Дзюнъитиро Танидзаки

Кошка, Сёдзо и две женщины

перевод Е. Маевского

«Ёсико-сан, пожалуйста, простите меня. Я пишу Вам это письмо от имени Юки-тян, но на самом деле я не Юки-тян. Вы, конечно, догадываетесь, кто я такая. Едва вскрыв конверт, Вы сразу же всё поняли. „Так значит, это она“, — подумаете Вы брезгливо: как некрасиво писать под чужим именем. Но поймите меня правильно: если бы я написала на конверте своё настоящее имя, он, конечно, перехватил бы моё письмо. А я очень хочу, чтобы Вы его прочитали, вот и пришлось прибегнуть к такой уловке. И не беспокойтесь, пожалуйста: я не буду оскорблять Вас или пытаться разжалобить. На мою долю выпало много переживаний, и они закалили меня. Не думайте, что я всё время — плачу. Да, мне часто хочется плакать, мне бывает очень горько, но я твёрдо решила больше не думать об этом и жить как можно веселее. Судьба переменчива, когда и что с кем станется, нам знать не дано, так что глупо завидовать и злиться на чужое счастье.

Я, конечно, женщина необразованная, но я хорошо понимаю, что с моей стороны неучтиво обращаться к Вам непосредственно. Да и Цукамото-сан всё время говорит мне об этом. По ведь он ни за что не станет меня слушать, вот мне и не остаётся ничего другого, как обратиться со своей просьбой к Вам. Нет, нет. Вы не думайте, что просьба какая-нибудь особенная, ничего обременительного в ней нет. Я хочу от Вас только одного. Нет, не думайте, что я потребую вернуть мне его. Дело совсем пустяковое, сущая мелочь: мне нужна Лили. Цукамото-сан говорит, что он согласился бы отдать Лили, да Ёсико-сан не хочет. Скажите, Ёсико-сан, это действительно так? Неужели Вы будете против того, чтобы исполнилось моё одно-единственное желание? Ну подумайте, Ёсико-сан: я отдала Вам человека, который мне дороже жизни. Да что там, я покинула свой счастливый домашний очаг, который мы с этим человеком построили. Я не увезла с собой ни единой чашки, я даже не прошу, чтобы Вы вернули мне моё приданое. Ведь я ничего не требую. Прошу только об одном — отдайте мне Лили, хотя её присутствие будет скорее печальным воспоминанием, чем радостью. Вы унижали меня — я всё терпела. И в награду за это я всего-то и прошу — одну кошку. Неужто это чересчур дерзкая просьба? Для Вас она всего-навсего маленькая зверушка. Вам и дела до неё нет, а мне она так скрасила бы одиночество… Я не плакса, по порой бывает так тоскливо, а если бы рядом была Лилишка… Никого у меня нет, кроме кошки, ни единого человека. Что же, Вам непременно нужно и это у меня отнять? Неужели Вы такая бессердечная и Вам нисколечко не жаль несчастной, обездоленной женщины?

Нет, я знаю, Вы не такая. Это не Вы отказываетесь отдать мне Лили, это он, я уверена. Он очень любит Лилишку. Он всегда говорил: „С тобой я, пожалуй, и разошёлся бы, а вот с киской нет“. И как за стол садиться, и как спать ложиться — всегда она ему была милее, чем я. Но зачем же он не скажет прямо: не отдам, а ссылается на Вас? Пожалуйста, поразмыслите об этом… Он выгнал меня, нелюбимую, женился на Вас, на любимой. Ну так пока он жил со мной, Лили ему была нужна, а теперь, я так понимаю, только мешает. Или, может быть, ему и теперь плохо без Лилишки? Может быть, и теперь кошка ему дороже Вас? Впрочем, извините, я совсем не то хотела сказать… Нет, это, конечно же, глупость, такого быть не может; но что, если у него всё-таки совесть неспокойна, иначе зачем бы ему скрывать истинную причину и сваливать всю ответственность на Вас?.. Ах, что это я, ведь всё это меня уже не касается. Но будьте осторожны, глядите в оба, не то как бы он и Вас на кошку не променял. Я не хочу никого обидеть, я не о себе думаю, а о Вас. Постарайтесь поскорее разлучить его с Лили, а если он не согласится, не кажется ли Вам, что это подозрительно?..»

Держа в памяти каждое слово и каждую строчку этого письма, Ёсико как бы невзначай следит за Сёдзо и за Лили. Сёдзо не торопясь потягивает сакэ и закусывает маринованными ставридками. Отпив глоток, он ставит чашечку и зовёт: «Лили!», а сам ухватывает палочками ставридку и высоко поднимает её над столом. Лили стремглав бросается к нему и, став на задние лапы, а передние уперев в край низенького овального столика, неотрывно смотрит на тарелку с рыбой, напоминая не то посетителя у стойки бара, не то химеру Нотр-Дама. Лили мгновенно раздувает ноздри, устремив на лакомый кусочек свои большие, умные глаза, широко раскрытые и оттого совсем круглые, как у чем-то удивлённого человека. Однако Сёдзо не спешит бросать ей рыбку.

— А ну-ка! — говорит он и подносит ставридку к самому носу кошки, но затем отправляет её к себе в рот. Он высасывает из рыбы уксус и перекусывает твёрдые косточки. Теперь лакомство для киски готово, он снова подцепляет его палочками и водит ими туда-сюда. Лили отрывает передние лапы от столика и, прижав их к грудке, наподобие рук у привидения, неловко ходит на задних лапах вслед за лакомством. Наконец Сёдзо задерживает руку прямо у Лили над головой; она нацеливается и прыгает что есть сил, вытянув в прыжке передние лапы, чтобы вцепиться ими в рыбу. Мимо! Она тут же прыгает ещё раз. С каждой рыбкой эта игра продолжается минут пять, а то и десять.

Сёдзо готов играть так сколько угодно. Скормив очередную рыбку, он отпивает чуть-чуть сакэ, зовёт: «Лили!» — и всё начинается снова. Из дюжины ставридок, поданных к столу, сам он съедает всего три-четыре. Из остальных он только высасывает уксус, а самих рыбок отдаёт кошке.

— Ай, ай, больно же! Ах, чтоб тебя! — внезапно вскрикивает Сёдзо. Лили неожиданно вскочила ему на плечо и выпустила когти. — Слезай! Слезай, тебе говорят!

Идёт вторая половина сентября, дни уже не такие жаркие, но Сёдзо, не выносящий жары и потливый, как все толстяки, вынес столик на веранду, грязную от недавнего наводнения, и сидит в одной рубашке с короткими рукавами, заправленной в шерстяное харамаки, и в лёгких коротких штанах. Вспрыгнув к нему на толстое, вроде круглого холма, плечо, Лили вцепилась в него когтями, чтобы не соскользнуть. Когти прорвали тонкую рубашку и впились в кожу.

— Он, больно, больно! — вопит Сёдзо. — Слезай немедленно! — Он трясёт плечами, чтобы сбросить кошку на пол, но она вцепляется в него ещё сильнее, и на рубашке проступает кровь. Однако Сёдзо не сердится, только ворчит добродушно: — Экая дура.

Лили ничуть не обижается и трётся щекой о его щёку, подлизываясь. Как только он отправляет рыбку в рот, она утыкается мордочкой прямо ему в губы. Тогда Сёдзо языком выталкивает рыбку изо рта, она мгновенно схватывает и глотает её, а потом с довольным видом начинает лизать хозяина вокруг губ. Впрочем, иногда Сёдзо не разжимает зубы, и тогда хозяин и кошка тянут рыбку каждый в свою сторону. В таких случаях Сёдзо бурчит что-нибудь вроде «У-у-у!», или «Э, э!», или «Я тебя!», злится и плюётся, но видно, что ему так же приятно, как н Лили.

— А? Что такое? — Сёдзо, довольный и разомлевший, не глядя, передал пустую чашечку жене, но вдруг обеспокоенно посмотрел на неё. До сих пор всё как будто было как обычно, но теперь жена, даже и не подумав налить ему сакэ, стояла, сложив руки на груди, и пристально глядела прямо ему в глаза.

— Что, кончилось сакэ, что ли? — он отвёл руку с чашечкой назад и перепугано заглянул ей в лицо.

— Надо поговорить, — коротко ответила Ёсино, ни сделав в его сторону ни малейшего движения.

— О чём это? Что стряслось?

— Отдай кошку Синако-сан.

— С какой стати? — Он раздражённо заморгал: что это за новости, ни с того ни с сего? — Что это ты вдруг?

— Ничего. Отдай кошку. Завтра же позови Цукамото-сан, и пускай отвезёт.

— Да в чём дело-то?

— Ты что, отказываешься?

— Ну постой. Объясни хоть. Что тебе не так, а?

«Ревнует к Лили? — подумал он. — Но это вздор какой-то, она же сама всегда любила кошку».

Ещё в те времена, когда Сёдзо жил с прежней женой, Синако, и та иногда заявляла ему, что ревнует к кошке, Ёсино смеялась над ней и говорила, что это нелепо. Так что, когда она выходила за него, она ничего против Лили не имела и даже сама привязалась к ней. Лили делила с супругами завтрак, обед и ужин за этим самым столиком, и до сих пор Ёсино ни разу не оспаривала этот порядок. Более того, Сёдзо всегда играл за ужином с Лили, потягивая вечернее сакэ, и Ёсино охотно любовалась этим редкостным, прямо-таки цирковым зрелищем, а то и сама бросала кошке угощение или заставляла её прыгать за ним. Словом, присутствие Лили только сближало новобрачных и разряжало атмосферу за столом, мешать же ничуть не мешало. Так что же тогда произошло? Ещё вчера, да что там вчера, и сегодня в начале ужина, пока он не выпил пятую или шестую чашечку, всё было в порядке, ситуация изменилась прямо на глазах. Очевидно, жену задела какая-то мелочь. Или, может, ей стало жалко Синако, раз она просит отдать ей кошку?

Вообще-то, когда Синако уходила отсюда, то в качестве одного из условий развода она заявила свои права на Лили и впоследствии неоднократно через Цукамото передавала своё требование. Однако Сёдзо не принимал её притязаний всерьёз и каждый раз отвечал отказом. По словам Цукамото, Синако и рада бы не грустить о таком ненадёжном мужчине, который выгнал законную спутницу жизни и взял постороннюю женщину, но на самом деле она всё ещё не может забыть Сёдзо. Она пыталась разлюбить и возненавидеть его, но это ей не удалось, и теперь она хочет иметь что-нибудь, что напоминало бы ей о нём, потому и требует Лили. Когда они жили вместе, Синако её не выносила и обижала, потому что муж был уж слишком к ней привязан, но теперь ей дорого всё, что было вокруг неё в том доме, и особенно дорога Лилишка. Для неё Лилишка что-то вроде ребёнка Сёдзо, и она хотела бы о ней заботиться, это скрасило бы её горькую, одинокую жизнь.

— Ну ладно, Исии-кун, подумаешь, кошка? Надо бы отдать, раз просит.

— Мало ли что она там скажет, не верю я ей, — всякий раз отвечал Сёдзо.

Она женщина хитрая, у неё всегда своё на уме, нельзя её слова принимать на веру. Упрямая, гордая, все эти сентиментальные речи, будто она грустит о нём, соскучилась по Лили, — очень подозрительны. С чего бы ей вдруг полюбить Лили? Небось хочет заполучить, чтобы мучить, срывать на ней злость… Или думает отобрать у него любимую зверушку, чтобы ему насолить. Да что там, это всё ещё пустяки, она и не на такое способна, он человек бесхитростный, как ему догадаться, что там она задумала? От этой мысли делалось жутковато и накатывал гнев. И вообще не слишком ли много разных условий она ставит? Он ведь и так во многом пошёл ей на уступки, во-первых, перед ней он как-никак виноват, во-вторых, хотелось, чтобы поскорее убралась. Но отбирать у него Лили — это уж чересчур. Так что сколько бы раз Цукамото ни приходил всё с той же просьбой, Сёдзо всякий раз уклонялся от ответа под каким-нибудь благовидным предлогом, на что он был мастер, и Ёсико, конечно, полностью соглашалась с мужем.

— Ну объясни: зачем? Не могу понять: с чего это она вдруг? — Сёдзо сам пододвинул к себе бутылку, сам налил сакэ и выпил. Потом, хлопнув себя по ляжке, беспокойно огляделся по сторонам и спросил, словно обращаясь к себе самому: — Где у нас палочки от москитов?

*

Смеркалось, на веранде уже гудели москиты, пора было зажигать курительные палочки, Лили, наевшись до отвала, свернулась под столиком в клубок, но как только разговор зашёл о ней, тихонько спустилась в сад, пролезла под забором и куда-то скрылась. Вышло забавно — как будто она ушла из деликатности, но на самом деле она всегда сразу исчезала после сытного угощения. Ёсико молча встала, пошла на кухню, нашла москитные палочки, зажгла и поставила под столик. Потом сказала, теперь уже чуть помягче:

— Что, ставридок всех кошке отдал? Сам съел штуки две, ну три от силы.

— Не помню.

— А я помню, я считала. На тарелке было тринадцать штук, Лили съела десять, значит, тебе досталось три.

— Ну и что из того?

— Не понимаешь? А ты подумай. Мне на эту кошку наплевать, к кошкам не ревнуют. Но я тебе приготовила маринованную ставридку, потому что ты попросил, сказал, что любишь, я-то её терпеть не могу. А ты сам ничего не ел, всё скормил животному…

*

Дело было вот в чём. В маленьких городках Нисиномия, Асия, Уодзаки, Сумиёси, между Осакой и Кобе, почти всегда можно купить ставридку и иваси, только что выловленные местными рыбаками. «Иваси-торэ-торэ! — кричат разносчики. — Покупайте иваси! Покупайте ставридку!» Рыба совсем свежая, только что выловлена. Стоят эти рыбёшки десять — пятнадцать сэн чашка, этого как раз хватает на семью из трёх-четырёх человек, так что товар самый ходовой. Но летом и ставридка, и иваси мелкие, всего сантиметра три в длину, подрастают они только к осени, а мелочь не годится ни для жарки в сухарях, ни для запекания с солью, приходится жарить прямо так или подавать под уксусом, заправив имбирём, и есть прямо с косточками. В последнее время Ёсико отказывалась мариновать ставридку, поскольку сама её не любила. Она говорила, что любит еду горячую, жирную, а маринованная рыба — холодная, застревает в горле, гадость какая-то…

«Опять она со своими капризами», — думал Сёдзо и предлагал:

— Ну и готовь себе что любишь, а мне вот хочется ставридки, могу и сам себе приготовить. — И когда появлялся разносчик со своими рыбёшками, он самолично зазывал его и покупал порцию-другую.

Ёсино приходилась своему мужу двоюродной сестрой и потому не слишком стеснялась свекрови. С первого же дня замужества она держалась весьма независимо, но не глядеть же ей было, в самом деле, как муж сам стряпает. Волей-неволей приходилось мариновать ставридку и через силу есть вместе с Сёдзо. А тут ещё новость: дня два назад она заметила, что рыбу, которую она готовит и подаёт на стол исключительно из супружеского долга, Сёдзо почти что и не ест, а всю скармливает кошке. Ну, ясно, быстро сообразила она: ставридка мелкая, косточки у неё такие мягкие, что и чистить не надо, стоит она дёшево, к тому же холодная: самый подходящий корм для кошки. Иными словами: не Сёдзо, а кошка любит ставридку. Выходит, в этом доме муж, не считаясь со вкусом жены, составляет меню на потребу кошки! Жена готова всё терпеть ради мужа, а ей, оказывается, вместо благодарности досталась роль служанки при любимом животном.

— Да ничего подобного, я для себя прошу приготовить, а Лили всё просит ещё, да ещё, ну, я и даю ей одну-другую…

— Вот и неправда. Вовсе ты не любишь эту ставридку, ты с самого начала собирался всю скормить Лили. Кошка тебе дороже, чем я.

— Ну что ты такое городишь! — с преувеличенным жаром запротестовал Сёдзо, но тут же смолк, больше не найдя что сказать.

— Так значит, я всё-таки дороже?

— Ну конечно! Не мели ерунду!

— Это ты только на словах так говоришь, нет, ты докажи на деле, иначе не поверю.

— С завтрашнего дня не покупаю больше никакой ставридки. Ну, довольна?

— Это всё пустое, ты отдай Лили насовсем. Главное, чтоб кошки здесь не было.

Сёдзо не верилось, что жена говорит всерьёз, но наотрез отказать ей было рискованно, она могла заупрямиться, а это уже было бы опасно. Волей-неволей он уселся попрямей, подчёркивая свою покорность, и только после этого решился жалостно попросить:

— Может быть, всё-таки не стоит её отсылать, ты же знаешь, eй там плохо придётся. Не будь такой жестокой, а? Ну пожалуйста…

— Ага, значит, всё-таки кошка дороже. Так вот, если ты не отдашь Лили, то придётся уйти мне.

— Ну послушай!

— Не хочу, чтобы меня вынуждали жить вместе с животным.

Видимо, Ёсико очень уж разозлилась, потому что неожиданно для самой себя вдруг залилась слезами и в крайнем возмущении повернулась к мужу спиной.

* * *

Утром, получив письмо Синако, скрывшейся под чужим именем, Ёсико в первый момент подумала: «Вот негодяйка, да она попросту хочет поссорить нас. Ну нет, на эту удочку меня не поймаешь. Очевидно, Синако рассчитала так: я напишу письмо, Лили надоест Ёсико, и она, пожалуй, отправит её ко мне. Тогда я скажу: смотри-ка, над другими ты насмехалась, а теперь сама ревнуешь к кошке, выходит, тебя тоже муж не так уж горячо любит, то-то я порадуюсь и вдоволь над тобой посмеюсь. А если даже до этого не дойдёт, всё равно из-за этого письма у вас в доме поднимется буря, а мне только того и надо. Ладно же, я оставлю Синако в дураках: постараюсь жить с мужем ещё дружнее, покажу ей, что её дурацкое письмо нисколько нас не обеспокоило… Пускай видит, что мы оба одинаково любим Лили и не собираемся с ней расставаться». Так твёрдо решила Ёсико.

К сожалению, письмо пришло не ко времени. Дело в том, что в последние дни Ёсико была не в духе из-за злополучной ставридки и как раз собиралась разок проучить мужа. К кошке она относилась совсем не так любовно, как думал Сёдзо. Её прежняя нежная привязанность к Лили объяснялась желанием понравиться Сёдзо и одновременно уязвить Синако — она уверовала в эту привязанность и внушила эту веру другим. Всё началось ещё в ту пору, когда она только собиралась стать хозяйкой в этом доме и вступила в тайный сговор с будущей свекровью О-Рин с целью изгнать Синако. Став женой Сёдзо, она по-прежнему ласкала Лили и притворялась большой любительницей кошек, но постепенно ей опротивело присутствие этой маленькой твари. Да, кошка была прекрасной европейской породы, но раньше, когда Ёсико приходила сюда в гости и позволяла кошке располагаться у себя на коленях, это существо приводило её в восторг: пушистая, красивая, породистая киса, такую в наших краях не часто встретишь. Ну и чудачка эта Синако-сан, если кошка почему-то мешала ей, ясное дело, когда муж не любит тебя, так и кошка кажется виноватой… Ёсико и в самом деле так думала, но теперь она заняла её место, и странное дело: не то чтобы муж был холодей к ней, как к первой жене, нет, её любили, она это знала, но смеяться над Синако ей почему-то больше уже не хотелось. Может быть, потому, что привязанность Сёдзо к кошке казалась необычной, прямо-таки невиданной. Можно, конечно, любить животное, но чтобы давать рыбу изо рта в рот, притом на глазах у жены, — это уж полное бесстыдство! И вообще неприятно, когда кто-то посторонний втирается между мужем и женой, когда те ужинают. Свекровь, та умная, ужинает отдельно у себя наверху, чему Ёсико очень рада: можно спокойно посидеть с мужем с глазу на глаз. А тут является эта тварь и буквально отнимает у неё мужа. Вот и сегодня, не успела она в душе обрадоваться, что кошки как будто не видать, как Сёдзо, словно назло, принялся громко звать: «Лили! Лили!» Пошёл искать её на втором этаже, обследовал чёрный ход, вышел звать на улицу. Она подала сакэ, говорит: да придёт сейчас наша Лили, выпей пока чашечку, а он прямо сам не свой, только кошкой и занят, до жены ему дела нет. И ещё Ёсико очень не нравится, что Лили приходит к ним спать. Сёдзо говорит, что до Лили у него было ещё две кошки, но только одна Лили научилась залезать под москитную сетку — вот какая умная. Да, очень умная, распластается на татами и проскользнёт под сетку, это у неё ловко получается. Хорошо ещё, если она устроится только рядом с футоном Сёдзо, а то в холодные ночи забирается на футон, а потом так же ловко пролезает и под одеяло, так что этой кошке известны все супружеские тайны.

Правда, покамест у Ёсико не было конкретного повода заявить во всеуслышание, что она не любит Лили, и она сдерживалась, успокаивая себя тем, что это всё-таки всего-навсего кошка. «Для мужа Лили просто игрушка, по-настоящему он любит только меня, я для него незаменимая и единственная. Корить его за кошку — значит унижать самое себя». Она изо всех сил старалась быть снисходительной, говоря себе, что глупо ненавидеть ни в чём не повинное животное, одним словом, старалась приноровиться к прихоти мужа. Но долго так продолжаться не могло, Ёсико не отличалась терпением. Раздражение постепенно накапливалось и всё сильнее проступало наружу. История со ставридкой окончательно вывела её из себя. Чтобы доставить удовольствие кошке, муж заставляет подавать на ужин еду, которую жена терпеть не может, да ещё врёт жене при этом, будто это его любимое блюдо, — ясно, что кошка ему милее жены. Она старалась закрывать на это глаза, но тут уж её прямо, что называется, носом ткнули, волей-неволей всё поймёшь, больше себя уже не обманешь…

С одной стороны, письмо Синако основательно подхлестнуло её ревность, но с другой — оно всё-таки заставило её сдержать раздражение. Она не собиралась терпеть кошку больше ни одного дня и решила немедленно переговорить с мужем, чтобы тот отправил её к Синако. Но после этого письма получалось, что она просто-напросто выполняет чужую просьбу, а это было бы для неё чересчур оскорбительно. Надо было решать: против кого ей действовать — против мужа или против Синако? Если показать письмо мужу и начать с ним советоваться, получилось бы, что Синако удалось натравить её на мужа, а этого ей вовсе но хотелось. Поэтому письмо она пока что припрятала. Кто же всё-таки больше всех виноват? И Синако отвратительно поступила, и с мужем терпенья нет… Но он-то каждый день перед глазами, есть отчего выйти из себя, к тому же её сильно задела фраза из письма: «Глядите в оба, не то как бы он и Вас на кошку не променял». Чушь, конечно, но всё-таки будет спокойнее, если избавиться от Лили. Правда, Синако будет торжествовать, это, разумеется, ни к чему, она тут же возомнит о себе, ей только того и нужно, так что, может быть, всё-таки лучше потерпеть кошку… Ёсико колебалась, не зная, как поступить, пока сегодня за ужином у неё на глазах муж не скормил кошке одну за другой все ставридки. Тут она и взорвалась, обрушив на мужа весь накопившийся гнев.

В сущности, поначалу она ещё окончательно не решила выгнать Лили, но её возмутила реакция Сёдзо. Это решило всё дело. Ёсико считала себя безусловно правой, и всё могло бы окончиться благополучно, если бы Сёдзо сразу признал себя виноватым и без всяких возражений согласился бы с нею. Тогда потом она, наверное, отошла бы, и, может быть, всё окончилось миром. Но он стал оправдываться, увиливать… Вот и всегда он так: не согласен — так прямо и скажи, а он всё увёртывается, как угорь, пока не припрёшь его к стенке; кажется, ну всё, теперь уж он не отвертится, глядишь, а он опять вместо ответа мямлит что-то невразумительное. Вроде бы уже совсем согласился, и всё-таки ясного «да» от него не услышишь. Какой-то он ненадёжный, всё крутит, хитрит. Ёсико убедилась, что дело с кошкой обстоит не так просто, — обычно Сёдзо шёл навстречу всем её прихотям, а тут упёрся и ни за что не соглашается, заладил одно и то же: «Так ведь это ж кошка, кошка, всего-навсего кошка». Очевидно, его любовь к Лили прочнее, чем думала Ёсико, он просто не в силах расстаться с кошкой.

— Послушай! — снова начала она ночью, когда залезла под москитную сетку. — Повернись-ка ко мне.

— Да ну тебя, я спать хочу, дай поспать…

— Не дам, пока не кончим давешний разговор.

— Отчего непременно сегодня, давай завтра поговорим.

Четыре стеклянные двери, прикрытые лишь занавесками, пропускали в комнату свет наружного фонаря, выхватывавший неясные очертания предметов. Сёдзо лежал на спине, сбросив одеяло, но с последней фразой повернулся к жене спиной.

— Повернись ко мне! Тебе говорят!..

— Пожалуйста, дай заснуть, вчера я совсем не выспался, москиты налетели под сетку…

— Так ты выполнишь мою просьбу? Обещай, иначе не дам заснуть.

— Покою от тебя нет. Что обещать?

— Не притворяйся, пожалуйста, будто спишь… Отдашь Лили или нет? Давай решай!

— Завтра, давай завтра подумаем, — С этими словами он тут же сладко захрапел.

Ёсико вскочила, придвинулась к мужу и больно ущипнула его за ягодицу.

— Послушай-ка!

— Ай! Ты что! Больно!

— Когда тебя Лили царапала, ты и не пикнул, а я ущипнула — так больно, да?

— Перестань, больно!

— Погоди, сейчас я тебя всего расцарапаю: кошке можно, а мне, выходит, нельзя?

— Ай, ай, ай! — завизжал Сёдзо, вскочив и защищаясь от нападения жены. Кричать громко он боялся, чтобы не разбудить старуху мать, спавшую наверху. Но жена продолжала царапаться. Она била его в лицо, плечи, грудь, руки, ноги, и всякий раз, как ему удавалось уклониться и удар не достигал цели, по дому разносился гул, — Ну как?

— Не надо, не надо больше!

— Что, проснулся?

— Ещё бы! Ох, как больно, всё тело прямо горит!

— Ну так отвечай же, отдашь. Лили или нет?

