Александр Жигалин

Французская мелодия

Глава 1

Путешествие в прошлое

Гудя и подрагивая всем своим многотонным телом, самолёт, взмыв в воздух, устремился к проплывающим под сводами неба облакам.

С самого начала, как только лайнер вырулил на взлётную полосу, стало ясно: перелёт Москва — Ялта не будет сопряжён с риском для жизни. Слишком точно чудо рук человеческих выполняло команды пилота, отчего создавалось ощущение, будто продержав птицу в клетке, той было позволено почувствовать себя свободной и счастливой.

Глядя в иллюминатор, Илья поймал себя на мысли, что о самолёте думает, как о живом существе.

«Железная птица!? Ощущение свободы?! Что это? Лирика? — Глянув в сторону двигателей заставил себя улыбнуться. — Почему бы и нет? Самолёт — созданная руками человека птица, коли так, в неё должна быть вложена душа».

— Впечатляет? — нарушил размышления сидящий по левую руку мужчина. — Какая бы картина за бортом ни открывалась, всегда кажется, что самолёт и люди — единое целое.

— В таком случае у самолёта, как и у человека, должна быть душа, — предпринял попытку не согласиться Илья.

— Душа? — отведя взгляд от иллюминатора, мужчина посмотрел на Богданова так, будто видел того ранее, но не мог вспомнить где. — А что? Очень даже может быть.

— Газеты, журналы, — голос бортпроводницы заставил мужчин отвлечься. — «Аргументы и факты», «Совершенно секретно», — скороговоркой пропела девушка в униформе.

— Мне, пожалуйста, «Совершенно секретно», — обратился к бортпроводнице Богданов.

— Пожалуйста, — ответила та улыбкой небесной феи.

Спрятав газеты в карман стоящего впереди кресла, Илья развернулся лицом к иллюминатору.

— Никола Тесла тоже любил смотреть в окно, — произнеся сосед по креслу похлопал ладонью по лежащей на коленях книге.

— Причём здесь Тесла?

— Ни при чём. Покоритель вселенной любил стоять у раскрытого окна, при этом во всём и всегда видя только энергию электрического поля. Возьмите, прочтите. Страница тридцать четвёртая.

Не спрашивая, есть ли у того желание вдаваться в подробности написанных в книге строк, мужчина переложил книгу со своих колен на колени Ильи.

О «покорителе вселенной» Богданов впервые услышал, когда ему только-только исполнилось одиннадцать.

Илья помнил тот вечер до мельчайших подробностей: как брал журнал, как закрывался в комнате, как гасил свет, оставляя гореть ночник. Не понимая, что заставляет поступать именно так, он в большей степени был подвластен инстинкту, чем желанию.

«Если Господь время от времени и отправляет на землю гениев, то только для того, чтобы те могли помочь людям преодолеть очередной рубеж в развитии прогресса. С Николой Тесла Всевышний явно поторопился. Выданные великим сербом учения опережали время лет на двести, а то и на все пятьсот».

Прочитав это, Илья не мог понять: «Как такое возможно, чтобы разум одного человека смог опередить развитие человечества на столь огромный срок? Если верить словам автора книги, то даже ныне живущее поколение не готово к восприятию того, что столь настойчиво пытался доказать Тесла. Да что там ныне живущее?! Человечеству придётся преодолеть десять жизней, чтобы приблизиться к тому, что было доступно ученому, живущему в девятнадцатом столетии, не говоря уже о том, чтобы дать оценку его трудам».

Минуло десять лет, и жизнь вновь решила напомнить о Властелине вселенной Богданову теперь уже студенту Московского государственного технического университета. К тому времени Илья про научные деяния знаменитого серба знал всё или почти всё, потому отнёсся к очередному свиданию будучи уверенным в том, что на этот раз его никто и ничем не сможет удивить.

Но он ошибся.

Убелённый сединами профессор преподнёс сюрприз, от которого Богданов испытал примерно то же, что и в детстве, когда столкнулся с таким общепринятым понятием, как электричество. Речь шла о том, что Тесла предсказал день и час собственной смерти, потому позаботился о бумагах, представляющих собой ценность, не соизмеримую ни с деньгами, ни с какими-либо иными ценностями.

На вопрос, что подразумевается под словом «ценность», профессор, улыбнувшись, произнёс: «Сия история, молодой человек, покрыта мраком. Известно только то, что Тесла последние десять лет работал над созданием секретного оружия. Говорят, что даже успел испытать. Оружие настолько мощное, что, если бы довёл до совершенства, мог бы поставить на колени весь мир. Вот только оружия этого никто никогда не видел, потому сказать, существовало ли на самом деле, означает — покривить душой».

Этого для студента оказалось мало, поэтому следующий вопрос, если и не застал профессора врасплох, то уж точно ввёл в смятение:

— Сплетни не возникают на пустом месте, особенно когда дело касается человечества? Должно было остаться хоть что-то, — под словом «что-то» подразумевались: документы, результаты экспериментов, свидетели.

— Должно было остаться, но не осталось, — сняв очки, развел руками профессор. — Газеты долго муссировали данный вопрос, считая, что Тесла всё сжёг. Были и другие версии, одна из которых являлась наиболее правдоподобной. Считали, что документы прибрали к рукам секретные службы.

Илью так и подмывало спросить: «Почему же тогда в период холодной войны и многочисленных гонок вооружения американцы не воспользовались данной документацией и не предъявили миру сверхсекретное оружие, которое могло сыграть роковую роль?»

Водрузив очки на нос, профессор будто ждал, что Богданов спросит о том, что ему самому на протяжении жизни не давало покоя.

— Хотите знать, почему не воспользовались? Скажу честно — не знаю. Ходили слухи, что Тесла всё сжёг. Большинство сошлось на том, что архив спрятан и спрятан достаточно надёжно.

— Ваше мнение? — не удержался, чтобы не спросить, Илья.

— Моё? — улыбка сделала лицо профессора, похожим н изваяние. — Не родился ещё тот, кто смог бы взвалить на себя роль покорителя вселенной.

Обо всём этом думал Илья, поочерёдно глядя то в иллюминатор, то на зажатую в ладонях книгу. Мысли путались, отвлекаясь на открывающуюся за окном картину. Приходилось одёргивать себя, дабы сохранить тенденцию возврата к прошлому, без которого погружение в глубину размышлений по поводу настоящего было бессмысленным.

«Ощущение такое, будто Тесла, находясь на небесах, собирается сопровождать меня всю жизнь! — подумал Илья. — С чего бы это вдруг?»

Положив книгу на колени, Илья закрыл глаза.

Монотонность работы двигатель напоминала колыбельную, которую человек создаёт в себе сам, когда того требует сознание и когда тому располагает настроение. Стоит подумать о чём-то хорошем, мысли тут же превращаются в сон. Что нередко оказывается, кстати. Во сне человек не столько обретает спокойствие, сколько готовит себя к сюрпризам нового дня.

Глава 2

Мачо

Солнце столь неожиданно и так ярко ударило по глазам, что слёзы полились сами собой. Оглянувшись, Илья с тоской посмотрел вслед отъезжающему такси. На протяжении полутора часов, пока добирались от аэропорта до отеля, освежающая прохлада кондиционера казалась настолько естественной, что создавалось ощущение, будто за окном не лето, а южные «пляжи» Антарктиды, о чём говорило отсутствие жары внутри салона и присутствие той снаружи.

Перекинув сумку через плечо, Илья, вдохнув запах морского прибоя, огляделся. Сверкающий блеском чистоты парадный вход отеля, заставил улыбнуться.

«Ну, что, господин Богданов, прибыли!» — подумал Илья.

Вериницы прогуливающихся вдоль пирса людей, кружившие над головой чайки — всё вдруг показалось настолько близким, что душа недвусмысленно ощутила невероятно тонкое, похожее на запах дорогих духов, прикосновение к чему-то несоизмеримо знакомому.

Распахнутая настежь дверь отеля манила уютом внутреннего убранства, и Богданов не задумываясь шагнул навстречу впечатлениям, не забыв при этом ответить улыбкой на приветствие одетого в старинные одежды швейцара.

— Как дела, Семёныч?

— Отлично! — распахивая дверь, снял фуражку швейцар.

— Кафтан не жмёт?

— Не то слово.

— Тогда чего маешься?

— Начальство приказало. Говорят, марку держать надо.

В холле было прохладно и, что особо впечатляло, пахло розами. Со стороны бара доносились звуки тоскливо стонущей музыки. Двое мужчин, увлечённо беседовали, не обращая внимания на сидящего напротив господина. Чуть в стороне прогуливалась женщина лет сорока, внимание которой было обращено к сверкающей золотом витрине ювелирного бутика.

Остановившись, Богданов собрался было направиться к стойке администратора, как вдруг негромкий окрик заставил развернуться к спешившему навстречу человеку.

— Илья Николаевич! Ну что же вы?!

Управляющий отелем не кричал и не призывал, должность научила говорить вполголоса.

— Я, понимаешь ли, указания дал, а вас всё нет и нет. Надеюсь, полёт прошёл нормально?

— Как видишь.

— Слава Богу!

Взяв под руку, управляющий отвёл Богданова в сторону.

— Как просили, номер забронирован тот же. Четвёртый этаж, с видом на море.

— Спасибо! — протянул руку Илья, — за мной не заржавеет.

— Бог с вами, голубчик! — состроил обиженную мину управляющий. — Вы и так щедры не в меру…

Илья нагнул голову, отчего взгляд его сравнялся со взглядом управляющего.

— Ты, Яковлевич, чего выкать начал? Мы с тобой в прошлый раз литр на брудершафт «раздавили». Или ты забыл?

— Ничего не забыл, — придав голосу сокровенность, скосил в сторону глаза управляющий. — Мне по должности положено к отдыхающим на Вы обращаться.

