Вера Синельникова

Поймём ли мы когда-нибудь друг друга?

Моему сыну Иваниву Алексею Фёдоровичу

Глава первая

(Переписка Даны и Михаила 1963–1964 гг)

21.07.1963 г

Дана Смыслова

Малгородок

Здравствуй!

В общем, так. Я решила написать всё начистоту. А там — будь, что будет. Если то, чем полно моё сердце — мираж, пусть он исчезнет. А если правда …. О! Если это правда!

Твоя немногословность всегда действовала на меня, как магнит. Но понять, почему ты молчишь сейчас, я не в силах. И не только это. Ещё в тот день, когда ты провожал меня в аэропорт, я спросила себя: а может, ничего не было, и нет? Ведь ты почти не смотрел на меня. Ты был сосредоточен на страшно важном деле — выпускал дым в окно автобуса. Потом вдруг вспомнил о какой-то старой фотоплёнке, и всё порывался найти её, усердно выворачивая карманы. На вопрос, писать ли тебе, ответил: как хочешь. И, в конце концов, пожал мне руку!

Я ревела всю дорогу. А потом стала думать: нет, тут что-то не так, нелепость нашего расставания, наверное, мучает его самого, он обязательно напишет, и всё прояснится. Пять дней — такой я установила срок ожидания. Потом накинула ещё пять на нелётную погоду. И ещё пять — на твою замедленную реакцию. Но напрасно я терзала крышку нашего фанерного почтового ящика …

Если бы что-то случилось с тобой, я бы почувствовала сразу. А то ведь знаю: сидишь, как обычно, целыми днями на кафедре, отвлекаясь от своих железяк лишь затем, чтобы проглотить пару холодных сарделек.

Но скажи: неужели ты не вспоминаешь обо мне? Неужели у тебя не болит душа? Отзовись же! Я жду.

Я сама не верю, что отправлю это письмо. У меня такое чувство, какое бывало в детстве, когда я, поспорив с мальчишками, ходила в полночь купаться на пруд за городским кладбищем. Я знала, что водяной не схватит меня за ногу и не утащит в подводное царство, но дыхание перехватывало от ощущения жуткой тайны. Так и теперь. В глубине души я не сомневаюсь, что ты ждёшь моего письма и будешь ему рад. Но мысль «а вдруг» заставляет замирать сердце. А вдруг ты не ответишь, вдруг ничего не поймёшь? Не поверишь?

Но неужели моё сердце обманывает меня?

_ _ _

30. 07. 1963г

Михаил Глыба

Славгород

Ты не ошиблась, Данусь! Твоё письмо обрадовало меня. Но и озадачило порядком. Не скрою, два дня я скакал телёнком. Но теперь, когда ко мне вернулась способность хоть немного соображать, меня неотступно преследуют вопросы и сомнения. И это не потому, что я не понимаю тебя или тебе не верю. Просто, может быть, ты и сама не представляешь себе всей сложности или даже недосягаемости того, что ты надумала, к чему прикоснулась.

Сегодня я прошёл все семь наших любимых маршрутов, искурил, бог знает, сколько папирос, думал о своей жизни, о нас с тобой и, разумеется, ни к чему мудрому не пришёл. Пытался я рассуждать более или менее здраво. Что из этого вышло, судить тебе. По крайней мере, не сомневайся в искренности моих признаний.

Встреча и дружба с тобой были для меня полнейшей неожиданностью. В сущности, я уже ничего не ждал и не искал. Сказать, что я чуждаюсь людей, было бы слишком сильно и, пожалуй, несправедливо, но всё же я предпочитаю одиночество. Я приучил себя к мысли, что не следует ждать от жизни подарков, кроме, разве, мелких житейских радостей. Я не отрицаю жизнь. Нет. Просто не могу уже пить её с прежней жаждой, всякий раз предчувствуя тяжкое похмелье.

Радость, которую дала мне ты, была выше всех моих ожиданий и надежд. Ничего чище и светлее судьба мне не дарила. Но если у меня и возникал когда-нибудь соблазн удержать эту радость, я убивал его в зародыше. Почему? Всякий ответ, Данусь, будет приблизительным. Счастье, радость эфемерны по своей природе. Можно ли продлить цветение черёмухи? Но дело не только в этом. Тебя, пожалуй, удивит моё признание, но я не только не роптал, а даже считал своей удачей то, что в твоей жизни есть Реня. Существует странная закономерность, которую я не могу объяснить — могу только обозначить. В каждом общении заложено зерно разлада и не прорастает оно лишь при очень коротком или протяжённом во времени, но поверхностном знакомстве. Мы ищем в человеке не то, что в нём есть, а то, что нам нужно. Мы обманываем себя, позволяем разыгрываться своему воображению, льстим себя необоснованными надеждами, а потом, найдя совсем не то, на что рассчитывали, кричим «караул!». Так что, если не хочешь терять человека, не стоит подходить к нему слишком близко. Я даже благодарил судьбу, что между нами стоит Реня, о соперничестве, с которым нечего было и помышлять — поэт, красавец, именной стипендиат! Случалось, правда, кулаки мои чесались, когда я видел вас вместе, но всякий раз меня удерживал мой собственный эгоизм. Я рассчитывал, что ты скоро уедешь, и мне удастся сохранить монолитным, без единой трещинки, огромный кусок радости. Простившись с тобой в аэропорту, я поздравил себя с выдержкой. А потом с головой ушёл в работу — это здорово спасает от тоски.

Сейчас, видя, с какой отчаянной решимостью ты идёшь мне навстречу, я не знаю, радоваться мне или плакать. Не могу не задаваться вопросами, чем же был и что есть для тебя Реня, что найдёшь ты во мне, и что ждёт нас обоих?

Тебя привлекает моё немногословие. Я не стал бы это качество причислять к бесспорным достоинствам. Нетрудно в век лицемерия, беспримерного и всеобъемлющего, когда лозунги опошлены, идеи скомпрометированы, искренность высмеяна, научиться не придавать значения словам. Если бы я не был столь неуклюжим и в такой же степени немузыкален, (это касается способности к воспроизведению — с восприятием у меня всё в порядке), я бы выражался посредством балетных «па» или виртуозных пассажей — в танце и в музыке, по крайней мере, почти невозможно солгать, сфальшивить. Втайне я надеюсь, что придёт время, когда люди научатся понимать друг друга без слов.

По отношению ко мне, Данусь, ты слишком доверяешь своему воображению. Я не чудовище, но наверняка не то, что ты обо мне думаешь, и уж точно не ангел. Было бы жаль, если бы ты не приняла моих предупреждений всерьёз. Из того, что ты, насколько мне известно, высоко ценишь в людях, я в себе не нахожу ничего. По утрам я не занимаюсь гимнастикой. При наличии повода не отказываюсь выпить и плотно закусить. Я не умею танцевать, дарить женщинам цветы. Предпочитаю хорошую русскую баньку всем политическим дискуссиям, вместе взятым. Не склонен к борьбе за «лучезарное будущее» и т. д. и т. п.

И я говорю тебе: пока не поздно, улыбнись своей фантазии, не уверяй себя в том, что со мной ты много потеряешь, и я вполне примирюсь с участием тех, кто постепенно стирается в памяти …

Но всю жизнь я буду признателен тебе за дни, проведённые с тобой, за искреннее твоё ко мне участие, за нашу дружбу.

Мир павшим.

_ _ _

7. 08. 1963г

Дана

Малгородок

Ну, здравствуй, не чудовище и не ангел!

Обходиться без слов! Да разве можно представить себе немую Землю? Землю без стихов, без песен, без сказок?

Поселись на необитаемом острове, воздвигни вокруг своего жилья стены, закрой наглухо ставнями окна — от чего ты не сможешь укрыться в этом оплоте одиночества? От тоски по слову — живой нити, связующей нас с людьми. Рука сама потянется к книжной полке.

Представь себе, что не было на Земле верных рыцарей Слова. Что Гомер, Блок, Лермонтов, Есенин унесли с собой открытые ими тайны красоты и печали мира. Что было бы с нами? Мы были бы нищими и копались бы в пыли будней, отыскивая зёрна истин, которые сегодня у нас в крови.

А твоё письмо! Если бы не оно, разве был бы напоен радостью воздух? Разве я чувствовала бы за спиной лёгкие сильные крылья?

Скажи, ты летаешь во сне? У меня это обычное дело. Я давно верю, что умею летать. И летала бы уже наяву. Но каждый раз в тот момент, когда остаётся только легонько оттолкнуться от земли, кто-нибудь обязательно всё испортит. Вот сегодня. Всё утро меня подмывало что-нибудь сотворить, и разговаривая в саду с мамой, я ни с того, ни с чего сделала переворот и чистенькое сальто. Без разбега и почти без напряжения. Ещё бы чуть-чуть, и я взлетела бы над садом. Но мама! Она посмотрела на меня с таким отчаянием! Она всплеснула руками и воскликнула:

— Господи! И когда ты, наконец, повзрослеешь?!

Девчонки в общежитии тоже нередко задавали мне этот вопрос. Интересно, что они имели в виду? Что в их понятии — повзрослеть? Избавиться от радости жизни? Перестать мечтать?

О да! Я фантазёрка! Но скажи, разве так не бывает на свете, что человек мечтает о чём-нибудь страстно и сосредоточенно, и мечта его сбывается? Кто-то кого-то очень ждёт, и кто-то к кому-то, наконец, приходит?

Кроме того, господин Скептик, иногда скачущий телёнком, но чаще рассуждающий слишком здраво, позвольте доложить Вам, что всё же по части фантазий вы перещеголяли меня. Чего стоит одна изящная теория, объясняющая, почему Вы не поцеловали меня в аэропорту. Какая прозорливость! Какая несравненная, неземная логика! Потерять, чтобы не разбить! Отдать, чтобы сохранить подольше!

Скажи, неужели ты действительно не знал, в кого был влюблён Реня все студенческие годы? На осенних фотовыставках нашего факультета всегда было несколько стендов, посвященных Ей. Она стоит у окна. Улыбается. Грустит. Задумалась. Плачет. Сдаёт экзамен. Когда в университетской газете появились Ренины стихи, ни для кого не было секретом, кому они посвящены. Как он любил её! И любит, наверное, до сих пор. Когда они были рядом, казалось, нет людей, в большей степени созданных друг для друга. Почему она его отвергла? Почему вышла замуж за обжору-хоккеиста? Вот драма сердца и загадка для ума. Но я в этой драме не играла главную роль.

Я была для Рени громоотводом. Он изливал передо мной душу и читал предназначенные Ей стихи. Нас часто видели вместе, и, наверное, это очень походило на роман. Он водил меня в театр, в филармонию, в тир. Даже на футбол т на заседание ЛИТО. Он достал мне велосипед, и мы ездили вдвоём за город. Зная моё пристрастие к цитрусовым, он тратил на них добрую половину своей стипендии. «Что-то запахло апельсинами, кажется, твой папаша идёт», — говорили мои девчонки. Реня из-за моего маленького роста и «пионерского» характера называл меня дочкой. Трудно сказать, чем бы закончилась наша апельсиновая дружба, если бы однажды на выставке Родена я не встретилась взглядом стобой. Я сразу поняла тогда, что это неспроста, и меня наполнило предчувствие продолжения. Ты стал появляться на танцах. Ненадолго. Молча стоял у двери. Я не смотрела в твою сторону, но всегда безошибочно определяла твой приход. Исчезновение тоже. К тому времени, как ты заговорил со мной впервые, мне казалось, что мы знакомы сто тысяч лет. Я догадывалась, что любимое твоё занятие — бродить в раздумьях по набережной Вольной реки, что никакая пропаганда не в силах привить тебе любовь к утренней гимнастике и что мне надо привыкать обходиться без цветов. Только всё это, можешь себе представить, ничуточки меня не пугало. А сейчас я угадала в тебе то, что несравненно дороже спортивной подтянутости или изысканных манер и что ты не смог замаскировать отрезвляющими приёмчиками своего послания. Пока ты разглагольствовал о собственном эгоизме, выдержке и пренебрежении к словам, я по шаткой лесенке из корявых букв пробралась прямо к твоему сердцу и обнаружила в нём доброту и любовь к людям. Скажи, зачем ты прячешь эти сокровища так глубоко, в скорлупе скепсиса и недоверия к жизни? Ты всё равно не помещаешься в своём укрытии — хвостик торчит снаружи. Считай, что тебя застукали, и выбирайся поскорее на белый свет. Объясни мне себя. Расскажи, откуда эта нерешительность, эта непроглядная тьма. Расскажи мне всё. Я пойму.

Что касается твоих предупреждений, считай, что я приняла их совершенно всерьёз. Я не стану требовать от тебя букетов, в субботу сама буду отправлять тебя в баньку, а после — выдавать тебе ма-а-ленькую рюмочку напитка под названием горилка. На большее можешь не рассчитывать. Вот теперь и прикинь, кому из нас следует глубже задуматься, стоит ли продолжать общение.

Пока

Дорогу мечтателям!

_ _ _

21. 08. 1963г

Михаил

Пригород

Данусь!

Неделю таскал я в кармане твоё письмо, перечитывал его в метро, в электричках, на кафедре. Отвечать не решался, да и сейчас берусь за это дело со страхом — не знакомое мне до сих пор ощущение близости счастья борется во мне с опасением разочаровать тебя своими признаниями.

Ты просишь рассказать о себе. Ты ещё не знаешь, что неудачников и людей, много перенесших, не стоит расспрашивать об их прошлом. Но мне хочется отвечать на твои вопросы! Во-первых, я доверяю тебе безгранично. Это какая-то слепая, стихийная вера, возникшая чуть ли не с первых минут нашего знакомства. Во-вторых, честно говоря, мне давно уже хочется «выплакаться» — слишком невыносимо быть постоянно наедине со своими сокровенными мыслями. Возможно оттого, что я не пишу стихов и недостаточно общителен, чтобы использовать громоотводы, напряжение во мне иногда поднимается настолько, что я физически чувствую, как выгораю изнутри. Но «как сердцу высказать себя?» И будет ли тебе интересно? С чувством неуверенности и надежды начинаю я свою исповедь.

Что-то во мне ты и впрямь угадала, Данусь! Спасибо тебе! Но, пожалуй, самое главное ты видишь не таким, как оно есть. Наверно, я невольно сгустил краски, но, по крайней мере, ни о какой непроглядной тьме я не говорил и не следует присочинять. Я люблю жизнь. Люблю свет и тепло. Люблю птиц, грозу, розовые вечера. Люблю восход — он всегда бодрит, освежает, дарит надежду. Люблю слушать стариков — спокойных, примирённых с прошлым. Если продолжать список, вряд ли хватит бумаги.

Но люблю ли я людей? Если да, то, во всяком случае, не так, как думаешь об этом ты. Многие твердят о любви к людям, даже не задумываясь над этим. «Люблю» — и всё тут. Сегодня они любят, завтра ненавидят, послезавтра опять любят. Я не знаю, возможно ли здесь цельное последовательное чувство. В себе я не нахожу его, поэтому на словах отрёкся от этой любви. То есть я не мог убить её в себе целиком, просто она приняла другую форму. Любить абстрактно всё человечество, пожалуй, нехитрая штука. Гораздо труднее любить конкретных людей, у каждого из которых свои слабости, своя «философия», то есть мера вещей и понятий, в большинстве случаев не совпадающая с твоей собственной мерой, своя доля доброты…. К примеру, о своих товарищах по комнате я мог бы сказать много хорошего — отличные, в общем, ребята. Но всё же отдай я им свою душу, они растерзали бы её, не задумываясь. От непонимания. Ради развлечения. От природной жестокости, в конце концов. Зная это, я отгораживаюсь от них, замыкаюсь в себе, делаю себя, насколько это возможно, неуязвимым, и только в таком плане могу любить их — по-приятельски, не больше. В прочем, человек, Данусь, храбр только на словах. Вот я пишу, что делаю себя неуязвимым. Если бы это удавалось! Я знаю, как сделать, чтобы не было больно жить. Надо не принимать людей всерьёз. Какой это простой выход! И как трудно, почти невозможно им воспользоваться. То и дело возникает соблазн поверить, полюбить, понадеяться. Снова и снова мы обрекаем себя на боль, и она медленно разъедает нас, делая, в конце концов, неспособными к вере, любви и надежде.

Но что означает способность к любви? Что лежит в основе этого чувства, о котором мы столь часто и охотно толкуем? Мне кажется, из всех теорий, пытающихся объяснить феномен любви, ближе всего к истине теория человеческого эгоизма, любви к самому себе. В самом деле, в чьем сердце найдёшь ты подлинное бескорыстие? Разве что в сердце матери, да и то далеко не всегда. Сколько детей появляются на свет для того лишь, чтобы служить утешением матери, не говоря уже о диких плодах сладострастия. Возьми самое безобидное и, казалось бы, самое бескорыстное из проявлений любви — любовь к природе. Если ты говоришь, что любишь парк, ты ведь подразумеваешь, что тебе в нём хорошо. На лоне природы мы глубже понимаем и лучше чувствуем себя, нас она поит и кормит и даже создаёт иллюзию нашего всемогущества. Тут всё — эгоизм. И если сейчас мы спохватились и стали говорить о её охране, то лишь потому, что знаем: без неё — гибель. А отношения между мужчиной и женщиной! Вот двое. Они страстно любят друг друга. Но кто-то из них, допустим, он, охладел и покидает её. В эти минуты, забыв, что ещё вчера она так сильно его любила, она кричит: «Ты-эгоист! Ты-себялюбец! Ты во всём виноват!» А если изменила она, разве реакция будет иной? НО ведь если ты любишь не себя, а другого человека, разве ты не должен отпустить его в тот момент, когда ему становится с тобой скучно или плохо?

Я не решусь утверждать, что бескорыстие невозможно. Но это редкие, исключительные случаи. В жизни, честно говоря, я такого не видел, только читал об этом в книгах. И во мне бескорыстия, пожалуй, не больше, чем в других. Я был уверен, что люблю людей. Я продолжал их любить, когда они причиняли мне боль. Но когда раны стали нестерпимы, я готов был их возненавидеть. Правда, этого не случилось. В себе я не нахожу злобы. Но любовь моя, как я уже говорил, приняла совсем другую форму. Это не цельное безоглядное чувство, а пёстрая смесь из презрения, жалости, нежности, великодушия, иронии, отчаяния — оттенков, меняющихся в зависимости от того, каким боком ко мне поворачивается жизнь.

Каких людей мы любим, Данусь? Каких выбираем в друзья? Тех, кто понимает нас, кто нам сочувствует. Мы сочувствуем им тоже и пока уверены в их привязанности, легко прощаем им их слабости и недостатки. Но стоит им покинуть нас, мы готовы обвинить их во всех смертных грехах. Приходится признать, что наши разочарования так же непоследовательны, как и наши привязанности, и что в основе их лежит любовь к самому себе.

В этом принципе любви к самому себе всё хорошо, если самому быть человеком. Но именно в этом человеке заключена главная трудность. Очень много тумана, разных мелочей, которые не должны пострадать. Много противоречий, которые трудно или невозможно разрешить. Тебе, по-видимому, легче в этом отношении, потому что, насколько я понял, ты витаешь в мире фантазий и идей, и мелочи легко просеиваются сквозь сетку твоих логических построений. Между тем, самые замысловатые идеи и фантазии легче укладываются в схемы и выстраиваются в закономерности, чем самые простые бесхитростные чувства, которые, тем не менее, составляют, на мой взгляд, основу жизни. Но их, этих чувств, такая мешанина, и бывают они столь контрастны, что порой исключают друг друга, а иногда столь нелепы, что никак не согласуются с устремлениями разума … Право, не знаю, может ли кто-нибудь с уверенностью сказать, что в нас лишнее, а без чего обойтись невозможно.

Впрочем, глядя на скульптуру Родена, я иногда проникаюсь верой. Что можно найти золотую середину, где сливаются душа и тело, найти тот тонкий луч, по которому, легко балансируя, можно пройти по жизни, не содрогаясь от боли и не причиняя боли другим. Но, должен признаться, я даже не представляю, где вести поиски.

Вот видишь, сколько я нагородил вокруг того, что казалось тебе очевидным. Нет ясности в душе моей, Данусь! Зато в избытке есть другое, что уловила ты своим чутким сердцем — жажда взаимопонимания и тепла.

Иногда, оглядываясь назад, я удивляюсь, как мало, в сущности, из прожитого отстаивается в нашем сердце. Каких-нибудь два-три события резкими штрихами рисуют нашу судьбу, определяют наши характеры. И даже не сами события и не память о них, а оставленные ими следы.

Из своего безотцовского детства я вынес ощущение несбыточности желаний, насмешливости судьбы и саднящее, как рана, непреодолимое, как голод у переболевшего дистрофией, чувство одиночества. В годы отрочества и юности это чувство почти растворялось в надежде, что вот-вот, за следующим поворотом, на следующем витке судьбы, я найду нечто, против чего не будет ощетиниваться всё моё существо, что сделает мою жизнь ценной и необходимой в глазах других. Но всегда я оказывался обманут и, в конце концов, пришёл к твердому убеждению, что каждый из нас ужасающе одинок на земле, независимо от того, задумываемся мы об этом или нет. Эта истина, увы, непреложна, Данусь. Человек всегда одинок, как бы он ни открывал душу другому и как бы искренне ни пытался другой в неё проникнуть. В определённой обстановке удаётся слиться на миг, а затем всё становится на свои места. Дружба, любовь — глоток воды в пустыне. Лучше знать об этом, чтобы избавить себя от лишних страданий. В школьные годы внезапное отдаление, отчуждение моего единственного друга надолго обескровило меня, хотя, в сущности, я до сих пор в долгу перед судьбой за три года нашего общения. Мой друг, в общем-то, уже вполне взрослый, превратил меня из закомплексованного сопляка в сознающего свою глубину, уважающего себя человека. Кроме того, именно благодаря ему мне было куда уходить. Он подарил мне Кента, надолго ставшего моей опорой, моим кумиром. Даже когда я поостыл, избавившись от юношеского пламенного преклонения, главное, что я увидел в полотнах и книгах, во всей могучей личности этого удивительно цельного человека, осталось со мной. В той мере, в какой это было возможно, я впитал стремление выразить себя во всей полноте, без ужимок и лицедейства в угоду обстоятельствам и молве, не сковывая себя рамками ложных стандартов. Выразить себя со всем напряжением сил — как мужчина, как пловец, который бросается в бурный поток, чтобы либо выплыть, либо погибнуть.

У меня нет, Данусь, какого-нибудь определённого дара, таланта, который хотя бы обозначил направление пути, поэтому мне пришлось ориентироваться на свой характер. Главная моя черта — склонность к анализу и самоанализу, и я решил — это была моя сверхзадача — столкнуть себя в качестве орудия самопознания с жизнью. Бросив после третьего курса Политех, куда я поступил по настоянию матери, и, избежав по зрению армии, я решил следовать воздвигнутым мною принципам и ринулся в Сибирь. Контурными линиями я обозначил вехи своей будущей биографии: два десятилетия, насыщенных пёстрыми событиями, а затем подведение итогов, возможно, в форме книги, подобной урокам французских моралистов. Всё выглядело очень заманчиво, и я не понимал, отчего так убивается моя мать.

С бесстрашием неведения спешил я навстречу безжалостной громаде жизни. Бросил в рюкзак пару любимых книг, взяв ружьецо для охоты, и с этим нехитрым скарбом колесил по России без малого четыре года. Во мне было много настойчивости и физической силы, и если что-нибудь опрокидывало навзничь мои надежды, я упрямо шёл дальше. Я работал шофёром, лесорубом, плотником, ходил со старательской артелью, с геологами, плавал с рыбаками …

Я не жалею о тех годах. Когда с тебя сдирают кожу иллюзий, нельзя сказать, что это приятная процедура, но, по крайней мере, потом обрастаешь спасительной «скорлупой скепсиса и недоверия».

Больно было видеть разоряемую землю и настойчиво отлучаемый от правды, сбитый с толку словоблудием и ложной патетикой народ. Но поразило меня, признаюсь, другое: то, что в людях я ничего не нашёл нового, будто они сошли со страниц Еврипида, Бомарше, Гоголя или Бальзака. Если убрать колорит и каноны, присущие тому или иному времени, остаётся та же канва, та же суть.

Общался я с людьми, пожалуй, всех слоёв общества, за исключением самых высоких, к чему, впрочем, и не стремился. Рискуя быть не понятым, даже обруганным, всё же скажу, что самое большое удовольствие получал от общения с бродягами. Они, по крайней мере, лишены предрассудков. Наибольшее отвращение, даже омерзение внушали мне номенклатурные деятели всех масштабов. Между двумя этими категориями — бродягами и ура-патриотами, между минимумом и максимумом фальши — всякая публика. И славная, и скверная, и безликая, не оставившая в памяти и следа. Общая же схема отношений стара, как мир: сильный попирает слабого, наглый — робкого, хитрец старается обвести вокруг пальца простака, на каждую ложку ума по-прежнему приходится бочка самой, что ни на есть, беспросветной глупости, а подлинная честность одинока и смешна. Я улыбнулся невольно, прочитав твои слова об истинах, которые у нас в крови. Люди, Данусь, те же, что были на заре цивилизации. Такие же владеют нами страсти. Такие же совершаем мы ошибки. Тысячелетия опыта стоят за нашей спиной бесполезным грузом.

Ты можешь возражать мне, Данусь, но станешь ли ты спорить с Монтенем? Открываю наугад:

Ухищрения ли человеческого ума или природа заставила нас жить с оглядкой на других, но это приносит нам больше зла, чем добра … Нас не столько заботит, какова наша настоящая сущность, что мы такое в действительности, сколько то, какова эта сущность в глазах окружающих…

Причины и пружины наших даже самых жестоких волнений смехотворно ничтожны…

…но нам, почему я и сам не знаю, свойственна двойственность, и отсюда проистекает, что мы верим тому, чему вовсе не верим, и не в силах отделаться от того, что всячески осуждаем…

Монтень

Не о нас ли это сказано, Данусь? А между тем, Монтень учился у Плутарха и Сенеки, Лабрюйер не писал бы «характеры», не будь «характеров» Теофраста. В персонажах древнегреческой драматургии мы узнаём самих себя, а Достоевский для нас скорее будущее, чем прошлое.

Мы говорим: меняются времена. Но это меняются лишь его внешние приметы. Меняются формы проявления добра и зла, но общее их соотношение — не остаётся ли оно более или менее постоянным? Оглянись на прошлое. Рабство было с успехом заменено инквизицией и крестовыми походами. Когда не стало страшных эпидемий, появился динамит. Злодеяния фашизма перекрыли все достижения человечества. А какие запасы зла таятся в недрах нашего времени, мы можем только догадываться.

Мы так гордимся собой — тем, что оделись в синтетику и нашпиговали атмосферу спутниками, что отреклись от бога и что земля не кажется нам таинственной и необъятной. Но разве мы стали другими — более мудрыми или менее беспомощными? Социальный прогресс стремителен, но почему же так больно жить? Что давит нас с такой неослабевающей силой? Почему люди так жестоки по отношению к природе, к животным, друг к другу? Ты видела, как мальчишки бросают кошек в кипящую смолу? Ты ощущала горечь оскорблений, предательств, незаслуженных обид? Если нет, то тебе просто везло.

Есть много вопросов, Данусь, на которые невозможно ответить, если считать, что люди — совсем иные, чем те, что жили в прежние времена. Приходится признать, что жизнь — тот же океан, сотрясаемый бурями и ураганами, но, в сущности, неизменный.

Легко ли жить с сознанием тщетности своих усилий? Конечно, это мука. Но и облегчение, признаюсь, немалое. Вверить судьбу времени, встречая события и неожиданности на своём пути, как старых знакомых — вот и вся премудрость, которую я для себя вывел. Не бывает всё сплошь печальным. Чёрное всегда перемежается с белым. Где-то сердце оттает от хорошей песни, когда-то выпадает прекрасный солнечный день, неожиданно столкнёшься с благородством, с чистотой. Всё не так уж плохо, Данусь. Самое главное — быть честным с собой и с жизнью, остальное придёт само.

Выражение «строить свою судьбу» — не более чем гипербола. Удача, увы, не зависит ни от степени постижения мира, ни от личных достоинств и добродетелей. Ты можешь твёрдо усвоить правила уличного движения, а какой-нибудь пьяный дурак собьет тебя в самом неожиданном месте. И ещё: не следует слишком сильно стремиться к чему-либо. Судьба наказывает за такие вещи, подсовывая вовсе не то, что рисовало нам наше разгорячённое воображение.

Придя к таким выводам, я решил больше «не куролесить», как говорила моя мама, и снова пошёл учиться. Ребята, с которыми я подружился во время своей сибирской одиссеи, затащили меня в геофизику, и этим обстоятельством я доволен. Во-первых, я питаю пристрастие к тому, что ты называешь «железяками», во-вторых, в нашей профессии всегда к чему-то стремишься: зимой — в поле, летом — домой. А перемена мест и напряжённая работа избавляют от скуки.

Ну вот, Данусь, рассказал я тебе о своей, с позволения сказать, философии, о своих плутаниях. Что ещё? О чём умолчал? О любви?

Тут всё у меня было бестолково и стихийно, как, впрочем, и должно было быть. Самым сильным было последнее чувство. Объяснить его, разумеется, невозможно. Я отчётливо сознавал, что она — просто кукла, очень красивая, но без характера и мысли. И всё-таки она была для меня дороже всего на свете. Я готов был слепо повиноваться ей, выполнять любую её прихоть. Порой я сам поражался, глядя на себя: неужто можно так сильно любить человека? Да, да, понимаю, и тогда понимал, что нельзя позволять страсти так овладевать собой, нельзя делаться её рабом. Но чего стоят эти сытые бюргерские рассуждения, когда при одной мысли о ней кружится голова и покачивается под ногами земля? Год назад, когда я был в поле, она вышла замуж. Не знаю, может быть, она была права, что так поступила. Её избранник в самом деле более соответствует эталону надёжного семьянина — спокойный, деловой, без всяких рефлексий. Я не корил её. Я вообще ничего ей не сказал. Но душа моя после этой потери стала бесчувственной, словно окаменела.

Нет, я не возненавидел мир за то, что оказался не таким, каким мне хотелось его видеть. Я не проклял судьбу, считая себя самым горьким из неудачников. Я старался не пропитываться злобой и не захлебнуться жалостью к себе. Но я утратил энтузиазм в своих желаниях и принципах. Я стал почти равнодушен, Данусь. Наверное, «повзрослел». Горько признаваться в этом, но меньше всего мне хотелось бы вводить тебя в заблуждение.

Итак, я раскрыл свои карты, Данусь. Перед тобой я таков, как есть — не лучше и не хуже. Бедняк из бедняков. Из моего жизнь почти ничего не оставила.

Всё, Данусь. Конечная остановка. Здесь мне выходить. Я почти уверен, что исповедь моя тебя оттолкнёт. Да и странно было бы, если бы случилось иначе. Что я могу предложить тебе? Чем могу утешить?

И всё-таки, — какова логика, Данусь? — я не могу сказать, что во мне нет надежды. На что? На то, что ты — это выход, это жизнь. Прости мне мою слабость. Есть в тебе что-то такое, чему ум мой сопротивляется, а душа жаждет поверить.

Только ты не жалей меня. Вот этого мне бы совсем не хотелось.

Будь уверена — я выживу. И всегда буду считать, что дружба наша — самый солнечный, самый светлый отрезок моего пути.

Пусть жизнь щадит тебя, Данусь!

Попутного ветра!

С глубоким и искренним уважением

Михаил Глыба

_ _ _

28. 08. 1963г

Дана

Малгородок

Глупый ты мой медведь!

Страх разочаровать, неуверенность и надежда, готовность утратить …

Да я люблю тебя, слышишь? Люблю!

Помнишь, после поездки на Холодное озеро я заболела, и ты оставил меня в Пригороде, а сам уехал в общежитие в Славгород? Как-то вечером я сидела в уголке дивана, закутанная в одеяло. Софья Алексеевна реставрировала какую-то одежду. На гвоздике у двери висело твоё старое, видавшее виды пальто на все сезоны и давно вышедшая из моды огромная кепка. На книжной полке, попирая Мелвилла, Достоевского и Блока, стоял взлохмаченный смешной чертёнок с длинным хвостом, а за окном шёл дождь…И я поняла вдруг, что мне ничего на свете больше не нужно. Что ты не просто любимый, а единственный. Мой человек. О том, что ты вообще где-то есть на планете, я знала всегда. Только раньше это было что-то неопределённое, как все на свете грёзы — не то былинный герой, не то Иванушка-дурачок — большой, белокурый и синеглазый. Когда я училась на втором курсе, я встретила парня моих грёз. Я готова была поверить в чудо. Но скоро поняла, что это не он, то есть не ты. Для него я была обыкновенной девушкой, он не узнал меня. Потом выяснилось, что он женат. А однажды я была смертельно влюблена. В Серёжу Смыслова, своего однофамильца. Только это тоже быстро прошло. И вот что я скажу тебе: как бы там ни было, между собой и этим другим человеком я всегда ощущала стену. Так было даже с моим школьным рыцарем Антошей и, конечно же, с Реней. Стена — иначе я не могу сказать об этом. Я отлично сознавала, где кончается этот другой человек, и где начинаюсь я. А с тобой я не ощущаю этой преграды. Как будто ты — моё продолжение. Или начало. Или море, в котором я плыву. Или небо, в котором я растворяюсь. Я, может быть, не всё в тебе понимаю, но сердцем чувствую тебя верно — в этом я убедилась. Помнишь огромные серые замшелые валуны на берегу Холодного озера? Я подумала о них, когда читала твоё письмо. Прогреть бы тебя на солнышке, обвеять ветерком, поставить под тёплые ливни радости, и вся эта пёстрая смесь из презрения, жалости, отчаяния и неверия осыплется, как мох, обнажая гладкую и крепкую поверхность гранита. И ещё я подумала: просто невероятно, до чего мы с тобой похожи! Как будто созданы из одной порции материи. Но при этом, до чего мы всё-таки разные! Совсем, как озеро и облака. Не раз, читая твоё письмо, я восклицала: ты прав, о да, конечно же, ты прав. Прав во всём. Кроме того, разумеется, в чём ты абсолютно не прав.

Жизнь — океан, и страсти неизменны! Да всего лишь миллион лет назад те, о ком ты судишь сегодня так сурово, глодали косточки своих соседей и причмокивали от удовольствия, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.

Нет, не океан, а поток, начавшийся у родничка первой мысли, первой улыбки, и постепенно набирающий силу.

Монтень, бесспорно, мудрец, но к какому разряду причислишь ты Сент-Экзюпери, Уолта Уитмена? Послушай-ка!

Какое поразительное восхождение! Из расплавленной магмы, из того теста, из которого слеплены звёзды, из чудом зародившейся живой клетки вышли мы, люди, и поднимались всё выше и выше, ступень за ступенью, и вот мы пишем кантаты и измеряем созвездия… Это вечное чувство неутолённости возникает потому, что человек в своём развитии далеко не достиг вершины, и нам ещё надо понять самих себя и Вселенную…

Антуан де Сент-Экзюпери

Сегодня перед рассветом я взошёл на вершину горы и увидел кишащее звёздами небо и сказал моей душе: когда мы овладеем всеми этими шарами Вселенной и всеми их усладами, и всеми их знаниями, будет ли с нас довольно? И моя душа сказала: нет, этого мало для нас, мы пойдём мимо и дальше.

Уолт Уитмен

Это не просто удачные цитаты в подтверждение моей правоты, а точное отражение моего внутреннего состояния, ощущения жизни, как восхождения, как полёта к цели далёкой, но непрестанно зовущей и направляющей подобно огню маяка.

Я не рассчитываю, что бастион «почти равнодушия» падёт после первой атаки, но верь мне, придёт время, и над ним взовьется белый флаг. Вот увидишь, так и будет. Всё ещё будет! Твои странствия, поиски, разочарования — только прелюдия. Впереди — жизнь. Одна на двоих. И как ни думай об этом, всё нее могло быть и не будет иначе. Мы не могли разминуться. Найти то заветное, что мы оба ищем, можно только вместе. Твоей мудрости достаточно, чтобы отрицать, сомневаться, отсеивать ненужное, раскладывать по полочкам приобретённое. Чтобы двигаться вперёд, чтобы побеждать, нужна вера, из которой я, по утверждению Рени, состою на 99,9 %. Скажу тебе по секрету: хоть я обожаю свою мамулю — чистого ангела, ты сам в этом убедишься, — по сути своей, по крови я всё же отцовское дитя. От него, пробившегося из деревенских плотников в большую журналистику, я унаследовала несокрушимое упорство и веру, что будет так, как задумано. Он очень хотел сына и, наверно, поэтому воспитывал меня, как мальчишку — пел мне казачьи песни, играл со мной в городки, разрешал лазить по деревьям и вообще предоставлял полную свободу, что и закончилось весьма плачевно. Вопреки родительской воле я покинула Малгородок и уехала, чтобы встретиться с тобой. И вот теперь я снова на взлёте. Мамуля тайком утирает слёзы. Папка ворчит, конечно, но по-настоящему сердиться не может — слишком любит меня. Только время от времени приносит какую-нибудь банку с вареньем и пытается пристроить её в чемодан или баул. Я потихонечку вытаскиваю её, и уношу в подвал, но, тем не менее, багаж катастрофически растёт, и этот процесс сопровождается потоком причитаний, наставлений, предостережений и пр. Всё время выясняется, что о чём-то забыли, что-то не уложили, чем-то мудрым не напутствовали. Скорей бы в дорогу! Яблоками, грушами, виноградом я уже объелась — насытилась витаминами на всю предстоящую зиму, с соседками и друзьями уже попрощалась. Вот обнять бы ещё тебя! Крепко-крепко. Какое это было бы счастье! Небывалое, невообразимое.

Ну, пока.

Твоя.

_ _ _

7.09. 1963г

Михаил

Славгород

Моя Данусь!

Рука храбро выводит эти слова, но сердце ещё не скоро привыкнет к тому, что ты — моя, Данусь. А от боязни разочаровать тебя я не излечусь, пожалуй, никогда. Всё время мне будет казаться, что я говорю и делаю что-то не то. В данную минуту я чувствую себя ослом, который то и дело упирался, когда его пытались вывести из мрака на божий свет, и лишь теперь сообразил, как много потерял из-за своей глупости и упрямства.

Ведь всё могло быть иначе, Данусь! Но, может быть, ещё не поздно?

Сейчас я соберусь с духом и скажу тебе одну вещь, которую мучительно обдумывал двое суток. Давай поженимся, Данусь! Только не смейся надо мной! И не отказывай сразу! Подумай! Не потому я прошу тебя об этом, что не могу обуздать свои страсти. И не ради штампа в паспорте — синюю птицу в силках не удержать. Но великоградская прописка даст тебе право не ехать на Север, который, клянусь тебе, не самое лучшее место для выверки жизненных принципов.

Вначале я не собирался предлагать тебе столь скоропалительное замужество. Бросить всё и махнуть с тобой на Север — такова была моя первая реакция на твоё письмо. Но заболела мать, и это меня осадило. Не уверен, сможет ли она вынести такой удар. Всё, чего она хочет сейчас от жизни — это видеть меня с дипломом. Отцу, когда тот уходил на фронт, она пообещала вырастить меня человеком, и сейчас сосредоточена на одном: дожить до того дня, когда я закончу ВУЗ.

Есть ещё одно обстоятельство, Данусь, которое делает меня несвободным. Это Белов. Он расценил бы моё бегство, как предательство, и был бы, пожалуй, прав. Тут, видишь ли, какая штука? В детстве, когда мать, уходя на работу, запирала меня в доме на целый день, я всегда что-нибудь мастерил. Шрам на моём лице, кстати, — след неумелого обращения с ножом. Постепенно привычка стала характером. Если в мои руки попадает деревяшка, обрывок провода или лоскут кожи, я почти непроизвольно оцениваю, на что это сгодится. Причём, взявшись за дело, я не могу успокоиться, пока не доведу его до конца. Эту особенность заметил Кривицкий, наш завкафедрой. Он-то и «продал» меня Белову, которому, чтобы закартировать предсказанные и открытые им самим рудоносные гранитоиды в Восточно-Забайкальском прогибе, нужна высокоточная аппаратура. Собственно, я мог отказаться и нормально поехать в поле, как все ребята-геофизики. Но я же не отказался, чёрт меня подери. Белов сейчас в Забайкалье — строит разрезы, отбирает образцы, выколачивает информацию у тамошних геологов — готовит плацдарм для решающего наступления в будущем году. Во мне он не сомневается — контроля нет никакого. Как же я могу сбежать, Данусь?

Вот я и подумал …. Подумай и ты, прошу тебя. Разве моя идея такая уж безумная или дурацкая? Тебя же пока ничто не связывает с Севером. Работу, полагаю, мы тебе найдём. Жильё наше тесновато, но этот район пригорода в скором будущем идёт под снос, и есть надежда получить квартиру. Ну, что ты скажешь, я, Данусь? Мне не хочется отпускать тебя одну. Не обижайся, но Реня прав — что-то есть пионерское в твоём характере. Или, может быть, не в характере, а в складе мыслей. Твои рассуждения кажутся то слишком примитивными, то слишком наивными, но глубина их искренности такова, что вместо усмешки они вызывают зависть. И всё же, восхищаясь тем, с какой несравненной грацией и лёгкостью, обойдя подводные камни сложностей и противоречий, ты уложила меня на обе лопатки по части диалектики и прошла сквозь частокол вопросов, я не спешу признать себя побеждённым. Не из самолюбия, а из приверженности истине. Вера, Данусь, как сказал один мудрец, — всего лишь разновидность заблуждения. Можно ли на эту карту ставить всю жизнь? И потом, во что ты веришь? И куда летишь? Может быть, перед тем, как безоглядно устремиться куда-то, полезно остановиться и поразмыслить? Да и вообще, Данусь, кто знает достоверно, что важнее — царствовать или выращивать капусту? Относясь вполне уважительно к профессиональным заслугам и жизненным достижениям твоего отца, я отнюдь не уверен, что смог бы когда-нибудь последовать его примеру, то есть подчинить жизнь определённой идее. Меня, признаться, смущает утверждение насчёт общности цели. О каких поисках идёт речь, я что-то совсем не понял, прости мне мою бестолковость. Если захочешь, объясни подробнее. Твоим спутником я хочу стать потому, что люблю тебя. Мне хочется заботиться о тебе, защищать тебя, хоть я и не очень уверен, что гожусь для этого дела. Запутался я, однако. Но чутьё подсказывает мне, что тебе лучше остаться. Не искушай судьбу, Данусь!

Правда, представить себе, что со мной будет, когда ты вдруг встанешь на моём пороге, я не могу. При мысли об этом меня охватывает неудержимое волнение. Данусь, Данусь! Если бы я сказал, что всю жизнь мечтал о такой девушке, как ты, это была бы просто красивая фраза. А точнее — чистая ложь. Потому что до встречи с тобой я и вообразить не мог, что такие девушки существуют. Ты не чудачка, Данусь. И не белая ворона. И не редкий цветок. Ты — одна. Таких больше нет. Живи с этим ощущением, какой бы долгой ни была твоя жизнь. С тех пор, как я узнал тебя, я только и делал, что натягивал поводья, чтобы ничем тебя не отпугнуть. Я думал, ты пройдёшь мимо и растворишься во времени, как растворяется всё другое. Но ты приблизилась. Нет, ты вошла в меня. Ты во мне поселилась. И это такое странное, такое ни с чем не сравнимое ощущение, такое необычное состояние, что я не узнаю себя. Стою на перроне — улыбаюсь. Здороваюсь с Кривицким, говорю: «Не правда ли, прекрасный сегодня день?» Он смотрит на меня подозрительно. Приятели же прямо спрашивают меня: «Что с тобой случилось?» Где логика, Данусь? Пока я был мрачен и угнетён, пока не мурлыкал целыми днями (ужасно, впрочем, фальшивя), никто не интересовался, что со мной. Но лишь только я стал жизнерадостен, мир счёл это отклонением от нормы. Что же будет, Данусь, если перемены будут происходить в таком темпе и дальше? Боюсь, ничего хорошего это мне не сулит. Нос мой может выпрямиться, волосы, чего доброго, закудрявятся, уши не будут торчать, исчезнет моя неуклюжесть, и в голове зароются весёленькие мыслишки. Ты перестанешь узнавать меня, Данусь. Да что там? Ты разлюбишь меня. Нет уж, надо быть поосторожнее. Я и так забрался слишком высоко. Как гляну вниз — дух захватывает. А уж как подумаю, что от сюда можно свалиться, мурашки пробегают по коже.

Ну, Данусь, наворотил я, страшно перечитывать. Оправдание у меня одно — я люблю тебя. Я люблю тебя, дорогой мой крылатый человек, моя синяя птица. Прилетай!

Твой навсегда

_ _ _

16.09.1963г

Дана

Малгородок

Да! Да! Да!

Ты не понял ещё? Ты — мой единственный. За кого же мне ещё выходить замуж? По правде говоря, я уже чувствую себя твоей женой, и это создаёт вокруг меня мощную зону таинственной силы и радости. Допустим, приходит к нам сосед. Он разговаривает со мной и думает, что я просто вот такая девчонка — Дана Смыслова, и не понимает, что это во мне так светится, и почему я улыбаюсь, словно получила в подарок целый мир. Ему невдомёк, что во мне и вокруг меня и всюду, куда ни бросишь взгляд, — Ты.

Рассказать об этом невозможно даже родителям. Им я просто объяснила, что существует некий молодой человек, исключительно и сугубо положительный. Большой, умный и очень добрый очкарик. Им это понравилось. Но насчёт женитьбы я — ни звука, прости меня. Если скажу, будет драма — лишний повод не отпускать меня на Север. А с Севером всё решено. И я знаю, ты меня поймёшь. Только жаль, что мы не увидимся.

Если б ты знал, как я надеялась, что ты будешь хоть немножечко сумасшедшим и на пару минуточек прилетишь ко мне. На каждый стук калитки я словно кукушка выглядывала в окно мансарды, готовая кубарем скатиться вниз и броситься тебе на шею. Почему я не сделала этого раньше? Узнали б мои девчонки в общежитии, что мы с тобой ни разу не целовались, они бы поумирали со смеху. Я вынуждена была им чуточку завирать, но искренне считала, что у меня есть для этого основания. Помнишь тот случай восьмого марта? Ты тогда со свойственной тебе деликатностью заметил, что у меня сине-фиолетовый нос, и мы зашли в подъезд погреться. Мне так захотелось прижаться к тебе, и я категорически потребовала, чтобы ты меня обнял. Ты подчинился, но так, словно тебе грозило отсечение головы. И потом больше никогда не вспоминал об этом. Я сердилась на тебя и ничего не понимала. Но сейчас-то! Сейчас! Я так ждала. В последнем письме я даже намекнула, как мечтаю о нашей встрече. Но поехать к тебе не могу. Ждать тебя — тоже. Билет на руках. Чемодан, баул и рюкзак подтянутые, застёгнутые на все замки и ремни, вместившие целое дорожное состояние, ждут у двери завтрашнего старта.

И это только кажется, что всё, как ты говоришь, могло быть иначе. Что я могла бы распаковать багаж и, сообщив готовым к путешествию вещичкам, что так, мол, и так, маршрут отменяется, забыть о Севере…

То есть в каком-то смысле ты, конечно, прав. Могло быть иначе. К примеру, я могла остаться в Малгородке, стать врачом или журналисткой, как хотели того моя родители. Или модельером, как иногда хотелось мне. О, какие бы я придумывала блузы, какие сочиняла вечерние наряды! Я любила гимнастику и могла бы уйти с головой в спорт. Или в науку. Одно время я просто болела петрографией, не могла оторваться от микроскопа, читая зашифрованные в тонких прозрачных пластинках пород удивительные истории о том, как наступали и отходили моря, вырастали и рушились горы…

А как я люблю танцевать! Ритмы молдаванясок, краковяков, русских плясовых обжигают, закручивают меня. Танцевать бы всю жизнь…

Вот если бы только не этот сгусток в моём сердце, совсем крохотный, можно сказать, точка из неё беспрерывно исходят повелительные импульсы, которым я подчиняюсь почти машинально, так что мне иногда кажется, что я думаю не головой, а сердцем.

Я никогда никому не рассказывала об этом, может быть, даже не могла рассказать, не очень понимая, в чём дело, но всегда знала, что главное в моей жизни — именно эта точка. Прислушиваясь к тому, что происходит у меня внутри, я становилась временами жутко рассеянной. И это с тех пор, как я себя помню. В детстве не было ничего определённого, просто настойчивый влекущий зов. Мои сны часто повторялись. Я шла куда-то по знакомым и совсем незнакомым местам, шла долго, преодолевая немыслимые препятствия, И, наконец. достигала края земли — крутого обрыва с гнёздами ласточек и стрижей, за которым простиралась сияющая золотом и синью бесконечность. Я без всякого страха шагала в неё, и меня подхватывало на лету лёгкое обволакивающее облако тепла…. А иногда я оказывалась на солнечной лесной поляне с флейтой в руках и начинала играть так свободно, словно сама была музыкой и это во мне, в моих клетках поднимались и стихали волны звуков. Чистая рассыпчато-звенящая мелодия сливалась с пением птиц и шорохами леса…

В дневной реальной жизни сладостные видения моих снов рассеивались, как туман в горах, оставляя не иссякающее чувство восторга перед окружающим миром, состояние безотчётного счастья и всё возрастающее желание найти, услышать наяву.

Может быть, поэтому бродяжничать я начала, чуть ли не с пелёнок. Для меня не было зрелища более волнующего, чем дорога, уходящая за горизонт. Волшебство заключалось в том, что дороги нигде не кончались — от шоссейных ответвлялись бесчисленные просёлочные, которые, поплутав по лесам и лугам, ныряли вдруг в уютные деревушки, сплетали там кружева из улочек и переулков, а затем, выбравшись на простор, бросались врассыпную. Не помню, чтобы когда-нибудь я испытывала страх. Я доверялась дорогам и не блуждала никогда. То неосязаемое, неуловимое, невыразимое, что таилось в моём сердце, каким-то удивительным образом выводило меня безошибочно из любой дорожной путаницы. Антоша, который присоединился ко мне в пятом классе, когда мы уже гуляли на великах, говорил, что я могу путешествовать с завязанными глазами. Отец тоже доверял моему чутью, и если мне случалось задерживаться, уверял мамулю, что смысловская порода не подведёт. Он был прав, я всё успевала, и четвёрок в моём дневнике почти никогда не было.

По-настоящему бесстрашной сделал меня Антоша. С ним я и впрямь рискнула бы отправиться на край света. Он был сильный, собранный — никогда не отправлялся в путь, не подготовившись, таскал с собой рюкзак с аптечкой для велосипедов и для нас, на всякий случай брал карту и компас, разжигал одной спичкой костёр и классно запекал в углях картошку. Он собирался стать геологом, с упоением рассказывал мне о камешках, которые мы собирали по берегам речек, и о далёком прекрасном городе, в котором есть институт, где учат понимать язык гор. Но самое потрясающее было то, что он никогда мне не мешал. Может быть, именно в этом проявлялось его рыцарство, которое я принимала, как должное — без удивления, без особой благодарности. Просто он был своим. У нас дома — тоже. Часто оставался обедать, делать уроки, а когда мы собирались очередной раз в путь, отец говорил Антоше строго: «Ну, смотри там, чтобы всё было в порядке!»

Какое это было время! Может быть, лучше и не бывает?

Всё кончилось в один миг. Антон на моих глазах подорвался на мине в зарослях алычи.

Между прочим, мне запомнилось, что в этот день я не хотела никуда ехать, но Антон уговорил меня, сказал, что я увижу нечто необыкновенное.

Я до сих пор не знаю, как описать, как объяснить, что произошло, с чем сравнить. Может быть с землетрясением, когда почва, незыблемость которой мы воспринимаем, как абсолютную заданность бытия, вдруг разверзается, поглощая всё, с чем связано наше существование.