— Ох, как больно… — Рассерженный Сёдзо гладил расцарапанные места, но не отвечал.

— А-а, опять дурака валять? Так вот тебе! — И тут же острые ногти с силой прошлись по его щекам. Взвившись от боли, он завопил во весь голос. Крик напугал даже Лили, поспешившую убраться из-под москитной сетки.

— За что ты меня?

— За Лили, вот за что!

— Опять ты за своё!.. Сколько можно приставать с этим вздором?

— Буду приставать, пока не ответишь. Ну, отвечай, кого ты выгонишь, меня или Лили?

— Да кто ж тебя выгоняет?

— Значит, отдашь Лили?

— Отчего непременно так ставить вопрос?

— Оттого, что я так хочу. — Ёсико схватила мужа за ворот и принялась его колотить.

— Ну же, отвечай! Живо, слышишь?

— Ох, уймись ты, а?

— И не подумаю! Ни за что. Отвечай живо!

— Ладно, так и быть, отдам Лили.

— Правда?

— Правда. — Сёдзо закрыл глаза с видом человека, решившегося на отчаянный шаг. — Но только, пожалуйста, потерпи ты ещё неделю. Может, ты опять рассердишься, но сама подумай: ведь она прожила у нас десять лет. Самую последнюю скотину, и ту жалко так сразу выгнать. Я её подержу ещё недельку, чтобы она слишком уж не горевала, накормлю досыта напоследок, в общем, сделаю что могу! А? И ты тоже успокойся и будь с ней поласковей. Кошки, они добро помнят.

Отказать в такой прямодушной, трогательной просьбе было невозможно.

— Хорошо, ещё неделю.

— Ладно.

— Дай руку.

— Зачем? — Прежде чем Сёдзо успел что-либо сообразить, он почувствовал, что мизинец жены крепко уцепился за его мизинец в знак нерушимости клятвы.

* * *

— Маменька!

Прошло несколько дней. Ёсико не было дома, она ушла в баню, а Сёдзо остался в лавке.

— Маменька, у меня к вам просьба… — войдя в комнату, сказал Сёдзо и нерешительно присел у столика, за которым в одиночестве завтракала мать.

Мать сидела, совсем ссутулившись над своим маленьким столом, и ела чуть тёплый, мягко разваренный рис, сдобренный солёной морской капустой, который каждое утро готовили ей на завтрак.

— Понимаете, Ёсико вдруг объявила, что терпеть не может Лили, и велит отослать её к Синако…

— Не оттого ли шум-то был на днях?

— А вы, маменька, слышали?

— Среди ночи как не услышать. Я перепугалась, думала — землетрясение. От того и шумели, значит?

— Да… Вот, поглядите. — Сёдзо засучил рукава. — Сплошные синяки да царапины. И на лице тоже, вот, заметно ещё.

— За что ж тебя так?

— Ревнует. К кошке ревнует, говорит, я её слишком люблю. Ну откуда, скажите, берётся такая чушь несусветная?

— Синако всё время то же самое твердила. Ты такой кошатник, что любая женщина станет ревновать.

— Фу, маменька, — надулся Сёдзо, словно избалованный ребёнок. Он с детских лет привык находить у матери поддержку и ласку и до сих пор привычку эту сохранил. — С вами слова нельзя сказать про Ёсико, всегда вы на её стороне.

— А зачем ты с другими водишься? Всё равно с кем, с кошкой ли, с женщиной… Вот молодая жена и обижается.

— И напрасно. Я очень Ёсико люблю. Больше всех.

— Раз любишь, так делай, как она хочет, дело-то пустяковое. Она уж мне говорила.

— Говорила? Когда?

— Вчера. Не могу, говорит, больше видеть эту Лили, он мне обещал через несколько дней отправить её к Синако. Ты правда обещал?

— Правда. Обещать-то я обещал, только, может, как-нибудь обойдётся, может, вы за меня заступитесь? Помогите, маменька!

— Она ведь говорит, что уйдёт, если ты не сдержишь слово.

— Пугает, и всё.

— Может, и пугает, но раз уж ты заговорил, так, по-моему, лучше сделать, как обещал. А то она снова начнёт шуметь.

Сёдзо обиженно надул губы и понурился. Попытка унять Ёсико с помощью матери провалилась.

— А если вправду уйдёт? Вон как её разобрало, может и в самом деле уйти. А я не допущу, чтобы моя невестка ушла из дома из-за кошки. Как мне после этого людям в глаза смотреть? Ты не о себе, ты обо мне подумай.

— Значит, вы тоже велите отдать Лили?

— Велю. Отправь её потихоньку к Синако, жена тем временем успокоится. А там, глядишь, и подобреет, тогда заберёшь обратно.

Было ясно, что отданное однажды обратно не вернут, и дома снова взять не позволят, но точно так же, как Сёдзо привык искать у матери утешения, так и она умела ловко успокоить его, словно маленького ребёнка, какой-нибудь явной выдумкой. Добавим к этому, что ей всегда удавалось заставить сына делать только то, что ей бывало угодно.

Мать была маленькой, худощавой женщиной, носила поверх кимоно старомодную ватную безрукавку и выглядела тщедушной старушкой, но голова у неё работала на редкость чётко, и суждения были безошибочны. «Бабка куда толковее сына», — говорили в округе. Изгнание Синако совершилось в конечном счёте по её воле, и многие считали, что Сёдзо до сих пор жалеет о первой жене. В округе старуху не любили, и всеобщее сочувствие было на стороне Синако, но она твердила, что если муж жену любит, то, что бы свекровь там ни говорила, такую невестку ей не выгнать, так что Сёдзо и сам, дескать, был сыт по горло. Так оно, правда, и было, но если бы она вдвоём с отцом Ёсико не приложила к этому делу руки, у одного Сёдзо ни за что не хватило бы духу выгнать первую жену, в этом можно было не сомневаться.

Мать и Синако не ладили с первых же дней. Гордая Синако очень следила, чтобы никто ни в чём не мог её упрекнуть, и всячески старалась услужить свекрови. Но как раз это и раздражало старуху. «Невестка у меня исправная, — часто говорила она, — заботится, только мне её забота ни к чему. А всё оттого, что не от сердца это у неё идёт, нет у неё жалости к старому человеку». Короче говоря, нелады объяснялись тем, что обе, что свекровь, что невестка, были с характером. Правда, года полтора прожили вроде бы мирно, по крайней мере внешне, но затем О-Рин объявила, что ей невестка не по душе, и зачастила в Имадзу, где жил её старший брат Накадзима, дядюшка Сёдзо. Она гостила у брата по несколько дней. Когда обеспокоенная Синако приезжала её проведать, старуха говорила: «Поезжай домой, пускай за мной Сёдзо приедет». Сёдзо ехал, дядя и Ёсико вместе удерживали его и допоздна не отпускали домой. Сёдзо уже догадывался, что тут кроется какой-то тайный умысел, Ёсико без устали таскала его за собой то на бейсбол, то на пляж, то в парк Хансин, и он, как на верёвочке, следовал за ней. Во время этих беззаботных прогулок он почувствовал, что её близость его волнует.

Дядя жил зажиточно, у него была маленькая кондитерская фабрика тут же, в городе Имадзу, и несколько доходных жилых домов вдоль автомагистрали, но с Ёсико он порядком намучился, возможно потому, что девочка рано осталась без матери. Во всяком случае, из школы высшей ступени её не то исключили, не то она ушла сама, не захотела дальше учиться, и после этого какое-то время, что называется, никак не могла «найти себя». Раза два убегала из дома, её имя даже попадало в скандальную газетную хронику. Пора было выдавать её замуж, но женихов всё не находилось, да в иную чопорную семью они и сама пойти бы не согласилась. Тут-то О-Рин и заметила, что отцу не терпится пристроить дочь куда-нибудь в хорошие руки. Ёсико была ей всё равно что родная дочь, и нрав её она знала прекрасно. Не велика беда, девчонка, конечно, непутёвая, но уже ведь не маленькая, начинает кое-что соображать, выйдет замуж, так небось и дурить перестанет, да и что за грехи за ней такие особенные… Зато приданое у этой невесты — два доходных дома, а жильцы платят по шестьдесят три иены каждый месяц… Отец перевёл дома целых два года назад на имя дочери; по подсчётам О-Рин, одного только основного капитала за это время набралось тысяча пятьсот двенадцать иен. Такое приданое, да плюс ещё шестьдесят три иены каждый месяц, положить в банк, так через десять лет накопится целое состояние. Было ради чего стараться.

Правда, самой ей жить осталось не так уж долго, попользоваться этим добром ей вряд ли удастся, но каково-то придётся её бестолковому Сёдзо, когда её не станет? Она не может умереть спокойно, пока не обеспечит сына. Построили новую дорогу, провели электричку, старая дорога в Асию постепенно хиреет, долго ли ещё продержится их лавчонка? А если придётся переехать, значит, лавку нужно будет продать, и куда ж тогда податься? Сёдзо в таких делах полный неумёха, он будет голодать, а торговлю наладить не сумеет.

Мальчишкой он учился в вечерней школе и работал то в банке посыльным, то в гольф-клубе подавальщиком мячей, как стал постарше — учеником повара, но нигде не задерживался подолгу, работал спустя рукава. А тут умер отец, вот он и оказался владельцем мелочной лавки. На самом-то деле всю торговлю вела мать, а Сёдзо, даром что мужчина и должен бы, казалось, заняться делом, только и знал, что возиться с кошками, играть на бильярде и разводить карликовый садик, да ещё заигрывать с девицами из дешёвых кафе. Как-то раз, правда, попросил у дяди денег взаймы, хотел открыть кафе при дороге, но дядя его отчитал, на том дело и кончилось.

Четыре года назад, когда Сёдзо было двадцать шесть лет, он попросил Цукамото, продавца татами, найти ему невесту и женился на Синако, бывшей в услужении в одном доме в Асии. К этому времени торговля уже пошла из рук вон плохо, едва сводили концы с концами. Правда, были постоянные покупатели, ещё с отцовских времён, какое-то время они выручали, но вот уже почти два года нечем стало платить за аренду участка, на котором стояла лавка. При цене пятнадцать сэн за цубо долг составил что-то около ста двадцати иен, выплатить его не было ни малейшей надежды. Синако, убедившись, что на Сёдзо рассчитывать не приходится, стала подрабатывать шитьём, бралась за любую работу, более того, пустила в дело собственные сбережения, накопленные в годы службы, от них тоже довольно скоро почти ничего по осталось. Конечно, выгонять такую невестку было несправедливо, понятно, что все соседи её жалели. Но, по мнению О-Рин, тут уж, как говорится, было не до жиру, быть бы живу, к тому же развод облегчался тем, что Синако так и не понесла. Отец Ёсико тоже был рад одним махом и дочь пристроить, и племянника облагодетельствовать, а потому охотно содействовал О-Рин в её затее.

Так, стараниями родителей, Сёдзо и сошёлся с Ёсико. Впрочем, все относились к нему неплохо, он умел нравиться. Красавцем он не был, но, видимо, в нём привлекали добрый нрав и какая-то детская наивность. Когда он работал подавальщиком мячей, богатые игроки в гольф и их жёны привечали его и задаривали подарками на Новый год и праздник Бон, в разных кафе он имел головокружительный успех и ухитрялся часами торчать там почти без денег; всё это приучило его к праздной жизни.

И теперь, когда О-Рин ценой таких усилий раздобыла ему жену со средствами, никак нельзя было её упускать; О-Рин знала, что та легка на подъём, так что лучше уж они с сыном будут приноравливаться к её капризам. Таким образом, в истории с кошкой с самого начала всё было ясно. Честно говоря, О-Рин самой эта кошка осточертела. Сёдзо привёз Лили из Кобе, где одно время жил, работая в тамошнем ресторане. С её появлением в доме стало невыносимо грязно. Сёдзо доказывал, что киска нигде не гадит и делает только в песочек. Это, конечно, было прекрасно, но она даже с улицы приходила делать в этот песочек, от него ужасно воняло, и вонь разносилась по всему дому. Вдобавок киска расхаживала с прилипшим к заднице песком, из-за этого все татами стали шершавыми, что твоя наждачная бумага. В дождливые дни воняло ещё сильнее, буквально нечем было дышать, и когда кошка возвращалась с прогулок, то там и сям чернели следы от её мокрых и грязных лап. Сёдзо очень гордился также тем, что Лили не хуже человека умеет открывать и двери, и фусума, и сёдзи — словом, всё, что раздвигается. Но гнусной твари хватало разумения только на то, чтобы открывать, а закрывать она уже не могла, и в холодное время всё, что она пооткрывала, приходилось закрывать самим. Это бы ещё полбеды, но из-за кошки бумага на сёдзи была вся в дырах, а двери и фусума в царапинах. Кроме того, нельзя было оставить без присмотра ни сырое, ни варёное, ни жареное, всё мгновенно пожиралось, даже во время стряпни провизию приходилось прятать в мойку или под сетку от мух вплоть до самой подачи на стол. Но хуже всего было то, что частенько Лили рвало. Увлёкшись своими акробатическими фокусами, Сёдзо перекармливал её, и стоило ей отойти от стола, как ужин извергался из неё наружу, так что потом везде валялись рыбьи головы и хвосты.

До появления Синако вся стряпня и уборка входила в обязанности О-Рин, она вдоволь натерпелась от Лили и сносила всё это до сих пор только из-за одного случая. Как-то раз, лет пять или шесть назад, она уговорила Сёдзо отдать Лили одному зеленщику из Амагасаки. И вот примерно через месяц кошка сама прибежала обратно. Ну, собака — это ещё понятно, но чтобы кошка проделала путь длиной в пять-шесть ри в поисках любимого хозяина! После этой трогательной истории не только Сёдзо привязался к Лили вдвое крепче прежнего, но и О-Рин примолкла, то ли разжалобившись, то ли напугавшись. Когда же в доме появилась Синако, О-Рин стала обращаться с кошкой почти что ласково — по той же причине, что впоследствии и Ёсико: Лили давала прекрасную возможность насолить Синако. Поэтому Сёдзо был совершенно обескуражен, когда увидел, что мать неожиданно встала на сторону Ёсино.

— Ну хорошо, отдадим мы Лили, а она ведь всё равно назад прибежит. Вон, из Амагасаки, и то вернулась.

— Верно, но теперь другое дело: знаем, кому отдаём, придёт назад — опять отвезём. Нет, отдай, отдай!..

— Ох, прямо не знаю, как тут быть. — Сёдзо поминутно вздыхал и всё пытался ещё чего-то добиться от матери, но тут послышались шаги: Ёсико вернулась из бани.

* * *

— Уж ты поосторожнее, Цукамото-кун! Вези её тихонько, не толкай, хорошо? Кошек тоже укачивает.

— Ну ладно, сколько раз можно повторять, я же понимаю.

— И ещё вот. — Сёдзо достал что-то маленькое и плоское, завёрнутое в газету. — Это ей на прощанье, хочется напоследок чем-нибудь вкусненьким побаловать, но боюсь давать перед дорогой, живот разболится. Она у нас, знаешь, курочку очень любит, я вот сам тут купил и сварил, ты там скажи, чтоб ей сразу дали, как привезёшь, хорошо?

— Непременно. Доставлю самым лучшим образом, не беспокойся. Ну, я пойду?

— Ещё минуточку. — Сёдзо открыл корзину, ещё раз взял Лили на руки и прижался к ней щекой.

— Ты там слушайся. Она не будет тебя обижать, как раньше, будет беречь и любить, не бойся. Поняла?

Лили, не любившая сидеть на руках, выражала свой протест против чрезмерно крепких объятий беспорядочным дрыганием ног, но когда её вернули в корзину, ткнулась разок туда-сюда и, поняв, что вылезти не удастся, затихла, что сделало картину расставания особенно щемящей.

Сёдзо собирался проводить Цукамото до автобусной остановки, но жена строго-настрого запретила ему с сегодняшнего дня отлучаться из дому куда-либо, кроме бани, и Цукамото со своей корзинкой ушёл, а он остался сидеть в лавке, одинокий и подавленный. Ёсико велела ему сидеть дома из-за боязни, как бы в тоске о Лили ноги сами не привели его к дому Синако, да по правде сказать, Сёдзо и сам об этом подумывал. Только теперь, отдав Лили, опрометчивые супруги призадумались, чего же на самом деле добивалась Синако.

Ясно, кошка — это только приманка, хочет-то она залучить к себе его самого. Он появится, тут-то она его и подловит, примется уговаривать… Сообразив в чём дело, Сёдзо пуще прежнего возненавидел Синако за коварство и ещё сильнее обиделся за Лили, которую использовали для такой неприглядной роли. Ему хотелось одного: чтобы из Рокко, где жила Синако, его киска опять прибежала назад, как тогда из Амагасаки. Цукамото, занятый ремонтом своего хозяйства после наводнения, хотел везти Лили вечером, но Сёдзо специально попросил его прийти утром в тайной надежде, что при дневном свете Лили запомнит дорогу и сумеет потом сбежать и вернуться. Ему вспоминалось утро, когда она вернулась из Амагасаки. Стояла осень. Однажды на рассвете Сёдзо проснулся от знакомого «мяу, мяу». Он был тогда ещё холостым и спал наверху, а мать — на первом этаже. Было совсем рано, ставен ещё не открывали, а между тем кошка мяукала где-то совсем близко, и, прислушиваясь к этому мяуканью сквозь сон, Сёдзо всё явственнее узнавал голос Лили. Нет, это не могла быть Лили, потому что её месяц назад отправили в Амагасаки, но чем дольше он слушал, тем более знакомым казалось мяуканье. Потом он услышал царапанье когтей по оцинкованной крыше. Скреблись у самого окна; вне себя от волнения, Сёдзо подбежал к окну и открыл ставни. За окном по крыше и в самом деле ходила сильно исхудавшая Лили.

— Лили! — позвал он, но веря собственным глазам.

Она ответила:

— Мяу! — и остановилась под самым его окном, глядя на него большими, радостно раскрытыми глазами. Он протянул руки, чтобы взять её, но она увернулась и ловко отпрыгнула. Но не далеко.

— Лили! — снова позвал он.

— Мяу! — ответила она и опять подошла. Но когда он попытался поймать её, она опять выскользнула у него из рук. Сёдзо ужасно любил кошек за такой нрав. Ведь прибежала, стало быть, любит хозяина, вернулась в знакомый, милый дом, соскучилась и рада увидеться — а в руки не даётся. И приласкаться хочет, и отвыкла, смущается. Лили разгуливала по крыше, отвечая на каждый зов ласковым «мяу». Сёдзо сразу заметил, как она отощала, но теперь присмотрелся и увидел и другие подробности: шкурка у неё совсем потеряла прежний блеск, шея и хвост были все в грязи, и кое-где в шерсти торчали стебельки тростника. Забравший её зеленщик говорил, что тоже любит кошек, и, наверное, с ней обращались неплохо, всё это были следы полного испытаний путешествия от Амагасаки до старого дома. Раз она появилась утром, значит, бежала всю ночь, может быть, даже и не одну, кто знает, когда она удрала от зеленщика, сколько суток блуждала и искала дорогу. Должно быть, она всё время шла не только по улицам, среди человеческого жилья: об этом говорил тростник, застрявший в шёрстке. А ведь кошки боятся холода, как же мёрзла она, вероятно, на ночном ветру. К тому же в эту пору часто случаются ливни, и она наверняка пряталась от них в зарослях, скрывалась от собак в рисовых полях, страдала от голода. Представляя себе всё это, Сёдзо тянул и тянул к ней руки, чтобы поскорее погладить и приласкать, и Лили со смущением, но всё же наконец потёрлась о ноги хозяина и покорно приняла его ласку.

Позже выяснилось, что Лили исчезла из дома зеленщика примерно неделю назад. Сёдзо до сих пор помнит, как она мяукала и как смотрела на него в то утро. Да и не только тогда: с этой кошкой случалось много разных историй, и каждый раз он мог точно вспомнить, какой у неё тогда был голос и какой взгляд.

Например, он хорошо помнил тот день, когда привёз её из Кобе. Он взял отпуск в ресторане, где работал, и поехал домой в Асию. Это было как раз в начале того года, когда ему исполнилось двадцать и когда умер его отец. К тому времени у него уже жила однажды трёхцветная кошка, а когда она сдохла, он завёл совершенно чёрного кота, которого так и звали — Куро, Черныш, и держал его при кухне ресторана. И вот однажды мясник, поставлявший в ресторан провизию, предложил ему красивого котёнка европейской породы, и он взял эту трёхмесячную кошечку — это и была Лили. Черныша он и в отпускное время всегда оставлял при ресторане, а вот с кошечкой не расставался. Он посадил её прямо в корзинку на двухколёсный прицеп к велосипеду, позаимствованный у знакомого торговца, и отвёз в Асию. Мясник говорил, что англичане называют кошек такого окраса черепаховыми: на её коричневой шкурке там и сям отчётливо чернели тёмные пятнышки, шёрстка блестела и в самом деле напоминала отшлифованный панцирь черепахи. Никогда ещё у Сёдзо не было такой красивой и симпатичной кошки. У европейских кошек грудь не такая крутая, как у японских, поэтому Лили выглядела элегантной, изящной, она напоминала грациозную женщину. У кошек японской породы мордочка обычно длинноватая, под глазами впадины, скулы торчат, а у Лили мордочка была круглая, правильного чёткого контура, похожая на перевёрнутую раковину хамагури, с необычно большими, красивыми золотыми глазами и нервно подрагивающим носиком. Но Сёдзо полюбил этого котёнка не за расцветку, не за мордочку или за грациозность. Что до внешности, так ему приходилось видеть и более красивых котов — персидских, сиамских. Лилишку он полюбил за чудесный нрав. Когда он привёз её в Асию, она была ещё совсем крошечная, умещалась на ладони, но такая проказница и игрунья, прямо как маленькая шаловливая девочка. Тогда она двигалась проворнее, чем теперь. Прыгая вверх за едой, она легко доставала ему почти до груди, так что, если он кормил её сидя, она сразу хватала лакомство, и потому ему часто приходилось вставать из-за стола в середине ужина. В ту пору и зародились их акробатические трюки. Стоило ей допрыгнуть, как он поднимал руку выше, так повторялось несколько раз, и, наконец, она вцеплялась в полы кимоно, ловко взбиралась по его груди и плечам и, словно мышь по балке дома, добегала до цели по его руке. А иной раз она цеплялась за висевшие в лавке шторы и бегала по ним кругами, добираясь до самого потолка, и долго крутилась так наподобие мельничного колеса, пока не слезет по тем же шторам на пол. К тому же с самого младенческого возраста у неё была очень выразительная мордочка: глаза, движения носика выражали её настроение совершенно так же, как мимика человека. Особенно хороши были большие блестящие глаза, менявшие выражение, когда она ластилась, когда шалила или когда за чем-нибудь охотилась. Забавное всего она злилась. Совсем крошечная, она выгибала спину и топорщила шерсть, напрягала лапы и поднимала хвост трубой ничуть не хуже любой взрослой кошки. Это напоминало ребёнка, копирующего взрослого. Невозможно было не улыбнуться при виде этого зрелища.

Не мог Сёдзо забыть и её молящий, кроткий взгляд, когда она в первый раз окотилась. Это произошло примерно через полгода после того, как он привёз её в Асию. Однажды утром, чувствуя, что ждать осталось недолго, она стала ходить за ним с жалобным мяуканьем. Он взял пустой ящик из-под сидра, положил внутрь старую подушку-дзабутон, поставил ящик в глубь стенного шкафа и уложил её туда. Некоторое время она лежала в ящике, но потом отодвинула дверцу шкафа, вылезла и снова стала ходить за ним, мяуча. Такою мяуканья он раньше не слышал. Теперь в её «мяу» был какой-то новый особый смысл. Они звучали как растерянный вопрос: «Как мне быть? Почему мне вдруг стало плохо? Происходит что-то странное. Раньше такого не бывало. Что же, что со мной? Может быть, что-нибудь случилось?»

— Ничего особенного не случилось, не тревожься, — сказал Сёдзо, погладив её по голове. — Просто ты скоро станешь мамой.

Она положила передние лапы к нему на колени, словно оперевшись на что-то надёжное, и не переставала мяукать, уставясь на него своими круглыми глазами, как будто стараясь понять, что он говорит. Он опять положил её в ящик и отнёс в шкаф, ласково сказав:

— Посиди тут тихо, ладно? Не вылезай. Слышишь? Поняла?

Когда он задвинул дверцу шкафа, она опять жалобно замяукала, будто говоря: «Не уходи, побудь со мной, ну, пожалуйста». Прикованный к месту этим мяуканьем, он чуть приоткрыл дверцу. В самой глубине шкафа, высунув голову из ящика, Лили смотрела на него посреди свёртков, корзин и прочих вещей. «Вот ведь животное, а какой любящий взгляд», — поразился тогда Сёдзо. Странное дело, эти горевшие в полумраке глаза уже не принадлежали тому шаловливому котёнку, теперь это были глаза взрослой самки, полные невыразимой женственности, нежности и тоски. Ему не приходилось видеть, как это происходит у людей, но он подумал, что молодая, красивая роженица тоже звала бы мужа таким же горьким, полным страдания взглядом. Он несколько раз задвигал дверцу и уходил, но тут же возвращался и заглядывал внутрь, и всякий раз Лили высовывалась из ящика, как малыш, зовущий: «Где же ты?»

С тех пор прошло десять лет. Он женился на Синако четыре года назад, так что целых шесть лет Сёдзо прожил на втором этаже своего дома в Асии, если не считать матери, в общество одной только этой кошки. И когда при нём говорили, что кошки не так привязчивы, как собаки, что они недружелюбны и эгоистичны, он всегда говорил себе, что, не проведя с кошкой под одной крышей столько лет, сколько довелось провести ему, ни за что не узнаешь, какие славные это существа. Ведь кошки, они все немного застенчивые, они не станут на глазах у посторонних проявлять нежность к хозяину, пожалуй, даже будут держаться отчуждённо. Вот и Лили в присутствии его матери никогда не отзывалась на зов, убегала, но наедине забиралась к нему на колени и ластилась без всякого стеснения. Она любила тыкаться мордочкой ему в лицо, шершавым язычком облизывать ему и щёки, и подбородок, и кончик носа. Ночью она всегда спала рядом с Сёдзо, а утром будила его всё тем же способом — вылизывая ему лицо. В холодное время она забиралась к нему под одеяло: влезет со стороны изголовья и долго ищет уютного местечка, пристраиваясь то на груди, то у ног, то за спиной, пока наконец не устроится как надо, потом опять что-то станет eй не так, и перемещения начинаются заново. Больше всего она любила засыпать, спрятав мордочку у него на груди. Если Сёдзо хоть немного шевелился во сне, это, видимо, ей не нравилось, она начинала ёрзать или вовсе уходила искать новое местечко. Поэтому, когда Лили забиралась к нему в постель, приходилось лежать смирно, стараясь не двигаться, пока она спит у него на руке, как на подушке. В таких случаях он свободной рукой почёсывал ей шейку, там, где кошки любят, и она тут же начинала мурлыкать. А иногда кусала его за палец, впивалась когтями и обливала слюной, выражая свой восторг.

