другому, – поклялась Нори сыну, проводя ладонью по тонким кудряшкам. – Я позабочусь, чтобы все было по-другому.

Он схватил ее за мизинец.

– И я расскажу тебе о твоем имени. Когда-нибудь я расскажу тебе все обо всем.

Малыш улыбнулся, вытянув пальцы ног, а затем его янтарные глаза закрылись, и он замер, только маленькая грудь поднималась и опускалась.

Нори уложила его обратно в кроватку и вышла из комнаты, зная, что есть только одно место, куда она может пойти.

Теперь ночи стали для нее драгоценны.

И этой ночью она оказалась в саду, глядя в багряное небо.

Нори забралась на нижние ветви своего любимого дерева и посмотрела на луну. Сегодня она чувствовала, что может сорвать ее с законного места и носить на шее, как жемчужину.

Нори спрятала это чувство в свою копилку счастливых моментов в самом укромном уголке памяти. Много позже, когда наваливалась слабость, она обращалась к этим воспоминаниям, чтобы стать сильнее.

Ее насест был мокрым – вечером шел дождь. И завтра или послезавтра, скорее всего, пойдет снова.

Нори знала, что амаай – перерыв между дождями – не может длиться долго. Она не знала, какой дождь придет. Однако знала, что переживет его.

Зашелестел ветер, рождая иллюзию знакомого смеха. И хотя стояла декабрьская ночь, кожа Нори была невероятно теплой, словно ее целовал невидимый огонь.

Именно в эти редкие моменты она чувствовала его.

Обжигающий свет солнца Киото.

Благодарности

Спасибо моему фантастическому редактору Стефани Келли за то, что отшлифовала эту книгу до блеска. Спасибо тебе за то, что ты замечательный защитник истории, которая так много значит для меня. Твой талант может сравниться только с твоим терпением. Ты потрясающая, я не могла бы желать большего. Всем в «Даттоне»: большое вам спасибо за вашу тяжелую работу, опыт и веру.

Моя глубочайшая благодарность моему агенту, единственной и неповторимой Ребекке Шерер, за то, что она была моим защитником и поклонником номер один. Ты осуществила мои мечты и поверила в меня, когда я сомневалась в себе. Тебе и всем в JRA: я многим вам обязана и благодарю от всего сердца.

Папа, большое тебе спасибо за то, что поддерживал меня. Я знаю, что тебе было нелегко воспитывать мечтателя. Эта книга – лишь малая часть моего лабиринта грез, но я надеюсь, что ты мной гордишься. Я никогда не сдаюсь.

Мама и тетя, спасибо вам обеим за то, что вы первыми поверили в меня. Мама, спасибо за летние месяцы, когда ты возила меня на курсы писательского мастерства и коллеги-зануды заставили меня почувствовать, что я не остров. Спасибо, что убивала субботы, позволяя мне читать все в книжном магазине, и притворялась, что не видела меня с фонариком под одеялом ночью.

Моим бабушке и дедушке: спасибо за то, что научили меня ценить достоинство, честь и силу быть доброй в часто недобром мире.

Ханна, моя дорогая, я люблю тебя и всегда буду любить. Лиз, спасибо тебе за то, что стояла рядом со мной в темноте. Я никогда этого не забуду. Спасибо вам обеим за то, что прочитали бессвязные первые наброски этого романа.

Оливер, Остин, Аслан, Момо, Клео: спасибо вам за всю бесплатную терапию. Моя милая маленькая Люкс, я скучаю по тебе.

Профессор О’Хар, большое спасибо за то, что потворствовали моим разглагольствованиям и убеждали в том, что у меня есть талант и сила духа, чтобы сесть за работу. В плохие дни я повторяю ваши слова как мантру: я добьюсь.

С моей стороны было бы упущением не поблагодарить мою удивительную мачеху, Антонеллу. Ты первой показала мне, что именно любовь, а не кровные узы, создает связи, которыми мы дорожим. Спасибо, что терпеливо слушала мою болтовню о предтечах этих персонажей по дороге в старший класс школы. Мне жаль, что я убила того парня. Я за столь многое должна тебя поблагодарить, что достаточно сказать просто: спасибо за все. Ti voglio bene[31].

Моему дорогому Джастину: я обожаю тебя сверх всякой меры. Спасибо тебе за то, что поддерживаешь меня, пичкаешь сладкими напитками и всегда в меня веришь. С тобой я как лебедь, который чувствует себя любимой половиной пары.

Спасибо всем, кто читает эту книгу: потерянным, найденным и тем, кто где-то посередине.

И, наконец, спасибо моему бывшему «я»: за то, что пережила дождь.

Примечания

1

Период в истории Японии с 23 октября 1868 года по 30 июля 1912 года (Здесь и далее прим. перев.).

2

Уважительное обращение к матери в японском языке.

3

Добрый вечер (яп.).

4

Крайне уважительное обращение к бабушке в японском языке.

5

Добрый день (яп.).

6

Желтохвост (яп.).

7

Вежливая форма благодарности в японском языке.

8

Да (яп.).

9

Доброе утро (яп.).

10

Японская рисовая каша.

11

Древняя несамурайская придворная аристократия.

12

Высшая японская аристократия эпохи Мэйдзи.

13

Прости (яп.).

14

Правда? (яп.)

15

Почему? (яп.)

16

Район гейш в Японии.

17

Уменьшительно-ласкательный именной суффикс в японском языке.

18

Дом, где проживают гейши.

19

Э-э… (яп.)

20

Да ладно? (яп.)

21

Традиционная японская прическа – длинные прямые распущенные волосы, которые аккуратно лежат на плечах.

22

Непрозрачная раздвижная перегородка для деления японской комнаты на части.

23

Дурочка (яп.).

24

Не делай этого (яп.).

25

Шарики из жидкого теста с начинкой из осьминога и других ингредиентов.

26

Дорогой (яп.).

27

Угорь (яп.).

28

Прошу прощения (яп.).

29

Знаю (яп.).

30

Младшая сестра (яп.).

31

Я тебя люблю (итал.).

Content

Аша Лемми
Пятьдесят слов дождя

Пролог

Часть I

Глава первая Песнь воды

Глава вторая Мальчик со скрипкой

Глава третья Хикари (Свет)

Глава четвертая «Аве Мария»

Глава пятая Лютики

Глава шестая Амэ (Дождь)

Часть II

Глава седьмая Изгнание

Глава восьмая Песнь дерева

Глава девятая Тупик

Глава десятая Соната

Глава одиннадцатая Да не убоюсь я зла

Глава двенадцатая Единственное, что бессмертно

Часть III

Глава тринадцатая Реквием по предателю

Глава четырнадцатая Песнь ночи

Глава пятнадцатая Аврора

Часть IV

Глава шестнадцатая Кожа

Глава семнадцатая Но дома нигде нет

Глава восемнадцатая Хризантема

Благодарности

Примечания