Я помню, солнце клонилось к горизонту. Его лучи пробивались сквозь ветки, то и дело выхватывая рыжие вихры Антона, беспечно звучал его хрипловатый ломающийся голос… Последнее, что было в той счастливой стране.

Я сразу лишилась всего: прошлого — сознание не справлялось с тем, что действительно был Антон, который вечно надо мной подтрунивал и совершенно не умел без меня обходиться; настоящего — во мне не было иных ощущений, кроме боли; будущего — у меня не было сомнений, что так теперь будет всегда. Всё меня раздражало — жалость родителей, необходимость обедать, ходить в школу. По ночам вместо золотых облаков мне снились развешанные по веткам куски мяса и окровавленные обрывки клетчатой рубахи.

Но я не сошла с ума, как мать Антона. И спас меня, как мне кажется, этот живой недремлющий комочек в моём сердце — мой диктатор, надзиратель и утешитель одновременно.

Мама отвезла меня к тётке на юг — так посоветовали врачи. Там я дни напролёт проводила наедине с морем — у безлюдных скал, к которым разве что аквалангисты изредка подплывали. Море было разным — то разливалось бирюзой, то становилось свинцовым, то бурлило, словно гневалось и на скалы, и на меня, и на хмурое небо, сдавливающее его со всех сторон, то снова успокаивалось и будто виновато лизало берег. Я любила, примостившись на каменном карнизе, смотреть, как дышит море. Я сливалась с ним, забывая обо всём, словно опустошаясь, но это была не пустота, а наполненность морем.

Однажды вечером, уже возвращаясь к тётушкиному дому, я вдруг, совершенно неожиданно услышала голос. Он исходил не от другого человека, не с небес и не из моря, а прямо из меня, из моего сердца, как голос флейты в моих детских снах.

— Почему? — услышала я и остановилась. Я ждала, но больше не было ни звука. Одно только слово. Но оно стало звучать во мне как колокол, и подобно многократному эху возникали «почему?» второй, третьей, четвёртой, н-ной волны. Почему погиб Антон? Почему такоемогло случиться? Почему именно со мной? Почему сейчас? Почему? Почему? Почему?

Я словно пробудилась от летаргического сна. Знаешь, что я сделала, вернувшись в дом тётушки? Еду, которую она мне предложила на ужин, я смела в мгновение ока и, к её изумлению, потребовала ещё. С этого дня мои косточки стали обрастать мышцами и жиром к великому удовольствию тётушки, писавшей подробные отчёты в Малгородок по поводу «состояния ребёнка». В доме тётушки я стала приглядываться к тому, на что прежде совсем не обращала внимания. Во-первых, к самой тётушке — она оказалась совсем как мамуля. Во-вторых, я обнаружила уйму книг — настоящую библиотеку, оставшуюся от репрессированного тётушкиного мужа дворянского происхождения. Книги занимали целую комнату и были чётко распределены по сериям: философия, история, справочники и энциклопедии, книги о природе, художественная классика…. В нашем доме тоже есть библиотека, но в ней преимущественно современные издания. Очень много политической литературы, публицистики. Я всегда находила то, что нам полагалось по программе, но чтение не увлекало меня, я больше любила где-нибудь бродить или просто болтаться в гамаке под яблоней и глядеть сквозь ветки в синее небо. У тётушки я набросилась на книги, как голодная акула — на проплывающих мимо рыбёшек.

Почему ко мне вернулась радость? Почему мне снова хотелось жить?

Мне кажется, нет, не кажется, а именно тогда из предчувствия, которое с самого раннего томило меня своей неизвестностью, невыразимостью, вдруг проклюнулся росток ясной мысли и различимой цели. Искать и найти ответ. Все силы мои, прежде сосредоточенные на одной только боли, от которой я даже боялась отвлечься, считая это кощунством, направились в другое русло, туда, где можно и нужно было что-то делать — читать, размышлять, узнавать, и это не было предательством или забвением Антона, а напротив, служило его памяти. И это было интересно. И важно. Отсюда та лёгкость, с которой я перешла из одного состояния в другое, из отрешённости и отчаяния — в окрылённость.

Тётушка моя, конечно, ничего не понимала. Она поглядывала на меня с опаской и не спешила отправлять домой. Родители тоже боялись, что в Малгородке всё повторится сначала. Учебный год был упущен, и было решено, что зиму я проведу на юге. Мои чистые беззаботные мозги, не испытывавшие большого напряжения от школьной программы, подверглись серьёзному испытанию. Винегрет из военно-исторической литературы, Махабхараты, Бунина, Уэллса, Данте, Гомера, Гашека, Толстого, Свифта, Шоу, Тагора и многого другого был слишком тяжёлой пищей для моего по сути детского ума. Из прочитанного я усваивала мизерную толику, если вообще усваивала хоть что-нибудь, но ложное ощущение, что надо спешить, заставляло меня глотать всё подряд, и с той поры у меня выработалась ужасная привычка пробегать страницы по диагонали.

Поверхностное, необузданное, бессистемное чтение привело к тому, что я «объелась» и когда вернулась в Малгородок, почти перестала обращать внимание на книги. Но я стала другой. Не внешне, а внутренне. Вместо неясных детских грёз мне уже виделась совершенно отчётливая линия судьбы. Где-то вдали мерцает маяк, и мне нужно до него доплыть, долететь, доползти. На всё происходящее у меня сформировался особенный взгляд, как если бы он улавливал только то, что хотя бы силуэтом, тенью попадало в луч этого маяка, или я в тёмной комнате отыскивала бы с фонариком предметы, необходимые для путешествия: вот это нужно, это может пригодиться, без этого никак не обойтись, а это даже не заслуживает внимания. У меня появилась уйма записных книжек, которые я до сих пор таскаю за собой, — в них отражались мои наблюдения, размышления, переживания. При этом нужно было сохранять тайну. Не объявлять же во всеуслышание о том, что я вознамерилась найти ответ на вопрос, почему бывают войны и как их можно искоренить. Разве не показалось бы это странным? Хотя никому не казалось странным, что готовится новая война. Газеты пестрили сообщениями о нацеленных на нас ракетах, об огромных запасах биологического и химического оружия. На занятиях ПВО нас учили шить «намордники» и ложиться в простенки между окнами при атомной бомбардировке.

Я не замечала, чтобы кто-нибудь горевал по этому поводу. Все жили как ни в чём ни бывало — занимались своими делами, строили планы на будущее… Мы дурачились на переменах, устраивали маскарады, играли в лапту и в волейбол…. Это было ещё одно «почему?». Агрессивность неискоренимо свойственна нашей природе? Но почему? И где искать конец ариадниной нити? В литературе? В философии? В политике?

Я долго не знала, куда подамся после школы. Помогла мне определиться, ты удивишься, математика.

В девятом классе к нам пришла Эмилия Карловна, и с нами произошла метаморфоза: в предмете, который мы считали самым сухим и неинтересным, нам вдруг стала слышаться музыка, видеться изящество, точность и красота. Пока у нас преподавала директриса, самым занимательным было пересчитывать бородавки на её массивном подбородке и разглядывать непонятно как держащийся на макушке крендель. Она щедро расточала оскорбления, полагая, что мы тупы безнадёжны. На внешность Эмилии Карловны, которая не уставала восхищаться нашей одарённостью, мы не обращали внимания. Как только она входила в класс, мы оказывались в царстве увлекательных игр. Да, именно такое у меня осталось ощущение от этих уроков. Мы играли. Забирались в какие-то лабиринты и потом отчаянно старались найти выход, возводили сооружения, простые или невероятной сложности, которые либо рушились, либо, к нашему восторгу, оставались прочными. Любопытно, что главным мотивом моих сновидений с тех пор стало строительство — я проектирую, переделываю, приобретаю или стремлюсь приобрести дворцы, замки, кварталы или даже целые города.

Я погрузилась в математику настолько, что стала фантазировать о формуле счастья, лаконичной, простой и совершенной, как сама Гармония или может быть, как «тонкий луч», который хотелось найти тебе.

Через год вернулась директриса.

Костёр любви к математике погас. Но уроки Эмилии Карловны остались, как мне кажется, для всего нашего класса самым тёплым и радостным воспоминанием о школе.

Во мне же решение сложных задач, которые я находила в разных немыслимых сборниках, не входивших в программу, воспитало совершенно новое качество, необходимое моей генетической почти беспочвенной вере. Я научилась логически мыслить и чувствовала себя, как пахарь, который неожиданно вместо мотыги получил трактор. Учиться мне стало совсем легко, и проблема выбора профессии не ставила меня в тупик.

Я представила себе зёрнышко Истины, которое собираюсь отыскать, и огромную, как Джомолунгма, гору всего, что было написано, надумано, открыто человечеством за всё время его существования, и сразу вспомнила кота Фикулькевича — персонажа из польской сказки. Он очень любил тишину, а его друг-пёс, имени которого я не помню, обитал этажом ниже и сидя на подоконнике, без конца бренчал на гитаре. Как-то вечером Фикулькевич спустился к приятелю по водосточной трубе и задал ему три вопроса:

— Почему дождь падает не снизу вверх, а сверху вниз?

— Из чего сделаны коровьи хвосты?

— На каком дереве растут перчатки?

Пёс впал в раздумье и забросил гитару.

Я тоже задала себе три вопроса:

— Возможно ли вообще пропустить через мозг, постичь имеющуюся гору знаний?

— Если это даже возможно, способна ли на это именно я?

— Есть ли в горе то зёрнышко, которое я ищу?

Ответив сразу на два первых вопроса «нет», я призадумалась и стала рисовать графики. На одном — рост общего объёма человеческих знаний, на другом — увеличение количества и «качества» оружия на Земле. Интересная получилась картинка! Где-то в записных книжках она наверняка сохранилась. Как раз на пике научно-технического прогресса мы приобретаем… возможность самоуничтожения. Можно, конечно, спорить, что литература и философия и вообще культура не являются частью научно-технического прогресса (сейчас я думаю, что это не так), но тем хуже для литературы и философии. Достигнув точки, где мы в состоянии собственными силами превратить планету в пустыню, мы ведь не останавливаемся, мы упорно и, не снижая темпов, движемся в том же направлении, и оказываемся в зоне, где в каждый данный момент мы можем быть, а можем и не быть.

С колебаниями по поводу профессиональных занятий какой-либо наукой было покончено.

Осторожно я попробовала поговорить с моим отцом, который, конечно же, надеялся, что я пойду по его стопам. «У тебя, хозявка, слог хорош» — говаривал он мне — Ты меня перещеголяешь.» Я не рассчитывала услышать от него истину в последней инстанции — всё-таки он ортодокс. В его голове прочно засела мысль, что наша революция семнадцатого года не просто одна из революций и даже не просто Великая революция, а перелом, смена эпох. До неё — «стихия», «иллюзорные надежды и безумные утопии», «ощущение трагической сущности мира, его абсурдности», «круг таинственных блужданий, смутных предчувствий и обречённых попыток», после неё — «осознанный рывок к цели заветной, светлой, выношенной тысячелетиями». Вся его журналистская деятельность — беспрерывная война с «тупоголовым начальством», «неприкрытыми безобразиями», его лишали наград, выгоняли из партии, снимали с должностей, потом всё восстанавливали, но если бы даже нет, он всё равно говорил бы подобно Мартину Лютеру: «Здесь я стою и не могу иначе».

Ещё он спрашивал меня иногда:

— Вот вы с Антошкой, когда поднимаетесь в горы, вам легко?

Для него путь, по которому мы идём — единственно возможный. Мы — пионеры, первопроходцы, проводники будущих поколений.

Может быть, я поверила бы ему, если бы он не оправдывал войны. В гражданской войне он едва не погиб, но всё же утверждает, что она была необходима.

И когда я пришла к нему с вопросом, наступит ли время без жестоких противостояний, он сказал:

— Когда будет уничтожено всё зло.

— Что же такое зло? — спросила я.

— То, что нам мешает жить! — с восклицательной интонацией отвечал отец.

Но недаром же Эмилия Карловна возилась с нами целый год.

— Значит, если мы мешали Гитлеру жить, для него мы были злом? — спросила я. И если мне кто-то будет мешать, я могу его убить?

Отец снял очки, посмотрел на меня внимательно и крикнул:

— Мать! Поди-ка сюда! Послушай, какие вопросы задаёт наша тихоня!

— Я просто хочу понять, — сказала я маме, — почему люди убивают друг друга.

Она обняла меня, прижала к себе, и столько было в этом жесте понимания, столько памяти об Антоше, которого она очень любила, что я не стала продолжать разговор. Родители сразу переключились на то, как вредно мне сосредоточиваться на сложных проблемах, что мне надо больше гулять и есть витамины…. На том дело и кончилось. А спустя много дней, неожиданно, будто разговор и не прерывался, мама сказала:

— Потому что люди не слышат другдруга.

Моя мамуля! И как ей это удаётся? Может быть, в сибирских деревнях, в одной из которых она выросла в раскулаченной семье, все женщины такие красивые, величавые и мудрые? Отец иногда читает нам вслух материалы для газеты. Как правило, до сих пор я примечаю, главным образом, стилевые погрешности, неуместные словечки, отсутствие связок. Мамуля же, обычно занятая какой-нибудь работой, кажется, едва слушает и никогда не перебивает. Зато в конце, и то не сразу скажет что-нибудь эдакое коротко, будто вскользь, но это считай, приговор публикации. Похвалит мама — отец повеселеет, запоёт «вставай, девки, вставай, бабы, вставай, малые робяты, вставай, стары старики-и, выгоняйте вы скотину на широкую долину, на зелёный на лужо-ок…», то есть творческий успех. Скажет она что-нибудь нелестное, отец вспыхивает, хватает бумаги и удаляется в кабинет, где ещё долго громыхает то и дело отодвигаемым стулом. Наутро, однако, отец привычно целует маму и возносит до небес её кулинарные способности, а это означает, что она была права.

Мамуля поставила точку в моих размышлениях о профессии. Я решила идти туда, куда звало меня моё сердце. А звало оно меня в город, о котором мечтал Антоша. Я как-то успокоилась, что где-то когда-то я всё равно найду ответы на свои вопросы, но буду искать их не в науках, а в людях.

Я опять полюбила дороги, не боялась ездить по тем местам, где мы бывали с Антоном. Особенно меня тянуло в горы. Оставлю велик внизу, в какой-нибудь крестьянской усадьбе, и — айда!

Мне нравились белые тропы, которые взбирались на залитые солнцем пригорки и пропадали за ними. Это было так маняще! Я всходила на пригорки, но за ними видела другие белые тропы. Одни из них лежали бесхитростно и открыто, пересекая луга с аккуратными стожками сена, другие зазывали в лес с косыми тенями смерек. Не в силах устоять перед этой магией, я шла в лес, где поскрипывающие под ветром вершины поигрывали густо развешанными на них красноватыми шишками. Я уходила дальше и дальше, и часто меня останавливали только синие прозрачные сумерки. Возвращалась я всегда нехотя, словно меня не отпускали неразгаданные тайны гор. На крутых склонах, с таким близким и осязаемым горизонтом, что, казалось, с него можно уйти в небо, под круглой вечерней луной паслись, позванивая бубенцами, жёлтые и чёрные барашки. Зажигающиеся снизу огоньки домов казались горстью брошенных с неба звёзд, и предвкушение будущего с новыми дорогами и новыми открытиями охватывало меня.

Закончив школу, я тайком от родителей продала велосипед и купила билет до Славгорода.

Несчастья посыпались на меня, как из рога изобилия. В общежитии в первую же ночь у меня украли золотую медаль, хорошо, что остался аттестат. Потом я подхватила жестокую простуду, из которой выкарабкивалась долго и трудно, благо мне не нужно было сдавать экзамены. Ритмы и шум большого города сводили меня с ума. Родителям я, конечно, писала, что всё прекрасно. На мелиорации — стандартный трудовой семестр — была непривычно тяжёлая, до кровавых мозолей, работа, а комары, клещи, мошкара, для которых явление свеженьких студентов было праздником обжорства, не давали покоя ни днём, ни ночью…

Ощущение, что «всё идёт как надо», «всё правильно» стало приходить ко мне месяца через три, когда я прижилась в общаге, подружилась с ребятами, свыклась с напряженной, выматывающей учёбой, в сравнении с которой школьные программы казались детским лепетом. Зато когда я сдала экзамен на первые трудности, сердечко моё не уставало выстукивать: «так-так, так-так, ты не ошиблась, так держать!»

Может быть, я больше всего любила летние практики. Лишь только приближалась весна, я уже бредила стуком вагонных колёс, шумом дождя по палатке, лесными запахами. Настоящей удачей было попасть после третьего курса в Высокогорный отряд НИИ. Постепенно, шаг за шагом, проделать путь от зелёной пряной тишины долин до головокружительной чистоты заоблачных Белков. Пройти сквозь леса, вначале уютные, кудрявые, приветливые и богатые, потом — мрачные и колючие с медвежьими тропами да кислицей над шумными холодными ручьями. Мчаться верхом по межгорным впадинам, ликуя оттого, что вокруг — половодье таёжной жизни. Блуждать в облаках, ожидая, пока в небе появится дыра, сквозь которую луна нехотя осветит незнакомые горы. Брести десятки километров под проливным дождём, а потом чудом добывать пламя и переодеваться прямо у костра. Пить чай вприкуску с острыми шутками и засыпать мертвецким сном прямо под неожиданно поднявшимся чистым открытым небом. Говорить с лошадьми, гладить их тёмные бока, целовать в умные, совсем не звериные морды, кормить хлебом из рук… Продираться сквозь буйные заросли альпийских лугов. Видеть, как в сотне метров от тебя молния разрушает скалу, и слышать при этом гром молнии. Миновать болота, окружённые клыкастыми скалами в лохмотьях тумана. И выйти к вершинам, над которыми — только орлы…

Но интереснее всего мне было то, как складывались отношения в нашем маленьком отряде, как в экстремальных условиях характеры вдруг раскрывались совершенно с неожиданной стороны. Я вела себя, как настоящая шпионка — приглядывалась, прислушивалась и в свои записные книжки заносила чаще всего не то, что требовалось от практикантки. Признаюсь, это было нечестно, однако, натуру свою переломить я не могла.

На первом месте у меня долго оставался Борода — наш начальник. Он читал наизусть Багрицкого, быстро седлал и вьючил лошадей, по утрам делал гимнастику и был серьёзно озабочен работой — собирал материалы для кандидатской диссертации. На последнем был геолог Маэстро, который спал в свитере, вставал позже всех, по полчаса хлюпался у ручья, горланя песни, доводя Бороду до белого каления, и в довершение всего, несмотря на свою ответственную должность, таскал с собой неразлучный баян. Окончательно я в нём разочаровалась после того, как однажды на пасеке он напился до потери пульса медовухой. Между этими двумя антиподами в моей картотеке располагались я, оруженосец Маэстро Боб, беспредельно преданный своему шефу, и наш конюх Стёпка по прозвищу Светошек — так он говорил: сентр, селый, сентнер. Стёпка держался со всеми на равных, был неизменно добродушен и имел привычку всё одушевлять. «Вода-то в речке уже спит», — говорил он вечером. А перед маршрутом: «Небо сердится, сегодня толку от работы не будет, лучше в лагере побыть…» А вот о гранитных останцах: «Скала-то она свою силу знает, и богатство своё знает…»

Однажды мы вышли к гостеприимному лесному хутору. Истосковавшись по молоку, припали кто к банке, кто к кружке, а кто прямо к ведру. Один Борода сидел в сторонке.

— Почему вы не пьёте? — спросила я.

— Да тут коровы сплошь бруцеллезные, — невозмутимо отвечал наш насквозь добродетельный начальник

Чуть не подавившись от такого сообщения, я поспешила поделиться новостью с остальными.

— А я-то думаю, почему молоко такое вкусное, — сказал Маэстро, спокойно осушая какую-то бадейку. — Ну-ка, ребята, помогите мне, сейчас мы угостим нашего командира.

Подхватив ведро, он двинулся к Бороде.

— Ты что, с ума сошёл? — закричал Борода и пустился наутёк напролом через кустарник, только замелькала его полотняная белая шляпа.

Мы хохотали до упаду, и после этой истории я уже не могла воспринимать всерьёз ни Бороду, ни свои попытки составлять номенклатуры.

Практики всё больше убеждали меня в правильности моего выбора, и всё больше я понимала, что моё место не в лаборатории.

Рене, который служил на Севере и влюбился в него, как он говорит, «навеки», не пришлось меня агитировать. Его странные, казалось, алогичные стихи

(Разъедутся на зиму люди,

Машины уйдут по лыжне,

И мысль о несбывшемся чуде

Опять возвратится ко мне…),

Его убеждённость, что мегаполисы, оторванные от природы, иссушают и деформируют душу.

(Города — это раны на теле Земли,

И надеюсь, их время залечит),

Его рассказы о том, как на краю Земли очищается и наполняется жизнь, падали на взрыхлённую, подготовленную почву и делали моё решение бесповоротным. И хоть на практики меня не брали (требовались только парни), заявку на распределение я подала в Северогорск.

Теперь скажи, что мне делать? Могу ли я сдать билет и распаковать багаж? Буду ли я в этом случае та Данусь, которую ты знаешь? Мне кажется, это будет, как если бы из резиновой надувной игрушки выпустили воздух, и она стала бы плоской, невыразительной, никому не нужной.

Я люблю тебя! Я хочу быть с тобой, хочу обнимать тебя, вечером ждать твоего прихода, но в сердце моём нет двух ответов. Оно зовёт меня туда, на край света. Может быть потому, что ты всё равно всегда со мной, где бы я ни была. Прости меня! Не сердись! Будет отпуск, я приеду, мы будем бродить с тобой по берегам Вольной реки, пить чай в пригородном доме и лопать пирожки с брусникой, испечённые Софьей Алексеевной, по-домашнему, без шума, сыграем свадьбу.

Завтра, то есть уже сегодня — я писала тебе почти всю ночь-. сборы будут полностью завершены. Расставание будет нелёгким. Отец станет сокрушаться: и куда она едет с таким ветром в голове? Представляешь, это у меня в голове — ветер! Как много в мире несправедливых суждений! Вообще, знаешь, всё же мои родители, которых я обожаю, не знают ничегошеньки о том, чем я живу. Дай им волю, они оставили бы меня здесь навсегда. О нет! Понимаешь, городок наш чудесный: дома — как маленькие замки, с шероховатыми стенами, увитыми плющом, тихие улицы, роскошные парки, но теперь мне кажется, что сюда хорошо только приезжать на недельку-другую — посмотреть на синие горы, насладиться красотой, покоем. Задерживаться здесь надолго мне уже совсем неохота. Само время здесь какое-то странное — тягучее, расплывчатое, подобное летнему зною. Кажется, отдайся ему — утонешь, растворишься, и останутся тебе неведомыми земные и неземные просторы. Если бы я слетала на Марс, то, вернувшись, наверное, застала бы те же красные черепичные крыши и тех же любопытных соседей, которые лишь чуточку раздались бы в ширину и поблекли, но с таким же энтузиазмом, с каким сейчас расспрашивают о ценах на мясо в Славгороде, разузнавали бы, сколько стоят фрукты на дальних планетах. Мне жаль их, но если бы они услышали об этом, они бы сильно удивились, потому что сами бесконечно жалеют меня. Ещё бы — ведь я еду на Север!

Я еду на Север! Пожелай мне счастливого пути! И помни: всё ещё будет!

Напиши мне в Северогорск до востребования. Пока я доберусь туда на перекладных, письмишко уже будет там.

Чао!

Твоя

_ _ _

21.09.1963 г.

Михаил

Пригород

Данусь! Дорогой мой крылатый человек.

Мне нет оправданий. И не потому, что я не угадал твоего желания. Во всяком случае, не только потому. Я лгал тебе. Что обнаружил, впрочем, лишь тогда, когда прочитал твоё письмо. Я понял это по захлестнувшему меня жгучему чувству стыда. У тебя не бывает так? Говоришь или пишешь с твёрдой уверенностью, что всё сказанное — чистая правда, а потом оказывается, что под покровом этой внешней правды таилась ещё одна, которую ты вольно или невольно не замечал. Когда до меня дошло, что ты уже в дороге, и мы не увидимся, тут-то я уразумел, чего стоили мои уверения о пренебрежении к штампам в паспорте и о том, что мне, мол, страсти обуздать — раз плюнуть. Ох, Данусь! Может быть, всё дело в том, что за каких-нибудь пару недель я успел привыкнуть к мысли о близости рая. Я слишком долго сдерживал себя, и стоило мне получить от жизни туманный намёк на то, что мы можем быть вместе, как воображение моё разыгралось. Я потерял голову. Я затеял с жизнью гнусную торговлю. Вместо того чтобы бросить всё и мчаться к тебе хоть на «пару дней, на пару часов», я стал выклянчивать у судьбы всё разом. И получил по заслугам. Я даже не обнял тебя, Данусь.

Ты спрашиваешь, помню ли я тот мартовский день. Хотел бы я его забыть. К моим тогдашним мукам сейчас прибавилась неловкость. Но будь хоть немного снисходительной, Данусь. Как я тогда рассуждал, да, собственно, и сейчас рассуждаю? Все мы — люди. А человек, Данусь, существо слабое, какие бы иллюзии он ни питал на этот счёт. Что же касается нашей плоти, тут и говорить нечего. Слишком часто она берёт верх над самыми светлыми побуждениями разума, и мы пасуем перед ней. Для тебя, полагаю, не секрет, что часто влюблённый или даже любящий мужчина, оказавшись при соответствующих обстоятельствах в обществе другой, привлекательной женщины, не в силах противостоять соблазну, изменяет своей любви. Ситуация достаточно тривиальна. То же случается с прекрасным полом. Пословица «добродетель крепка, пока нет соблазна» возникла недаром. Из ста женщин девяносто не устоят. У мужчин ещё хуже: из тысячи — девятьсот девяносто девять. Вряд ли я ошибаюсь. И тут не стоит кричать «караул!». Однако, нужна какая-то определённая позиция. Теоретически найти её не трудно. Можно подражать, например, тому же Кенту. В Америке у него была жена, которую он очень любил, в Гренландии — Саламина, которой он посвятил чудесную книгу, и Анна, в которую он был немножечко влюблён. И всё было целомудренно и человечно. Но когда я попытался перенести эти принципы с гренландской на нашу почву и на свою малосмышлёную особу, получилось чёрт знает что. ВО времена моего решающего броска в жизнь я вступил, например, в связь с сорокалетней женщиной. На первых порах мне даже казалось или я уговаривал себя, что это и есть моя Саламина. Потом, отрезвев, я оправдывал случившееся тем, что мне необходимо знать, как складываются отношения между юнцом и зрелой женщиной. Но всё это не долго служило мне утешением. На самом деле это была пошлая отвратительная связь, о которой я до сих пор вспоминаю с превеликим стыдом.

Мудрое спокойствие Кента осталось для меня недосягаемым. Я делал много глупостей, мучился по пустякам. Но чему я всё-таки хоть немного научился — уважению свободы, своей и чужой. И ещё научился не придавать значения мимолётным влечениям плоти.

Я почувствовал тогда твоё состояние, но был уверен, что это всего лишь лёгкое волнение крови, и хотел избавить тебя от раскаяния, которое, как я полагал, неизбежно должно было наступить при встрече с Реней.

Теперь уж я могу тебе признаться, сколько душевных сил отнимала у меня борьба с не проходящим желанием тебя обнять. Ты, должно быть, помнишь мои выбрыки. То я обязательно становился справа от тебя, зная, что, если стану слева, ты возьмёшь меня под руку. То напускал на себя холодность, от которой леденело всё вокруг…. Вёл себя, как мальчишка, как школьник. Поведение моё мне не нравилось, каждый раз я казнился, но как показывало дальнейшее, без особого проку. Рассуждал я разумно, правильно, по-человечески. Но как только начинали говорить чувства, я превращался в ханжу, в пигмея, ревнивца, эгоиста…

И теперь я рассуждаю правильно и разумно — свобода и только свобода. А самому до чёртиков, до зелёных бесов жаль, что поезд уносит тебя, и что все мои замыслы и предвкушения не сбылись.

И всё-таки свобода, Данусь! Я не слышал твоих заверений. Обещания, сказать, вещь бессмысленная. Пока любовь жива, ей не нужны никакие клятвы. А когда она умирает, её не может спасти или воскресить ничто. Ведь всё на земле когда-нибудь умирает, Данусь. Страшна эта мысль, сейчас она кажется просто дикой, но как всякая неизбежность, она справедлива, и от этого никуда не денешься. Ненависть, обожание, испепеляющие страсти — всё разрушается временем.

Недавно мне позвонила Лена — та девушка, при мысли о которой у меня кружилась голова. Она хотела со мной встретиться. Прости, но в первое мгновение, когда я услышал её голос, мне стало жарко — наверное, проснулось что-то, ещё не совсем забытое. Но вот рядом с этим возникла мысль о тебе. Не горячая, ударяющая в голову, а лёгкая, упоительная мысль о чём-то бесконечно родном, близком и ничем не заменимом. И таким счастливым было это ощущение, такой приятной и желанной была эта мысль, что я перестал слышать голос в трубке …. Я подумал: да полно, со мной ли это было, что я, прикасаясь к её косынке, сходил с ума? Но было! Значит, что же? Умрёт и это? Нет! То есть, если и умрёт, то только со мной. Чтобы тебя во мне не стало, надобно разрушить меня всего, до основания. Впрочем, если даже расчленить меня на клетки и клетки эти развеять в мировом пространстве, и тогда в каждой из них будешь ты, моя Данусь. То, что случилось со мной, бесповоротно.

Твои рассуждения, почему ты должна ехать на Север и никуда больше, убедили меня лишь в том, что мы с тобой упрямый и дотошный народ. А когда я читал о твоей большой мечте, в душу закрадывалось подозрение, не явилась ли ты, Данусь, из других миров. Слишком лихо ты оперируешь высокими материями, которые, по моим предположениям, большинству обитателей нашей планеты показались бы чудовищной дребеденью. Боюсь, в житейских бурях они будут помехой — недаром в штормовую погоду на парусниках рубят мачты. Земная жизнь, Данусь, в основных её проявлениях проста и груба до чрезвычайности. Рассчитывать можно только на твою удачу. Вот с чем ты действительно родилась. Как иначе можно объяснить тот факт, что ты годами разъезжала одна по дальним дорогам, и с тобой ничего не стряслось. Надеюсь, удача не изменит тебе в твоих поисках, которые — сила твоя и слабость. Сила потому, что можно только позавидовать той одержимости, с какой ты идёшь по жизни, несмотря на её сложность и жестокость. Слабость потому, что ты не видишь, какие сюрпризы и разочарования сулит тебе эта дорога. Ощущения детства питают твою веру в то, что есть счастье, но искать его формулу — это, прости меня, Данусь, так бесплотно, так банально, так неосуществимо, что сами рассуждения на эту тему представляются излишними. Да и что такое счастье? Всяк трактует его по-своему, но толком, пожалуй, никто не знает, что это за штука. Одно можно сказать почти наверняка: на каждый золотой сон детства приходится какой-нибудь взрыв. Есть некое, разлитое во всём сущем сопротивление гармонии, которому человечество не в силах сопротивляться даже в преддверии Апокалипсиса. Напротив, иногда кажется, что колесо антиразума, антисогласия только набирает разбег. Какая сила может его остановить, не говоря уже о том, чтобы развернуть его в другую сторону? Ты верно подметила, что представление о неизбежности войн въелось в человеческое сознание, но ведь мысль, Данусь, просто фиксирует положение вещей, выявляет саму неизбежность противостояний. Подумай, какая формула может изменить наше сознание, если его не в силах изменить сама война? Альберт Эйнштейн после самой страшной в мировой истории бойни сказал: «Разбуженная сила атома изменила всё, за исключением нашего мышления, поэтому мы идём к катастрофе, не имеющих себе равных в истории. Мы нуждаемся в существенно новом мышлении, если хотим выжить». Заметь, он сказал «нуждаемся», но не сделал даже намёка на возможный выход. А ведь это был Эйнштейн! В обыденной жизни человек редко рассуждает о войне, нутром чувствуя бессмысленность и тщетность своих умственных усилий. Он относится к войне, как к стихийному бедствию, от которого не убежишь и не убережёшься. Но если бы даже ему была известна причина наших несчастий — непонимание друг друга, — что бы это изменило, Данусь? Ведь человек и не стремится, и не желает понять другого, его внимание слишком сосредоточено на самом себе. Сплошь и рядом можно наблюдать, как вытягивается и тускнеет физиономия собеседника, стоит заговорить о собственных, а не его проблемах. Ибо как говорил Монтень: «… вместо того, чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить себя напоказ, и наши заботы скорее направлены на то, чтобы не дать залежаться своему товару, чем приобрести для себя новый…». Или вот, скажем, Борода — он представляется тебе эдаким редкостным экземпляром, на самом же деле подавляющее большинство в опасной ситуации будет озабочено, прежде всего, спасением собственной персоны. Инстинкт самосохранения или что-нибудь другое так крепко привязывает человека к самому себе, но боюсь, твоя мама недооценивает этого обстоятельства и переоценивает твои силы. Тебя скорее нужно не поощрять, а сдерживать, готовить к тому, что конструкции, которые ты возводишь так искусно и старательно, начнут рушиться очень скоро. Отсутствие опыта делает фундамент слишком неустойчивым, а полученные тобой знания об окружающем мире — право, не уверен, что на них можно опереться в твоих поисках.

Перечитал я свою писанину, Данусь, и ужаснулся. Нет, не выходят у нас звучания в унисон. Я всё ворчу и ною, как старый рассохшийся контрабас. Но, может быть, в этом и заключается моя роль, Данусь? В том, чтобы оттенять твой чистый свирельный голос, быть тёмной оправой для твоего незамутнённого оптимизма, оселком, на котором ты будешь оттачивать свой победоносный клинок.

Никак не могу привыкнуть к тому, что твоя комната в общежитии — уже не твоя. Каждый раз поднимаю глаза на твои окна, а как вспомню, в какой дали ты от меня, хочется заскулить.

Полевики съезжаются, факультет гудит. Вернулись Белов и Ко. Белов так сильно меня хвалил, что я понял: не к добру. И не ошибся: опять он подвалил работёнки.

От мамы большой привет. Она передаёт всегда, но я забываю.

Твой, если ты этого хочешь.

И если ты этого не хочешь, всё равно всегда твой.

_ _ _

22.09.1963 года.

Дана

Скорый поезд дальнего следования.

Любимый!

Вот я мчусь от всего, что было, к тому, что ждёт меня. Я уже не южанка и ещё не северянка. Я просто пассажир. Засыпаю — поезд бесшабашно врезается в синюю тьму Старых гор, просыпаюсь — утро расправляет свои прозрачные крылья над бескрайней берёзовой стихией. Выпью чай, подойду к окну — и не узнаю только что затуманенного, влажного и тихого спросонок леса. Всё вокруг уже пронизано солнцем, будто оно пролилось на землю и, напоив золотистым сиянием воздух, стекло жёлтыми бликами по стволам берёз, запуталось в ветвях, превратилось в тонкие трепетные пластинки листьев, расплылось внизу тёмными пятнами на траве…

Остановится поезд на полустанке — выскочу из вагона, обниму берёзу или соберу осенний букет. И снова поезд, как песня, летит вперёд. Всё напоено праздничным торжеством — и бескрайняя сквозная чистота леса, и ровный уверенный стук колёс, и протяжный гудок паровоза, легко, без натуги прорезающий гулкое небо:

— Эге-ей! Это я иду-у-у! Это я иду-у-у!

Не верь агентствам Аэрофлота! Не летай самолётом! Мчись по Земле в вагоне поезда! А ещё лучше — ходи по ней пешком!

_ _ _

30.09.1963 года

Дана

Северогорск

Единственный мой!

На этот раз ты прав. Удача мне и впрямь не изменяет. Всё идёт превосходно. За исключением, разумеется, того, что абсолютно летит кувырком. Эн тысяч километров по железной дороге. Неделя изматывающей сутолоки в Промежуточном аэропорту. Долгожданный вылет. Две вынужденные посадки ввиду, мягко говоря, неустойчивой погоды. И вот я у окошечка северогорского почтамта. Двумя глотками я выпиваю содержимое твоего сумбурного письма и теперь счастливо улыбаюсь. Твоим философским рассуждениям о добродетели, соблазне и грехе. Серьёзности, с какой ты обсуждаешь со мной слабости человеческой — видно, ты убеждён, что я прошла огонь и воды, и медные трубы. Улыбаюсь последовательности, с какой ты вначале доказываешь теорему о людском непостоянстве, а затем утверждаешь, что я буду жить в мельчайших твоих частицах. Улыбаюсь потому, что узнаю тебя. И сожалею только об одном: что нельзя скользнуть по географической параллели, как по канату, и оказаться на песчаных дорожках Пригородного парка, или на берегу Чистого ручья, над которым осины быстро и неразборчиво шепчут какие-то ласковые слова, роняя их в воду вместе с листьями. А на пне сидит медведь, с виду грозный и неприступный, хоть, в самом деле, необыкновенный добряк. Он печально покуривает трубку и размышляет. «Теоретически, — думает он, — нетрудно доказать немыслимость какого бы то ни было счастья, но практически…. Если бы здесь вдруг оказалась моя Данусь, и я обнял бы её так, что затрещали бы все косточки, как бы это называлось?» От усердия лоб у Миши собирается в гармошку, и очки съезжают на нос. Дым колечками уплывает в голубое небо, а ясности в мыслях у Потапыча не было, так и нет.

По правде говоря, в моей голове тоже много тумана. Но разве кто-нибудь доказал, что Истина скрывается не в тумане?

Пожалуйста, скрипи почаще, ворчи подольше! Во-первых, это приятно, во-вторых, глядишь, и зазвучит дуэт. Я превращусь в подобие радара, буду накапливать наблюдения, эмоции, интересненькие факты, а ты, фильтруя мои километровые письма скептическим взглядом, может, и выудишь что-нибудь ценное. Потом, при встрече, всё, что накопилось, мы проанализируем, продифференцируем, проинтегрируем, привлечём теории вероятности и относительности, подключим интуицию, призовём вдохновение. И посмотрим, что выйдет.

Сегодня я должна идти представляться высокому начальству. Хорошо, что ему невдомёк, какая начинка в моём котелке. Вот была бы потеха!

Чтобы искупить свою вину перед Софьей Алексеевной, я высылаю ей Приветик, который сидит в правом нижнем углу этой страницы. Если вы присмотритесь к нему хорошенько, вы обнаружите, что он живой. Таких симпатичных пушистых приветиков не сыщешь ни в Великограде, ни тем более в Пригороде. Они водятся исключительно в здешних местах, и чем дальше на Север, тем они теплее и нежнее. Поэтому ждите послания из Дальнего, куда я намереваюсь улететь завтра же.

Пока. Твоя.

_ _ _

07.10.1963 года

Дана

Северогорск

Признайся, ты уверен, что я уже любуюсь полярным сиянием и езжу на нартах. А меня всё не отпускает этот город, странный уже тем, что в нём на первый взгляд нет ничего необычного. Улицы — как улицы. Дома — как дома. Театр готовится к открытию сезона. Дворец спорта по вечерам сияет огнями. Но стоит пробыть здесь недельку, как замечаешь, что ветер такой, какого не бывает и не должно существовать в природе, — он дует во все стороны сразу. Что деревца все — как недоросли. Берёзки — щуплые, лиственнички — корявые, берущие за душу своей трогательной асимметрией. Да ещё ночью голова примерзает к подушке — встречал ли ты такое диво? Общежитие для молодых специалистов — на окраине в старом бараке. Комендант, старый лагерный коршун на культяшке, закрутил печку проволокой до начала отопительного сезона, а когда ребята пытаются протопить контрабандой, гоняется за ними с дубинкой — новый способ разогрева без дровишек. Зато днём, в управлении — благодать. Тепло, никто к тебе не привязывается, в буфете продают красную икру и прочую вкуснятину. Живи себе и радуйся, поглядывай в окошко на сиреневые сопки, покрытые чахлым лесом, и жди, когда в небе начнут урчать самолёты.

Но что-то мутит меня и будоражит. Будто меня четвертовали. Слоняется по городу, сидит в спецотделе, старательно разглядывая карты, беседует с коллегами моё бренное тело. Но где моё сердце? Где мысли? Где душа? Только вечерами, синими, прозрачными до самого неба, или пасмурными, с туманом от самых глаз в неощутимую дальнюю даль, гуляя по берегу бухты, я собираю свои части воедино. В пустынной тишине ко мне приходит всё то, что мне дорого. Приходишь ты и тихо, почти неслышно, так что голос твой сливается с шорохом прибоя, говоришь: «Здравствуй, моя Данусь!» С тобой мы танцуем вальс на песке, прыгаем по камням, а потом долго сидим на старой барже, вглядываясь в темноту. Мне не хочется от тебя уходить, но поздний вечер, я по привычке говорю тебе «пока» и возвращаюсь вдоль берега в город. Море накатывается на песок, переворачивая поблёскивающие в звёздном свете промёрзшие лепёшки медуз. Неподалёку тянутся береговые обрывы с деревянными домиками. Вышка часового на выступе кажется башенкой старинного терема. Ни души. И всё же неожиданно встающие силуэты лодок и каждый посторонний звук настораживают меня, я вздрагиваю и поднимаю круглый гладкий камень. Но вдруг мысль «почему человек должен бояться человека?» осеняет меня, и сразу приходит спокойствие. Я забрасываю камень далеко в море, а потом, высоко подняв голову, шагаю к общежитию.

Оно уже битком набито жаждущими, как и я, вырваться поскорее в свои Светлые, Снежные, Прибрежные и иные посёлки. Эти обитатели Ноева ковчега сегодня уже обещали показать богам кузькину мать. Если угроза дойдёт по адресу, можешь смело писать мне на Дальний.

Пока.

17.10.1963 года

Михаил

Славгород

На первое твоё письмо с дороги, Данусь, я отреагировал спокойно — оно целиком в твоём духе. Второе, насчёт «продифференцируем, проинтегрируем», если и встревожило меня, то лишь слегка. Но что я могу сказать теперь? Мне хочется тебя выпороть. Немедленно. И крепко. Что я и собираюсь сделать. Ты уж прости, всё будет не по порядку, мне не до этого.

«Почему человек должен бояться человека?» Я всегда удивлялся твоей несерьёзности в практических вопросах, а сейчас только развожу руками, как можешь ты, человек мыслящий, наблюдательный, городить такую ахинею? Логика феноменальная, если только можно назвать логикой всякое её отсутствие. Следуя ей, надо снять замки с магазинов, расформировать милицию, ликвидировать тюрьмы. Да что там тюрьмы? К чёрту любые наказания и прочие назидательные акты! Почему, собственно, человек должен не доверять человеку? Глубокой ночью ты гуляешь по берегу бухты и не задумываешься, почему там, на выступе пристроилась вышка с часовым. Да-а, с тобой не соскучишься, Данусь!

Ну вот, воспитательный акт завершен, и как обычно в таких случаях, сам наказывающий удручён больше, чем тот, кому предназначен урок. Ведь бесполезность этих экзекуций заранее известна. Право, чтобы я ни говорил тебе, всё это так, для собственного успокоения. К твоим знаниям прибавится что-нибудь, вряд ли. А если и прибавится, знать и понимать, увы, не одно и тоже. Очень многое начинаешь понимать только после того, как испытаешь на собственной шкуре. Да и хочу ли я, чтобы ты смотрела на мир моими глазами? Нет. Впрочем, это пустой жест. Если бы я даже захотел этого, то потерпел бы полное фиаско. Об одном прошу тебя: не забывай, что ты не в облаках витаешь, а живёшь на грешной насквозь земле, где «старый лагерный коршун» — уж, наверное, не самый отъявленный злодей.

Я сожалею, Данусь, что моя склонность к разглагольствованиям завела меня в дебри (это ли дебри?!) сложностей сексуальной проблемы. В этом нет нужды. Придёт время, и всё станет ясно само собой. Могу лишь сказать, что мне было бы в тысячу раз спокойнее, если бы ты действительно прошла огонь и воды, и медные трубы.

Ладно, Данусь, чувствую, что ничего дельного сказать я не в состоянии. Полагаю, что ты, наконец, добралась до своей земли обетованной, и рукопашный бой мечты с реальностью уже начался. Особенно не храбрись и не задирайся. Береги себя, то есть одевайся потеплее, и ни в коем случае не вступай в споры с начальством. Скоро получишь посылку — мама под воздействием неотразимого Приветика принялась вязать тебе чулки, такие толстые, что, по-моему, в них можно будет ходить по снегу без валенок.

Пиши!

Твой всегда.

_ _ _

17.11.1963 года

Михаил

Пригород

Данусь!

Так жить невозможно

Месяц прошёл с тех пор, как от тебя пришло последнее письмо.

Зная, как затягивает водоворот новизны, как мгновенно и неожиданно ослабевают старые связи, я не обвиняю тебя и не упрекаю тебя. Но представляешь ли ты себе, что за мука следить за тобой издали, гадать, что ты можешь выкинуть, с чем можешь столкнуться. Временами мне удаётся успокоить себя мыслью, что крещение это полезно для тебя, оно поможет тебе закалиться, твёрдо встать на ноги. А порой я испытываю почти физическую боль, предвидя, что тебе предстоит вынести. Кризис назревает и надвигается неумолимо, как неизбежный эффект столкновения с действительностью. Самое страшное для меня то, что я ничем не могу тебе помочь. Как спасительная соломина, меня удерживает на плаву мысль о том, что ты умеешь быть счастливой, Данусь. Я давно заметил в тебе этот редкий дар и верю, что как бы ни швыряла тебя жизнь, ты всё равно окажешься на ногах.

А может быть, ты меня не слышишь? Может быть, почта не доходит до того края материка?

Выгляни из-за туч, моё Светило!

_ _ _

27.11.1963 года

Дана

пос. Дальний

Наше вам с кисточкой!

Можно ли писать письма, вращаясь со скоростью волчка? Можно ли знать, как будет выглядеть орнамент, пока не остановилась трубка калейдоскопа?

Вот теперь, переведя дух и оглядевшись, я к вашим услугам, сэр. И даже могу поделиться впечатлениями о том месте, куда меня занесло. Я бы сказала, что оно в точности такое, каким я его себе представляла, если бы не было как раз наоборот.

Разве я могла вообразить этот маленький грязный посёлок с нелепыми деревянными бараками на сваях и горами мусора? Вокруг — голые сопки и серая, однообразная, безжизненная тундра, кое-где прикрытая снегом. Всё это проявляется как на передержанной фотоплёнке в короткие световые часы, а потом быстро погружается в темень, сгущающуюся на глазах до сажевой черноты. Ветер дует беспрерывно, словно старается развеять остатки того ожидания чуда, которое жило во мне.

Первое время меня преследовало странное ощущение нереальности происходящего. К вечеру сильно болела голова, а по ночам снились гигантские воронки, которые стремительно меня затягивали. Просыпаясь с ощущением ужаса, я вспоминала Толю Батистова из Северогорска — мсьё Анатоль, как его называют коллеги за французскую галантность. Мсьё Анатоль уговаривал меня остаться в Северогорске. Уверял, что это последний рубеж цивилизации, что севернее — сплошная дыра и делать там нечего. «Вы слышали про чёрные дыры? — спрашивал он меня. — Они засасывают материю. И вас засосёт. Пить будете точно. А чем там ещё заниматься? Работать для людей? Вы что, серьёзно? Тогда мне вас искренне жаль. Вы кончите неврастенией и язвой желудка — в лучшем случае. Неужели вы этого хотите? Пока не поздно, постарайтесь усвоить элементарную истину: человек должен делать то, что доставляет ему удовольствие. Я не имею в виду, конечно, пошлых наслаждений …». Такой симпатичный долговязый флегматик — обаятельная улыбка, толстые стёкла очков, кинокамера через плечо. Спорить с ним было глупо и бесполезно, и я просто смеялась над ним, когда он, снимая меня на фоне северогорских достопримечательностей, причитал о моей пропащей жизни. Но здесь мне то и дело вспоминались его пророчества. Я как будто оказалась на другой планете. Отдалилось всё, чем я жила, даже ты. Думалось, этому не будет конца.

Но однажды я обнаружила, что если привыкнуть к звёздному свету, к отблескам от застрявшего между кочками снега, а ещё не обращать внимания на, кажется, никогда не утихающий ветер, то можно совершать вечерние прогулки по тундре, простирающейся прямо за нашим общежитием. У подножия сопки я открыла несколько ожерелий маленьких, причудливой формы озёр. Одни из них гладкие, как зеркала, другие топорщатся ледяной щетиной, но каждое переливается, как жемчужина на изодранном ветрами снежном одеянии тундры. Стоять, а тем более сидеть там невозможно — околеешь, но если бегать вприпрыжку по тундре или кататься по звонкой поверхности льда, удаётся не только разогреться, но даже поболтать с тобой — отвести душу.

Не думай, что я забыла твою взбучку. Если хочешь знать, это письмо я люблю перечитывать больше других. Приятно, когда тебе головомойку. Но к моему полигону радости это отношения не имеет. Здесь точный математический расчёт. На тысячекилометровых пространствах тундры по теории вероятности не найдётся ни одной, кроме меня, особи гомо сапиенс (или даже не очень сапиенс, а просто гомо), не только шастающей в ночное время по озёрам, но в принципе допускающей такую возможность. И потом, веришь ли, эти прогулки стали для меня первым родником живой водицы. Я как будто набиралась энергии от звёзд, от тундры, от морозного воздуха. Тяжёлые мысли уносились прочь, прекратились головные боли.

А вскоре в моей комнате появилось восьмое чудо света, живое солнышко с именем, очень похожим на моё: Даша. Её привела в одно совершенно немыслимо холодное утро комендантша Нонна. Всем известно, что Нонна — выдра, но, поди ж ты, и она способна совершить прекрасный поступок.

Дарью нельзя назвать красивой или эффектной, но от неё трудно отвести взгляд. Необыкновенной её делает спокойствие, которым она переполнена. Мы привыкли к мысли, что всё относительно. Дарья опровергает этот постулат нашей беспомощной науки — её спокойствие абсолютно. Ни одного лишнего движения. Ни суеты, ни тревоги во взгляде. Она не спешит улыбнуться, не спешит заговорить. Внутренний штиль уравновешивает все её движения, все поступки. Всё, что она делает, кажется не только правильным, но единственно возможным. Любая фальшь разбивается об это спокойствие, как о скалу, и я не представляю себе, чтобы кто-нибудь кривлялся в её присутствии. Какой-то избыток, шквал, водопад женственности во всём её облике — и в пушистых завитках волос на затылке, в грациозном повороте шеи, тонких кистях рук, но более всего — в улыбке. Лицо у Дарьи немного грустное, но в улыбке эта лёгкая печаль, таящая в тёмных глазах и в изломе бровей, исчезает, растворяется бесследно, как исчезают тени в лучах полуденного солнца. Каждому, кого коснётся свет этой улыбки, немедленно начинает казаться, что именно он — тот человек, с которым Дарье легко и интересно. Но самое удивительное в Дарье то, что при всём её спокойствии в ней — громадный запас энергии и веселья.