Если Сёдзо случалось пукать во сне, то спавшая поверх одеяла Лили просыпалась от испуга: очевидно, ей казалось, что под одеялом прячется и угрожающе рычит кто-то враждебный, и она в недоумении бросалась под одеяло искать этого врага. А однажды, когда он взял её на руки против со воли, она выпустила прямо ему в лицо струю омерзительно вонючего газа. Кажется, она только что перед тем поела, а Сёдзо нечаянно сдавил руками её надувшийся живот. И надо же было так случиться, чтобы её попка оказалась как раз под самым его лицом. От этой вони даже такой кошатник, как Сёдзо, невольно вскрикнул и с отвращением сбросил кошку на пол. Запах был стойкий, вероятно, вроде того, что оставляет за собой колонок-вонючка, и сколько Сёдзо ни вытирался и ни мылся, сколько ни тёр лицо, вонь держалась весь день.

В те времена, когда Сёдзо ссорился с Синако из-за Лили, он часто в сердцах кричал ей: «Нас с Лилишкой водой не разольёшь, мы друг у друга ветры нюхали». И в самом деле, ведь они прожили вместе целых десять лет. Конечно, это всего лишь кошка, но если подумать, то она в каком-то смысле дороже ему, чем Ёсико или Синако. В конце концов с Синако он и четырёх лет не прожил, а с Ёсино на сегодняшний день едва какой-то там месяц. С Лили же его связывало множество воспоминаний, Лили была частью его прошлого. Естественно, что Сёдзо было горько с ней расставаться. И как только можно говорить, что эта его привязанность всего лишь причуда, помешательство, нечто ненормальное? А он так легко поддался напору Ёсико и уговорам матери, согласился отдать лучшего друга в чужие руки. Ему стало противно от собственной слабости и безволия. Почему он не решился прямо, открыто, по-мужски постоять за себя? Почему не захотел переупрямить жену и мать? Может быть, в конце концов всё равно ничего не получилось бы, но теперь, не оказав должного сопротивления, он чувствовал себя виноватым перед Лили.

А если бы Лили не прибежала тогда обратно из Амагасаки? Наверное, он примирился бы с потерей, ведь он уже решил тогда её отдать. Но в то утро, когда она мяукала на оцинкованной крыше, а он схватил её и прижался к ней щекой, — в тот момент он не просто почувствовал себя подлецом и предателем, не просто дал себе слово ни при каких обстоятельствах никому не отдавать её и держать в доме до самой смерти. Ему казалось, будто оба они с Лили обменялись тогда настоящей клятвой. И теперь его не оставляло ощущение, что, выгнав её ещё раз, он совершил что-то очень подлое и жестокое. Особенно жаль её было оттого, что в последние несколько лет она заметно постарела, это заметно было и по её движениям, и взгляду, и по потускневшему блеску шёрстки. Конечно, иначе и быть не могло, ведь и сам Сёдзо в ту пору, когда он привёз её сюда в велосипедном прицепе, был двадцатилетним парнем, а на будущий год ему уже исполнится тридцать. Кошачий век недолог, и десять лет для неё, наверное, всё равно что по человеческим меркам пятьдесят — шестьдесят. Ясно, что от неё уже не приходилось ожидать такой резвости, как в своё время, но у Сёдзо так живо стояла перед глазами маленькая кошечка, с лёгкостью долетающая по шторам до самого потолка, и, когда он замечал её теперешнюю худобу, когда видел, как она ходит с опущенной и трясущейся головой, ему становилось невыразимо печально при мысли о бренности всего сущего.

О том, что она состарилась, говорили многие признаки: например, она стала хуже прыгать. Котёнком она легко подпрыгивала за едой чуть ли не на высоту роста Сёдзо. Да и не только за едой, она прыгала за всем, что eй ни покажи. Но с годами прыжки становились всё реже и ниже, и в последнее время, когда её на голодный желудок соблазняли чем-либо вкусным, она прыгала только в том случае, если удостоверялась, что это что-нибудь из числа её самых любимых лакомств, да и то лишь не выше пояса. Если приманку Сёдзо поднимал повыше, она отказывалась прыгать и карабкалась за ней по его ногам и туловищу, а когда сил не хватало, то просто просительно поводила носом и смотрела на него своим особенным печальным взглядом. «Пожалей меня, пожалуйста. Я очень голодна и хотела бы прыгнуть, но состарилась и не могу больше прыгать так, как прежде. Прошу тебя. Не издевайся надо мной, покорми скорее», — говорила она глазами, отлично зная слабохарактерность хозяина. Синако тоже случалось грустно глядеть на него, но это его не слишком трогало, а во взгляде Лили он хорошо чувствовал какую-то особенную тоску.

Когда же весёлый, ласковый взгляд котёнка сделался таким печальным? Пожалуй, во время тех первых родов. С того дня, когда она беспомощно смотрела на него, высунув голову из ящика в глубине шкафа, — с того самого дня печаль осталась в её глазах, и печаль эта становилась всё глубже по мере того, как Лили старела. Временами Сёдзо думал, всматриваясь в её глаза: ведь это просто маленькая зверушка, пускай и умная; почему же у неё такой осмысленный взгляд, может быть, ей известно что-то очень печальное? Его прежние кошки, и трёхцветная, и Черныш, никогда так грустно не смотрели — должно быть, они просто были глупее. Причём характер у Лили вовсе не был каким-то особо меланхолическим. Котёнком она была большая проказница, став взрослой, очень бурно злилась и бушевала. Но когда она нежилась на руках у Сёдзо или, скучая, грелась на солнышке, глаза у неё вдруг становились грустными и подёргивались влагой, как будто она плачет. Правда, раньше это выглядело даже красиво, но теперь, к старости, её ясные зрачки стали туманиться, в уголках глаз скапливался гной, и во взгляде явственно сквозила пронзительная тоска. Наверное, это у неё не от природы, наверно, это от жизни, от воздуха, которым она дышит, ведь когда человек страдает, у него меняется и лицо, и характер. Должно быть, и у кошек бывает что-то в этом роде, думал Сёдзо, и чувствовал себя ещё более виноватым перед Лили. Да, конечно, все эти десять лет он любил её, но как же скучно и уныло ей жилось с ним. Когда он её привёз, они жили вдвоём с матерью и, само собой, у них было не так весело, как на кухне ресторана в Кобе. Матери она мешала, сыну с кошкой пришлось скромненько устроиться наверху. Прошло шесть лет, и появилась Синако, вторглась в их жизнь, и кошка стала для неё досадной помехой, тут уж Лилишке стало и вовсе неуютно.

И ещё одна вина была за ним. Вместо того чтобы оставлять ей котят, дать ей их выкормить, он старался поскорее их раздать желающим, не оставлял ни одного. А приплод она приносила часто. За время, что другие кошки приносили котят раза два, она успевала окотиться трижды. Откуда брались отцы, никто не знал, котята рождались смешанной породы. Поскольку в них было кое-что от черепаховой кошки, брали их охотно, но всё-таки иногда он потихоньку относил их к морю или в сосновую рощу у дамбы на речке Асиягава. Сёдзо избавлялся от них, главным образом чтобы не раздражать мать, но имел в виду и другую цель: когда кошки много рожают, они быстро стареют, и раз уж рожать им не помешаешь, то лучше не давать кормить, это задержит одряхление. И правда, с каждыми родами Лили на глазах старела. Когда живот у неё раздувался, словно у кенгуру, а в глазах появлялось страдание, Сёдзо всегда сокрушённо говорил:

— Вот дура, что ты всё себе нагуливаешь, ты же так старухой станешь.

Ветеринар как-то объяснил ему, что кота можно было бы кастрировать, а кошек оперировать трудно.

— А нельзя её рентгеном облучить? — спросил он. Ветеринар только рассмеялся. Но Сёдзо чувствовал: жестоко отнимать у кошки её родную плоть и кровь. Конечно, он топил котят для её же блага, он не хотел причинять ей боль, но зато теперь она и сделалась такой вот жалкой и унылой.

В общем, получалось, что он причинил Лили немало плохого. Ему-то было с ней хорошо, а вот ей, пожалуй, приходилось не так уж сладко. Особенно в последние год-два: супруги ссорились, хозяйство разваливалось, в доме всё время было нервозно, и на Лили это тоже действовало, она часто бродила растерянная, не находила себе места. Когда мать присылала за ним из Имадзу, то не Синако, а именно Лили пыталась удержать его дома своим печальным взглядом, цепляясь за подол его кимоно. А когда он всё-таки отрывал её и уходил, она бежала за ним, как собака, целый квартал, а то и два. Он старался вернуться пораньше, тревожась больше о ней, чем о Синако, а если всё-таки оставался там на два, на три дня, то на глаза ей снова набегала тёмная тень — или это ему только казалось? В последнее время его не покидало предчувствие, что его кошке недолго осталось жить. Ему то и дело снилось, что она сдохла. Во сне он скорбел о потерянной Лили не меньше, чем о близком человеке, и даже плакал. Ему казалось, что если бы Лили и вправду не стало, то он оплакивал бы её наяву так же горько, как и во сне. И при мысли о том, как подло он только что отказался от неё, он испытывал и отчаяние, и стыд, и гнев. Ему всё время чудилось, что откуда-то из уголка на него осуждающе устремлён всё тот же печальный взгляд Лили. Сделанного не воротишь, но как же он согласился так бессовестно выгнать её, такую старую? Почему не дал ей умереть в этом доме?..

— Теперь ты понял, отчего Синако-сан вдруг захотела взять эту кошку? — смущённо спросила Ёсико тем же вечером, глядя, как муж удручённо облизывает краешек чашечки для сакэ за непривычно опустевшим обеденным столиком.

— Ну, отчего? — поинтересовался Сёдзо с деланным недоумением.

— Она думает, раз Лили теперь у неё, ты непременно пойдёшь её проведать. Да-да, точно тебе говорю.

— Да брось ты, вздор это.

— Точно говорю. Я сегодня сообразила. Ты не вздумай, пожалуйста, клюнуть на эту удочку.

— Я и не собираюсь.

— Правда?

— Угу, — усмехнулся Сёдзо, — Нашла о чём беспокоиться.

И он опять облизнул чашечку для сакэ.

* * *

— У меня дела, я заходить не стану, пойду, — сказал Цукамото и ушёл, поставив корзину у входа. Синако с корзиной в руках поднялась по узкой крутой лестнице в отведённую ей на втором этаже комнатку в четыре с половиной дзё. Плотно прикрыл дверь и окна, она поставила корзину посреди комнаты и сняла крышку.

Как ни странно, Лили не сразу вылезла из тесной корзины, она лишь удивлённо высунула голову и некоторое время осматривалась. Потом всё же не спеша вылезла и, как делают в таких случаях многие кошки, стала принюхиваться к комнате, поводя носом. Синако несколько раз позвала её: «Лили!», но та лишь равнодушно скользнула по ней взглядом и отправилась к двери, обнюхала её, потом подошла к окну, обнюхала каждую створку и стала тщательно обнюхивать шкатулку для рукоделья, подушку-дзабутон, линейку, незаконченное шитьё, словом, всё, что было вокруг. Синако вспомнила, что Цукамото дал ей свёрток с варёной курятиной, и, не разворачивая бамбуковых листьев, в которые было завёрнуто лакомство, положила его кошке поперёк дороги. Та разок понюхала его, но не проявила никакого интереса. Зловеще шурша по татами, она завершила обход комнаты, снова направилась к двери и попыталась открыть её лапой.

— Лили, — сказала Синако, — ты теперь будешь жить со мной. Выходить никуда нельзя. — Она загородила кошке дорогу, и Лили волей-неволей снова зашуршала по комнате. Теперь она пошла к северному окну, забралась на ящик для лоскутов и, вытянувшись всем телом, стала смотреть на улицу.

Сентябрь уже кончился, стояло по-настоящему осеннее, ясное утро. Дул довольно холодный ветер, трепетала листва тополей на пустыре, за ними высились вершины гор Мая и Рокко. Вид совсем не такой, как в Асии, там кругом сплошные дома, интересно, какое впечатление это производит на Лили? Синако вдруг вспомнилось, как часто она оставалась дома совсем одна с этой кошкой. Сёдзо с матерью уезжали в Имадзу и подолгу гостили там, в полном одиночестве Синако присаживалась перекусить, и тут к ней подходила Лили. Помнится, как-то раз она забыла накормить кошку, та проголодалась, и Синако, конечно, пожалев её, положила ей поверх остатков своего риса мелкую рыбёшку. То ли кошка привыкла к более изысканной пище, то ли ещё что, но только она едва притронулась к этому угощению. Синако рассердилась, внезапная жалость к кошке мгновенно улетучилась. Вечером она стелила мужу постель: она, тоскуя, ждала, вдруг он нынче всё-таки вернётся. А кошка без всякого стеснения залезала на эту постель и беспечно потягивалась. Возмущённая Синако расталкивала уже засыпавшую кошку и гнала прочь. Да, раньше она срывала свою злость на этой кошке, а теперь в наказание придётся снова жить вместе с ней. Когда муж прогнал Синако и она поселилась у сестры в этой комнатке на втором этаже, она тоже в первое время часто сидела у окна, глядя на горы и стараясь привыкнуть к одиночеству. При виде Лили, смотревшей в окно, ей показалось, что она смутно понимает кошку. Вдруг она оживилась.

— Лили, иди-ка сюда, поешь.

Открыв стенной шкаф, она достала заранее припасённое угощение. Получив вчера открытку от Цукамото, она решила получше встретить дорогую гостью и сегодня утром встала пораньше, купила на ферме молока, приготовила тарелку и чашку. Сообразив, что гостье потребуется песочек, она ещё вечером поспешила купить глиняную миску, но песка было не достать, и она под покровом ночи утащила немного песка со стройки за несколько кварталов отсюда. Всё это хозяйство она тайком пристроила у себя, в стенном шкафу. Теперь она достала оттуда тарелку с рисом, приправленным строганиной из сушёной макрели, облезшую деревянную чашку и бутылку с молоком, налила молока в чашку, расстелила газету посреди комнаты. Затем развернула свёрток с варёной курятиной и присоединила к своему угощению.

— Лили! Лили! — несколько раз позвала она, постукивая бутылкой о тарелку, но кошка делала вид, будто не слышит, и словно прилипла к окну. — Ну Лили же! — загорячилась Синако. — Что ты всё на улицу глядишь! Неужели покушать не хочешь?

Синако знала от Цукамото, что Сёдзо, заботясь, как бы кошку в дороге не укачало, утром не решился её накормить, стало быть, Лили с утра ничего не ела. Обычно на звон посуды она прибегала со всех ног, но сейчас этот звук не производил на неё ни малейшего впечатления. Что же, ей так не нравится здесь, что она даже про голод забыла?

В своё время Синако слыхала рассказы о том, как Лили прибежала из Амагасаки, и поэтому понимала, что в первое время с неё нельзя будет спускать глаз, но пусть она хотя бы ела и ходила в песочек, и то уже ладно, а тут такое с самого начала, глядишь, чего доброго, прямо сразу сбежит… Синако понимала: если хочешь приручить животное, не следует раздражаться, но всё-таки ей очень хотелось, чтобы Лили поела у неё на глазах. Она оттащила кошку от окна, отнесла на середину комнаты и ткнула носом по очереди во всё приготовленное. Лили извивалась и царапалась, пришлось её выпустить, и она опять направилась к окну и забралась на ящик для лоскутов.

— Лили, ну погляди же. Это всё твоё самое любимое; разве не видишь? — Разозлившись, она опять схватила кошку и стала упрямо совать ей под нос то курицу, то молоко, но сегодня аромат любимых кушаний не оказывал должного действия.

«Что это она, в конце концов, ведь мы же с ней жили под одной крышей больше трёх лет, ели с одного очага, а то и оставались вдвоём сторожить дом по нескольку дней. А может, всё ещё сердится, что я её обижала, вот нахалка, даром что бессловесная тварь, — разозлилась Синако. — Но если кошка всё-таки убежит, провалится весь план. То-то там, в Асии, повеселятся… Ладно, подождём, кто кого переупрямит. Надо ставить перед ней еду и песочек, покапризничает-покапризничает и проголодается, а у меня другие заботы, к вечеру нужно закончить работу, а я с утра и не бралась».

Синако уселась возле шкатулки для рукоделья подбивать ватой мужское кимоно, но не успела поработать и часа, как опять стала нервничать и поглядывать на Лили. Та свернулась в углу и лежала совершенно неподвижно. Казалось, она поняла безвыходность своего положения и теперь, словно буддийский монах, погрузилась в медитацию или приготовилась к смерти, как человек, когда он в полном отчаянии от чрезмерного горя. Синако стало как-то не по себе, она осторожно подошла, чтобы проверить, жива ли кошка, попыталась растормошить её; Лили не сопротивлялась, а только съёжилась наподобие моллюска в своей раковине, совершенно окаменев. Вот упрямое создание! Этак она не скоро приживётся. Может быть, она просто хочет усыпить бдительность хозяйки? Сейчас бежать вроде не собирается, а уйдёшь ненадолго — её и след простыл, дверь открывать она умеет. Выходит, не кошке, а ей, Синако, никуда нельзя отлучаться — ни поесть, ни в уборную.

Наступило время обеда, и младшая сестра Хацуко позвала снизу:

— Сестрица, кушать!

— Иду! — откликнулась Синако и встала, но не спустилась, а некоторое время, задумавшись, оглядывала комнату. В конце концов она связала вместе три шерстяных шнурка от кимоно и крест-накрест обвязала один конец вокруг шеи Лили, продев его под мышками, и тщательно завязала сзади узлом — не слишком сильно, но так, чтобы освободиться было невозможно. Другой конец после некоторых колебаний привязала к шнуру лампы, свисавшей с потолка, и только после этого сошла вниз.

Но и за обедом она нервничала и, наскоро поев, побежала обратно наверх. Лили, привязанная, по-прежнему лежала в углу, ещё сильнее сжавшись в комок. Синако надеялась, что, пока её нет, Лили спокойно сделает всё, что нужно: и поест, и песочком воспользуется. Не тут-то было: всё стояло нетронутым. Синако удручённо причмокнула языком, с ненавистью взглянула на бесцельно торчащие посреди комнаты тарелку с едой и миску с совершенно сухим песочком и опять уселась возле своей рабочей шкатулки. Но тут же подумала, что кошке неудобно лежать связанной, встала, развязала её, а заодно и погладила, попыталась взять на руки, ещё раз, хоть и без особой надежды, предложила поесть, переставила песочек. Так повторялось несколько раз.

Между тем наступил вечер. Около шести Хацуко снова позвала её к столу, и она снова пустила в ход шнурок. Получилось, что день целиком ушёл на кошку, а работа так и осталась незаконченной. За окном по-осеннему рано стемнело.

Пробило одиннадцать, Синако навела в комнате порядок, снова привязала Лили, уложила её на целых два дзабутона и поставила рядом еду и песочек. Потом постелила себе, погасила свет и легла с мыслью о том, как было бы хорошо, если бы Лили за ночь съела хоть что-нибудь — курицу или даже одно, молоко. Утром она проснётся, а тарелка пустая, песочек мокрый, вот славно-то будет… Но спать не хотелось, и она стала прислушиваться к дыханию Лили. Стояла мёртвая тишина. Это показалось ей странным, она приподняла голову: из окон проникал слабый свет, но в углу, где устроилась Лили, было совершенно темно, ничего не разглядишь. Встревожившись, Синако нащупала шнурок, потянула, шнурок напрягся. Но на всякий случай она всё-таки включила свет. Кошка была тут, по лежала совершенно так же, как и днём, плотно свернувшись, так и не притронувшись к еде и песочку. Синако вздохнула и выключила свет. Кое-как подремав, она проснулась; оказывается, уже наступило утро; на песочке красовался большой комок, а чашка с молоком и тарелка с рисом были пусты. «Наконец-то», — подумала она, но, увы, это ей всего лишь приснилось…

Неужели приручать животных — такое хлопотное дело? Или это только Лили такая упрямая? Впрочем, если бы это был неопытный котёнок, тогда другое дело, он быстро привык бы, а для такой вот старой кошки, как и для человека, попасть в чужую обстановку — наверное, страшный удар. Когда Синако не без тайного умысла собиралась взять эту кошку к себе, она и не подозревала, что кошка доставит ей хлопоты, зато теперь она жестоко наказана за всё зло, причинённое прежнему врагу, она даже лишилась сна, терпит разные неудобства — и всё же, как ни странно, она не злилась на Лили. Ей стало жаль кошку и жаль себя. Ведь когда она приехала из Асии и уныло затворилась тут, наверху, ей тоже было невыносимо тоскливо, она всё время плакала, каждый день, каждую ночь, стараясь, чтобы не видели сестра с мужем. Она тоже дня два или три ничего не могла делать, не ела, не пила. Вот и Лили тоскует об Асии, а как же иначе. Сёдзо-сан её так любил, ясно, что и она к нему привязалась. И вообще, выгнали кошку, совсем старую, из обжитого дома, отдали нелюбимому человеку — каково ей? Если она и правда хочет приручить Лили, надо всё это учесть и, главное, обращаться с кошкой так, чтобы она успокоилась и доверяла хозяйке. Если тебя насильно угощают, когда ты в такой тоске, — кто хочешь рассердится. А она ещё суёт песочек: «Не хочешь есть — писай». Как это грубо, неуважительно! Это ещё ладно, хуже всего то, что она её связала. Если хочешь, чтобы тебе доверяли, прежде всего сама доверяй, а так только напугаешь. Кто же станет есть связанный?..

На следующий день Синако не стала связывать Лили; убежит — что ж делать, пускай убегает. Время от времени она нарочно уходила минут на пять — десять и оставляла её одну; кошка по-прежнему упрямилась, но, к счастью, убегать как будто не собиралась. Более или менее успокоившись, Синако решила, что во время обеда посидит внизу подольше, надо же спокойно поесть.

Однако успокаиваться было рано: минут через тридцать на втором этаже что-то зашуршало. Она побежала наверх — дверь оказалась приоткрытой. Очевидно, Лили вышла в коридор, прошла в соседнюю комнату и через окно, некстати оставленное открытым, вылезла на крышу. Её нигде не было видно.

«Лили!» — хотела было закричать Синако, но так и не закричала. Все труды пропали даром, кошка всё-таки убежала, и не хотелось её разыскивать, казалось, с неё свалился тяжкий груз и можно вздохнуть спокойно. Не умеет она приручать животных, кошка всё равно рано или поздно сбежала бы, так лучше уж пораньше. Зато теперь она свободна, можно как следует поработать, выспаться хорошенько. Но всё же Синако пошла на задний двор, некоторое время искала кошку в кустах и звала: «Лили! Лили!», хотя ясно было, что кошки уже здесь нет.

* * *

И в ночь после побега Лили, и на следующую, и на третью ночь Синако не только не смогла выспаться, но вообще не сомкнула глаз. Нервная по натуре, она и так спала слишком чутко для своих двадцати шести лет. Ещё в бытность прислугой у неё, чуть что, сразу пропадал сон, и теперь, после переезда сюда, в дом сестры, должно быть, от перемены обстановки, она долгое время не спала больше трёх-четырёх часов в сутки. Настоящий, нормальный сон вернулся к ней всего каких-нибудь десять дней назад. Но отчего же теперь сон опять не шёл к ней? Может быть, оттого, что она слишком усердно взялась за шитьё, стараясь наверстать упущенное за время возни с Лили, — а когда она напряжённо работает, то быстро устаёт и сильно волнуется? И потом она боится холода, и хотя сейчас только начало октября, но у неё мёрзнут ноги, и под одеялом ей долго не удаётся согреться.

Она вспомнила, что послужило непосредственным поводом для развода: виной всему было якобы то, что она сильно мёрзла. Сёдзо засыпал на редкость легко, он едва успел залезть под одеяло и уже сладко спал, как вдруг его разбудило прикосновение холодной, как лёд, ноги. Он вышел из себя и велел ей лечь поодаль. Так они и заснули отдельно. А в холодные ночи они часто ссорились из-за грелки. Дело в том, что Сёдзо, в отличие от неё, был очень горячий. Даже зимой он всё жаловался, что ему жарко, и не мог заснуть, если не высовывал ноги из-под одеяла. Поэтому он терпеть не мог ложиться в подогретую грелкой постель, он в ней и пяти минут не выдерживал. Конечно, не это было главной причиной раздора, но такая разница в устройстве организма оказалась хорошим предлогом; словом, постепенно они перестали ложиться вместе.