— Если только по должности, — одобрительно протянул Богданов. — А то уж я сомневаться начал, Яковлевич ты или, может, двойник какой?

— Я это! Я! — подобно мартовскому коту проурчал управляющий. — Что касается обещанного сюрприза, то таковой одним номером в отеле не ограничился.

— Не понял, — принимая доверительный тон, насторожился Илья.

— Не понял, потому что не знаешь, кого я тебе в соседи определил.

— И кого же?

— Дамочку такую, что пальчики оближешь!

Управляющий огляделся:

— Три дня назад прибыла. Судя по тому, как держится, не из рабочих и не из крестьян. Про деньги не говорю, не транжирит, но и не скупится.

— Ты же, Яковлевич, знаешь… — перебил управляющего Богданов, — когда речь о бабах заходит, деньги меня начинают интересовать поскольку — постольку.

— Это я так, к слову. Главное, дамочка из бриллианта выточена. По-другому не скажешь.

Вопрос, как ты бриллиант этот гранить будешь.

— Могут возникнуть проблемы?

— Думаю, да. Дамочка себе на уме. Посему есть опасение, что может оказаться не по зубам.

— Интересно, интересно! — цокнул языком Илья. — Как любил говорить мой знакомый таджик: «Будем посмотреть по месту». Если объект не ведётся на обаяние, есть шанс, что сработает вариант номер два — демонстрация отсутствия интереса.

— Я так и думал. Поэтому распорядился доставить в номер шампанское и свежую клубнику.

— Ну, ты даёшь! — удивлению Богданова не было предела. — Может, сам попробуешь?

— Куда мне. В таких делах просто мужиком быть мало, мачо требуется, чтобы глянул, и всё стало ясно.

То был третий приезд Богданова в Ялту. Каждый раз он останавливался в одном и том же отеле. Как правило это случалось в начале сентября. Время года, когда можно отдохнуть от шума, насладиться атмосферой бархатной любви, которая присутствовала как в песнопении волн, так и в неторопливой, почти жеманной жизни пешеходных зон. Особенно это было заметно по тому, какими взглядами женщины окидывали прогуливающихся по пирсу мужчин. Ещё нигде и никогда Илья не встречал столь наполненных страстью взглядов. Кто-кто, а он-то знал, что значит иметь вид настоящего мачо.

Под два метра ростом в свои тридцать два Илья слыл человеком не просто обаятельным, Бог наделил его той самой внешностью, которую иначе как по-настоящему мужской, назвать было трудно. Не блудливый и не слащавый взгляд гипнотизировал женщин наповал, что дало повод работникам отеля дать постоянному клиенту прозвище Мачо.

Что Богданов соответствует этому прозвищу, стало ясно в день его первого появления. Вечером того же дня Илья заявился в отель в сопровождении двух близняшек, таких обаятельных и смешливых, что невозможно было оторвать глаз. Утром барышень было не узнать. Уставшие до изнеможения, и та и другая выглядели настолько счастливыми, насколько может быть счастлива женщина, получившая заряд любви на год вперёд. Сам Мачо появился в фойе через час. С двухдневной щетиной на щеках, с синими кругами под глазами тот выглядел так, как может выглядеть боец — одиночка, взявший приступом женский монастырь. Взгляд наркомана, побывавшего не где-нибудь, а в сказках Шахерезады, произвёл в отеле фурор. Дежурная по этажу от одного только вида Мачо, кинулась звонить мужу.

Эйфория насчет мужского достоинства получила продолжение через день. Тот вечер Богданов реши провести с бокалом вина в баре. И надо же было такому случиться, в отель заявилась парочка подстать Мачо. Женщина выглядела так, словно мисс Вселенная сошла с обложки журнала «Плейбой». От одного только взгляда слепой должен был прозреть, глухой — начать писать симфонии. Что касалось мужчины — по фигуре, телосложению и отражению на лице мужского достоинства, тот выглядел точной копией Богданова, только на пару лет и немного ниже ростом.

Два Мачо сошлись в один день и в один час, в одном и том же месте, чего все, кто на тот момент находился в баре, ожидать не могли никак. Через час «мисс Вселенная», влив в себя две дозы виски, направилась к стойке бара, где коротал вечер Илья.

Естественно, спутник дамы не мог и не имел права оставаться безучастным.

Дальше, как в американском кино. Некорректно высказанные слова в адрес Богданова прозвучали сигналом к началу боя. Обменявшись ударами, от которых должны были вылететь не только зубы, но и мозги, гладиаторы, не раздумывая, схватились за стулья. По ходу разборки сначала прилетело обольстительнице, потом бармену, после чего Мачо переключились на прибежавших охранников. Освободившись от обузы, и тот и другой собрались было продолжить выяснение отношений, и наверняка разнесли бы в клочья весь бар, если бы не спрятавшийся за стойкой официант. Крикнув, «полиция», тот определил для процедуры разборки, определил дкуда более интеллигентное завершение. Мачо, забыв про «мисс Вселенную», при этом заверив руководство ресторана — ущер компенсируют в полном объеме, не нашли ничего лучше, как продолжить знакомство за стойкой бара.

Позже выяснилось, что раны душевные способны заживать в течение часа. Столько времени хватило молотобойцам начать пить так, как могут пить родные братья, не видевшие друг друга не один десяток лет. Душевное откровение переросло в исходящее из глубины души мычание, а ещё через час- в откровенный храп.

С того дня авторитет Ильи в глазах обслуживающего персонал отеля начал расти не по дням, а по часам.

«Это же надо, при всей незаурядности натуры, широте характера, Мачо ещё и гладиатор», — передавалось из уст в уста.

Через неделю Богданов стал почти родным, через две — в нём не чаяли души даже горничные. В канун отъезда провожать Илью вышел весь персонал.

Спустя ещё двенадцать месяцев самый запоминающийся отдыхающий за всё время существования отеля «Амбассадор» вновь пожаловал в Ялту теперь уже на правах постоянного клиента. Отсюда доброжелательные взгляды носильщика, улыбка на лице швейцара и сюрпризы управляющего. Всё, как положено в случаях, когда отдыхающего встречают с распростёртыми объятиями и улыбками на устах.

Лифт бесшумно доставил Илью на четвёртый этаж, где, не сделав и трёх шагов, постоялец оказался в объятиях дежурной по этажу.

— Илья Николаевич! Здравствуйте!

Передав Богданову ключ от номера, женщина перешла на шёпот.

— Дамочку, что управляющий распорядился поселить в соседний номер, зовут Элизабет. Фамилия Лемье.

— Иностранка?

— Француженка, по-русски говорит так, будто всю жизнь прожила в России.

— Что делает в Крыму?

— То же, что и все. Отдыхает.

— В Ялте?! У них свои отели такие, что нам и не снились.

— Не знаю, — сокрушённо взмахнула рукам дежурная. — Утром сходила на пляж. Час назад вернулась.

— Замужем?

— Откуда мне знать? В их паспортах штампы о регистрации брака не ставят.

— Плохо.

— Почему?

— Потому, что замужних молодые мужья, как и старые, одних на курорты не отпускают. Первый — по причине того, что ещё не насладился семейной жизнью, другой — боится заполучить рога.

— И что теперь?

— Будем считать, что мужа нет. Так удобнее и надёжнее.

Илья хотел было шагнуть в сторону номера, подумав, решил уточнить детали.

— Слушай, Свет! Лемье на самом деле так хороша?

Лицо дежурной сделалось серьёзным.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы одна баба про другую хорошее говорила?

— Нет.

— А я говорю. Телка, что надо. Вопрос — как бы вам зубы на ней не обломать

— С чего это вдруг?

— С того, что квозь кралю эту особенный стержень проходит. Девочка не просто с гонором. Жизнь так побаловать успела, что сделала из бабы настоящую королеву.

— Так уж и королева?

— Увидите, обомлеете.

Номер встретил Богданова песней приморского бульвара.

Выйдя на балкон, Илья огляделся. Не заметив признаков жизни со стороны соседнего номера, вернулся в апартаменты.

Контрастный душ, белоснежный халат, и он уже во власти уверенности, что жизнь удалась. Шампанское в ведёрке со льдом приковывало взгляд. Хотелось, взяв бокал, подойти к бару. Вспомнив администратора, Илья подумал: «Что, если судьба и в правду благоволит? Провести вечер в объятиях королевы!!! Ради одной такой ночи стоило лететь за три девять земель!»

Звонок телефона вспугнул манящие мысли о предстоящих приключениях.

— Она вышла из номера.

Голос дежурной приказывал, забыв про усталость, кинуться к шкафу.

Нацеленность на достижение пика любви, восхождение к которому могло стать ключевым моментом пребывания в Ялте, должно было начать выделять гормон «мужского вдохновения», когда человек не понимает куда идёт, но точно знает — зачем.

Выходя из отеля, Илья, оглядев себя в зеркало, скомандовал — «Осади, Илюша, лошадушку!» Что означало — действуй по правилам джентльменского сыска.

Опасения, что может потерять объект из вида, испарились тотчас, как только Богданов оказался на улице. Поймав заинтригованные взгляды двух стоявших посреди улицы мужчин, Илья понял, что стало причиной удивления и восхищения одновременно. Не заметить экстравагантную было невозможно.

Чтобы ознакомиться с объектом визуально пришлось пройти краем пирса, после чего обогнав незнакомку, встать у витрины магазина так, чтобы можно было увидеть облик в отражении.