От Севера Дарья ничего особенного не ждала и смотрит на него без всякого ужаса, скорее с весёлым любопытством. Её не смущают дощатые тротуары, не шокирует местное такси — нечто среднее между трактором и танком, не удручает вой бесконечной пурги. Деятельная и неутомимая, она сразу принялась благоустраивать наше жильё. Реня, который появился в посёлке почти одновременно с Дарьей (его задержала смерть отца), притащил ведро извести, и Дарья затеяла побелку. Я тоже белила, и моя стена получилась, естественно, лучше, чем у Дарьи — вместо унылой белой глади на ней живописные разводы, полосы, круги. На побелке Дарья не остановилась. Она стала «вдохновителем и организатором» параллельного решения двух проблем: экологической и дизайна. Втроём — (святая троица, как уже окрестили нас в общежитии) мы собирали на помойках ящики и сооружали из них мебель. Уверена, что ни один человек в мире не осмелился бы оспаривать утверждение, что мебель получилась уникальная. Реня даже предложил бросить геологию и открыть спецфирму. Чтобы не возникало сомнений относительного отечественного происхождения шедевров, на каждом предмете Реня собственноручно начертал: Сделано в СССР. Особенно ему удался уголок для гостей у входа (чтобы можно было не снимать унты). Столик и кресло с такой точностью подогнаны под длинноногую фигуру конструктора и так редко без неё пустуют, что я начинаю сомневаться в бескорыстии Рениных забот. Уж не собирается ли он увести у меня Дарью?

Знаешь, как-то так получилось, что у меня не было подруг. В Малгородке вначале мне хватало родителей. Потом появился Антон, потом я жила у тётки, где всех и всё заменяло море. Когда я вернулась, всё моё время поглощали чтение и дороги. В университетском общежитии девчонки, к которым я тянулась, и которые много значили для меня, считали меня малявкой, без конца воспитывали и не очень-то допускали меня в свою «взрослую» жизнь. Может, поэтому я так привязалась, прямо-таки прилипла к Дарье.

С появлением этого солнышка общежитие стало для меня домом, в который радостно возвращаться, да и всё остальное кажется совсем другим.

Посёлок Дальний, даже не весь посёлок, а его сердце и мозг — наша экспедиция, двухэтажный деревянный дом с высоким крылечком и почти круглосуточно светящимися окнами, — представляется мне подсвеченной огнями рампы сценой, на которой готовится к показу спектакль, а тысячекилометровые пространства вокруг, объятые темнотой полярной ночи, кажутся не только уместными, а даже необходимыми — внимание сконцентрировано на главном, не рассеивается мелочами, и актёры не отвлекаются по пустякам. Начало спектакля затягивается, и я ощущаю холодок нетерпения.

Что за пьеса, пока непонятно. Может, драма, а может, водевиль. Ясно только, что ищем золото. Роли чётко не распределены, всё утрясается по ходу дела, но наша святая троица уже обрела своих патронов. На Реню был большой спрос, но как специалист по картированию, он достался старшему геологу Круглову, говорят, «попал в хорошие руки». Дарья — палеонтолог и можно сказать, сама себе хозяйка — непосредственного шефа у неё нет, общее руководство осуществляет главный геолог. Зато у неё есть своя каморка, заваленная ящиками с фауной и флорой. Меня же приобрёл завлаб Дик, который в первый же день твёрдой рукой пригвоздил меня к новенькому микроскопу с комплектом шлифов Быстрореченской партии. Шлифы такие интересные, что я порой забываю о своей тайной шпионской миссии. Вулканиты и осадочные породы — они часто похожи на братьев-близнецов, которых может различить только мать по торчащим в разные стороны вихрам. Вот сидишь, сидишь и высматриваешь, не промелькнёт ли где загогулина пепловой частицы, осколок вулканического стекла или угловатый обломок кристалла, или, напротив, равными рядочками-слоями лежат одни только круглобокие песчинки. Дик — по специальности геофизик, в детали описаний он не вникает, главное, чтобы я сидела на месте и смотрела в окуляр. Зато Углов — Главный, как его здесь все называют, совершая ежедневный обход, с обязательностью маршрутного автобуса останавливается около моего стола. Он сверлит своими выразительными, горящими на бледном, резко очерченном лице глазами карточки с контрольными описаниями и в полной тишине, воцаряющейся всегда с его приходом, хмыкает то ли осуждающе, то ли одобрительно и вписывает авторучкой с чёрными чернилами лаконичные замечания. При некоторой неряшливости его облика у него поразительная отточенность почерка и дисциплинированность мысли, а также уникальная способность мгновенно и цепко примечать всё, вплоть до мелочей, что касается работы, остальное непонятным образом остаётся вне поля его зрения. Ещё интерес к моей работе проявляет Ваня Дятлов — здоровый детина с мрачным выражением лица, изредка сменяющимся светлой, совершенно детской улыбкой. В поле он был геологом Быстрореченской партии, но из-за своей дотошности, а вернее сказать, из-за своего занудства не сработался с начальником Удальцовым. Тот поставил ультиматум: или ему дают другого геолога, или он отказывается от своей начальственной должности. Неожиданно для всех Углов предпочёл оставить Ваню, который и тащит теперь один телегу камеральных работ. Ваня — террорист по природе. Вопросы «как?», «почему?», «из каких источников?», «какими фактами подтверждено?» он выстреливает обоймами, а под конец извлекает на свет божий «бомбу» — какой-нибудь супершлиф или образец. При появлении Вани я начинаю вибрировать, но в момент, когда моя холодная любезность грозит перерасти в нескрываемую ярость, он простодушно улыбается и обескураживает меня. Если я не успеваю вовремя улизнуть с работы, — всё, каторга на весь вечер обеспечена и бывает, я дорабатываюсь до зайчиков в глазах. В качестве подкупа в ход идут домашние булочки, шоколад, апельсины — только бы я не сбежала. Иногда за Ваней приходит жена, но это меня не спасает. Ваня хмурится пуще обычного и говорит жене строго:

— Женщина! Иди домой!

— Скажи мне то же самое — прошу его я.

— Ты — не женщина, — отвечает он. — Ты — петрограф!

Удальцов хоть формально уже не имеет отношения к Быстрореченской партии, шлифами всё же интересуется, но вскользь, мимоходом. К нам он заглядывает затем, чтобы слегка расслабиться непринуждённым трёпом. Его посещения вносят в деловую атмосферу лаборатории приятное оживление, а минералога Людмилу Крутенюк, прозванную львицей за ленивую мягкость движений, длинные когти и пристрастие к игре в кошки-мышки с молодыми людьми, надолго выводят из равновесия. Когда за Удальцовым закрывается дверь, она, ещё розовая от избытка эмоций, прикрывает накрашенными веками влажные коричневые глаза и с непередаваемо драматической интонацией произносит:

— Девы! Вот это мужчина!

С Валерием Михайлычем и впрямь не выдерживает даже отдалённого сравнения ни один из поклонников Людмилы. Он выглядит породистым скакуном среди худосочных хромоножек. Говорят, в нём течёт кровь аборигенов. Скорее всего, это просто шутка, но есть что-то в его внешности явно неславянское. Черноволосый, смуглокожий. Со слегка раскосыми лукавыми глазами, он, при его могучем телосложении, не только не кажется громилой, но даже преисполнен сдержанной мужской грации. Тяжёлая, чуть вразвалку, походка с руками за спину подчёркивает избыток силы. Всё теряется и мельчает на его фоне. Голоса звучат глухо, костюмы кажутся мешковатыми, фигуры — щуплыми, походки — вялыми, шутки — постными, а смех — жидким и натужным. Он знает себе цену и всегда — нагловато-самоуверен. Но не спесив — любит над собой подтрунивать. Когда он к нам приходит, все мы, по выражению Тони, слегка забалдеваем — бросаем свои дела (кроме, разумеется, Кэт, она у нас не отрывается от работы никогда) и затеваем милый небольшой шабаш. В самый разгар веселья Удальцов первый провозглашает конец разминки и быть может, именно поэтому приподнятое настроение сохраняется ещё долго.

В экспедиции об Удальцове ходит много легенд. Одна из них повествует о том, что несколько лет назад, будучи рядовым геологом, он выбросил из окна в сугроб своего непосредственного начальника — тот пытался заставить его работать сверхурочно и вдобавок называл фанфароном. Начальник, говорят, с тех пор пристрастился к снежным ваннам, а Удальцов даже в самых авральных ситуациях покидает здание экспедиции «по звонку». Он занимается борьбой, пишет диссертацию, сам признаётся, что любит посибаритствовать и обожает женщин, откровенно признаваясь, что не встречал ещё ни одной, способной удерживать его больше двух недель…

На чай в лабораторию заглядывает Солнышко-Дарья и примкнувший к ней Реня. Опекать и подкармливать «зелёную молодёжь» в экспедиции считается хорошим тоном и традицией, и поскольку нет дела, более благородного, чем хорошую традицию поддержать, наша троица дружно налегает на сочные котлеты, пирожки, шаньги со всевозможными начинками и прочие чудеса кулинарии. Вкуснятину поставляют, главным образом, Лина и Тоня — две прекрасные розы нашего цветника — так называет лабораторию начальник экспедиции Ложкевич.

Лина — жена Вадима Сутина, которого не только не называют по имени, но вместо обычных «привет», «салют», «здорово» все говорят ему «Хэлло, Дик!». Может потому, что есть в его внешности и поведении что-то эдакое, ненашенское — раскрепощённость без бравады, элегантность без претензии на шик, простота без панибратства. Высокая худощавая фигура в балахонистом свитере, проникающий взгляд тёплых глаз, тихий голос — не знаю, как всё это сочетается с железной твёрдостью характера, которая, конечно же, понадобилась ему, чтобы перед самой защитой собственной диссертации покинуть столицу, предпочитая, как говорит Лина, карьере совесть. А как он женился! После крушения первого брака Лина никак не могла остановить свой выбор ни на одном из своих многочисленных поклонников. Дика среди них не было, он просто смотрел на неё своими добрыми грустными глазами. В один прекрасный день он заехал за ней с цветами и повёз её в ЗАГС. А на свадьбу подарил билет на самолёт — на Крайний Север.

— До сих пор не могу понять, почему я согласилась, и что вообще я в нём нашла, — говорит Лина таким тоном, что можно не сомневаться: нашла она очень много.

Широкобёдрая смуглая Лина, с тонкой талией, гордо посаженной головой и чуть прищуренными живыми глазами, при всей её приветливости и искренности, как бы отделена от всех легко и естественно удерживаемой дистанцией, аристократической сдержанностью. В нашей пёстрой лабораторной компании Лина похожа на старинный перстенёк с небольшим бирюзовым глазком среди современной бижутерии — он хоть и не броский с виду, а взгляд тянется к нему невольно, и всякий знает ему цену. Даже рабочий закуток Лины с таким же, как у всех, колченогим столом и полками из некрашеных досок, выглядит оазисом благодаря мелочам, в которых отразились дух Лины и её привязанности. Под пышной ухоженной традесканцией, спускающейся со стены, висит большая фотография Дика с сынишкой, на спинку стула брошена ажурная шаль, на полу — удобная скамеечка для ног, сделанная Диком. Лина — специалист по спорово-пыльцевому методу, но главное в её жизни — семья, и когда выдаётся свободная минутка, она достаёт спицы и принимается за очередной жилетик или пуловер, причём вяжет так искусно, как будто готовит изделия для выставки в Париже.

Белозубая смешливая татарочка Тоня Круглова — полная противоположность Лине. Это — фейерверк. Она влетает в лабораторию подобно вихрю — валенки в одну сторону, дублёнку — в другую, ворох междометий, восклицаний, новостей… Тоня не очень-то следит за модой в одежде, зато великолепно справляется и с шлиховым анализом, и с обязанностями профорга, и с организацией экспедиционных сабантуйчиков по разным поводам, и с воспитанием своих мал мала меньше девчонок, и с выпечкой пирогов, напоминающих мне мамулину стряпню.

Лина и Тоня не по возрасту и не по должности, а в силу своих достоинств создают в лаборатории такую атмосферу, в которой и поработаешь спокойно, и посмеёшься вдоволь, и новости мимо не пройдут, и лишнего никто себе не позволит. Чисто, тепло, комфортно. Большинства кабинетов я ещё не видела, но мне кажется, лучше, чем у нас, быть просто не может.

Теперь ты удостоверился, что твоя Данусь в полном порядке?

Насчёт водоворота новизны ты подметил очень точно, но знаешь, как это происходит? Штормит на поверхности, а в бездонной глубине моего сердца, куда я подобно Гобсеку, жаждущему остаться наедине со своим золотом, время от времени ныряю за глотком чистого счастья, неизменно царит тишина. Здесь хранятся главные мои сокровища, которым не угрожает ничто. Это банк, который не прогорает никогда, кладовая, которую невозможно ограбить.

К моему жизнеописанию могу добавить ещё один светлый штрих — здесь есть банька. В нижней части посёлка, прямо на берегу моря. Сегодня там женский день, и меня уже ждёт Дарья. Реня будет нас встречать через два с половиной часа.

Целую тебя в макушку. Ты уже на меня не сердишься? Я люблю тебя. Люблю всегда — когда думаю о тебе и когда не думаю, когда бодрствую и когда сплю. Ты у меня единственный. Очень жду твоего письма.

_ _ _

07.12.1963 года

Михаил

Пригород

Прочитал я твоё письмо, моя маленькая любимая Данусь, и хоть по части акклиматизации на Севере ты меня успокоила, а всё же вот что надумал. Пока на дворе худо-бедно, колеблясь и грозя быть ниспровергнутым, стоит патриархат, я должен предпринять решительный шаг, не подлежащий ни обсуждению, ни отклонению.

Я должен похитить тебя, Данусь!

Хорошо бы сделать это прямо сейчас, но обстоятельства связывают меня по рукам и ногам. Зато голова моя работает в нужном направлении. Перепланировкой дома я уже занимаюсь, к весне всё будет готово. Затем в поле я набью карманы деньгами, отращу усы и бороду и явлюсь к тебе, скажем, в конце сентября шестьдесят четвёртого во всей своей неотразимости. Раздумывать тебе, в сущности, будет не о чем. Останется просто упасть в мои объятья.

Подсознательно я начал искать возможность сократить нашу разлуку с того самого дня, как выяснилось, что ты стремительно удаляешься от меня в сторону своей земли обетованной. Происходило это не без влияния моей матери. Она постоянно расспрашивает о тебе, разглядывает твои фотографии, просит по много раз перечитывать отрывки из твоих писем, а на днях я обнаружил, что она готовит тебе посылку. В ней, кроме шерстяных чулок и ночной фланелевой сорочки, будет ещё безрукавка из моего старого пальто — того самого, что «на все сезоны».

Хотел бы я, кстати, внушить твоим родителям хоть каплю той симпатии, какую испытывает к тебе моя мать. Шансов даже на это у меня настолько мало, что вся надежда на тебя, Данусь. Ты должна представлять меня в самом выгодном свете. Упоминай, например, почаще, что человек я солидный, вес мой не опускается ниже восьмидесяти пяти килограммов даже в поле. Что я почти не обхожусь без очков, а на макушке моей уже явственно проглядывает лысина. Если ты сочтёшь, что этого недостаточно, можешь прибавить что-нибудь от себя.

Впрочем, шутки в сторону, Данусь. Я собираюсь двинуть в ход тяжёлую артиллерию, призванную сломить твоё сопротивление.

Ещё в тот раз, когда ты писала, почему ты едешь на Север, я удивился, насколько надумана эта проблема. Наивная же прямолинейность, с которой ты пытаешься увязать экспедиционную жизнь со своим замыслом, не выдерживает никакой критики. А то, что ты торопишь события и надеешься на какой-то результат в обозримом будущем, только мешает тебе. «Напряжённость и неукротимость желаний, — говорит Монтень, — скорее препятствуют, чем способствуют достижению цели: они вселяют в нас нетерпение, если события развиваются медленнее, чем мы рассчитывали и вопреки нашим предположениям…. Тщетны намерения того, кто призывает обнять причины и следствия и за руку вести своё предприятие к вожделенному концу…». Может быть это о тебе, Данусь?

Если бы ты проектировала пешеходный мост между Землёй и Луной, на его строительство можно было бы предусмотреть какие-то определённые сроки согласно данным о параметрах сооружения, материалах и пр. В твоём же, вернее сказать, в нашем случае всё основано на интуиции, вере, ожидании. Что нам известно, Данусь? Что мы имеем, кроме иксов, игреков и прочих неизвестных? Причём количество этих игреков и зет отнюдь не зависит от географических широт. Все мы, Данусь, воспринимаем мир неадекватно в силу огромного количества погрешностей — ограниченности взгляда линией горизонта знаний вообще и наших знаний, в частности, особенностей мироощущения, степени глубины мышления, степени одарённости, эмоциональности, серьёзности, испорченности и т. д. и т. п. То, над чем один заплачет, а другой засмеётся, третий сочтёт не заслуживающим внимания. Об одном и том же человек слагает оды, пасквили и анекдоты и всегда ли просто отдать чему-либо предпочтение? Всё сильно усложняется, Данусь, тем, что значительная часть наших усилий направлена на камуфляж, на то, чтобы ввести в заблуждение других. Вот, скажем, ты сама даёшь ли хоть один шанс своим коллегам заглянуть в твою душу? Ты защищаешь свой внутренний мир и правильно делаешь. Но тебе кажется странным, если человек ведёт себя иначе — говорит не то, чего от него ждут, а то, что он думает на самом деле. Я имею в виду мсьё Анатоля. Ты посмеялась над ним, считая его чудаком, а ведь он, насколько я его понял, просто стремится быть честным с самим собой и с другими. Открыто провозглашаемый им принцип «человек должен делать то, что доставляет ему удовольствие» втайне, может быть, присущ большинству людей и лишь на первый взгляд выглядит вульгарным и эгоистичным. Некоторая демонстративность выражения этого принципа, возможно, является протестом против процветающего в нашем отечестве позёрства, моды надрываться в потугах «служения народу», лезть из кожи вон, чтобы казаться борцом, страдальцем за великие идеалы. Мне это лжеподвижничество настолько отвратительно, что я давно запретил себе любоваться собой, восхищаться своими поступками, возвышенным строением своих мыслей. Если бы, скажем, сейчас я понял, что этим письмом хочу осчастливить тебя, я бы, не задумываясь. Смял бы его и выбросил в корзину. Бывает, конечно, что и сам не сразу разберёшься в том, что делаешь, но если я отчётливо сознаю, что собираюсь совершить «блэгородный» поступок, то предпочитаю не совершать его. Высшая радость, когда обнаруживаешь, что поступок, совершённый ради собственного удовольствия, доставил удовольствие другому человеку. Такую радость я испытал, когда читал твоё первое письмо. Ведь я ни разу, поверь, не предпринял попытки вести себя таким образом, чтобы ты меня оценила, и вдруг обнаружилось, что тебе со мной было хорошо! Это очень редкая, а потому бесценная вещь, Данусь! Как правило, за каждую любовь, за каждое одолжение, за каждую уступку мы требуем или ждём, по крайней мере, возмещения, платы, благодарности. Это вносит в отношения фальшь и двусмысленность, освободиться от которых можно одним лишь способом.

— Я очень благодарен вам за это. Право, не знаю, как вас благодарить.

— Что вы? Я сделал это ради собственного удовольствия!

Что может быть проще, яснее и легче? Однако же, до этой очевидности я добирался ползком через тернии, и до сих пор многим моим поступкам предшествует мучительный анализ, взвешивание всяческих «за» и «против». Отчасти поэтому, отчасти потому, что простодушие, в чём ты меня ещё раз убедила, всегда вызывает насмешки, принципы свои я не декларирую, и это тоже один из способов маскировки.

Но и кроме камуфляжа, Данусь, есть очень много всего, что не просто усложняет понимание человеческого поведения, а зачастую делает это понимание невозможным. Существование предопределённости, влияние внешней среды, роль случая, наша несвобода от «вдохновителей и организаторов всех наших побед» … А игра воображения, Данусь! Нередко оно оказывает нам поистине медвежью услугу. Не оно ли заставило тебя испытать неприятные ощущения при встрече с Севером? С этой обидной жестокостью я сталкивался много раз. Мечта созидает, жизнь разрушает. И винить тут некого — мы как бы сами наносим удар в собственное сердце.

Вот почему сейчас, Данусь, я изо всех сил стараюсь не только не придумывать тебя, не наделять несуществующими добродетелями, которые гроша ломаного не стоят, видеть тебя такой, как ты есть, и такой тебя любить, но и предостеречь тебя от чрезмерного увлечения розовыми тонами, от той влюблённости, с которой ты смотришь на людей, начиная с нереально-прекрасной Дарьи, кончая «выдрой» комендантшей. Не жди, что они сыграют пьесу с желанным финалом. Помни: всё значительное и важное свершается медленно, незаметно, и уж если чему быть суждено, то не место будет тому причиной.

Верю, что всё ещё будет, но мы должны быть вместе, Данусь! Я люблю тебя, слышишь?! Если бы ты знала, как я тебя люблю! Когда я просыпаюсь утром, первое моё ощущение — что-то начинает толкаться и ворочаться в моей груди, и сумерки души вдруг прорезает тёплый луч. Я знаю, что это ты. Лицо моё разглаживается, и я шепчу: доброе утро, Данусь! Иногда я ловлю себя на том, что отыскиваю тебя в толпе, особенно на Южном вокзале. Так и кажется, что перрон вот-вот озарится твоей улыбкой, но нет ни одного лица, которое хоть чуть-чуть было бы похоже на твоё. Я начинаю злиться: какому дьяволу понадобилось нас разлучать? Это его, хвостатого, проделки. Так и вижу, как он ухмыляется, довольный удавшейся подлостью, однако ж, на этот раз я обойду его на повороте. Всего десять месяцев, Данусь! Нет, на этот раз ты не отвертишься от похвалы, я заслужил её честно.

Жизнь моя на данном этапе, не считая предстоящей полосы зачётов, приятна во всех отношениях. Приборы свои я на время забросил, помогаю «белякам» разобраться с полевыми материалами — обработать образцы, сделать разрезы, наметить маршруты магнитометрической съёмки. По жадности своей они нахватали столько всего, что дай бог справиться до полевого сезона. Меня устраивает то, что я варюсь в этом чёртовом котле — время летит быстро.

Живу я теперь, Данусь, не от стипендии до стипендии, а от письма до письма. Что от тебя есть весточка, я узнаю ещё с порога по запаху — мать запекает рыбу или делает пирог с капустой — то, что ты любишь. Так что пиши почаще!

Как хотелось бы мне тебя поцеловать! Хотя бы разок. Или тысячу разков.

Всегда твой.

_ _ _

Пос. Дальний

Дана

19.12.1963 года.

О мудрейший из мудрых!

Слово радость здесь неуместно. Я ликую! Я подпрыгиваю до потолка, вешаюсь на шею Дарье и Рене, исполняю танец с саблями, испанскую хоту и молдавский жок.

Ты приедешь в сентябре!

Но сможешь ли ты увезти меня отсюда и захочешь ли уезжать сам — вот в чём вопрос.

Странная это земля, понимаешь? Ещё совсем недавно я смотрела на неё с отчаянием и с отвращением, а сейчас замечаю, как не по дням, а по часам во мне прорастает пока ещё не совсем понятное, трудно определимое чувство, совсем не похожее на прежнее ожидание чудес, но более глубокое и живое. Всё правильно, говорит Реня, это начинает действовать магия Севера.

Говорят, кто однажды связал свою жизнь с небом или морем, тому долго оставаться на земле невмоготу. Может, и у Севера есть какое-то непреодолимое притяжение? Между прочим, зимняя тундра напоминает море: волны бегут и бегут из бесконечности в бесконечность — это ветер гонит низко над землёй снежную зыбь, а снежные барханы встают, как валы. Совсем не трудно, идя сквозь пургу. Когда голову сдувает в одну сторону, а туловище в другую, ноги — в третью, вообразить себя судёнышком, которое со злобой швыряет буря в открытом океане. Но в сердце ответной злобы не возникает. Это похоже на ежедневный маленький экзамен строгому учителю, и в тёплой лаборатории, сбросив торбаса, чувствуя, как ещё горят от ветра щёки, и ломит пальцы на руках, тихонько радуешься своей очередной пятёрке.

Мне кажется, живу я здесь давным-давно. Удивительно, неужели я когда-то пила воду из крана вместо того, чтобы получать голубой прозрачный напиток из нарубленного топориком в лунную ночь плотного слежавшегося снега? Неужели я обходилась без красной рыбы? Ела свежую картошку? Ходила в кафе «Мороженое»? Неужели и сейчас где-то горят светофоры, шуршат программки в концертных залах? Неужели на свете есть ещё что-то, кроме нашего посёлка и экспедиции?

Знаешь, что любопытно? Даже те, кто ругает Север и якобы дожидается конца своей «ссылки», если и уезжает, то ненадолго. Видимо, есть в здешних местах что-то такое, что перевешивает все блага цивилизации и что вопреки твоим утверждениям невозможно в других широтах.

Мы не на острове, но все говорят: «улетел на материк», и это подчёркивает отдельность, обособленность Севера от остального мира, которую не поймёшь умозрительно — её надо ощутить. Сама же экспедиция обособлена вдвойне, значительностью своей роли. Расположение школы, больницы, разных контор и учреждений вдоль улицы, спускающейся к порту, подчёркивает их второстепенность, подчинённость. Сколько завезут грузов, каким будет население посёлка, нужно ли ещё строить дома зависит от того, как поработают мои коллеги. Здесь сосредоточена вся их жизнь, и каждый настолько на виду у других, что камуфляж не просто не нужен, а невозможен.

Может быть, Реня прав, и здесь, в условиях естественного отбора суровым климатом, отсутствием театров и ресторанов, практически ненормированным трудом, формируется новая многонациональная народность, к которой не очень- то применимы твои точные неоспоримые рассуждения.

А может быть, мой взгляд, слишком поверхностный, не замечает того, что тебе кажется очевидным.

Так или иначе, спорить с тобой не стану: Нонна, с её вечной сигареткой в зубах, слегка завуалированным сквернословием и тягой к спиртному, так же, как муж её Стасик, промышляющий сбором бутылок на помойках (говорят, зарабатывает большие деньги) и отстрелом бродячих собак, и кое-кто ещё кажутся мне исключением, поддерживающим видовое разнообразие северян. А в основном люди Севера настолько колоритны, что на месте художников, которые, по рассказам старожилов, слетаются сюда по весне, чтобы рисовать пейзажи, — на их месте я занималась бы портретной живописью и создала бы целую галерею. Жаль, что мне удаются только наброски, да и то по настроению. Зато я не могу нарадоваться тому, что отец научил меня чувствовать Слово. Если б ты знал, как я люблю писать тебе письма! Даже если на это уходит ночь, я не устаю. Но раз уж ты не в восторге от моих коллег, вернее, от того, как я их тебе представляю, я постараюсь максимально сузить круг персонажей. Не отказываться же совсем от их описания! Как я могу обойти вниманием Круглова, Собакина, Звонова, Ложкевича? Это не серьёзно. Придётся тебе с ними познакомиться.

Начнём с того, который понравится тебе меньше всех — ты скажешь, что он слишком правильный, и будешь прав. Но неправильного в Круглове я не нахожу ничего.

В нём нет несообразностей, шероховатостей, диспропорций. Даже его пшеничные усы имеют замечательно правильную форму. У него ясное лицо, но эта ясность не от недомыслия. У него лёгкий характер, но лёгкость эта — не от пустоты. Он всегда подтянут, но это не пижонство, а отражение его внутренней собранности. Он любит подтрунивать над коллегами, но его юмор замешан на столь очевидном доброжелательстве, что он не злит, а укрощает. Он строг, но его требовательность никогда не переходит в грубость. Главный, конечно, корифей, есть вопросы, которые кроме него, никто решить не может, но дым у него в кабинете — хоть топор вешай, закурить же у Круглова считается дурным тоном. Он не засиживается на работе до полуночи, но не оттого, что опасается перетрудиться, а оттого, что рабочий день его продуман и насыщен. В обеденный перерыв он сражается у теннисного стола, с улыбкой обыгрывая самых заядлых рыцарей ракетки и бередя душу жене Углова Заре Михайловне — нервозной даме, при виде которой мне почему-то мерещатся горы невымытой посуды. О слабости Зари Михайловны к Круглову знает вся экспедиция, за исключением самого Углова, которому недосуг примечать такие мелочи. Возможно, Заря Михайловна была когда-то неплохой теннисисткой, но она так сильно суетится, так много вкладывает в движение нервной энергии, что смотреть на неё жалко. Выйти из десятки ей никогда не удаётся даже при самой спокойной, сверхвежливой игре партнёра. Вообще Круглов, у которого милейшая жена Тоня и три маленьких дочери, относится к заигрываниям Зари Михайловны — постоянным визитам в его кабинет, завариванию для него чая по особым рецептам и другим знакам внимания — с добродушно-безразличным ехидством, которое не нарушает мира и не даёт повода никаким двусмысленным толкованиям. «Зря, Михайловна!» — шутят экспедиционные острословы.

Начальник экспедиции Ложкевич Игорь Аполлоныч — тоже колоритная фигура, хоть

рядом с Главным и Кругловым на нём как бы слегка проступает пошловатый налёт. Я слышала, как он от души смеялся над анекдотом, в котором за нагромождением сальностей невозможно было рассмотреть и тени остроумия. При случае он любит ввернуть в свою речь учёное словечко, в его среднем образовании ошибиться невозможно. «Мужик, что надо», — сказали мне о нём, когда я впервые появилась в экспедиции. Широта и радушие, даже, может быть, панибратство — вот стиль его отношения к любому работнику экспедиции, независимо от должности. Всех он знает по имени-отчеству, вникает в семейные обстоятельства. Приветлив, улыбчив, отчего лицо его покрыто сеточкой морщин и имеет несколько плутоватое выражение. Его любимое обращение к коллегам: «Дорогой мой человек!». Он не курит, но рюмочку перед обедом пропускает в обязательном порядке «для аппетита». «Я сама ему наливаю, — говорит его жена мама Клава. — Может быть, хоть мясом обрастёт. Какое может быть уважение к скелету? Начальнику нужен животик».

Клавдия Петровна, которую все зовут мамой Клавой за привычку каждый день обходить всю камералку и спрашивать «ну, как вы тут, дети мои?», заведует секретным отделом. Она знает решительно все сплетни, мирит поссорившихся мужей и жён, сватает холостяков, к месту и не к месту рассказывает анекдоты, вставляя по мере повествования матерные словечки. Высокая, полная, она не курит и не пьёт, но постоянно грызёт семечки, сплёвывая шелуху прямо на пол. По-видимому, все давно решили, что бороться с ней бесполезно, и замечаний ей никто не делает, но кабинет Круглова она предпочитает обходить. «С ним не интересно» — говорит она.

Шестикомнатный дом Ложкевичей, в котором мы с Дарьей успели побывать по поводу сорокалетнего юбилея мамы Клавы, на весь посёлок славится гостеприимством. В огромном холле есть специальный стол, на котором для гостей и зашедших случайно или по делу коллег всегда стоят на выбор разнообразные напитки — морсы, настои. Наливки. Вина, марочные коньяки…. Два потрясающих пуделя, обширность и роскошь апартаментов, обилие великолепных коллекционных образцов аметиста и хрусталя вначале ошарашивает, но благодаря сердечности хозяев уже через несколько минут осваиваешься и чувствуешь себя, как дома. Приехали б мы с Дарьей чуть-чуть пораньше, когда строительство общежития ещё не было закончено, может, мы бы и нашли приют в этой «избе», как называют свой дом Ложкевичи. По крайней мере, экономистку Машу Чунцову — попросту Чуню — они пригрели. Живёт она, как у бога за пазухой, в её комнату даже есть отдельный вход с улицы. А мама Клава так к ней привязалась, что не отпускает её и усиленно подыскивает жениха.

Формально второе лицо в экспедиции после Ложкевича — главный инженер Аскольд Собакин. Главным, однако, все называют только Углова, об Аскольде же иначе не говорят, как Собакин, с лёгким таким нажимом. Я даже думала вначале, что это прозвище — документы он подписывает благозвучным Наумов, но оказалось, что Собакин — его «девичья» фамилия, искоренить которую не удаётся ни уговорами, ни запретами, хоть женат он уже несколько лет. Из этого я делаю вывод, что симпатий народа он не снискал. Внешне ему, правда, оказывается почтение с элементами подобострастия, возможно, потому, что для решения большинства вопросов нужна «собакина виза» и потому, что как парторг он имеет право вмешиваться во все дела. Это редкой красоты мужчина, словно сошедший со страниц рекламного издания, стройный, с антрацитовыми глазами и модной бородкой, переходящей в художественно оформленные усы. Если бы не некоторая надменность во взгляде и манерах, по привлекательности он мог бы сравниться с самим Удальцовым. Женщины к нему «неровно дышат», но, по мнению мамы Клавы, они Аскольда не волнуют. О том, что именно его волнует, мама Клава не знает либо умалчивает. Отбывая с железной пунктуальностью рабочий день за двойной дверью своего кабинета. Он никогда не выходит покурить с коллегами. Он не играет в теннис. Абсолютно не пьёт! «Боится проболтаться» — говорит техник Юра Ничипоренко. Мне Аскольд нравится своей неизменной корректностью, обязательностью, которую признают за ним все, но мне жутко интересно, что внутри этого чёрного ящика. На техсоветах Сибакин сидит рядом с Главным и почти всегда молчит. Ложкевич, с его демократическими манерами, иногда рявкнет на Аскольда, но, уезжая, оставляет экспедицию только на него. Вот такая вещь в себе. Не хочешь разгадать?

Полную противоположность Аскольду являет собой геофизик Жора Звонов. Он весь совершенно очевиден — не только снаружи, но и изнутри, поскольку основной род его занятий — выворачивать себя наизнанку. Это такое природное устройство, в котором не держатся слова. Молчит Жора только в присутствии начальства и по-настоящему умных людей. И даже это стоит ему огромных усилий. С «чернью» он держит себя величественно и нагловато, безудержно извлекая нечто «поучительное» и раздражаясь оттого, что ему не внимают должным образом. Плечи у него сутулые и покатые. Волосы от центра на макушке спускаются пышными прядями на круглое розовое лицо. Походка семенящая, с пробежками. Кажется, что он вот-вот встанет на цыпочки и закричит:

— Ку-ка-ре-ку-у!

Как истинный трибун, Жора не упускает случая выйти в эфир или на страницы местной прессы под псевдонимом З. Георгиев. В число своих святых обязанностей Жора включил речи на всех собраниях, заседаниях, при любых скоплениях народа, который воспринимает его выступления как неизбежное зло и либо вообще на них не реагирует, либо в минуты особого Жориного вдохновения развлекается, как во время аттракциона в цирке.

Вообще по части дисциплины у северян туговато — без шушуканья, смешков, язвительных реплик не обходятся даже техсоветы. Тех, кто способен удерживать общее внимание и без всяких усилий добиваться полной тишины — раз два и обчёлся. Как это делает Углов — просто фантастика. Он бубнит что-то себе под нос, на аудиторию не смотрит и без конца шуршит картами и графиками, но если бы на Севере водились мухи, многим бы не понравилось их жужжание. «Мешают тут всякие!» — наверно, подумали бы эти многие. Понимаешь, никто не двигает стульями, не подкашливает, не пытается потихоньку улизнуть. Может быть, через пару лет я разгадаю этот феномен, а пока — удивляюсь. А вот насчёт Дика я удивилась бы, если бы было наоборот. Говорит он тихо и как только произносит первое слово, все замирают. Речь его лаконична, ни одного лишнего слова — только по существу. В конце — резюме: «верно» или «геофизикой не подтверждается», или «требуются дополнительные исследования». Я прихожу к выводу, что ты мог бы здесь быть очень важным человеком, тем более с твоим пристрастием к железкам.

Ещё у нас есть две дамы, совершенно разные, но как нитка с иголкой, связанные общим делом.

У Ирины Головиной в нашем большом лабораторном помещении отгорожен угол. Она сидит там тихонько, как мышь, и мы часто о ней забываем (конечно, я не имею в виду чай) Это молодая женщина с нежным округлым лицом, не вяжущимся с её плоской фигурой, широким шагом и нарочито развязными манерами. Этот диссонанс вызывает невольную жалость и тревожное ощущение какой-то внутренней драмы. У меня часто возникает желание погладить её по голове и сказать: «Ну что ты хорохоришься, ежишко?» После нескольких неудач в любви она решила «плюнуть с высокой башни» на сильную половину человечества и пустилась вплавь через океан знаний. «История государства Российского», восточные сказки, сонеты Шекспира, астрономические выкладки, физические и математические формулы, трактаты древних мудрецов, последние данные Римского клуба, специальные термины, непереводимые английские выражения …. Иногда думаешь: есть ли такое, чего она не знает и почему всё, что она знает, не помогает ей быть счастливой? В обыденной жизни она чувствует себя неуютно, всё получается у неё как-то неловко, резко, бывает, глуповато. Такое впечатление, что она задыхается, как русалка, вынужденная жить на берегу. Кроме геохимических методов, Ирина занимается увязыванием всех лабораторных данных — Углов придумал для неё должность координатора. Но главное и как мне кажется, для неё самое интересное — работа, которую она выполняет вдвоём с Ольгой Русановой с ведома Углова, но почти подпольно. Ты только представь, чем они занимаются — ищут математические закономерности распределения полезных ископаемых в земной коре. Бред, сказал бы любой, кто не знаком с Ольгой Русановой. У неё, как утверждает её бородатый увалень-муж, внутри — маленький атомный реактор. Мне кажется, что это не гипербола. Здесь все работают много или очень много, но это как-то на них отражается. Одни сникают. Другие жалуются, что у них трещит котелок. Третьим надо взбодриться стаканчиком кофе или чего-нибудь покрепче. Четвёртых поддерживает спортивная разминка. Ольге не нужно ничего. Спорт она не признаёт. Над верующими во всякие панацеи вроде сыроедения, дыхательных упражнений или аутотренинга, посмеивается. Из пищи не делает проблемы — было бы что пожевать, а отдыхом считает перемену работы. Маленькая, с точёной фигуркой, гривой подстриженных чёрных волос, маслинами глаз на некрасивой чрезвычайно подвижной рожице и речью, изобличающей её потомственную, до пятого колена, интеллигентность, она генерирует не квантами, а сплошным потоком очарование полноты жизни. Может быть, именно этого не хватает Ирине, и она тянется к Ольге, как приручённый зверёк. На техсоветах они сидят рядышком, смешные и глубоко всеми уважаемые, и слушают их примерно так, как студенты — приехавшего с просветительской миссией академика.

Нельзя не упомянуть о Евгении Брезгунове. Он — прекрасный оратор, но если для Углова, Дика, Ирины и Ольги работа — это жизнь, для Евгения — это что-то вроде забавы, выступая, он как бы снисходит до внимания аудитории. Амбициозность запечатлена на всём его облике. Кажется, вот сейчас он закончит речь, аккуратно сложит в папку бумаги, стряхнёт с кончиков пальцев мел и — прямиком в министерство. Но ты прав — внешность бывает обманчива. За накрахмаленным воротничком и высокомерным выражением лица скрывается много неожиданного. Помнишь, я писала о Людмиле Крутенюк — пожирательница сердец? Мужчины — непонятный народ. Что они в ней находят? Внешность броская, но широко поставленные тёмно-коричневые глаза, большой рот и всегда растрёпанная копна рыжих волос — отнюдь не эталон красоты. В выборе одежды и косметики она нередко перешагивает черту между приверженностью моде и вульгарностью. Поведение её манерно, мысленно я называю её кривлякой. Хоть она играет на фортепиано и читает романы Голсуорси на английском языке. И всё же она — львица, с этим не поспоришь. Чуть ли не половина мужского народа экспедиции — её жертвы или подранки. Сила её магического притяжения такова, что поклонники сами выстраиваются в очередь, чтобы, угодив в её коготочки, стать если не первым её блюдом, то хотя бы закуской или гарниром. Людмила не отталкивает их, к каждому у неё свой подход. Например, с Колей Шуруповым — розовощёким мальчиком с плаката, аккуратным и покладистым комсомольским секретарём, она разговаривает мягким, почти материнским тоном, гладит его по головке, угощает сигаретами и намёками на то, что может быть когда-нибудь… «Залежалого», по выражению Тони, холостяка Евгения Брезгунова Людмила держит в режиме платонического общения. Возможно, потому, что Удальцов всё меньше балует её своим вниманием, она, не желая, как советует Тоня, «плюнуть на этого жеребца», демонстративно позволяет Евгению сопровождать её в музыкальную школу и в магазин, плачется ему в жилетку по поводу неудавшейся любви. Евгений — Удальцову не чета, но зато он потенциальный жених, и это его главное оружие. Невысокого роста, подтянутый, с белой кожей и ухоженными руками, Евгений держится обособленно, не смешиваясь с толпой ни в будни, ни в праздники. Ум у него едкий и насмешливый. С поразительной проницательностью он находит в человеке слабые стороны и при случае безошибочно наносит укол, не очень острый, но достаточный, чтобы никому не хотелось с ним связываться. В лабораторию он приходит подчёркнуто официально, говорит только о делах, связанных с поисками редких элементов, не догадываясь, конечно, что Людмила иногда читает нам его записки, неожиданные, как будто написанные другим человеком.

«Сейчас я слушал двадцатую сонату Гайдна и вспоминал, как я приходил в музучилище и видел Вас, совершенно иную, чем на работе. Вы играли, погружаясь в музыку и всё-таки ни на миг не забывая, что рядом сидит и смотрит на Вас до безумия влюблённый в Вас человек. Я был нужен Вашему тщеславию. А Вы так нужны были мне! В этом — суть наших взаимоотношений. Вам нужно быть блистательной, всех удивлять, тогда Вы чувствуете себя счастливой. Вы от многого можете отказаться, со многим смириться — только бы быть кумиром. Я даже боюсь иногда, что Вы согласитесь выйти замуж за какого-нибудь одноклеточного вроде Шурупова или позаритесь на импозантную груду мышц, а потом всю жизнь будете сожалеть об этом.

Мне смешно и грустно думать, скольких Вы водите за нос не со зла, а просто потому, что Вам жаль расстаться с поклонением хотя бы одного из нас. Но я знаю, придёт время, когда нам обоим придётся набраться храбрости, чтобы разрубить этот гордиев узел…»

— Как пишет! — шепчет Людмила. — Как всё понимает! Что же мне с ним делать?

Раз уж мы опять перебрались в лабораторию, было бы странно не остановить взгляд на Катеньке — непробиваемой твердокаменной Кэт. Кто видел её хоть раз, навсегда сохранит в памяти её образ. Улыбка никогда не оживляет её бесстрастного невозмутимого лица. Правда, если того требует какая-нибудь из ряда вон выходящая ситуация, Кэт смеётся, но одними губами. Говорит она скрипучим размеренным голосом и при этом постоянно морщит узенький лобик. Её механическая походка не меняется ни при каких обстоятельствах. В общем, «мумиё», как говорит Юра Ничипоренко. Мы экспериментировали неоднократно: рассказывали истории, которые рассмешили бы мёртвого, — глаза Кэт оставались ледяными; пытались расшевелить её, чтобы она хотя бы ускорила шаг — безуспешно; провоцировали её сдать рубчик на общественное мероприятие — куда там!

— Рублик к рублику, — говорит Катенька, и в голосе её при этом появляется что-то, похожее на теплоту, — получаются сотенки.

Иногда к ней приходит её подруга Агнесса из месткома.

— Что-то ты редко заглядываешь, — говорит Катенька Агнессе, — Ну, конечно, ты теперь — большой человек, начальник. Ещё и музыкой увлеклась. Мы тебе — не ровня.

— Мне просто некогда, — оправдывается Агнесса. Вот вечерами я бываю свободна. Приходи, я сыграю тебе.

— Хорошо, — обещает Катенька. — Обязательно приду. А как же? Интересно послушать.

— Да-а, передовая женщина, — продолжает Катенька, когда за Агнессой закрывается дверь. — Никогда ничему не училась и жила, как человек. А тут петух её в задницу клюнул — решила музыкантшей стать. Иди её слушай! Как же, спешу, делать мне больше нечего. Наверное, только и умеет, что чижик-пыжик одним пальцем играть. Без мужа-то совсем рехнулась, — резюмирует Катенька.

У неё самой муж в наличии и не какой-нибудь, а главный бухгалтер Гаврилов. За устрашающую внешность и грубый нрав его прозвали Гориллой, но Кэт очень гордится им, называя не иначе, как мой, и неприкрыто ревнует к бухгалтерше Гуляевой, которая, несмотря на свои сорок пять, для всех — просто Нинка. Нинка — феномен по части бракосочетаний. Она «ходила замуж» двенадцать раз и всегда всерьёз. Сейчас у неё очередное межсезонье, но с Гориллой, вопреки опасениям Кэт, её вряд ли связывают амурные отношения — чуть ли не каждый день мы слышим через стенку, как в бухгалтерии бушует Горилла, пытаясь Нинку перевоспитать. Дело в том, что у неё, как говорит Ничипоренко, часто происходит короткое замыкание между мозгом и языком, в результате чего рождаются словосочетания, от которых Горилла приходит в бешенство. Он не раз пытался избавиться от «вредной бабёнки», однако Ложкевич Нинку в обиду не даёт.

Для полноты впечатления следует упомянуть, что есть в экспедиции всякий мелкий народец — «вшивота», по выражению Юры Ничипоренко. В котельных ошиваются, дожидаясь полевого сезона, алкаши-работяги. Даже среди техников попадаются бичеватые личности — чудовищная смесь фальшивой галантности и сквернословия. В соседней комнате они могут говорить такие вещи, что мы с Дарьей спешим включить на полную мощность радиоприёмник, но, заходя к нам, они демонстрируют чудеса воспитанности:

— Простите, пожалуйста, не будете ли вы так великодушны и любезны, не одолжите ли вы нам на пару минут веничек, если, конечно, вам не трудно.

Дальше веничка в разговорах с ними мы стараемся не заходить, да никто к нам и не привязывается, зная, что у нас есть мощная защита в виде Рени.

Ну вот, работа в общих чертах закончена. Надеюсь, ты живо и в красках представляешь себе моё окружение.

События я уже не тороплю. Теперь я одержима другой мыслью и другой надеждой. Я вижу, как ты спускаешься с трапа, огромный, заросший, и сгребаешь меня в охапку. Потом ходишь по посёлку, всматриваясь в кажущиеся знакомыми детали и лица и, в конце концов, говоришь: пожалуй, Данусь, ты права. Мне так приятно думать об этом, но особенно мне нравится, что это тайна. Никто, никто ни о чём не догадывается. Правда, улыбаюсь я иногда не к месту, взгляд становится отсутствующим, и тогда в лаборатории начинается обсуждение вопроса, в кого это Даша влюблена. Смешно, до чего нелепые высказываются предположения.

Родителям я написала, что мы собираемся пожениться, и следуя твоему совету, сообщила им о мебели в Пригородном доме, сделанной полностью твоими руками. Мамуля написала мне, что отец прослезился, читая эти строки. Он считает, что настоящий мужчина должен уметь всё делать своими руками. В общем, отец тебя уже принял, а мамуля — и подавно.

Теперь я встаю на цыпочки, чтобы обнять тебя и прошептать в мохнатое ухо что-нибудь нежное и приятное. А если хочешь полюбоваться на свою Данусь, облачённую в одежды из посылки, которая пришла из Пригорода на днях, можешь взглянуть на следующую страничку, предназначенную для Софью Алексеевны.

Дорогая Софья Алексеевна!

Высылаю Вам портрет существа, обитающего за полярным кругом и преисполненного самой горячей благодарности к Вам за экипировку, которой завидует всё заполярное население.

Привожу краткое антропологическое описание.

Рост сто сорок девять сантиметров. Характер упрямый, но общительный. Одежда: рубаха фланелевая — при ходьбе волочится по полу, безрукавка ватная супермодель зима-63 с меховой оторочкой и вензелем на груди, чулки шерстяные в пёструю полоску выше колен. Поведение, как правило, мирное. Утро начинает с бурчания по поводу необходимости снимать любимую рубаху и носки, вечером, как только исчезает угроза появления посторонних, немедленно облачается в этот наряд. Привычки дурные: любит бродить по тундре. Привычки хорошие: обожает мечтать о диванчике в пригородном доме. Численность не установлена. Некоторые утверждают, что существует единственная особь, которая и изображена на этом портрете. Любит преподносить сюрпризы. Один из них отправлен в картонной коробке в Пригород.

Чао! Что на языке «гомо заполярис» означает: спокойной ночи, моя дорогая мама

номер два.

_ _ _

27.12.1963 год

Михаил

Славгород

Моя любимая легкокрылая Данусь! Неутомимая искательница истины!

Наконец-то я вознаграждён за долготерпение. Вначале пришёл «сюрприз». Вечер мы с мамой провели в неописуемом блаженстве, обувшись в домашние туфли из нерпичьего меха и разглядывая картинки в книжках о Севере. Утром прямо с вокзала я помчался к Белову клянчить аппаратуру для просмотра фильма. Белов был удивлён, заинтригован, помучил меня с часок откупными работами, но потом снизошёл. Ну, силён, я тебе скажу, твой мсьё Анатоль. Если переписываешься с ним, пожми от моего имени его честную руку. Фильм я посмотрел раз десять или около того. Потом, правда, пришлось объясняться с Кривицким по поводу моего отсутствия на зачёте. Я что-то наплёл ему о драматических обстоятельствах моей личной жизни. Что подумал Кривицкий, глядя на мою недвусмысленно счастливую физиономию, не знаю, но он даже не назначил пересдачу — поставил в зачётке «хор».

— Зачёт — это формальность, — сказал он, — я и так знаю, кто из вас чего стоит.

Каков старик? Я в тот же вечер проштудировал все свои записи и сам себе сдал зачёт на «отлично».

Вот так скромно, не требуя никаких наград и презирая славу, я совершил этот подвиг, будто предчувствуя, что именно таким способом мне придётся обучаться весь будущий год.

Через день пришло твоё письмо, такое толстое, что я с трудом достал его из ящика. Чтение перемежалось глубокими вздохами, а когда этот процесс завершился, я надолго погрузился в раздумья. Очнулся я через несколько дней уже с другим мировоззрением. Осознав, что по легкомыслию своему я проморгал конец патриархата, я почувствовал себя горой, которой придётся сдвинуться с места и направиться к Магомету. Смейся, смейся, Данусь, над моей непоследовательностью, но попробуй представить, как бы всё выглядело, если бы я был настолько же последователен, как ты. Впрочем, если честно, Данусь, главное препятствие для моего отъезда на Север — болезненность моей матери — помог мне преодолеть случай. Пришло письмо от моей двоюродной сестры — она хочет приехать сюда учиться. Так что мать отпускает меня, хоть и очень расстроена, что мы будем вдали от неё. С ней я говорил уже после того, как выяснил, что в виде исключения мне может предоставлена возможность сдать этой весной экстерном зачёты и экзамены зимней сессии шестьдесят пятого года, а дипломную работу писать по материалам вашей экспедиции, раз уж у вас такая серьёзная геофизика.

Я рад, что меня ожидают такие серьёзные нагрузки — время будет лететь быстрее. О том, чтобы поехать на Север весной, речи нет. Дело в том, что кроме моральных обязательств, существует ещё и денежный долг — когда я затеял перепланировку и ремонт нашего дома в Пригороде, Белов субсидировал строительство. И всё-таки я очень доволен собой и жду твоей похвалы. Меньше года, Данусь! Разве не славно я всё устроил?

Должен признаться, моё решение вызвано скорее не убедительностью твоих дифирамбов Северу, а пониманием, что ты не покинешь Север, пока с а м а не убедишься в своей неправоте. По тому, на сколько точен твой взгляд, на сколько он неравнодушен ко всему вплоть до мельчайших деталей, можно надеяться, что прозрение наступит скоро, но девяти месяцев маловато, так что к сентябрю подыскивай вагончик для двоих. А пока я буду зудеть над твоим ухом, буду перечить тебе больше по привычке, чем из желания переубедить тебя.

Даже короткая история наших с тобой взаимоотношений со всей очевидностью указывает на то, что переубедить человека практически невозможно. Каждый слышит, улавливает, усваивает то, к чему он уже подготовлен своим внутренним развитием. Мои наставления, на которые я в сущности не имею права, большей частью проходят мимо твоих ушей, равно как и я способен воспринять далеко не всё из того, что ты так стремишься мне поведать, Но это не так уж важно, Данусь. Главное, что мы чувствуем друг друга, и в этом нам ничего не мешает — ни расстояния, ни разногласия, ни наше окружение. Чтобы сохранить это чудо, я, как видишь, готов на всё. Я сделаю всё, чтобы мы не расставались.