У Синако окоченела правая сторона шеи и плечо. Она разминала их, ворочалась, пыталась поудобнее устроиться на твёрдом изголовье. Каждый год в начале осени, с переменой погоды, у неё начинал ныть больной зуб, с прошлой ночи его стало немного подёргивать. Здесь, в Рокко, с приближением зимы всегда дул холодный ветер с гор и было гораздо холоднее, чем в Асии; в эту пору ночью всё сильно промерзало, и казалось, что она уехала не в соседний городок, а в какую-то далёкую горную страну. Она скорчилась, как креветка, и тёрла друг о друга потерявшие чувствительность ноги. В Асии она закладывала в постель грелку, предмет супружеских ссор, не раньше конца октября, а теперь, пожалуй, до этих дней не дотянуть…

Потеряв надежду уснуть, она включила свет и открыла взятый у сестры последний номер журнала «Друг хозяйки», чтобы почитать в постели. Было около часа ночи. Через некоторое время вдали послышался шум ливня. Сначала он как будто прошёл стороной, но вскоре вернулся, по крыше дробно застучало, потом всё смолкло. Потом опять раздался далёкий шум дождя. Где-то сейчас Лили? Хорошо, если дома, в Асии. А если нет? Если заблудилась, она же насквозь промокнет. По правде говоря, она пока не написала Цукамото, что кошка убежала. Это событие всё не выходило у неё из головы. Она понимала, что ей полагается, как можно скорее сообщить об этом, но противно было нарваться на вежливо-иронический ответ: «Рад уведомить, что кошка давно вернулась домой, так что не тревожьтесь. Спасибо за хлопоты, но в них больше нет нужды». Поэтому она всё откладывала отправку письма. Но если кошка вернулась, то не он должен был бы ждать от неё весточки, ему самому полагалось бы написать, а между тем он молчит, может, просто замешкался? Из Амагасаки она в своё время прибежала через неделю, тут расстояние поменьше, и ехала она по этой дороге всего три дня назад, не должна бы заблудиться. Правда, теперь память у неё старческая, чутьё ослабло, проворство уже не то, может быть, там, где раньше хватило бы трёх дней, теперь ей понадобится четыре. Но всё-таки, наверное, завтра, ну, послезавтра она добежит. То-то они обрадуются! Какое облегчение почувствуют! Даже Цукамото-сан скажет: «Глядите-ка, вот она какая, эта Синако, не только муж её бросил, кошка и та сбежала». Да что там, даже сестра с мужем у себя внизу подумают так же, разве что вслух не скажут… Все будут над ней смеяться.

В этот момент по крыше опять с дробным стуком прошёлся дождь, а вслед за этим звуком раздался другой: что-то ударилось в окно. «Ну и ветер», — подумала Синако, но тут удар повторился два раза подряд: бух, бух. Для ветра звук был слишком тяжёлый. И откуда-то послышалось слабенькое «мяу». «Не может быть, — вздрогнула она, — должно быть, показалось». Но, прислушавшись внимательно, убедилась: и правда «мяу». Она в растерянности вскочила, раздвинула шторы. Теперь за окном уже совершенно явственно раздалось мяуканье, и к стеклу со стуком прижалось что-то чёрное. Голос был хорошо знакомый. Пока они были вместе тут, наверху, Лили ни разу не издала ни звука, но это несомненно было то самое мяуканье, которое она столько раз слышала за годы жизни в Асии.

Поспешно открыв окно, она почти до пояса высунулась наружу и стала всматриваться в темноту, пытаясь при свете комнатной лампочки что-нибудь разглядеть, но ничего не было видно. Прямо под окном был карниз с перильцами; вероятно, Лили забралась туда и стала мяукать и биться о стекло, но как только Синако открыла окно, куда-то убежала.

— Лили! — крикнула она в темноту, не слишком громко, чтобы не разбудить спавших внизу супругов. Черепица крыши была мокрая и блестела, несомненно только что прошёл дождь, но в то же время — в это почти не верилось — в небе сверкали звёзды. Фонари канатной дороги на массивном чёрном склоне горы Мая уже погасли, но в ресторане на самой вершине ещё горел свет. Она вылезла из окна, встав одним коленом на карниз, и позвала:

— Лили!

— Мяу! — послышалось в ответ, и во мраке к ней стала медленно приближаться пара круглых светящихся глаз: очевидно, Лили шла по черепице в её сторону.

— Лили!

— Мяу!

— Лили!

— Мяу!

Синако звала её, и Лили каждый раз отвечала, до сих пор такого никогда не бывало. Кошка хорошо знала, кто её любит, а кто нет, на зов Сёдзо откликалась сразу же, а когда звала Синако, притворялась, будто не слышит. Теперь же она не только не считала за труд откликаться, но мяукала всё ласковее, чтобы не сказать — льстивее. Уставившись на Синако горящими зелёными глазами, она то подходила совсем близко к самым перильцам, то снова отходила. Кошки мяукают так, когда просят прощенья у людей, которых прежде не жаловали и от которых теперь ждут ласки. Видимо, Лили изо всех сил старалась дать понять, что передумала и просит помощи. Услышав, что этот зверь наконец-то ласково ей ответил, Синако обрадовалась, как ребёнок. Она непрерывно звала Лили и даже пыталась взять её на руки, но та не давалась. Тогда Синако нарочно отошла от окна, и довольно скоро Лили сама проворно скользнула в комнату. И, что было уж совсем невероятно, подошла прямо к постели, на которой сидела Синако, и положила передние лапы к ней на колени.

«Отчего бы это?» — изумилась Синако, а между тем Лили, устремив на неё тот самый полный тоски взгляд, уже оперлась ей на грудь и тыкалась лбом в воротник её фланелевого ночного кимоно. Синако прижалась к кошке щекой, и та стала облизывать ей всё подряд: щёки, нос, уши. Она как-то слышала, что кошки выражают свою любовь совсем как люди: целуются, трутся щека о щёку, когда остаются с человеком наедине. Стало быть, вот как ласкали её мужа, когда никто не видел. Её обдавало особым кошачьим запахом улицы, лицо скрёб шершавый язычок. Внезапно она ощутила острую нежность и горячо прижала кошку к себе:

— Лилишечка!

На кошачьей шерсти кое-где блестело что-то холодное, и Синако только сейчас сообразила, что Лили вымокла под дождём.

Но почему же она пришла не в Асию, а к ней? Должно быть, убежала она с расчётом добраться до Асии, но сбилась с пути и вернулась. Каково ей было смириться, когда, проблуждав три дня, она убедилась, что не доберётся до Асии, а ведь это недалеко, всего несколько ри, — значит, уже совсем состарилась, бедная зверушка. Нрав-то всё такой же, а нюх уже не тот, и зрение не то, и память вполовину не та, что прежде, вот и не запомнила, как её везли сюда, по какой дороге, в каком направлении, сунется туда, сунется сюда — нет, не то, вернётся, начинает снова искать… Прежде она откуда хочешь выбралась бы, а теперь в незнакомых местах ей страшно, совсем одна — ноги не слушаются. Наверное, она так и не ушла далеко, крутилась где-нибудь поблизости. Может быть, и прошлой ночью, и позапрошлой в темноте украдкой подбиралась к этому окну, раздумывала, не попроситься ли обратно, высматривала, как тут обстоит дело. И сегодня, наверное, притаилась на крыше и долго размышляла, но тут вдруг зажёгся свет и полил дождь, тогда она и запищала, и стала тыкаться в стекло. «Но всё равно молодец, что вернулась! Конечно, вернулась только от того, что лихо пришлось, но всё-таки, значит, я для неё не чужая. И ведь у меня тоже было какое-то предчувствие, раз я включила свет и стала читать. Да и все эти три ночи как следует не спала, всё ждала: вдруг объявится». При этой мысли слёзы навернулись на глаза Синако.

— Ах, Лилишечка, не убегай больше никуда, — прошептала она и снова прижала кошку к себе. Неслыханное дело — Лили не протестовала и охотно позволяла обнимать себя ещё и ещё. Теперь Синако удивительно хорошо понимала эту старую кошку с её безмолвным печальным взглядом. — Ты, должно быть, проголодалась, но сейчас уже поздно. Может, на кухне что и найдётся, но знаешь, я ведь тут не у себя дома, придётся подождать до утра.

В последний раз прижавшись к Лили щекой, она спустила её на пол, закрыла окно, о котором совсем забыла, постелила кошке дзабутон, достала песочек, так и стоявший с тех пор в стенном шкафу. Всё это время Лили ходила следом и вертелась рядом с Синако. Стоило ей хоть ненадолго остановиться, как Лили подбегала и, наклонив голову набок, начинала тереться об её ноги.

— Ну, будет, будет. Иди сюда, спи. — Она перенесла кошку на дзабутон, поспешно погасила свет и, наконец, легла сама. Но не прошло и минуты, как у её изголовья снова запахло улицей и под одеяло, вздымая его волной, полезло нечто мягкое, бархатистое. Забравшись со стороны изголовья, это нечто полезло к ногам, повозилось там немножко, полезло обратно и наконец уткнулось Синако за пазуху ночного кимоно, где и успокоилось, вскоре раздалось громкое удовлетворённое мурлыканье.

«Значит, вот так она всегда и мурлыкала в постели у Сёдзо», — с острой ревностью подумала Синако. Сегодня Лили мурлыкала особенно громко: то ли кошка очень уж в хорошем настроении, то ли у Синако такая постель, что громко слышно. Она ощущала у себя на груди прохладную влажность Лилишкиного носа и забавно пухлых кошачьих подушечек, это было странно, но приятно. В темноте она нащупала у кошки шею и стала почёсывать её. Лили замурлыкала ещё громче и несколько раз легонько ухватила её зубами за указательный палец, и хотя прежде Синако не испытывала ничего подобного, она поняла, что это знак особого довольства и восторга.

Наутро Лили и Синако были уже друзьями, целиком доверявшими друг другу. И молоко, и рис с макрелью — всё охотно съедалось. Применялся по назначению и песочек, отчего в маленькой комнате воцарилась стойкая вонь. Этот запах неожиданно вызвал у Синако множество воспоминаний, казалось, будто вернулись счастливые дни в Асии: там всегда пахло так, и днём и ночью. Пахло всё: и фусума, и столбы, и стены, и потолок. Три года вместе с мужем и свекровью она вдыхала этот запах, терпя обиды и тоску. Но тогда она проклинала эту мерзкую вонь, а теперь та же вонь будила в ней сладкие воспоминания. Тогда за эту вонь она вдвойне ненавидела кошку, теперь за эту же вонь полюбила. По вечерам, засыпая в обнимку с Лили, она недоумевала, почему раньше это милое, послушное создание казалось ей таким противным, и приходила к выводу, что это она сама в ту пору была противной, сварливой и злой, как чёрт.

* * *

Тут пора объяснить, зачем Синако отправила Ёсико то язвительное письмо насчёт кошки и зачем так настойчиво повторяла свою просьбу через Цукамото. Честно говоря, были тут и злость и ехидство, был отчасти и расчёт залучить к себе Сёдзо, — вдруг захочет навестить любимую киску? — но была и значительно более отдалённая цель. Рано или поздно — может, через полгода, может, через год или два — у Сёдзо испортятся отношения с женой. На это Синако и рассчитывала.

Вообще-то она совершила большую ошибку, выйдя замуж по сватовству Цукамото, и может статься, ей даже повезло, что её оставил такой ленивый, несобранный, ни на что не пригодный муж. Но Синако не давало покоя, что её семейное счастье, пускай и сомнительное, пало жертвой махинаций посторонних людей. Разумеется, Цукамото и все прочие на это если и не сказали бы впрямую, то наверняка подумали бы: нечего валить на других. Ну конечно, тебя не любила свекровь, но ведь главное — с мужем-то отношения никак не ладились. Ты считала его болваном, обращалась с ним как с недоразвитым ребёнком, а ему была в тягость твоя настойчивость, вы всё время ссорились, вот и вышло: не сошлись характерами. Если бы муж тебя действительно любил, никакие посторонние не заставили бы его завести себе другую.

Но надо же знать характер Сёдзо: если взять его в оборот, он хочет не хочет, а подчинится. Он размазня, слюнтяй, скажи ему: вот эта лучше той — он и сам не заметит как, а уже и правда думает, что эта лучше. Он слишком безволен, чтобы самому завести любовницу и выгнать жену. А Синако хотя и не припомнит, чтобы её так уж обожали, но противна мужу она тоже не была. Так что если бы со стороны его не науськивали и не подзуживали, он бы никогда её не оставил. Своей горькой судьбой она целиком обязана козням этой публики: О-Рин, Ёсико и батюшки Ёсико. Если не побояться выспренних слов, то она себя чувствует деревом, которое срубили под корень. Стыдно жалеть о потерянном, но оставить это всё как есть было бы просто нестерпимо.

Впрочем, она ведь кое о чём догадывалась, хитрости О-Рин не могли от неё ускользнуть, и, пожалуй, можно было бы как-то им противостоять. Даже в те дни, когда её совсем уж собрались выгнать, не следовало сдаваться. Могла схватиться с О-Рин, раньше все считали, что она умеет за себя постоять. Но не стала, свернула знамёна, сдала позиции, покорно позволила себя выгнать, что было совсем на неё не похоже. Были, были у неё кое-какие соображения. Правда, сама виновата, недооценила опасность: никак не верилось, что О-Рин хочет взять сыну в жёны эту вертихвостку, эту бывшую хулиганку Ёсико, не верилось и в то, что у ветреной Ёсико хватит терпения. Тут она просчиталась, но всё равно не похоже, что этот союз окажется долговечным. Правда, Ёсико молодая, хорошенькая; не слишком образованная, но всё-таки года два школы высшей ступени за плечами у неё есть, а самое главное, есть приданое, так что Сёдзо не положит зубы на полку, покамест ему как будто везёт. Но не надоест ли он молодой жене, не захочется ли ей новых приключений? Она далеко не однолюбка, что-что, а это известно, что-нибудь да случится и выплывет наружу, тогда даже добряк Сёдзо не стерпит, да и О-Рин махнёт рукой. Про Сёдзо-то речи нет, а О-Рин, конечно, всё понимает, она такая, только на сей раз её замучила жадность, вот она и стала интриговать.

Поэтому Синако отнюдь не капитулировала, просто, по её мнению, лучше было на время уступить, чем впустую огрызаться, а строить планы на будущее никогда не поздно. Но, разумеется, перед Цукамото она об этом и не заикалась. Внешне она старалась выглядеть понесчастнее, чтобы её жалели, но в глубине души твёрдо поставила себе цель когда-нибудь вернуться хозяйкой в Асию и, больше того, — только и жила надеждой, что рано или поздно добьётся своего.

К тому же Синако хотя и считала Сёдзо человеком ненадёжным, но злобы к нему не питала. Бестолковый он, ни в чём не разбирается, все вертят им как хотят, вот и сейчас он на поводу у этой публики, думала она, и ей становилось жалко этого рохлю, которого приходится водить за ручку, как малого ребёнка. И впрямь было в нём что-то трогательно детское. Когда к нему относишься как ко взрослому мужчине, он то и дело злится, но если отнестись снисходительно, как к младшему, то видно, какой он мягкий и добрый, поневоле поддаёшься и уступаешь. Вот она и поддалась, истратила все свои сбережения, осталась голая. Оттого, что она с такой готовностью всё отдала, делалось ещё обиднее. Ведь в последние года два всё хозяйство почти целиком держалось на её слабых руках.

По счастью, она умела шить, стала шить на соседей, тем и держались. А то пропали бы, как бы там матушка ни хорохорилась. А оплата счетов? О-Рин в округе не любили, а Сёдзо абсолютно не доверяли, любая задержка платы вызывала скандал, и если им давали отсрочку, так только из сочувствия к ней. А теперь эти неблагодарные мать и сын потеряли голову от жадности, затащили в дом такую бездельницу и думают, что сменяли быка на лошадь, что они в выигрыше. Это ещё надо посмотреть, сумеет ли новая хозяйка с хозяйством управиться. Ну ладно, она с приданым. Так ведь раз с приданым, то станет ещё больше капризничать. А Сёдзо в расчёте на эти деньги совсем обленится. В конце концов они все увидят, что получили не то, что хотели, и миру в доме не бывать. Вот тогда-то они и пожалеют о первой жене, тогда они скажут: Синако была посерьёзней, она на все руки мастерица была. Не только Сёдзо, но и матушка поймёт, что просчитались. А та вертихвостка — вертихвостка и есть, повертит этим домом в своё удовольствие, и прости-прощай. Так всё и будет, это точно, он-то, несчастный, об этом не догадывается, а мы-то знаем и в своё время ещё посмеёмся. Но до прихода этого времени Синако с присущей ей предусмотрительностью решила подержать у себя Лили.

Она всегда болезненно ощущала свою необразованность в сравнении с Ёсико, которая хоть и недолго, но всё же какое-то время посещала школу высшей ступени, но если всерьёз подумать, кто умнее, Синако была твёрдо уверена, что умом не уступает ни Ёсико, ни О-Рин, и идея забрать к себе Лили привела её в восхищение.

Если кошка станет жить у неё, Сёдзо, непрерывно вспоминая Лили, будет вспоминать и о ней, жалея Лили, незаметно для себя почувствует сострадание и к ней. Тогда между ними не порвётся духовная связь, и когда начнутся нелады с Ёсико, он всё чаще станет тосковать о Лили, а заодно и о прежней жене. Если будет известно, что она ни за кого не вышла замуж и ведёт безрадостную жизнь вдвоём с кошкой, можно рассчитывать не только на сочувствие окружающих: надо думать, ему это тоже неприятно не будет, и может быть, он станет хуже относиться к Ёсико. Таким образом, ей даже ничего не придётся делать самой, а супруги поссорятся и возвращение мужа станет более вероятным. Это, конечно, было бы большой удачей, и Синако полагала, что это вполне возможно. Вопрос упирался в то, отдадут ли они Лили, но если сыграть на ревности Ёсико, то с этим нетрудно было справиться. Вот какие побуждения, а отнюдь не только ехидство и злость, руководили Синако, когда она писала своё письмо. Она была уверена: эти, прошу прощения, недалёкие люди ни за что не догадаются о её тайных намерениях. Разве что удивятся, зачем ей кошка, которую она никогда не любила, станут придумывать смехотворные отговорки, подымут дурацкий шум. Все эти соображения внушали ей трудно сдерживаемое чувство собственного превосходства.

Таким образом, её отчаяние, когда Лили убежала, и радость, когда та неожиданно вернулась, — были чувства хотя и сильные, но в конечном счёте продиктованные расчётом, связанным с её тайным планом, о любви и нежности к кошке тут и речи быть не могло. Но вот они с кошкой стали жить вместе в её комнатке наверху, и это принесло совершенно непредвиденный результат. Каждую ночь, засыпая в обнимку с этим пахнущим улицей зверьком, она испытывала муки совести: «Какие же они милые, эти кошки, и как только я раньше этого не понимала». Видимо, в годы жизни в Асии она с самого начала почему-то невзлюбила эту кошку и потому уже не воспринимала её красоту, а всё от ревности. Из-за этой-то ревности повадки Лили, в общем ведь симпатичные, казались ей отвратительными. Например, ей было противно, когда кошка в холодные ночи залезала к мужу в постель, и она злилась на мужа, хотя теперь ей ясно, что тут нет ничего противного и не на что злиться. Вот ведь сейчас она спит одна и хорошо знает, каково это — мёрзнуть по ночам. А у кошек температура тела выше, чем у людей, и они мёрзнут сильнее. Даже поговорка есть: кошке жарко только летом, и то всего три дня. А сейчас осень, как же старой Лилишке не греться в тёплой постели. Да ей и самой с кошкой гораздо теплее! Обычно в это время года уже не спишь без грелки, а в этом году грелка ей не нужна, Лили греет. Она теперь уже и сама не отпускает её. Кроме того, раньше ей не нравилось, что кошка капризная, что она с одними ведёт себя так, а с другими иначе, что ей нельзя верить. Но ведь это всё от того, что она, Синако, просто-напросто её не любила. У кошки свой кошачий ум, она прекрасно чувствует настроение человека. В самом деле, когда Синако полюбила её по-настоящему, она тут же вернулась — и вот прижилась. Учуяла настроение Синако раньше, чем та сама осознала.

Синако чувствовала, что не то что к кошкам — к людям она тоже никогда не испытывала прежде такого тёплого чувства. О-Рин, да и многие другие называли её бесчувственной, со временем она и сама привыкла так думать — может быть, именно поэтому так удивляло её, откуда взялась у неё эта готовность стараться для Лили, где в её душе таилась такая теплота и преданность.

Давно ли она возмущалась, когда Сёдзо, никому не доверяя забот о своей кошке, каждый день сам кормил её, каждые два-три дня ходил далеко к морю менять песочек, а в свободное время искал у неё блох, вычёсывал щёткой, беспокоился, не сухой ли у неё нос, не жидкий ли стул, не лезет ли шёрстка, чуть что не так — сразу давал лекарство. Давно ли она говорила, что только бездельник станет всем этим заниматься. А теперь она сама делает то же самое. И к тому же она живёт не у себя дома. За стол, правда, платит сестре с мужем из своего заработка, так что не совсем нахлебница, но кошку ей держать довольно неудобно. Если бы это был её собственный дом, поискала бы для неё на кухне какие-нибудь объедки — и все дела, а в чужом доме так нельзя, приходится делиться своим обедом или идти на рынок специально что-нибудь покупать. Да и вообще доходы у неё скромнее некуда, так что любая трата на Лили, даже самая пустяковая, — уже бедствие. И ещё проблема: песочек. В Асии было удобно, там до пляжа всего несколько кварталов, а здесь море очень далеко. В первое время она ещё обходилась, приносила песок со стройки, а теперь его, увы, нигде нет. А песок надо менять почаще, иначе так воняет, что эта вонь в конце концов проникает на первый этаж, и сестра с мужем косо смотрят. Делать нечего, приходится идти ночью с совком на улицу, приносить землю с соседских огородов или песок со школьной спортплощадки. На дворе ночь, собаки облаивают, нахальные типы пристают. Для кого она стала бы это проделывать, кроме как для Лили? Но всё-таки отчего в своё время в Асии она не ходила за этим зверьком, ну пусть бы с наполовину меньшей любовью? Тогда они и с мужем не разошлись бы, и не пришлось бы ей теперь так трудно. В сущности, тут никто не виноват, кроме неё самой. Муж потому её и разлюбил, что она не смогла полюбить эту славную, ни в чём не повинную зверушку. Сама была плоха, вот он и стал искать на стороне кого-нибудь получше…

С наступлением ноября стало заметно холоднее, и ночами пронизывающий ветер с горы Рокко задувал во все щели, вымораживая дом. Синако и Лили ещё теснее прижимались друг к другу под одеялом и всё-таки дрожали от холода. Когда стало совсем невтерпёж, пустили в ход грелку, и восторгу Лили не было предела. Каждую ночь, согревшись в постели теплом грелки и близостью мурлычущей Лили, Синако шептала ей в ушко:

— Ты добрее меня, знаешь? — Или: — Это из-за меня ты скучаешь и мучаешься, бедняжка! — А иной раз: — Но теперь уже скоро. Потерпи ещё немножко, и мы с тобой сможем вернуться в Асию. Тогда заживём дружно втроём.

И хотя в пустой, тёмной комнате никто, кроме Лили, не мог её видеть, она стыдливо натягивала одеяло на голову, чтобы скрыть слёзы, навёртывавшиеся на глаза.

* * *

В пятом часу вечера Ёсико отправилась в Имадзу навестить отца. Не успела она уйти, как Сёдзо оторвался от своих орхидей, с которыми возился на веранде.

— Маменька! — крикнул в кухню.

Мать была занята стиркой и, очевидно, не слышала. Он снова позвал:

— Маменька! Приглядите за лавкой. Я схожу кое-куда.

Плеск воды прекратился, из-за сёдзи раздался деловитый голос матери:

— Ну что?

— Я схожу кое-куда…

— Куда это?

— Ну, кое-куда.

— Зачем?

— Мало ли зачем, что вы, в самом деле, — вспылил он, сердито засопев, но тут же взял себя в руки и своим обычным тоном балованного мальчика попросил: — Отпустите на полчасика поиграть в бильярд, а?

— Ты же обещал не играть.

— Я только разочек. Ведь я уже полмесяца не играл. Ну, пожалуйста! Можно?

Откуда мне знать, можно или нельзя. Отчитаешься перед Ёсико, когда придёшь.

— С какой стати!

Мать сидела на корточках у лохани возле чёрного хода и не видела Сёдзо, но по его недовольному голосу ясно представляла себе, какое у него сейчас капризное лицо: рассерженный, он всегда вёл себя как капризный ребёнок.

— С какой стати мне отчитываться перед женой! Можно, нельзя. Вы же не станете докладывать Ёсико, если я уйду без спросу?

— Докладывать не стану, а присмотреть она просила.

— Так что же вы, маменька, у Ёсико в соглядатаях, что ли?

— Не говори вздор. — Продолжения не последовало, и в кухне снова раздался плеск воды.

— В конце концов, чья вы мать, моя или Ёсико? А? Чья?

— Перестань, не ори, соседи услышат.

— Тогда отложите вашу стирку и подите сюда.

— Ладно, ладно, отстань. Иди куда хочешь.

— Нет, всё-таки подите сюда. — Видимо, что-то надумав, Сёдзо вошёл в кухню, схватил мать за мыльную руку и потащил в комнаты.

— Взгляните, маменька, сейчас как раз кстати, мы одни.

— Ну, что там ещё у тебя?

— Вот, взгляните-ка. — В глубине стенного шкафа в супружеской спальне, между плетёной корзиной и маленьким комодом, краснело что-то скомканное.

— Как вы думаете, что это там такое?

— Вон то, что ли?

— Это всё её грязное бельё. Она всё время вот так запихивает и запихивает и ничего не стирает. Там уже места нет, всё забито, у комода ящики не открываются.

— Странно. Она же всё аккуратно относит в прачечную.

— А трусики не носит.

— Хм, это трусики.

— Вот именно. Женщина, а такая неряха. Я уж не знаю, как и быть. Маменька, вам же всё известно, отчего вы её не отругаете? Меня всё браните, а Ёсико что угодно вытворяет, вы будто и не видите.

— Я же не знала, что у неё тут такое понапихано.

— Маменька! — испуганно воскликнул Сёдзо: мать влезла в стенной шкаф и начала штука за штукой вытаскивать грязное бельё.

— Зачем это вы?

— Да приведу в порядок.

— Бросьте, гадость же… Бросьте!

— Ладно, дай уж я.

— Где это видано, чтобы свекровь обстирывала невестку! Я вас, маменька, не просил. Скажите Ёсико, пускай сама постирает!

О-Рин, не обращая внимания, вытащила из глубины полутёмного шкафа пять или шесть скрученных вещей из красной английской фланели, охапкой отнесла их в кухню и положила в ведро для стирки.

— Стирать будете?

— Не твоё дело, ты мужчина, знай себе смотри да молчи.

— Отчего вы не велите Ёсико самой постирать, это же её бельё?

— Отстань, я только замочу, она увидит и сама постирает.

— Ерунда, она никогда ничего не видит.

Мать, конечно, только так говорит, она явно будет всё стирать сама. Сёдзо совсем расстроился. Даже не переодевшись, прямо в рабочей куртке, он обулся, сел на велосипед и выехал на улицу.