Проделав подобное дважды, Богданов решил — пришло время походить за объектом на некоторой отдалённости, дабы заполучить представление, что именно скрывается под столь загадочным имеджем незнакомки. Задача стояла — не выглядеть навязчивым. Женщины не любят прилипал и совсем по-иному относятся к тем, кто их не замечает. Богданов, исходя из личного опыта, когда требовалось произвести впечатление, включал выдержку, остальное приходило само: случайный взгляд, ни к чему не обязывающий разговор…

Ни управляющий отелем, ни дежурная по этажу на восхитительные эпитеты в адрес француженки не поскупились. Ещё более удивительным было то, что и тот и другая абсолютно точно описали гостью. Объект соответствовал возрасту — двадцать шесть, максимум двадцать восемь лет — годы, когда цветок, вобрав в себя всё, что способна дать природа, начинает обретать отличительный от прежнего окрас. Растворившаяся в небытие юность, унося способность удивляться, придаёт образу столько загадки, сколько не хватает до абсолютной привлекательности. Потеря искренности восполняется способностью удивлять не словами, не силой интеллекта, обычными женскими приёмами, такими, как ни к чему не обязывающая улыбка, еле заметное движение рукой. Молодость, скинув вуаль предсказуемости, облачает образ в пеньюар кокетства, что в первую очередь отражается в утончённости движений, в молчании, когда надо говорить. Тут уж точно не устоять, когда на тебя смотрят так, словно пытаются запомнить на всю жизнь.

Походка незнакомки выглядела настолько изящной, словно тело, находясь в невесомости, производило действия, схожие с танцами по волнам. Шаг пружинист. Лицо свежо и открыто. Взгляд если не беспечен, то уж точно не и закрепощён.

Цвет, форму глаз разглядеть не представлялось возможным. Модные и явно дорогие очки, закрывая треть лица, придавали облику больше вопросов, чем ответов, отчего скрытая во взгляде загадка, становилась недосягаемой.

Огненно — рыжие волосы, спадая с плеч, сопровождали шаги шлейфом рыжего огня, будто ветер завидев красоту, старался не упустить шанса развлечься. Поднимая локоны до плеч, он то отпускал их, любуясь, как те, искрясь, спадали, совершая при этом обряд восхищения созидательницей женской красоты — матушкой природой.

Нежно — кремовые брюки и точно такого же цвета блузка придавали походке что-то вроде ветрености, что особо подчёркивалось отсутствием бюстгальтера. Торчащая, подобно шарам, грудь заставляла проходивших мимо мужчин оторопеть, проглядывавшие сквозь ткань соски останавливали даже женщин. Поражало то, что во взглядах и тех и других не чувствовалось ни раздражения, ни осуждения, только зависть и восхищение.

Прятаться за спинами отдыхающих Илье пришлось недолго. Зайдя в кафе, француженка уединилась в углу, заняв место так, чтобы взору была доступна вся пешеходная зона.

Богданову ничего не оставалось, как выбрать место в противоположной части зала.

Заказав кофе, незнакомка вынула из сумочки сигареты. Закурив, принялась любоваться пейзажем живущего привычной жизнью бульвара, где всё было подчинено морю, солнцу и любви.

Богданов, делая вид, что курортный пейзаж интересует его поскольку — постольку, сосредоточил взгляд на прогулочных кораблях, что, покачиваясь на волнах, создавали ощущение спящего моря.

— Ваше пиво, — видя, что клиент не реагирует, произнёс официант, поставив бокал на стол.

Надеясь, что напиток остудит интригу, Богданов был удивлён, когда после первого глотка ощутил, как жажда приключений начинает щипать за нервы с ещё большей силой.

Прошло сколько-то времени, прежде чем незнакомка, подозвав официанта, рассчиталась и с видом полной независимости направилась в сторону отеля.

Богданов хотел было проследовать тем же курсом, однако в последний момент решил — правильнее будет сменить тактику действий. Безразличие во взгляде подчас действует убедительнее, чем улыбка облизнувшегося самца, к тому же душа требовала пива, а так как Илья не привык отказывать себе ни в чём, решение пришло само собой: «Для начала достаточно. С объектом ознакомился. Оценка самая что ни на есть положительная. Теперь необходимо продемонстрировать выдержку, взвесив всё, ждать удобного случая».

В тот день соседку Илья больше не видел. Вернувшись в номер, принял душ, прилёг на кровать и меньше, чем через пять минут погрузился в глубокий, насыщенный сновидениями сон.

Проснулся к вечеру.

Идти куда-либо не хотелось, поэтому остаток дня решил провести в местном ресторане. К тому же существовала вероятность увидеть рыжеволосую в баре.

Надеждам не суждено было осуществиться. Француженка не только не вышла к ужину, но и проигнорировала часы наибольшего вдохновения, когда вечерняя прохлада навевает сентиментальность, от перенасыщенности которой хочется погрузиться в мир музыки, звона бокалов и как дополнение в проплывающий над головой запах дорогих сигар.

Испытав что-то вроде разочарования, Илья вынужден был вернуться в номер, не забыв по дороге вопросительно посмотреть на дежурную по этажу, которой ничего не оставалось, как, пожав плечами, изобразить недоумение.

Войдя в номер, Богданов, расположившись в кресле, закурил. Одна затяжка, другая, фантазия начала загружать работой мозг, заставляя одну мысль цепляться за другую: «Похоже, дамочке, всё настолько осточертело, что решила побаловать себя одиночеством. Объяснение очень даже разумное. Француженка с гонором, посему любое действие необходимо рассматривать как прихоть.

Что касается меня, веду себя крайне неосмотрительно. Устроил слежку, высматривание, вынюхивание в то время, когда всё до смешного просто, нет у женщины расположения к курортному роману, и никакой воздух даже самого чистейшего моря не поможет».

Ночь выдалась на редкость беспокойная. То ли от того, что Илья позволил себе вздремнуть днём, то ли, отвыкнув от шума прибоя, мозг реагировал на малейшие шорохи. Как бы то ни было, совсем скоро Мачо проснулся окончательно. Причиной тому был доносившийся из соседнего номера плач.

Выйдя на балкон, Богданов прислушался. «Что интересно могло заставить столь уверенную в себе женщину плакать?» — размышлял Илья, время от времени поглядывая в сторону балкона.

Между ограждениями расстояние не превышало полутора метров. Можно было, встав на поручень, сделать шаг, и вот она чужая, манящая таинственностью звуков территория.

Кашлянув, Богданов прислушался.

Плач прекратился.

Выждав паузу, Илья кашлянул ещё раз. В глубине номера послышались шаги, затем звук раздвигаемых штор, и голос, выговаривающий каждое слово.

— Кто там?

— Сосед по номеру. Вы плакали…

— Вам показалось.

— Плач не может показаться, он был или его не было.

— У вас причуды перевозбуждённой фантазии.

Богданов почувствовал, что начинает выходить из себя.

— Я собственными ушами слышал.

— Послушайте, молодой человек! Я же сказала, вам показалось.

Звук закрываемой двери балкона стал последним аккордом бесславного порыва оказать человеку помощь. Мало того, Мачо был обвинён в посягательстве на покой незнакомого ему человека, что не могло не сказаться на самолюбии.

— Ну и чёрт с тобой, — скорее для себя, чем для соседки проговорил в сторону балкона Илья.

Последующий день Богданов посвятил морю и солнцу. До двенадцати валялся на пляже. Затем обед, полуторачасовой отдых, два часа с книжкой под зонтом в шезлонге у бассейна.

Француженку видел лишь однажды на расстоянии в несколько десятков метров, когда та, придя на пляж, расположилась на лежаке.

Ощутив желание подойти и спросить, что она так долго спит, Илья решил: лучше будет, если не станет обращать внимания на рыжеволосую вовсе.

День клонился к вечеру. Солнце только — только озарило кроваво-красным закатом кромку неба, Илья уже был готов к празднику. Будучи в Москве, он дал себе слово — каждый прожитый на юге день проживать, как последний. Ради чего горбатился целый год, живя мечтой о том, как будет отдавать себя той, кто сможет подарить ему долгожданные мгновения счастья?!

Увлечённый подготовкой к вечеру, Богданов не сразу услышал прозвучавший со стороны балкона голос. И только когда по комнате прошелестело: «Молодой человек!» — Илья понял, обращение, адресованное ему, исходило оно ни от кого-нибудь, а от той самой рыжеволосой дивы, что жила в соседнем номере.

Француженка ждала на балконе с зажатой между пальцами сигаретой.

— Зажигалки не найдётся?

— Что ваша вышла из строя?

— Это вы были вчера в кафе в конце пирса? — пропустив мимо ушей вопрос, попыталась перехватить инициативу незнакомка.

— Я.

— Вы следили. И следили за мной.

— Интерес обусловлен исключительно мужским любопытством.

Ресницы незнакомки вспорхнули, подобно крыльям бабочки.

— За комплимент спасибо, конечно, но я думаю, вам тоже особо жаловаться не на что.

— Не означает ли это, что и вы обратили на меня внимание?

— Как не обратить, если весь отель только и жужжит: Мачо — то, Мачо — это!

— Мачо не прозвище. Мачо — позывной. В любой секретной организации каждый член должен иметь позывной.

— По поводу члена это вы правильно заметили, позывной должен быть. Что касается человека, я привыкла обращаться по имени. Меня зовут Элизабет.

— Элизабет Лемье.

Глаза француженки вспыхнули ещё большим удивлением.

— Я же говорю, секретная организация, — развёл в стороны руки Илья.

— В таком случае должна ответить тем же. Вы — Богданов, бизнесмен из Москвы. Тридцать два года. Не женат. В Ялте в третий раз. Не пропускает ни одной юбки, если, конечно, та того достойна. Задирист. Щедр. Умён. Обладаете обаятельной улыбкой и, что особо отмечено, невероятной коммуникабельностью.

— Правильно, если добавить — исключительно на период отдыха. В остальном Мачо — человек сдержанный, хладнокровный, безжалостный, когда дело касается чужих трудностей, при этом невероятно целеустремлённый.