Обитателей вашего Ноева ковчега по твоим зарисовкам я представлял довольно живо, но как обременённый жизненным опытом и уважающий себя контрабас, не стану вносить в свою партию фальшивых нот. Ну, не принимает моя душа пафоса, хоть ты тресни. Читаю и думаю: неужели чёрный ящик — один Аскольд? А может, такое можно сказать о каждом из нас? Ведь, в конце концов, Данусь, что мы о себе знаем, и что из этого знания не является заблуждением? Об этом мы уже говорили с тобой, хотелось бы добавить, что каков бы ни был взгляд — поверхностный, глубоко научный или философский, в сущности, ещё никому не удавалось свести концы с концами в понимании того, что есть человек. Каждое последующее учение опровергает предыдущее, чтобы затем самому быть отвергнутым или поглощённым какими-то более полными представлениями, которые в итоге оказываются отнюдь не исчерпывающими. Попытки найти к человеческой природе универсальный ключ вроде сеченовской теории рефлексов или психоанализа Фрейда, просто делают очередной, более глубокий срез, в котором не сведённых концов оказывается несравненно больше, чем в предыдущем, и этот парадокс не столько повод для пессимизма, сколько свидетельство непознаваемости человека. Но непознаваемость — это же бесконечность, Данусь! Выходит, каждый человек бесконечен. Не только солнечная Дарья, любвеобильный Удальцов или правильный во всех отношениях Круглов, но и Стасик с Нонной и «вшивота» из вашего общежития. Таким образом, можно считать математически доказанным, что не только каждый человек, включая и нас с тобой, моя милая Данусь, но и состоящая из отдельных человеков каждая народность, включая формирующихся в особых условиях северян, — это чёрный ящик, да хорошо бы ещё, чтобы не ящик Пандоры.

Конечно, я тебя слегка поддразниваю, не сердись, просто у меня отличное настроение. Если вдуматься, до нашей встречи осталось совсем немного. Старина шестьдесят третий доживает свои последние денёчки. Иногда я злился на него, но, в сущности, зря — ведь даже разлука с тобой — это жизнь. Я вечный его должник и припас для прощания с ним бутылочку доброго вина. Но когда настанет черёд встречи Нового года, одной бутылочкой не обойтись, я буду всячески задабривать его, чтобы он не выкинул какой-нибудь фортель. Первый бокал я выпью, когда наступит на далёкий край материка, где обитает симпатичный гомо заполярис. Вторую, третью, четвёртую рюмочки буду пропускать по мере продвижения новорождённого на запад. Ну, а когда он доберётся до меня, мы с ним по-дружески уже не будем считать рюмки. Не хмурься, милая Данусь, — чему быть, того не миновать. Сама посуди, ведь это не повод, а событие, а когда на земле совершаются события, не выпить — большой грех, спроси у любого.

Всё это, разумеется, шутки, хоть и в каждой шутке…. К удивлению окружающих и своему собственному, веду я себя вполне прилично. Со дня твоего отъезда я не налился ни разу, а искушение, надо признаться, ходит по пятам. Я устоял даже тогда, когда из твоего письма выяснилось, что и тебе, и даже твоему отцу известно про мебель в Пригородном доме. Я был буквально убит и попенял матери, что она открыла раньше времени эту тайну. Ведь я оставлял этот козырь на потом, на тот случай, когда ты во мне разочаруешься окончательно. Теперь всё пропало. Тебе известен мой единственный плюс, остальное — безнадёжные мрачные минусы. Даже в признании твоего отца я не нахожу утешения. Пожалуй, он решил, что я краснодеревщик, интересы которого не идут дальше морёного дуба.

Впрочем, я как всегда не прав. Есть у меня в запасе ещё один плюс, которому вряд ли можно что-нибудь противопоставить. Это моя любовь. Люблю тебя, Данусь! Как хотелось бы мне постоять под твоим окном, увидеть твой чудный профиль. Его прекрасные черты безошибочно уловил мсьё Анатоль.

С Новым годом, годом нашей встречи!

Пиши!

Всегда и весь твой

__ __ __

11.01.1964 г

Дана

пос. Дальний

Милый мой краснодеревщик!

Дремучий неисправимый философ!

Я не просто хвалю тебя, целую в макушку и нежно глажу по загривку, а я признаю твое абсолютное первенство в области принятия гениальных решений.

С тайным страхом ждала я твоего письма. Выбирать между тобой и Севером сейчас мне было бы просто невыносимо, потому что я действительно влюбилась. Она-таки приворожила меня — эта неброская, простоватая с виду земля. Если бы мне пришлось уезжать, здесь осталась бы немалая часть моего сердца, но это, мой дорогой любитель заглядывать в рюмочку, вовсе не расточительство, ведь отдавая частичку себя, взамен я получаю гораздо больше. Я получаю Север.

Я получаю тундру, которая не похожа ни на степи, ни на горы и вообще ни на что на свете, разве что самую малость напоминает пустыню и море — всей своей беспредельностью она открыта навстречу небу. Ни один чуждый силуэт не отягощает горизонта, и небо начинается от самой земли. В тундре возникает ощущение, что ты наедине со Вселенной. Но удивительно: твоё «я» не сжимается в точку, а напротив растворяется в этом прозрачном пространстве, слегка густеющем где-то в невообразимой вышине. Вселенная молчит, но это не тягостное молчание. Она прислушивается к тебе, как ты прислушиваешься к ней.

— Кто ты? — вопрошает небо.

— А ты? — строптиво отвечаю я.

И думаю: вот было бы здорово изобразить трио: Земля — Человек — Вселенная. Не маленький человек на фоне большой Земли и необъятной Вселенной, а всё одинаково масштабное. Пусть это не очень похоже на ту бесконечность, с которой пишешь ты, но я очень рада такому нечаянному совпадению наших представлений. Вообще мне нравится, что ты меня поддразниваешь, одёргиваешь, приземляешь — следишь за тем, чтобы меня не унесло ветром куда-нибудь не в ту сторону. Примерно так обращался со мной Антон, и в этом чувствовалась настоящая забота. Он был мне, как старший брат. А ты… Ты — всё. Ты — как скала, на которой, за которую я держусь и которая устоит в любую непогоду.

С тех пор, как ты написал, что ты останешься на Севере, я не могу отделаться от ощущения, что ты уже здесь. Мысленно пририсовывая твою медвежью фигуру к скоплениям курильщиков в экспедиционных коридорах, я неизменно прихожу к выводу, что один только мудрый и добрый Дик может сравниться с тобой. Ты не то, чтобы крупнее, не то, чтобы лучше, а вот не знаю, как точнее выразиться, наверное, больше всех. Даже друга Рени — суперинтеллектуала Олега Изверова не могу поставить рядом с тобой — чего-то ему «очен, очен», как говорит Брезгунов, не хватает. Возможно, понимания связи вещей. Тебе бы он голову не заморочил, как он делает с успехом в кабачке «Флибустьер» — излюбленном месте отдыха местной культурной элиты.

Заведение это чисто северное, ни в каком другом месте немыслимое, а здесь кажущееся таким необходимым, уютным, демократичным, незаменимым для общения людей, чья творческая энергия ищет выхода и понимания. Крохотный одинокий домишко в заплатах из листов ржавого железа и фанеры стоит прямо на берегу моря среди торосов. Когда-то в нём жили рыбаки. Потом он долго пустовал, пока после битвы с властями (как же, как же, а вдруг наши разговоры представляют угрозу для государства?) его не прибрали к рукам любители вольных бесед. Дыры зашпаклевали и позаколачивали, изнутри стены оклеили обоями, посередине поставили длинный дощатый стол и списанные в разных организациях стулья. На потолке, вокруг самодельной люстры, написали: ПОЛЮС СВОБОДЫ, а на двери прикрепили табличку: ТРЕЗВЫМ И ДУРАКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН! Теперь представители органов власти если и появляются в кабачке, то вынуждены поднатуживаться, чтобы не выглядеть болванами. В углу стоит буржуйка — на ней выпекаются блины, и заваривается чай (по праздникам — глинтвейн). Вход оплачивается тарными ящиками — на растопку. Уголь и дрова дружески заимствуется у баньки, расположенной неподалёку.

Идея создания этого оплота свободной мысли принадлежит сотруднице поселкового радио Але Говорухиной. Как-то на встрече со старшеклассниками она завела разговор о подготовке к сочинениям по литературе.

— Вы говорите и пишете то, что думаете? — простодушно поинтересовалась Аля.

— Что вы? — неподдельно изумились ребята. — Зачем же думать? В учебниках всё написано. — Одна Танька Недорезова всё время думает. Как начнёт отвечать — развезёт на полчаса. Тот образ ей нравится, этот — не нравится. Но она у нас, знаете, чеканутая.

Рассказывая об этом, Аля до сих пор кипит от гнева. Она подготовила большой материал о преподавании в старших классах, но он не прошёл, потому что для Али тоже есть инструктор, как писать и о чём.

— Всё равно будем думать, — говорит Аля. — Вот здесь у печки.

В меню кабачка, кроме споров-разговоров, танцы под проигрыватель или под оркестр из ложек, бутылок, мисок, вилок и ножей, смех до икоты, неизвестно над чем, и долгие всеобщие провожания.

Посещают кабачок преимущественно те, кого в больших городах, возможно, отнесли бы к богеме — доморощенные поэты, газетчики, художники, в том числе и столичные любители северной экзотики и просто любители пофилософствовать. Народу набирается так много, что удивительно, как домик ещё не завалился. Для Рени кабачок — родная стихия. Вообще он так сильно здесь изменился, что ты не узнаешь его. От его бесстрастия, которое у нас на курсе вошло в поговорку (если, допустим, во время дружеской потасовки на него случайно роняли стул, он, не отрывая взгляда от страницы, просто переходил в более спокойное место), не осталось и следа. Горячий в спорах, мягкий в конфликтах, он весь — как не распрямляющаяся до конца, но сильная и упругая пружина. Причина такой метаморфозы, несомненно, Дарья. Но в кабачке его подхлёстывает и тонизирует присутствие Олега. Не без гордости представляя мне своего друга, Реня попросил меня угадать его профессию, и я, разумеется, села в калошу. Для меня так и осталось загадкой это сочетание: в заштатной поселковой больнице блестящий хирург, свободно говорящий на трёх европейских языках, занимающийся переводами, играющий в шахматы, пишущий монографию по психологии, владеющий приёмами скорочтения и стенографии, превосходно танцующий и так «далей», как говорит ещё один Ренин друг Лёшка Медников. Корректно-невозмутимая ироничность в словесных баталиях и внешний лоск, от которого, по выражению Лёшки, пахнет большими деньгами, резко выделяют Олега на фоне, в общем-то, непритязательно одетой и дружелюбно-грубовато изъясняющейся кабачковой братии. При этом явно чувствуется взаимный холодок, разделяющий флибустьеров и Олега. С ним приветливы, но без обычной для завсегдатаев кабачка открытости и теплоты. Может быть, поэтому он подолгу не задерживается. То ли он хорошо чувствует меру, дозу своего присутствия, которую не следует увеличивать, то ли ему скучновато. На лице его блуждает рассеянная улыбка человека, которого ничем не удивишь. Реню, который, кажется, один бывает искренне рад его присутствию, Олег любит подзадорить. Бросит кость вроде «Да разве мы цивилизованный народ? Мы — варвары!» или «Любовные страдания? Неужто существует женщина, которую нельзя соблазнить в три хода?», а потом наблюдает с лёгкой усмешкой, как разгораются страсти. Реня отнюдь не простачок, думаю, он догадывается, что это игра, спорит легко и красиво и словно всем своим поведением говорит: «Почему бы и не поиграть?». Всё это мирные забавы, но иногда случаются бури, как было на прошлой неделе, причём, из-за пустяка, прямо как в детском саду.

Заспорили о душе.

— Опять душа! — усмехнулся Олег. — Душа — это мистика, это всё тёмное, что люди ещё не познали в себе. Как только будет раскрыта живой клетки, туман, который по старинке принято называть душой, рассеется окончательно. Любовь, искусство, религия, растущие на зыбком, воображаемом фундаменте, питающиеся лишь тем, что волнует своей загадочностью, рухнут, отомрут, канут в небытие. Знание внесёт во всё беспощадную ясность, точность, определённость.

Глаза Рени загорались. Он не нервничал, нет. Просто в нём просыпалась благородная ярость, которой так не хватает хладнокровному Олегу.

— Отдай мир во власть науки, возражал Реня, и он мгновенно рассыплется на части. Химик будет видеть только молекулы, физик — магнитные поля, инженер — конструкции, геолог — мёртвые камни. Учёный, если он не поэт, слеп — он копошится в деталях. Художник обнимает взглядом всю Вселенную, постигает общие закономерности. В его творениях запечатлеваются символы чувств, явлений, событий. Вот здесь, указывал Реня на пожертвованную им самим для облагораживания интерьера кабачка репродукцию картины Николая Рериха «Помни», — здесь изображена, быть может, очень конкретная разлука. Но если кому-нибудь случится покидать очаг, долго служивший ему приютом, и по едва заметной тропе уносить к вершинам неприступных гор тяжкий груз воспоминаний, разве не станут перед его взором эти синие хребты, этот тёплый огонёк в окне хижины? Через тысячи тысяч лет человек со слезами восторга будет вчитываться в стихи Лермонтова, Бунина, Ахматовой, находя в них знакомое, близкое, своё…

Так или примерно так говорил Реня, а Олег, наблюдая с обычной своей полуулыбкой, как распаляется его друг, подбрасывал дровишки в разгорающийся спор, и как всегда, было неясно, верит он сам в то, что говорит, или подобно тореадору, размахивает красным платком.

— Чтобы остановить лавину столь веских аргументов, говорил Олег, не нужно возводить плотину. Достаточно одного немудрёного вопроса: отчего так называемая духовность тем выше, чем слабее развиты технологии?

— С развитием технологий, не сдавался Реня, вырастает новая проблема, решить которую никакие технологии не в состоянии. Эта проблема — человек без души.

— О! Человек без души? — притворно изумился Олег. — И что же это такое?

— Что такое человек без души? — вдруг с отчаянной весёлой злостью сказал Лёшка Медников, в упор глядя на Олега. — Душевный кастрат — вот что это такое!

Все затихли — такого в кабачке ещё не бывало. Всё же в отношении к Олегу преобладает пусть с оговорками, с прохладцей, некий пиетет, и этот неожиданный выпад мгновенно нарушил равновесие, вызвал недоумение и напряжение.

Олег побледнел и, кажется, растерялся — впервые стало очевидно, что у него тоже есть душа. Можно было бы сказать о нём «доигрался», но острая жалость кольнула моё сердце. Не понимаю. Так много дано человеку, и может быть, не дано, а заработано — он рассказывал мне, как «сделал себя» из хлюпика и недотёпы, как «заквашивал себя на дрожжах интеллекта», но при этом множестве достоинств чего же не хватает ему, почему он словно обороняется от кого-то? Не понимаю, за что на него набросился Лёшка. Мне кажется, дело не в том или не только в том, что у Лёшки «бесоватый», как выражается Реня, характер. Да, конечно, он горячий, он анархист и хулиган и интеллекта у него маловато — по принципиальным соображениям: без науки, мол, спокойнее и чище. «Всю землю загадили, — рассуждает Лёшка, — скоро нетронутого клочка не останется. А толку-то?!» Демобилизовавшись одновременно с Реней, Лёшка остался здесь работать на прииске, но душа его не приняла издевательства (промывка золотоносных пород драгами), и он ушёл в порт. На его бессменной выцветшей рубахе масляной краской выведена надпись: «берегите природу — мать вашу!» Человека Лёшка оценивает с первого взгляда и заносит его в одну из трёх категорий: хороший парень, пустое место и дерьмо. По отношению ко мне вначале были «закидоны», но когда я объяснила ему, что где-то далеко есть большой человек, который мне дороже всего на свете, он сразу перевёл меня в категорию хороших парней. «И точка!» — сказал он. Пользуясь моим «бараньим весом» и своей силищей, он проделывает со мной всяческие цирковые номера. Если он, не реагируя на мой визг, подкидывает меня метра на два в воздух, значит, он в лучшем расположении духа. В такие моменты, если его попросить, он включается мгновенно и со своей «морозоустойчивой» гитарой творит чудеса. Голос у него низкий, хрипловатый, но тёплого приятного тембра. Аля много раз уговаривала его спеть по радио — отказывается наотрез. Говорит, его «приблатнённый» репертуар не выдержит процедур редакторского чистилища. Иногда с толстушкой Аннушкой — фельдшерицей, добрым ангелом кабачка по части всевозможных пирогов, они поют на два голоса украинские песни. Аннушка не скрывает своей влюблённости. Она связала Лёшке «могучий», как сказал Реня, свитер. Лёшка вначале рассвирепел, но в день своего рождения, разбавив свой гнев водочкой и глинтвейном, великодушно принял подарок. Кислым Лёшка не бывает никогда и даже если ему не очень весело, рассказывает уморительные истории из жизни прииска, в которых частенько фигурирует товарищеский суд. «Процессы» можно было бы включать в учебники по юриспруденции.

— Ну, как там было дело? — спрашивают, например, «судьи» свидетеля.

— Да так, — отвечает свидетель. Я, правда, смутно помню. Проснулся — лампа горит. Зачерпнул я кружку этого, ну, как там оно называется, самогона, кажется. Или водки. А может, спирта. Точно не помню. Выпил. Кружка — литровая, а может, семисотграммовая. А может, банка. Потом как-то сразу темно стало, неясно. Просыпаюсь — опять лампа горит. Я опять зачерпнул, выпил. Потом раздался выстрел, и лампа погасла. Темно, ничего не видно. Я в темноте наотмашь зачерпнул, не помню, правда, чем, выпил — и спать…

— А ты что помнишь? — спрашивают другого свидетеля. — Поставил я две маленьких, одну большую. Нет, кажется, две больших, одну маленькую. Впрочем, нет. Всё было совсем наоборот. Их было три маленьких — теперь я вспомнил абсолютно точно, прямо, как будто стоят перед глазами…

Новичкам Лёшка любит вешать на уши лапшу.

— Практически я инвалид, — рассказывает он голосом, выдавливающим у собеседника слезу (чаще у собеседницы). — Широкие плечи, здоровый цвет лица — одна только видимость. Внутри — труха. Вы слышали, что я живу в отдельном вагончике? А всё почему? Потому что неловко перед моими орлами. Приходишь вечером с работы, челюсть вынешь — в стакан, ногу отстегнёшь — под подушку. Единственную почку я включаю на ночь в электросеть…. А утром ребята говорят: слушай, да ты выглядишь, как огурчик!

В кабачок Лёшка не приходит, а громогласно вваливается.

— Ну-ка, красавицы, распорядитесь! И не протестявкать!

Он снимает рюкзак, набитый бутылками и всякой всячиной — рыбными консервами, сладостями, компотами — тем, что можно раздобыть в поселковых магазинах. Лёшке неловко оттого, что он много зарабатывает, это тяготит его, и он помогает родне, друзьям, выручает друзей. Кабачок для Лёшки наряду со всем прочим — способ облегчить карман. Он необыкновенно коммуникабельный и совершенно не задирист. Когда он выпьет, у него даже повышается градус доброты. Но на Олега у Лёшки необъяснимая аллергия, о причинах которой он не распространяется. «На дерьмо у меня собачий нюх», — коротко говорит он. Если бы Олег не был другом Рени, Лёшка бы, наверное, сорвался бы давно. Вспылив, он сразу почувствовал неловкость ситуации, виновато посмотрел на Реню, но предложение извиниться отмёл резким жестом и сразу ушёл из кабачка. Теперь как увидит, что в кабачке Олег — тотчас за шапку. «Ради общественного спокойствия», — говорит.

— Зимний авитаминоз и магнитные бури, — резюмировала Аля происшествие в кабачке.

А у меня выходка Лёшки не идёт из головы. Или может быть, из сердца. Она тревожит меня своей непостижимостью. Не ссора, не склока, а странный выпад, который, однако, только кажется беспричинным. Я чувствую, есть нечто, исключающее возможность примирения Олега и Лёшки. Нечто для меня непонятное и, наверное, непонятное для Рени — он принимает их обоих, но приблизить их друг к другу не способен.

Когда недавно в бухгалтерии случилось ЧП, у меня не было такого чувства. Хотя, казалось бы, едва не был убит человек, и экспедиция гудела несколько дней, меня это не очень задело за живое, я ощущала себя не участником событий, а всё-таки привычно зрителем, наблюдающим из партера, как на сцене начинает что-то происходить.

Про Гориллу — мужа нашей Катеньки и бухгалтершу Нинку я писала тебе. Из кабинета, смежного с лабораторией, частенько слышались раскаты грома, Но наступил момент, когда Горилла, видно, не найдя других аргументов в споре с Нинкой, так сильно ударил её, что она, отлетев в другой конец кабинета, упала на сейф и получила сотрясение мозга. Реакция коллектива была очень бурной. Комсомольское бюро ходатайствовало об исключении Гориллы из партии, геологи требовали его увольнения. Нинка, выйдя из больницы, грозилась подать на Гориллу в суд. Исключение составила одна Кэт, которая, сжав губы в ниточку, цедила:

— Сама виновата, зараза. Давно напрашивалась!

Но случилось невероятное. Всё утихло в миг, как прошумевшая майская гроза. Инцидент уладил Аскольд, приоткрыв, таким образом, немножко свои таланты, функции и умения. Как выразился Юра Ничипоренко, он провёл операцию, не оставив отпечатков пальцев. Комсомольцев он убедил, что негоже выносить сор из избы, причём, доводы были, по-видимому, очень веские — даже самый ярый борец за правду Коля Шурупов вспомнил, что самому Марксу не было чуждо ничто человеческое. С профкомом Аскольд договорился о выделении Нинке бесплатной путёвки на море, а для народа было устроено публичное примирение волка с ягнёнком.

Конечно, я была удивлена, более того, оскорблена той лёгкостью, с какой состоялся компромисс между правым и неправым, между добром и злом. У моего отца, если бы он узнал, что коммунист, чуть не совершивший убийство, отделался выговором «с занесением», наверное, был бы сердечный приступ. Но именно по его журналистским расследованиям я знакома с подобными вещами — стремлением замять, сгладить, спрятать концы в воду. Я просто убедилась, что в этом плане система действует везде одинаково. Записала в свои книжечки самые интересные моменты и отключилась от инцидента. Задвинула его подальше.

В случае с Лёшкой и Олегом совсем иначе. Когда заходишь в речку или в пруд, как у нас в Малгородке, или в море, вначале идёшь, идёшь по камешкам, по илу, по песку, а потом вдруг — раз, и дно обрывается, и не знаешь, какая там глубина, два метра или двадцать. Примерно такую загадали мне загадку Ренины друзья. Мне теперь хочется познакомиться с ними поближе, но пока это не получается. То у меня времени на кабачок не остаётся, то их там нет, то нет повода для какой-нибудь мало-мальски задушевной беседы.

Однако я могу сказать точно. Свадьбу — такую немудрёную, студенческую, какая мне по карману, лучше всего сыграть в кабачке. Ты перезнакомишься со всеми, и стол будет ломиться от деликатесов: жаренная сухая картошка, простокваша из сухого молока, строганина с чесночком из замороженного оленьего мяса, брюшки красной рыбы…. А какие заздравные тосты будут звучать! От мыслей об этом сердце сладко замирает, и так хочется, чтобы время летело быстрее, мой милый Топтыгин. Прости, что не поздравила тебя с Новым годом. Зато я аккуратно строчу тебе километровые письма. Дарья уже смеётся надо мной — говорит, получится роман.

Обнимаю тебя нежно

Твоя.

_ _ _

27.01.1964 года.

Михаил

Славгород

Ох, Данусь, Данусь!

Тундра, не похожая ни на что на свете, уникальный кабачок в заброшенной рыбацкой хижине, человек-Вселенная… И на бесплодном клочке земли посреди океана ты воспевала бы жизнь. Вот тебе прямое доказательство того, что счастье человек носит в самом себе. Твоё тепло, твой внутренний свет, оптимистический настрой придают мажорную тональность всему, что попадает в поле твоего зрения. Увы, не избежал этого и я. Ну, что это такое, Данусь? Большой, умный, необыкновенный… Кошмар, да и только. Да, я напрашивался на похвалу и не раз, но, ей богу, шутя. Когда мне всерьёз говорят, какой я замечательный, меня долго не покидает чувство неловкости и раздражения, как будто мне без моего ведома и согласия выдают солидный кредит, за который, тем не менее, необходимо расплачиваться, то есть соответствовать. Нет уж, лучше жить за свой счёт — что ни натворишь, всё твоё. Кстати, кредиторам тоже не сладко — рассчитываются по долгам далеко не все. В общем, задребезжала старая крыша под ветром. Однако, всё же прошу тебя, ты хоть не рассказывай Дарье, Лёшке или ещё кому-нибудь, какой я у тебя хороший, а то я струшу и не поеду на Север. Пойми, мне ведь и так не легко придётся на фоне всех этих суперинтеллектуалов, поэтов, обладателей баритональных басов и пр.

И с чего ты взяла, Данусь, что я понимаю связь вещей? Напротив, мне кажется, это самое слабое место в моей «хилософии», которое доводит меня порой до отчаяния.

Ты права, чтобы видеть мир цельным, недостаточно знать много, как Неверов, Головина или тот же Ганс. Важнее или, может быть, самое важное иметь ключ, способ, какую-то особенность видения, чтобы разнообразная, часто противоречивая информация складывалась в единую картину, и чтобы эта картина была понятной и живой. Но как раз это мне не удаётся, Данусь. Может, потому я не умею соединять, что не умею разделять? Как должно относиться к тому или иному событию, к тому или иному человеку? Нет у меня достаточно чёткого критерия. События ужасные иногда оказываются необходимым уроком. О людях и говорить нечего. Ты вот легко распределила своих коллег. Тот аристократ, тот белый воротничок, тот правильный, этот не правильный, а в самом углу вшивота. А я слишком часто наблюдал, как босяки проявляли подлинное благородство, а с виду почтенные граждане опускались до настоящего свинства. Но дело не в босяках, а в том, что как только речь заходит о безапелляционном определении, кто прав, кто не прав, я испытываю примерно то же, что почувствовала ты после выходки Лёшки Медникова — у меня уходит почва из-под ног. Это очень тяжело, Данусь. В обществе, в коллективе, где люди разбиваются на группы согласно стихийно и безошибочно складывающейся иерархии, я всегда стою особняком, не зная, к кому примкнуть и, кстати, не имея к тому особого желания, ибо с одной стороны, это обостряет чувство одиночества, зато с другой позволяет оставаться беспристрастным. На курсе мне даже присвоили кличку «аббат», нередко находя во мне арбитра. Но арбитра, какого? Я могу выслушать каждого. Терпеливо и с сочувствием. Стараюсь вникнуть в суть проблемы. Но никогда не выступаю в роли адвоката или прокурора. Что это такое, Данусь? Иногда мне кажется, что это дефект, какая-то червоточина в моём мозгу, а иногда — что достоинство. Скорее всего, это не разрешённый вопрос. Или неразрешимый? Кто может ответить на него сколько-нибудь удовлетворительно? Мне не помогает ни опыт, ни те, пусть небольшие, но накопленные с интересом к предмету, знания, ни логика. Особенно логика. Ведь не может быть иной исходная позиция, кроме той, что люди при рождении равны друг другу. Равны и через месяц. И через год…. Если продолжить это рассуждение, на одной ступени окажутся не только Дарья и комендантша, но и Гитлер и Эйнштейн, Нерон и Сократ…. Тот, чьими стараниями мина оказалась в алычёвых зарослях, и тот, кто был разорван взрывом на куски. Какая ахинея! — воскликнешь ты и будешь права. Может быть. А может быть, и нет. Ведь если все равны, значит, все и правы. А если нет, где можно с аптекарской точностью взвесить, кто и насколько не прав? Как права, однако, твоя мама, наверное, ответить на этот вопрос, и означает понять друг друга, но тогда и виноватых не будет? Зря ты связалась со мной, Данусь. Ты видишь, как я всякий раз увязаю в зыбучих песках, казалось бы, логичных рассуждений. И знаешь, в этом всеобщем непонятом я очень уважительно отношусь к компромиссу, который, как я понял, ты отвергаешь вслед за своим отцом. Любопытно, что пишет примерно на эту тему Шопенгауэр. Он проводит параллель с поведением дикобразов: «Холодной зимой общество дикобразов теснится друг к другу, чтобы защитить себя от замерзания взаимной теплотой. Однако вскоре они чувствуют взаимные уколы, заставляющие их отдалиться друг от друга. Когда же потребность в теплоте опять приближает их друг к другу, тогда повторяется та же беда. Так они мечутся между двумя этими невзгодами, пока не найдут умеренного расстояния, которое смогут перенести наилучшим образом». Применительно к себе могу сказать, что оптимального расстояния я не нашёл — живу в режиме приливов и отливов, то остро нуждаюсь в людях, то робея перед ними, то не имея ни малейшего желания их видеть. Глядя на то, с какой поразительной щедростью ты себя расточаешь, как легко и безбоязненно сближаешься с людьми, как тебе удаётся совмещать роли зрителя и участника событий, я испытываю восхищение и страх одновременно. Сердце моё ноет, я начинаю считать дни, торопить время. Как человеку бывалому, мне хочется сказать тебе что-нибудь мудрое, что помогло бы тебе ориентироваться, не упираться в тупики, но как видишь, ничего у меня не выходит. И я взываю к тебе: будь осторожной, будь осмотрительной! Не слишком доверяйся людям! Не засиживайся ночами! Помни, твоё драгоценное здоровьишко надо сохранять не только ради тебя или ради меня, а ради всего человечества. Осталось немного, осенью я возьму это дело в свои руки.

Жизнь моя протекает по-прежнему без особых эксцессов, но, слава богу, насыщенно — я сдаю два лишних экзамена, чтобы разгрузить весеннюю сессию. Из заметных событий упоминания стоят знакомство с другом Белова Пешковым и экзамен по политэкономии социализма.

Пешков — гениальный мужик, один из мытарей отечественного изобретательства. Пятнадцать лет он ходил по инстанциям, в конце концов, плюнул на это дело и теперь служит науке окольными путями. Почувствовав во мне интерес к предмету, он вцепился в меня мёртвой хваткой. После экскурсии по заводу повёл меня домой, где родство наших натур получило дальнейшее подтверждение: как и я, он с юности обожает Шаляпина, и трудно определить, на что больше похожа его квартира — на мастерскую, КБ или салон для прослушивания редких записей. Редкий случай, мне чертовски приятно было в тот вечер в кругу пешковского семейства. Его дочери — Галина и Марина — неугомонные большеротые мартышки наперебой, ревниво следя друг за другом, ухаживали за мной, и я распускал хвост от сознания собственной важности. В другое время я позавидовал бы, пожалуй, но тут радость моя была без всякой примеси желчи, ибо в голове моей возникали другие картины: как подобные мартышата резвятся вокруг нас с тобой. Немаловажный факт и унесённые трофеи: две пластинки, о которых я и загадывать не смел.

Политэкономию мы сдавали вчера. Для меня это было тягчайшим испытанием духа, поскольку моя голова не приспособлена к восприятию подобных химерических предметов. Рассчитывать на собственные силы во время экзамена было бы просто безумием, и я пристроился к умнику Гансу — ну, ты должна помнить Борьку Иогансона, он знает всё, даже историю КПСС. Одним словом, попался мне госбюджет. Спрашиваю Ганса: что это такое и с чем его едят? Он побледнел от гнева, но формулировку выдал. И на том, как говорится, спасибо. На этом фундаменте нельзя сказать, чтобы стройную, но кой-какую теорийку я возвёл. Ганс отвечал первым. Прижимая руки к груди, проникновенно глядя в глаза нашей философини, он говорил:

— Двадцать первый съезд КПСС…

Успех был полный, и я решил пойти по его стопам. На дополнительный вопрос, понадобится ли мне дача при коммунизме, я ответил категорическим отрицанием, даже замотал при этом головой. Я думаю, ты порадовалась бы за меня, Данусь, если бы услышала, как я отвечал. Я сам на мгновение почувствовал себя человеком далёкого коммунистического будущего. А главное — итог: четыре! Будет стипендия!

Не выпить после этого было просто грешно. Так решила вся группа, и в этой ситуации я решил не откалываться от коллектива. Кажется, я немного перебрал. Во всяком случае, вечером я искренне любил всё человечество, наутро свет казался с овчинку, а голова напоминала свинцовую биту. Прости великого грешника, Данусь! Во-первых, со времени нашего расставания это было впервые, даже в новогоднюю ночь я был трезв, как стёклышко. Во-вторых, вынося приговор, учти факт добровольного признания и то, что покаяние чистосердечное и полное. Я пришёл к глубокомысленному выводу, что любовь и алкоголь несовместимы. Целый день после грехопадения, то есть сегодня, я пощусь, фактически голодаю. Сейчас мои собутыльники ушли продолжать кутёж, а я, вернувшийся к праведной жизни, пишу тебе письмо под музыку Бетховена. Голова ещё слегка гудит, но приятное ощущение преодолённого соблазна подбадривает меня.

Звучит «Эгмонт», последняя часть. Как здорово, что хоть изредка на земле рождаются люди, сочиняющие подобную музыку! Эту пластинку я извлёк на свет недавно. Было время, когда я не мог её слушать — она вызывала такую боль! А сейчас душа словно насыщается эликсиром Бетховенского духа, в котором тонут, растворяются и мои жалкие попытки философствования, и вся мирская суета, и даже омерзительный холодок ревности, который вызывает во мне Лёшка Медников (признался-таки!). Остаётся только любовь!

Кончается пластинка. Слышатся нетрезвые голоса моих однокашников. Поэтому спешно закругляюсь. В любви признаюсь потом. Всё, они пришли. Сейчас будут чинить надо мной расправу. За штрейкбрехерство. Прощай…

_ _ _

28.01.1964 года

Михаил

Пригород

Они, слава богу, не прикончили меня, хотя долго и нудно, взяв за руки и за ноги, раскачивали меня, грозя выбросить в окно. Но рассудок взял верх — кому охота связываться с прокуратурой? К тому же, иногда я им пригождаюсь.

Так что я жив. И люблю тебя, Данусь! Я живу этим сладостным ощущением, что ты есть.

Кончается январь. Какое приятное дело, промешкав несколько дней, вычёркивать в календаре целые строчки. О каникулах думаю без восторга — время будет течь медленнее. Сейчас поживу с недельку дома. Мама что-то неважно себя чувствует. Буду куховарить. Не содрогайся! Кое-чему меня мои сибирские странствования научили. Когда ты меня бросишь, а геологию брошу я сам по причине собственной дряхлости, стану подвизаться на поприще кулинарии. Правда, надеюсь, мне не придётся изобретать блюда из сухой картошки. Кстати, что у нас будет на свадебном столе, меня не очень волнует, потому что на первое, второе, треть и особенно на десерт у меня будешь ты, Данусь! Люблю я закусывать гомо заполярисом. Так что береги здоровье, наращивай жирок.

_ _ _

11.02.1964 года.

Михаил

Пригород

Ау, Данусь! Где ты?

Опять ты пропала. Что на этот раз? Не могло же, в самом деле, так сильно подействовать на тебя моё письмо. У тебя уже должен был выработаться иммунитет на сентенции старого брюзги.

Черкни хоть пару слов! Нарушение более или менее размеренного ритма получения твоих писем начисто выбивает меня из колеи.

Твой.

_ _ _

14.02.1964 года.

Михаил

Пригород

Данусь!

Мне так не хочется уезжать, не дождавшись твоего письма, но, с другой стороны, может быть и надо отвлечься — когда ты молчишь, я не нахожу себе места.

Пешков взял у себя на заводе для своих дочерей путёвки на лыжную базу. Марина заболела, а я как раз подвернулся под руку. Я пытался откреститься от этого сомнительного мероприятия, но мать, которой уже значительно лучше, настояла, чтобы я отдохнул.

С собой я набрал книг — начну готовиться к весеннему штурму. Адрес базы в Сосногорске не хочу сообщать намеренно — я не переживу, если твоё письмо затеряется.

Где бы я ни находился, Данусь, я всё равно с тобой. Покажись же из-за туч, моё ненаглядное Светило!

_ _ _

19. 02. 1964г

Михаил

Сосногорск

Данусь!

Жизнь даёт мне шанс попотчевать тебя вместо нытья и разглагольствования порцией натурального оптимизма, и я спешу воспользоваться этим шансом.

Я ввязался в эту историю, ни на что не надеясь, просто потому, что уже невмоготу было ждать каждый день почтальона. Сидя в электричке, я представлял, как буду волком-одиночкой пересекать сосногорские леса, а вечерами готовиться к весенне-зимней сессии. Но в первый же день меня затянуло в водоворот, из которого мне, возможно, уже не выбраться до конца моих дней.

Всё совершенно просто и бесповоротно. Надевается снаряжение, и человек доставляется на макушку горы. Остальное делает Слалом.

В Пригороде мы с тобой видели слаломистов много раз, и тебе может показаться, что ты имеешь представление об этом виде спорта. Глубочайшее заблуждение. Пока не попробуешь, не поймёшь.

Со стороны на крутой склон, кишащий фигурками в пёстрых костюмах и тёмных очках, смотришь со снисходительностью солидного человека и даже не очень сочувствуешь «смертникам», которые пропахивают собственными телами склон, оставляя за собой глубокие борозды и вздымая смерчи снега. Просто отдаёшь дань человеческой глупости. Но вот на твоих ногах ботинки по три килограмма каждый, к ним намертво прикреплены лыжи, на которых не только бегать по сосногорским лесам, а даже ходить невозможно — разве что шкандыбать, и ты обречённо думаешь: придётся попробовать разок. Пыхтя, поднимаешься наверх. Мышцы твои уже разогреты, сердце работает, как хороший мощный насос, и мысль о падении уже не приводит тебя в ужас. Ты сильно отталкиваешься… Несколько секунд ты не соображаешь ничего, даже мысли «как бы кого не сбить» или «как бы самому не шлёпнуться» не удерживаются в голове — такая дикая скорость. Потом происходит что-то непонятное, после чего ты всклоченный, со снегом во рту, в ушах, в носу, выбираешься из-под собственных лыж и палок и понимаешь, что на первый раз ты, кажется, уцелел. Тебя невозмутимо, артистично объезжают асы, и только толпа зевак хохочет над подробностями твоего акробатического полёта. Ты поднимаешься на ноги. Желание одно: снять лыжи, пешком спуститься вниз и на этом завершить горнолыжную карьеру. Но где же мужское достоинство? Где мужская честь? И ты ведь уже ощутил скорость — это жутковато, но не так уж плохо, чёрт подери. А страх падения? Кажется, его и не было вовсе. И ты идёшь наверх…

Ты не представляешь, Данусь, какая радость впервые сладить со склоном, одолеть его. Вначале «плугом», а затем «зигзагом». Тогда тебя внизу не удержит никакая сила. Ты будешь снова и снова взбираться наверх, чтобы, ощущая радость и ошеломляя новичков, сбавляя или наращивая по собственному желанию скорость, скатываться по сверкающей глади склона.

Должен сказать, что Галина — превосходный инструктор, если она из такого увальня, как я, за несколько дней сделала настоящего горнолыжника. Кстати, следит она за мной очень строго. На склоне даёт глотнуть кофейку из термоса, а вечером — не больше, чем велит кодекс горнолыжника. Все условия, Данусь, для «необыкновенной лёгкости в голове». Мы поснимали плакаты, напоминающие о том, что мы живём в совершенно необыкновенном государстве, мы отказались от газет и даже отключили радиоточку. Наше дневное время поглощает склон. А вечером мы слушаем джаз. Ты слышала джаз, Данусь? Не ту какофонию, которой нас потчевали на танцах, а джазовую музыку? Я тут завёл полезные знакомства. В городе запишу кое-что, и когда придёт время, буду услаждать твой полстаканчика, безобидного кислого вина, да и то лишь потому, что без этого нельзя — так слух.

Всем хороша робинзонада, жаль только, что Пригород далеко — я бы мотался туда каждый день, чтобы глянуть, нет ли письмишка от моей маленькой Данусь. Возвращаемся через десять дней.

Твой краснодеревщик, психоаналитик, философ и слаломист.

_ _ _

3.03. 1964

Дана

пос. Дальний

Си минор

Мой милый, здравствуй!

Читаю, перечитываю твои последние письма, и, кажется, впервые ощущаю, какое огромное между нами расстояние. И главное, конечно, не в пространстве, которое нас разделяет, а в полном несовпадении состояния духа. Где-то далеко-далеко, словно на другой планете, искрящийся на солнце склон, радость Слалома и Галина с чашечкой кофе.

Кстати, я почему-то думала, что Галина и Марина — малышня, а тут оказывается, и горные лыжи, и кислое винцо, и тонкое понимание джаза. Ты — там, весь в Слаломе, музыке, свободе от внешнего мира. А где же я? Однажды мы с Антоном шли по берегу горной речки и вдруг услышали отчаянные вопли. Мы не сразу поняли, откуда они несутся, и кто бы это мог быть. Антон первый увидел котёнка, который передними лапами обхватил камень и орал что есть мочи. Ты не представляешь, что за чудо мы выудили из речки. Комочек костей, огромные глаза и мощный, непонятно откуда берущийся голос. Интересно, что он не только выжил, а стал необыкновенным красавцем, чистюлей и членом нашей семьи. Сейчас он уже старенький, но мы его любим, и он отвечает нам тем же. Вот Тихон (какая воля к жизни!) нашёл, за что ухватиться, а меня сейчас несёт поток, и нигде ни одного выступа, ни одной коряги, никакого валуна.

Далеко не только ты. И Дарья. И Реня. Они подбадривают меня, но стоя на берегу. А меня стремительно уносит поток.

Когда знаешь, куда идти, лететь, плыть, неизвестно откуда берутся силы, уверенность в себе, желание всё преодолеть. А когда не понимаешь, что происходит…. Я не понимаю, что происходит. Не понимаю.

Началось всё с того, что у меня исчезла коробка с контрольными быстрореченскими шлифами. Я как-то не придала этому значения — интерес к шлифам могли проявить Ваня или сам Углов. Но Ваня, когда я сказала ему о пропаже, вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Вот дурак! Такое надо было предвидеть. Давай-ка я заберу у тебя хоть описания.

Пока я раздумывала над тем, что всё это значит, меня вызвал Собакин. Глядя на меня испытующе-доброжелательно, он спросил:

— Ну, что будем делать, Данечка?

Я улыбнулась простодушно и пожала плечами — я даже не могла предположить, о чём идёт речь.

— Вы производите впечатление человека честного, нравственно опрятного, — продолжал Аскольд с расстановкой и некоторым затруднением, словно сознавая щепетильность своей миссии и не желая меня обидеть. — Я познакомился с вашей биографией — у вас хорошая семья, трудно понять, как такое могло случиться. Ведь вам предстоит работать в экспедиции, наверно, не один год. Легко потерять репутацию, восстановить — гораздо труднее. Тут был разговор об издании приказа. Достаточно жёсткого приказа. Но я решил поговорить с вами, у нас ведь добрые отношения, не так ли? Я вполне допускаю, что вам мешает разобраться в ситуации сильное чувство, поэтому прошу вас, остыньте, посмотрите на происходящее со стороны. Кто он такой? Молодой специалист, у которого два таланта — нахрапистость и невероятное самомнение. Люди работали здесь десятилетиями, причём, какие люди! Многие из них уже перешли в управление, а некоторые — в министерство! Ими была создана концепция. И тут появляется герой, который хочет поставить всё с ног на голову. Одному ему это не под силу, и он решает привлечь вас, маскируя холодную расчётливость горячим чувством…

Мне стало казаться, что кто-то из нас сумасшедший, но когда Собакин, пригласив меня пройти к карте, указал на участок в среднем течении реки Быстрой, мне стала ясна хоть одна деталь — что речь идёт о Ване Дятлове. Я не успела спросить, при чём здесь горячие чувства, потому что Аскольд продолжал на одном дыхании:

— Все сопредельные участки, за исключением северных листов, уже отсняты, и дятлов недаром выбрал эту толщу — она распространена повсеместно, причём, заметьте, возраст её давно определён, как меловой, а состав преимущественно вулканогенный. Это самые перспективные образования. Они практически все золотоносны. Дятлов же рисует простую терригенную толщу юрского возраста и тем самым подрубает под корень не только всю стройную систему сложившихся представлений, но само будущее экспедиции — кто даст ассигнования для поисков в слоёных глиняных пирогах? Вот и прикиньте, во сколько нам обойдётся гонор Дятлова. Не говоря уже о том, что он, не задумываясь, поставил под удар вас. Я же понимаю, что только под давлением вы могли согласиться дать такое, э-э-э. Не совсем объективное заключение о составе пород. Именно поэтому я взялся помочь вам.

Всё больше смущаясь, и всё меньше понимая, куда клонит Аскольд, я попыталась вклиниться в его затянувшийся монолог.

— Я работала совершенно самостоятельно, — сказала я.

— Ну, зачем же так? — мягко, почти ласково проворковал Собакин. — Люди не слепы. Все знают, что вы оставались в лаборатории до поздней ночи вдвоём, и что жена Дятлова устраивала вам скандалы…

Он продолжал ещё говорить что-то, но я уже ничего не слышала.

Знаешь, однажды в деревне по своей привычке не глядеть под ноги я влетела в открытый люк глубокого подвала. Потом, когда меня извлекли, я почувствовала и ссадины, и вывихи, и кружение в голове. Но в момент падения — полный разрыв с действительностью, ни одной точки соприкосновения. После слов Собакина о жене Дятлова я тоже как бы выпала из времени. Машинально спустилась со второго этажа, вышла на крыльцо и села на перила, не замечая морозного ветра. И только когда Тоня, увидев меня через окно, выскочила и стала трясти меня за плечи, я разревелась. Ты же знаешь, я не истеричка, но плакала я так, как, наверно, плачут на похоронах — громко — на всю экспедицию, с подвыванием и никак не могла остановиться, чтобы объяснить, в чём дело. Лина побежала к Дику, и тот, как завлаб, отправился к Аскольду, однако, вскоре вернулся, скрежеща зубами — Собакин уже издал приказ о переводе Смысловой на картографические работы в связи с производственной необходимостью. Обсуждать инцидент Собакин отказался, заверив Дика, что никогда не осмелился бы сказать ничего оскорбительного всеми уважаемой Данечке.

На следующий день, когда я уже была в состоянии относительно связно передать разговор с Аскольдом, Реня и Ваня ходили к нему разбираться. Они привели его в лабораторию, где под строгими взглядами своих конвоиров Аскольд был вынужден признать, что, по-видимому, сказал что-то лишнее. Участи моей, однако, это не изменило. Ничего не смог сделать и вернувшийся из Северогорска Углов, хоть и метал долго громы и молнии по поводу разбазаривания кадров. Ложкевич сказал, что лабораторные дела — компетенция Собакина и контролировать его по мелочам он не собирается, тем более что потеряна коробка шлифов, а это — неслыханная вещь.

Ну вот, черчу я теперь и крашу разрезы Круглову, он мною доволен. А поскольку голова моя практически свободна, то размышлять можно целыми днями.

И чем больше я размышляю, тем более странным мне кажется происходящее. Меня стараются утешить, как ребёнка, упавшего с велосипеда. Угощают сладостями, гладят по головке. Ваня уверяет, что «не пропадёт» мой «скорбный труд». Юра Ничипоренко смеётся: «Надо тебе учиться играть в покер — там ходы более сложные, чем по прямой линии». Реня и Дарья радуются, что кончился мой «роман с микроскопом», теперь я вечерами дома. То есть все ведут себя так, как если бы ничего особенного не случилось. Но ведь это не так!

Я рисую и думаю: описания мои верны, что подтверждается исчезновением шлифов — в противном случае их было бы логичнее отправить на внешний контроль в Управление или в университет. О корыстных мотивах Дятлова говорить просто смешно — не лезь он на рожон, карьера далась бы ему во сто крат легче. В подтасовке фактов его тоже не обвинишь — он не только ни разу не намекнул, какой результат ему желателен, а ещё и придирался сверх меры, заставляя перерывать все справочники. Углов, поддерживающий идею Дятлова, — непревзойдённый асс на Крайнем Севере по части установления возраста и геологических границ — об этом я слышала ещё в Северогорске. Если бы это было не так, если бы он не был действительно классным специалистом, приструнить его, наверное, было бы нетрудно, не понадобилась бы комиссия из Управления во главе с известным тектонистом Лаевским, про которого Юра Ничипоренко сразу сказал, что это ризеншнауцер, натасканный на Углова. Официальной причиной нашествия было письмо «группы товарищей» в высшие инстанции с жалобами на то, что Углов разлагает коллектив, пристрастно относится к отдельным геологам, разжигает вражду и искусственно тормозит работу. Комиссия интересовалась, в основном, материалами Быстрореченской партии, что тоже весьма показательно. С какой стати Лаевский снизошёл бы до того, чтобы попросить молодого специалиста, занятого, притом, на картографических работах, показать некоторые шлифы? Я не знала, информирован ли он о пропавшей коробке, и показала ему кое-что из заведомо осадочных пород.

— И что же вы тут видите осадочного? — громовым голосом вопрошал Лаевский, обращаясь ко мне. — Я же говорил: никаких осадков там не было, и нет. И быть не может. Я прошёл эти места вдоль и поперёк. Я, милочка, протрубил здесь четырнадцать лет, я в геологию пришёл, когда вы ещё под стол пешком ходили…

— Но вы же — тектонист, — попробовала возразить я.

— В том-то и дело, — басил Лаевский. — Кого-нибудь сюда бы не послали. Петрограф не может быть тектонистом. Но тектонист не только может — обязан быть петрографом, палеонтологом, геофизиком, геохимиком — кем угодно. И прошу вас, милочка, со мной не спорить. Заварили тут кашу!

За комиссией неотступно следовал Собакин или комиссия следовала за ним — не знаю.

Жора Звонов ходил по экспедиции и спрашивал каждого:

— Интересно. Кто мог написать анонимку?

Комсомольцы собирали подписи под петицией, опровергающей обвинения против Углова. Дарья и Реня бумагу подписали сразу, без раздумий.

К концу дня комиссия предложила, по словам Дятлова, сделать всё, чтобы лист был сдан вовремя и увязан со смежными территориями (читай — надо рисовать вулканиты). Углову объявили выговор, который через три месяца автоматически снимается.

— Углов слишком большой и костлявый, и Лаевский им подавился, — прокомментировал события Юра Ничипоренко.

Но Лина считает, что Углов получил метку, и теперь его не оставят в покое.

Значит, вулканиты будут нарисованы почти наверняка, и самое время порассуждать о том, что из этого выйдет.

На огромной бесперспективной территории будут буриться скважины, закладываться шурфы, отбираться пробы, потом проводиться лабораторные исследования…. В многотомные отчёты будут вложены огромный труд и огромные средства. Потом завезут технику и наизнанку выворотят тундру. И если бы это совершалось по ошибке, это были бы естественные издержки освоения Севера, с которыми, наверное, можно примириться, хотя Лёшка Медников не может. Но то, что закладывается сейчас, основано на лжи, как если бы дом строили без фундамента или дерево сажали без корней. И вся наша жизнь, полная энтузиазма и лишений, становится похожей на бессмысленную игру. Мы должны исполнить свои роли так, чтобы на экспедицию пролился мощный денежный поток из министерства финансов. Тогда мы будем существовать безбедно, нам, может быт, построят новое общежитие и повысят зарплату. Я понимаю, это частный случай. На Севере много месторождений, их открывают, разведывают, разрабатывают. Но то, что происходит на моих глазах — настоящий бред. А что, если это не частный случай? Слишком уверенно и серьёзно совершается этот подлог и слишком легко, как что-то привычное, принимают этот подлог участники событий. Почему? Как это можно остановить? Или здесь тоже надо идти на компромисс?