Он действительно собирался сходить поиграть в бильярд, но история с бельём вконец испортила ему настроение. Чёрт с ним, с бильярдом, подумал он и поехал куда глаза глядят, в полном расстройстве чувств трезвоня звонком.

Пешеходная дорожка вдоль реки Асиягава вывела его прямо на новую магистраль; переехав через мост, он повернул в сторону Кобе. Ещё не было пяти, но осеннее солнце опустилось уже совсем низко и светило почти параллельно прямой, как стрела, магистрали. В красных лучах заката сновали мимо люди и машины, за ними тянулись невиданно длинные тени. Низко наклонив голову, чтобы не ослепнуть от блеска асфальта, сверкавшего как сталь, Сёдзо проехал мимо рынка, приблизился к остановке автобуса, но тут заметил, что за линией электрички, у ограды больницы установил свои козлы Цукамото. Тот всецело ушёл в починку татами. Мгновенно оживившись, Сёдзо подъехал к нему и окликнул:

— Как работается?

— A-а, — отозвался Цукамото, не отрываясь от иглы: надо было закончить работу до темноты. — Куда это ты направился?

— Да так, никуда. Просто решил проехаться.

— У тебя дело ко мне?

— Нет-нет, — неуверенно ответил Сёдзо, волей-неволей изобразив некоторое смутное подобие улыбки. — Так, проезжал, дай, думаю, окликну…

— А, понятно. — И Цукамото снова погрузился в работу, как бы давая понять, что ему некогда уделять внимание разным людям, торчащим тут со своими велосипедами.

Сёдзо возмутился. По его мнению, даже самый занятой человек мог бы вежливо спросить: «Как у тебя дела?», или: «Всё ещё скучаешь по Лили?» Дело в том, что в присутствии Ёсико свою тоску по Лили ему приходилось тщательно скрывать, даже произносить слова со слогом «ли» он и то боялся, тоска не находила выхода, и теперь, неожиданно увидев Цукамото, он так обрадовался возможности наконец-то поведать кому-нибудь о своём горе и хоть немного облегчить душу. И Цукамото, конечно, следовало бы сказать ему что-нибудь в утешение или хотя бы извиниться за то, что долго не подавал вестей. Ведь в своё время, когда он отвёз Лили к Синако, он твёрдо обещал Сёдзо навещать её и сообщать, как она там, как с ней обращаются. Разумеется, это был их сугубо секретный уговор, ни О-Рин, ни Ёсико ничего не должны были об этом знать. Но он только с таким условием и согласился отдать любимую кису. А Цукамото с тех нор ни разу не выполнил обещания. В сущности, он просто ловко надул Сёдзо. Вот и теперь он вёл себя как ни в чём не бывало.

…Впрочем, может, и не надул, может, просто у него очень много работы и ему не до того? Конечно, раз уж они встретились, стоило бы отругать его как следует, но он так усердно работает, что с ним как-то и не заговоришь про кошку, а если заговоришь, то он, пожалуй, на тебя ещё и накричит. Сёдзо всё стоял, зачарованно следя за полётом иглы Цукамото, сверкавшей в лучах закатного солнца. Вокруг было пустынно, жилья в этом месте почти не было, к югу виднелся пруд, где разводили лягушек для ресторанов, к северу — недавно воздвигнутое дорожной администрацией в память жертв автомобильных катастроф каменное изваяние бодхисатвы Дзидзо, покровителя путников. За больницей тянулись поля, а за ними складки гор, ещё недавно так чётко различимые в прозрачном воздухе, но уже подёрнутые густой дымкой сумерек.

— Ну, я поеду, пожалуй.

— Заходи как-нибудь.

— Непременно зайду. — Сёдзо поставил ногу на педаль и, подпрыгивая, уже отвёл велосипед на несколько шагов, но, никак не решаясь окончательно распрощаться, снова вернулся. — Скажи… Цукамото-кун, прости, что я тебе мешаю, но скажи, пожалуйста…

— Что такое?

— Я тут думаю съездить в Рокко…

Цукамото только что закончил починку очередного татами и снимал его с козел, но от удивления позволил ему плюхнуться обратно.

— Зачем?

— Ну, я совсем не знаю, как она там…

— Ты это серьёзно? Да брось ты, будь мужчиной!

— Это не так просто, Цукамото-кун… Легко сказать — брось.

— Помилуй, ты же сам мне тогда говорил, что, дескать, тебе эта женщина не дорога, она и некрасивая вовсе.

— Постой, Цукамото-кун! Я не про Синако, я про кошку…

— То есть как про кошку?..

— Ну да. Ты ведь обещал иногда узнавать, как Синако с ней обращается, помнишь?

— Обещал, вот как? Понимаешь, после наводнения работы уйма, я совсем замотался…

— Понимаю, понимаю. Потому я на тебя особо и не рассчитываю. — Сёдзо постарался вложить в эту фразу как можно больше иронии, но Цукамото, совершенно этого не заметив, поинтересовался:

— Ты что же, всё никак не забудешь про эту кошку?

— Как тут забыть, я же беспокоюсь, может, Синако её обижает, я её каждую ночь во сне вижу. Да ещё при Ёсико им слова про неё не скажи, ну, совсем беда… — Сёдзи бил себя в грудь и чуть не плакал. — Главное что, я бы уже туда съездил, но меня скоро месяц как никуда не выпускают одного. И потом, мне вовсе ни к чему встречаться с Синако, нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы я повидал Лили по секрету от неё?

— Это сложно… — Цукамото в раздумье прикоснулся к лежащему на козлах татами, как бы давая попять, что тут уж ничего по поделаешь. — Никак не повидаться. Будет выглядеть так, как будто ты пришёл не к кошке, а к Синако-сан мириться, а это, сам понимаешь…

— Да, это ни к чему.

— Теперь всё, раз отдал, обратно не возьмёшь, а, Исии-кун?

— Скажи-ка, — не отвечая, спросил Сёдзо, — Синако живёт наверху или внизу?

— Вроде бы наверху, но внизу тоже бывает.

— А отлучается?

— Ну, не знаю… Она же шьёт, значит, по большей части сидит дома.

— В какое время она ходит в баню?

— Понятия не имею.

— Ясно. Ну, извини.

Цукамото слова взялся за татами, но вдруг окликнул уже успевшего отъехать Сёдзо:

— Исии-кун! Ты в самом деле туда поедешь?

— Пока не знаю. Во всяком случае, покручусь там поблизости.

— Поезжай, конечно, если хочешь, но только имей в виду — если будут неприятности, я тут ни при чём.

— А ты, будь другом, не говори ничего ни Ёсико, ни матери. — И Сёдзо, оглядываясь по сторонам, поехал через линию электрички.

* * *

Надо было бы отправиться туда прямо сейчас, не удастся ли повидаться с Лили потихоньку, так, чтобы не столкнуться ни с кем из обитателей дома? К счастью, там позади дома пустырь, остаётся только спрятаться за тополями в кустах и терпеливо ждать, может быть, Лили выйдет. Но вот беда, уже темно, если и выйдет, не заметишь. Кроме того, скоро, наверное, придёт с работы муж Хацуко, на кухне займутся ужином, и у чёрного хода всё время будет кто-нибудь торчать, не сидеть же там в кустах без конца. Лучше бы поехать в другой раз, пораньше, но и то уже хорошо, что удалось удрать от жены и можно спокойно поездить. Вообще-то если сегодня не ехать, то другой случай выпадет не раньше чем через две недели. Ёсико время от времени ездила к отцу выпрашивать деньги на мелкие расходы, это происходило, как правило, два раза в месяц, примерно первого и пятнадцатого. Там она обычно оставалась ужинать и возвращалась не раньше восьми-девяти. Так что сегодня Сёдзо мог наслаждаться свободой ещё часа три-четыре, и если он не побоится холода и голода, то сможет просидеть там на пустыре по меньшей мере часа два. Если Лили не отвыкла гулять после ужина, то, глядишь, он сможет её увидеть. Лили имела привычку после еды отправляться куда-нибудь, где растёт трава и есть зелёные листочки, поэтому пустырь внушал надежду.

С такими мыслями он доехал до магазина «Кокусуйдо». Тут он слез с велосипеда и, удостоверившись, что хозяин на месте, приоткрыл стеклянную дверь:

— Здравствуйте! Прошу прощения, не одолжите ли мне двадцать сэн?

— Двадцать сэн? Пожалуйста, — ответил хозяин не то чтобы уж очень неприветливо, но без особого желания вскакивать и рассыпаться в любезностях. Он достал из кассы две десятисэновых монетки и молча протянул ему. Сёдзо перебежал через дорогу, купил в лавке пакетик сладких булочек и кусок курятины, завёрнутый в листья бамбука, потом вернулся обратно и попросил:

— Можно, я воспользуюсь вашей кухней?

При всём своём обаянии Сёдзо был порядочным нахалом, поэтому на вопрос: «Зачем?» — он лаконично ответил: «Нужно!» — и с улыбкой проследовал на кухню. Здесь он развернул листья бамбука, выложил курятину в алюминиевую кастрюльку, зажёг газ и сварил её. Затем с многочисленными извинениями попросил одолжить ему ещё и фонарь для велосипеда.

— Вот, возьмите, — хозяин вынес ему старый бумажный фонарик с надписью «Ресторан Миёси, город Уодзаки». Скорее всего, фонарик принадлежал раньше какой-то столовой, отпускающей обеды на дом.

— О-о, прямо антиквариат!

— Вот именно, смотрите, чтоб не пропал. При случае вернёте.

На улице ещё не совсем стемнело, поэтому Сёдзо прицепил фонарь к поясу. Доехав до станции Рокко, он оставил велосипед в чайной на углу и зашагал по крутой тропинке в гору. Дом был недалеко, он подошёл к нему со стороны чёрного хода, просмотрел на пустыре подходящие заросли кустарника, забрался в них и присел на корточки, затаив дыхание.

«Посижу тут часика два, перекушу булочками, — думал он. — Если Лили выйдет, дам ей курочку, она заберётся ко мне на плечи, оближет губы, вот и получится у нас тайное свидание».

Поскольку Сёдзо вышел из дому просто так, без всяких особых планов, и ноги сами повели его в эту сторону, да и Цукамото попался ему случайно, а решение поехать в Рокко было принято только в дороге, то одет он был совсем легко и довольно скоро замёрз. Трясясь мелкой дрожью, он глядел на небо, усыпанное звёздами. Обутый на босу ногу в деревянные сандалии, он ощутил прикосновение холодной воды и провёл рукой по шапке, по плечам: они были мокрыми от обильной росы. «Холодает, — подумал он, — если так сидеть тут два часа, то и простудиться недолго». Но с кухни донёсся запах жареной рыбы, и Сёдзо решил, что Лили может почуять его и прибежать с прогулки: он весь обратился в слух.

— Лили! Лили! — позвал он негромко.

Нельзя ли как-нибудь подать знак, такой, чтобы поняла она, но не обитатели дома? Кусты, где он прятался, были густо обвиты травянистой лианой-пуэрарией, в её переплетениях время от времени что-то поблёскивало. Сёдзо прекрасно знал, что это капли росы отражают идущий из дома электрический свет, и всё-таки каждый раз замирал от надежды: может, это кошачьи глаза? Ах, Лилишка, вот радость-то! Сердце начинало отчаянно колотиться, но в следующее мгновение надежда оказывалась напрасной. Смешно сказать: никогда в жизни он ещё не ждал ни одно человеческое существо с таким волнением. Ну в самом деле? Были у него свидания с девушками из кафе; любовь? Ну, встречался с Ёсико втайне от первой жены, это было приятно, волнующе, держало в непривычном возбуждении. Но там всё устроили родители, они их свели, они ловко обманывали Синако; там не надо было пускаться в трудный путь, мокнуть в ночной росе и всухомятку ужинать булочками. Не было того ощущения значительности происходящего, и не было такого горячего желания увидеться.

Сёдзо очень не нравилось, что и мать, и жена обращаются с ним как с малым, неразумным ребёнком, но поделиться обидой было не с кем, он страдал, чувствовал себя совершенно одиноким, беспомощным и поэтому ещё сильнее любил Лили. Только Лили умела своими полными тоски глазами увидеть, как ему плохо, и успокоить его; этого не умели ни Синако, ни Ёсико, ни мать. Зато он тоже был уверен, что читает в кошачьем взгляде печаль бессловесной твари, понимает всё, что она чувствует, но не умеет объяснить человеку. А теперь они были в разлуке уже сорок с лишним дней. Какое-то время он, правда, старался больше не думать о кошке и поскорей о ней забыть, но мать и жена сильно досаждали, досаду некуда было излить, и ого опять неудержимо потянуло к Лили. Ещё бы, если тебя держат взаперти и требуют отчёта за каждый шаг, как не затосковать по любимому существу, как забыть его? Вдобавок от Цукамото по поступало никаких-известий. Ведь договорились, отчего же он молчит? Ладно, если загружен работой, а вдруг что-нибудь не так и он скрывает, не хочет тревожить Сёдзо? Может быть, Синако её обижает, морит голодом, она совсем отощала, может, убежала и пропала, или заболела и сдохла? В последнее время Сёдзо часто снилось нечто подобное, не раз он внезапно просыпался среди ночи, ему чудилось, что где-то незлобно мяукают, он делал вид, что идёт в уборную, и открывал украдкой ставни. Когда такое повторялось слишком часто, ему начинало казаться, что это не сон, что это душа Лили: кошка сбежала и умерла где-нибудь под забором, а дух вернулся, и он содрогался от ужаса. Правда, он убеждал себя, что несмотря на всю злобность Синако и безответственность Цукамото, если бы с Лили действительно что-то произошло, то ему непременно сообщили бы, а раз не сообщают, значит, всё в порядке, и он старался отмести свои опасения.

И всё-таки если он на удивление точно соблюдал приказания Ёсико и ни разу даже не подумал побывать в Рокко, так не только потому, что за ним строго следили, но также и потому, что ему не хотелось попадаться в сети Синако. Он всё ещё не вполне понимал, зачем ей понадобилось забирать кошку, но склонен был подозревать, что Цукамото не спешил сообщать ему о Лили именно по её наущению: вероятно, Синако решила заставить его поволноваться и тем завлечь к себе. Конечно, навестить Лили хотелось, очень хотелось; но при всём том не хотелось попадать в заготовленную этой женщиной ловушку, и то же очень. Одно дело — повидаться с Лили, и совсем другое — оказаться в руках Синако. Она загордится: «Ага, пришёл-таки!», задерёт нос — подумать и то страшно… Сёдзо был по-своему хитроват и охотно пользовался в своих целях тем, что все считали его безвольным, легко поддающимся чужому влиянию. Так было и с Синако: выглядело всё так, будто он выгнал её под напором О-Рин и Ёсико, но, пожалуй, она и самому ему порядком надоела. Теперь он был уверен, что поступил правильно, и ни о чём не жалел.

Она, конечно, сейчас вон там, у себя наверху, подумал он, глядя из своего укрытия на освещённое окно второго этажа, и поёжился, представив себе характерное выражение её лица: как будто она умнее всех, а тебя считает за дурачка. Ведь для чего приехал-то: чтобы услышать, наконец, милое знакомое «мяу», хотя бы и я чужом доме, чтобы удостовериться, что никто его зверушку не обижает, больше ему ничего не надо. Сейчас подкрасться бы к чёрному ходу, заглянуть… если всё спокойно, вызвать тихонько Хацуко, передать eй курятинку для Лили, выяснить, как и что… Но как посмотришь на этот свет в окне, сразу встаёт перед глазами её лицо, и ноги цепенеют. Кто знает, вдруг Хацуко побежит звать сестру; во всяком случае, потом уж наверняка eй расскажет. То-то она загордится: отлично, мол, всё идёт как задумано. Нет уж, придётся всё-таки сидеть тут на пустыре, ждать, вдруг Лили случайно пройдёт мимо, прошло уже часа полтора, и пора было подумать о том, как обставить возвращение домой. Мать-то ничего, а вот если Ёсико уже дома, быть ему сегодня в синяках. И это бы ещё полбеды, а то ведь с завтрашнего же дня надзор усилится. Странно, однако, что за полтора часа он ни разу не услышал «мяу»: что, если сбылись его кошмарные сны и кошки тут больше нет? Если они давеча жарили рыбу на всю семью, наверное, и Лили кое-что досталось, тогда она обязательно пошла бы кушать травку, а её нет — очень это подозрительно…

Не стерпев, Сёдзо вылез из кустов, крадучись пробрался к чёрному ходу, прислушался. Внизу ставни были закрыты; слышен был только голос Хацуко, видимо, она укладывала ребёнка, больше никаких звуков. Если бы Лили хоть на миг появилась в окошке, пусть бы даже наверху — какая была бы радость, но в верхнем окне виднелась только белая занавеска, вверху — темнее, внизу — посветлее, должно быть, Синако опустила лампочку пониже и занималась своим рукодельем. Сёдзо представилась мирная картина: Синако усердно орудует иголкой, а рядом, свернувшись уютным колечком, нежится Лили. Они одни в кругу немигающего электрического света, вся остальная комната погружена в полумрак… Уже совсем поздно, кошка чуть слышно сопит во сне, а женщина всё так же молча шьёт… Грустная, но трогательная сцена. Если там, за окном, и правда такой уютный мирок, — если произошло чудо и Лили подружилась с Синако, — не замучит ли его ревность при виде этой мирной картины?

Честно говоря, ему всё-таки было бы досадно, если бы оказалось, что Лили забыла прошлое и вполне довольна настоящим. Конечно, хуже, если с ней плохо обращаются или если она сдохла, но всё равно — так тоже невесело. Может быть, и к лучшему, что ему ничего не известно.

Сёдзо услышал, как часы на первом этаже пробили половину: бом… Половина восьмого, сообразил он и вскочил, как будто кто-то толкнул его, но, отойдя на несколько шагов, вернулся, вынул из-за пазухи свёрток с курятиной и стал лихорадочно придумывать, куда бы его пристроить: то ли у двора, то ли, пожалуй, у мусорного ящика. Надо, чтоб гостинец лежал в таком месте, где его могла бы обнаружить только Лили, но в кустах его учуют собаки, а тут заметят обитатели дома. Что бы такое придумать? Нет, поздно этим заниматься. Если самое большее через полчаса он не будет дома… «Ну-ка, где ты был столько времени?» — прозвучал у него в ушах грозный окрик разгневанной Ёсико. Так ничего и не придумав, он развернул свой гостинец прямо в кустах, придавил края камешками, укрыл листьями и со всех ног помчался к чайной, где оставил велосипед.

* * *

В тот вечер Ёсико вернулась домой на час с лишним позже Сёдзо. Она была в прекрасном настроении, рассказывала, как ходила с младшим братом на бокс. На следующий день они с Сёдзо поужинали раньше обычного и отправились в Кобе развлекаться.

О-Рин приметила, что Ёсико всегда бывала весела после поездки в Имадзу — так продолжалось неделю, пока у неё водились полученные от отца деньги. Она тратила их не задумываясь, ходила в кинематограф, в оперетку, разок-другой могла пригласить и Сёдзо. В такие дни супруги отлично ладили между собой, но к концу недели Ёсико приходила в уныние. Начинала скучать, целыми днями без дела слонялась по дому или читала журналы и то и дело бранила мужа. Сёдзо, со своей стороны, пока жена была при деньгах, усердно изображал преданного супруга, но по мере того как тратить становилось нечего, всё больше дулся и огрызался. Больше всех доставалось при этом матери, не вовремя попадавшей под руку. Поэтому всякий раз, когда Ёсико отправлялась в Имадзу, О-Рин втихомолку радовалась: вот и отлично, поживём спокойно.

Сейчас как раз начиналась одна из таких мирных недель. Однажды вечером, дня через три-четыре после поездки в Кобе, когда супруги, ужиная вдвоём, оба успели немного выпить, Ёсико, слегка раскрасневшаяся от сакэ, сказала:

— Какая скучная была на этот раз картина. А ты как считаешь? — и потянулась к бутылке, чтобы наполнить чашечку мужа. Но Сёдзо перехватил у неё бутылку и налил сам:

— Давай ещё по одной.

— Мне нельзя… Я пьяная.

— Давай, давай, ещё по одной.

— Дома пить неинтересно. Лучше пойдём завтра куда-нибудь, а?

— Неплохо бы.

— Деньги у меня пока есть… Мы тогда дома ужинали, в городе потратились только на картину. Так что я ещё богатая.

— А куда пойдём?

— Лучше всего в театр Такарадзука. Что там сейчас дают?

— Оперетку, должно быть… Но раз ты такая богатая, может, придумаем что-нибудь получше?

— Что, например?

— Поедем в парк любоваться клёнами.

— В Мино?

— В Мино не стоит, там после наводнения ничего не осталось. Вот, может, в Ариму… Давно там не были. Помнишь?

— А что… Слушай, когда же это было?

— Да уж с год назад. Хотя нет, постой, тогда ведь лягушки квакали.

— Верно, значит, не год, а полтора.

В ту пору, когда началась их тайная близость, как-то раз они однажды поехали в Ариму и полдня развлекались там в домике служителя императорской виллы под шум прохладной горной реки, перемежая пиво любовью. Этот счастливый летний день они и вспомнили теперь.

— Что ж, опять пойдём к тому служителю?

— Сейчас лучше, чем летом. Полюбуемся клёнами, искупаемся в горячих источниках, поужинаем в своё удовольствие…

— Правильно, так и сделаем, решено.

На следующий день Ёсико с самого утра начала собираться в дорогу.

— Слушай, — сказала она мужу, — ты оброс.

— Очень может быть, я у парикмахера уже полмесяца не был.

— Сходи сейчас, только быстро. За полчаса.

— Ну, знаешь!

— Я не поеду с таким нестриженым. Давай живо!

Размахивая полученной от жены бумажкой в одну иену, Сёдзо дошёл до парикмахерской. К счастью, посетителей там не было.

— Побыстрее, пожалуйста, — сказал он хозяину.

— Куда-нибудь собираетесь?

— Еду в Ариму любоваться клёнами.

— Замечательно. И супруга с вами?

— Да, вместе едем. Хотим пораньше выехать, надо быстренько постричься за полчаса.

Через тридцать минут, сопровождаемый доброжелательным напутствием парикмахера, Сёдзо отправился домой. Но не успел он войти в лавку, как замер у порога, услышав во внутренних комнатах возбуждённый голос жены:

— Отчего же вы, маменька, до сих пор это скрывали? — Ёсико почти кричала, видимо, она была вне себя. — Отчего вы мне сразу не сказали, как только это произошло? Может, вы только на словах держите мою сторону, а сами всё время позволяли ему это вытворять?

Мать была явно обескуражена напором невестки и лишь изредка ухитрялась вставить словечко вполголоса, чтобы Сёдзо не услыхал. Но он всё слышал.

— Как это! Как это — может быть, и не ездил! На чужой кухне варит курятину — для кого же это, как не для Лили? И вообще, когда он вернулся с этим фонарём, неужто вы, маменька, не поняли, куда он ездил?

Ёсико не часто разговаривала с матерью таким повышенным тоном, и Сёдзо сразу сообразил, что, пока он стригся, к ним пришли за тем самым старинным фонариком, который он одолжил в магазине «Кокусуйдо». По правде сказать, когда в тот вечер Сёдзо вернулся домой с фонариком на руле велосипеда, он, не заходя в дом, спрятал его в чулане, чтобы не попасться с ним на глаза жене. Вероятно, мать обнаружила фонарь и показала Ёсико. Но с какой же стати хозяин фонарика вдруг решил его забрать, ведь он же тогда сказал Сёдзо, что это не к спеху? Вряд ли ему стало жалко такого старья, наверное, послал сюда кого-то по делу и велел заехать по дороге. А может, он разозлился, что Сёдзо так и не вернул ему двадцать сэн? И потом, кто бы там ни приезжал, сам хозяин или посыльный, но зачем было болтать про курятину?

— Если бы он ездил только к Лили, я не стала бы возражать. Но он же не с кошкой видаться ездит! Вы что же думаете, маменька, я позволю ему стакнуться с этой мерзавкой и меня обманывать?

В ответ на это О-Рин, разумеется, не нашла что сказать и совсем притихла. Ей, конечно, было неприятно выслушивать эту брань, предназначенную, в сущности, сыну, но с другой стороны, похоже, она была даже отчасти рада: если бы Сёдзо сейчас был тут, он бы, конечно, не отделался такой лёгкой головомойкой. На всякий случай она заняла оборонительную позицию с таким расчётом, чтобы в случае чего мгновенно выскользнуть на улицу. Но тут Ёсико взвизгнула:

— Мне теперь всё ясно! Раньше вы её выставили, а теперь меня хотите выставить, да? Посылаете его в Рокко, чтобы сговориться! — Вслед за этим что-то грохнуло.

— Постой!

— Оставьте меня!

— Куда ты собралась?

— К отцу! Раз он меня не слушает, вас не слушает…

— Подожди! Сёдзо сейчас придёт…

Снова что-то загрохотало, и пока женщины в пылу драки вылетели из комнат в лавку, Сёдзо выскочил на улицу и не помня себя пробежал пять или шесть кварталов. Остановившись перевести дух, так и не узнав, чем кончилось дело, он обнаружил, что очутился у автобусной остановки. В руке он всё ещё крепко сжимал сдачу, полученную в парикмахерской.

* * *

В этот день Синако в начале второго накинула поверх кимоно шерстяную шаль и пошла отнести заказчику законченную работу. Хацуко одна занималась на кухне стряпнёй. Вдруг сёдзи слегка раздвинулись и затаив дыхание в кухню осторожно заглянул Сёдзо.

— Ой! — отпрянула Хацуко, но Сёдзо, наспех поклонившись, улыбнулся ей:

— Хат-тян… — начал он, боязливо оглядываясь, и зашептал скороговоркой: — Слушайте-ка. Синако вышла, да? Я её сейчас видел, только она меня не заметила. Я вон там за тополем прятался.

— У вас к ней дело?

— Да какое там! Пришёл с Лили повидаться. — В голосе Сёдзо прозвучала неподдельная тоска. — Хат-тян, скажите, кошка у вас? Можно мне повидать её?

— Была где-то тут.

— Я тут поблизости уже два часа торчу, она не появлялась.

— Тогда, может быть, наверху?

— А вдруг Синако придёт? Куда она пошла?

— Работу отнести, это недалеко. Она скоро вернётся.