— Не женаты, поскольку не определились, нужен ли вам кто — либо вообще?

— Можно сказать и так.

— В таком случае вы эгоист?

— Эгоисты — те, кто живёт ради себя. Я же не пропускаю ни одной юбки. Выходит, эгоист наполовину.

— И вы это можете доказать это на деле?

— То есть?

— Предлагаю провести вечер в моём обществе, — поспешила уточнить француженка. — Бу дете развлекать меня рассказами о любовных похождениях, я украшать ваше одиночество. Не для этого ли вы накручивали по пирсу круги, разглядывая меня в отражении витрин?

— Заметили?

Понимая, что первый раунд проигран, Илья решил позволить француженке покуражиться.

— Первый раз возле магазина, — не замедлила воспользоваться Элизабет. — Затем возле банка. Последний раз в кафе.

Богданов хотел было напомнить о ночном разговоре. Посчитав, что бестактность — не лучший способ для нанесения ответного укола.

— Предложение по поводу вечера принято. Надеюсь, мадам пунктуальна?

— Настолько, насколько позволяет женская слабость.

Сказать, что вечер удался, не было преувеличением. Всех, кто находился в ресторане, включая женщин, были загипнотизированы француженкой. Даже Богданов и тот, будучи готовым к появлению рыжеволосой как явлению, вынужден был признать, что Элизабет превзошла саму себя.

Белые гофрированные брюки, такого же цвета блузка с глубоким декольте создавали впечатление, будто явление не то идет, не то плывет.

Поймав себя на мысли — «гордость, подпитанная вниманием к Элизабет со стороны публики, а значит и к нему тоже, мешает собраться с мыслями», Илья, придав лицу максимум безразличия, решил начать с укола по самолюбию француженки.

Предложив Элизабет занять место напротив, проговорил: «Почему-то думалось, пунктуальность свойственна не только королям, но и королевам тоже».

На что француженка без тени смущения ответила: «Видно, что общество, в котором вращаетесь вы, никоем образом не касается ни тех, ни других. Опоздание в пятнадцать минут — признак тона, свойственного только королям, но никак ни тем, кто им служит. Поэтому вы здесь, я — там.»

До того, как начать изучать меню, Элизабет заказала мартини. Богданов — коньяк, хотя больше предпочитал виски, за редким исключением водку, когда тому соответствовало настроение.

Минут пять ушло на выбор блюд, ещё столько же на объяснения с официантом.

Оставшись одни, разговор по инициативе француженки перешёл на тему отдыха, а также всего, что было связано с Крымом. Говорили обо всём, но только не о самой Лемье. Вопросы, касающийся француженки или оставались без ответа или уводились Элизабет в сторону.

Столь не свойственная характеру Ильи игра скоро надоела, и Богданов решил: «Чего попусту тратить время, если человек не желает говорить о том, что не доставляет удовольствия?»

Сотворённое дымом сигары облако, повиснув в воздухе, кружило над головами, создавая ощущение ореола надежд, хранивших в тайне всё, о чём могли говорить за столом люди.

Перейдя на «ты», и он и она осознано сделали шаг навстречу друг другу в плане отношений между мужчиной и женщиной, когда слова, играя роль прелюдии, превращали беседу в молитву любви. Утомлённые ожиданием взгляды, проникая в глубину сознания, пытались отыскать главное. Когда удавалось, внутри возникала дрожь, превращая беседу в мечущуюся по клетке птицу. Плоть давно замерла на грани извержения эмоций, в то время, когда её продолжали пичкать словами, что само по себе было неправильно. При совпадении желаний с эмоциями, сдерживать порывы верх безрассудства как по отношению к себе, так и по отношению к тому, кто будит в тебе стремление к близости.

Илья уже начал подумывать, как всё устроить так, чтобы предложение об уединении не выглядело невежественным. Была даже произнесена фраза: «Не люблю, когда вокруг много людей».

В этот момент произошло то, что заставило Богданова обернуться. Взгляд Элизабет, изменившийся до неузнаваемости, представлял собой «забившегося в угол зверька».

В бар вошли двое. Увидев француженку, направились к столу Ильи и Элизабет.

Тот, что был меньше ростом, не дожидаясь приглашения, занял место рядом с Лемье, при этом, не обратив внимания на то, что за столом та была не одна.

Второй, взгляд которого был сравним со взглядом киллера, расположился за спиной Ильи.

Богданову вспомнился прошлогодний случай, а именно, драка из-за женщины, которая сознательно пошла на то, чтобы столкнуть двух Мачо лбами.

Поморщившись, Илья решил понаблюдать, как поведёт себя Элизабет. К тому же не мешало приглядеться к тем, чей настрой был больше похож на провокацию, чем на желание пообщаться со знакомым им человеком.

— Я знал, что найду тебя здесь.

Ирония, с которой незнакомец произнёс адресованные француженке слова, была настолько проникнута ехидством, что сомнения относительно доброты намерений отпали сами собой.

Горящее румянцем лицо Лемье, стало мертвецки бледным.

— Как ты меня нашёл?

— Чего тут искать? Запрос по поводу авиабилета, и вот вам, пожалуйста, ясность во всей красе. Дальше ещё проще. То, что избалованная роскошью женщина поселится в самом дорогом отеле, не вызывало сомнений. В плане конспирации ты совсем не изобретательна. Тоже было в Швейцарии, в Англии, в Германии. Теперь очередь настала для России? Куда полетишь в следующий раз? В Бразилию?

— Тебя не касается.

— Ещё как касается.

Отпив глоток из бокала Елизабет, незнакомец с видом хозяина положения вернул тот на место.

— Я ещё дома говорил, тенью твоей стану, наваждением, жизнь в страх превращу, если ты…

Осёкшись, парень, сжав кулаки, повернул голову в сторону Ильи.

— Решила новым знакомым обзавестись?

— Обзаводятся собаками, — стараясь держать себя в руках, процедил сквозь зубы Богданов. — И потом, прежде чем сесть за стол, у воспитанных людей принято спрашивать разрешения.

— Ого! А мальчик-то с гонором.

Улыбка хищника превратилась в оскал. Еле заметный жест, и Илья не смог бы произнести ничего, если бы не нажитый годами опыт. Тот, что стоял за спиной, не успел занести руку, как Богданов, схватив незнакомца за правую ногу, потянул ту вверх. Раздавшийся за спиной грохот заставил мужскую часть посетителей бара вскочить, женскую зайтись в визге. Следующий выпад был нацелен на того, кто позволил себе пренебрежительно говорить с дамой. Илья был почти на ногах, когда услышал звук щёлкнувшего предохранителя. Из-под салфетки глядело дуло пистолета.

— Дёрнешься, можешь считать себя покойником, — прошипел незваный гость.

Понимая, что парень не шутит, Илья вынужден был присесть. Он уже почувствовал под собой мягкость сиденья, как вдруг удар по голове поверг сознание в пустоту. Упал Богданов лицом на стол, будучи не в состоянии воспринимать ни свет, ни звуки, только звенящая в ушах тишина и чёрная пугающая безмолвием пустота.

Очнулся от прикосновения к затылку чего-то холодного. Невероятно назойливая, стекающая вдоль спины струйка воды заставила тело содрогнуться.

Открыв глаза, Богданов огляделся. Первая, кого увидел, была Элизабет.

Прижимая к затылку Ильи завёрнутый в салфетку лёд, та пыталась уменьшить боль, которая продолжала раскалывать голову надвое. Какие-то люди суетились вокруг стола, одним из них был бармен. Одетый в белую рубашку и цветной жилет молодой человек держал в руках ведёрко со льдом. Других лиц Илья различить не мог, ощущение позора терзало самолюбие так, что хотелось раствориться в пространстве.

Не отыскав взглядом обидчиков, Илья, поднявшись, огляделся. Отстранив руку француженки, со словами: «Спасибо! Мне уже лучше», — направился к выходу.

Он был у двери, когда, взявшись за ручку, развернулся и, обратившись к бармену, произнёс: «Всё, что мы здесь наели и наломали, запишите на мой счёт. За заботу спасибо».

В номере было душно и жарко. По причине невнимательности Илья, уходя, выключил кондиционер, забыв при этом закрыть балконную дверь. Горячий воздух, заполнив номер, превратил тот в сауну.

Открыв холодильник, Богданов достал бутылку пива, которую выпил за один присест.

Мачо мучился оттого, что не мог простить себе столь позорного оскорбления, хотя подсознательно понимал, что в произошедшем вины его не было никакой.

Стук в дверь заставил встать. Подойдя, дёрнул ручку на себя с такой силой, словно та была виной всех злоключений.

На пороге стояла Элизабет.

— Позволишь?

Не дожидаясь разрешения, француженка прошла в комнату. Заняв место в кресле, достала сигареты.

— Не возражаешь?

— Кури.

Достав из бара бутылку с виски, Илья, плеснув в стакан двойную дозу, подумав, столько же плеснул в другой.

Какое-то время сидели молча. Необходимо было время, чтобы собраться с мыслями, а ещё лучше дождаться, когда алкоголь, впитавшись в кровь, начнёт поднимать со дна памяти всё, что было пережито за последние несколько часов.

Опрокинув содержимое бокала в рот, Илья, вопросительно посмотрел на Элизабет.

— Что это было?

— Ты о чём?

— О тех двоих.

— Что устроили драку в баре?

Француженка явно тянула время.

— О них, конечно. Или был кто-то ещё? — с ноткой раздражения произнёс Илья.

— Тот, который вёл себя как последняя свинья, брат. Второго не знаю.

— Брат? — Богданов не поверил своим ушам. — В таком случае, почему говорил с тобой в таком тоне?