Дарья и Реня относятся к происходящему спокойно. Я сержусь на них и завидую им одновременно. Такое впечатление, что даже если разверзнется тундра, они сохранят равновесие духа. Как такое возможно? Как можно, видя эту фальшь, этот обман, эту низость, в конце концов, не загореться, не воспылать стремлением сделать хоть что-нибудь? Мне хотелось бы освободиться от этого напряжения, но мысль моя упорно возвращается к одному и тому же. Признаюсь тебе честно, после того разговора с Аскольдом, после неожиданных и нелепых обвинений я слегла, четыре дня ничего не ела, только пила Дарьин чай из привезённых ею травок и почти всё время спала. Теперь я работаю, но отвлечься от своей думы не могу.

Так я сидела в кабинете Круглова, с любопытством поглядывая на своих коллег: вот бы узнать, что они думают об этой истории! И тут как-то Людмила Крутенюк зазвала меня в укромный уголок. Не то с сочувствием, не то со злорадством она прошептала:

— Страдаешь? Не очень-то убивайся! Можешь сказать своему начальству, что кое-кому ещё летом было точно известно, что толща по Быстрой реке юрская терригенная, а значит, не золотоносная.

Понять, что речь идёт об Удальцове, было не трудно — их роман давно перешёл в стадию упрёков, опухших заплаканных глаз и попыток поймать неверного в коридоре.

Удальцов — так Удальцов, решила я, и в тот же день сказала ему, что хочу обсудить с ним очень важную проблему.

— Чего хочет женщина, того хочет бог! — воскликнул Валерий Михалыч. — Приказывайте, где и когда.

Подумать об этом я, конечно, не удосужилась. Да и тон Удальцова, возможно, неправильно истолковавшего мою просьбу, смутил меня. Я готова была пойти на попятную. Но Удальцов, присмотревшись ко мне повнимательнее, посерьёзнел:

— Могу предложить моё холостяцкое логово. Не смущайтесь, — добавил он, видя моё замешательство. — Мои окна — прямо напротив мамы Клавы. Мы откроем шторы, и все будут знать, что разговор был деловой. И времечко выберем нейтральное — сразу после работы. Ну, как? Идёт? Смелее, девушка!

«Логово» оказалось очень уютной однокомнатной квартирой. Я огляделась с удивлением и некоторой завистью. Около низенькой тахты, закрытой спускающимся со стены ковром, — шкура белого медведя. Книжные полки чередуются с оленьими рогами и изделиями из моржового клыка. На самом видном месте воткнут большой охотничий нож, на котором висит штормовка с обгоревшими рукавами — красноречивая деталь, живой штрих к портрету хозяина. На передвижном столике — коньяк, красное вино, яблоки, апельсины.

Довольный произведённым эффектом, Удальцов рассмеялся:

— Вы надеялись увидеть грязные носки по углам и тараканов на столе? Кстати, напитки — это так, декор. Надеюсь, я не похож на алкаша?

Он подмигнул мне и потрепал меня, как ребёнка, по затылку. Это не понравилось мне, и пока он готовил и разливал в золочёные чашечки кофе, я решила задать вопрос в лоб:

— Вы действительно знаете, что толща в долине реки Быстрой — юрская?

Он поставил кофейник, с минуту смотрел на меня ошарашенно-весело, а потом захохотал так, как умеет только он.

— Тебя действительно интересует это? — спросил он, всё ещё с трудом удерживаясь от смеха и мгновенно переходя на «ты».

— Меня интересует именно это, — серьёзно сказала я.

— Цирк. — Удальцов положил ногу на ногу и стал рассматривать меня, как какое-нибудь редкое насекомое. — Детский сад. Ну, хорошо, поехали. Может, дёрнем коньячку по этому поводу — ведь не каждый день я обсуждаю с женщинами возраст горных пород. Нет? Тогда — кофе. Божественный напиток. Тебе известно, кто в Дальнем лучше всех заваривает кофе? Ну, и тёмная ты. Серая как тундра. Лучше всех это удаётся твоему покорному слуге. Для завязки беседы позволь один нескромный вопрос: откуда знаешь?

— Неважно.

— Для тебя, — поправил Удальцов. — Знал об этом только Брезгунов. Вряд ли он стал бы с тобой откровенничать. О господи! — он постучал костяшками пальцев себя по лбу. — Как я сразу не догадался?! Вот стерва! — сказал он без злобы, а даже, как мне показалось, с оттенком восхищения. — Ну, что за подлый народ эти бабенции! Так и норовят ухватить за ляжку, когда уходишь. Коварно так — сзади. Переходим ко второму вопросу: неужели тебя волнует эта мура? Девушка! Посмотри на себя в зеркало! Ты ведь можешь сделать карьеру одними бровями. Признавайся, зачем тебе это нужно?

— От этого, быть может, зависит развитие целого региона.

— Ну вот, ты подтверждаешь свою принадлежность к прекрасному полу. У вас есть многое, чего нет у нас, но извилины у вас только в формах, в мозгах их — минимум, приближающийся к нулю. Не оскорбляйся. В женщине хорошо смирение. Ладно, попробуем порассуждать. Только без этих фантасмагорических терминов вроде развития региона, от них меня бросает в дрожь. Давай раскроем глазки и рискнём посмотреть на вещи, как они есть. Будем исходить из аксиомы, что человек делает то, что ему выгодно. Кому-то выгодно выкачать из Севера всё, что можно и чего нельзя. При этом не ставится специальной задачи как можно больше нагадить — ах, какой грубиян этот Удальцов, какие нехорошие говорит слова! — Но это закономерно вытекает из первого, потому что Север всем до лампочки. Байки про высокие материи сочиняются для таких несмышлёнышей, как ты. А Ложкевич давно уже вырос из коротких штанишек романтики. У него свой интерес, и ты должна знать наперёд, что не сможешь помешать ему вытащить из колоды козырную карту. Он всё так аккуратно, чисто подтасовал, столько приложил усилий. Вытащил из какой-то тёмной истории Гориллу, который служит ему теперь, как верный пёс. Для щепетильных делишек, где нельзя оставлять пальчики, и для всяких дипломатических пакостей купил Собакина за квартиру и должность. Приручил экономистку — ты ведь не думаешь, что они взяли себе Чуню по доброте душевной? С Угловым вот только заковыка — прыткий больно. Но если будет сильно взбрыкивать, к весне его слопают. Два года назад в меловых вулканитах нашли очень крупное месторождение — полный букет тяжёлых металлов, но лежит очень глубоко и неудобно, пока его разрабатывать слишком накладно, зато деньги выкачивать — лучше рычага нет. Вот и рисуют вулканиты. А Углов может всё испортить.

— Не экспедиция, а шайка разбойников, — улыбнулась я. — Неужели вам не приходилось слышать, что в экспедиции есть другие люди, ещё не выросшие из коротких штанишек романтики?

— Да что ты говоришь? Назови их мне, открой эту великую тайну.

— Сутин, например.

— Ох, дитятко, такие потомственные интеллигенты сильны лишь по части теории, в практических вопросах Аскольд поставит Сутину мат в два хода. Не вижу, кто бы по части придворных интриг мог противостоять Собакину. Разве что мой друг Брезгунов — хилый коварный мальчик, бьющий под дых в самый неожиданный момент. Но Брезгунов вмешиваться не станет.

— А вы?!

— Я? Я не люблю, мадам, рисковать головой. Председатель Мао учит, что самое главное — правильно выбрать позицию и определить степень риска. Это большое искусство. Если я вижу, что мой шанс выиграть, равен нулю, я не ввязываюсь в драку. Да, я понял ещё летом, что это никакие не меловые вулканиты. То есть не знал наверняка, но подозревал сильно, даже находил фауну. Зная ситуацию, я быстро просчитал все варианты и выбрал самый оптимальный.

— И вам сошло это с рук?

— А почему бы и нет? У меня есть такая книжечка — маленькая, красненькая, с хитрым свойством помогать в нужную минуту. Вздумал бы какой-нибудь беспартийный герой отказаться делать отчёт по полевым материалам!

— И вы ради этого состоите в партии?

— Конечно! Если подарки раздают только играющим, почему бы ни поучаствовать в этой игре?

— Вы циник.

— Я умный и независимый человек.

— Положим, для глубокого ума вы слишком самонадеянны, я для настоящей независимости слишком демонстративны.

Он засмеялся. Смеётся он хорошо.

— Признайся, ты где-нибудь это вычитала?

— Нет.

— Это нечестно. По правилам игры женщина должна внимать и восхищаться. — Он посмотрел на меня пристально. — Ты, дитя неразумное, наверное, и не подозреваешь, что такое мужское самолюбие? Знай же, что это страшная вещь. Когда такая пигалица уязвляет самолюбие красивого, сильного мужчины, только благородство может заставить его удержаться от мести.

— Так вы плюс ко всему ещё и благородны?

— Счастье твоё в том, что я слишком уверен в себе — я не нуждаюсь в самоутверждении. К тому же ты нравишься мне — отважный маленький бесёнок. Однако, твоя язвительность — полное признание того, что я прав.

— Да, — согласилась я. — Вы правы во всём. Кроме того, в чём неправы.

— Восхитительный оборот, — похвалил меня Удальцов. — Так в чём же я не прав?

— Например, по отношению к истине. Она же существует.

— Ну, и дурища же ты, право. Впрочем, беру свои слова обратно. Пардон. Женщины, да будет тебе известно, делятся на две категории: прелесть какие дурочки и ужас какие дурищи. Вынужден признать, что моя визави тяготеет к первой категории. Ну, как я преуспел по части оправданий? В данном случае, правда, меня и обвинять особенно не стоит — попробуй разберись в этих природных алогизмах: вроде умная девочка и в то же время круглая, г-м, да-а…. Ладно, вернёмся к теме. Скажи, для чего рождается человек — для страданий или для счастья?

— Для счастья.

— А в чём добывается истина — в счастье или в страданиях? Молчишь? То-то! Дело с вулканитами безнадёжное стопроцентно.

— Вы его сделали безнадёжным.

— Ты всегда такая упрямая? Неужели тебе трудно сообразить, что против сильной команды может играть только сильная команда? А её нет. И не может быть. У этой игры такие правила.

— Может быть!

— Ну, и из кого же ты её соберёшь?

— Углов, Дятлов — они ведь уже знают. Есть ещё Круглов, Русанова, Головнина, Дик. Может, ещё кто-то.

— Углова я не взял бы и полузащитником. Он не видит ничего, кроме геологии, и может забить гол в собственные ворота. Дятлов ещё хуже. Упирается, как баран. У Круглова принцип — не лезь в чужие дела. Сутина я уважаю, но ему хребет в столице сломали. А с бабами каши не сваришь. Хочешь пари? Я уверен, что степень риска в данном случае равна нулю — команду ты не соберёшь.

— А если всё-таки?

— Не боись. Удальцов не подведёт. Но пока на меня не ссылайся. Послушай, а ты, случайно, не провокатор? Как это ты меня, а?

Напоследок Удальцов подарил мне охотничий нож и посоветовал почаще обращаться к трудам председателя Мао.

Мне было почти весело, и я с трудом дождалась следующего дня.

Ещё в детстве я придумала, что дни похожи на авоськи. С виду они такие маленькие, дырявенькие и нередко бывают совсем пустыми. Но поразительно, какая уйма всякой всячины иногда помещается в них. Этот день был набит до отказа.

Не откладывая дело в долгий ящик, с Кругловым я решила провести работу сразу утром, пока в его кабинете не началось столпотворение. Но напрасно волновалась. Пока я старательно выкраивала фразу о том, что не знаю, мол, с чего начать, а дело не терпит отлагательства, Круглов, улыбаясь одними глазами и подкручивая правильные пшеничные усы, сказал коротко:

— Я всегда соблюдаю нейтралитет.

— Так не бывает, — выпалила я.

— Ещё как бывает, — добродушно заметил Круглов. — Не абсолютный, конечно — всё-таки это функция от степени свободы. Но военных действий я стараюсь избегать.

Разговор был исчерпан, но мне не хотелось верить в поражение.

— Да, я слышала. Но представьте, что возникла ситуация, когда от вашего «да» или «нет» зависит очень многое.

— Я работаю в экспедиции, Дана, двенадцать лет. Если бы каждый раз, когда возникает непростая ситуация, я ввязывался в драку, что бы от меня осталось? Я не знаю, что у вас там произошло, и мой лист далеко от Быстрой речки. Так что давайте, будем работать.

Сказано это было мягко, и конечно, Круглов не хотел меня обидеть, но слёзы мои уже капали на карту.

— Ну, что это вы? — растерялся Круглов. — Зачем так драматизировать? Всё уладится. Вот отправим вас в поле прямо на Быструю речку, наберёте там образцов…. Ну, хотите, я вас отвлеку? — продолжал он, видя, что я не унимаюсь и начала уже шмыгать носом. — В Северогорске со мной приключилась однажды интересная история. Как-то вечером на улице я увидел, как мужчина избивает женщину. Он был пьян и разъярён, как животное. Картина жуткая, скажу я вам. Вот, казалось бы, случай, когда сомнения неуместны. Как не броситься на помощь? Но пока я возился с мужиком, женщина вскочила, как кошка, и сзади полоснула меня бритвой по шее… Неловко признаться, но я едва не погиб…. Вот и подумаешь…

Тут в кабинет влетела Тоня. Я быстренько вытерла глаза и сделала вид, что усиленно занята раскраской.

— Хочу украсть у тебя Дану, — скороговоркой зачастила Тоня, обращаясь к мужу. — Ирина не пришла на работу — надо бы выяснить, не стряслось ли чего…

— Дана твоя, — остановил её Круглов.

— Опять задурила, наверное, — вздохнула Тоня, когда мы вышли в коридор. — На неё находит временами. Если приём будет не очень тёплый, не смущайся. Скажешь, беспокоится Углов.

Везёт, думала я, шагая к общежитию и постепенно успокаиваясь.

В старом доме на сваях, в котором остались одни «ветераны», у Ирины — отдельная комната. Я была наслышана не только о её своеобразном интерьере, но и о некоторых чудачествах хозяйки, поэтому, не дожидаясь ответа на стук, дверь приоткрыла с некоторой опаской. В комнате была кромешная тьма.

— Ирина! — позвала я.

Никто не откликнулся. На ощупь я включила свет, толкнула, закрывая, дверь и … вскрикнула от неожиданности: на угольно-чёрной оконной шторе, натянутой от стены до стены, шевельнулся огромный золотой паук — это волной прошло по ткани движение воздуха.

— Какого ч-чёрта? — жмурясь, Ирина натягивала на голову одеяло-. Убирайся!

— Не сердись! — примирительно сказала я. — Дверь была открыта.

Ирина молча отвернулась к стене.

Я окинула взглядом комнату, без труда определила иерархию предметов. Красивый красный свитер валялся на чайнике — он использовался либо в качестве прихватки, либо как изолятор. Под ногами хрустели макароны. В консервных банках торчали окурки. Одежда высилась грудой на стуле. И только книги, чистенькие, строго систематизированные, взирали на этот хаос из-за сверкающих чистотой стёкол высокого, под потолок, стеллажа.

Я приблизилась к полкам.

— Не трогай! — сердито сказала Ирина, резко поворачиваясь. — Чего пришла?

— Так. Начальство беспокоится, почему тебя нет.

— Неужели? — криво усмехнулась Ирина. Пошли они все… — она выматерилась. — И пусть не вздумают задабривать меня своими вонючими десятками к зарплате. На работу я больше не пойду.

— Как? Совсем?

Она посмотрела на меня насмешливо.

— А что? Нельзя? Ты когда-нибудь заглядывала в конституцию? Там, между прочим, написано, что все мы свободны. Она достала из-под подушки сигареты, спички, закурила. — Буду, как Нонка, выковыривать бутылки из помоек. По крайней мере, от этого реальная польза.

— Разве от того, что ты делаешь в экспедиции, нет реальной пользы?

Ирина посмотрела на меня с тоскливой безнадёжностью, но ничего не сказала, только махнула рукой и глубоко затянулась. Потом подняла с пола скомканную газету, распрямила её и дала мне.

— Почитай!

«Миллионы — на ветер!» — так бодро была озаглавлена заметка, обведённая чёрной пастой. В ней говорилось о том, что в порту Дальнем уже более пяти лет лежит под открытым небом импортное оборудование стоимостью около десяти миллионов долларов. Оно уже покрылось ржавчиной, но никто не может сказать, когда его будут устанавливать, собираются ли его устанавливать вообще и от кого зависит решение этой проблемы. Под заметкой стояла подпись: А. Говорухина.

— О господи! — воскликнула я, уловив в этом событии уже знакомое мне отсутствие логики. — Но теперь-то уж, наверное, разберутся.

— Можно не сомневаться, — живо отозвалась Ирина. — Говорухиной, как минимум, влепят выговор, а редактора снимут с должности.

Я не знала, что ответить. Мы помолчали.

— У тебя так много книг, — переменила я тему. — Ты всё прочитала? Наверное, нет такого, чего ты не знаешь?

Ирина с видимым удовольствием втягивала дым и на долгом выдохе выпускала его струйкой.

— Мне тоже всегда так казалось, — наконец произнесла она, словно в сомнении, стоит ли делиться со мной своими мыслями. — Мне всегда казалось, что чем больше человек знает, тем он счастливее и свободнее. Но странно, чем больше я узнаю, тем меньше я понимаю, куда мы идём и, главное, зачем. — Ирина села, опустив босые ноги на коврик и, наклонившись ко мне, посмотрела прямо в глаза. — Ты слышала, что животные чувствуют близость землетрясения задолго до первых толчков? Вот и я чувствую внутренностями: надвигается что-то ужасное…

Наверное, смятение отразилось на моём лице — Ирина разочаровано плюхнулась на кровать.

— Ну, конечно, ты думаешь, я сумасшедшая. А мне иногда кажется, что сумасшедшие все вокруг меня. Мир гибнет. Природа обречена. Мы уничтожаем её с таким остервенением, будто нам за это пообещали рай. Это происходит во всём мире, но мы совершаем это истово, с особенным вкусом, с особенной страстью. Ты представь, сколько должна работать наша экспедиция, сколько мы должны бурить, картировать, искать, добывать, чтобы компенсировать десять миллионов долларов, гниющих в порту. А потом, чтобы восстановить природу, не хватит никаких миллиардов. Это какая-то всеобщая шизофрения. А ты говоришь идти на работу!

— Языки чешете? Лучше бы навели порядок!

Я обрадовалась, что внезапное появление Ольги Русановой прервало наш разговор. Ирина своими рассуждениями смутила меня и уж, по крайней мере, я поняла, что не могу искать в ней свою союзницу.

Пока из недр Ольгиной сумки извлекались ещё горячие котлеты, душистый свежий хлеб, цейлонский чай и лимоны, пока Ольга объясняла, что у неё на работе без Ирины «ну просто завал», сама Ирина сидела притихшая и виновато поглядывала на Ольгу, и было ясно, что команда Ольги «ну-ка, давай, быстренько вытряхивайся из постели» будет выполнена беспрекословно. Вот Ольга, подумала я, наверное, знает то, чего не может понять Ирина, недаром Ирина так тянется к ней.

— Ну, всё, — сказала Ольга. — Через час чтоб была на работе. Пошли, — кивнула она мне.

— А меня Ирина уверяла, что больше не пойдёт на работу вообще, — сказала я, когда мы вышли.

— Пока мы разрабатываем универсальный поисковый критерий, ей это не грозит, — убеждённо ответила Ольга. — От такого магнита её не оттащишь за уши.

— И как скоро он будет готов? — полюбопытствовала я.

— Боюсь, — сказала Ольга, — мышки ещё не раз успеют понабивать себе карманы.

— Какие мышки? — удивилась я.

— Сразу видно, что ты не была ещё здесь в поле. После многодневного маршрута всегда обнаруживаешь, что карманы оставленных курток, сапоги, банки — всё забито крупой и вермишелью. Это мышки делают запасы на зиму. Так и наши начальники. Им нужно многое успеть пока истина в пути.

— Да, очень похоже, — улыбнулась я, и рассказала Ольге о ситуации с быстрореченской толщей.

— Да, да, — сказала Ольга, — я слышала об этом. Пока методы не исключают субъективизма и допускают двоякое толкование, таких поворотов не избежать.

— Что же делать?

— Трудно сказать. Пока надежда только на дополнительную геофизику. Но кто на это пойдёт? Ты с Диком говорила?

Я покачала головой.

Мы подходили уже к экспедиции, и возвращавшийся из столовой Удальцов, увидев меня, подмигнул заговорщически, но я отвела взгляд.

В «кубрике» Дика — загородке в конце коридора на втором этаже — Дик и Лина пили чай с пирожками.

— Ну, и чутьё! — засмеялась Лина. — Садись!

— Да нет, я по делу…

Дик встал — медлительный, почти флегматичный, вот только глаза не тусклые, а излучающие тёплый свет — и придвинул к столу третий стул.

Пирожки оказались очень вкусными.

— Теперь можно и о деле, — сказал Дик.

Я замялась. В этом тёплом уютном «кубрике», рядом с двумя светящимися любовью друг к другу красивыми людьми все мои хождения и разговоры вдруг показались неуместными и даже нелепыми.

Лина словно почувствовала моё настроение.

— Я знаю, у тебя проблемы, Дана, — сказала она сухо. — Но Дика не трогай. У него был инфаркт. Мне не хочется быть вдовой и воспитывать одной сына.

Она вышла. Я готова была провалиться сквозь землю. Дик барабанил пальцами по столу.

— Вот такие пироги, — сказал он. — Не сердись, она очень за меня переживает, а я уже здоров, как бык. О Быстрой речке я знаю. Это очень серьёзно. Попробуй провести через техсовет дополнительную геофизику. У меня самого давно сомнения по поводу этой толщи. Думаю, пора разобраться. Только, пожалуйста, ничего не говори Лине.

Дику явно хотелось меня поддержать. Провожая меня до двери, он говорил что-то ободряющее, утешительное, но я чувствовала, что он сам понимает: ничего не получится.

К концу дня я совсем раскисла. Когда мы пили втроём чай, у меня болела голова, и счастливый вид Дарьи и Рени меня раздражал. Я рано легла, но долго не могла уснуть — пыталась извлечь из всего услышанного какой-нибудь урок, но вместо этого всё время возвращалась к словам Ирины: мир гибнет. Ночью мне приснилось, что вся территория Севера, отколовшись от материка, сползает в океан вместе со зданием экспедиции, в котором Круглов склонился над картой, Лина уговаривает Дика ни во что не вмешиваться, похохатывает довольный Удальцов и хлопает в ладоши Ирина, выкрикивая: «я же говорила, я же говорила!» А на чудом уцелевшей скале машет рукой Изверов:

— Все сюда! Спасение только в интеллекте!

На следующий день, как ты уже, наверно, догадался, я отправилась в кабачок, предварительно позвонив Олегу.

Я готовила себя к иронической реакции Олега на мою озабоченность мировыми проблемами, но того, что произошло, никак не могла предвидеть.

Вначале мы пытались вести диалог в углу за печкой, но Олег, заметив, что беседовать в таком шуме — всё равно, что ловить ртом вишни с десятиметрового расстояния, предложил потихоньку улизнуть. Прогуливаясь по морозу, мы очень быстро столкнулись с другой проблемой — заледеневшими мозгами — и нырнули под крышу Олегова жилища — трёхэтажного кирпичного «райкомовского» дома.

Войдя через просторный тамбур в прихожую, обшитую светлым деревом и устланную пушистым ковром, я подумала, что уж если мир постигается в сравнениях, то у Ложкевичей и впрямь «хата», а Удальцову не стоит задаваться своим «логовом». Между тем Олег принял у меня шубейку, повесил её в шкаф, вмонтированный в стену, и достал оттуда маленькие лёгкие туфли из собачьего меха, указав на пуф:

— Я не настаиваю, но тебе будет удобнее.

Комната, в которую мы вошли, казалась громадной, может быть оттого, что низко подвешенная люстра освещала только овальный стол, расположенный не посередине, а справа, в углу, и края придвинутых к нему кресел. Тёмная мебель у стен поблёскивала латунью ручек. Две двухстворчатые двери вели в соседние комнаты.

— И ты живёшь здесь один? — вырвалось у меня.

— По обстоятельствам. Я не монах.

Он принёс оранжевую мясистую курагу, изюм, чищенные лесные орехи, мёд и большой хрустальный кувшин с водой, поставил всё так, чтобы мне было удобно доставать, и уселся напротив. В его спокойной расслабленной позе угадывались уверенность в себе и давняя привычка к роскоши.

— Вернёмся к нашим баранам! — попросила я.

— Прекрасно, — улыбнулся Олег. — Ты сама очень точно подобрала определение для своих коллег.

— Ну, начинается! — вспыхнула я. — Давай лучше оставим этот разговор.

Я сделала попытку встать, но Олег опередил меня, крепко придержав за плечи.

— Нервишки-то пошаливают, — констатировал он. — А я, между прочим, ничего обидного не сказал. Или ты не согласна, что полезно смотреть на вещи с разных точек зрения? Недавно в «Литературке» обсуждался вопрос, надо ли стремиться к установлению контактов с внеземными цивилизациями. Один из аргументов против таких попыток заключался в том, что пришельцы могут использовать нас в гастрономических интересах. Неожиданно, да? Но справедливо! Неужели тебе не хочется посмотреть на всё, что тебя так занимает, из несколько иной плоскости? Может, драма не в событиях, а в восприятии, в эмоциях?

Поскольку нервишки у меня действительно пошаливали, я решила, что буду больше слушать, чем говорить, и усиленно принялась за курагу.

— Знаешь что? — совсем не ехидно, а вполне дружелюбно улыбнулся Олег. — Давай попробуем отпрепарировать твоих коллег.

— Под микроскопом? — спросила я.

— Для начала под лупой, — в тон мне отвечал Олег. — Подробности оставим для менее впечатлительных натур. Ну-с, приступим? — Олег потёр руки. — Для вина ещё рановато, а клюквенного морса выпить пора.

Он быстро и ловко приготовил напиток и разлил в бокалы.

— Итак, начнём с безукоризненного Круглова. Могу биться об заклад, что по воскресениям, торжественно неся свои классические пшеничные усы, он шествует со своей половиной в кино, независимо от того, что показывают. После работы он аккуратно прочитывает от корки до корки многочисленную периодику и ежемесячно из зарплаты переводит кругленькую сумму на кооператив, которым, кстати сказать, вряд ли воспользуется. Скорее всего, он застрянет на Севере, а когда придёт пора, нейтралитет не спасёт его от инфаркта.

Несколько раз я и правда видела в воскресные дни Круглова и Тоню, шедших рука об руку по направлению к дому культуры. Что они строят кооперативное жильё где-то на материке, знает вся экспедиция, равно как и об огромном количестве выписываемых ими журналов.

— Что же плохого в том, что человек много читает? — спросила я.

— Я и не говорю, что это плохо, — усмехнулся Олег. — Это глупо. Газеты надо просматривать раз в месяц, а лучше — в полугодие, чтобы уловить тенденцию. Впрочем, и это лишнее. Здесь тенденция ясна на многие годы вперёд.

— И что же нас ждёт?

— Вырождение. Деградация. Ты обращала внимание на форму черепа и количество жировых отложений тех, кто нами руководит? Как ты думаешь, можно при таких данных не то, чтобы мыслить разумно, а просто мыслить? Ну ладно, ладно, не будем заглядывать так высоко. Но возьмём на заметку одно соображение: что могут сделать пассажиры поезда, если машинист сумасшедший или маразматик, а доступа к нему нет? Впрочем, если говорить о нашем вагоне, вряд ли кто-нибудь понимает, что мы мчимся в Тартар. Кроме Ирины, но у неё как бы не шизофрения на почве бессистемной перегрузки мозга и хронического дефицита мужских половых гормонов. Об Углове можно не говорить. Он из породы героев труда, тех, кто отливает рекордное количество болванок, прокладывает самые длинные железные дороги, поднимает целину, поворачивает вспять реки и добуривается до центра Земли. Он слишком сосредоточен на предмете своей деятельности, чтобы попытаться заглянуть в корень. Сутин, вероятно, смотрит немного шире, но что за нелепая избыточность эмоций! Инфаркт в тридцать пять лет?! Нет, у него смелости не хватит посмотреть в перспективу. В одной Русановой, возможно, есть некая незаурядность, но она тоже зациклена на одной идее, и это её погубит. Нетрудно предсказать её достижения. К концу жизни — труды, напечатанные в академическом вестнике, бесплатно, разумеется; докторская степень; квартира на пятом этаже с совмещённым санузлом и отяжелевший муж с комплексом неполноценности. Да, есть у нас ещё секс-гигант Удальцов, но у него лоб наверняка не больше трёх сантиметров, он хорош в борцовой стойке и в постели. Кажется, всё? Ну, на ком тут можно задержать взгляд, на кого можно возлагать надежды?

— Ты случайно не сдаёшь яд в аптеку?

— Да брось ты, — добродушно отозвался Олег. — Это обычный профессиональный взгляд на своих пациентов. Благоговейный трепет со скальпелем и психоанализом несовместим. К тому же они заслужили моё презрение. Я ведь хотел им помочь. Я был близок к открытию средства против рака. Три года жил в чудовищном ритме: лаборатория, операции, лекции в институте, библиотека, анатомичка, переписка с зарубежными коллегами, тренировки, между всем этим — напряжённая работа мысли… И как ты думаешь, кто меня остановил? Те, кто больше всего нуждался в этом открытии — потенциальные онкобольные, ходоки на тот свет с запущенной печенью, дряблым кишечником и разжиженной алкоголем кровью. Когда я бросил науку и стал решать их проблемы только на операционном столе, они превратили меня в шейха — я не знал, куда складывать деньги, золото, бриллианты, вещи, продукты. Я перестал ориентироваться в ценах. Но это не сделало меня гуманистом. Если бы не только Север, а весь этот континент рухнул в океан, я бы не увидел в этом особой трагедии.

— А как же ты сам? — удивилась я.

Олег посмотрел на меня хитро и многозначительно.

— Не проболтаешься?

— Могила, — заверила я его.

Он ещё помолчал, как бы взвешивая, стою ли я его откровенности, потом спросил:

— Похож я на дурака?

— Никак нет, господин шейх.

— Тогда почему я здесь?

Я наморщила лоб, делая вид, что тщетно напрягаюсь в поисках ответа.

— А ведь это так просто. Здесь самое короткое расстояние между Востоком и Западом. Мои друзья уже готовят персональный запрос на проведение сложнейшей операции, и скоро дядя сделает тебе ручкой.

Я посмотрела на Олега, будто увидела его впервые, так бывает в кино, когда ближний план внезапно сменяется очень дальним. Я вдруг поняла, что мысленно он давно уже там и увидела, что он гораздо меньше, чем казался, может быть, даже меньше меня. Это открытие мгновенно расслабило и развеселило меня. Олег, уловив смену моего настроения, принёс бутылку красного марочного вина. Ничуть не смущаясь и ничего не страшась, я выпила два бокала. Вино было необыкновенно вкусное, а тонкие ломтики какого-то пряного сыра таяли во рту. Распахнув дверь в соседнюю комнату, Олег включил там музыку.

Мы танцевали. Олег, видно, был рад, что закончились серьёзные разговоры.

— Наконец-то я вижу, — ворковал он над самым моим ухом, — как начинает распускаться этот нежный бутон. Ты сама не знаешь, какая ты женщина, как могущественно в тебе женское начало. Не таись от себя! Не будь скованной! Выбрось эти дурацкие свитера, скрывающие божественные линии. Откажись от довлеющей над тобой идеи, будто есть нечто более важное, чем твоя женская суть. Самое важное в жизни женщины — мужчина …

— Любимый мужчина, — подсказала я.

— Ну, причём здесь любовь? — горячо возразил Олег. — Сентиментальные выдумки только мешают наслаждению, в котором нужно забыться, раствориться полностью …

Он прижал меня к себе так, что я чуть не задохнулась, и поцеловал.

Я протрезвела мгновенно. Выскользнув из его рук, я схватила кувшин и вылила на Олега всю оставшуюся воду.

— Дура! — взревел он, вмиг утратив свою галантность, и мне стало страшно.

Пока он бегал за полотенцем, я быстренько переобулась, схватила свою шубейку и крикнув напоследок, что Лёшка был всё-таки прав, выскочила на площадку.

От дома Олега до нашего общежития ходу минут двадцать, но я была дома через пять минут. Ни слова не говоря, я разделась и нырнула в постель. Уснула быстро — всё-таки я непривычна к алкоголю. Утром я не чувствовала себя отдохнувшей — что-то притягивало меня к постели, не хотелось открывать глаза. Но я заставила себя встать и пойти на работу. Мысли и тревоги, изнурявшие меня ещё накануне, отодвинулись — на них у меня не было сил. Может быть, по этой причине я совершенно не злилась на Олега и встретив его по пути в столовую, даже улыбнулась ему и махнула рукой — мне хотелось загладить возникшую между нами неловкость и больше не вспоминать об этом. Но, встретившись со мной взглядом, Олег сразу отвёл глаза. Вот дурак, подумала я. Он обижается! Мы не оправдали ожиданий друг друга — вот и всё. Нужно ли это возводить … Вот тут я споткнулась. Возводить во что? Что я увидела в глазах Олега? Я никак не могла подобрать определения. Всё, что приходило в голову, было не то. Я опять зациклилась на своих мыслях, стала рассеянной, невпопад отвечала на вопросы. А ночью меня разбудила странная мысль, самая странная из всего, что я передумала за последнее время. Я поняла, что было в глазах Олега в тот короткий миг, когда он посмотрел в мою сторону. Ненависть. Я села в кровати и заплакала. «Мамуля, моя родная мамуля, — причитала я сквозь рыдания. — Ты видишь, что получается? Разве этого я хотела? Разве это я искала?» Вскочила ничего не понимающая Дарья, обняла меня, начала утешать. Вначале эффект был противоположный — я заревела ещё громче, но постепенно успокоилась. Дарья заварила мелиссовый чай, накрыла меня ещё одним одеялом. Я уснула и проснулась уже днём, когда в общежитии была тишина — все ушли на работу. Я выпила чаю с мёдом и снова уснула. Так было четыре дня. Сегодня у меня какое-то удивительное состояние. Мёрзну, в ногах слабость, но голова ясная-ясная. Плакать совсем не хочется, но думать не хочется тоже. Очень хотелось бы увидеть тебя. Чтобы ты пожалел меня или выругал, или то и другое вместе. Обнимаю тебя.

Твоя Дана.

_ _ _

28.02.1964 года

Михаил

Пригород

Родная моя Данусь!

Представляю, каким диссонансом прозвучал мой восторженный ослиный рёв из Сосногорска. Но и сейчас, по прочтении твоих минорных писем, прослезившись над ними, я с горечью подумал о том, на какой трухлявый пенёк падают твои ожидания. Что ты хочешь услышать от меня, Данусь? Я люблю тебя, я испытываю такую боль в сердце, как будто сам прохожу через эти муки. Но неужели ты до сих пор не поняла, что я не знаю ответов на твои вопросы?

Я не знаю, стоит ли отчаиваться по поводу ситуации с быстрореченской толщей, если мир абсурден сам по себе? Я не знаю, можно ли найти спасение в интеллекте и можно ли найти спасение без него. Я не знаю, что предпочтительнее в поисках формулы надежды — изнурительная борьба с неизвестным результатом или тактика Дарьи? Я не знаю, так ли уж необходимо найти на Севере много золота или лучше не находить его там вовсе. Я не знаю, почему и в какой момент рождается ненависть и что с этим делать. Я не знаю, Данусь, так много, а знаю, в сущности, только одно: сей цветы, сажай деревья, не обижай слабого и не пресмыкайся перед сильным — вот простое правило, которое может послужить оправданием перед собой и утешением в трудную минуту, которое помогает не утонуть в смуте повседневных мелких драм. Иногда мне кажется, что тебя уже затягивает этот омут. За ворохом проблем и описаний я теряю тебя, перестаю тебя чувствовать, и это огорчает меня безмерно. Поскорее бы прошла эта полоса сверхнапряжения, чтобы я снова увидел свою живую, весёлую, неугомонную Данусь. Я не могу поддержать тебя, Данусь, готовыми рецептами, но я люблю тебя, люблю бесконечно и разделяю твою боль.

Не теряйся!

Не умолкай!

Всегда твой

_ _ _

14.03.1964 года

Дана

пос. Дальний

Я так ждала твоего письма! И вот оно передо мной. Но радости нет. Всего один листок. Что же в нём? Читаю, перечитываю, недоумеваю. «Мир абсурден сам по себе», но «сей цветы, сажай деревья». Ты не знаешь, как жить, не знаешь, откуда берётся ненависть и «что с этим делать», но хочешь видеть меня «живой, весёлой, неугомонной». Ты перестаёшь чувствовать меня, но просишь не умолкать. Сплошные противоречия. Что происходит с тобой? Такого невнимания к моим письмам ещё никогда не было. Может быть, дело в Галине? В этом последнем письме о ней нет ни слова, но не испарилась же она! Сердце моё подсказывает, что она в тебя влюблена, так напиши мне об этом! Неужели я и правда ревную? Это же так глупо! Но всё же мне было бы легче, если бы я получила полный отчёт о ваших отношениях.

В заполярной драме — антракт. Погашены люстры. Приглушен звук. Идёт замена декораций, персонажей, пересматривается сюжет. Тихо перевели в Рудную экспедицию Ваню Дятлова. Он согласился, потому что ему дали там двухкомнатную квартиру с удобствами — здесь у него была комната в бараке, а у него недавно родился ребёнок. Тихо убрали Углова. Однажды ранним утром, до прихода Углова, в его рабочем столе мама Клава обнаружила секретные карты. Она пригласила понятых — как раз в это время в экспедиции случайно оказались Аскольд, Чуня и Горилла. Заметь, ни одного геолога. Был составлен акт, что материалы не спрятаны в сейф. Углов, наивная душа, единственное, что нашёл сказать в своё оправдание — что он поступал подобным образом сотни раз и спросил маму Клаву, куда она смотрела раньше. Мама Клава за недосмотр получила предупреждение. Углова отстранили от работы с секретными материалами, что равносильно увольнению. Операция проведена успешно, сострил Юра Ничипоренко, только вместо аппендицита удалили сердце. Углов готовится к переезду в Славгород — это его родина. Его место должен занять Удальцов — кандидатура Круглова не прошла по причине его беспартийности. Однако временно обязанности Главного исполняет всё-таки Круглов, поскольку Удальцов занят сдачей дятловского, то есть своего листа. У него-то с картой будет всё о'кэй. Он весь такой озабоченный, замотанный, неприступный. Встретившись со мной в коридоре, он выразительно разводит руками — дескать, что поделаешь, се ля ви. На заседании комсомольского бюро ребята решили написать статью в центральную газету, но прослышавший об этой затее Углов запротестовал категорически. Он сказал, что к начальственной должности плохо приспособлен, страшно устал от дрязг и единственное, о чём мечтает — это поскорее уехать. Я как за соломинку хватаюсь за формулировку Ольги «истина в пути». С геофизикой пока ничего не вышло, но Сутин сказал «ещё не вечер», а ему можно верить. Ольга и Ирина собираются проанализировать все имеющиеся данные по быстрореченской толще, используя свою пока секретную методику. Я пообещала Углову пройти по дятловскому листу пару сверхплановых маршрутов — выяснилось, что я летом буду работать в долине реки Быстрой. Я в отряде начальника, которого Удальцов выкидывал в снег. Росточек у него маленький, глазки маленькие — не поймёшь, озорные или хитрые, маленькие ушки оттопыриваются в стороны, и только борода большая, окладистая, и он её всё время поглаживает. Он уже несколько раз приходил в лабораторию, в которую я наконец снова допущена, солидно откашливался и расспрашивал, чем я занимаюсь. Дарья и Реня поедут с Кругловым. Говорят, Круглов никогда не брал в поле женщин, почему-то для Дарьи сделал исключение.

В кабачок я не хожу. Лёшка с февраля в отпуске. Реня занят. Много читаю. Вяжу. В общем, у меня что-то вроде великого поста. Самым главным в моей жизни стало ожидание твоего приезда. Я немножко на тебя сержусь, но очень люблю, и хотела бы, чтобы ты меня приласкал своей мохнатой лапой.

Не мешкай, отвечай мне сразу, договорились? Пока.

_ _ _

05.04.1964 года

Михаил

Славгород

Данусь!

С самого начала я знал, что тебе не повезло со мной. И предупреждал тебя об этом. Но, как видно, предупреждал недостаточно серьёзно и, кажется, пришло время расплаты.

Ты не заметила, Данусь, как менялись мои письма? В последних под маской бравады и оптимизма проглядывал фигляр.

Наверное, гранью, у которой мне следовало остановиться, было твоё первое письмо. Оно принесло с собой радость, граничащую с ощущением невозможности происходящего. Признаюсь, я не верил. И может быть, этим был силён. Я знал, что это непростые, единственные мгновения моей жизни и был торжественен, спокоен и серьёзен. С мужеством, которому я сейчас завидую, я спешил раскрыть перед тобой собственную несостоятельность. Но ты не оттолкнула меня. И вот тогда меня одолела проклятая слабость. Я начал суетиться, наскоро прикрывать свою наготу фиговым листком своей «философии», своих увлечений. Из чувства стыда, из страха потерять тебя, я избегал признания, что я, в сущности, живой труп, что во мне — только боль и клубок сплошных противоречий, что все мои разглагольствования, все мои наставления — дохлая кляча, на которой не доедешь до ближайшего поворота. Не имея цели в жизни, не веря в её высокий смысл, я не знаю, чего от неё хочу, и что могу ей дать, я невольно стал подделываться под твой стиль, под твой оптимизм, а ты упорно ставила вопросы, потому что жизнь ставила вопросы перед тобой. Я ловчил и изворачивался, хотя, конечно, не мог не чувствовать и не понимать, чего всё это стоит.

На что я надеялся, Данусь? На нашу встречу. На разговор, когда глаза в глаза, и слова уже не имеют той решающей силы, как в письмах. На твоё сострадание. На то, что мы уже научились немного чувствовать друг друга. На моё медленное возрождение, наконец.

До тебя мысль о возрождении не приходила мне в голову. Для чего было возрождаться? Для новых страданий? Но вот пришла ты. И принесла с собой надежду. Надежда — ещё не возрождение. За него предстоит борьба. Борьба, в которой никто и ничто помочь не в силах. Ты сам и только ты сам должен проделать этот путь. Я уже начал вставать из праха и пепла. Почувствовал, как трещит, вскрываясь, душевная броня. Раньше я не мог ходить один по лесам и лугам, смотреть в небо. Не мог слушать музыку — она вызывала во мне такие муки! А теперь — могу. Я усталый, но у меня есть силы, чтобы любить тебя. Об одном прошу: не торопи меня! Не заставляй выжимать сок из высохшей лимонной корки. Не изобличай в противоречиях! Я ещё не окончательно утратил чутьё — многое вижу и понимаю. Понимаю, что у меня есть кое-какие элементы жизненной теории, элементы, в сущности, верные, но самой теории нет. И она не могла возникнуть так быстро. За короткий срок всё, чем я жил до сих пор, всё, о чём когда-либо передумал, было перевёрнуто вверх дном, потрясено до основания. Я ощущал и сейчас в себе ощущаю могучее движение, в котором, однако, порядка нет, и навести его я пока не могу. Чтобы понять значение этих признаний, нужно вырядиться в мою шкуру, пережить в полнейшем одиночестве веру в любовь, дружбу, доброту человеческую, в самого человека даже …. Вот почему, когда я говорю, что ты — моя жизнь, это вовсе не пафос.

Твоё сомнение мне непонятно. Галка Пешкова — и ты! Я никогда не пытался ставить вас рядом. И не писал о ней потому, что не считал это важным. Галка — как Галка. Сорвиголова. Не верит ни в сатану, ни в архангелов, ни в прошлое, ни в будущее, залпом выпивает стакан водки, владеет приёмами самбо, любит Сартра, Кафку, джаз. Одним словом, если бы можно было вылепить создание, полностью тебе противоположное, получилась бы как раз Галка — дитя свободы, жизнь которого не подчинена никакому смыслу и в голове которого есть место для всего, кроме мировых проблем. Поскольку слалом исчез из моей жизни так же быстро, как и появился — нет снаряжения, нет время, ведь я сдаю экстерном уйму экзаменов и зачётов — видимся мы с моим бывшим инструктором очень редко. Отношения наши вполне приятельские. Однажды она приезжала в Пригород. Привезла, между прочим, прекрасный бюст Шаляпина. Думаю, что повторный визит вряд ли состоится, так как мать встала на дыбы — кроме тебя, в нашем доме она никого видеть не хочет.

И не надо больше об этом, Данусь! Жизнь моя принадлежит тебе безраздельно. Неужели это так мало? И всё, что я хочу получить от жизни — это ты. Неужели это так много, Данусь?!

_ _ _

19.04.1964 года

Дана

пос. Дальний

Любимый!

Прости мне мой максимализм-экстремизм, как выразился недавно Реня. Прости мне мои подозрения, сомнения, моё нетерпение. Знай, я по-прежнему верю: всё ещё будет! Будет встреча и будет возрождение. Будет долгая совместная жизнь и будет праздник, когда мы всё-таки найдём то, что искали.

Полоса сверхчувств и сверхнапряжений — позади. Я снова рада ходить по земле, кувыркаться в весенних искристых сугробах, глядеть, задирая голову, в бирюзу весеннего северного неба.

Меня обуяла жажда не философствовать, а жить. Ты прав, сто тысяч раз прав. Не будем торопиться. Отдадим себя во власть Времени.

Ты спросишь, что со мной случилось. И я отвечу: это он, Север. Он печалит, он и радует. Сейчас с ним происходит нечто, действующее на меня, как волшебное зелье. Голубые утра, похожие на белые ночи. Светлые ночи, напоминающие дремоту дня. Нежные, разведённые полярной лазурью и белизной перламутровые краски не то заката, не то восхода. Паруса заснеженных скал над морем. Розовые облака над дальними горами. Чудеса…

Сугробы ещё лежат, и стоит уставшему за долгий день солнцу склониться к горизонту, над тундрой начинают воровато колдовать морозцы — поспешно затягивают льдом оттаявшие озерки, покрывают снег блестящей корочкой наста, пробиваются в щели домов. Но солнце недолго дремлет за сопками — надо спешить. Сколько предстоит растопить снега и льдов, как много отдать тепла, чтобы обнажить и обогреть иззябшую за долгую полярную ночь тундру, заглянуть в каждую ложбинку, в каждое окно. Едва передохнув, с весёлой улыбкой оно вновь принимается за работу. И опять оттаивают снега. Сугробы становятся рыхлыми, проседают, истончаются. В проталинах проглядывают серенькие кочки с прошлогодней брусникой, тонкими стеблями травы, редкими ветками стланика. Проталины подсыхают и начинают источать неповторимый, будоражащий душу запах весны…

В воскресенье мы катались на лыжах. Упадёшь в сугроб, льётся на тебя из голубой опрокинутой чаши невесомое тёплое золото лучей, и не хочется вставать, и кажется, что ничего не бывает лучше, чем этот весенний день в заполярье. Придя домой, я перечитывала твоё сосногорское письмо совсем с иным чувством, чем два месяца назад. Мне так понятны теперь твои горнолыжные восторги.

А вечером мы собрались в нашем порядком подзабытом пристанище. Плясали, дурачились, слушали песни вернувшегося блудного сына Лёшки, который сбежал с «материка», не отбыв и трёх месяцев отпуска вместо положенных шести.

В посёлке свирепствует вирус любви. Людмила Меньшикова вышла-таки замуж за Брезгунова, который держит теперь грудь колесом и носит туфли на каблуках, чтобы казаться выше ростом. Агнесса, красневшая прежде от одних разговоров о любви, крутит напропалую роман, как ты думаешь, с кем? С самим ловеласом Удальцовым и поразительно, он ведёт себя, как рыцарь, забыв о многочисленных «девочках». Реня разразился книжкой «Полуостров любви». Одним словом, эпидемия.

А у геологов глаза блестят оттого, что скоро — поле. Все лихорадочно готовятся к заброске первых грузов. Готовится и наша партия. Мои непосредственные начальники немного смущают меня. У Лёвы уже сейчас прорезаются диктаторские наклонности. Он не терпит возражений, и сделал мне выговор за то, что я называю его по имени.

— Зовут меня Лев Евгеньевич, запомните это, пожалуйста, — сказал он очень строго.

Но что я могу поделать, если язык сам выговаривает: Лёва.

Геолог Стас производит впечатление немого. Я ещё не слышала его голоса. Он высокий, худой, болезненно бледный. Часто дымит в коридоре с ребятами, но всегда молчит.

До вылета меньше месяца. Когда уезжаете вы? Почему ты не писал об этом? Не забудь сообщить мне твой полевой адрес. Обязательно напиши мне до нашей заброски. Жду. Обнимаю тебя.

Твоя.

_ _ _

17.05.1964 года

Дана

пос. Дальний

Почему ты молчишь?

Это так непривычно, непонятно и тревожно. Думаю только об этом. Стас и ещё один наш кадр — промывальщик Костя уже в поле. Вместе с рабочими они готовят базу. Каюр Яша, который помогал здесь с оформлением последних грузов, вылетел тоже.

Мы остались здесь втроём — Лёва, я и Саша Изверов — один из приехавших в экспедицию на практику столичных студентов. Фамилия Изверов вызвала во мне вначале очень острую неприязненную реакцию, что мгновенно отразилось на отношении к ничего не подозревавшему Сашке. Как потом он мне признался, я была похожа на фугаску, которая фырчит и готова вот-вот взорваться. Но свою неправоту я осознала довольно быстро. Сашка — действительно родственник Олега, и внешне чем-то похожи — оба рослые, светловолосые, высоколобые, в обоих чувствуется порода. Но в Сашке нет и тени той спеси и того желания покуражиться над другими, которые хоть и прикрыты благовоспитанностью, но всё же обозначаются в натуре Олега очень явственно. Сашка приветлив, улыбчив, общителен. Как все студенты, немножко шалопай. Знает сто тысяч рецептов, как отлынивать от работы и при этом создавать полное впечатление страшной занятости и крайней заинтересованности в деле. В его походке, манере говорить, в его фирменных джинсах с бахромой и бесчисленными заклёпками, вылинявшей рубахе и сдвинутой набок широкополой шляпе смешано пижонство и призрение к шику, подтянутость и небрежность, серьёзность и легкомыслие, и совершенно невозможно понять, чего же в нём больше, потому что в каждый данный момент он каким-то сверхчутьём находит нужное соотношение. С ним легко, он не относится к пожирателям энергетического типа своего родственничка. Можно только радоваться явлению этого симпатичного разгильдяя на фоне бессловесного Стаса и зануды Лёвы.

Нам выдали личное снаряжение — болотные сапоги, штормовки, накомарники, куколи, оружие. В куколях, говорят, можно спать на снегу. Из своей мелкокалиберки по ржавым банкам я уже стреляла. Сашка сказал, что из меня может получиться снайпер. Если потренироваться лет десять, добавил он через некоторое время. Это у него такая привычка. Спросишь его:

— Ну, как?

— Ничего, — говорит, а через несколько секунд добавляет, — хорошего.

Нас мучают в посёлке из-за того, что перегружена авиация. Но это даже хорошо, потому что должно же, наконец, прийти от тебя письмо!

Эгей! Где ты? Отзовись!

_ _ _

27.05.1964 года

Дана

Поле. База.

Вот мы и в долине реки Каменушки — притока Быстрой.