— Ах, что же делать? Вот беда. — В полном отчаянии Сёдзо топнул ногой. — Хат-тян, умоляю вас… — Он молитвенно сложил руки и торопливо изобразил глубокий поклон. — Очень прошу. Я вам этого никогда не забуду. Принесите её сюда, а?

— Да что вы собираетесь с ней делать?

— Ничего… Увидеть бы, что жива и здорова, и всё.

— Вы не заберёте её?

— Да какое там заберу. Увидеть бы, и я уж больше не буду приезжать.

Хацуко долго и пристально глядела Сёдзо в глаза, раздумывая как поступить. Потом, очевидно приняв решение, молча пошла на второй этаж. Заглянув в комнату сестры, она повернулась и сказала ему с середины лестницы:

— Она там.

— Там она, да?

— Я её не умею брать на руки, зайдите сами, взгляните.

— А ничего?

— Вы только побыстрее.

— Хорошо. Уж извините за вторжение.

— Поскорей, пожалуйста.

Сёдзо поднялся по крутой, узкой лестнице: сердце у него колотилось. Столько времени он об этом мечтал, и вот сейчас они увидятся, но как она теперь выглядит? Какое счастье, что не сдохла где-нибудь под забором, не пропала без вести, что живёт себе спокойно в этом доме, но если вдруг её обижают, если вдруг исхудала… Она, конечно, не забыла его за эти полтора месяца, но подбежит ли к нему, обрадуется ли? Или смутится, как бывало, и убежит прочь? В Асии, когда он возвращался домой после нескольких дней отсутствия, она всегда ласкала и облизывала его, словно просила никуда больше не уходить. Если так будет и сейчас, как же тяжко ему будет оторвать её от себя!

— Вот ваша кошка…

Стоил ясный солнечный день, но на окнах были задёрнуты шторы — вероятно, аккуратистка Синако позаботилась об этом перед уходом, и в комнате стоял полумрак. В этом сумраке, возле фаянсовой жаровни-хибати, свернувшись на двух положенных друг на друга дзабутонах и поджав под себя передние лапы, дремала милая его сердцу Лили. Она нисколько не похудела, и шёрстка лоснилась, как полагается: очевидно, с ней обращались неплохо. В самом деле, Синако не только подстелила ей целых два дзабутона, но и дала на обед яйцо, о чём свидетельствовала яичная скорлупка и чисто вылизанная тарелка на газете в углу. А рядом стоял такой же песочек, как в Асии: Сёдзо уловил позабытый запах. Тот самый, который прежде исходил в его доме от столбов, от стен, от пола, от потолка: теперь он царил в этой комнате. На Сёдзо накатила тоска.

— Лили! — неожиданно хрипло прозвучал его голос.

Кошка услышала и открыла глаза, тусклые и печальные, бросила на Сёдзо недружелюбный взгляд — и больше ничего. Никаких эмоций. Она ещё глубже поджала под себя передние лапы, зябко передёрнула спинкой и кончиками ушей — и снова сонно зажмурилась.

Погода была хотя и ясная, но холодная, и Лили, должно быть, не хотела покидать уютное местечко возле жаровни. К тому же она только что плотно поела и стала вдвойне тяжела на подъём. Сёдзо хорошо знал, как флегматичен этот зверёк, и не слишком удивился такому холодному приёму, но всё же от него не ускользнуло, — или только показалось? — что глаза у кошки загноились и поза какая-то очень беспомощная: за это недолгое время она успела ещё более одряхлеть, стала жалкой. Особенно щемящим было это выражение глаз. У Лили и прежде бывал такой сонный взгляд, но сегодня в нём чувствовалось полное бессилие, бесконечная усталость, как у подкошенною болезнью бесприютного путника.

— Не узнаёт уже. Животное, что с него взять.

— Нет, притворяется, она всегда так на людях.

— Вы думаете?

— Точно вам говорю. Вот что… извините, Хат-тян, вы не могли бы самую чуточку подождать вон там, я закрою дверь?

— А что вы будете делать?

— Ничего. Я только… Ну, возьму её на руки.

— Боюсь, сестрица придёт.

— Тогда будьте добры, Хат-тян, последите из той комнаты, крикните мне, когда она появится. Пожалуйста… — Говоря всё это, Сёдзо потихоньку вытеснял Хацуко из комнаты и в конце концов закрыл за ней дверь. Только после этого, повернувшись к кошке, он снова позвал: — Лили!

Кошка недовольно заморгала, словно протестуя, что ей не дают спокойно спать. Он вытер ей гной в глазах, посадил её на колени, почесал за ушками. Она не сопротивлялась, покорно слушалась и скоро замурлыкала.

— Лилишечка, что с тобой? Плохо себя чувствуешь? Хорошо ли за тобой тут смотрят? — Он говорил ей нежные слова, изо всех сил стараясь, чтобы она вспомнила их прежнюю близость, ткнулась в него головой, облизала лицо, но Лили, как будто не слыша, лишь продолжала мурлыкать, не открывая глаз. Всё же ему стало полегче; гладя кошку по спине, он осмотрелся в комнате. В каждой мелочи проглядывала тщательная, дотошная натура Синако. Вот, например, уйдёт всего на минутку, а непременно задёрнет шторы. В маленькой комнате тесно, много вещей: зеркало, комод, швейные принадлежности, посуда для кошки — и всё это аккуратнейшим образом расставлено в ряд. Уголь в хибати, на котором грелся утюг, присыпан красиво разровненной золой. Даже чайник блестел так, как будто его только что начистили. Странно выглядела только эта яичная скорлупа. Синако сама зарабатывает себе на жизнь, ей явно живётся нелегко, но, оказывается, при всей своей бедности она ещё и Лили сама кормит. Или вот дзабутон себе положила потоньше, а ей потолще. Неужели она жалеет Лили, ведь раньше терпеть её не могла?

Выходит, он, Сёдзо, изгнал прежнюю жену из дома, из сердца, даже кошке причинил столько горя, и теперь пришёл сюда, потому что боится переступить порог собственного дома? Он слушал мурлыканье Лили, вдыхал вонь песочка и мало-помалу совсем приуныл. Было жалко и Синако, и Лили, но больше всего было жаль самого себя. Бесприютней всех был он сам.

Раздался звук шагов, и дверь открыла встревоженная Хацуко:

— Сестрица уже вон там, на углу!

— Ой, как же быть!

— Через чёрный ход нельзя… Через парадное давайте, через парадное! Обувь я принесу! Скорей, скорей!

Чуть не падая, он скатился по лестнице, помчался к парадной двери, надел брошенные рукой Хацуко деревянные сандалии. Как раз в тот момент, когда он крадучись выходил на улицу, Синако, едва не столкнувшись с ним, направилась к чёрному ходу. Заметив её, он со всех ног бросился бежать в противоположном направлении, как будто сзади была погоня.

1937

ПРЕДИСЛОВИЕ к книге Дзюнъитиро Танидзаки. Избранные произведения в двух томах. 1986 г.

Дзюнъитиро Танидзаки (1886–1905) — классик японской литературы, продолжатель её многовековых традиций, один из самых значительных и оригинальных писателей Японии первой половины XX века. Творческая судьба его сложилась счастливо — с первых шагов в литературе его признали и критики, и широкие читательские круги, а за пределами Японии его сочинения стали известны даже раньше, чем творчество многих других крупных японских писателей. Общеизвестно, что, когда решался вопрос о присуждении кому-либо из японских писателей Нобелевской премии в области литературы, Танидзаки называли в качестве возможного кандидата наравне с Ясунари Кавабатой, несмотря на то что к тому времени (1973 г.) писателя уже не было в живых.

Разумеется, за долгие годы литературного труда творческие принципы писателя претерпели радикальные изменения. Система его этических и эстетических взглядов, запечатлённая в его лучших произведениях, покоится на глубоко национальной традиции, в ней нашли отражение эстетические категории, формировавшиеся на протяжении веков и в конечном итоге определившие неповторимое своеобразие национального японского искусства. Танидзаки по праву может считаться подлинно национальным писателем, творчество которого выражает общенародный эстетический идеал.

Через всё творчество Танидзаки красной нитью проходит ярко выраженное эстетическое начало. Как подлинный представитель своего народа, он придавал большое значение красоте, ибо, по его глубокому убеждению, только в ней может найти отдохновение и радость человеческая душа в этом несовершенном мире…

Не всё, созданное писателем, равноценно, не всё выдержало испытание временем, но лучшие его творения, отмеченные большим, своеобразным талантом, и по сей день безусловно относятся к самым привлекательным страницам современной японской прозы.

* * *

Ещё на школьной скамье Танидзаки увлекался литературой и с юных лет твёрдо решил, что будет писателем. Однако первые рассказы, которые ему с трудом удалось опубликовать, прошли незамеченными, вызвав у молодого автора горестные сомнении в собственных силах. Но в 1910 году в первых четырёх номерах литературного журнала «Син-ситё» («Новые течения»), созданного группой студентов Императорского (ныне — Токийского) университета, одни за другим появились его рассказы, среди них наиболее примечательные — «Татуировка» и «Цзилинь». Небольшие по размеру, они сразу привлекли внимание к дотоле никому не известному молодому студенту. Критика приветствовала появление нового оригинального таланта, известный писатель Нагаи Кафу (1879–1959) посвятил рассказам Танидзаки отдельную хвалебную статью, в которой сравнивал рассказ «Цзилинь» со знаменитой «Таис» Анатоля Франса…

Впоследствии, вспоминая это время в своём произведении мемуарного типа «Повесть о моей юности» («Сэйсюн-моногатари», 1932–1933), Танидзаки писал, что, разумеется, не смеет и помышлять о том, чтобы сравнивать себя с Байроном, но тоже мог бы, подобно великому английскому поэту, сказать в одно прекрасное утро: «Я проснулся и был уже знаменит…»; когда же он читал статью о себе, написанную Нагаем Кафу, от волнения у него так дрожали руки, что журнальные строчки прыгали перед глазами…

Современному читателю может показаться странным и непонятным, чем именно оказались столь актуальны и примечательны эти произведения, где действие происходит в первом случае — а так называемую эпоху Эдо (XVII — сер. XIX в.), а во втором — в совсем уже незапамятные времена, в V веке до н. э., и к тому же в Китае?

Чтобы в полной море оценить смелость и новаторство молодого автора, студента III курса литературного факультета Танидзаки, нужно вспомнить, что представляло собой японское общество, его духовная жизнь, его литература в те уже далёкие от нас годы. Здесь не место вдаваться в исторический экскурс; напомним лишь, что в том же 1910 году, когда состоялся столь удачный дебют Танидзаки в литературе, произошли два события, в концентрированной форме воплотившие в себе суть того курса, которым с начала XX века неуклонно двигалось японское государство как в своей внешней, так и во внутренней политике. Этими событиями стали окончательная аннексия Кореи, (лицемерно названная «слиянием») — очередной этап наступления японского империализма на соседние азиатские страны — и арест, а вскоре за тем и казнь выдающегося японского социалиста Котоку Сюсуя и группы его единомышленников. Эта расправа, означавшая дальнейшее усиление реакции, произвела удручающее впечатление на японское общество, и без того скованное тисками чисто феодальных традиций, регламентировавших всю частную жизнь человека, традиций, в сравнении с которыми ханжеская мораль викторианской Англии могла бы считаться идеологией вольнодумцев. Не удивительно, что в такой обстановке японская литература оказалась в тупике. Растеряв критическую направленность, свойственную лучшим произведениям натуралистической школы — ведущего литературного направления Японии начала века, — литература натурализма свелась теперь к мелочному бытописательству, нарочито безыскусному описанию безрадостных, серых будней. Такая литература никак не могла служить вдохновляющим образцом для молодого поколения писателей, слабость и антихудожественность её были чересчур очевидны. Молодая литература оказалась как бы на распутье — но если одни искали выход в утверждении абстрактных гуманистических идеалов, то другие открыли для себя новую Мекку в так называемой литературе «конца века», давно уже существовавшей и Европе, в первую очередь в Англии и во Франции. Первым толчком, как то всегда бывало в Японии, заимствовавшей из Европы не только технику и науку, но и духовные веяния, явились переводы поэзии. Знакомство с творчеством Бодлера, Рембо, Верлена стало настоящим откровением для молодых японских поэтов. Затем последовало знакомство с прозой — от произведений Эдгара По и Оскара Уайльда до сочинений ныне полузабытых Октава Мирбо, Пьера Лоти, Клода Фаррера. С жадным интересом встречались также и теоретические работы европейцев об искусстве символизма и импрессионизма. Литература «конца века» попала в Японию, когда для Европы она ужо стала вчерашним днём, но для Японии она была ошеломляюще новым словом, теория и практика символизма и импрессионизма обрели там как нельзя более благоприятную почву. В японском искусстве — не только в живописи, но и в литературе — эстетическое начало всегда было выражено особенно ярко, издавна культивировались принципы мгновенного впечатления, «постчувствования»; аллюзия, удачный намёк всегда служили знаком высшего мастерства. Культ красоты, исключительное внимание к орнаментальной декоративности стиля, присущие европейской литературе «конца века» и так выгодно отличавшиеся от унылой прозы японского натурализма, вызывали восхищение; дерзкие парадоксы Оскара Уайльда, бросавшие смелый вызов буржуазной морали, встречались с восторженным сочувствием, а экзотический фон, всегда притягивающий сердца в эпоху, когда окружающая жизнь представляется безрадостной, однообразной и тусклой, уводил прочь от постылой действительности. Но если для европейского импрессионизма и постимпрессионизма экзотикой были Китай, Япония или острова Тихого океана, то их японским последователям пришлось искать «собственную экзотику». И таковая нашлась — в экзотическом свете стали восприниматься минувшие века, в первую очередь эпоха Эдо, когда в японских городах процветало искусство — театр, живопись и литература, — далёкий XVII век, когда в Японию проникли первые европейцы, таинственные «падэрэн»[1] (испанские и португальские миссионеры), совратившие в «чужеземную ересь» не одну японскую душу… И вот ужо поэт Китахара Хакусю (1885–1942) пишет стихотворение, так и озаглавленное — «Чужеземная ересь».

Как будто оживают предо мной

все ереси истерзанного века,

И чудеса, что силой чар волшебных

творит могучий христианский бог,

И капитаны чёрных кораблей

из сказочной страны рыжеволосых,

Багряное заморское стекло,

манящий пряный аромат гвоздики,

Хлопчатые одежды, ром и вина —

товары южных варваров в порту…

Мне слышатся хоралы литургии;

голубоглазые доминиканцы

Поют о божестве запретной веры,

поют об окровавленном кресте…[2]

Вскоре эти новые веяния нашли отражение в прозе — раньше всего в творчестве Дзюнъитиро Танидзаки.

В рассказе «Татуировка» соблюдены все этические и эстетические посылки литературы «конца века» — экзотический фон («Это было во времена, когда люди почитали легкомыслие за добродетель, а жизнь ещё не омрачали, как в наши дни, суровые невзгоды…»), культ красоты (действующие лица — красавица и человек искусства, художник), чёткая композиция, динамично развивающийся сюжет, изящный, орнаментальный язык, но главной темой была апология жестокой власти, которой обладает чувственная женская красота, ведущая к гибели каждого, кто познает власть её чар, — такая тема звучала дерзким вызовом традиционной морали. В рассказе «Цзилинь», имевшем успех даже больший, чем «Татуировка», эта же тема раскрыта ещё более выразительно. Рассказ поражал читателей вовсе не только потому, что действующим лицом там выступал сам Конфуций[3] (напомним, что конфуцианство на протяжении более чем двух с половиной веков, вплоть до буржуазной революции 1808 г., являлось официальной идеологией феодальной Японии, то есть ещё сравнительно недавно). Центральной фигурой повествования, сюжет которого построен на основе одной из многочисленных легенд о жизни Конфуция, писатель сделал не великого мудреца древности, а прекрасную Нань-цзы, воплощение красоты, жестокости и порока. В соревновании за власть над душой, влюблённого в Нань-цзы государя, жестокая красавица одерживает решительную победу над мудрецом.

В раннем творчестве Танидзаки тема служения красоте неразрывно связана с темой любви — правильнее было бы сказать, с изображением сугубо земной, даже болезненно-извращённой плотской страсти, лишённой какого бы то, ни было романтического ореола.

Критика сравнивала «Цзилинь» то с «Таис» А. Франса, то с «Искушением Святого Антония» Флобера, то с «Саломеей» О. Уайльда… Так или иначе, но в раннем творчестве Танидзаки зло и порок торжествуют, а красота воплощается в образе женщины, прекрасной, но непременно жестокой — таковы в ту пору героини многих его произведений. «Предположим, существуют две женщины, одна добрая, другая жестокая, — говорит Дзётаро, герой одноимённого рассказа (1912). — Которая, по-твоему, прекраснее? Конечно, вторая, злая. Иными словами, злобная натура гораздо больше способна стать подлинным воплощением красоты».

Можно, разумеется, объяснять изображение прекрасных, но непременно жестоких женщин в раннем творчество Танидзаки личными пристрастиями и склонностями автора, как это делают некоторые японские и западноевропейские критики, но бесспорно, что в создании таких образов немалую роль сыграло стремление, пусть неосознанное, эпатировать общество, где женщина по-прежнему оставалась бесправной рабыней, которую можно было купить или продать точно так же, как в самую мрачную эпоху феодализма. Нет, Танидзаки отнюдь не был поборником женского равноправия, среда, в которой прошли его детство и молодость, была далека от идей такого рода, уже волновавших передовые умы тех лет. Но дерзкое желание ниспровергнуть затхлые моральные догмы, объявить идеалом властную, гордую женщину, а высшей радостью — покорное ей служение, безусловно присутствуют в его творчестве. В этом и заключалось главное новаторство, поразившее современников, к тому же блестяще воплощённое с помощью формальных принципов европейской литературы «конца века», которой молодой Танидзаки подражал с чисто юношеским увлечением. Впрочем, не только он один. «Жизнь человеческая не стоит и одной строчки Бодлера…» — писал современник Танидзаки, другой выдающийся писатель, Акутагава (1892–1927), утверждая приоритет искусства над жизнью. «Цветы зла» — само это название импонировало молодым литераторам, казалось исполненным глубокого смысла, звучало вызовом лицемерной буржуазной морали. Но Танидзаки пошёл даже дальше своих европейских учителей, утверждая приоритет зла над добром, декларируя, что только зло может стать источником вдохновения для истинно высокого искусства. Так, его герой Дзётаро говорит, что «Божественная комедия» Данте стала бессмертным произведением именно благодаря описанию Ада, а «Потерянный рай» Мильтона намного превосходит его «Обретённый рай», потому что рисует грехопадение Адама и Евы…

Критика приветствовала рассказы Танидзаки (Дзётаро сравнивали с лордом Генри из романа О. Уайльда «Портрет Дориана Грея»), издатели готовы были платить за рукописи молодого писателя больше, чем платили обычно, его сочинения шли нарасхват, а цензура, со своей стороны, случалось, налагала запрет на некоторые его рассказы, с точки зрения этой цензуры вопиюще предосудительные… Так, сопровождаемый шумным успехом, вступил в литературу Дзюнъитиро Танидзаки.

* * *

Танидзаки родился в Токио, в семье купца. Впрочем, отцу его так упорно не везло во всех его коммерческих начинаниях, что его лишь условно можно причислить к купеческому сословию. В раннем детстве семья Танидзаки не испытывала нужды благодаря помощи деда, тоже купца, так что первые годы жизни будущего писателя прошли в сравнительно благополучной обстановке. Впоследствии он с любовью вспоминал свои первые детские впечатления, и частности, посещение театра Кабуки с матерью и тётками или поразившую его детское воображение икону богородицы в доме деда (дед принял православие; увлечение христианством во всех его разновидностях было модным поветрием в конце XIX в.) — и этой иконе ему чудилось что-то бесконечно «благородное, страшное и прекрасное». Тема детства, счастливого и несчастного, часто присутствует и в раннем, и в зрелом творчестве Танидзаки. Он умел понять душу ребёнка и передать переживания детей с тонким и сочувственным проникновением в детскую психологию (рассказ «Маленькое государство», 1918). Танидзаки горячо любил свою мать, слывшую красавицей, и не раз обращался в своём творчество к теме сыновней любви, к образу матери (рассказы «Тоска о матери», 1919; «Лианы Ёсино», 1931; «Мать Сигэмото», 1957)[4]. Отметим всё же истины ради, что интерпретация этой темы — изображение тоски ребёнка по безвременно умершей или таинственно исчезнувшей (как в рассказе «Мать Сигэмото») матери была подсказана отнюдь не личным опытом автора (Танидзаки потерял мать, когда ему было уже за тридцать), а, скорее всего, трудами Фрейда, увлечение которыми было модным в те годы в Европе, а следовательно, и в Японии.

К тому времени, как Танидзаки окончил начальную школу, дела отца окончательно пришли в упадок. Нужно было идти работать — учеником в лавку или в какую-нибудь контору. К счастью, школьному учителю, обратившему внимание на незаурядную одарённость подростка, удалось преодолеть сопротивление отца и уговорить его позволить сыну продолжить образование. Так Танидзаки посчастливилось стать учеником одной из лучших гимназий Токио. Об этом эпизоде жизни, сыгравшем решающую роль в его дальнейшей судьбе, Танидзаки написал в 1903 году для гимназического литературного журнала автобиографический рассказ. Это было ещё совсем незрелое сочинение, традиционно названное в духе старомодной восточной стилистики «Записки о весеннем ветерке и осеннем дожде». Рассказ начинается с того, как мальчик, вернувшись домой после блестяще сданных выпускных экзаменов в школе, узнаёт от отца, что на этом его учение закончено, теперь ему придётся работать. Мальчик заливается слезами.

«Что за слёзы то были? Слёзы благодарности за отцовскую заботу (о моём будущем. — И.Л.)? Нет… Слёзы негодования, что мир устроен так беспощадно? Нет… То были слёзы о том, что я не смогу учиться и мне придётся работать в каком-нибудь коммерческом заведении.

С самых ранних лет я больше всего не любил военных, а после них — бизнесменов. Даже если человек прославился на весь мир, разве он поступает, как подобает поступать человеку, если отнимает жизнь других людей и проливает кровь своим мечом? Даже если человек нажил огромное состояние и непрерывно купается в роскоши и богатстве, есть ли смысл родиться человеком, чтобы превратить жизнь в нашем бренном мире в пустой и эфемерный сон?»

Но стоило бы цитировать это раннее, в сущности ещё совсем ученическое сочинение, если бы в нём не отразились взгляды (во всяком случае, в том, что касается японской армии и войны), которые будущий писатель с неизменной последовательностью сохранил на протяжении всей своей долгой жизни.

Годы учения в гимназии, затем в колледже и, наконец, на литературном факультете Токийского университета, куда Танидзаки поступил вопреки воле родителей, были, пожалуй, самым тяжёлым периодом в его жизни. Дома царила нищета, было время, когда Танидзаки даже пришлось наняться «сёсэем» (учеником), а фактически — репетитором и домашним слугой к некоему хозяину ресторана, терпеть унижения. Студентом он вёл полуголодное существование в университетском общежития, а посещая родительский дом, выслушивал упрёки отца и матери — вместо того чтобы помочь семье, сын увлекался литературой, делом, с их точки зрения, вполне никчёмным, к тому же не проявлял усердия в учении и вёл, мягко говоря, рассеянный образ жизни. Впоследствии Танидзаки описал это мрачное время в автобиографическом рассказе «Печаль еретика», где с впечатляющей откровенностью в самом неприглядном свете вывел себя самого и трагическую, безобразную нищету, в которой прозябала его семья. Да он и был настоящим еретиком по отношению к своей мещанской среде, демонстративно пренебрегавшим всеми традиционными добродетелями. Мало что изменилось в его поведении и после того, как к нему пришёл литературный успех; напротив, Танидзаки вовсе бросил университет, не закончив третьего курса, и ещё глубже погрузился в беспорядочную жизнь токийской литературной и художественной богемы.

Вспоминая в письме к брату слова О. Уайльда о том, что «весь свой гений он вложил в свою жизнь, а в искусство — только талант», Танидзаки писал: «Почти то же можно сказать и о моей жизни с прошлого года до этого лета. Не буду описывать её в подробностях. Во всяком случае, я ни о чём не жалею.

Что касается меня, то теперь жизнь как искусство важнее для меня, чем искусство жизни…» (слова «жизнь как искусство» и «искусство жизни» были написаны по-английски: «Life of art» и «Art of life»[5]).

В другом письме к брату (1916) он продолжает:

«Для меня искусство было на первом плане, а реальная жизнь — на втором. Сперва я стремился, насколько это возможно, жить в соответствии с моим искусством… Было время, когда мне казалось, что это возможно. И я умудрялся жить в величайшей тайне от всех такой ненормальной жизнью чувств. Но постепенно я понял, что между моей жизнью и искусством образуется пропасть, которую я не мог не заметить. И я стал думать, как жить, чтобы использовать свою жизнь с наибольшей выгодой для искусства…» и т. д.

Такая чересчур прямолинейно наивная трактовка принципов «служения искусству» не замедлила отрицательно сказаться на творчестве писателя. К концу 10-х годов Танидзаки стал повторяться, наступил определённым творческий кризис.

* * *

На рубеже 20-х годов Танидзаки по-прежнему писал много, не только рассказы, но и пьесы для нового, уже возникшего в ту пору современного театра, однако когда в 30-х годах готовилось к изданию собрание его избранных сочинений, он решительно отказался включить в него многое из написанного в те годы. Новым увлечением его в этот период стал кинематограф, делавший тогда в Японии свои первые шаги. Едва ли не единственный среди японских писателей, Танидзаки предугадал великое будущее кинематографии, написал несколько сценариев и даже согласился стать литературным консультантом одной из киностудий. В то же время усиливается его интерес к Западу, растёт увлечение не только духовной культурой, но чувственным, материальным аспектом западной цивилизации. Со свойственным ему темпераментом всегда целиком отдававшийся своим увлечениям, Танидзаки заводит знакомство с иностранцами, переезжает в Йокохаму, где колония европейцев была наиболее многочисленной. Он поселился в европейском доме, одевался только по-европейски, увлекался европейскими бальными танцами… Даже совершив недолгую поездку в Китай (1918), он вынес из этого путешествия наиболее яркие впечатлении именно от европейских кварталов Шанхая и Нанкина с их высокими европейскими зданиями, благоустроенными мостовыми, автомобилями и прочими атрибутами современной цивилизации — итог тем более неожиданный, что со школьных лет Танидзаки выделялся замечательными успехами в изучении классической китайской литературы и был горячим поклонником китайской культуры…

Не удивительно, что, несмотря на множество опубликованных произведений, главным образом рассказов, в творческом отношении это время оказалось малоуспешным. Но в 1925 году был создан роман «Любовь глупца», в котором отразился этот период жизни писателя, разумеется, в творчески преломлённом виде.