— То наши с ним дела, и я не хотела бы обсуждать их с человеком, с которым познакомилась десять часов назад.

— Так, — вскочив с кресла, Илья схватил со стола бутылку с виски, — вы, значит, с братцем что-то не поделили, а меня стволом по темечку.

— Если бы не спровоцированное нападение, ничего бы не было.

— Интересно, интересно! — вернувшись в кресло, Богданов уставился на француженку таким взглядом, словно видел ту впервые. — И как же я, по-вашему, должен был себя вести? Дождаться, когда братец выговорится, выпить с ним на брудершафт?

Взяв со стола бокал, Элизабет, поджав колени, замерла подобно изваянию. Невооружённым глазом было видно — разговор ей крайне неприятен.

Поняв это, Богданов почувствовал, как жалость отодвигает гнев в сторону. Растолкав злость локтями, сочувствие начало занимать оборонительную позицию, оставалось дождаться, когда человек, вняв рассудку, начнёт сопоставлять реальность с происшедшим. Истина должна была открыться следом.

Илья не знал, что именно скрывается под словом истина, но чувствовал, что смысл закрыт за семью печатями. Ломиться в закрытые двери не стал, дабы не осложнить жизнь как себе, так и француженке.

Отхлебнув виски, протянул руку к лежащей перед Элизабет пачке с сигаретами.

Взгляды встретились, и Мачо увидел в глазах Лемье ту самую женскую непосредственность, которую невозможно скрыть ни под дорогими очками, ни под рыжими кудрями.

Закурив, Богданов словно вернулся в часы наслаждения, которое испытывал в баре до появления тех двоих, один из которых оказался братом Элизабет.

Соскользнувшая с уст улыбка придала решимость сделать шаг навстречу к примирению.

— Правду говорят, третий блин комом.

— Ты это к чему? — не поняла Элизабет.

— Третий раз приезжаю в Ялту, ничего подобного до этого не случалось. Было одно столкновение, но тому соответствовала причина. А тут второй день на отдыхе, и сразу история, в которой из трёх неизвестных одно имеет обозначение.

— Испытываешь желание заглянуть в сущность?

Взгляда хватило, чтобы Богданов забыл про брата, про оскорбление, про то, чего не знал, при этом всем существом своим чувствовал, осталось что-то, покрытое ореолом таинственности.

То, что происходило дальше, был не секс и даже не то, что люди называют — «заниматься любовью». Вихрь вдохновения рвущихся навстречу друг другу плотей, слившись воедино, образовывали такой сгусток энергии, что казалось даже луна, прикрывшись облаками, и та была не вправе смотреть на то, что вытворяли человеки.

Что позволяло людям дойти до исступления, оставалось загадкой. Возможно, желание близости, возможно, потребность доказать, что всё неслучайно.

Как бы то ни было, людьми руководил кураж. Именно он подталкивал Элизабет и Богданова к тому, чтобы, дав отступ недозволенности, попытаться раскрыть себя во всей её красе.

Теряясь в догадках, какие именно чувства испытывает Элизабет, Богданов время от времени ощущал, как самого его кидает то в жар, то в холод. Настолько непредсказуемым оказалось стремление к постижению таинств любви, что осознаность непонимания — с чего бы это вдруг, — отказывалось призывать на помощь разум. Отдавшись на откуп эмоциям, мозг существовал отдельно от человека, благодаря чему в моменты наибольшего сладострастия создавалось ощущение не поддающегося пониманию волшебства.

Полёт фантазии, соприкоснувшись со страстью, делил любовников надвое, предоставив телам возможность оставаться прежними, при этом души возносил до небес. И всё потому, что француженка не была похожа ни на одно из прежних Богдановских увлечений. Новые, ни с чем не сравнимые ощущения! Ни тебе разговоров, ни выяснений отношений, только он и она, терзаемые желанием разделить чашу любви на двоих.

В пылу нахлынувших страстей Илья забыл о таких понятиях, как мужские привилегии и женские потребности, без которых секс что-то вроде прогулки по превратностям любви. Окажись на месте Элизабет другая женщина, наверняка повёл бы себя по-иному, позволил бы допустить по отношению к партнёрше немного грубости, а то и того хуже, разврата, устроив так называемую любовную круговерть. Женщинам это нравится, особенно когда мужчина ведёт себя нестандартно.

Что касается француженки, здесь всё происходило стихийно. Не надо было думать — как устроить так, чтобы, испытав восторг, было что сказать друг другу в плане продолжения восприятия чувств.

Поймав себя на мысли, что пришло время доказать, что ни мачо он, а самый что ни на есть «гладиатор любви» — Богданов, приподняв за плечи Элизабет, заглянул той в глаза. Восторг, что излучал взгляд француженки, привёл в замешательство, чтобы через мгновение ощутить желание взять Элизабет силой.

Он готов был впиться зубам в грудь француженки, но та вдруг издала такой стон, что у Богданова сердце обдало огнём.

В следующее мгновение он уже не мог и не хотел ни о чём думать.

Зайдясь в поцелуе, француженка отстранилась и, не дожидаясь, когда Илья откроет глаза, соскользнула вниз. Пройдясь губами по груди, при этом, прикусив сосок так, что Богданов готов был взвыть от боли, Элизабет, навалившись, заставила того перевернуться на спину.

Дальше всё происходило как во сне.

Ласка была предсказуема, в то же время настолько действенна, что Илья, не зная, как сдержать себя, вынужден был вцепиться пальцами в спинку кровати. Ощущение падения с высоты птичьего полёта обострилось, когда Элизабет, сжав плоть его, сначала лаской, а затем штурмом начала брать над Богдановым верх.

Сбивалось дыхание, внутри всё кипело, требуя осмысливания происходящего. Страх о том, что всё может закончиться до того, как будет испита последняя капля, гнали вперёд так, как гонит жажда победы скакуна в забеге на дистанции, превышающей ту, на которой тот привык побеждать.

То было наслаждение из наслаждений, и испытание тоже, из которого Илья как мужчина должен был выйти победителем. Благо сил было предостаточно. Коли так, выложиться следовало до конца.

Перевернуть Элизабет на спину не составило труда.

Мгновения: одно, другое, третье.

Впившиеся в спину ногти заставили Илью напрячься, и он в порыве страсти вошёл во француженку с такой силой, что та, подавшись, издала стон, от которого у Богданова побежали по спине мурашки.

Он брал её с любовью и остервенением, как берут изголодавшуюся по близости женщину.

Она же, поддавшись силе мужчины, стонала, словно пела.

— Ещё! Ещё!

И Богданов входил в неё, входил с одной лишь только мыслью: «Испить любовь до конца».

Вырвавшийся из уст Элизабет крик стал свидетелем того, что он и она сотворили чудо.

Огонь в глазах, облизывающий губы язык, упругая, подобно мячам, грудь — всё сквозь шлейф огненных волос, от которых исходил такой аромат, что удержу не было предела.

Сколько продолжалось песнопение любви не знал никто.

Часы, словно испугавшись всплеска эмоций, замерли в начале их извержения.

Впав в состояние блаженства, при этом, ощущая невероятную по силе своей потребность в близости, он и она раз за разом устремлялись навстречу испытаниям души, не сопротивляясь тому, что существовало вне их сознания.

Курили лёжа в постели, наблюдая, как дым стелется по ширине потолка, пытаясь заполнить пустующее пространство, словно от этого зависела вся его жизнь. Ничего не говорили, ни о чём не спрашивали. Ощущение истомы растворялось в сознании воспоминаниями ушедших в прошлое порывов любви. В то время, когда нутро, наслаждаясь вдохновением, напоминало о том, чем довелось насладиться. Желание забыться, чтобы ещё раз пережить, но уже в ином, очищенном сном видении, приказывало закрыть глаза.

Илья не хотел расставаться с тем, что принесло столько радости и наслаждения. К тому же рядом лежала Элизабет.

Повернув голову, Богданов бросил взгляд на светящийся циферблат стоявших по правую руку часов. Цифры указывали на то, что ночь перевалила за экватор отпущенного природой времени.

«Четвёртый час! — подумал Илья. — Надо же! Два часа подобно мгновениям!

Рука француженки легла поверх ладони Богданова.

— Мне пора.

— Пора?

Удивление выглядело неподдельным настолько, что Элизабет вынуждена была ответить на вопрос вопросом.

— Чему ты удивляешься?

— Думал, останешься до утра.

— До утра? — оторвав голову от подушки, француженка развернулась к Илье лицом, отчего вихрь кажущихся чёрными в темноте волос коснулся его плеча. — С какой стати? Мой номер по соседству. Остаётся встать, одеться и, выйдя в коридор, открыть ключом дверь.

— После того, что произошло, неплохая для женщины перспектива встретить день в объятиях мужчины.

— Согласна. Перспектива не самая плохая. Но я привыкла проводить ночь в собственной постели. В противном случае буду чувствовать себя невыспавшейся. Что касается объятий? Не последний день живём. Отдых располагает, люди предполагают. Всё в наших руках.

— В желаниях.

— Что? — не поняла Элизабет.

— Говорю — в желаниях, — произнёс Богданов, — человек предполагает, когда к тому есть желание. Когда нет, нечего предполагать.

— Согласна. Пусть всё зависит от желаний. Совпадут — Слава Богу! Нет — ну что же, на нет и суда нет.

Праздник души подходил к концу. Место его должна была занять картина реальности, примечательная тем, что всё вокруг было сотворено красотой пропитанного морским прибоем летнего зноя. На смену любви пришло желание познания перемен. Во что всё это выльется, могло знать только время. Оно одно, обладая даром предвиденья, должно было ответить на два всё определяющих вопроса, ответы на которые Илья узнал на следующий день.