Два часа неимоверного грохота в вертолёте — и тишина… немыслимая. К которой невозможно привыкнуть. Ступаю осторожно, говорю негромко и бесконечно прислушиваюсь к нежным, легко падающим в синюю бездну неба живым звукам, просачивающимся сквозь эту тишину, как капель сквозь весенние подтаявшие снега. Шуршат, задевая берег, и позванивают, касаясь друг друга, стремительно несущиеся по реке голубые льдины. Шелестят крыльями чайки. О чём-то переговариваются пробирающиеся под сугробами ручейки. Гортанными криками приветствует Север возвращающиеся с юга стаи птиц…. Мне так понятна их радость, их любовь к этой земле.

Вот Лёва забеспокоился — увидел, что я бездельничаю. Наверное, придётся писать тебе урывками, когда удастся выкроить время. Лёва — очень суровый начальник. Не успели мы оглядеться как следует, как он собрал нас и сказал речь. Речь вождя. Работать, сказал он, от зари до зари. Соблюдать железную дисциплину. Беспрекословно подчиняться приказам начальства. И называть его только по имени и отчеству. Странное дело, чем упорнее он старается внушить это несложное правило, тем становится труднее осуществлять. Каждый старается найти лазейку. Стас предпочитает опускать обращение совсем, вместо этого коротко мычит. Костя выбрал дипломатическое среднее между Львом Евгеньевичем и Лёвой — Евгентьич. Если Лёва краснеет и пытается возражать, Костя предупреждает взрыв успокоительной микстурой:

— Это же для краткости. Исключительно ради экономии времени.

Сашка действует по обстоятельствам. Если ему нужна благосклонность начальства, он, не скупясь на тёплые интонации, уважительно и серьёзно произносит полное имя. Когда он чувствует свою независимость или хочет «побалдеть», то говорит Лёва или даже Лёвчик. А когда Лёва — бывает и такое — нуждается в поддержке, Сашка напускает на себя ту загадочность, из которой невозможно понять, какой оттенок он вложил в своё обращение. Одним словом, артист.

Яша почему-то говорит: товарищ директор! А рабочие — гражданин начальник.

Наша база — настоящий город: четыре больших утеплённых палатки на каркасах, тропинки между ними, «кафе» под открытым небом — низенький стол, стульчики из корявых веток стланика, самодельная печка.

Всё. Терпению Лёвы пришёл конец.

… … …

03.06.1964 года

Ура-а-а! Ты нашёлся! Есть телеграмма. Значит, скоро будет письмо.

… … …

05.06.1964 года

Что за диво — снега ещё не стаяли, а такая стоит теплынь. Всё вокруг бело-зелёно-голубое. Воздух — осязаем. Он мерцает, дрожит, переливается, согревающими струями прикасается к телу. Я хожу в рубашке с короткими рукавами. Ребята разделись до пояса. Сашка демонстрирует свою осетинскую талию и атлетические плечи.

— Красив бродяга! — заметил Лёва. — Ни дать, ни взять — кинозвезда!

Сашка с удовольствием позирует, и я наснимала его фотоаппаратом целую плёнку. Меня Сашка фотографировал тоже. Эти кадры должны произвести на тебя впечатление. Болотные сапожищи с ботфортами, на поясе — патронташ и нож в кожаном чехле. Винтовка через плечо и шляпа с вуалью (накомарник) завершают мой портрет. Накомарники — пока для фасона. Сейчас только одинокие деликатные комарики зудят и покусывают слегка, без особого аппетита. Но Лёва многозначительно улыбается, обещая, что скоро грянет мошка.

Ходить в маршруты пока ещё мешает снег. Но там, где можно, мы уже «прочёсываем» местность.

…. … …

06.06.1964 года

База

Ох, уж этот Лёва! Вида праздных людей он не выносит совершенно — это у него пунктик. Стоит ему увидеть человека, глядящего на бесконечные караваны птиц, как он тут же находит абсолютно неотложное дело. По-видимому, это неотъемлемое и бесценное качество начальника, но иногда мне хочется усадить Лёву на одну из проплывающих льдин, чтобы она унесла его далёко-далёко. Сашка — человек более гибкий и приземлённый, он не тратит нервную энергию на неосуществимые замыслы и проекты. Когда Лёва переходит все границы, Сашка задаёт ему вопрос. Тон его так торжественен и серьёзен, что заподозрить его в подвохе невозможно. Лёва расцветает и садится поудобнее. Его хлебом не корми, только дай возможность поучить других уму-разуму. А Сашка подмигивает: отдыхайте!

… … …

07.06.1964 года

База.

Ещё должно быть несколько рейсов вертолёта. Письмо отправлю с последним. Может быть, что-то будет от тебя. Сегодня Яша вылетел за лошадками. С ними должны прибыть и щурфовщики.

Таяние снега завершается. Делаем радиальные маршруты. Пока самостоятельных маршрутов Лёва мне и Сашке не доверяет (почему-то он нас с ним ставит на одну доску), и мы проходим стажировку у него и Стаса.

С появлением лошадок двинемся на север и запад. Дятловский лист останется южнее. Надо будет постараться зарезервировать для него хотя бы несколько дней. Сейчас Лёва об этом и слышать не хочет, да и я ещё не готова к такой серьёзной работе.

Пейзаж меняется на глазах. Всё течёт, журчит, булькает. Вода уносит всё, что связано с зимой, давая дорогу неудержимо наступающему лету.

… … …

09.06.1964 года

База

Лёве захотелось свеженинки, и он снизошёл до того, что пожертвовал пару часов на охоту. Птиц здесь великое множество, особенно уток, гусей, куропаток, и Лёву это летающее мясо дразнило и выводило из себя.

Мы договорились не уходить далеко от лагеря и разбрелись в разные стороны. Со своей мелкашечкой я пошла вверх по реке. Как говорится, долго ли, коротко ли, набрела я на полянку среди стланника. На полянке — петушок, красивый — как жар-птица. Я остановилась и смотрю на него — любуюсь. Он тоже смотрит, с места не двигается. Подошла я поближе. Петушок надулся и стал что-то роптать сердито, распустив крылья и прижав к земле хвост. Расстояние между нами — метров семь, не больше. Расстреливай в упор! Я ещё приблизилась, винтовку подняла, а самой интересно: что же он будет делать дальше? Беги же, лети, глупая птица! — думала я. И он побежал… Прямо на меня. Громко крича и хлопая крыльями.

Я опустила винтовку.

— Прости, пожалуйста, — сказала я петушку. — Я глупо пошутила.

Он сделал ещё несколько выпадов мне вслед, а потом принялся мерно расхаживать по поляне — точь в точь как часовой на своём посту.

Когда я пришла в лагерь, Лёва уже разделывал такого петушка.

— Учись! — сказал он мне.

… … …

12.06.1964 года

Привезли лошадок. Среди них — даже одна мама с жеребёнком. Они пощипывают первую траву, которая лезет из-под земли, как в фильме ускоренной съёмки, и едва успевают отмахиваться от первой мошкары, жаждущей крови.

… … …

13.06.1964 года

С последним рейсом прибыла почта. От тебя письмо! Я даже не успела его вскрыть. Лётчик ждет. Я люблю тебя. Пока.

_ _ _

07.06.1964 года

Михаил

Забайкалье

Базовый лагерь

Здравствуй, Данусь!

Я ограничился бы этим обращением, если бы был уверен, что ты прочтёшь в нём всё, с чем я уходил и с чем возвращаюсь.

Знаю, я доставил тебе своим молчанием немало неприятных минут. Но я не чувствую своей вины. То, что я всё-таки расскажу тебе, — не оправдательное слово, а попытка объясниться.

Случилось со мной то, чего следовало ожидать. Дух не может быть безмятежным столь долгий срок. Пожалуй, ещё перед Новым годом на горизонте появились первые облака. Я старался не смотреть в их сторону, отпугивал их увещеваниями, криками «ура», и как-то их проносило. Но всё-таки хандра взяла меня за горло. Я ощутил на себе её тяжёлую лапу уже, когда писал своё предыдущее письмо. Но тогда я не сдался. Может быть, мне помогло выстоять ожидание твоего ответа. Сам не знаю, что я хотел от тебя услышать, каких ждал слов, но ждал с мучительным нетерпением. Это было жестоко по отношению к тебе, но понял я это позже. Не было у меня права не только требовать, а даже надеяться, что ты дашь мне так много. Я сам удлинил себе путь возвращения к тебе.

Отвечать на твоё письмо о волшебном зелье весны я просто не мог.

Не думай, что я не сопротивлялся. Я испробовал все известные мне средства. Водку. Работу до одури. Шаляпина. Он выручал меня не раз. Особенно его «Молитвы» Эта могучая, исполненная живой страсти музыка возвращала мне чувство мира и покоя. Но в этот раз по каким-то коварным законам получилось всё наоборот. Я вдруг увидел и услышал ту глубину, из которой рождалась эта музыка — извечную правду трагической несовместимости жизни и мечты. Дух сомнения проснулся во мне, и остановить его работу я уже был не в силах. Не в тебе я, Данусь, сомневался. В себе. В том, что из бесформенной и разнородной массы, которую я собой представляю, можно высечь кристалл, который называют счастьем. Хуже всего было то, что я не любил тебя всё это время. Не то, чтобы меня мучила совесть, а просто было непривычно, неприятно, как-то дико. Я не знал, чем это кончится. Но у меня хватило благоразумия набраться терпения и ждать. Тут как раз подоспел вылет в поле. Белов оставался на время в городе, и львиная доля забот легла на мои плечи. Надо ли объяснять, как я был рад этому обстоятельству? С похожим на цыгана аспирантом нашей кафедры Робом и шофёром Васей мы составили довольно дружное работящее трио. Роб, в полном противоречии с конституционными свойствами своей флегматичной натуры, работоспособен, как вол, здоров настолько, что им можно забивать сваи. Внешне постный и равнодушный ко всему, он на самом деле всё видит, всё примечает, всё понимает. Но чему я по-настоящему завидую — его способности мгновенно расслабляться. Во всех промежуточных ситуациях, не требующих активных действий, он расслабляется до того, что мускулы становятся мягкими как воск, но мозг при этом не дремлет. Белов не зря доверяет ему документы и большие суммы денег. Василий — каналья и балабол. Водитель, правда, первоклассный. Любит пофилософствовать: «Из молекулярной химии известно, что человек к человеку притягивается. Оно понятно и естественно — всеобщий закон электромагнитной индукции». Индукция действует — я сам убедился. Васю притягивает к стюардессам, буфетчицам, колхозницам и всем прочим лицам женского пола, коих я не могу перечислить ввиду нехватки бумаги и времени. Это, впрочем, не мешает ему посылать ползунки и детские костюмчики в Славгород, где он оставил жену с тремя ребятишками.

В Забайкальском управлении мы пробыли всего два дня. И с места в карьер — за работу. Я знал, что в этом водовороте слюни пускать некогда, и рвался в него. О тебе я нарочно старался не думать. Втайне уже сладостно предчувствуя, что ты всё равно вернешься, я не торопил тебя, даже не звал. И вот ты вернулась, Данусь. Это было как пробуждение от сна, как возвращение в родные места. Это был праздник праздников. Я почувствовал, как из глубины души поднимается что-то тёплое и до боли знакомое. Как я жалел, что далеко Великоградские проспекты, где на каждом углу можно тяпнуть стаканчик недурственного винца. Я очень боялся, что ты исчезнешь, поэтому только через несколько дней дал телеграмму. И вот теперь, убедившись, что жизнь продолжается, пишу тебе письмо. Хочу сказать, Данусь, одну вещь. Запомни её хорошенько. Если когда-нибудь случится так, что я скажу тебе; устал, разлюбил — не верь! Знай: на всю жизнь я твой. Всё, что есть во мне — дурное и хорошее — я отдал тебе.

В отлива час не верь измене моря -

Оно к земле воротится, любя.

Алексей Толстой

Что бы ни случилось, жди!

… … …

8.06. 1964 года

Забайкалье.

Лагерь мы поставили на берегу ключика. По его берегам — кустарник, есть несколько деревьев. А вокруг — голым-голо. Степь. Сопки, покрытые щебнем.

Взяли повариху. Шаньги печёт знатные. Имеет отпрыска, в котором каждый из нас, в меру своих педагогических талантов, пытается воспитать все те прекрасные качества, которых недостает нам самим.

Работаем без передышки. Солнце жарит немилосердно. К полудню перед глазами начинают прыгать черти, земля норовит уйти из-под ног, а в голове стучат молоточки и ворочаются жернова. Более или менее сносно чувствуешь себя лишь на рассвете, пока солнце не принялось ещё жарить во все лопатки. Если бы ты увидела меня, ты бы надорвала животик от смеха. Островерхий монголоидный череп выбрит (борьба с возможным облысением), борода, с которой я связываю столь радужные надежды, пока представляет собой жалкие клочья, кожа на лице облазит от ожогов. Моё появление в населённых пунктах неизменно вызывает фурор. В лучшем случае, явно из желания польстить, меня называют Фиделем Кастро, в худшем спрашивают, из какой колонии я сбежал. Но к осени я всё равно достигну необходимой для покорения женщин кондиции. В истории известен пример с гадким утёнком.

Что касается каверзных вопросов, Данусь, то если посмотреть на них в упор, приходится признать, что жизнь такова, какова она есть, какие бы объяснения мы ей ни находили. И другого выхода, как отдаться ей, у нас нет. Будем жить, Данусь!

Я вышел на финишную прямую. Остаётся сто дней.

_ _ _

15.06.1964 года

Дана

Поле, база

Здравствуй!

Всё же не зря я высмотрела в тебе светлое начало. Пробивается оно в тебе неистребимо. И это не я к тебе возвращаюсь. Ты сам возвращается к себе. А мне возвращаешь радость.

Что в жизни моей что-то случилось, коллеги мои заприметили сразу.

— Уж больно ты сияешь вся — глазам больно, — высказался Лёва, хитро улыбаясь при этом.

Считая себя проницательным не менее комиссара Мегрэ или Шерлока Холмса, Лёва все мои радости и огорчения связывает с объектом, находящимся в поле зрения — Сашкой. Он зорко и ревниво следит за тем, как Сашка наклеивает на мои образцы этикетки, ремонтирует мне башмаки и носит в палатку чай. При этом Лёве невдомёк, что причина столь неумеренного внимания ко мне со стороны Сашки, скорее всего, кроется как раз в занудном характере самого Лёвы и желчной раздражительности Стаса, у которого обострилась язва из-за собственной безалаберности — он курит натощак, или выпивает банку сгущёнки без чая, или не берёт ничего с собой в маршрут. Несмотря на ехидные замечания и многозначительные ухмылки «трёх старпёров» (так за глаза Сашка окрестил Лёву, Стаса и Костю) и, невзирая на мои запреты, Сашка каждое утро приносит к моей палатке цветы. Я бы, может, и подумала, что он влюбился, но это началось чуть ли не с первого дня в поле, а в посёлке я ничего такого за ним не замечала. К заслугам Сашки следует отнести и то, что он защищает меня от нападок начальства.

В одном из моих первых самостоятельных маршрутов я описала дайку гипербазитов — скрупулёзно замерила элементы залегания, описала характер контактовых изменений и даже порфировую структуру. Гипербазиты здесь редкость, Лёва пошёл проверить, и что ты думаешь? Нашёл в моей «дайке» фауну. Это был, наверно, самый весёлый или один из самых весёлых дней в его жизни. Он всё время усмехался в бороду, восхищенно крутил головой, ещё и ещё раз с хохотом рассказывал каждому историю своей находки. Больше всего ему нравилась его собственная шутка насчет того, что я не видела фауну потому, что сидела на ней. Я долго отшучивалась, потом не выдержала и разревелась. Сашка пошёл к Лёве с актом возмездия. Он взял из его рук пресловутую раковину, долго и внимательно изучал её, потом изрёк многозначительно:

— Так это же не фауна.

— Как не фауна? — изумился Лёва.

— Это оплавленные обломки из тела гипербазитов, — невозмутимо и с достоинством трактовал Сашка, глядя на Лёву своими ясными, без следа лукавства глазами. — Я таких сколько угодно видел в нашем факультетском музее. И в поле встречал. Действительно, некоторые из них напоминают фауну, нас ещё на кафедре предупреждали, чтобы мы не впадали в такую ошибку.

Фауна была стопроцентной, моя оплошность — очевидной, но Стас тоже весело взглянул на Лёву и, пробормотав «вот тебе, бабушка и юрьев день», ушел в свою палатку. Костя, не подозревающий о подвохе, разглядывал образец с неподдельным изумлением:

— Надо же!

Лёва сначала растерянно улыбался, потом побелел, потом покраснел, потом закричал фальцетом:

— Вы что, издеваетесь надо мной?

Он подносил фауну к носу Сашки, указывал на веером расходящиеся рёбра, на великолепно отпечатавшуюся в камне замковую часть моллюска и, задыхаясь, доказывал, что он не осёл.

В конце представления, видимо, сочтя, что Лёва свою меру наказания получил, Сашка ещё раз внимательно посмотрел на раковину и сказал совершенно чистосердечно:

— А может, я и ошибаюсь.

Лёва, мне кажется, ещё не остыл до сей поры, но надо мной измываться остерегается.

— Я так рассчитывал, — признался мне Сашка, — что Лёва меня выгонит, и я буду ходить в маршруты с тобой.

Но Лёва расставаться с Сашкой не собирается. Может, считает, что Сашка всё-таки лучше Лёни, который сопровождает в маршрутах меня.

Лёня — бывший московский вор, выпускник «Колымской академии». Когда он устраивался на работу, руки его тряслись так, что он не мог расписаться на документах. Принятый в поле сухой закон Лёня воспринял как личную трагедию. В первые дни с ним невозможно было разговаривать. Он бросался на всех как зверь. Сейчас понемножку отходит, но иногда словно срывается с цепи. А как он скорбел, когда Лёве с вертолётом пришла посылка, в которой оказались две пустых бутылки из-под коньяка. В записке от жены были слова: «Передаю гостинцы с надёжным человеком». Все смеялись, а Лёня грозился разыскать «надёжного человека» и переломать ему кости. Теперь каждое утро Лёня начинает с фразы: «таких подлецов надо расстреливать на месте без суда и следствия.»

К перепадам в настроении Лёни я привыкла. То у него душа нараспашку, то замкнётся в себе — слова из него не выудишь, то бурчит целыми днями, как баба Яга. Когда он в хорошем настроении, я окружена заботой и вниманием — на привале «накрыт стол», заварен душистый чай из листьев чёрной смородины, каких-то травок и кореньев.

— Попьём чайку, поищемся, — приговаривает он.

После трапезы он ещё больше смягчается и начинает рассказывать разные истории из своей многострадальной жизни. О «щипачах» — низшей воровской касте; о ворах-рыцарях защитниках интересов трудового народа, благородных, восстанавливающих социальную справедливость в обществе путём изъятия награбленных денег, всегда выручающих друг друга; о жене — «хорошая баба была, ей-ей, жаль, не дождалась, за дружка выскочила»; о своей семье — «мать рожала, как кошка, и всё от разных отцов, меня ненавидела — наверно, был лишний, тринадцатый, в последний раз был в отпуску, выпить со мной не захотела…» Слушаю я Лёню и проникаюсь сочувствием к его горемычной жизни. Одно меня в нём смущает: как увидит какую-нибудь живность — сразу за карабин. Слава богу, всё время промахивается — руки ещё подводят.

Однажды после обеденного чаепития сидели мы в лощине. Я просматривала записи, Лёня ворожил над потухающим костром. Мне показалось вдруг, что кто-то смотрит на меня. Я подняла от журнала глаза, и встретилась взглядом… с огромным бурым медведем. Неподвижно, вполоборота, повернув в нашу сторону свою умную морду, он стоял в пяти-шести метрах от нас на другой стороне лощины. Взгляд у него был изучающий и немного удивлённый — что, мол, за странные существа появились в моих владениях? С минуту мы смотрели друг другу в глаза. Медведь не менял позу и казалось, не собирался уходить.

И тут его увидел Лёня, Какая гамма чувств запечатлелась на его лице! Можно только пожалеть, что рядом не было мсьё Анатоля с его искусной камерой. Однако всего несколько мгновений понадобилось Лёне, чтобы прийти в себя и схватиться за карабин. Заметив, что мы всполошились, медведь повернулся и побежал. Не суетливо, не в панике, а так, подальше от греха, чтобы с нами не связываться. Только что этот громила казался таким неповоротливым и вдруг его как будто подменили. Как он красиво бежал! Земля гудела от его мощных прыжков галопом. Пока мой Лёня возился с карабином, мишка уже был далеко. Леня всё-таки выстрелил. Осечка. Лёня сплюнул, завуалировано выматерился и бросил в сердцах карабин. А я от души порадовалась за мишку.

Костёр Лёня разжигает великолепно — одной спичкой в любую погоду. Он точно рассчитывает направление ветра, выбирает самое удобное место. За теми, кто пытается ему подражать, наблюдает с лёгким презрением. В тайны своего искусства никого не посвящает, ограничиваясь ничего не значащими фразами, вроде:

— А чё тут хитрого? Берёшь спичку и поджигаешь.

Превзойти Лёню не удаётся никому, и он официально получил титул бога огня. Свою роль он исполняет с рвением. Отбирает и сортирует дрова, следит за пламенем, дежурит у костра, пока все не разойдутся.

Вот и сейчас он восседает на своём пеньке и ворошит палочкой угли, принимая участие в вечерней беседе, ставшей своего рода ритуалом.

— Древние люди умнее были, — говорит Каюр Яша.

— Таких, как ты, — конечно, — беззлобно откликается Лёня.

— А ты про окаменелых космонавтов слыхал? — пропуская мимо ушей слова Лёни, спрашивает Яша.

— Нет, — признается Лёня. — Я только про мамонтов слыхал. Но это всё враки. Не было тут никаких мамонтов. По тундре сколь ни ходи, для одного слона, не то, что мамонта, жратвы не наберёшь. И про космонавтов — враки.

— Ну, и рассуждения, — замечает промывальщик Костя, — Уши вянут. Тундры здесь раньше не было, к вашему сведению. Здесь росли деревья, как

в Африке. И мамонты питались деревьями.

— И что, все деревья сожрали? — удивляется Лёня.

Костя вздыхает и с досадой машет рукой — дескать, что вам дуракам, толковать? Но роль просветителя льстит его самолюбию, и он меняет гнев на милость.

— Леса уничтожило оледенение, — поучительно говорит он.

— Ишь, грамотный, — почему-то неодобрительно говорит Яша. — Зачем в промывальщики пошёл?

— Потому и пошёл, что грамотный. Научусь мыть — в старатели подамся. Разбогатею.

— Зачем богатеть? — наивно спрашивает Яша.

Отвечать на такие глупые вопросы у Кости уже не хватает терпения, хоть к объяснениям у него страсть. Он всегда все растолковывает: почему птицы летают, а лягушки квакают, почему трава зелёная, а небо голубое, почему у него третьи сутки не работает кишечник…

— Как интересно, — говорит в таких случаях Сашка. — Я весь горю от нетерпения — что же было с вашим кишечником дальше?

Сейчас Сашка сидит молчит и мрачно посматривает на мою палатку, обидевшись, что я не согласилась посидеть с ним у костра перед расставанием на несколько дней.

… … …

24.06.1964 года

Поле

База

Вернулись — и не узнали нашу стоянку. Она буквально утонула в зелени. Река чистая, синяя. От снега не осталось и следа. Птицы щебечут — заливаются.

Устали мы! Не столько от работы, сколько от мошки. Вот настоящие хищники Севера. Как мы всё это выносим, сама не понимаю. Жарища — дышать нечем. Ноги изнывают в резиновых сапогах — тундра никогда не просыхает. За спиной килограммов десять груза, да ещё винтовка, да ещё молоток и полевая сумка, а вокруг — миллионы ненасытных неотступных кровопийц, которые беззвучно и настырно лезут за воротник, за манжеты, в глаза, в нос, в рот, не оставляя тебя в покое ни на секунду. Единственное спасение — ветер. Но он как будто умер или истратил свою энергию зимой. Мы пытались работать ночью, ведь совсем светло. Но днём невозможно спать — палатки раскаляются, а расстегнуть положок не даёт всё та же вездесущая мошка. Особенно досажает она лошадям. Они смотрят на нас затравленно и жалобно, словно взывая о помощи, и я тайком от Лёвы смазываю их репудином, количество которого почему-то рассчитано только на людей. Совесть моя при этом чиста, потому что Стас мазутой не пользуется — мошка его не трогает- факт поразительный, требующий научных объяснений.

Здесь от реки веет ветерком, и мы вздохнули с облегчением.

Знаешь, удивительное чувство я испытала, увидев издали знакомые контуры палаток, голубой дым и фигурки снующих на обжитом пятачке людей. Тёплая волна омыла моё сердце — как при возвращении домой. Для нас сварен традиционный компот, уже настоявшийся и остуженный в речке. Саша и Яша готовят баньку. Делается это просто: разжигается большущий костёр, в котором раскаляются камни. Потом костёр разбрасывают, а над камнями ставят палатку — и парилка готова.

Говорят; завтра должен быть вертолёт. Значит я отправлю своё послание.

Люблю. Твоя.

_ _ _

09.07.1964 года

Михаил

Забайкалье,

базовый лагерь.

Данусь!

Впервые в жизни я стал предметом всеобщей зависти. Толстых писем здесь не получает никто. Жаль, что я не могу ответить тем же. Бытие наше просто и размерено. Я заключил перемирие с жизнью. Мы не терзаем друг друга, Я прощаю ей мелкие пинки, она не относится всерьёз к моим изменам.

Нельзя сказать, что Сашины букеты оставляют меня равнодушным, но одного взгляда на календарь достаточно, чтобы прийти в равновесие.

Службишка моя меня вполне устраивает. Вначале была небольшая заминка и паника. Закартированные Беловым штоки давали, вопреки всякой логике, отрицательную аномалию. Я многократно проверял расчёты и показания приборов — тела штоков оконтуриваются прекрасно, но картина противоположна ожидаемой. Одним словом, мы побуксовали — работали до изнеможения, а с места не двигались. Всё прояснилось с приездом шефа. Реагировал он бурно и неоднозначно. Вначале обнимал нас (ах вы, шурики, орёлики, мазурики), потом материл, (время идёт, а вы толчётесь на одном месте), потом бил себя по лбу (раздери меня леший на четыре части). Он забыл предупредить нас, что глубинные разломы могут заглушить положительный фон штоков. Уяснив, что всё в порядке, мы воспрянули духом и теперь стремительно двигаемся вперёд. Обнаружили несколько кварц-волъфрамитовых жил. Я припрятал для тебя друзу чистейшего горного хрусталя.

Приборы мои действуют, как часы. Я привязался к ним и ощущаю их, как продолжение самого себя.

Времени свободного, можно сказать, не бывает, да и на кой оно тут? Разве чтоб написать письмишко или побыть с тобой наедине. Последнее получается редко и всегда неожиданно. Ляжешь где-нибудь на траве отдохнуть, запрокинешь голову, и вдруг неизвестно откуда в голубой дымке появляется твоё лицо. Невольно произносишь: Данусь! Приподнимаешься, чтобы получше тебя разглядеть, а тебя уже нет, ты удалилась в свои северные владения — к медведям, куропаткам, а также студентам и московским воришкам. Утром и вечером купаюсь в озере — мы стоим сейчас на его берегу. Озеро холодное, ключевой воды. Коллеги мои его игнорируют, но меня положение обязывает — как-никак готовлюсь к встрече с Севером.

Не сердись за каракули. Они объясняются лежачим положением автора письма и гипнотическим воздействием исподтишка подкравшегося Морфея. Обняв на прощанье мою Данусъ, я отправляюсь в его царство.

_ _ _

11.07.1964 года

Дана

Поле,

выкидной лагерь

Где и когда увидишь ещё, как почти без всякого перехода, без долгого весеннего пробуждения, прямо из-под снега рождается лето — вспыхивает цветами, затопляется зеленью, наполняется запахами, выводками птиц, наливается ягодами, насыщается сочными чистыми красками?

… … …

12.07.1964 года.

Я ещё не написала тебе о происшедших переменах.

Знаешь, какой номер отколол мой Лёня? Он заявил начальству, что не будет ходить со мной в маршруты. Я была огорчена и совершенно ничего не понимала. Казалось, мы прекрасно ладим. Помариновав меня двое суток, Лёня сообщил о причине ультиматума.

— Повеситься с ней можно от тоски, — так, оказывается, охарактеризовал наши маршруты Лёня. — Материться при ней не моги, птичек не убивай, в картишки за обедом не перекинешься…

Перед такой силой аргументации начальник наш устоять, естественно, не мог, и на границе между палатками состоялась процедура обмена помощниками.

В первом же маршруте с начальником партии, решив снять накопившееся от чрезмерно положительной жизни напряжение, Леня забрался на самую высокую сопку и произнёс душераздирающую речь, изобилующую такими сильными выражениями, что, как утверждает Лёва, в радиусе нескольких километров высохли ручьи, выгорел стланик, и вымерло всё живое. Один Лёва уцелел — длительное общение с виртуозами лагерных диалектов выработало у него иммунитет.

Со мной теперь ходит Саша. С ним, конечно, веселее и тяжести я теперь не таскаю, и ягодой объедаюсь, но работать он мне мешает — сосредоточиться невозможно.

… … …

13.07.1964 года

По утрам меня будят посвистыванием и пощёлкиванием бурундучки. А если вдруг они зазеваются, прилетает ворон, садится на ветку стланика и кричит раздражённо:

— Пор-р-ра!

— Пор-р-ра!

… … …

14.07.1964 года

Сегодня мы видели песца, рыженького, с острой простодушной мордочкой и тёмным пушистым хвостом. Я подозреваю, что ходить они вообще не умеют, а только трусят. Так вот, мы сидели, а он трусил мимо нас по противоположному берегу ручья. Несколько раз он взглянул на нас с таким же привычным пренебрежением, с каким смотрел на камни, стланик или траву, и продолжал свой путь. Хвост его располагался горизонтально. Но вот кто-то из нас шевельнулся. Песец остановился, будто что-то до него дошло. Еще секунду он смотрел на нас, а потом вдруг рванулся в сторону, задрав хвост трубой. На бугре он остановился, ещё раз подозрительно на нас глянул и шмыгнул в кусты.

… … …

Среди аргиллитов и мелкозернистых песчаников с редкой, но бесспорной фауной широко распространены межпластовые тела андезитобазалътов и дайки дацитов. Может быть, они вводили в заблуждение прежних исследователей? Лёве, как автору фаунистических находок, спорить против осадочного происхождения пород не с руки, но он утверждает, что их развитие локально — в приподнятом блоке. Между Дятловским и своим участками Лёва провёл тектоническую границу, абсолютно ничем не подтверждённую. Сутину добиться дополнительных геофизических работ не удалось и вряд ли удастся. Значит, необходимо хотя бы несколько дополнительных маршрутов, пересекающих так называемые линии разломов. Надо выкраивать время.

… … …

19.07.1964 года

Лёня и Костя убили медведя-пестуна. Он подошел очень близко к лагерю — возможно, на запах хлеба, который Лёня выпекает ещё более искусно, чем разжигает костры. Первым выстрелил Костя и ранил мишке лапу. Тот, сильно прихрамывая, побежал, и сердце мое учащённо забилось: господи, хоть бы он успел скрыться! Но за ним тянулся кровавый след, облегчая задачу Лёни и Кости. Они настигли его километрах в шести и вернулись в лагерь под утро. Началось общее оживление. Лёня с азартом рассказывал, как ему удалось прикончить беглеца. Костя, без ложной скромности поведавший о том, что у него собачий нюх на следы, начал снимать шкуру. Носатый, сосредоточенный, со слегка обнаженными желтыми зубами, он был похож на старую злую мышь. Когда вытащили сердце, мне вдруг показалось, что оно еще бьётся, и я чуть не потеряла сознание. Мне хотелось ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть… Я пошла куда-то, не разбирая дороги. Отойдя, как мне показалось достаточно далеко, я упала на траву и дала волю слезам. Я плакала и вспоминала предчувствия Ирины Головиной и шутку Юры Ничипоренко, который в ответ на просьбу убить проснувшуюся от зимней спячки муху, сказал, что он состоит в лиге охраны природы, признающей только одно лишнее звено в естественной природной цепи — человека. Боже, что будет с тундрой через двадцать лет?!

Обессилев от слёз, я задремала. Когда проснулась, солнце уже пригревало по- настоящему. Пели птицы. От травы, от начинающей краснеть брусники, от самой земли, от нагретых камней струились, проходя сквозь меня, какие-то невидимые токи, и с остротой, до сих пор никогда не испытанной, я вдруг ощутила живую связь с каждым стеблем, муравьишкой — со всем огромным просторным миром, в котором я лежала где-то на донышке, в небольшой лощине на окраине материка.

Мне так хотелось продолжить это мгновенье, я даже боялась пошевелиться. Но тут послышался какой-то посторонний звук. Я вскочила и увидела, что метрах в двух от меня на камне сидит Саша и смотрит на меня.

— Я уже проверял, дышишь ты или нет, — сказал он.

Когда мы возвращались, снова видели мишку. Издалека. Он забрел в небольшой ручей и ловил хариусов — мощными неожиданными взмахами лап бил по воде, а потом вылавливал свою добычу и выбрасывал на берег. Мы от души пожелали ему, чтобы он не попадался на глаза нашим охотникам.

… … …

01.08.1964 года

Выкидной лагерь.

Совсем ранее утро. Низко над горизонтом висит огромная звезда.

Почему я не могу уснуть?

Почему я не умею молиться?

Почему я хочу думать только о тебе, но вся пронизана одним ощущением его горячего, прожигающего взгляда? Когда все это началось?

Ещё неделю назад мне казалось, что неизмеримая радость, которая не покидает меня, вызвана любовью к жизни и к тебе. Я, конечно, видела уже, что он влюблён, но мне было легко, потому что я знала: со мной-то этого не случится!

А сейчас как будто прорвало плотину!

Что мне делать?

Спаси меня!

… … …

04.08.1964 года

Выкидной лагерь

Мне приснился сон. В лёгкой вечерней мгле — сопка с высыпками камней на склонах и скалами на вершине. Под скалами дремлет стадо оленей. Вожак, с красивой гордой головой и ветвистыми рогами, не спит. Он осторожно переступает по камням и чутко прислушивается — нет ли опасности. Я ползу по расщелине, подкрадываюсь, прицеливаюсь… И вдруг вижу, что это не олень, а медведь, и вместо медвежьей морды — твоё лицо, загорелое, счастливое. Ты идёшь мне навстречу, улыбаешься и говоришь:

— Ты что собираешься делать, Данусь?

Я хочу засмеяться. Хочу бросить винтовку и бежать к тебе, но не могу сделать и шага — ноги тяжёлые, их не сдвинуть с места. Я не хочу стрелять, но рука сама нажимает на курок. Ты падаешь. Костя начинает сдирать с тебя шкуру…

Я проснулась в холодном поту.

Нет, я не буду стрелять!

… … …

05.08.1964 года

База

Сегодня здесь столько солнца, как где-нибудь, наверно, над Индийским океаном. И так тихо, так пахнет приближающейся осенью, как, возможно, бывает в золотеющем Булонском парке в конце сентября.

В моей душе — мир.

Я — твоя.

… … ….

09.08. 1964 года

Выкидной лагерь

Сегодня я пошла в маршрут без Саши, хоть это категорически запрещено. Мне очень хотелось, и нужно было побыть одной. Я так хорошо, спокойно поработала, но увлеклась и возвращалась уже затемно, благодаря чему увидела много чудес.

Ты знаешь, какое здесь бывает ночное небо? Всюду, где я раньше жила, небо высокое, тёмно-синее и будто проколото, прожжено весёлыми звёздами. А в северном небе звёзды живут не где-то наверху, а населяют весь его объём, словно развешаны в нём на невидимых нитях разной длинны. Самые крупные — зелёные, розовые, голубые — почти достигают земли. Мелкие, мерцающие, как позывные сигналы в ночи, вознесены ввысь. А средние, если хорошенько подпрыгнуть, можно достать рукой. Полное впечатление, что гуляешь среди звёзд. Даже стараешься двигаться осторожно, чтобы случайно не зацепить какое-нибудь светило плечами или головой… Но вдруг обнаруживаешь, что наступаешь на звезды ногами — в болоте их обитает великое множество, и в отличие от небесных, они — живые. Притаившись, они мерцают среди травы, но стоит всколыхнуть поверхность, как они начинают прыгать со стебля на стебель, нырять в чёрную глубину, дробиться на мелкие звёздные искры. Останавливаешься — они постепенно замирают, успокаиваются, но при малейшем движении опять поднимается звёздная кутерьма.

… … …

11.08.1964 года

База

Прекрасный солнечный день. В низкорослых берёзовых и тополёвых рощах — пряный запах щедрого августовского дня. Чувствуется осень, но ещё не та, которая наводит тоску, а лёгкая, светлая, прозрачная. Пора, когда тронутая золотом листва еще беззаботно трепещет на ветках и ничто не предвещает холодных осенних туманов. В миндалинах стариц — избыток сини, пролитой небом. Разноголосо щебечут птицы. И сердце обжигается, скользя по острой грани между страданием и счастьем.

… … …

13.08.1964 года

Выкидной лагерь

Мой невидимый внутренний контролёр, который всегда начеку, выстукивает отчаянно, громко и беспрерывно: не так — не так — не так. Но что-то горит во мне, и кроме этого пламени, нет ничего ни во мне, ни вокруг. Что это? Любовь? Но что же тогда было с тобой? Постой, почему было? Я и теперь знаю, что только ты мне нужен. Я спорю сама с собой, проклинаю себя. Но меня несет какая-то стихия. Что-то кричит мне: остановись! Но ветер гонит меня. Что за ветер? Судьба моя, что ли?

… … …

14.08.1964 года

Вот и всё.

Дверь за мной закрылась. То, что было с тобой, осталось безвозвратно там. Здесь — он.

Как я живу? Не знаю. Засыпать боюсь. Во сне всегда одно и то же: Ты. Или в каком-нибудь подземелье, в сыром дальнем углу. Или обнаженный, с черной дырой в том месте, откуда было вынуто сердце. Просыпаясь, я хочу умереть. Я чувствую себя, как птица с перебитыми крыльями. Знаю, мне уже не взлететь. Но стоит ему прикоснуться ко мне губами, я забываю обо всём на свете. Я люблю его? Прости меня!

_ _ _

23.08.1964 года

Михаил

Забайкалье

«… не веруй я в жизнь, разуверься в дорогой женщине, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого существования, а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока не осилю!.. всё победит моя молодость — всякое разочарование, всякое отвращение к жизни. Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту иступлённую и неприличную, может быть, жажду жизни, и решил, что кажется, нету такого… Эту жажду жизни иные чахоточные сопляки-моралисты называют часто подлою, особенно поэты. Но почему же она подлая?.. жить хочется, и я живу, хотя и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь, за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, и все-таки по старой памяти чтишь его сердцем… Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я — вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, чревом любишь, первые свои молодые силы любишь… Жизнь полюбить больше, чем смысл её…»

Вот гимн человека настоящего, и вот ответ на твоё письмо.

Ты уходишь — остаётся жизнь. Было бы глупо утверждать, что с тобой я ничего не теряю. Но жертв не нужно. Поступай, как велит сердце. Отбрось двойственность и сомнения — они только расшатывают. Не воспринимай случившееся, как катастрофу.

Обо мне не думай и не терзайся напрасно. Смелее шагай вперед! Там, может быть, и не будет рая, но будет жизнь, кипучая, полная превратностей, неожиданностей, праздников.

Не беспокойся обо мне. Не терзай себя воспоминаниями. Будущее обманчиво. Но ещё обманчивее прошлое. В нём много фантазий и миражей. Никогда не прибегай к ложному способу воскрешения прошлого, умерших чувств перечитыванием старых писем.

Верь в мою искренность!

Желаю вам обоим радости.

Доброго пути!

_ _ _

03.09.1964

Михаил

Забайкалье

________________________________________________________________________________

Данусь!

Пишу тебе это письмо после долгих мучительных колебаний. Больше всего меня страшит мысль, что ты заподозришь меня в корысти или стремлении очернить человека. Если заметишь в себе что-нибудь похожее на такое подозрение, сразу порви письмо.

Веришь ли ты, что я люблю тебя?

Если веришь большому, поверь и малому.

К подробностям я обращаюсь для того лишь, чтобы ты поняла, почему я не написал об этом сразу.

Я не был готов, Данусь, к тому удару, который пришёлся в самое больное и самое незащищенное место. Но я не чувствовал сначала боли, как будто меня оперировали под наркозом. Первое, что я сделал — стал убеждать себя в том, что ожидал такого конца и даже был в нём уверен.

Что-то похожее на саркастическую радость поднималось во мне и придавало мне сил.

Но я уже знал, что всё кончено. Что когда оттает холод изнутри, будет нестерпимая боль, которую придётся тащить за собой весь остаток жизни. И понимал, что надо спешить с ответом. Чтоб не сорваться. На третий день я отправил Василия на почту в село — отправить письмо.

Всё остальное должно было умирать во мне, Данусь.

Действие наркоза кончилось, и я медленно наливался болью. Сознание упрямо цеплялось за живые воспоминания о твоих глазах, улыбке, голосе.

Память услужливо, с фотографической точностью, воспроизводила твои письма.

В один из дождливых дней, когда всё слилось в сплошной серый цвет, я решил съездить в село. «За куревом», — сказал я Белову. Но в душе, кажется, была надежда. Дикая, нелепая надежда, что всё развеется, как дурной сон.

Дорога была неважная, но я слишком привык к нашему «ГАЗ»-y, чтобы руль мог отвлекать меня от мыслей. Строки из твоих писем проплывали перед глазами. И вдруг мне стало тяжело дышать. Подозрение ужасное, невозможное, связало в моём сознании то, о чём я до сих пор почти не думал. Спор в кабачке — тот, о душе, когда Лёшка назвал Олега кастратом или что-то в этом роде. Лёшкина благосклонность к тебе — ведь она была заметна всем, Данусь? Но главное — Олег. Его утверждение, что всякую женщину можно соблазнить в три хода, его надежды на твоё внимание, вылитый на голову графин воды, твои слова, что Лёшка прав. Потом его странный, необъяснимо тяжёлый взгляд, в котором ты увидела ненависть, И, наконец, Сашка — обаятельный малый, родич Изверова, который с первого дня в поле проявлял о тебе такую заботу! Ты сама удивлялась этому, помнишь?

Я остановил машину, вышел и долго метался под дождём.

— Да! — говорил я себе.

Потом:

— Нет! Не может быть! Я сошёл с ума!

И споря с самим собой:

— Всё-таки да! Да!

Я удивлялся, как мне сразу не пришла в голову такая простая, очевидная мысль. Возможность мести сразу обоим — и Лёшке, и тебе. Мести чистой, точно просчитанной, руками Сашки — «приятного шалопая», немного артиста в душе. Мог ли упустить такой случай уязвленный мужчина с неизжитым, как мне кажется, комплексом неполноценности, несмотря на все «достижения»? И можно ли было найти более подходящий объект для спора, чем ты? Может быть, Олег даже не подозревает о степени своей жестокости, даже, скорее всего это так. Споры на овладение женщиной — не такая уж редкая вещь, как и полевые романы. Просто люди опытные откровенны с собой в этих вопросах и стараются не смешивать любовь души и тела. И Сашку не обязательно было посвящать в подробности, достаточно было легонько подтолкнуть, подзадорить. Может, Сашка к влюбился потом, но начало! О, боже правый! Я вижу цепь этих событий. Неужели я лишился рассудка? Не просто так, в самом деле, Лёня отказался ходить с тобой в маршруты?! Данусь! Тебе достаточно узнать одну простую вещь — была ли у Сашки бутылка, и отдал ли он её Лёне?

Сомнения меня одолевают, рука моя неверна, но без всякого стыда обливаясь слезами в этом людном почтовом отделении, я не могу убедить себя в том, что такое невозможно.

Я понимаю ясно и отчётливо, почему я сначала не замечал такой очевидной опасности. Как всякий эгоист, я был поглощён своими страданиями, умилялся собственным великодушием. Как же! Я благословил! Я пожелал счастья!

До сих пор, до самой последней минуты, я не уверен, что отправлю письмо. Ведь может случиться, что это бред. Я потерял твою любовь. Потерял тебя. Теперь я ставлю на карту последнее, что у меня осталось — твоё уважение. Но возможно ли промолчать, Данусь?

_ _ _

11.09.1964 года

пос. Дальний

Ну, зачем ты так?

Прощай!

Дана.

Глава вторая

(Спустя одиннадцать лет)

05.04.1975 года

Михаил

Пригород

Здравствуй, Дана!

Наверное, я огорчу тебя своим письмом. Искренне сожалею, но тут уж, видно, ничего не поделаешь. Пожалуй, то, о чём я пишу сейчас, мне следовало сказать ещё при нашей встрече. Но хотелось во всём разобраться. Хотя разбираться, в сущности, не в чем. Все просто. Я мертв. Смерть матери, кажется, последнее, что я ощутил сердцем. Не поминай её лихом за то, что она прогнала тебя, когда ты приезжала в шестьдесят седьмом, и за то, что мне она не сказала ни слова о твоем посещении. По-своему она была права. Когда-то она тебя очень любила. Не понимая, что́ произошло между нами, она обвиняла меня, тигрицей бросалась на Галину, но когда появился Данилка, сама настояла на оформлении брака и свои последние годы отдала внуку. Я, признаюсь, тоже рассчитывал на возможность семьи. Иллюзия, что я необходим Данилке, тешила меня довольно долго. Пока я не открыл для себя нелепую и постыдную вещь: не имея собственной точки опоры, я инстинктивно искал её в сыне.

Может быть, тебя терзает мысль, что ты опоздала с возвращением. Поверь, не в этом дело. Я умер ещё тогда, давно. Правда, какое-то тепло, как уголёк среди золы, грело меня ещё изнутри. Не мысль о тебе. Не надежда. Что-то необъяснимое и неистребимое, как мне казалось. Когда ты позвонила мне, когда я тебя увидел, я испытал нежность, какой давно в себе не подозревал. Но она была недолгой.

Ты удивлялась, что я рассеян, что рассказ твой не вызывает во мне интереса. Мне и самому это было неприятно. В самом деле, по всем правилам меня должно было потрясти, растрогать, задеть за живое и то, что я оказался прав насчет Олега и Сашки, и то, что Лёшка силой своих мощных кулаков, воздал должное обоим Изверовым, за что отсидел два года, и то, что в шестьдесят восьмом с отчаянья ты вышла за Лёшку замуж, и то, что тебе не дала с ним жить мысль обо мне. Но ты была права: временами я переставал тебя слышать. Как ни силился я сосредоточить внимание, оно ускользало, потому что я всё время прислушивался к тому, что происходило у меня внутри — проверял, тлеет ли ещё уголёк. Чем больше ты говорила, тем большее я испытывал раздражение, словно ты ворошила сохраняющую тепло золу. Кажется, в момент нашей близости я окончательно понял, что нежность ушла и что мы далеки, как никогда. Ты почувствовала это, стала меня тормошить. Ты хотела объяснений, а я мечтал уснуть. Во мне не было ничего, кроме усталости.

Сейчас я понимаю, что и моя злость, и твои упрёки были одного происхождения — мы отнимали друг у друга любимые игрушки — призраки прошлого, которые рассыпались от прикосновения к ним, оттого, что их извлекали на свет дня из сумерек прошлого.

Что сказать тебе ещё? Прощай — слишком громко. Свидания вряд ли ещё нужны.

Погас мой последний маяк. Единственное, что удерживает меня в этом лучшем из миров, — необходимость материального обеспечения моего сына до его совершеннолетия.

Постарайся не драматизировать мои признания. В тебе ещё много сил, и вполне возможно, что в жизни твоей ещё будет радость.

_ _ _

Малгородок

Дана

1975 год

(Дневниковые записи)

Я всегда догадывалась, что человек больше всего нуждается в том, чтобы верить в возможность непреходящей связи с другим человеком, непоколебимой веры в него. Иначе жизнь, сотканная из обрывков преданных и забытых дружб, иссякающих верований и умирающих чувств, обесценивается и теряет смысл. Подходить к человеку, вникать в его жизнь, дарить ему свою душу и знать заранее, что когда-нибудь, а может быть, очень скоро он отвернётся, уйдёт и станет совсем чужим — что может быть печальнее?

Вот почему моё надорванное истерзанное сердце выстукивает упрямо: какое счастье, что мы встретились с тобой!

Ты не ушёл.

Ты не уходил.

Как берег, который в открытом море невольно отыскиваешь взглядом и сердцем, ты то скрывался во мгле наплывающих лет, то вставал на горизонте в зареве растревоженной памяти, то подступал так близко, что, казалось, вот-вот можно будет сойти с неверной палубы на шершавый песок…

И вот ты рядом. Синяя птица села ко мне на ладонь, мне бы не шевелиться. Но в этот раз я сама выпустила её.

О, женщины! Как поздно к нам приходит мудрость! Отчего мы так часто черпаем из потока слов и так редко приходим к роднику, из которого струится молчаливая нежность?

Я не брошусь тебе вслед. Не позову. Не взмолюсь. Не заломлю в отчаянии руки. Я буду ждать И ты вернёшься. «Что бы ни случилось, жди!»— помнишь?

В сказках мёртвая вода исцеляет, затягивает раны, живая — заставляет биться сердца. Срастайся в молчании! Ещё придёт время для живительной силы слов.

_ _ _

Ты помнишь, как шли мы с тобой через парк ранним утром? Высокие кроны сосен плыли в синем небе навстречу лёгким облакам. Падающий бог весть откуда пушистый снег казался бутафорным и не перебивал запахов просыпающейся весенней земли. Повсюду слышалось звонкое «цвиринь-цвиринь». Ветер порхал как невидимая птица. На асфальтовых

асфальтовых дорожках лежали причудливые плоские лужи, утреннее солнце ложилось на них длинными золотыми бликам…. Мир был прекрасен. И только боль, для которой ещё не изобретены слова, сжимала сердце в маленький твёрдый комок, готовый вот-вот взорваться и затопить всё вокруг. Было так больно, что хотелось вырвать сердце, чтобы спокойно вздохнуть.

Я думала, это дорога на эшафот, и не догадывалась, что это только начало — мост, ведущий в сторону возрождения, где у входа неподкупная стража взимает дань великих страданий.

Мне казалось, я срываюсь в пропасть, но я не упала, а неожиданно воспарила над этой страной — огромным островом с прекрасным именем Любовь, вдруг отчётливо осознавая, что здесь я не бывала никогда. Всё, что было до сих пор, было лишь обещанием, предчувствием любви. Я любила себя, твою люб. овь ко мне, свои воспоминания о твоей любви. Даже в ту последнюю ночь, когда я, захлёбываясь слезами, тормошила тебя, я чувствовала свою боль, а не ту пустыню, которая простиралась в тебе. А теперь я поняла в тебе всё. Лишь теперь я полюбила тебя, со всеми твоими слабостями, недостатками, одиночеством, нежностью и силой духа.

Я поняла в тебе человека и вижу теперь тебя всюду. Смотрю ли современный спектакль, вглядываюсь ли в скульптуру Родена, читаю ли письма Флобера, стихи Блока, прозу Хемингуэя — везде ТЫ.

Удивительная страна. Здесь находишь в тот миг, когда кажется, что теряешь навсегда. Здесь натянутые до предела струны вместо того, чтобы оборваться, начинают петь, руины вдруг расцветают садами, а исступлённое отчаянье приводит к радости открытий. Здесь человек с искромсанной, корчащейся в судорогах судьбой, может ходить и улыбаться, подставляя лицо солнцу и ощущая, быть может, впервые так глубоко ликование и безмерность жизни. Здесь видишь всё с такой пронзительной ясностью, будто до сих пор на глазах была пелена.