«Любовь глупца» — не автобиографический роман, хотя в основу его в какой-то мере положен личный жизненный опыт, как, впрочем, во всяком значительном произведении любого писателя. Так же, как почти всегда у Танидзаки, это история любви, но на сей раз и «он» и «она» — люди вполне современные, живущие в реальной обстановке Японии начала 20-х годов. На этот раз Танидзаки создал произведение, основанное на чёткой социальной конкретизации современного ему общества. И хотя в основе конфликта лежит уже знакомая по предыдущему творчеству Танидзаки идея всемогущества прекрасной, но порочной женщины и бессилия человека перед неодолимой силой неподвластных рассудку, откровенно плотских желаний. «Любовь глупца» — несомненно, социальный роман, как бы демонстративно ни чурался этого жанра сам автор.

Быстрое развитие японского общества в 20-х годах порождало не только кардинальные сдвиги в важнейших областях жизни, но и неизбежно влекло за собой проникновение даже чисто внешних элементов западной цивилизации. Несмотря на все усилия правительства оградить и сохранить нормы старой морали, жизнь брала своё — западные обычаи, вкусы, западная «массовая культура» всё больше проникали в Японию, размывая былые устои, порождая брожение в умах. Город, мелкобуржуазные городские слои прежде всего подвергались воздействию этих новых тенденций, а Танидзаки был коренным токийцем, потомственным горожанином, и, как прозорливо отмечал Нагай Кафу, приветствуя появление первых рассказов Танидзаки, всё его творчество было детищем современного города.

Инженер Дзёдзи Кавай, главный герой романа «Любовь глупца» — живое воплощение новомодного поветрия тех времён: увлечения Западом, вернее сказать, самыми пустыми, поверхностным и проявлениями западной цивилизации. «Ты — моя Мэри Пикфорд!» — восторженно, как высшую похвалу, произносит Кавай, обращаясь к своей возлюбленной, на которую и внимание-то обратил вначале лишь потому, что чертами лица она напоминала европейскую женщину, сам же Кавай непрерывно терзается «комплексом неполноценности», с огорчением сознавая себя «типичным японцем». Образ Наоми неразрывно слит в его сознании с тем прекрасным, таинственным и экзотичным, чем представляется ему Запад. Эта губительная страсть разрушает всю его жизнь добропорядочного мещанина, приводит к моральной деградации. Добродетельный сын, он грубо обманывает любимую мать, усердный работник — манкирует службой и в конце концов вовсе перестаёт работать…

Танидзаки недаром назвал свой роман «Любовь глупца». Книга была написана в ту пору, когда писатель разочаровался в своём пристрастии к Западу, вполне осознав пустоту и несостоятельность своих былых увлечений. В этом смысле «Любовь глупца» может считаться своего рода итоговым произведением, подводящим черту под целым этапом в творчестве Танидзаки. Здесь кончается «ранний» Танидзаки и начинается новый, непохожий на прежнего…

Любопытно отметить, что современники не сразу восприняли критическую тональность романа. Напротив, многим казалось, что в образе Наоми писатель изобразил современную, «раскованную» женщину. Возник даже термин «наомиизм», обозначавший ниспровержение старой морали. Излишне говорить, сколь беспочвенным было такое суждение. И снова цензура ополчилась на Танидзаки, прервав публикацию «безнравственного» романа, печатавшегося из номера в номер в осакском филиале газеты «Асахи». Во времена, когда из каждого зарубежного фильма в обязательном порядке изымались все кадры «с поцелуями», отношения Танидзаки с цензурой явно не ладились… Писатель опубликовал «Любовь глупца» в литературном журнале, впоследствии роман вышел отдельным изданием. Он оказался актуальным, чтобы не сказать — злободневным, и, как всё, выходившее из-под пера Танидзаки, имел шумный успех[6].

Как же случилось, что писатель, ещё недавно сам искренно разделявший увлечения инженера Кавая, сумел так критически, так живо и убедительно изобразить своего героя? Этому в значительной степени способствовали обстоятельства, круто изменившие образ жизни и самый характер творчества Танидзаки.

* * *

1 сентября 1923 года в районе Токио-Йокохама произошло сильнейшее землетрясение, во время которого погибло более ста пятидесяти тысяч человек. Нетрудно представить себе, какое страшное впечатление произвело стихийное бедствие такого масштаба не только в Японии, но и во всём мире, в те годы ещё не подозревавшем о грядущей трагедии Хиросимы и Нагасаки… Поток беженцев устремился прочь из более чем на две трети разрушенных городов. Уехал и Танидзаки. Он обосновался в так называемом районе Кансай (западная Япония), в городе Кобе, крупнейшем после Йокохамы портовом городе Японии, где также имелась довольно значительная колония иностранцев, и можно предположить, что для Танидзаки, искавшего привычные условия жизни, это обстоятельство поначалу в известной мере определило выбор временного пристанища. Вместе с тем Кобе находится совсем рядом с древними столицами Японии Киото и Нарой и в непосредственной близости к старинному торговому городу Осаке.

Танидзаки рассчитывал пробыть в Кансае лишь короткое время, а остался там на долгие годы. «Потому что раной Кансай — я имею в виду не только Киото, но и старую Японию Осаки, Киото и Нары — покорил меня прежде, чем я успел это осознать», — писал годы спустя Танидзаки в эссе «Думы о Токио» (1934).

Весь этот обширный район по праву считается колыбелью японской культуры, здесь зародилось и расцветало японское искусство — архитектура и скульптура, живопись и декоративное садоводство, литература — поэзия и проза, отсюда пошёл японский театр Кабуки, где играют актёры, и «дзёрури», где действуют большие, чуть ли не в рост человека, куклы. Здесь возникли и развивались замечательные художественные ремёсла — ткачество, керамика, роспись по лаку и многое другое. Но, может быть, не менее важным было то, что здесь, в этой японской «глубинке», всё ещё бытовали старинные нравы, сохранилась утончённая, веками отшлифованная культура общения, исконные, традиционные обычаи старины.

Не удивительно, что воображение Танидзаки всё больше занимают проблемы национальной культуры, национальной эстетики. Он много размышляет о соотношении восточной и западной культур, которой ещё недавно так восхищался. Симптоматично, что в 1920 году, после вторичного недолгого пребывания в Шанхае, он уже сетует на то, что в городе слишком сильно чувствуется европейское влияние. «Чтобы узнать Китай, надо ехать в Пекин», — пишет он в «Записках о Шанхае». Он по-прежнему много работает, публикует рассказы, эссе, в том числе известные «Записки болтуна»[7]. Среди разнообразных проблем литературного характера в них затронут и вопрос об особенностях культуры Востока: «Прежде всего, что подразумевается под этим термином? (Танидзаки имеет в виду английское слово «ориентализм». — И.Л.) Это не вполне ясно мне самому, но, коротко говоря, речь идёт о восточных эстетических вкусах, образе мышления, физическом сложении, характере. Не знаю, как точнее всё это описать, но я ощущаю в Востоке что-то своеобразное, отличное от Запада, не только в литературе и искусстве, но и во всём, начиная от политики, религии, философии и кончая делами повседневными, одеждой, едой, жилищем»[8].

Желая доказать правомерность популярной литературы, доступной широкому кругу читателей, а не только интеллигенции, Танидзаки берётся за создание широкомасштабного романа на материале исторических событий XVI столетия («Заросли хризантем», 1930). Роман остался незаконченным, но ещё за год до того, в 1929 году, вышел в свет другой, не столь обширный роман «О вкусах не спорят»[9], свидетельствующий о новых эстетических горизонтах, открывшихся перед творческим воображением Танидзаки. Герой этого произведения, страдающий от разлада в семье (супруги давно уже равнодушны друг к другу и по молчаливому согласию оба имеют связи на стороне), открывает для себя новый, прекрасный и чистый мир в традиционном искусстве, в «чисто кансанском» укладе жизни, где изящная, деликатная, скромная женщина О-Хиса, истинная уроженка Кансая, являет собой образец идеальной женщины, так не похожей на его европеизированную, по-современному образованную жену.

В начале 30-х годов Танидзаки создал серию произведений, составивших лучшие страницы его творчества. Наступил расцвет его дарования. Один за другим выходят в свет рассказы «Лианы Ёсино» (1931), «Рассказ слепого» (1931), «Асикари» (1932), «История Сюнкин» (1933), эссе — в том числе знаменитая «Похвала тени» (1934)[10] и «Думы о Токио» — и многое другое. Это время совпало со счастливыми переменами в личной жизни писателя — в начале 30-х годов он встретил свою будущую жену, Мацуко Нэдзу, разведённую жену осакского коммерсанта, любовь к которой пронёс до конца жизни (два его предыдущих брака оказались несчастливыми). Танидзаки было уже больше сорока лет, юность, полная творческих исканий и увлечений, осталась позади, наступила пора творческой зрелости.

Рассказ «Лианы Ёсино», по единодушной оценке японской критики, — одно из самых проникновенных и поэтических произведений Танидзаки, подобно лианам, растущим в Ёсино, всеми корнями глубоко вросшее в родную почву, но, может быть, именно поэтому наиболее «закрытое» для европейских читателей. А между том японским читателям одно географическое название «Ёсино» уже говорит о многом, рождает бесчисленные аллюзии.

Горы Ёсино на полуострове Кии, к югу от старой столицы Киото, испокон веков славились деревьями сакуры, недолгое весеннее цветение которой воспевали поэты с древних времён. «Как любому поэту известно о цветении сакуры в Ёсино…» — распевали средневековые сказители уже в XIII веке. Но Танидзаки переносит действие в другой сезон — в осень, когда становятся ярко-красными листья японского клёна и тоже справляется праздник красоты, так же освящённый традицией, как любование сакурой, но менее известный за пределами Японии.

Трудно определить жанр рассказа. Что это — дневник путешествия, жанр, утвердившийся в японской литературе тысячу лет назад и по сей день любимый японцами? Или новелла о любви молодого горожанина к крестьянской девушке? Или, может быть, гимн труду-искусству, потому что изготовление знаменитой японской бумаги «васи» издавна считалось искусством, а бумага «васи» — художественным изделием, предметом эстетического любования, в древние времена её, как лучший подарок, преподносили придворным дамам? Или, может быть, главное здесь — сочувственный рассказ о крестьянской девушке, проданной в «весёлый квартал» города Осака, о крестьянских детях, отданных в услужение? Всё сплетено в один клубок, окрашенный в идиллические тона.

И любовь здесь совсем другая, и женские образы уже не те, что в ранних произведениях Танидзаки. Куда девались демонические героини его прежних рассказов, жестокие и порочные? Теперь красота неразрывно связана с верностью, с традиционными женскими добродетелями. Такой верной возлюбленной была легендарная Сидзука, такой же была и добродетельная купеческая жена, покойная мать Цумуры (Танидзаки не забывает упомянуть, что она осталась чистой вопреки обстоятельствам), такой же верной и преданной будет крестьянская девушка О-Васа.

В рассказе то и дело происходит смещение времён. Прошлое тесно переплетается с настоящим. Легендарные события, связанные с танцовщицей Сидзукой, восходят к далёкому XII веку, борьба Северной и Южной династии — к феодальным распрям XIV столетия, пьесы дзёрури «Имосэяма» и «Вишни Ёсицунэ» — реминисценции детских впечатлений писателя, — создание XVIII века. Вся история покойной матери Цумуры отнесена к началу так называемой эпохи Мэйдзи, т. е. к 70-м годам XIX века, и наконец, о себе самом писатель сообщает, что его поездка в горы Ёсино состоялась «лет двадцать назад».

Так что же, в конечном итоге, главное в рассказе «Лианы Ёсино»? О чём хотел поведать автор своим читателям? Думается, не будет ошибкой сказать, что главная тема рассказа — любовь к родному краю, о которой рассказано очень просто, без излишней патетики, подчас даже с юмором. Это проникновенный рассказ о родине, о её старине и преданиях, о её природе, искусстве, о её людях, простых людях труда.

«Рассказ слепого» — также одно из лучших произведений Танидзаки. Здесь в полной море воплотился композиционный талант писателя, один из основных его творческих принципов: повествование должно быть увлекательным, сюжет — упругим и динамичным. В основу рассказа положены подлинные исторические события, действуют подлинные исторические личности под своими настоящими именами. Даже незначительные детали и отдельные реплики почерпнуты из зафиксированных наукой хроник, писем и других документов. Творческая фантазия опять увлекает Танидзаки к минувшим временам, он считает, что на историческом фоне его замыслы могут осуществиться наиболее эффективно. «…Буду читать произведении, насколько возможно, далеко отстоящие от современности по своей тематике,— пишет он в «Записках болтуна». — Пусть это будут исторические повести или фантастические рассказы, а если и реалистическая проза, то написанная за полвека до нас»[11]. Уже первый свой рассказ «Татуировка» он перенёс в XVII век, но тогда это определялось в первую очередь стремлением к экзотике, теперь же доминантой выступает эстетический идеал — прошлое кажется Танидзаки и более живописным, и более романтическим.

«Рассказ слепого» — это повествование о красоте и любви в их нераздельной слитности, о верном служении красоте, воплощённой в образе женщины, прекрасной и добродетельной, гордой и мужественной. Увлечённый этой своей идеей, Танидзаки произвольно интерпретирует исторические события, окутывая их романтической дымкой; ясно, что и действительности движущими мотивами описанных в рассказе событий меньше всего были любовь или ревность. Искусству, в данном случае — музыке, которой он посвящает проникновенные строки, также уделено большое внимание, но главная идея, несомненно, состоит в служении совершенной во всех отношениях женщине.

Бросается и глаза, что если в раннем творчестве Танидзаки любовь предстаёт как некая злая и разрушительная сила, то теперь, наоборот, она — животворное, созидающее начало. Такая метаморфоза подкреплялась личными переживаниями писателя в эти годы. Обращаясь к своей будущей жене, он писал в начале 30-х годов:

«С того самого дня, когда я впервые увидел Вас, мне казалось, что для меня было бы величайшим счастьем всю жизнь служить Вам. Мне казалось, особенно в эти последние несколько лет, что только благодаря Вам я сумел преодолеть застой, в котором очутилось моё искусство. И не могу творить, как мне хотелось бы, если нет благородной женщины, которой я поклонялся бы, и только теперь я встретил впервые такую женщину. По правде сказать, когда я писал «Рассказ слепого» и другие произведения, я всё время думал о Вас и писал так, как будто сам был этим слепым массажистом. Я уверен, что с Вашей помощью моё искусство будет становиться всё более совершенным и, даже если судьба разлучит нас, творческие силы не покинут меня, пока я смогу мечтать о Вас. Пожалуйста, не поймите меня превратно — дело не в том, что Вы существуете для моего искусства, нет, это моё искусство существует для Вас».

В рассказе, построенном в форме одного длинного монолога, живо переданы не только переживания рассказчика, по профессии — массажиста, по призванию — артиста и музыканта, но и взволнованное, эмоционально насыщенное отношение автора к описываемым событиям. Рискуя впасть в трюизм, отметим всё же, что Танидзаки всегда творил, вкладывал в свои произведения всю душу. Он и сам отдавал себе в этом ясный отчёт. «На упрёк же в том, что «сам автор чувствует себя заворожённым, опьянённым занимательностью своего сюжета, — писал он в «Записках болтуна», — я отвечу, что, вероятно, именно так оно и должно быть… Даже когда я пишу какую-нибудь пустяковую вещь, я не могу работать, если не испытываю лёгкого опьянения. Выстраивать сюжетные линии повествования — вовсе не значит рассчитывать всё математически. По-моему, и замысел, и композиция должны рождаться изнутри»[12].

«Рождённым изнутри», созданным как бы на одном дыхании можно назвать и «Рассказ слепого». Нетрудно заметить, что в этом сравнительно длинном повествовании о человеческой жизни, единственным смыслом, счастьем и горем которой была любовь, ни разу, ни одним словом о любви прямо не сказано, и в этом — мастерство Танидзаки. Он блестяще использует широко распространённый в японском искусстве «приём умолчания», предоставляющий «имеющим уши» самим уловить лейтмотив, главную тему произведения.

«История Сюнкин» — ещё одна вариация той же темы, здесь тоже слиты в одно целое служение искусству и поклонение красоте, но если в «Рассказе слепого» слепой музыкант безмолвно обожал свою госпожу, то в «Истории Сюнкин» зрячий Сасукэ посвящает всю свою жизнь своей возлюбленной, талантливой слепой музыкантше Сюнкин. Чтобы полностью лишить себя всякого преимущества перед любимой женщиной, Сасукэ добровольно ослепляет себя. «Невероятно!» — скажет читатель. Но Танидзаки и не стремился к правдоподобию. «Произведения, материалом для которых служит непосредственная действительность, никак не преображённая, или, скажем, даже реалистические — мне не по душе ни писать, ни читать», — писал он в «Записках болтуна»[13]. Образ Сасукэ от начала и до конца создан писателем для воплощения своей идеи беззаветного служения красоте. И этом смысле он — типичный образ мужчины в произведениях Танидзаки, где все мужские персонажи более или менее на одно лицо. Танидзаки отводит им пассивную роль, чем-то напоминающую, если позволительно такое сравнение, амплуа танцовщика в старинном балете, роль которого сводилась в основном к тому, чтобы вовремя подать балерине руку или придержать за талию, в то время как она проделывает свои головокружительные пируэты.

Женские образы выписаны детально, характеры женщин разнообразны, о внешнем облике их рассказано со всеми подробностями, мужчинам же всем присуща только одна черта — верность, беспрекословное поклонение своей владычице-женщине, даже об их внешности Танидзаки не считает нужным упомянуть хотя бы мимоходом.

Всегда и во всём искавший и умевший находить красоту, Танидзаки тщательно заботился о внешнем оформлении своих произведений. Тем из них, где действие происходит в старинные времена, он старался, насколько возможно, придать вид старинных изданий. Он писал на старинный манер, то и дело используя главным образом слоговую японскую азбуку, вышедшие из употребления сокращённые знаки и другие приёмы старинных изданий, когда книги печатались ксилографическим способом. По его просьбе художник Цунэтоми Китано (1880–1947), известный своей серией картин, изображавших красавиц, прославленных в японской истории, нарисовал для фронтисписа «Рассказа слепого» портрет О-Чачи, знаменитой госпожи Ёдогими; моделью служила Мацуко Нэдзу, будущая жена писателя.

В полном объёме свою концепцию красоты Танидзаки изложил и эссе «Похвала тени» (1934). В этом сочинении, едва ли не самом известном за пределами Японии из всего написанного писателем, он говорит не только от своего лица — в «Похвале тени» изложена концепция прекрасного, сформировавшаяся на протяжении долгих веков существовании японского искусства, главным образом в XVII, XVIII и в первой половине XIX веков. Несомненно, что в «Похвале тени» нашли своё выражение эстетические идеалы, присущие — во всяком случае, в прошлом, да в значительной степени и в наше время — всему японскому искусству в целом. Тень, темноту, таинственный полумрак, скрадывающие очертания предметов, рождающие недоговорённость, намёк, передающие лишь «тень», а не всю фактуру предмета, Танидзаки называет непременным условием красоты. В остроумной, блестящей форме он перечисляет различные аспекты жизни, от повседневного быта до театральных спектаклей и религиозного культа, в которых отразились эти эстетические понятия. При этом наслаждение, даруемое приобщением к прекрасному, носит у Танидзаки не только сугубо духовный, но также и чувственный, материальный характер. Гедонистические тенденции всегда были присущи ему и как писателю, и как человеку: в «Похвале тени» они дают себя знать особенно ощутимо.

Проблема соотношения культур Запада и Востока всегда живо интересовала Танидзаки; в «Похвале тени» многие разделы в полемическом тоне посвящены рассмотрению различий в эстетических представлениях японцев и европейцев, «…наклонность искать красоту в темноте свойственна одним лишь людям Востока», — утверждает он и приводит в качестве иллюстрации многочисленные примеры. Это расшитое золотом облачение буддийского духовенства, особенно эффектное, когда «большая часть пышного узора золотого шитья окутана мраком, из которого время от времени поблёскивают золотые и серебряные нити»; или «золотые крапинки, украшающие узор ширм и дверей» в глубине сумеречного покоя, которые «вдруг вспыхивают, лишь только вы зайдёте сбоку. И вы недоумеваете, каким образом эти золотые крапинки могут собрать в такой темноте столько лучей. Теперь я понимаю, почему в старину так любили покрывать золотом изваяния Будды и стены комнат, где жили знатные люди. Современному человеку такая красота золота неизвестна». Множество тонко подмеченных, выразительных деталей иллюстрирует авторскую мысль, раскрывает перед читателем то сокровенное, что вдохновляло и одухотворяло японское искусство. Однако когда речь заходит об эстетике европейцев, Танидзаки, ни разу не бывавший в Европе, в полемическом задоре нередко приходят к поверхностным и, прямо скажем, необоснованным выводам. Не вызывает сомнения, что красота золочёных иконостасов и окладов вокруг тёмных ликов святых в тусклом мерцании лампад и свечей в древних византийских соборах апеллировала к сердцам людей не меньше, чем торжественный сумрак буддийских храмов, и, конечно же, зодчие и художники-европейцы вполне сознательно рассчитывали именно на такой же эффект, «…я прихожу в восхищение перед тем искусством распределения светотени, которое свойственно только японцам, постигшим тайну «тени», — утверждает Танидзаки и продолжает: «…ими (европейцами, — И.Л.) ещё не разгадана загадка «тени». Чтобы опровергнуть это суждение, достаточно, наверное, напомнить хотя бы об одном лишь Рембрандте… На известный «перехлёст» в суждениях о европейской эстетике указывает и японская критика. И «Введении и историю японской литературы» видный современный критик и литературовед Сюити Като пишет, что красота цветных витражей в средневековой Европе создавалась в расчёте на гармонию с тёмной глубиной средневековых построек. Что же касается китайцев, пишет далее Като, уж бесспорно принадлежащих к «людям Востока», то они специально устраивали террасы наверху многоярусных дворцов, чтобы любоваться красотой окрестных пейзажей «при ярком солнечном свете, под синим пекинским небом». Впрочем, зарубежный читатель охотно простит Танидзаки недостаточную осведомлённость в вопросах европейской эстетики и культуры; несравненно более ценно и важно, что, прочитав «Похвалу тени», он сумеет лучше, глубже понять оригинальную красоту искусства Японии, эстетику, запечатлённую не только в музеях, дворцах и храмах, но и по сей день пронизывающую многие сферы повседневной жизни и быта широких слоёв народа.

Сколь ни велик был интерес Танидзаки к искусству, всё же он был в первую очередь писателем, делом его жизни была литература. В 1935 году он приступает к труду, занявшему несколько лет, — к переводу на современный японский язык классического романа «Повесть о Гэндзи», созданного писательницей Мурасаки Сикибу, служившей при дворе японских императоров почти тысячу лот назад.

«Повесть о Гэндзи» — этот «главный роман» японской литературы — занимает одно из центральных мест в истории не только литературы, но и всей японской культуры. Как в оптическом фокусе, в нём сконцентрированы все аспекты мировоззрения людей той далёкой эпохи, в том числе и эстетические представлении японцев, и можно понять, что Танидзаки, для которого проблемы эстетики играли первостепенную роль, захотел, если можно так выразиться, припасть к первоисточнику национальных эстетических представлений. Но писателем руководили не только личные интересы. Написанная в отдалённые времена, на старом японском языке, «Повесть о Гэндзи» давно уже стала недоступна широким читательским кругам. Вернуть японцам роман, по праву считающийся гордостью японской национальной литературы, чтобы сделать его достоянием не только специалистов-филологов, но и широких читательских кругов, — такую благородную задачу взял на себя писатель, на выполнение её ушли годы нелёгкого, усердного труда. Ради «Повести о Гэндзи» Танидзаки пожертвовал даже собственным творчеством, за время работы над переводом он почти не выступает в печати, публикуя лишь отдельные небольшие заметки или участвуя в собеседованиях на литературные темы. Исключением явилась лишь небольшая новелла «Кошка, Сёдзо и две женщины» (1937). В несколько необычной для Танидзаки юмористической тональности здесь изображена хитроумная борьба двух энергичных, предприимчивых женщин за право быть хозяйкой лавки, а заодно и женой её номинального владельца Сёдзо — так зовут этого незадачливого взрослого недоросля, вокруг которого разыгрываются полукомические полудраматические события. В этих семейных интригах, где важную роль играет любимица Сёдзо — кошка Лили, активно участвует и третья женщина, мать Сёдзо, фактическая владелица лавки, по своему усмотрению организующая и развод, и новый брак сына. В конце концов безвольному, робкому Сёдзо — типичному персонажу в творчестве Танидзаки, где мужчине чаще всего отводится пассивная роль, — не остаётся ничего другого, как по-настоящему привязаться… к кошке, единственному существу, которое не может им помыкать. В новелле живо воспроизведены достоверные картины быта и нравов мелкого торгового люда, хорошо знакомые Танидзаки по его детским и юношеским воспоминаниям; такие мелкие собственники, хозяева небольших лавок и магазинчиков, даже в наши дни всё ещё составляют значительную прослойку населения японских городов.

Между тем работа над переводом «Повести о Гэндзи» продолжалась без перерыва. С 1937 по 1939 год журнал «Тюо-корон» регулярно публиковал очередные главы классического романа. Надо ли говорить, что Танидзаки, с первых шагов в литературе выделявшийся стилистическим мастерством, блестяще справился и с этой необычайно трудной задачей. Однако, когда в 1939 году работа была закончена — на неё ушли полных четыре года, — оказалось, что перевод Танидзаки не может быть напечатан отдельным изданием. Цензура запретила публиковать древний классический роман госпожи Мурасаки из-за того, что одна из сюжетных линий романа повествует о любви главного героя Гэндзи к своей юной мачехе, супруге императора, — с точки зрения цензуры, этот эпизод был бы равнозначен оскорблению императорского дома. Запрет публиковать древний шедевр японской литературы, перевод которого на современный японский язык потребовал столь долгого и, без преувеличения, вдохновенного труда, явился тяжёлым ударом для Танидзаки.