Выйдя из номера, Богданов одухотворённый и счастливый, положив ключ на стол, заговорщицки подмигнул дежурной, на что та ответила недоумённым пожиманием плеч.

— Она уехала.

— Кто? — не понял Илья.

— Соседка. Из триста двенадцатого.

— Как это уехала?

— Отбыла в неизвестном направлении. Я хотела позвонить, но она, сунув мне двадцатидолларовую купюру, попросила не будить. Сказала, что ты в курсе.

К чему к чему, к такому повороту событий Илья не был готов. Ошарашенный услышанным, смотрел на дежурную таким взглядом, словно та перепутала его с кем-то другим.

Потоптавшись, Богданов поплёлся к лифту, где, нажав на кнопку, оставался стоять до тех пор, пока двери железного монстра, разойдясь в стороны, не напомнили о том, что он мужик, а значит всё, что входит в разряд неприятностей, должен переносить с видом отсутствия переживаний. В противном случае телодвижения, слова и мысли будут выглядеть как слабость, а то и того хуже — чистой воды слюнтяйство.

«Урок получился неплохой, — подумал Илья, — курортный роман потому и называется курортным, что рассчитан на короткий отрезок времени, кому-то на весь отпуск, кому-то на одну ночь».

Отдых, не успев начаться, подходил к концу. Да и какой мог быть на душе праздник, когда всё летело в тартарары.

Терпения хватило на четверо суток. Не понимая, что с ним, Илья только и делал, что болтался по городу в поисках рыжеволосой бестии. Заведомо зная, что намеренья разыскать Элизабет обречены на провал, он не переставал искать, надеясь, что та сменила отель и сейчас загорает где-нибудь в укромном месте, где меньше всего бывает людей.

Дни шли. Надежда угасала вместе с уходящим в прошлое временем. Поэтому, когда Богданову позвонил компаньон и сообщил, что тому необходимо вернуться в Москву, Илья воспринял известие с радостью. Появился повод, чтобы убедить себя в бессмыленности оставаться в Ялте.

Через три часа был в аэропорту. Ещё через два в воздухе.

Глядя в окно на проплывающее под крылом самолёта море, думал о том, что никогда сюда не вернётся. А если и вернётся, то через много лет. Всё, что было связано с Ялтой до встречи с Элизабет, кануло в небытие, доставать не было ни желания, ни смысла. Вычеркнув француженку из жизни, он об отеле с гордым названием «Амбассадор» оставит самые добрые воспоминания, не более того.

Ударив лучами по иллюминатору, солнце заставило зажмуриться. Богданов даже поднял руку, чтобы прикрыть глаза, в то время, когда можно было просто опустить защитный фильтр.

Поймав себя на мысли, что реакция мышления начала терять остроту, Илья улыбнулся.

«Что, Мачо, спёкся? Не Мачо ты, а чмо. Запал иссяк, и жизнь стала невыносимо скучной. Как надлежит поступить в таких случаях настоящему мужику? Напиться до поросячьего визга, отоспаться и начать жить сначала. Что мы и сделаем. Плюнем на всё, махнём рукой и скажем себе: «Не унывай, Мачо. Сюрпризов, подобных француженке, будет ещё столько, что устанешь вспоминать.

Глава 3

Окно в Европу

С того дня, как Лемье вычеркнула себя из жизни Ильи, прошло два месяца. И, хотя по прибытии в Москву тот с неделю не находил себе места, время, умея зализывать раны, в очередной раз доказало — попытка человека повлиять на ход судьбы есть не что иное, как игра воображения. С одной стороны — даёт шанс, с другой — шанс настолько призрачен, что может привести к разочарованию жизнью вообще.

Что касается Богданова, тот поездку в Ялту вспоминал, как кошмарный сон. Мысли о француженке навещали исключительно в минуты, когда требовалось себя куда-то деть, а деть было некуда.

Но и эта проблема оказалась не такой уж не разрешимой. Стоило сознанию начать рисовать образ Рыжеволосой, у Богданова тоска превращалась в парад воспоминаний.

Единственное, что напрягало — побочный эффект. Последствия безудержной и необузданной любви требовали относиться к женщинам не так, как раньше. Сравнения с француженкой губили в Мачо прежде нажитое: не тот взгляд, не та походка, улыбка и та не её.

Друзья не узнавали Богданова. Став зависимым от воображения, тот будто находился в ее плену. Вот уж поистине, человек вкусивший плод неземного наслаждения, на обычный секс размениваться не станет, разве что пройдёт время, притупятся ощущения, и всё вернётся на круги своя.

Возможно, всё так и было бы, если бы не двадцатое ноября.

Обычный день, не выходной, не праздничный, не отмеченный в календаре знаменательной датой, но почему-то именно этому дню было суждено запомниться Илье на всю оставшуюся жизнь. Нет, Богданов не стал миллиардером, лицо его не замелькало на экранах телевизоров, и даже супермодные журналы проигнорировали Мачо. Судьба вознаградила его нечто большим, несоизмеримым ни с какими материальными и моральными благами. В жизни иногда такое случается, стоит человеку начать пересматривать отношение к окружающему миру, как тут же, переступив порог одного временного пространства оказывается в другом. И тогда человек идёт туда, куда ведёт луч света, и будет стремиться к нему до тех пор, пока не иссякнет свет или не умрёт сам человек.

Голос секретарши сообщил Илье о том, что к нему посетитель, вернее посетительница. Случилось это в тот самый момент, когда Богданов хотел видеть кого-либо меньше всего.

— Кто там ещё? — недовольным голосом буркнул в трубку Илья.

— Говорит, что ваша знакомая.

— Знакомых принимаю в нерабочее время.

— Но она настаивает. Мало того, уверяет, что вы будете ей рады.

— Настаивает?

Богданова начало одолевать любопытство.

— Хорошо. Пусть войдёт.

Когда по кабинету прошелестело: «Здравствуйте, Илья Николаевич», Богданов от неожиданности выронил ручку. Перед ним стояла та самая Элизабет, которую он уже не надеялся когда-либо увидеть.

Глядя на гостью глазами человека встретившего инопланетянина, единственное, что смог осилить Илья, было: «Вы?»

— Если мы опять на Вы, тогда да, Элизабет Лемье — собственной персоной.

— Откуда? И почему здесь?

— Столько вопросов. Может, для начала предложишь сесть?

— Да. Конечно.

Спохватившись, Илья вскочил, да так, что чуть не опрокинул кресло.

Невооружённым глазом было заметно, человек пытается спрятать обрушившееся на него волнение и, хотя получается не очень, сосредоточенность в действиях сохранить всё же удалось.

Предложив Элизабет занять место напротив, Богданов не верил собственным глазам.

«Рыжеволосая в моём кабинете! Чудеса, да и только!»

Расположившись, француженка достала из сумочки сигареты, после чего вопросительно глянув на Илью, произнесла: «Не возражаешь?»

— Нет, конечно.

Произнеся, Богданов предпринял попытку прочесть взгляд гостьи.

«Всё та же уверенность. Всё тот же кураж. Всё те же неизменно рыжие кудри по плечам. На улице осень, слякоть, снег, она же будто сошла с обложки журнала».

Он уже собрался было произнести: «Какими судьбами?» Или, к примеру: «Что привело вас в наши края?» Как Лемье, опередив, нарушила молчание первой.

— Я, в общем-то, по делу. Хотя извиниться тоже не мешало бы.

— Извиниться?

Богданова словно ткнули чем-то острым в спину.

— Да, — не поднимая глаз, промолвила француженка. — Обстоятельства складывались так, что я должна была покинуть Ялту, как, впрочем, и Россию тоже.

— Что за обстоятельства, заставившие человека исчезнуть без объяснений?

— Не поверишь, телефонный звонок.

— Мне казалось человеческие отношения превыше всяких звонков.

— Так получилось.

Элизабет смотрела на Илью в упор.

Понимая — вести допрос бессмысленно, Богданов решил, разрубив узел обиды, никогда к нему больше не возвращаться.

— И что же мадам привело в Россию на этот раз?

— Дела, не требующие отлагательств.

— Дела? — улыбка соскользнула с губ Ильи. — И насколько, позвольте вас спросить, тянут эти ваши дела?

— По самым малым меркам миллионов на тридцать.

— Рублей?

— Евро. И это не предел. Сумма может вырасти до значения, которое нельзя оценить никакими деньгами.

— Но наша фирма не готова к таким проектам. Максимум, что мы в состоянии осилить, миллионов десять. И то, чтобы собрать такую сумму, потребуется время.

— Ты не понял. Речь идёт не о деньгах, — румянец залил француженке лицо, губы при этом оставались мертвецки бледными. — Помощь требуется не от фирмы, от человека, на которого можно положиться.

— В таком случае не понимаю, причём здесь тридцать миллионов?

— Вижу, что не понимаешь. Поэтому предлагаю обсудить всё в располагающей к тому обстановке.

— С удовольствием. Вопрос — где?

— Где угодно. Главное, чтобы было тихо и спокойно.

— В ресторане устроит?

— Устроит.

— Прекрасно. Осталось выяснить в каком?

— Ты москвич- тебе выбирать.

Богданов задумался.

— Судя по запросам, мадам остановилась или в «Метрополе», или в «Савойе».

— Ошибаешься. На этот раз решила избрать отель более скромный — «Мариотт гранд».

— «Мариотт гранд»! Ничего себе скромный! Один из лучших отелей Москвы.

— Я не разбиралась, какой лучший, какой худший. Выбрала тот, который не на слуху.

— Не означает ли это, что ресторан следует выбирать по тому же принципу?

— Нет. Здесь полностью полагаюсь на тебя.

— В таком случае предлагаю два варианта. Первый — ресторан отеля. Второй — какой-нибудь поблизости от «Мариотт гранд».

— Лучше какой-нибудь.