Постыдным и запутанным кажется мне отсюда пройденный путь, непонятной и ни на чём не основанной — уверенность в собственной непогрешимости, уме, добродетели. Моё невежество, невидимое для меня раньше, встаёт теперь передо мной во всём своём великолепии. Я содрогаюсь, вспоминая менторский тон своих писем.… Что я успела сделать? Чему успела научаться?

Я начинала с того, что собиралась осчастливить всё человечество и своего избранника. Бедное человечество! А ты…. Откуда в тебе была такая вера? Наверное, я никогда не представала перед тобой в своём настоящем качестве. Это была для меня какая-то неосознанная игра. Я утаивала нежелательные детали из своего детства, да и не только из детства. Не могла же я рассказать тебе, как я мучила своего друга Антона, устраивая ему экзамены на верность. Как однажды весь класс объявил мне бойкот, заслуженный мною вполне. Из-за какой-то обиды, скорее всего, пустяковой, я решила всех наказать: пусть, мол, почувствуют, каково им без меня! Оставив короткую трагическую записку, я ушла на пруд за кладбищем и сидела там, на берегу под ивами, а они искали меня по всему городу и даже в морге. Мне до сих пор стыдно перед учительницей, которая действительно любила меня и у которой я отняла не один день жизни. Было ещё много мелких скверных делишек вроде продажи Дарье платья по завышенной цене…

Стоит вспомнить о моём северном подвиге. Когда я, спасаясь бегством, вернулась сюда, я ждала утешения, понимания, оправдания, списывая свои неудачи на жестокость жизни и не во всём признаваясь своей бесценной голубушке мамуле. Какие тут могли быть оправдания? Я так много обещала Северу и отреклась от него как раз тогда, когда, может быть, действительно была ему нужна.

Я даже думаю, что отчасти виновата в гибели Ирины Головиной — она застрелилась в поле, когда узнала, что прикрыли тему, над которой она работала с Ольгой, но моё отступничество вполне могло добавить горечи в чашу её мрачных воззрений на мир. Ведь мы вместе обещали Углову довести до конца историю с быстрореченской толщей, и я собиралась выкроить время для дополнительных маршрутов. Но в поле я меньше всего думала о них. Как и обо всём другом, что так мучило меня в Дальнем. Закрыв глаза, в каком-то гибельном упоении я шла навстречу огню, хоть сознавала, что подписываю приговор и себе, и тебе.

Потерпев крушение, я укрылась в городке, над провинциальными нравами которого совсем недавно посмеивалась, не зная, что место, где живёт мама, не может быть провинцией, так как оно — центр мироздания.

А история моего замужества! О, если б этого не помнить! Всё было хуже и подлее, чем там, на Севере. Я изменила себе — ведь я знала наверняка, что никого, кроме тебя, в моей жизни не будет. Я использовала человека, использовала его любовь, чтобы выбраться из-под обломков разрушенной собственными руками судьбы. То, что я знала о существовании Данилки и то, что Софья Алексеевна не пустила меня в ваш дом, не могло служить мне оправданием — я никогда не верила, что ты можешь меня забыть. Но я не сказала Лёшке — нет, я спасала себя. Я хотела получить его, как подарок, как утешение. Он приехал, красивый, сильный, бородатый, как будто вернулся не из заключения, а из долгого путешествия. Моих родителей он покорил совершенно. Сколько было в нём преданности, доброты, юмора…. А уходил он с безжизненными глазами. Без слов. Без слёз. Он освободил меня.

Я даже не могу сказать тебе «прости мне всё это». В том качестве, в каком я была раньше, я не могла поступать иначе. Может, оттого ты и верил мне всегда?

Нет, я не хотела, чтобы Лёшка вернулся, но после его отъезда я физически стала ощущать, что гибну. Я была, как обглоданная кость, как сосуд, из которого вытекла жизнь — сочилась себе и сочилась потихоньку тоненькой струйкой через трещину, пока не осталось несколько капель на дне. У меня не было никаких желаний. Мысль о тебе казалась невозможной. На книжных полках не задерживался взгляд. Всё время, не знаю, почему, я ждала дурной вести. Дарья, которой я писала, чуть ли не каждый день, не отвечала. Может быть, она была права, что не сообщала мне, как Лёшка, напившись, чуть не замёрз в тундре, как ему ампутировали правую кисть. Откликнулась она лишь тогда, когда Аннушка уже выходила его, и они переехали на материк, где Лёшка, научившись писать левой рукой, поступил учиться. Я помню, как плакала, получив это письмо. Так плачет человек, которому казнь была заменена помилованием. Я получила право на возвращение к тебе. Ещё четыре года я набиралась сил, чтобы шагнуть тебе навстречу…

И вот я оказалась в этой удивительной стране, где всё как будто начинается заново и происходит обычной логике вопреки.

С тех пор, как я ощутила собственную слабость и греховность, мне стало легче, проще жить. То, что сильно уязвляло меня раньше, теперь оставляет меня спокойной. Что задевало, не волнует. И как это ни парадоксально, именно теперь во мне утверждается чувство собственного достоинства. С той минуты, когда человек осознаёт, где он и что он собой представляет, никакие внешние факторы или атрибуты не могут ни возвысить, ни унизить его. Если я, как радуга, которая на исходе прошумевшего дождя вдруг обнаружила в себе всё многоцветье красок и переливов и уже никогда не обманется ни однообразием белого света, ни тем, что радугу можно расчленить, кто может одарить меня или обокрасть?

Теперь если кто-нибудь чистенький, не тронутый ржавчиной, совершающий одни лишь «благородные» поступки, гордо воротит нос при виде чужих ошибок и неудач, я думаю: нет, брат, шалишь, ты испечён из того же теста, просто жизнь ещё не поставила тебя в такие обстоятельства, которые могли бы выявить твою сущность и показать её тебе; вот если жизнь предложит тебе такой урок, такой экзамен, и ты выдержишь его, перешагнёшь черев свои слабости — вот тогда тебе честь и хвала. Но тогда ты уже не будешь высокомерен.

Но если кто-нибудь, лежащий на самом дне, полон безысходного отчаянья и готов возненавидеть себя и весь свет, я думаю: э, брат, куда тебя занесло, ты и не подозреваешь, сколько в тебе не проявленных светлых тонов, сколько в тебе сил, ты ещё поднимешься и зашагаешь своей дорогой, только не обманывай себя, что она будет легка.

Наша жизнь похожа на путешествие по горам. Каждый перевал кажется последним, но, поднявшись на него, вновь видишь встающие из дымки заснеженные обманчиво близкие вершины. Ты устал. Ты обессилен. В изнеможении ты садишься и закрываешь глаза. И, кажется, уже никогда не подняться. В такие минуты не стоит уверять себя, что есть ещё, мол, порох в пороховницах. Не стоит вскакивать и мчаться вперёд, когда дрожат колени и обливаешься потом. Лучше всего позволить себе расслабиться. Пока не станешь наливаться энергией. Пока не забрезжит впереди свет, а он забрезжит, это так же верно, как за ночью следует день. Но если вдруг, не собственными усилиями, а волею судьбы ты окажешься вознесённым на одну из вершин, помни, что эта вершина иллюзорна, она — мираж, который может исчезнуть в любую минуту. Подлинны вершины лишь те, до которых мы добираемся сами едва ли не ползком, взращивая свой дух в одолении препятствий. У всех у нас разные координаты, и лишь состоянием духа можно определить степень удалённости от подножий и степень близости к вершинам. Несовпадение внешней и внутренней биографий бывает поразительным. Драмы таят в себе возможность прозрений, возвышения ведут к духовному краху, слёзы омывают душу, как землю — дожди. Бывают в жизни периоды, кажется, наполненные событиями, но о них не можешь ничего вспомнить. Одиннадцать лет я проектировала мосты, дренажные системы, ездила в командировки, играла в теннис, принимала участие в банкетах и всё это время не жила. Только сейчас я начинаю выбираться из-под обломков, под которыми я была погребена в шестьдесят четвёртом. Расчищая завалы в своей душе, я избавляюсь от того, что мешает жить: от сентиментальности, излишнего пафоса, чрезмерных претензий к людям. И под сметённым, сокрушённым, разрушенным я неизменно нахожу тебя. Нет, ты не ангел, не кристалл Мудрости и не эталон Силы. Ты единственный не потому, что в тебе есть, а по тому, чего в тебе нет. В тебе нет фальши. Ты — подлинный. Вот магнит, который всегда меня притягивал к тебе, не давая свернуть с дороги, ведущей в эту волшебную страну.

… … …

Вечерами, когда всё замирает в нашем городке, даже не летит тополиный пух, и над землёй, напоённой запахом бузины и жасмина, поднимается круглая розовая луна, из глубины сердца восходит неизбывная грусть.

Выплеснуться бы ей через край да раствориться в спокойной тишине, но не перед кем её выплакать, некому высказать. Помутит, помутит она душу и возвращается обратно, чтобы завтра снова не давать покоя… Это чисто женская, бабья тоска — по твоим глазам, по твоим рукам, по груди, к которой можно прижаться.

… … …

Медленно, медленно выплывает откуда-то музыка, тонкая, белая на голубом фоне, как паутина в августовский день.

Сегодня я, кажется, не вымолвила ни единого словечка, и мне не тягостно, мне хорошо. Слушай, а ведь можно, наверно, прожить до ста лет и не узнать вкуса жизни, радости молчания. Каким богатым бывает молчание, как много оно может вместить — весь мир, всю нежность. Если бы ты оказался рядом, даже слово люблю было бы лишним. Я бы просто любила тебя. Я принесла бы из колодца воды — той, что ломит зубы, а вкуснее — всё-таки нет. Я смотрела бы, как ты пьёшь. А по утрам обливала бы тебя из ковша. Ты бы фыркал от удовольствия, а брызги разлетались бы во все стороны. Я встречала бы тебя с работы, грязного и усталого, снимала бы башмаки, отмывала бы тебя и укладывала спать на крахмальные простыни.

… … …

Дороги… Моя судьба, моё вдохновение. Почти постоянно я в разъездах, и это так привычно, так мило моей душе. Дороги дают мне всё — возможность побыть с тобой, пищу, воду. Здесь дивная традиция — сажать вдоль обочин фруктовые деревья. В июне-июле можно вдоволь наесться черешни и шелковицы, вишни. Чуть погодя дозревают яблоки и груши, потом молочные грецкие орехи заменяют завтрак, обед и ужин…. И в любое время года, на самой безлюдной просёлочной дороге тебя гостеприимно поджидает длинноногий колодец-журавль.

Веду записи всюду: на перекрёстках дорог, на автобусных остановках, в поле…. Взываю к тебе, не надеясь получить ответ. Словно выпускаю из рук птиц, которые никогда не возвращаются обратно…

… … …

Я ехала в село на попутной машине. Мелькали зелёные холмы, деревни с красивыми домиками и виноградниками на склонах, тянулись бескрайние поля. В кузове погромыхивали ящики. Через маленькое смотровое окно мне был виден мужчина, сидевший в кабине рядом с водителем. Он молча уставился на дорогу, выражение лица его было скучное, отрешённо-пустое. Как страшно, подумала я, одиночество дорог тому, у кого нет в жизни какого-нибудь человека, события, мечты, надежды — потаённого местечка, в котором можно зарыться, как сурок, и оттаять, отогреться, разомлеть….

… … …

В полях пахнет свежескошенной травой. Звенят кузнечики. На крутых берегах реки дремлют, доживая свой век, старые ветряные мельницы.

Опустишь реку в быстрые воды и вдруг ощутишь остро и ясно пульс и течение великого потока бытия.

… … …

Я иду по пыльной дороге. Над зелёными холмами, трепеща крыльями, заливаются жаворонки. Мне доставляет удовольствие смотреть, как над скирдой кружит аист. Как на возу, гружёном доверху свежескошенной травой, сидит, надвинув на самые глаза кепку, мужик с бронзовым от загара лицом. Сидит в спокойной вольной позе, ни о чём, может быть, не думая, а просто щурясь от солнца, поглядывает вокруг. Как через холмы шагает высоковольтная линия, ухода вдаль, где туманным силуэтом замыкают долину горы.

Вот маленький трактор катится быстро по пыльной дороге, зарываясь носом в ухабы и бодро выкарабкиваясь из них. Вот едет грузовик с картошкой. На картошке, повязанная белым платком, устроилась сухонькая сморщенная бабка в широченной юбке. Вот едет телега с навозом. Впереди на белой строганой доске сидит крепкий старик, с ним рядом — мальчишка лет восьми. Шея у мальчишки тоненькая, голова крупная, с шапкой жёлтых, как солома, волос. Старик что-то серьёзно говорит мальчугану, но тот отвернулся и смотрит в мою сторону — его одолевает любопытство, кто я такая и что я записываю. Я улыбаюсь и машу ему рукой.

Я смотрю на это всё с восторгом, но он не похож на чувства, обуревавшие меня одиннадцать лет назад. В нём есть привкус горечи зрелых лет. В юности мы всё воспринимаем, как удары судьбы, или, напротив, как её дары. Мы ещё не можем ощутить себя частичкой этой прекрасной стихии. А сейчас жгуче чувствуешь причастность ко всему этому и смотришь с такой жадностью, будто видишь горизонт, скрывшись за которым, уже не сможешь бросить на все это взгляд.

Я уже не спешу, не перешагиваю через дни. Даже сидя где-нибудь на обочине в ожидании попутного транспорта, я не нервничаю, не считаю время потерянным. Всякую минуту я живу.

Я почти не бываю в городе. И мне хорошо. Гостеприимные хозяйки. Брынза. Тёплое парное молоко. Молодая картошка со сметаной. Чёрная переспелая вишня. И воздух, который пьёшь, как целебный напиток.

Мне хотелось бы пожить среди арабов, корейцев, индусов, японцев, папуасов, болгар, разделять их заботы, участвовать в их обрядах.

Бывает славно ехать на телеге среди загорелых носатых мужиков, которые уже в годах, но крепкие ещё и любят побалагурить в промежутках между степенными мужицкими разговорами об урожае, о погоде, о том, как скверны нынешние порядки и как были хороши прошлые…. Хорошо ехать и слушать эти разговоры, не вслушиваясь в них, но сознавая, что они небезынтересны и тебе, и среди этих людей ты не чужая, не станешь раздражаться, вникая в их дела, и с удовольствием рассмеешься с ними над острой шуткой.

… … …

Второй день ветер рвёт на деревьях листья. То небо было хмурое, а теперь — какой-то выцветшей голубизны. Под ветром трава ложится, теряя свой изумрудный цвет, становясь седовато-белёсой, и в этом — своё настроение, свой мотив…

Среди всего, что было, ты, казалось бы, самая большая утрата, но разве можно утратить то, из чего рождаешься заново, чем прирастаешь каждое мгновенье? И может быть, настоящее вообще не исчезает, не растворяется, как величайший дар, как просветляющая сила.?

… … …

Любовь — окно в мир, через которое Вселенная устремляется в душу, а душа вырывается на просторы Вселенной. Совсем как когда-то мне хотелось нарисовать, они становятся равновеликими и равнозначительными — Вселенная без труда помещается в душе, а душа оказывается настолько большой, чтобы заполнить собой всё, что существует. Душа расширяется стремительно, безудержно, осваивая всё новые пространства, разрастаясь до бесконечности.

Как передать тебе всё возрастающее чувство новизны? Я как будто вышла внезапно из трюма на палубу и не могу привыкнуть к безграничности океана, продлённой безграничностью небес. Мой дом — тот же корабль, но мир стал иным. В нём недействительны законы, прежде казавшиеся мне фундаментальными, незыблемыми, вечными. Здесь нет медлительности и скорости, дали и близи, поверхности и глубины, темноты и света. Здесь нет живого и мёртвого, всё — в моём сердце.

Здесь, внутри себя, находишь ответы на все вопросы.

Странными здесь кажутся рассуждения о любви к людям, о том, каковы они, какого отношения заслуживают. Ведь если мы говорим: «о, я слишком хорошо знаю людей, доверять им было бы непростительном ошибкой», «люди злы, коварны, лживы, нет существ более жестоких» или признаём, что в целом люди не настолько уж отвратительны, а порою даже симпатичны, в рассуждениях наших заключено противопоставление: с одной стороны — я, с другой — люди. Сегодня я не могу сказать, что люблю людей — просто я чувствую себя наравне с ними частицей немного осмыслившей себя материи. Злоба, коварство, лживость и жестокость в нас обратно пропорциональны степени открытости.

Человек закрытый неполноценен, глубоко несчастен и обескровлен постоянной борьбой. Но весь драматизм, вся напряжённость его существования, то окрашенного тонами избыточного восторга, то заполненного опасениями, подозрениями и неприятием — следствие укоренившегося ощущения нетождественности себя и окружающего мира. Человек словно загнан внутрь зеркального шара, до отказа наполненного бесчисленными отражениями его собственных мыслей и представлений. С миром другого, такого же закрытого человека он соприкасается одной точкой, да и то лишь при благоприятном стечении обстоятельств. Всё остальное, чем насыщено окружающее пространство, не попадает внутрь этих шаров, отражаясь от их зеркальной поверхности. Взгляд обречён метаться по кругу внутри своего опыта, и ожидания, построенные на основе этих ограниченных суждений, неизбежно ведут к разочарованиям, к «зёрнам разлада». Даже явление Возрождения любви мужчины к женщине или женщины к мужчине, если оно мобилизует только внутренние ресурсы, — замкнутый цикл, зависящий от глубины развития личности, но всё-таки имеющий конец, равный катастрофе. Это или мирная катастрофа, когда чувство, прошедшее круг, продолжает метаться внутри него, медленно умирая безо всякой надежды на обновление, или пожизненная каторга сдерживаемой ярости отчуждения.

Первый признак того, что человек ещё не вкусил чудес свободного полёта — суета, погоня за славой, почестями, богатством, властью. Увидев совершенным благоуханный цветок, прекрасную картину иди драгоценный камень, человек немедленно тащит их в свой дом, воображая, что теперь-то он ими владеет. Он путешествует, накапливает интеллект, наблюдает звёзды. Но набитый до отказа всякой всячиной вроде честолюбия, зависти или чувства превосходства, он и Землю, и Знания, и Вселенную тщится втянуть в крохотное пространство своего мирка, не подозревая сколь жалки и ничтожны его потуги. Куда бы он ни поехал — в Сьерра-Неваду, в Гималаи или на другую планету, внутренняя тревога гонит его дальше. Его легко узнать по характерным чертам: высокомерию, апломбу, прямолинейности и безапелляционности суждений, склонности к вспышкам гнева, к радикальным реформам и фантастическим проектам, брезгливому отношению к животным и потребительскому — к природе вообще, холодному безразличию или жестокости к другим на фоне повышенного внимания к интересам собственной персоны и уверенности в своей непогрешимости. Так он идёт по жизни, расталкивая других, в синяках, непонятый и одинокий, пока кто-нибудь или что-нибудь не ударит по его западне с такой силой, что в ней появляется трещина, сквозь которую становится видна красота и необъятность мира. Человек начинает открываться.

Этот миг прозрения угадывается безошибочно по неожиданно разливающемуся в душе спокойствию — не равнодушию усталого сердца, а ровному тёплому свету — источнику великой жизненной силы и радости бытия, исходящему отовсюду и ниоткуда, изнутри и извне, пронизывающему всё от мельчайших частиц до самых далёких галактик. Я всегда верила, что этот свет существует. Я ощущала его прикосновение в золотых снах моего детства, я улавливала его во всепрощающей доброте моего ангела — мамули, я пыталась разгадать его тайну, отраженную в пленительном облике Дарьи. Оказалось, этот бездонный и неисчерпаемый океан всегда в нас и всегда рядом с нами, но он недоступен, пока мы закрыты.

Откуда же столько силы и радости в спокойствии открытого человека? Когда он, избавившись от сковывающих его границ, впускает в себя и сам заполняет собой бесконечные пространства, спадает напряжение противоборства, исчезает ощущение собственной замкнутости и одиночества. Он сказочно богат, потому что где бы он ни находился, весь мир — его; он полон любви — к кому он может испытывать злобу, если «всё» и «все» — внутри него; он уже не сгорает от неутолимой жажды, вызванной тем, что его не понимают. Он понимает! — вот что главное. Вот почему в нём столь совершенно и безукоризненно чувство меры в суждениях, действиях, мыслях, внешности, в самоощущении и самовыражении. Он общителен, но не назойлив, склонен к юмору и самоиронии, он легко проникает в суть проблем, с первого взгляда распознавая надуманность и ложность. Он кроток, но непобедим, потому что не вступает в бессмысленные сражения.

Но во всём этом есть одна заковыка: закрытого человека мне представить нетрудно, но есть ли полностью открытые люди?

Может быть, большинство из нас приоткрыты? В зависимости от того, насколько велико окно и насколько мы избавились от воинственности и страха перед миром, мы вылетаем на короткое или долгое время из своего кокона на крыльях любви, вдохновения, общения с природой и поражённые внезапным исчезновением пелены на глазах, восклицаем недоверчиво-изумлённо: Я — это мир?!

Я — это мир. Я начинаюсь здесь, простираюсь в ту бесконечность, которую не в силах охватить моё воображение, и не кончаюсь нигде. Всё, что происходит во мне — малейшее напряжение, закипающие слёзы, свет любви, боль в сердце, радость движения — всё отзывается в мире, ничто не проходит бесследно.

Мир — это я.

Танцует ли женщина на Гаити, спешит ли, спотыкаясь, к матери ребёнок, скулит ли в канаве бездомный пёс, падает ли подстреленная птица — это я. Восходит ли солнце над далёкой ажурной горной грядой — оно ласкает меня. Кто-то любят неистово и жарко — это я. Кого-то унижают, предают, втаптывают в грязь — меня.

Но если кто-то наживается на другом, отталкивает другого локтем, стреляет другому в спину, держит пари на жизнь и счастье другого, если кто-то бросает кошку в кипящую смолу — это всё тоже я!

Во мне не только свет Дарьи, поэтичность Рени, отвага Удальцова, прямолинейность Углова, мягкая уравновешенность Дика. Патологическая жадность Нонки, непроходимая тупость Кэт, злобная мрачность Гориллы, презрение к человечеству Олега Изверова тоже неотделимы от меня. Я чувствую, что когда-то, может быть, очень давно, а может, и недавно я была или могла быть именно такой.

На дальних дорогах, на земле с обособленной, отдельной, очищенной от суеты жизнью я пыталась отыскать причину человеческих страданий, причину вечной, непрекращающейся войны между людьми. Но когда мою жизнь, как тело Антона, разорвало на куски, я обнаружила, что мина была внутри меня.

Мы не знаем себя. Если в нас нет ржавчины, мы убеждены, что состоим из благородного металла, а уж если ржавчина завелась, мы во всём обвиним проклятую сырость… Мы редко вглядываемся внутрь себя, зато проявляем завидную решительность в суждениях о других. Этот — ничтожество, мразь, а тот — милейший человек. Наблюдая потом, какая странная метаморфоза происходит с «милейшим человеком», который вчера ещё был прилежным рядовым тружеником, а сегодня вдруг сделался начальником, мы искренне недоумеваем: «Чёрт знает что такое! Ещё вчера он был прост и обходителен, а сегодня проходит мимо и не узнаёт!» Мы убеждены непоколебимо, что с нами-то такого не случится никогда. Мы верим, что всё подленькое и мелочное, ползающее вокруг нас, мешающее нам жить и дышать, к нам не имеет никакого отношения.

Преступления, с которыми нам приходится сталкиваться так или иначе, мы не соотносим с кругом своей жизни — они совершаются где-то и существами другой породы. Если же с нами и случается что-то нечистое, всегда находится исчерпывающее и оправдывающее истолкование этого недоразумения в обстоятельствах. А когда факты не соответствуют нашим понятиям о корнях преступности, например, нам становится известно, что учащиеся элитарной школы, дети из вполне благополучных семой, избили до смерти свою одноклассницу, что одарённый юноша, студент, чтобы избавиться от своей жены, сконструировал хитроумное устройство, убивающее неожиданно выстрелом в лицо, что кандидат наук, торопясь скорее получишь наследство, спицей пронзил сердце своей матери, мы ссылаемся на не типичность и пожимаем плечами: кто бы мог подумать! Наверно, и сами преступники, если бы им заранее, наперёд, рассказали о том, что им предстоит совершить, были бы немало удивлены и даже оскорблены.

Допуская теоретически, что корень зла — в человеке, мы относим эту премудрость на счёт какого-то абстрактного или уж, по крайней мере, другого человека.

Рассуждая о фашизме, мы ищем в толковых словарях определения его политической сущности, но теряемся в догадках, когда речь заходит о его человеческих корнях. Между тем, как бы ни грешил социалистический реализм тяготением к чёрно-белому письму, у Александра Чаковского, например, в его «Блокаде» главари немецкого фашизма — обыкновенные люди. Вот бывший торговец шампанскими винами, «человек со смазливым лицом парижского бульвардье или содержателя одного из сомнительных заведений на Александер-платц, с фатоватой улыбкой», «необразован, ленив, но тщеславен и высокомерен», «хорошо знает, кто бог и кто ему молится…». Если не ставить перед этой характеристикой страшную в своей исторической конкретности фамилию Риббентроп, мало ли наждётся по городам и весям людей, которые слились бы с этим портретом? А этот заискивающий тон в разговоре с Молотовым — фальшивая позолота грядущего обмана, предательства, низости — разве мы не сталкиваемся с этим в нашей повседневной жизни? А милые человеческие слабости в характере самого Гитлера?!

В повести Юрия Пиляра «Люди остаются людьми» исполнительный прилежный капитан, действуя согласно инструкции, никак не соглашался дать бывшему москвичу разрешение на прописку, советуя ему ехать туда, откуда он прибыл, а прибыл тот человек из Маутхаузена. В пренебрежении к чужой жизни породнились симпатичный советский капитан и идеологи геноцида. Видимо, вирус фашизма живёт в каждом человеке, и вероятность его проявления тем выше, чем больше человек закрыт.

«У тебя, наверно, совсем другая жизнь» — написал мне недавно Реня. А я подумала: как странно! Разве может в нашей жизни измениться что-нибудь так сильно, чтобы её можно было назвать совсем другой? В моей груди бьётся то же сердце, те же темнеют на нём зарубки, и старые раны ноют в душевное ненастье… В каждом зрелом человеке все прожитые годи живут как хохломские матрёшки, которые вкладываются друг в дружку.

И всё-таки Реня угадал: во мне зародилась и формируется другаяжизнь, но уже не моя, а другого, нового существа, может быть, даже и не похожего на тебя или на меня, но развивающегося довольно быстро, вследствие чего я расширяюсь в полном смысле слова — не так стремительно, как в духовном плане, но зато вполне очевидно. Постепенно я становлюсь похожа на муравья, только без талии. Удивительная вещь: я не испытываю по этому поводу никаких особых волнений, тем более что у меня нет токсикации, просто я поглощаю огромное количество яблок. Нет страха, сомнений, опасений, но нет и приподнятости, озарённости, может быть, обычных в этом состоянии. Всё представляется мне совершенно естественным, то есть настолько естественным, что ничего другого как бы и не могло быть, и эта убежденность, видимо передаётся окружающим — никто не задаёт мне дурацких вопросов, никто не бросает косых взглядов. Не говоря уже о моих родителях — ни одного нравоучения, ни одного упрёка! Я их обожаю, а они счастливы, что я не вспоминаю о чемоданах. Если и уезжаю на несколько дней, всегда возвращаюсь к воскресному пирогу.

Дальние дороги меня и не влекут. Всё главное совершается во мне — нужно только к себе прислушиваться. Когда я вечерами брожу по нашей восточной окраине, где с одной стороны — оранжевый свет окон, с другой — внизу, под крутым склоном — затихающая сумятица звуков центральной части города, над которой в розоватом сумраке висит ущербная луна, и кто-нибудь спрашивает меня, кого я жду или ищу, я отвечаю с улыбкой: себя.

С тех пор как я, покинув собственные пределы, странным образом оказалась погружённой в свою глубину, на мне словно замкнулось гигантское волшебное кольцо, силовые линии которого, проникая во все предметы и явления, высвечивают, раскрывают их суть. Как спускающаяся на город ночь обнимает, уравнивая в правах, умников и дураков, трудяг и воришек, красавцев и уродов, так и Мудрость мира, милосердная в своём бесстрастии, великая в своей всеобъемлющей реальности, отражается не только в грандиозных событиях, но и в деталях, кажущихся незначительными при поверхностном взгляде. Мне остаётся только настроиться и впитывать нахлынувший на меня поток. Сидя далеко за полночь над своими записками, я ничегоневыдумываю — просто извлекаю из всего, что вижу, Знание, в котором нет провалов и противоречий, мешающих видеть связьвещей. Нет ничего, что мешало бы, раздражало, казалось бы лишним. Напротив, одно дополняет другое, подтверждая единство мира. Сложность, однако, заключается в том, что я не знаю, насколько мне удастся, используя дарованную мне возможность, расшифровать, выразить то, что я вяжу так ясно. Но какими бы беспомощными ни оказались мои попытки, я не могу не рассказать о них. К моему долгу перед Антоном, магическому влиянию моей звезды и моей любви к тебе сейчас прибавилась надежда, что человечек, которому мы дали жизнь, продолжит мои поиски.

Не думай, что для размышлений мне обязательно нужно уединение, углубленная сосредоточенность. Может быть, самое интересное и неожиданное приходит в голову в поездках — коротких командировках, связанных с изыскательскими работами под осушение, орошение, реконструкцию старых дорог и небольших мостов. В незатейливых интермедиях будней я надежу без труда ответы на многие мучившие нас вопросы — порой они лежат прямо на поверхности, как когда-то алмазы в окрестностях Кимберли. Содержание пьесок почти неизменно. Разнообразие вносят лишь погода, пейзаж и самобытность исполнителей. И выглядит всё примерно так.

Утро. Широкий двор колхозной конторы. По двору взволнованно хожу я. Мимо с безразличным видом снуют колхозники. Наконец, появляется председатель. Я бросаюсь к нему.

Я (умоляюще). — Товарищ председатель! Вы ведь вчера обещали людей?!

Председатель. — Как? Неужели их до сих пор нет? Безобразие! Иван Иваныч!

Подходит щуплый робкий человек и вопросительно смотрит на председателя.

Председатель. Почему нет рабочих?

Иван Иваныч. — Я первый раз об этом слышу. Но раз нужно, через десять минут приведу своих молодцов.

Председатель и Иван Иваныч исчезают. Я приободряюсь. Проходит часа два. Ничуть не смущённый столь явным несоответствием обещанного и исполняемого, приходит Иван Иваныч в сопровождении двух молодых людей весёлого вида.

Иван Иваныч. — Вот вам двое. Черев пару минут будут остальные.

Иван Иваныч удаляется. Молодые люди, грызя семечки, игриво на меня поглядывают.

Один из рабочих. — А может, вам двоих хватит?

Я (серьёзно). — Ну, что вы? Работа тяжёлая. Надо копать шурфы, бурить скважины ручным буром.

Рабочие (в один голос). — Как? Бурить вручную, в тo время как космические корабли…

Рабочие делают мне ручкой и решительно направляются к выходу.

Я (им вслед почти со слезами). — Мы хорошо вам заплатим.

Рабочие (приостанавливаются, на их лицах появляется интерес)

— Хорошо — это сколько?

Я. — По два сорок за метр.

Рабочие с хохотом покидают двор. Минут через сорок Иван Иваныч приводит пожилого мужчину.

Иван Иваныч. Вот вам ещё один.

Я. — Но тех двоих уже нет.

Иван Иваныч. — Вот разбойники! Не волнуйтесь! Сейчас будут.

Через некоторое время Иван Иваныч действительно возвращается с молодыми людьми. Часам к двенадцати подбирается, наконец, бригада, но нет телеги и лопат. Выясняется, что телега выехала часа полтора назад и до сих пор не преодолела расстояние в четыреста метров. Иван Иваныч лично садится в двуколку и едет выяснять обстоятельства. Вскоре подъезжает конвоируемая им телега, и дружная компания отправляется в поле. Неожиданно телега останавливается, Все рабочие направляются в переулок.

Я (в отчаянье). — Куда же вы?

Рабочие. — За лопатами.

Я сижу на телеге в унынии. Независимо от того, светит солнце, хмурится небо или накрапывает дождь, барометр настроения падает. Через полчаса из переулка доносится нестройный хор мужских голосов. Подозревая неладное, я решительно иду в направлении звуков и вижу в конце переулка огромную палатку, в которой догорает костёр свадебного пиршества. Не колеблясь, вхожу. Кроме моих работников, за столом уже почти никого нет.

Я (гневно). — Что же это такое, товарищи?!

Товарищи умильно смотрят на меня потеплевшими глазами.

Первый рабочий. — Ну, что ты, дочка, так кипятишься? Садись, выпей с нами!

Я. — Что вы такое говорите? Работать надо! Время не ждёт!

Второй рабочий. — Да, действительно нехорошо получается. Надо идти.

Второй рабочий встаёт и, держа в руках бутылку, переносит одну ногу через скамейку.

Третий рабочий. — Конечно, нехорошо (подставляет рюмку).

Второй рабочий наливает себе и соседу, выпивает и переносит через скамейку вторую ногу. Пошарив взглядом по столу, он берёт ещё две бутылки пива, суёт их в карманы и хочет направился к выходу.

Все работники (дружно). — А напоследок?

Второй рабочий возвращается. Все наливают себе по последней и выходят из палатки. Усевшись на телегу, с песнями, но без лопат, бригада направляется в поле. За лопатами поедет один из работников, пока остальные будут подкрепляться перед тяжёлой работой колбасой и пирогами со свадебного стола.

Может, всё дело в мужиках — бездельниках и алкоголиках? Так нет же! Усадьбы у них — загляденье. Дома — с мансардами, с солнечными верандами, расписными, по местному обычаю, фасадами. Хозяйственные постройки аккуратные, колодцы украшены узорами из цветного стекла. Каждый клочок земли любовно возделан, каждый куст винограда подвязан. Пока женщины в белых платочках отрабатывают обязательные «нормы» на прополке свёклы (иначе выгонят из колхоза), мужики не чуждаются никакой домашней работы. Неприятности начинаются у них за оградой личного участка. На строительстве колхозного коровника мастерок валится из рук, в спине возникает ломота, а цемент сам собой оказывается в заранее приготовленном мешке — для бетонных дорожек к бане и сараям. Если в колхозном саду перезревшие яблоки падают, укрывая землю, каждый доходчиво разъяснит, что собирать их бесполезно. Транспорта нет, а когда он появится, цех по переработке фруктов будет перегружен. На окладе нет места, да и условия для хранения неподходящие. «А яблони-то глупые!» — сказал мне однажды сторож, — «родят каждый год!» Колхозники могли бы использовать их на вино и сухофрукты, но не положено.

Принцип выше целесообразности — и это заходит так далеко, что целесообразность оказывается не ко двору.

Как-то, придя ранним утром к другой колхозной конторе, я увидела телегу с удобными сидениями и сытыми холёными лошадками, шестерых крепких трезвых мужиков и два больших термоса с горячей пищей для обеда в поле. Я ущипнула себя, чтобы удостовериться, происходит ли это наяву. Оказалось, что председатель — бывший канадский фермер, выходец из этого села. За короткое время колхоз прославился и преобразился: лучшая школа, огромный культурный центр, современная больница. Вскоре я, однако, узнала от своего отца, что председателя сняли за несоциалистические методы ведения хозяйства. Хотели посадить, но личность была слишком известная, да и пресса вступилась. Укатил наш фермер обратно в Канаду. И правильно сделал — к чему нам дурной пример? Представь себе, до чего бы дошло, если бы все мужики начали работать так, как у канадского фермера?! У меня даже мурашки по коже пробегают. В тот единственный в моей практике знаменательный день мы выполнили двухнедельную программу. Оставшееся время я вынуждена была скрываться дома — узнай начальство о таких скоростных темпах, мне и моим коллегам резко сократили бы длительность командировок и размер «полевых» выплат. Далее в связи с убыстрением процесса институт удесятерил бы объёмы работ, все поля покрылись бы сетью каналов, что приводило бы я наводнениям при любом сильном дожде, исчезли бы последние болота и лужайки, а бедные коровки грустно жевали бы пыльные лопухи вдоль заборов. В свою очередь разрастающееся министерство для освоения выделяемых сумм денег ориентировало бы нижестоящие структуры на осушение озёр, изменение русел рек, ускорение таяния ледников и искусственного подогрева Арктики. Как грибы после дождя стали бы появляться исследовательские институты, занятые доказательством исключительной важности и необходимости новых направлений работ. Заглядывать дальше я не рискую, но и не задаю себе больше вопроса, частный ли это случай.

Отец мой по-прежнему считает, что все наши неурядицы — результат «тактических ошибок партии», перегибов местных властей и недостаточной приверженности коммунистической идее. Иногда мне кажется, что это не его убеждение, а боязнь докопаться до правды, которая состоит в том, что неизбежность тотальной лжи заключена в самой коммунистической идее.

Всё начинается с мечты о рае, что в переводе на земные понятия означает общество, где хорошие люди правильно живут, постепенно искореняя всё неправильное и тем самым обеспечивая себе процветание и счастье. Здесь само определение лозунгов и задач требует чёткого разделения на чистых и нечистых, потому что всё последующее функционирование системы связано с искоренением зла.

Помнишь, ты писал, что не знаешь критериев отличия плохих людей от хороших. Но их узнать невозможно, потому что их нет. Нет такой точки отсчёта, такой теории, такого мудреца, который мог бы определить достоверно положительность или отрицательность явления или человека. Не потому, что для этого нужны сверхточные расчёты, а потому, что и мир, и человек, как наиболее полное его выражение, — бесконечно переливающаяся игра света и тени, поток, в который нельзя войти дважды. Вечером над горами парят лёгкие пурпурно-золотые облака, но отгорает закат, и они тяжелеют, приобретают свинцово-серый оттенок. Падший поднимается, возвысившийся падает, гадкий утёнок превращается в великолепную птицу. Нет застывших в своём конкретном воплощении Добра и Зла, нет мест во Вселенной, где они сконцентрированы, не существует Дьявола, да и Ангелам неоткуда взяться. И ад, и рай — в душе человека, он сам себе и заклятый враг, и преданный друг, он сам свой губитель и врачеватель.

Человек — это дорога между подножием и вершиной. Она либо поднимается вверх, либо сбегает вниз, либо петляет по склонам, в зависимости от того, каковы усилия человека, какова его устремлённость.

Человек — это процесс, многоцветный, непрекращающийся, разнонаправленный. Благородство, мужество, жестокость, злоба или нежность — состояния, зыбкие или сравнительно устойчивые, но не фатальные.

Мы назвали бы сумасшедшим каждого, кто во имя усовершенствования мира предложил бы уничтожить или переместить в какое-нибудь определенное место в космосе все частицы с отрицательным зарядом. Но не такова ли коммунистическая доктрина, уготовившая место под солнцем лишь тем, в ком «трудолюбие, дисциплина и преданность общественным интересам сочетаются с «коммунистической сознательностью»? Всё остальное, что не вмещается в строгие рамки официальной идеологии, подлежит ликвидации, единовременной или постепенной. Мы объясняем сейчас себе и миру, что расстрелы, гонения, раскулачивание, чудовищные репрессии в концентрационных лагерях были связаны с культом личности, но не договариваем, что культ личности — необходимо возникающий механизм для подавления инакомыслия. Он не причина, а следствие, и пока причина жива, машина истребления не остановится. Сейчас действие её ослаблено, во-первых, тем, что неспособныемаскироваться уничтожены, а сумевшие выжить либо прячут свою непохожесть глубоко внутри, как, например, я, либо выпускают пар через отдушины кабачков, подобных «Флибустьеру», либо ломают себя, принимая правила игры, как Удальцов, либо по природе, по скользкости своей легко вписываются в систему — перевёртыш, как Ложкевич. Много тех, кто мечтает податься на Запад, как Изверов или канадский фермер. И всё меньше тех, кто свято верит в идеалы, как мой отец. Сортировать такой человеческий материал, выделяя «врагов», всё труднее, и Молох умеряет свой аппетит. Во-вторых, неизбежно возрастающее в такой ситуации лицемерие вождей делает расплывчатыми их лозунги и туманной саму доктрину. Пережив острую стадию коммунистической болезни, наше общество превратилось в хроника с довольно внушительной рыхлой массой и ослабленным иммунитетом. Самым «здоровеньким» в нашей грустной действительности выглядит коммунист. Он активно руководит и направляет, выписывает пилюли и процедуры, пользуется благами и привилегиями. Но лишённый прав на сомнения, он легко скатывается либо к фанатизму, либо к цинизму, что закрывает его человеческую сущность до критической точки и делает его самым безнадёжным из всех хроников. Истинная причина болезни — глубинное противоречие между бесконечным разнообразием жизни и узостью рамок коммунистической доктрины — не исчезает и не разрешается, а затягивается паутиной лжи. Периодически, при обострениях вялотекущего процесса пробуждающийся Молох ещё будет требовать жертв, но рано или поздно дом наш, какими бы величественными ни казались его стены, неминуемо рухнет под натиском свежего ветра действительности, и тогда потребуется обновление фундамента.

Что это значит? Нас ждёт катастрофа? Наверное. Как? Когда? Я не могу сказать, что мне страшно, но как-то не по себе от неизвестности. Особенно грустно думать об отце, который по-прежнему свято верит в коммунистическую идею. Знаешь, за мамулю мне не так боязно — она, как и моё солнышко Дарья, только с виду хрупкая, а внутри — кремень. Мне кажется, к потрясениям на идеологическом фронте мамуля не то, чтобы относится несерьёзно, а воспринимает их примерно, как грозу — пошумит и пройдёт.

Я же настолько глубоко ушла в себя, что внешние события почти не трогают меня, по крайней мере, не влияют на расположение духа. Как в детстве, настроение моё регулируют два крохотных невидимых человечка, обитающих в мансарде с тех пор, как я себя помню. Тот, которого я называю Чёрным, угрюмоватый, меланхоличный, не слишком расторопный, живёт в старом отцовском башмаке на площадке перед входной дверью. Он почти всё время дремлет, но стоит мне развеселиться, запрыгивает ко мне чуть ли не в самое ухо и заводит неизменное: «Уж не думаешь ли ты, что это надолго? Взгляни-ка на горизонт, там уже тучки собираются. Не расслабляйся!» Я не могу на него сердиться, потому что он чаще всего бывает прав. Зато когда его прогнозы сбываются, из старинной шкатулки, которую мне подарила бабушка Антона, выбирается Белый — никогда не унывающий ласковый бодрячок. Он гладит мне руку, заглядывает в глаза и говорит утешительно: «Не горюй! Тучки — это ненадолго!» Кроме того, я всегда ощущаю твоё присутствие, так что вы втроём поддерживаете во мне хороший жизненный тонус. Я не впадаю в уныние, никогда не устаю и успеваю переделать уйму всяких дел. Например, мы с мамулей уже настрочили распашонок и ползунков, навязали пинеток и чепчиков. Моя мансарда путём перестановок, усовершенствований, обновлений совершенно преобразилась, в чём трогательно и серьёзно помогает мне отец. Он сделал потрясающую кроватку из орехового дерева, провёл мне наверх воду. Каждый день мы добавляем какой-нибудь штрих — полочку, ширму, вешалку, и это доставляет мне большое удовольствие.

Неизменно сокрушаются по поводу моей неудачной судьбы соседи, да и мои коллеги, удивляются моей энергии, весёлому спокойному нраву и непринуждённости, с которой я ношу свой вполне уже оформившийся животик. Они не знают и даже не подозревают, в чём источник моей силы и моей радости. Интересно, что сказали бы те, и другие, если бы прочитали мои записки. Скорее всего, сошлись бы на том, что у меня слегка поехала крыша. Чувствую себя, как лягушка-путешественница, которую утки несут над родным болотом, я помалкиваю о сокровенном. Иногда хочется закричать во всё горло: «До чего же здорово отсюда всё видно! Какой обзор! Какая перспектива!» Но участь незадачливой сказочной героини предостерегает меня, и я только исписываю страницу за страницей. Когда какая-нибудь мысль настигает меня, простреливает меня в компании, за рабочим столом, в троллейбусе, я завязываю памятные узелки. Бывает, вскакиваю среди ночи и никогда не ленюсь, не откладываю до утра — знаю, с рассветом всё, что было ясным, отчётливым, растворится, смажется, разбежится по закоулкам памяти, потом не отыщешь. Боюсь что-нибудь упустить, ведь не будет лавина бесконечно. А главное, мне очень важно, просто необходимо, чтобы ты не просто знал, чем наполнено каждое мгновение этого отрезка моей жизни, а понял природу, источник и смысл моего нынешнего оптимизма, совсем не похожего на «пионерский» пафос студенческих лет.

Ощущая остро неизбежность катастрофических перемен, я не испытываю ни того ужаса перед будущим, который погубил Ирину, ни стремления податься на «благословенный» Запад, в котором Олег оказался совсем не одиноким — здесь оно довольно популярно, ни твоего благородного пессимизма: «сей цветы, сажай деревья», мир всё равно провалится в Тартар.

Во-первых, сквозь пелену свершающихся со мной и вокруг меня событий я вижу причину происходящего, настолько универсальную, что бежать-то некуда, ибо причинаэта — мысами. Во-вторых, я не сомневаюсь, что причина эта преходяща. Когда-то она зародилась, ныне приближается к своему апогею и со временем исчезнет, исчерпает себя, растворится в расширяющемся человеческом сознании. Не на моём веку это будет, но будет!

Что же это за причина? Когда, почему так случилось, что на исходе двадцатого века мы буднично, за обеденным столом, обсуждаем возможность гибели цивилизации от наших рук? Да, я была глубоко не права, споря с тобой в юности. Когда мы глодали косточки наших соседей и причмокивали от удовольствия, это была в каком-то смысле необходимость, а если и жестокость, то мотивированная, а потому ограниченная. Немотивированная жестокость наших дней не имеет границ.

Какой порок скрывается за железной поступью Прогресса? И если уж мы — варвары, как любил говаривать Олег, бесспорно ли то, что нам надо поспешать вослед цивилизованным народам?

Когда осознаёшь, что всё в человеке и человек во всём, что цивилизация, во всех её проявлениях от страшных войн до великих свершений — проекция, отражение, развёртка, материальное воплощение нашего внутреннего состояния, на главный вопрос, что происходит с человеком, спокойно и деловито сбрасывающим атомную бомбу на мирно спящий город, а затем удовлетворённо размышляющим о хорошо и чётко выполненной работе, ответ может быть только один: цивилизация делает человека слепым и глухим по отношению к другим, то есть научно-технический прогрессзакрываетчеловека. Второй вопрос, может быть, ещё более важный: можно ли человека открыть заново? И только ответив на этот вопрос, мы можем заменить телячий восторг молодости обоснованным оптимизмом.

Начинается процесс отчуждения от мира, от себя самого, от своих братьев в момент грехопадения, когда, не удержавшись от соблазна, человек срывает яблоко с Древа Познания и открывает для себя дуальность мира. Естественная открытость, которая позволяла человеку ощущать Вселенную, с её многомерностью и наполненностью, как своё продолжение, и жить подобно птицам, которые знают, куда лететь и где остановиться, хоть никто не обучал их навигации и астрономии, — эта открытость нарушается, чтобы со временем исчезнуть вовсе. Мир в сознании человека раскалывается надвое: с одной стороны, безграничная махина Космоса, с другой — сконцентрированное в теле и телом ограниченное существо.

Рождённая в момент грехопадения Мысль, будущая царица времён и народов, распорядительница истории, отрывает человека от материнского лона. Каждый из нас может примерно представлять себе, как это происходит. Вообрази, что ты лежишь где-нибудь на берегу моря или на лугу среди высокой травы, забыв обо всём на свете, ощущая телом нагретый воздух, а сердцем — ритм вселенной, и вдруг чей-то возглас, чья-то речь, резкий звук привлекает твоё внимание. Ты закрываешься мгновенно. Из человека Вселенной ты превращаешься в наблюдателя. Всю бесконечность мира, которая только что была тобой, ты начинаешь воспринимать, как внешнийобъект. Ты отчуждаешься от мира.

С развитием цивилизации мгновения, когда человек сливается с миром, становятся всё более редкими, а отчуждение — всё более полным. Утрата связи с космическими энергиями лишает человека равновесия, делает его похожим на раздираемого противоречиями кентавра, полного решимости преодолеть двойственность своей природы с помощью Мысли. Мысль всячески поддерживает эту веру, она угодливо и охотно помогает человеку решать самые разные проблемы, в то же время, обретая над ним всё большую власть. Под её неусыпным оком человек, как ребёнок — игрушку, разбирает мир на всё более мелкие детали, пребывая в вечной иллюзии, что создаваемый им из этих деталей эрзац-мир будет совершеннее, комфортнее, прекраснее того, что он разбирает.

Незаметно человек оказывается в капкане. Будучи убеждённым, что цивилизация делает его всё более свободным, он не замечает, как его опутывает бесконечное количество зависимостей от технологических новшеств, навязываемых представлений, трудно распознаваемых манипуляций, наконец, от самой хозяйки положения — Мысли. Она увязывается за человеком повсюду, вникая во все мелочи его жизни, не оставляя его ни за столом, ни в постели, ни во время отдыха. Наконец, наступает момент, когда человек начинает отождествлять себя с Мыслью. Только на генетическом уровне в нём остаётся неутолимая жажда, неизбывная тоска по тем временам,

…Тем дням, когда в жилище света

Блистал он, чистый херувим,

Когда бегущая комета

Улыбкой ласковой привета

Любила обменяться с ним.

Когда сквозь вечные туманы

Познанья жадный, он следил

Кочующие караваны

В пространстве брошенных светил;

Когда он верил и любил,

Счастливый первенец творенья!

М.Ю. Лермонтов

… … …

Наделив человека способностью отделять себя от мира, а мир дифференцировать на части, обозначая их теми или иными символами, оценивая их мой или иной мерой. СС кладёт начало мельтешащему дроблению человеческого сознания, что в конечном итоге приводит к великомуложномупротивостоянию всего против всего и всех, великой ложной войне человека с самим собой внутри сферы своего сознания. Ложность, бессмысленность, аутогенность этой войны, которую мы называем борьбу Добра со Злом, доказывается очень просто. Доведись погибнуть нашей цивилизации, всё останется по-прежнему в поистине прекрасном мире. Будет гореть солнце, с грустью взирая на плоды нашего саморазрушения, будет дышать Земля, вздымая океаническое дно и опуская в свои горячие недра горы, будут распускаться по весне цветы, а осенью падать листья…

Совсем не обязательно мыслить масштабами планеты, цивилизации. Усугубляющееся день ото дня противостояние знакомо каждому из нас. Разве мы вольно или невольно не противопоставляли свои помыслы, дела, свою внешность кому-то или чему-то, что, по нашим представлениям, является менее верным, достойным или красивым? Например, соседям, начальству, правительству, людям с другим цветом кожи, другим разрезом глаз, другими манерами — одним словом, другим набором идентификационных качеств, признаков? Этот изнуряющий принцип взаимоотношений с окружающим миром — не стиль жизни отдельных людей или народов. Самоутверждениечерезпротивостояния — способ существования нашей цивилизации, источник энергии её развития. Конфронтация — наиболее привычное для человека и человечества состояние. Всё — от исторических изысканий до смелых экскурсов в будущее современных фантастов пронизано мотивом нескончаемых войн. Явление Христа и Будды, их попытки привить смирение, соединить в душе человеческой землю и небо только обозначили некий ориентир, будто поставили маяк на дальнем берегу. Прошедшие тысячелетия не приблизили нас к зовущему мерцающему свету. Напротив, человек становится всё более враждебнымсамомусебеимиру. В сравнении, скажем, с древними эллинами, которые кажутся нам цельными, гармоничными, непосредственными, наш современник выглядит настоящим неврастеником, в котором рядом с верой в своё всемогущество уживается комплекс неполноценности, рядом с обилием разрозненных сведений о мире — ощущение неполноты бытия, рядом с ускорением жизненных ритмов — медленность созревания души. Душа обманута, забыта, оттеснена в резервации искусств, религий, мистических верований, и всё основное в жизни человечества совершается почти без её участия.