Что же происходило в Японии в конце 30-х годов, если стали возможны столь абсурдные, парадоксальные акции? Ответ на этот вопрос мог бы запять много томов, но можно сказать и кратко: Япония воевала.

* * *

Шла война, хотя само это слово до поры до времени находилось под строжайшим запретом: даже самые кровопролитные боевые действия на земле Китая именовались в официальной прессе не иначе как «инцидентами». В наши дни в Японии пишут иногда о «пятнадцатилетней войне» — счёт ведётся с начала 30-х годов, т. е. от оккупации Северо-Востока Китая и создания там марионеточного государства Маньчжоу-го до разгрома японского милитаризма в 1945 году. Действительно, все 30-е годы прошли под знаком нарастающей агрессии Японии против соседнего Китая. И хотя тысячи японских семей уже получали извещения о гибели своих близких вместе с маленькими деревянными ящичками с прахом мужей, сыновей и братьев, полагалось считать, что всё это ещё не война, а всего лишь «инцидент», — там, где-то далеко, за морями, на далёком Азиатском материке… «Настоящая» война началась лишь в декабре 1941 года внезапным налётом японской авиации на военно-морскую базу США в Пёрл-Харборе.

Понятно, что с усилением власти милитаристов ужесточалась и реакционная политика внутри страны. В истории японской литературы время с 1937 по 1945 год принято именовать «периодом мрака», своеобразным провалом, когда японская литература попросту перестала существовать. Действительно, литература, достойная этого наименования, исчезла в Японии. Но это не означает, что прекратилась литературная продукция, — напротив, в изобилии печатались романы, повести и рассказы, целые поэтические антологии, но всё это чтиво было сплошным восхвалением агрессивной войны, низкопробной лестью в адрес милитаристом, славословием «подвигов» «императорской армии». Как же случилось, что японская литература, японские писатели пали так низко? Одних физически уничтожили, других принудили к молчанию, занеся в «чёрный список», а третьи — и таких, увы, оказалось сверх ожидания много — добровольно превратились в прислужников милитаристских диктаторов. Чтобы пересчитать тех, кто не пошёл на сотрудничество с реакцией, пальцев одной руки оказалось бы слишком много. Среди этих немногих — двоих, троих, самое большее — четверых, — был Дзюнъитиро Танидзаки.

Как известно, жизнь не укладывается в схемы. В то время как многие писатели, известные в прошлом своими «левыми» убеждениями, изощрялись в восхвалениях «священной миссии Японской империи», Танидзаки, этот эстет, певец прекрасного, поклонник искусства и красоты, не написал ни строчки, не произнёс ни слова в защиту того, что творилось в Японии на протяжении всех этих лет. Не удивительно, что впоследствии японская критика пыталась по-своему объяснить этот феномен. Для объяснения непримиримой позиции Танидзаки по отношению к милитаризму чаще всего ссылаются на его якобы независимое материальное положение, в то время как подавляющему большинству писателей, не имевших других средств существования, кроме собственного пера, в случае отказа от сотрудничества с милитаризмом грозила, мол, голодная смерть… Это неверно. В Японии имелись писатели, владевшие достаточно солидным состоянием, наследственным или благоприобретённым; тем не менее они весьма активно и вполне добровольно переходили на службу реакции. Это правда, что некоторые издатели, в частности, журнал «Тюо-корон», с которым Танидзаки связывала долголетняя дружба, оказывали ему некоторую материальную поддержку по мере того, как в стране всё острее ощущалась нехватка продовольствия и других жизненно необходимых предметов. И всё же такая эпизодическая помощь отнюдь не могла избавить Танидзаки от материальных лишений; любитель комфорта и сибарит, он вынужден был страдать и от недоедания, и от холода в зимнее время, и всё-таки ничто не заставило его пойти на сделку с собственной совестью художника. Добавим к этому, что в Японии никогда но существовала традиция эмиграции, подобно тому как это было в Европе, где многие честные писатели укрывались в других странах от гитлеровского террора. В те годы литературный японский мир был ещё слишком изолирован от мировой прогрессивной общественности. Да и куда было бежать, когда кругом, по всей Азии и Европе, полыхала война?

В этих тяжелейших условиях Танидзаки начал работу над новым произведением. Как видно, он не мог поступить иначе, творчество было смыслом всей его жизни. И Танидзаки приступает к созданию книги, ставшей его главным, лучшим произведением. Это был роман «Мелкий снег» («Сасамэюки»).

* * *

Через двадцать с лишним лет после окончания второй мировой войны, в 1966 году, литературная общественность Японии отмечала первую годовщину смерти и одновременно восьмидесятилетие со дня рождения классика современной японской литературы Дзюнъитиро Танидзаки. По этому случаю в Доме новой японской литературы («Нихон киидай бунгаку-кан»), прекрасном, современном здании, совмещающем функции архива, музея и научно-исследовательского центра по изучению новой литературы, была устроена выставка, посвящённая жизни и творчеству писателя. Среди многочисленных экспонатов внимание привлекала витрина, за стеклом которой лежал напечатанный на скверной бумаге военных лет 4-й номер журнала «Тюо-корон» за 1943 год. На развороте страниц, очерченное тёмной рамкой, было помещено объявление, в котором редакция журнала «с глубоким сожалением» извещала читателей о прекращении «в порядке самоконтроля» публикации романа «Мелкий снег» как не соответствующего духу нации в переживаемое страной чрезвычайное время. Журнал успел опубликовать только два начальных отрывка романа, в 1-м и в 3-м номерах, когда главного редактора вызвали в Военное министерство, где под угрозой закрытия журнала ему было предложено немедленно прекратить публикацию «антипатриотического» сочинения.

«Упрямец» Танидзаки всё ещё не сдавался. В 1944 году он отыскал маленькую частную типографию, где на свои личные средства отпечатал 200 экземпляров первой части романа (к тому времени он уже успел закончить не только первую, но и вторую из будущих трёх частей), и раздарил эти экземпляры друзьям и знакомым. Поступок этот вызвал новое грозное предупреждение, на этот раз уже непосредственно в адрес самого писателя. Как же поступил Танидзаки? Продолжал писать — правда, теперь уже без надежды на публикацию.

Невольно задаёшься вопросом, где истоки такого стойкого неприятия всего, связанного с военщиной и войной, которое так прочно владело душой писателя? Не в том же «отвращении к военным», которых он «с детских лет не любил больше всего на свете», о чём, если помнит читатель, Танидзаки писал в одном из своих ранних рассказов. И всё же не будет ошибкой сказать, что неприязнь к военщине, к самурайству Танидзаки впитал, если можно так выразиться, с молоком матери, унаследовал от длинной вереницы предков, своих дедов и бабок. По рождению и воспитанию Танидзаки принадлежал к сословию горожан, мелкого торгового люда, в течение веков занимавшего подчинённое, бесправное положение по отношению к господствующему классу военного дворянства — самурайства. Он принадлежал к тем, о которых замечательная поэтесса Ёсано Акико писала ещё в 1904 году, во время русско-японской войны в своём знаменитом антивоенном стихотворении:

…Купец — твой предок, а не воин хмурый,

Не завещал своим сынам набег![14]

На протяжении веков городское сословие создало свою замечательную, демократическую по духу культуру. И атмосфере этой культуры прошли детство и юность Танидзаки, он впитал в себя её достижения, знал и любил её, воздавал ей хвалу в лучших своих произведениях. Теперь на его глазах всё то, что было ему так дорого, что он ценил превыше всего, беспощадно разрушала война Его неприятие войны — закономерный итог противостояния двух антагонистических культур.

Но вместе с тем ведь Танидзаки был достаточно осторожен, он прекрасно понимал, в какой обстановке живёт. Ещё свежа была память о суде над писателем Тацудзо Исикавой, осуждённым «за клевету на доблестную императорскую армию». «Преступление» Исикавы состояло в том, что в своей повести-репортаже о военных действиях японцев в Китае в конце 1937 года, опубликованной в марте 1938 года в журнале «Тюо-корон», он написал правду о зверствах японских солдат в Китае — разумеется, далеко не всю, но всё-таки правду… Даже само название репортажа — «Живые солдаты» — и то инкриминировалось писателю, ибо, в соответствии с официальной идеологией, японским солдатам надлежало думать не о жизни, а только о «героической смерти во славу Японской империи».

Памятуя об этом и о многих других столь же прискорбных примерах, Танидзаки писал свой роман, стараясь по возможности не давать повода для раздражения военных цензоров. Как видим, ему это не удалось. Характерно, что ещё до официального запрета коллеги-писатели неодобрительно высказались об опубликованных начальных главах романа «Мелкий снег». Один лишь Ясунари Кавабата осмелился подать робкий голос в защиту Танидзаки, заявив, что тот, конечно же, не имел намерения сказать своим произведением «ничего такого…».

Что же всё-таки настолько взбесило военщину, что она решилась так открыто и беззастенчиво прервать работу писателя, давно уже получившего общенациональную известность? Единственный, но зато и непростительный «грех» Танидзаки состоял в том, что вместо прославления войны и «священной миссии Японской империи» роман «Мелкий снег» славил мир и мирную жизнь, в которой нет, да и не может быть места войне.

* * *

Роман «Мелкий снег», от начала и до конца выдержанный в традициях реализма, написан в жанре так называемой семейной хроники. Время и место действия обозначены вполне конкретно: с середины 30-х годов, иными словами, ещё до широкомасштабной агрессии против Китая, начавшейся летом 1937 года, и до весны рокового сорок первого года. Таким образом, писатель расстаётся со своими героями, когда самое страшное — сплошные «ковровые» бомбёжки, голод, разруха, трагедия Хиросимы и Нагасаки — всё это было ещё впереди. Действие происходит в Кобе, Осаке, Киото, в небольшом городке Асии между Кобе и Осакой — короче, в том самом районе Кансай, сердцевине старой японской культуры, которая, по собственному признанию Танидзаки, так его покорила, — лишь ненадолго перемещаясь то в Токио, то в Центральную Японию, в местность, но старинке всё ещё именуемую «краем Гифу».

Сюжетным стержень романа — жизнь четырёх сестёр Макиока, но рождению принадлежащих к старинному, известному на всю Осаку купеческому роду, хотя со смертью их отца, главы семейства, былому богатству пришёл конец, и мужьям обеих старших сестёр уже приходится сотрудничать в «чужих», но, разумеется, достаточно солидных торговых фирмах и банках. Иными словами, эта своеобразная «Сага о Макиока» рисует жизнь привилегированного слоя японского общества, социальные корни которого уходят в традиционное занятие «третьего сословия» — коммерцию и банковское дело.

Как и во многих других произведениях Танидзаки, центральное место в повествовании принадлежит женщинам, мужчинам отводится второстепенная роль. Зато все четыре сестры Маниока предстают перед нами как живые — каждая наделена неповторимой индивидуальностью, у каждой свой характер, своя судьба. И всё же есть нечто общее, что объединяет всех четырёх — все они, каждая на свой лад, типичные «женщины Кансая», носительницы культурных традиций, выработанных веками, — скромные, деликатные, предельно сдержанные в проявлении эмоций, решительные и мужественные, когда этого требуют обстоятельства, и не чуждые артистических дарований — это последнее свойство, наряду с трудолюбием, и впрямь очень точно соответствует жизненной правде, хотя, конечно, не является привилегией только «уроженок Кансая». В образах сестёр Макиока Танидзаки воздал хвалу «идеальной японской женщине», и своём понимании этого идеала, создал законченный образ положительной героини, верной подруги, любящей матери.

Японская критика немало потрудилась, стараясь установить прототип каждой из сестёр Макиока, выявить совпадение эпизодов романа с событиями личной жизни писателя и на этом основании квалифицировать роман в целом как некое автобиографическое сочинение. Такая оценка столь же мелкотравчата и узка, как если бы кому-нибудь вздумалось утверждать, что в образе Наташи Ростовой перед нами всего лишь портрет свояченицы Толстого — Т. Кузминской, а старый граф Ростов — просто-напросто его дед с материнской стороны. Так и роман «Мелкий снег», в основе которого, конечно же, лежит житейский опыт писателя, рисует не конкретные портреты, а обобщённый положительный образ японской женщины, как его понимал Танидзаки.

Мирно течёт жизнь сестёр с её будничными радостями и огорчениями, повседневными житейскими заботами: никак не ладится сватовство всё ещё незамужней третьей сестры Юкико, не спешит с замужеством младшая Таэко, ищущая самостоятельную дорогу и жизни… Подобно старинным свиткам картин «эмаки-моно», последовательно иллюстрировавших содержание знаменитых средневековых романов, перед нами развёртываются сцены быта, традиции, занятия, времяпрепровождение и душенные переживания людей, живших во времена, уже далеко отстоящие от современной Японии. Война ещё не нарушила течение их жизни. Танидзаки сознательно стремился по возможности избегать всего, что могло навлечь гнев цензуры на его детище. Но совсем избежать упоминания о том, что творилось в те годы в мире, он, как писатель, при всём желании оказался не в силах. Газеты, которые читает Тэйноскэ, муж Сатико, второй по старшинству сестры, то и дело сообщают то об «аншлюсе» — так называемом добровольном присоединении Австрии к гитлеровской Германии, — то о вторжении нацистских полчищ в Чехословакию вслед за пресловутым Мюнхенским сговором, то о заключении «антикоминтерновского пакта» между Японией, Германией и Италией… Тэйноскэ невольно приходит в голову мысль, что его маленькой дочке Эцуко и впрямь надо бы побольше заниматься физической подготовкой, так как, кто знает, возможно, девочкам придётся служить в военизированных отрядах… Однако любопытно, что речь идёт только о событиях в далёкой Европе — ни слова о высадке японских войск в Шанхае, об оккупации Пекина, о потрясшей соседние народы кровавой резне мирного населения, учинённой японской военщиной в Нанкине… Несомненно, что зловещая тень военной цензуры всё более угрожающе тяготела над сознанием писателя. По мнению некоторых японских критиков, если бы не цензура, в японской литературе появилось бы сочинение, по значимости не уступающее «Мадам Бовари» Флобера.

Однако покамест жизнь героев романа течёт в обстановке мира (ведь то, что творилось в Китае, считалось «ещё не войной»), но это вовсе не означает, что течёт она безмятежно, — как в настоящей жизни, наряду с радостями бывает в ней и великое горе. С исключительной художественной силой описаны стихийные бедствия, столь часто посещающие Японию, — опустошительный тайфун в Токио, страшное наводнение в Кансае, во время которого чуть не погибла младшая сестра Таэко; драматична, по сути, вся жизнь третьей сестры Юкико; случаются и болезни, и даже смерть в жестоких страданиях возлюбленного Таэко, скромного фотографа Итакуры. Но все эти беды, даже сама смерть, происходят, как ни парадоксально это звучит, по неумолимым законам жизни, т. е. самой природы, а не в результате бессмысленного взаимного истребления, навязанного народам злой волей ничтожной горстки людей. Вот почему не будет преувеличением сказать, что роман «Мелкий снег» от первой до последней строчки славит мир и мирную жизнь; цензура, запретившая публикацию романа, проницательно учуяла именно этот его настрой.

«Жизнь прекрасна!» — как бы говорит писатель, описывая праздник цветущей сакуры, ловлю светляков (занятие, опоэтизированное японской литературой ещё тысячу лет назад), изящные старинные японские танцы, нарядные кимоно, расписанные талантливыми художниками, каждое из которых — неповторимое произведение искусства… Прекрасны добрые, истинно человечные отношения, соединяющие сестёр в одну большую, разветвлённую семью, связанную крепкими семейными узами, прекрасен весь уклад этой прочной, устоявшейся жизни. Писатель как бы чувствует себя летописцем, призванным запечатлеть для будущих поколений всё то, что было ему так дорого, поведать о культуре быта, о культуре человеческих отношений. В романе явственно звучат ностальгические нотки, воспоминания «of days that shall he no more»[15], ибо дни эти беспощадно — и навсегда — разрушила война. Не забудем, в какое время работал Танидзаки над своим романом; то были страшные годы — сорок четвёртый, сорок пятый, когда американская авиация чуть ли не ежедневно сбрасывала свои смертоносный груз на Японию. Танидзаки жил в эвакуации, в префектуре Окаяма, в небольшом городке Цуяма, испытывая все лишения, выпавшие на долю мирного населения. Что ж удивительного, если в этой тяжёлой обстановке Танидзаки — писатель, художник, по-прежнему по мысливший жизни без творчества, — предпочёл «погружаться душой» в милое сердцу прошлое и, подобно многим зарубежным писателям, тоже стать эмигрантом, только не на чужбине, а в своей же родной стране? Критик Сюити Като, перефразируя название романа Марселя Пруста, пишет, что роман Танидзаки «Мелкий снег» тоже своего рода «Поиски утраченного времени»; с этим метким высказыванием трудно не согласиться. Такую позицию писателя принято считать эскапизмом, но в конкретной ситуации Японии тех лет эскапизм был, пожалуй, единственной и, наверное, самой благородной позицией литераторов.

Остаётся добавить, что после разгрома японского милитаризма в 1945 году, когда, по прошествии сравнительно недолгого времени, в 1947 году роман «Мелкий снег» вышел, наконец, в свет, он сразу завоевал популярность и имел огромный успех. Не странно ли, что в разрушенной, оккупированной стране люди, пережившие все ужасы войны, потерявшие близких, голодные, лишённые крова, с жадным интересом читали, как радостно взволнованные сёстры Макиока наряжались, готовясь к поездке в Киото, чтобы любоваться цветением сакуры, или в который раз обсуждали, подойдёт или нет очередной кандидат в мужья их кроткой сестрёнке Юкико? Но, как известно, не единым хлебом жив человек. Изголодавшиеся по «пище духовной» японцы, которых в течение долгих лет потчевали только эрзац-литературой — низкопробным чтивом на военные темы, прославлявшим кровавые «подвиги» новоявленных самураев, восприняли роман — по образному сравнению японской критики — с тем же чувством, с каким человек, долгое время вынужденный ютиться в грубом, наспех сколоченном дощатом бараке, внезапно очутился бы в добротном, по всем правилам построенном доме. И «дом» этот оказался знакомым, родным, а значит, и дорогим сердцу.

В заключение позволим себе пояснить, почему Танидзаки дал своему роману такое название. Снег издавна считался в Японии объектом эстетического любования, наравне с сакурой или красными осенними клёнами, поэты воспевали красоту снега с самых древних времён. «Что ж тут оригинального? — подумает, наверное, читатель. — Уж где-где, а в России, от фольклора до высокой поэзии, умели радоваться «проказам матушки-зимы», в том числе, конечно, и снегу…» Дело, однако, в том, что в Японии, особенно в юго-западной её части, где снег выпадает нечасто и, во всяком случае, долго никогда не лежит, снегопад всегда воспринимался как явление редкостное, экзотическое, недолговечное, а следовательно — прекрасное, ибо идея недолговечности, краткости — одна из важнейших, чуть ли не основных категорий японской национальной эстетики. Спросите любого японца, и вам ответят, что цветы сакуры, например, вообще не стоили бы внимания, если бы держались на ветках, скажем, месяца два подряд… Таков же и снег — прекрасна его белизна, прекрасна сама по себе, но также и потому, что прошёл час-другой, и её уже нет, исчезла, растаяла без следа.

До вчерашнего дня

белел он вдали неизменно,

снег окрестных вершин, —

а сегодня, в утренней дымке

растворился, скрывшись от взора…[16]

Думается, сказанного достаточно, чтобы стала ясной символика романа Дзюнъитиро Танидзаки.

И. Львова

Словарь японских слов

Бунраку — название кукольного театра, обобщённо — спектакли кукольного театра.

Го — мера ёмкости, 0,18 литра.

Гэта — японская деревянная обувь для улицы.

Даймё (букв.: «большое имя») — так именовались владетельные феодалы в средневековой Японии.

Даймон (букв.: «большой герб») — одежда, украшенная пятью вышитыми большими фамильными гербами.

Дзабутон — подушка для сидения.

Дзё — мера длины, 3,03 м.

Дзёрури — пьеса для кукольного театра.

Дзори — японские сандалии для улицы (плетённые из бамбуковой коры или соломы).

Дон — в старой Японии вежливая приставка к именам собственным при обращении к равным или к нижестоящим (напр., к слугам). В настоящее время вышла из употребления.

Иена — денежная единица Японии.

Коку — мера ёмкости для риса, 150 кг.

Камисимо — парадный мужской костюм в феодальной Японии.

Кан — мера веса, 3,75 кг.

Кана — японская слоговая азбука.

Косодэ — старинная женская одежда, кимоно с узким рукавом.

Кото — японский тринадцатиструпный музыкальный инструмент. Звук извлекался с помощью изготовленных из рога плектров, надеваемых на пальцы.

Кун — вежливая приставка к мужским именам собственным при обращении к равным или к младшим (напр., между друзьями или при обращении учителя к ученику).

Кэн — мера длины, 1,81 м.

Мисо — густая бобовая паста, служит в качестве приправы и для приготовлении супов.

Оби — пояс.

Огути — очень широкие мужские штаны, в отличие от шаровар не собранные внизу.

Оридаси — вытканный; тканый (об узоре).

Ри — мера длины, около 4 км (3927 м).

Сё — мера ёмкости, 1,8 литра.

Сёдзи — внешние раздвижные перегородки в японском доме. Лёгкие решётчатые деревянные рамы, оклеенные белой бумагой, в старину заменявшие оконные стёкла.

Сакэ — рисовое вино, принято пить подогретым.

Сан — «господин», «госпожа», обязательная приставка к именам собственным при обращении и даже при упоминании имени отсутствующего.

Сасими — кушанье; нарезанные ломтиками деликатесные части рыбы (в сыром виде) с острой приправой.

Соробан — японские счёты.

Суйкан — старинная мужская одежда.

Сумо — вид японской борьбы.

Суо — мужская одежда, получившая распространение с XVI в. в городах феодальной Японии.

Суси — кушанье; колобки из варёного риса, покрытые рыбой, овощами, яйцом и т. п., приправленные соусом.

Сутра — священное писание буддизма.

Сэна — мелкая денежная единица, 1/100 иены (после 1945 г. отменена).

Сэнко — ароматичные курительные палочки.

Сэнсэй (букв.: «учитель») — вежливое обращение к уважаемым или старшим людям.

Сяку — мера длины, 30,3 см.

Сямисэн — трёхструнный щипковый инструмент.

Таби — носки (как правило, белого цвета) с отделённым большим пальцем (наподобие наших рукавиц).

Татами — циновка, соломенный мат стандартного размера (несколько больше 1,5 кв. м), очень плотный, служит для настилки полов.

Тё — старинная мера площади, около 1 га.

Тигаидана — полка с отделениями разного уровня, вешается в нише в парадной комнате японского дома. На неё обычно ставят вазу с цветами, статуэтку или какое-нибудь другое украшение.

Тян — приставка к имени собственному при ласковом обращении (напр., к детям).

Утиги — женское кимоно с узкими рукавами в средневековой Японии, поверх которого, как правило, надевали широкие, заложенные у пояса в глубокую складку штаны-юбку (хакама) другого цвета.

Фусума — раздвижная перегородка между комнатами в японском доме.

Футон — ватное одеяло, но также и тюфяк для спанья.

Хакама — широкие штаны-юбка, заложенные у пояса глубокими складками. Надевались поверх кимоно. Так же как хаори, обязательная принадлежность мужского и женского официального парадного костюма.

Хаори — верхнее укороченное (выше колен) кимоно, принадлежность японского мужского и женского выходного, парадного костюма.

Харамаки — набрюшник.

Хибати — жаровня, традиционное средство отоплении в лионском доме, отапливается древесным углём.

Примечания

1

Искажённое испанское слово «padre» — священник (букв.: отец).

2

Перевод А. Долина.

3

Озорные повести, где фигурировали мудрецы и святые, встречались в городской литературе ещё в XVIII в., например, анонимная повесть «Святые мудрецы в весёлом квартале» (1757), героями которой выступают Конфуций, Будда и Лао-цзы.

4

В русском переводе — «Та, которую я люблю» в кн.: Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото. М., Наука, 1984.

5

«Life of art» — жизнь как искусство, термин, заимствованный у О. Уайльда, под которым подразумевается так называемый дендизм, т. е. жизнь как источник чувственных наслаждений, начиная от экстравагантной одежды и кончая разнообразными «элегантными» развлечениями, в том числе и эротическими.

6

Роман был издан в СССР: Танидзаки Дзюнъитиро. Любовь глупца. Л., Прибой, 1929.

7

«Понемногу о многом» (1927, дзёдзэцуроку — букв.: записки болтуна) — в кн.: Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото, М., Наука, 1984.

8

Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото, с. 84.

9

Японское название «Тадэ куу муси» — в букв. переводе: «Червяк, поедающий полынь» — начало поговорки, означающей, что вкусы у людей разные. Бывают же червяки, которые любят горькую полынь…

10

Похвала тени. — Восточный альманах, № 12. М., Художественная литература, 1984.

11

Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото. М., 1984, с. 246.

12

Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото. М., 1984, с, 251–252.

13

Там же, с. 240.

14

Стихотворение Ёсано Акико, написанное в форме письма-обращения к брату, призванному в армию и принимавшему участие в осаде Порт-Артура, называлось: «Не отдавай, любимый, жизнь свою!» и было напечатано в сентябре 1904 г. в поэтическом журнале «Утренняя звезда» («Мёдзё»), Журнал был немедленно конфискован. Японцы смогли познакомиться с этим замечательным произведением только после окончания второй мировой войны, когда старые цензурные ограничения были сняты. См. перевод Веры Марковой в кн.: Японская поэзия. М., ГИХЛ, 1950, с. 313.

15

О днях, что не вернутся боле (англ.). Строка из стихотворения Байрона «Remind me not, remind me not» дана в переводе автора предисловия.

16

Рёкан (1758–1831) — Перевод А. Долина.

Content

Дзюнъитиро Танидзаки
Кошка, Сёдзо и две женщины

ПРЕДИСЛОВИЕ к книге Дзюнъитиро Танидзаки. Избранные произведения в двух томах. 1986 г.

Словарь японских слов

Примечания