— «Cold Café» устроит? Ресторан, бар, клуб — три удовольствия в одном флаконе.

— Клуб? — Элизабет задумалась. — Нет. Хотелось бы, чтобы обстановка была камерной.

— Тогда «Покровские ворота». Недалеко от центра, превосходная кухня, уют, живая музыка.

— Ворота, так ворота, — улыбнулась Лемье. — Встречаемся в двадцать часов в холле отеля.

В назначенное время Илья входил в отель «Мариотт гранд».

Колонны, сверкающие золотом лестницы, фонтан, вместо потолка смотрящий в небо стеклянный купол поражали воображение. Ощущение было такое, будто человек находится не в отеле, а в музее.

— Простите, я могу вам помочь?

Среднего роста мужчина в синем пиджаке с эмблемой отеля на переднем кармане улыбнулся так, что стало неловко.

Выручила Элизабет. Взяв Илью под руку, та одарила администратора улыбкой, устоять перед которой не смог бы никто.

— Молодой человек ко мне.

Ресторан располагался в пятнадцати минутах ходьбы.

Илья предложил воспользоваться такси, но Элизабет изъявила желание пройтись пешком.

В свете рекламных огней Лемье выглядела настолько, насколько может выглядеть истинная аристократка. Норковая шуба, высокие почти до колен сапоги придавали походке столько грациозности, что, казалось, француженка не идёт, а парит. Не хватало только святящегося позади шлейфа серебряных огней, всё остальное соответствовало уровню сказочного персонажа. Особенно радовали взгляды прохожих развевающиеся пряди рыжих волос. Ни один мужчина, понимающий в женской красоте, не мог пройти мимо, чтобы не оглянуться и не восхититься. Проходивший рядом старичок, поравнявшись с молодыми, снял шляпу.

Перед столь откровенным почтением не смог устоять и Богданов. Остановившись, тот протянул старику руку.

Проявление столь почтительного благородства добавило настроению ещё больше праздника. Ощущение переполнения воодушевлением искрилось в глазах, заставляя и того, и другого сдерживать себя от переизбытка чувств, которые в любой момент могли вылиться в безудержный, в то же время вполне объяснимый смех.

Ресторан встретил гостей домашним теплом, обещанным уютом и ароматом чего-то невероятно нежного. Что именно создавало такое ощущение, понять было трудно, однако, как выяснилось позже, то была «фишка» заведения. Требовалось дать посетителю возможность почувствовать себя отвлечённым от всего, что осталось по другую сторону дверей, что не могло не сказаться на имидже «Покровских ворот».

— Добрый вечер, — возникший словно из-под земли администратор внешне был похож на метрдотеля «Мариотт гранд». Того же роста, такого же сложения, пиджак и тот был синего цвета, только иного покроя.

— Добрый, — помогая Элизабет снять шубу, улыбнулся в ответ Илья.

— Вы у нас впервые?

— Да.

— Отлично! — непонятно чему обрадовался «синий пиджак».

Сделав шаг в сторону, тот, тем самым открывал проход в зал.

— Где желаете расположиться, среди гостей или в апартаментах?

— Так, чтобы не было скучно, и никто не мешал.

— Понял, — шаркнул ногой администратор. — Прошу следовать за мной.

Ресторан, интерьер которого был схож с верандой сада Эрмитаж, сочетал в себе прожитое старое и восприятие действительности как торжество шагающего по миру двадцать первого столетия.

Поначалу Илья не мог понять, в чём именно выражалось столь интригующее воссоединение, но, приглядевшись, сообразил: фонари, колоны, кресла в чехлах и вдруг — современная подсветка, сверкающий наимоднейшими напитками бар, освежающий шёпот кондиционеров. Живя в едином порыве, всё демонстрировало то, что принесла с собою жизнь из разных временных измерений. Каким образом удалось воссоединить колорит прошлого и стремление к полёту настоящего, оставалось только догадываться.

Расположившись в уютном «закутке», первое, на что обратила внимание Элизабет и Илья, был небольшой фонтан, на дне которого барахтались раки.

— Ой!

Взвизгнула француженка, сунув руку в воду.

Слава Богу Богданов успел вовремя одёрнуть. Один из раков нацелился ухватить необразованную в плане общения с природой иностранку за палец.

— В следующий раз советую быть настороже. Схватит так, что мало не покажется.

Как бы это не выглядело странным, настоящий фурор на Элизабет произвел не сам ресторан, не его непривычное для современной жизни ощущение домашнего тепла и даже не фон классической музыки, профессионально исполняемой оркестром музыкантов. Француженка была в шоке от меню

— Настоящая русская кухня! Это же мечта иностранца — побывать в ресторане, где будут угощать блюдами прошлых столетий!

На изучение книги, название которой говорило само за себя, ушло десять минут. Всё это время официант, стоя поодаль, терпеливо ждал, когда гости соизволят обратить на него внимание.

— Что желаете заказать?

Накрахмаленная, ослепительной белизны сорочка с безукоризненным галстуком — бабочкой нависла над столом, в то время, когда длинный до пола фартук, напоминающий неправильно одетый фрак, остался за его нижней гранью.

Первой встрепенулась Элизабет.

— Пожалуйста, рубец телячий, гурьевскую кашу, уху из стерляди, запечённые в горшочках грибы, старомосковскую котлету, кисель со сливками. На десерт — мороженое.

Повидавший на своём веку всякого официант, недоумевая, попытался улыбнуться.

— На двоих или мадам всё будет кушать одна?

— Одна, — не сумев включиться в смысл заданного ей вопроса, воскликнула Элизабет. — Побывать в русском ресторане и не попробовать всего.

— В таком случае… — Илье ничего не оставалось, как подмигнуть официанту, дабы тот понял — мадам не в курсе, всем ею заказанным можно накормить двоих здоровых мужиков, — мне — то же самое, только без телячьего рубца, вместо ухи — солянку. Кисель тоже вычеркните. Что касается мороженого, обсудим в конце вечера.

— Напитки? — понимающе кивнул человек в фартуке.

— Водку. Русскую. Триста грамм.

— И мне водки, — вспыхнула озорством Элизабет, — могу хоть раз в жизни попробовать то, о чём постоянно говорят в кино и пишут в книгах?!

— Можете. Но…

— Никаких — но. Водки сто грамм и клюквенного морса.

Не прошло и двух минут после исчезновения официанта, как у стола возникла фигура метрдотеля.

— Простите, что нарушаю идиллию, у нас традиция. Шеф — повар выбирает наиболее яркую из присутствующих гостей пару, чтобы преподнести подарок. Выбор пал на вас, в чём лично я не сомневался с момента вашего появления в нашем ресторане.

Приняв от стоявшего рядом официанта глиняный кувшин и установив его на столе, «синий пиджак» водрузил поверх накрытую салфеткой тарелку.

— Что это? — в один голос воскликнули Илья и Элизабет.

— Квас, пирожки с луком. Всё это шеф — повар приготовил сам. Уверяю, вкус незабываемый.

Склонившись в почтении, метрдотель сделал шаг назад.

— Приятного отдыха!

Богданов и Лемье, переглянувшись, прыснули от смеха.

— Надо же, мы самая яркая пара! — беря в руки кувшин, произнёс Илья.

— Ничего удивительного, — подставляя бокал, проговорила Элизабет. — Оглянись. Разве есть кто-нибудь в этом зале привлекательнее нас?!

Богданов оглянулся. Вместо того чтобы сказать — нет, — улыбнувшись, произнёс: «В Ялте мы тоже могли быть одной из самых привлекательных пар».

К десяти часам ресторан заполнился почти до отказа. Если, где и были свободные места, то Богданов с Элизабет их не видели.

Столик, за которым расположились они, вроде как был в зале в то же время находился вне его. Высотой в половину человеческого роста перегородки придавали ощущение уединения, при этом не лишали возможности общения с царившей в ресторане атмосферой. Музыка, смех, хождения по залу и даже танцевальный подиум был доступен настолько, насколько хотелось того посетителям.

Метрдотель был прав, пирожки оказались на редкость вкусными. Особо запомнился запах, вместе с домашним теплом тот создавал ощущение, словно пирожки только — только вынули из печи. Осталось пройтись по румяной корочке смазанным маслом гусиным пером и чуть — чуть присыпать маком.

Настоящее пиршество началось, когда принесли основной заказ. Выглядело это не иначе, как прихоть Господа, придумавшего вместо хлеба насущного энциклопедию блюд.

Дух захватило так, что внутри всё начинало клокотать и смеяться.

Уха из осетрины пахла костром, что придало застолью особый колорит.

Плеснув в горшочек водки, Илья не забыл прокомментировать действия словами: «Дед всегда так делал, когда брал меня на рыбалку. Кроме водки, он ещё в котелок щепотку золы добавлял, для желудка, говорил, полезно».

Взяв в руки графин с водкой, француженка, наполнив рюмку на треть, вопросительно глянула на Богданова.

— Столько хватит?

— Много, — спохватился Илья.

— Пусть, — вылив водку в горшок, Элизабет зачерпнула со дна содержимое ложкой. — Ну что, пробуем?

— Пробуем, — подавшись настроению рыжеволосой бестии, Илья, наполнив до краёв рюмки, поднял вверх. — Прежде, чем начать трапезничать, надо выпить. Иначе будет не то.

— Выпить чего? — не поняла Лемье.

— Водки.

— Так, в горшке уже есть.

— Обычай такой — выпить и закусить.

Водка приятно кружила голову. Клюквенный морс холодил душу, сглаживая то, что можно было без преувеличения назвать обжорством.

Во время еды старались не разговаривать, дабы не нарушать процесс постижения вкуса. Лишь изредка обменивались взглядами, после чего пригубив из рюмочек огненной жидкости, продолжали путешествие в мир впечатлений.