Эволюцию человечества от главной драмы грехопадения до критической точки распада сознания и возможного самоуничтожения можно проследить на примере становления отдельной личности. Ребёнок не ведает злобы, не отделяет себя от мира. С открытой улыбкой, любовью и полным доверием он глядит на мир. С одинаковой нежностью он готов прижать к себе и королевского пуделя, и шелудивого дворнягу. Он не видит разницы между благородным рыцарем и кровавым бандитом, и если бы могло так случиться, что мир вернулся бы в своё раннее детство, мы бы с изумлением обнаружили, что ненависти в мире не существует, как её не существует в сознании ребёнка.

Но выбор сделан давным-давно. Маленький человек покидает солнечный Берег, где он ещё — дитя мира, и ступает на территорию, где почти безраздельно царствует Ум. Он отделяется от мира, словно капля — от океана, только медленно, будто нехотя и словно океан не хочет её отпускать. Но вот капля отрывается, и она уже — не океан. Она уже обособилась, и теперь главным её стремлением будет утверждение собственной индивидуальности, для неё самоутверждение — свобода, победа, и подмена космической безграничности крохотным мирком собственных умственных построений происходит незаметно, безболезненно. Зеркальный шар, из которого невозможно увидеть, услышать другого, формируется постепенно из первого отторжения мира, из гордыни по поводу умственного постижения сути явлений, из накапливающейся информации, удовлетворения получаемым комфортом, профессиональной замкнутости, узости мировоззрения…

В детстве мы часто дарили друг другу маленькие безделушки, упакованные в огромное количество обёрток. Во взрослой жизни за многослойными оболочками мы тоже часто не можем угадать, что внутри, хорошо различая лишь фантики и надписи на них: дворник, генерал, коммунист, оппортунист.… Невидеть легко трансформируется в ненавидеть. Ненависть по классовым, идейным, религиозным, политическим мотивам — чистейшая химера Ума. Настоящий кошмар нашего времени — не ядерное и не химическое оружие, а закрытый, обусловленный умственными мерками человек.

Для личности зрелой, свившей кокон своего мировоззрения, горизонты других индивидуальных миров бывают так же недосягаемы, как для человечества — далёкие звёздные системы. Её сознание перемещается в собственной системе координат, в которой оси — её собственные представления о добре и зле, о справедливости и несправедливости, о красоте и уродстве.

Бесконечное множество точек отсчёта приводит к тому, что каждый человек с разных точек зрения оказывается либо средоточием добра, либо воплощением зла, поэтому не только клич «бей неверных!» никогда не устаревает, но и понять, кто с кем и за что борется, не представляется возможным — просто идёт вечная война. Чем отстранённее, чище, рафинированнее выстраиваемые сознанием системы, тем выше степень непримиримости и вражды, тем более ложной, неестественной является мотивировка насилия. В этой странной, непрекращающейся войне сама ненависть часто оказывается излишней. Чтобы кого-то принизить, растоптать, уничтожить, бывает достаточно равнодушия, небрежности, брезгливости, эгоцентризма, даже не обязательно гипертрофированного — просто обыденного представления о том, что сосед в меньшей степени заслуживает и достоин благоденствия или самого существования, чем ты сам. Эгоцентризм, впрочем, играет с человеком злую шутку, и чем сильнее он выражен, тем злее шутка. Казалось бы, стоит собственные удовольствия и удобства возвести в ранг первейшей необходимости, а всё, что мешает, признать лишним и опасным, как путь к счастью или, как минимум, к удовлетворённости, будет открыт. Кто и когда ни хаживал по этой дорожке, счастья там не находил. Проблема в том, что человек по своей природе — существо космическое, в ограниченном пространстве эгоцентризма он начинает задыхаться, его охватывает непреодолимое стремление либо опереться на что-то вовне, либо распространить себя, своё влияние, своё присутствие, свою так называемую власть как можно шире, и, наверное, чем меньше внутреннее пространство, внутренняя свобода, внутреннее равновесие, тем сильнее жажда наслаждений, богатства, чинов, всеобщего внимания и признания, как будто можно утолить голод сосанием пустышки.

Мне кажется, накопление интеллекта, когда оно не связано с гармонизацией душевного состояния — такая же пустышка, как и материальное стяжательство. Если попытаться заглянуть поглубже, под завесу внешних событий, не увидим ли мы в Изверове внутреннюю пустоту, которую он тщательно скрывал, скорее всего, даже от самого себя? Его не могла не раздражать, пусть на подсознательном уровне, неуловимая и необъяснимая, свойственная не только мне, Рене, Лёшке, но в разной мере всем завсегдатаям «кабачка» духовная насыщенность и глупая, бессмысленная, с его точки зрения, но устойчивая наша преданность чему-то нематериальному, неосязаемому, как будто и не существует вовсе, но странным образом дающим явное преимущество и несущему настоящую радость.

Думаю, эта странность была для Олега камнем преткновения. Он должен был доказать, что все наши прекраснодушные идеи и светлые устремления ничего не стоят и могут быть разрушены одним лёгким изящным движением. Не потому ли Запад так стремится овладеть Востоком, что ему, при всей его материальной мощи, так недостаёт пронизывающей Восток жизненной силы?

Об удивительном эгоцентризме человеческой натуры, о глухоте большинства из нас по отношению друг к другу ты писал мне ещё в ранних письмах, ссылаясь на Монтеня и собственный опыт. И когда на Севере я пыталась свести концы с концами, ты предостерегал меня от излишней прямолинейности и ложных надежд. Ты всегда был ближе к Истине, к жизни, к пониманию людей. В глубине души я сознавала твою правоту, по крайней мере, ощущала глубину твоих суждений. Почему же я так отчаянно спорила? С одной стороны, ничего вразумительного я сказать не могла, и была наверно похожа на пичугу, радостно прыгающую по веткам и безумолчно выкрикивающую гимн бытию. С другой — раз вознамерившись в детстве найти ответ на вопрос: «почему» и уверовав, что это мне, безусловно, удастся, я всё, что встречалось на моём пути, всё, что со мной происходило, воспринимала сквозь призму своей миссии. В оттенках, сложностях, тупиках человеческих взаимоотношений я невольно искала подтексты и подсказки. Если бы не случившаяся со мной драма, я так бы и не увидела в северянах своих братьев, точно так же, как и я, в чём-то праведных и мудрых, а в чём-то грешных и тупых. Я рассматривала бы их, как иллюстрации в интересной многообещающей книжке и вообще жила бы полуправдой, находясь слегка в стороне от жизненного потока и возможно, больше любя слова, чем их смысл.

… … …

Я уже не езжу в командировки — скоро декретный отпуск. Зато по городу могу бродить бесконечно. Не могу надышаться осенним ароматом, тревожным покоем увядающей красоты. Особенно хорошо вечерами. На тротуарах лежат прихваченные желтизной влажные кленовые листья. Над ними простирается туман, подсвеченный тусклыми фонарями и прикрытый вуалью из теней оголённых веток. Внизу под холмом лежит неугомонный город. Сквозь парк видны его разноцветные огни, а за ними — мглистая даль, за которой — странно подумать! — не полощется море. Люблю окунать голову в золотой дождь осеннего листопада, и чувствую, что не в силах передать это волшебство, эту музыку Вселенной. Но если бы в кладовых нашего богатейшего языка, среди бесчисленного множества слов — пёстрых, однотонных, строгих и вычурных, потускневших от времени и возникших недавно, ещё сверкающих новизной, я нашла бы самые точные и нужные слова и сплела бы из них тонкий кружевной узор, всё равно не получилось бы так прекрасно, как этот туман, как этот пронизывающий душу закат. И мне хочется воскликнуть: не изумляйтесь строкам, воспевающим мир! Изумляйтесь миру, воспетому в этих строках!

С тех пор, как Любовь начала расширять моё сознание и на меня хлынул поток неизведанного, нередко я испытываю отчаяние от того, насколько открывающаяся мне картина мира полнее, насыщеннее, обширнее, многограннее, красочнее того, что мне удаётся выразить словами. Как будто океан пытаешься втиснуть в плохо ли, хорошо ли сработанный, но завершённый, имеющий конечный объём сосуд. Но может быть, именно через это отчаяние, через ощущение необъятности, невыразимости того, что предстаёт перед моим внутренним взором, через осознание беспомощности слов я постигаю суть Интеллекта, природу его ограниченности, которую так хорошо чувствовал Реня и которую гениально выразил Афанасий Фет своей формулой «Мысль изреченная есть ложь».

По отношению к зашифрованной где-то в небесных матрицах Мудрости Мира человеческая Мысль подобна отражённому в осколке зеркала или стекла зайчику — сколько бы их ни было, они не могут заменить Солнце, и каждый из них освещает лишь точку, на которую он направлен.

Отдельные картинки — факты, данные наблюдений и экспериментов, реальные события и пр. — Мысль подвергает Анализу, а затем результаты нанизывает на тонкие прочные нити Логики. Одной нити бывает достаточно для линейного мышления — основы ортодоксальных учений. Соединение нескольких нитей делает мышление широким, но плоским. Сложные многоплановые конструкции позволяют мыслить объёмно. Но как бы далеко ни простирались нити логических рассуждений, как бы точно ни были пригнаны их звенья, какими бы стройными, убедительными, даже безукоризненными ни казались предлагаемые теории, это всего лишь замкнутые на самих себя конструкции в бесконечном объёме мироздания. Даже несравненная Математика, с её поразительной способностью проникать в самые потаённые уголки Вселенной и низводить до формул самые, казалось бы, не формулируемые явления, даже великая и прекрасная царица наук не в состоянии охватить все планы, все измерения, все странности, она даёт лишь тонкий намёк на один из ликов Истины. Самое гениальное учение, самый незыблемый постулат — всегда и, безусловно, частность. Они верны лишь в определённом объёме пространства на определённом промежутке времени, при определённом ракурсе взгляда.

2 х 2 = 4 — это частность,

значит, 2 х 2 4.

Что логично, по сути, неверно, ибо нет логики всеобъемлющей.

Между строго очерченными рамками научной концепции и всеобъемлющей полнотой вечно обновляемого бесконечного мира всегда существует непреодолимое противоречие, и нам следует об этом помнить, когда мы, убеждённые во всемогуществе Интеллекта, хоть уже не раз оставленные им в дураках, как инкубаторные цыплята за искусственной мамой, след в след тянемся за очередной безошибочной идеей.

Такой идеи, такой общественно-политической формации, которая сделала бы нас счастливыми и свободными, не существует и не может существовать, пока они формируются усилиями Интеллекта и осуществляются на фоне научно-технического Прогресса, стремительно суживающего сознание, отчуждающего человека от мира и от самого себя.

Конечно, в сравнении с «ежовыми рукавицами» фашистского или, скажем, нашего, коммунистического, режима, о демократии можно сказать, что она — в лайковых перчатках, но как бы ни было комфортно человеку в рамках правильно и даже гуманно выстроенной системы, между человеком, как существом Космоса, и узко ли, широко ли, но строго очерченными правилами игры (конституция, юриспруденция, полиция, иерархия, армия и пр. и пр.) всегда возникает напряжение, которое при разрушении или смене рамок может проявиться совершенно неожиданным образом. Кроме того, человек, привыкший жить согласно требованиям системы, легко подвержен манипуляциям с сознанием. Пример Германии говорит о многом. Но было бы иллюзией полагать, что с другими народами не может произойти ничего подобного. Цивилизованный человек в благополучном государстве годами и десятилетиями может вести себя вполне пристойно — не плевать на газон, платить налоги, ходить в церковь, но это благопристойность льва в вольере. Когда Хемингуэя спросили, много ли в Америке фашистов, он ответил, что много таких, которые и сами не знают, что оно фашисты. Слова Хемингуэя характеризуют не конкретный народ, а особенность закрытого человека.

Чтобы мы перестали быть опасными друг для друга, чтобы мы спокойно вздохнули на нашей планете и с надеждой посмотрели в будущее, нужны всего две вещи: прекращениераспадасознания и преодолениеограниченностиИнтеллекта.

Но что послужит той живой водой, которая, окропив осколки нашего взорванного сознания — фрагменты, нити, цепочки, картинки, теории, науки, нации, страны, города — всю эту мешанину, порождённую разделительной и созидательной силой Интеллекта, сможет воссоздать из них единый неповторимый мир и вернёт нам способность ощущать себя неотделимой частью этого мира?

Ты скажешь: нет такого, всё равно останутся тень и свет, земное и небесное, низменное и высокое, прошлое и будущее, а значит, вечный бой, неискоренимый антагонизм, вечное противостояние. И я бы, может, согласилась с тобой.

Но со мной случилось то, что вывело меня за рамки всяких рассуждений.

Я помню день, когда это произошло. С моим напарником почвоведом Андреем Гордейчуком мы проводили рекогносцировку под мелиорацию огромного колхозного поля. В обеденный перерыв мы сели отдохнуть на тропинке, пересекающей майскую изумрудную зелень, и вдруг я оказалась внутриСолнца, не горячего раскалённого шара, а сплошного сине-золотого сияния. Всё было захвачено и пронизано лучами, и не было границ между дрожащим от зноя воздухом и тянущимися вверх стеблями растений, между тишиной и песнями зависших в небе жаворонков, между мною и остальным миром, как если бы я сама была и пылью на дороге, и звенящими в небе голосами, и сидящим рядом Андреем, который удивлённо смотрел, как я с совершенно отсутствующим видом улыбаюсь, неизвестно чему. Уже знакомое мне ощущение тождественности с миром, когда удивительным, непостижимым образом всё совмещается со всем и растворяется в одной-единственной точке, расположенной моём сердце, — это ощущение неожиданно и абсолютно без участия моего сознания трансформировалось в слово Бог.

Ты же знаешь, я выросла в атеистической семье. Впрочем, мамочка моя, думаю, верует, не знаю, как, но душа её полна Божественного Света. Однако, никогда ни прямо, ни окольными путями не подводила она меня к вере, как и никто другой. В этом отношении моё сознание было девственно чистым, как белый лист бумаги. В филиале, где я работаю, один лишь мой непосредственный начальник Илья Фёдорович, человек мудрый, весёлый, неутомимый и очень добрый, открыто провозглашает свою принадлежность к христианству. Изречения из Библии у него припасены на все случаи жизни, за стол он не садится без «Отче наш!» и крестного знамения, а перед Рождеством набивает карманы мелочью для ребятни, распевающей колядки под его окнами в деревне недалеко от Малгородка. Я никогда не задумывалась, почему он, человек просвещённый, не стал, как мы, безбожником, но мне кажется, религиозность — естественное состояние его духа, он просто воспитан в христианской традиции. На меня же вера обрушилась, как тропической ливень, как звездопад. То есть я не могу сказать, что это вера. Это абсолютное, ничем не опровергаемое знание. Я знаю, что Бог естьвсё и всё есть Бог. То есть мир Божественен во всех его проявлениях. Нет ни одного существа, былинки, точки в мироздании, материальной или не проявленной, которая была бы не Божественна. Это так очевидно! Всё вокруг, на что ни посмотри, кричит, поёт, повествует об этом.

Вот хотя бы мой парк. Я навещаю его почти каждый день, наблюдая картины постепенных приготовлений к зиме. В эту пору там тихо, безлюдно. Листва желтеет, багрянеет и опадает, прозрачное, прохладное небо становится ближе удивлённым глазам. Солнце льётся на землю почти беспрепятственно сквозь облетевшие полуголые кроны. По тропинкам, петляющим между осин, берёз, буков и клёнов я направляюсь к своему алтарю — могучему старому дубу. В синей безоблачной вышине краснеют его пока ещё крепкие глянцевые листья, нанизанные на лучи бесстрастного солнца. Среди облетевших клёнов он стоит, словно король среди поредевшей свиты или полководец перед потрёпанной в сражениях армией, но будто не ведая об этом, не нарочито надменен, а спокойно красив. Вот совершенство, думаю я. Ничто ничему не противопоставлено, ничто ничем не угнетено, каждая клеточка — свой урок, своя служба, свой, ничем не заменимый элемент общей красоты. И осень для дуба — вовсе не пора уныния. Даже когда разгуляются непогоды — задождит, заметелит, приморозит, он будет исполнен сдержанного достоинства — просто в соответствии с положением планеты на орбите он умерит жизненный ритм. Как и весь окружающий его парк. Как все леса, окружающие город. Как вся Природа в этом уголке Земли под этим Божественным небом. Что здесь можно подправить, улучшить, украсить или замедлить? Всё точно, своевременно и прекрасно. Всё — Бог. Вот, медленно кружась, падает лист — это Бог. Нарушая тишину резким скрипучим карканьем, на ветку садится ворона — это Бог. Бог — первые лёгкие снежинки неповторимой красоты. В детстве я поражалась безукоризненным геометрическим формам, ажурности и симметрии этих крохотных созданий, мгновенно тающих на ладони и растворяющихся в небытии. Теперь мне понятны истоки этой красоты и не потому, что я изучала кристаллографию, я понимаю, что прекрасное — отражение внутреннего совершенства Бога. Всё — совершенство. От каждой неприметной колючки при дороге и каждого муравьишки, погружённого в свои нескончаемые заботы, до огромного пульсирующего тела Земли — всё самим фактом своего содружества и существования отражают внутреннюю ограниченность мировых связей, их подчинённость некому величайшему замыслу. На Земле, как у доброй хозяйки в доме, всё на своих местах, всё рационально, взвешено, безошибочно. Реки текут в нужные стороны, вулканы извергаются в точно отмеренный для них час, тропические бабочки никогда не устремляются к полюсам, белые медведи не мигрируют в тропики. Земля, вместе со своими братьями и сёстрами, движется вокруг Солнца, Солнечная система описывает правильный эллипс вокруг центра Галактики за 220 миллионов лет. Другие бесчисленные Вселенные, не сбиваясь с ритма и не нарушая общего строя, ведут хороводы в бесконечных далях Мироздания. И если даже как будто случайно мелькнёт в небе комета, упадёт звезда или зародится новая, это всегда отражение абсолютной необходимости, одно из звеньев, одна из граней жизниБога.

Пока мироощущение человека целостно, для него нет проблемы веры или неверия, существования или несуществования Бога. И Адам, и современный ребёнок в нежном возрасте — сам Бог, с его неуёмной радостью бытия, всеобъемлющей любовью к миру и неисчерпаемой творческой энергией. Источником моих детских снов и постоянного ощущения счастья в те незабываемые времена, как мне теперь становится ясно, было подсознательноезнание не просто о существовании Бога, но о слитности с Ним, неотделимости от Него.

Мысль отторгает человека от Бога и Бога от человека. И верить, и не верить в Бога можно только Умом. Ум то водружает Бога в загадочную обитель на небесах, то втискивает в некие ритуальные земные предметы. Он придаёт Богу облик то небесного светила, то человека, то зверя, окружает Его сонмом богов рангом пониже, то выставляет Бога всепрощающим добряком, то наделяет способностью гневаться и наказывать. Но как бы то ни было, Бог в умственных представлениях всегда существует отдельноотчеловека. То есть выходит, что человек сам по себе, Бог сам по себе, а мир — сам по себе, и между ними — невероятно сложные запутанные иерархические взаимоотношения. К Богу можно взывать, молить Его о помощи, о благоденствии, о победоносном окончании войны, просить у Него благословения на самые различные дела, а в случаях, когда представления о Его гуманности, милосердии, непременной благосклонности к нашим молитвам не совпадают с реальностью, можно отрицать Его существование или даже подвергать проклятьям.

При таких взаимоотношениях с Богом неизбежно возникновение вопросов, на которые нет ответов.

Где живёт Бог? Если невообразимо далеко, то каким образом на протяжении тысячелетий многие люди общались с ним, слышали Его голос, ощущали его присутствие? Как из такого далека Ему удаётся следить за периферией своих владений, где, в самом деле, периферия или её вообще нет? Если же предположить, что некоторые процессы в некоторых провинциях Он пускает на самотёк, разве работал бы так безотказно и отлажено вселенский механизм? Ведь известно же, что «мышка бежала, хвостиком махнула…»

Как выглядит Бог? Солнце ли это? Или один из пророков, приходивших на Землю, чтобы возвестить Божественное слово? Или нам не дано даже вообразить, каков Он на самом деле?

Какой Бог настоящий — тот, которому поклоняются на Западе, или тот, в которого веруют на Востоке? Тот, который обитает в храмах цивилизации, или тот, с которым почти свободно общаются полудикие племена?

Если Бог — Надежда, Милосердие, Справедливость, почему «всего прочнее на земле печаль», как сказала Анна Ахматова?

Если за Богом всегда последнее слово, что значит тогда человеческаяволя, гений, талант?

И что за странная штука бессмертие, о котором так много спорят и так страстно мечтают люди?

Постижение Божественности мира всё ставит на свои места. «Бог всюду и везде», как сказал Ибн Аль Фарид. Когда в нашей домашней библиотеке в томике средневековой поэзии я обнаружила эти стихи, со мной творилось примерно то же, что когда-то на Севере, когда я узнала, что ты приедешь. Я прыгала, плясала и пела, только обнимала не Дарью и Реню, как тогда, а свою бесценную мамулю, которая, конечно же, не понимала, что происходит, но радовалась вместе со мной — радовалась моей радости.

Потом я убеждалась неоднократно, правда, пока лишь в книгах — не наяву, что озарение, возвращение к Богу — не такое уж редкое событие, и каждый раз испытывала восторг не потому, что нуждаюсь в подтверждении своей правоты — в сердце моём не возникает и тени сомнения — просто возникает небывалое прежде чувство, что в мире существует и разрастается некое братство, братство Веры и Надежды.

Но Ибн Аль Фарид встретился на моём пути первым. Томик, открытый на такой важной для меня странице, долго лежал на моём столе, и я обращалась к нему при каждом удобном случае, пока не выучила стихи наизусть:

Ваш бог один? Но не внутри — вовне, -

Не в вас, а рядом с вами, в стороне?

О, ад разлуки, раскалённый ад,

В котором все заблудшие горят!

Бог всюду и везде. Ведь если он

Какой-нибудь границей отделён,

Он не всецел ещё и не проник

Вовнутрь тебя, — о, бог твой невелик!

Бог — воздух твой, вдохни его, и ты

Достигнешь беспредельной высоты…

***

Давно поняв, что цель и смысл пути –

В самом себе безмерное найти…

***

И дух постиг, освободясь от мук,

Что никого нет «рядом» и «вокруг»,

Нет никого «вдали» и «в тишине»,

Все дали — я, и всё живёт во мне…

Ибн Аль Фарид

_ _ _

Ещё более сильное потрясение я испытала, прочитав в Евангелии от Иоанна: «Бог есть дух…». Илья Фёдорович, у которого я на время взяла Библию, в ответ на мои восторги сказал, что из всех евангелистов Иоанн наименее достоверен. Может быть, и так, если иметь в виду исторические факты. Но суть! Когда и кем ещё была найдена такая ёмкая, сжатая, точная и краткая формула Божественногоначала во всём сущем?

Библейский слог неповторим, невозможно даже приблизиться к его лаконизму, светлому звучанию, родниковой чистоте, смысловой подлинности. Но одно могу сказать точно: в этих трёх словах выражено всё, что я почувствовала в тот майский день, сидя на тропинке под ещё не выцветшим от жары синим небом. Слов не было, не было мыслей, но вдруг открылось, что все ощущения и звуки, все события прошлые, настоящие и будущие, все миры — далёкие и близкие, видимые и невидимые в каждый миг своего бытия или небытия — всё, что бы то ни было, не просто сосуществует, взаимодействует, составляет единое целое, удерживается в равновесии неиссякающей неведомой силой, но так же, как и сама эта сила, происходит из бестелесной, незримой, неосязаемой и может быть, никакими ухищрениями неуловимой субстанции, в которой, как в безбрежном и бездонном океане, плавают бесчисленные Вселенные, зарождаясь и проходя свой эволюционный путь от начала к концу и вновь от конца к началу, и которую по слепоте своей, по невежеству мы называем пустотой.

Ещё в детстве, просыпаясь в своей мансарде, я подсознательно знала, что поднимающаяся во мне волной радость не только и даже не столько от того, что под окном цветёт жасмин, на узком скошенном потолке играют солнечные блики, зимой по заиндевелым веткам прыгают озабоченные снегири, и в любое время года снизу доносятся волшебные запахи мамулиной стряпни.

Тогда и много раз потом я чувствовала, как прямо в моё сердце льётся энергия, неизвестно откуда и отовсюду. Особенно сильным бывало это ощущение на Севере. Когда вокруг только голые скалы да бесконечная тундра с застывшими снежными гребнями, и кажется, отрываешься от земли и нечему согреть сердце, не за что зацепиться взглядом, бывает, отринешь пустую тревогу, назойливые мысли, ненужные напряжения и вдруг остановишься ошеломлённо, ощутив, как из этого ледяного безмолвия, бескрайнего царства холода, бесстрастно гнетущего всё живое, буквально со всех сторон внутрь пробивается энергия такой силы, что мгновенно превращаешься в жаркую, растекающуюся в пространстве каплю. Мне, признаться, никогда не удавалось удерживать это состояние дольше одной минуты — мысли, те самые мысли, которыми тоже, кажется, насыщено всё вокруг, начинают тормошить, рассредоточивать внимание, требовать действий, перемещений, хлопот… Кто знает, может быть, именно мысли спасали меня тогда, но эти минуты незабываемы, словно они выжгли в памяти метки: мол, запомни, и когда придёт время извлеки из тайников, что я и делаю сейчас. Я вот думаю: может быть, то, что происходило со мной отчасти похоже на сосредоточенную молитву, когда человек, отгородившись от суеты, погружается в животворящий Божественный дух, о котором говорит Иоанн. В нём скрыта не имеющая имени таинственная энергия, которая питает все миры, в нём закодирован универсальный закон поражающей наше воображение нерушимой вселенской гармонии. Он — источник жизни, источник радости, он — сама Жизнь и сама Радость, он — Бог, вечно живой, не имеющий границ, многоликий и непостижимый. Признание непостижимости Бога-Духа не грустно, не горько и не унизительно, когда ощущаешь себя Его бессмертной частицей, ибо как можно умереть в бессмертном?

Из живого — живое. Живо всё, что рождено из окружающей нас невидимой субстанции — из Духа святого — кристаллы, вулканы, облака, васильки, горы, посланцы далёких небесных тел метеориты и сами небесные тела. Мертво то, что не восходит к Божественному Духу, что создаётся вне связей с живой природной средой и отторгается ею, как чуждый и смертельно опасный для неё хлам.

Не были б мы так слепы и самонадеянны, мы давно уже перестали бы спорить о том, когда, из чего, при каком случайном стечении обстоятельств на Земле возникла жизнь, была ли она когда-нибудь на Луне и есть ли сейчас на Марсе. Мы бы заметили, что столь поразительно точная пригнанность друг к другу находящихся в непрерывном движении деталей Мироздания от необозримых галактических структур до невидимых потоков невидимых частиц, столь явное постоянное гармоническое их взаимодействие могут свидетельствовать лишь об одном — что Мир — живой, и перестали бы удивляться, что старательно создаваемый нами порядок так ненадёжен и уязвим в сравнении с непоколебимой устойчивостью мирового хаоса.

Смерти нет в Божественном Мире, есть лишь бесконечные переходы из одной фазы в другую частиц Божественного Духа, каждая из которых уникальна и неповторима.

В нас, по мере нашего отпадения от Бога, то есть по мере того, как мы закрываемся, эта вечно живая частица Божественной субстанции проявляет себя по-разному и с разной силой.

Она питает Искусство, которое, не будь оно напоено животворной энергией Духа, было бы мертво и не воздействовало бы на нас так сильно. Не только в самом интегральном из всех видов искусства — Музыке, но и в подлинно поэтическом Слове, в живописи, зодчестве нетленно лишь то, что насыщено Духом. Интеллект только систематизирует импульс, придаёт ему пригодную для воспроизведения и восприятия форму. За чрезмерностью формы чаще всего — пустоцвет. Творение искусства невозможно придумать. Сочинитьсимфонию означает записать в знаках, символах то, что звучит в душе. То есть придумать, конечно, можно всё, что угодно. Но придуманноемертво, оно и восприниматься будет только умом, не волнуя, не затрагивая сердце.

Помню, на абонементных концертах в филармонии, куда мы ходили едва ли не всем курсом, у меня замирало всё внутри, и по спине пробегал холодок, и страшно было упустить хоть один звук. И это не было восхищение исполнительским мастерством или достоинствами музыкальных шедевров, ведь до Славгорода я почти не была знакома с мировой классикой. Ощущения были похожи на те, что я испытывала в горах или в тундре. Наверное, то же самое испытываешь ты, слушая Бетховена или Шаляпина. А походы в Большой Музей искусств! Клянусь, я сама тогда не понимала, почему я застываю у полотен импрессионистов. Может быть, меня поражала размытость контуров, солнечная прозрачность предметов материального мира, которая не могла появиться, как особенность техники живописания — импрессионисты таквидели мир, как его чувствовали.

Произвольно, усилием Мысли не может родиться и религия. Религиозное чувство в человеке неистребимо потому, что оно рождается и питается Божественным Духом, который мы ощущаем как доносящийся из самых глубин нашего существа неумолчный шёпот, определяемый нами, как беспокойный голос совести или души. У меня это всегда было, как часовой механизм, помнишь, я писала тебе: «так — так» или «не так — не так»? Мне кажется, если не заглушать насильственно этот голос, этот сигнал, каждый человек может, погрузившись в себя, понять, так он поступает или нетак.

С тех пор, как, распрощавшись с солнечным детством, человечество начало карабкаться на гору Эволюции, блуждая в дебрях познания мира и себя, каждый народ и даже каждый человек идёт своей дорогой и оказывается в разной степени удалённости от подножия и вершины. Кто-то забрёл в чащу совсем недавно. Он уже отгородился от мира, но ещё пронизан ощущением его Божественности и готов поклоняться молнии, ручью, Солнцу. Кто-то уже начал догадываться, что поведение окружающего мира, то есть природные явления, обусловлены некой невидимой могучей силой, с которой следует обращаться осторожно и почтительно, и стал ассоциировать её с разного рода духами.

А кто-то оказывается способным внимать Божественному Глаголу и внятно передавать услышанное другим.

И как бессмысленно утверждать, что могучий дуб посреди поляны имеет больше прав на существование, чем цветущие под ним одуванчики и ромашки, так невозможно определить единственную религию, предав анафеме и искоренению другие. Все религии — память о единомБоге и путь к единомуБогу.

Утверждение, что религии возникают из страха перед суровой Природой, как и формула «религия — опиум для народа» всё ставят с ног на голову, меняя местами причину и следствие. Как вешки, выставленные вдоль дороги, чтобы не забыть о Начале, об истоках, религии в своём естественном разнообразии нередко являются тем единственным веществом, которое способно собрать воедино распадающееся сознание.

Интенсивно развивающийся человек не может долго питаться соками одной религии. Сила развития Духа неизбежно выталкивает его за рамки исходных представлений, и чем больше он узнаёт, тем шире перед ним открываются горизонты. Максимальное усвоение религиозного опыта приводит к его полному синтезу, и наступает момент Истины, момент нового открытия единого Бога. Наверное, это случается с человеком вблизи вершины, (с которой, кстати сказать, легко скатиться вниз), и оглядываясь назад, на уже пройденные петляющие извилистые тропы, по которым бредут его братья, он с полным правом может воскликнуть: не торопитесь, не сталкивайте друг друга, вы все в своё время придёте на верх, и перед вами откроется бесконечность, пока не видимая для вас!

… … …

Со мной случилось совсем другое. Сама того не ведая, я перескочила через несколько или через много ступенек, и, скорее всего, это не произошло бы, будь моё сознание узко религиозным. Может быть, и всему нашему народу суждено пройти через атеизм, чтобы с чистого листа уверовать в Божественность мира, а не отдельных его явлений или личностей.

Чувствую ли я себя на вершине? Нет. То есть может быть и да, но меня не оставляет ощущение, что проникла я сюда контрабандным путём и устроилась на каком-то крохотном выступе, как в детстве над морем. Удержусь ли? Не знаю. Знаю только, что для этого нужно очень много сил. Зато я могу успеть рассказать тебе, чтоотсюдавидно.

Здесь нет религии как таковой. Даже если бы она возникла, как сплав, как синтез всех религиозных представлений и знаний и сводилась бы к поклонению единому Богу, как воплощению Добра, Милосердия и лучезарного Света, осталась бы непреодолимой пропасть между Ним и человеком, между человеком и миром. Непременно остался бы и Дьявол, специально изобретённый человеческим умом, чтобы хоть как-то объяснить, почему всесильный и всевластный Бог допускает неимоверные безобразия, то есть осталась бы необходимость бороться с коварством и злобой тёмныхсил. Осталась бы возможность для Ума относить к тёмным силам всё и всех, что и кого он сочтёт неугодным. То есть — война. Опять — война!

Война всегда до тех пор, пока существует хоть одна деталь, хоть один элемент мира, пусть даже самый крохотный и кажущийся ничтожным, который мы отвергаем в нашем сознании.

Отождествление Мира и Бога означает, что мы принимаем Мир таким, каков он есть, и, признавая непостижимость Бога, невозможность увидеть своим ограниченным зрением ЕгоЛик, видим Его во всех ЕгоБожественныхпроявлениях, а потому мы избавлены от ненависти, от привычки к противостояниям и противопоставлениям.

Мы понимаем, что нет чужой судьбы, чужих детей, чужих народов, чужих территорий. Понимаем, что нетвиноватых — есть заблудшие, слепые, не успевшие открыться и тяжёлую обязанность судить и обвинять заменяем обычаем жалеть и прощать.

Отпадает и необходимость в религии, как в поклонении чему-то или кому-то единственному. Остаётся только Божественная сущность — начало и предел всех миров, и великийБожественныйзакон — источник и причина гармонии и совершенства Мира.

Закон этот не может быть нарушен. Если где-то случается сбой, с абсолютной неизбежностью происходит восстановление — нивелируется то, что чрезмерно развилось и тем способно разрушить устойчивое равновесие, и, напротив, усиливается оказавшееся угнетённым. Всё, что входит в противоречие с Божественным Законом, сметается с неумолимостью рока, и то, что мы склонны воспринимать, как возмездие, на самом деле не гнев БОГА, а непреложность и неумолимость Божественного Закона. Нет такой хитрости, которая могла бы этот Закон перехитрить, нет такой мудрости, которая позволила бы Его обойти. Если порой создаётся впечатление, что игра в прятки с Богом удалась, это просто означает, что нам известна не вся правда или для правды ещёнепришловремя, не пробил час Истины. Закон универсален и в полной мере применим к цивилизации в целом, к отдельным народам и к каждому из нас, то есть наши ожидания могут быть оправданы лишь в той мере, в какой они подготовлены всем ходом предшествовавших событий и всеми особенностями взаимоотношений с окружающим миром. Вода не закипит, если её не подогревать. Пшеница не вырастет, если не возделать почву и не бросить в неё зёрна. Если мы предаёмся греху, наши мольбы о счастье лицемерны и бесплодны. На что мы можем рассчитывать, не прилагая усилий?

Помню, однажды Антоша решил похвастаться своим открытием — обнаруженной им в горах пещерой. Вначале мы шли неприметными тропинками, потом карабкались по отвесной скале, пробирались через забитый глиной и щебёнкой лаз. Когда грязные, в порванной одежде, с ободранными коленками, мы добрались, наконец, до «Чуда» (так назвал пещеру Антон), я мгновенно забыла о наших злоключениях. Мы попали в сказку. Высокие, теряющиеся в свете фонарей своды, сверкающие кристаллической чешуёй сталактиты и сталагмиты, тихий звон капель в мягкой, всё поглощающей тишине, и чёрное озеро, уходящее в глубину горы, наверное, к ещё более неожиданной таинственной красоте.

Нам повезло. Но разве повезло бы, если бы у нас обоих не было синдрома дорог, если бы горы не были для нас вторым домом, если бы мы не преодолели сопротивлениематериала?

Понимание обусловленности, а, следовательно, неотвратимости или, напротив, невозможности свершения определённых событий, казалось бы, должно вести к мрачнейшему фатализму, и возможно, так бы оно и было, если бы не два великих Божественных дара, полученных человеком в Эдемском саду. Это Мысль и Воля.

Наконец-то я могу воспеть и восславить мною же обруганный и обвинённый во всех смертных грехах Интеллект!

Нельзя понять его роль и значение, не ответив на вопрос, была ли у нас возможность, вероятно ли в принципе, находясь в состоянии естественной гармонии с миром, не покидать подножия горы, не устремляться к вершине? Поскольку эволюция — способ Божественного бытия, ответ на поставленный вопрос может быть только «нет!», и это сразу проясняет, упорядочивает, обосновывает наше отношение к Интеллекту.

Надкушенное Адамом яблоко не было случайностью, и сколько бы он ни возвращался к райским кущам, всякий раз с ним происходило бы то же самое.

Легко могу представить себе нас, толкущихся у подножия горы в начале времён. Мы ещё чувствуем интуитивную связь с миром, но уже смотрим на него, как на нечто огромное, враждебное, полное опасностей. Впереди — неизвестно куда ведущий путь, на который нас подталкивает распрямляющаяся пружина эволюции…Тут ещё пока не поиск смысла, не устремлённость к вершине и свету, а суровая необходимость выжить. Кто поможет выстоять, где, в чём черпать силы для преодоления собственной беспомощности?

И тут мелькает Мысль! Первая — робкая, неуверенная, но несущая Надежду, и хоть чуть-чуть освещающая путь подобно лучу фонарика в темноте. Использовать камень! Великое открытие, дающее возможность самостоятельного дела, несущее радость и уверенность в себе, первое в цепи потрясающих идей и открытий. Огонь, железо, обожжённая глина, колесо, рисунки, буквы…Как тут не вскружится голова?

Сдержать могучую поступь Интеллекта невозможно. Приходят великие умы, многогранные таланты. Они рассыпают открытия, словно волшебники, вынимающие горстями подарки из своих никогда не скудеющих запасников. Философы с крутыми лбами слово к слову, формула к формуле пытаются создать вразумительную картину мира. Зодчие возводят дворцы и храмы. Учёные настойчиво и терпеливо, шаг за шагом, день за днём, прокладывают тропинки — ниточки бесчисленных наук. На Земле остаётся всё меньше «белых пятен», начинается освоение Космоса…. Но прямо пропорционально активности Интеллекта растёт вероятность нашего самоуничтожения.

Равновесие между человеком и миром в большей или меньшей степени поддерживается до тех пор, пока недостаток знания Божественного Закона Интеллект восполняет интуицией, просветлёнными состояниями сознания, хранящейся в религиях памятью и Боге, Искусством, питающимся из духовных источников. Как только Ум начинает превалировать, главенствовать, подавлять остальные сферы сознания, наше видение мира становится настолько ограниченным, что мы теряем из вида главный ориентир и устремляемся к ложной вершине Научно-ТехническогоПрогресса. Глубинное противоречие между естественными законами Мироздания и искусственным характером цивилизации грозит стать несовместимым с самим понятием жизнь, что может привести к отторжению чужеродной эрзац-ткани. Надежда, что в критический момент удастся сбежать на другую планету иллюзорна, ибо где способно выжить эгоцентричное бездуховное существо, за короткий срок превратившее в пустыню райский уголок Вселенной? В этом случае человек терпит полное поражение, расписывается в неспособности при самых благоприятных условиях жить в гармонии с миром и творить подобно БОГУ, в неумении использовать собственный трагический опыт, и сам свидетельствует, что вся наша история — тяжкий сон без пробуждения.

Про этот сценарий ты сказал бы, наверное, что он наиболее вероятен, потому что реалистичен. И я ответила бы тебе: «Ты прав, как человек, который, проснувшись тёмной ночью, вздыхает: нет ничего, что предвещало бы рассвет». Но разве не прав тот, кто, глядя в такую же темноту, замечает спокойно: нетничего, чтомоглобыостановитьрассвет?

На происходящее лучше всего смотреть с точки зрения Эволюции.

Сейчас Интеллект необуздан, горяч, иногда тупо упрям, импульсивен, к тому же великий путаник, но разве не то же самое мы можем сказать о молодом талантливом человеке, которому надо «перебеситься», чтобы жизнь его и творчество вошли в спокойное русло? Интеллекту нужно повзрослеть. Он уже достаточно силён, чтобы противостоять миру, бороться с ним, пытаться его покорить, однако недостаточномудр, чтобы неделатьэтого. Он обладает достаточными средствами, чтобы бесчинствовать на планете, но знания его слишком недостаточны, чтобы не противоречить Божественному Закону. Впечатление, что наша планета задыхается из-за слишком сильного развития Интеллекта и создаваемых им технологий верно, если смотреть на ситуацию со стороны естественной гармонии человека и мира. Если же взглянуть со стороны осознанной гармонии, то есть со стороны Золотого Века, совершенно очевидно, что многое из того, что загромождает и уродует Землю сейчас, представляет собой лишние детали, признаки болезни роста. Когда условия существования именно благодаря усилиям Интеллекта станут равномерно комфортными, а системы связи, информации, просвещения совершенными, отпадёт необходимость в мегаполисах, в бесконечных перемещениях огромного количества людей и связанного с этим безумного количества транспорта. Использование звёздной и солнечной энергии избавит Землю от теплового шока, а её поверхность от электролиний. Вместе с бесконечными линиями автодорог они исчезнут с лица Земли, как исчезают белые нитки на законченной работе портного. Архитектура перестанет быть тяжеловесной, раздавливающей и бронирующей почвенный покров, поглощающей огромные пространства. Страстное желание вырваться из плена прямого угла, окунуться в потоки воздуха и света, уже сейчас обозначенное в геодезических куполах Бакминстера Фуллера, плавучих городах Поля Меймона, многоярусных — Ионы Фридмана, в бионике, в идеях мобильной архитектуры, будет осуществляться не при помощи обычного или преднапряжённого бетона, стекла или кирпича, а путём выращивания саморазвивающихся по определённой программе конструкций из органических и кристаллических материалов со способностью нарушенных звеньев к регенерации и саморегулированием климатической устойчивости. Земля будет свободнодышать. Рождённые, чтобы жить под открытым небом и дышать ароматом лесов, мы будем строить селения, не нарушающие Божественный пейзаж. Вмешательство Интеллекта будет почти незаметным. Уровень устойчивости ноосферы будет определяться степенью близости её компонентов к естественным материалам и процессам, и там, где сольются искусственные замкнутые круговороты природных экологических систем, не нарушая при этом Божественного миропорядка, будет вершина технологических достижений. Ибо нет и не может быть ничего прекраснее, чем живые цветы на лугу, чистая вода в роднике, не замутнённые промышленными дымами краски восхода. Тугие узлы линейного мышления при расширении сознания развяжутся сами собой. Многое из того, что нашему ограниченному Уму кажется сейчас важным и значительным, на что мы реагируем болезненно и страстно, чего тайно или явно жаждем, — слава, власть, престиж, богатство- растворятся, как некие фантомы воображения, изыски выхолощенного Интеллекта. Окажется, что большая часть из того, чем ныне заполнена наша жизнь, не имеет реального смысла и внутреннего оправдания. Бесцельные поступки, ничего не значащие и никого не интересующие фразы — мусор, под которым безнадёжно погребены живые слова и искренние чувства. Окажется, что у нас извращённое представление о бедности и богатстве. В далёком будущем ребятишки, попав в музей древности, демонстрирующий жильё двадцатого века, будут сочувственно восклицать: «Бедные! Как много у них было вещей!» Критерии ценности, значимости, необходимости вещей, поступков, явлений будут совсем иными. Всё, что в нас сегодня задавлено ложным тщеславием и бесплодной борьбой, распрямится, расцветёт. Ясновидение, телепатия, свободное общение с Космосом, умение летать, как птицы, и плавать, как дельфины, не будут в диковинку. Сухой остаток жизни, который мы в конце своих дней кладём на весы Истины и Любви, будет значительно больше, чем сейчас.

… … …

В этом году долгая, невероятно долгая для здешних мест осень, без унылых затяжных дождей и резких температурных перепадов, словно мне в подарок, хоть я и не знаю, за что. Природа каждый день грозится прервать это чудо. Солнце, безжизненное, тусклое, садится в серые непроницаемые тучи, будто прощается с нами надолго, но наутро это кажется не более, чем весёлыми кознями. Ослепительно чистое, оно выплывает из-за просветлённого горизонта, вновь обещая тёплый день с ласковым ветром, напоминающим о весне. И мне, точь-в-точь как глупой вербе у реки, по ошибке распустившей свои сиреневые почки, тоже хочется расцвести…

Правда, сейчас я уже редко хожу на прогулки — большую часть времени провожу в своей любимой мансарде.

Я почти никогда не сижу за письменным столом. Забравшись вот как сейчас с ногами в глубину пожертвованного отцом старого «вольтеровского» кресла, я умудряюсь в таком положении читать, писать, вязать, размышлять и уж, конечно, если меня настигнет сон, дремать. Однажды перед рассветом, когда окна уже становятся серыми, мне лень было перебираться на кровать, я закрыла глаза и оказалась там — не знаю, в каком веке, и не то в городе, не то в деревне, не то в разросшемся моём саду. Легко поднимаясь на высоту, с которой всё видно, как на ладони, я с радостным удивлением разглядывала разворачивающуюся передо мной картину. Туман висел над землёй, но уже почти оторвался от её поверхности, находясь в том состоянии прозрачной невесомости, которое близко к исчезновению. Ещё не отделившись от земли и уже устремившись в светлое небо, он будто соединял в одно целое и огромные, размером с секвойю, деревья с тяжёлыми плодами, и разделённые песчаными дорожками густые высокие травы, и многочисленные — от малых, сливающихся с живой вязью зелени, до величественных, взметнувшихся над сравнительно открытыми пространствами, — сооружения, которые словно парили над землёй, удерживаясь от свободного полёта лишь редкими стройными опорами. Голубели сонные озёра, дремали фонтаны, чётко вырисовывались квадраты и овалы площадей. Стояла тишина, только чуть звенел, пробуждаясь, птичий гомон. Но вот туман рассеялся, небо поднялось и стало нежно-розовым, первый луч выкарабкался из-за горизонта, пронёсся над землёй в своём стремительном золотом полёте. Едва слышимые звуки чистой мелодии наполняли воздух, словно позванивала листва или тихонько напевала, просыпаясь, сама земля. Постепенно в эту мелодию вливались лошадиное ржание, птичий щебет, людской говор, лай собак. И совсем как в деревне или на Севере, эти разнообразные звуки, не нарушали тишину, не тревожили её, прохладную, цельную, нерушимую, как синее небо…

Сон… Или фантазия, проникшая в сон. Ничего конкретного — ни лица, ни детали, ни звука, всё — как в дымке… И всё-таки я там побывала.

Трудно, трудно поверить в то, что это будет, но хочу сказать тебе одну вещь. Я читала записки своего отца о начале войны и самых страшных её днях. Паника, неразбериха, неожиданные метаморфозы с людьми: одни, казалось бы, идейные и преданные, спасали свои шкуры, как могли, другие проявляли неожиданный героизм. Эвакуация, переезды на бричках, в товарных вагонах, голод…. Малгородок был потом — как начало земного рая. А отступление до Волги! Какая боль, какое страдание всего народа! Мой отец не воевал по причине очень слабого зрения, но получал письма от брата, впоследствии погибшего под Сталинградом, изучал фронтовые сводки, очерчивал на карте районы боевых действий. На этой карте, вложенной в дневник, — следы слёз. Следы слёз и на страницах дневника, где он пишет о вмерзающих в окопы солдатах, о предательствах, нехватке оружия…. Вот отчаяние, вот мгла. Но было очень много людей, которые никогданесомневались в победе. Таким людям в записках отца посвящено немало страниц, а ведь это не художественный вымысел, а отражение фактов.

Наверное, в нашем народе, а, скорее всего не только в нашем народе, а в человечестве вообще есть некое шестое чувство или может быть, инстинкт — неискоренимая вера в наступление ЗолотогоВека и неукротимое стремление к нему. В многотысячелетней войне человечества с самим собой эта вера прорастает, как травинка сквозь асфальт. Но если смотреть правде в глаза, то в своём тяжком, греховном отступлении от Пути мы ещё не докатились до «волжских рубежей».

Я знаю, всё ещё будет, но самое трудное впереди.

И всё же радость переполняет меня. Радостно всё. Топить печку, благоустраивать мансарду, вязать, шить распашонки, дремать, свернувшись калачиком, в вольтеровском кресле, писать тебе нескончаемое письмо. Сознавать, что в нас — Будущее, как в зерне — тяжёлый колос, а в желуде — прекрасный могучий дуб, что наша боль. наши страдания не напрасны — это мы прорастаем сквозь пласты темноты и невежества.

Всё, что со мной происходит, удивительным образом трансформируется в чувство материнства по отношению ко всему и ко всем. Это. наверное, во мне пробуждается, хоть и с большим опозданием, женскаясуть, которая кажется мне сейчас очень важной, нужной нашемуВремени. Если прежде я думала. что главное — действовать — ехать, лететь, изучать, анализировать, создавать, сейчас мне ясно, что важнее всего — светить. Как Дарья, как Галина Лаврентьевна наша факультетская «наседка», как Эмилия Карловна, которая, конечно же, любила математику, но всё-таки больше любила нас, как моя бесценная мамуля…Раньше мне казалось, что мамуля пожертвоваласобой. Всё неисчерпаемое богатство натуры, которое отец угадал в ней с первого взгляда, она отдала семье…..В нашем доме не просто каждый уголок- каждый атом насыщен её теплом, её безукоризненным вкусом, её непрерывным заботливым трудом, пропитан ароматом булочек, тушёной рыбки, волшебных сочных котлет…Если бы не это, если бы не живые сердечные мудрые слова, которыми она нас всегда согревала, что было бы со мной, с отцом? Возможно ли жить на Земле без тепла родного дома? Может быть, пришла пора женщине, как существу от природы более открытому и более консервативному, собирать камни, разбросанные мужчиной — главным носителем Интеллекта, творцом, деятелем, открывателем, гением завершающихся веков Прогресса? Матриархат нам вряд ли грозит, но по многим признакам приближается другое Время.

Мамуля когда-то сказала, что войны бесконечны, потому что люди не слышат друг друга. В моём личном опыте, в моём непрерывном — от первого вопроса «почему?» до мучительных открытий собственной сути, во всех перипетиях полярной эпопеи — угадывается, как мне кажется, некое всеобщее, пронизывающее всю ткань бытия стремление к тому, чтобы услышать, понять друг друга. Познай себя и ты поймёшь других — так бы, перефразируя древнюю мудрость, сформулировала бы я итог моих исканий, моих поисков «формулы счастья». Истина остаётся далёкой путеводной звездой, но счастье я обрела. Счастье встретиться с Тобой, любить, ощущать полноту жизни, все её краски, звуки, запахи, глубинные движения, стремиться к далёкому горизонту. Я счастлива!

Завершается очередной этап моего бытия. Живущий во мне новый человечек всё настойчивее просится выйти на свет Божий.

Я совершенно не скучаю по работе и после декретного не хочу возвращаться в «Гипроводхоз». Как когда-то у Лёшки, душа моя не выносит издевательства над Природой. Илья Фёдорович как-то пошутил, что мелиораторам нужно работать как можно хуже, чтобы с лица Земли не исчезли болота, а вместе с ними аисты, журавли и лягушки.

Знаешь, о чём мои нынешние мечты? С головой погрузиться в изучение Божественногоустройства Мира, а потом читать этот курс детям.

Это будет другая глава моей жизни. Будет другой дневник. А сейчас я ставлю точку и говорю Тебе: пока!

__ __ __

Content

Вера Синельникова
Поймём ли мы когда-нибудь друг друга?