В то время, когда горячего оставалось больше половины, Элизабет глянув на напоминающую «аэродром» тарелку, вздохнула так, будто намеревалась проделать тяжелейшую изнуряющую душу работу

— Если нет сил, можно сделать перекур, — пришёл на помощь Илья.

— Но ведь остынет, — как бы сомневаясь, при этом вцепившись в соломинку надежды, произнесла француженка.

— Согласен. Потеряет вид, вкус, да и привлекательность тоже, — поддержал опасения Элизабет Илья.

— И я про то же. Поэтому предлагаю, забыв про сытость, с криком «ура!», проделать то, к чему нас так влекло изначально.

Запала хватило на треть котлеты.

Заметив, что эмоции начали сходить на нет, Богданов решил ещё раз предложить прогуляться.

— Подышим свежим воздухом, стряхнём сытность.

Предложение было воспринято с воодушевлением.

— Почему бы и нет. Ресторан никуда не денется, отдых пойдёт на пользу.

Внутренний дворик будто был создан для таких прогулок. По всей видимости владелец ресторана, на собственной шкуре испытав превратности кухни, находил облегчение в подобных прогулках, потому и распорядился создать что-то вроде пешеходной зоны для уставших от еды посетителей. Тишина, ненавязчивый свет, беседка, обогреватели — всё было продумано до мелочей.

В ресторан возвращались если не одухотворёнными, то по крайней мере не опустошёнными. Насыщенный прохладой воздух позволил с новым настроем ощутить присутствие праздника. Если среди общей массы гостей ощущение это растворялось, приобретая характер хоровода, то после отвлеченья от суеты, вспоминалось то, зачем люди сюда пришли. Получалось вроде увлекательнейшего фильма, название которому каждый должен был придумать сам.

Попросив принести кофе, сигару и стопятьдесят грамм коньяка, Илья после непродолжительного обдумывания, дополнил заказ чаем со смородиновым листом и мороженым со сливками, на что Элизабет, с одобрением кивнув, улыбнулась завораживающей улыбкой.

— Праздник продолжается?

— Да, — ответил Богданов и тут же после короткой, но насыщенной смыслом паузы, добавил. — Только хотелось бы сигару с коньяком разбавить разговором о деле. Натура у нас такая у мужчин, стоит делу дойти до табака, начинаешь ощущать себя всесильным.

— Чот так прямо, возьмём и начнём говорить?

— Чего тянуть? Для этого и собрались.

Последняя фраза явно не отвечала мыслям, что минуту назад рвали сознание на части, но та была произнесена, а значит, следовалоизыскивать возможность сгладить неловкость, что испытывал Богданов сам, и в которую он же загнал француженку.

Элизабет, покусывая губы, взялась теребить край скатерти.

— Хочешь, начнём с вопросов? — предложил Илья. — Я буду спрашивать, ты отвечать. Разговор развернётся, там сама решишь с какого момента начать подводить меня к главному.

— Так будет лучше, — обрадовалась Элизабет. — А то, столько всего навалилось, что не знаю, с чего начать.

— В таком случае предлагаю начать с вопроса, который хотелось задать ещё в Ялте. Откуда столь тонкое познание русского языка, когда фамилия и имя французские?

— Вообще — то, я на половину русская, — еле слышно произнесла Лемье. — Мать француженка. Отец- петербуржец, потомок рода Соколовых. Получается — я Соколова, с наречённым именем — Елизавета.

— То есть Лиза?

— Была до пяти лет. После гибели отца мама решила вернуться во Францию. У деда с бабушкой неподалёку от Леона имение. Там мы и поселились.

— Не означает ли это, что родители твоей матери — состоятельные люди?

— Мало того, ещё очень известные. Прапрадед мамы в эпоху Наполеоновских завоеваний, будучи полковником, отличился при какой-то там битве, за что к военным наградам получил ряд привилегий, которые со временем сделали его богатым. Дед же, будучи бизнесменом от бога, мало того, что не прогулял состояние предков, преумножил в несколько раз.

— А кроме твоей матери у деда с бабушкой ещё дети есть?

— Нет. Мама у них одна.

— В таком случае, как угораздило отдать единственную дочь замуж за русского?

— Любовь не спрашивает, к какому сословию принадлежит человек. Нагрянула страсть, мир разделился надвое, с одной стороны родители, с другой тот, без кого и жизнь не жизнь, и разум не разум.

Сделав паузу, Элизабет, взяв в руки чашку с чаем, вдохнула запах смородинного листа.

— Мы не раз говорили с мамой — любила ли она отца так, как любил её он. Каждый раз я получала один и тот же ответ — счастливее её не было никого.

— Что случилось с отцом?

— Погиб в автокатастрофе.

Фраза, касающаяся смерти отца, была произнесена с такой тоской, что стало ясно — говорить на больную для француженки тему не совсем корректно. Слишком много причиняет боли.

Дав Элизабет возможность отойти от воспоминаний, Богданов собрался было задать вопрос: «Как складывалась жизнь ваша дальше?»

Но та, будто этого и ждала.

Сделав жест, Лемье продолжила рассказ словами: «Мне было восемь лет, когда мама приняла решение выйти во второй раз замуж. На этот раз избранником стал один из самых богатых людей Франции, некто — Фредерик Лемье. В списке наиболее удачливых бизнесменов он и по сей день входит в десятку. К тому же друг детства. Последнее, что смогло сломить мать, стал так называемый — инстинкт самосохранения. Необходимость присутствия рядом человека, способного оказать поддержку, оказалась сильнее натиска воспоминаний о прошлом. Особенно, когда человек красив, воспитан, образован. Как тут устоишь? Решение принято, день бракосочетания назначен, через неделю молодожёны уехали в свадебное путешествие по Латинской Америке. Когда вернулись, забрали меня. На второй день после переезда новоявленный папа потребовал, чтобы я взяла фамилию Лемье и поменяла имя. Будучи в восьмилетнем возрасте, я не имела возможности не только отказаться, но и проявить хоть какое-то неповиновение. Единственное, что удалось отстоять, так это выбор имени. После недолгих раздумий решила назвать себя Элизабет, именем созвучным с Елизаветой».

— Как отнеслась к требованиям отчима мама?

— Никак. Родители мужа, да и сам Лемье настолько сумели замутить ей голову, что та была готова на всё, лишь бы поскорее расставить всё по своим местам. Прошёл год. На свет появился четвёртый член семьи, мой сродный брат Жак.

— Тот самый, с которым я имел удовольствие познакомиться в Ялте?

— Да. С недавнего времени он стал иметь прямое отношение к тому, о чём будем говорить дальше.

— И о чём же будем говорить?

Взяв в руки сигару, Илья отрезал специальными ножницами кончик, обмакнул её в бокал с коньяком, после чего поднеся огонь, пыхнул так, что всё вокруг потонуло в облаке дыма. Когда сигара была раскурена, Илья решил предоставить француженке возможность самой разобраться в том, что Элизабет считала для себя наиболее важным.

Лемье поняла это потому, как Богданов испытывающе заглянул ей в глаза.

Сосредоточившись на пламени свечи, Элизабет, больше обращаясь к себе, чем к Илье, произнесла: «Для того, чтобы осознать то, о чём будем говорить, необходимо вернуться на несколько столетий назад».

— Куда, куда? — отмахнув дым, переспросил Илья.

— На несколько столетий назад.

— И в какое же, позвольте вас спросить, столетие вы собираетесь возвратиться?

В сорвавшемся с уст Богданова вопросе было больше иронии, чем смысла, что на первый взгляд должно было смутить Элизабет. Однако вместо того, чтобы сбиться, француженка, приняв воинствующий вид, заговорила так, словно вбивала в пол гвозди. Слово — удар. Ещё слово — ещё гвоздь по самую шляпку в пол. И никаких возражений.

— Во времена правления Петра первого. Того самого, что, прорубив окно в Европу, объявил о перерождении России, выиграл войну и совершил всего ещё столько, чего другим не совершить за несколько жизней.

— В таком случае напрашивается вопрос, какое ты можешь иметь отношение к тому, кто правил Россией пять веков назад?

— Лично я — никакого. Что касается Алексея Фёдоровича Соколова моего прапрадеда — самое что ни на есть прямое. Прапрадед служил секретарём у Фёдора Алексеевича Головина.

— У того, что в каталогах значится как основатель Российского флота?

— У него. Сподвижник Петра первого, дипломат, генерал — фельдмаршал, первый кавалер ордена Андрея Первозванного.

Богданов смотрел на Элизабет как заворожённый. Даже стелющийся перед глазами дым не только не мешал, скорее наоборот делал облик русской француженки похожим на призрак. Лемье словно растворялась в дыму, что наводило на мысль: «Насколько всё-таки непредсказуема жизнь. Минуту назад думать не думал о каком-то там Головине и вдруг Пётр первый. Прямо калейдоскоп высочайших имён какой-то».

— Смотрю, ты подготовилась, — переварив услышанное, проговорил Илья.

— Было нетрудно. В интернете можно найти и не такое. Предок прослужил у графа Головина восемнадцать лет. За это время получил немало наград: личное имение, денежные вознаграждения и, что самое важное, возможность стать поставщиком для Российского флота приспособлений, без которых корабли не могли выйти в море, то ли канаты, то ли паруса, точно не знаю. Но то, что к шестидесяти годам Алексей Фёдорович сумел скопить состояние, это совершенно точно.

Вздохнув, Элизабет, взяв со стола чашку с остывшим чаем, поднесла к губам. Сделав пару глотков, вернула на место.

— Прапрадед не столько слыл везунчиком, сколько был образован и начитан. Стремление к постижению наук помогло оказаться в числе тех, кто был отправлен на учёбу в Голландию. После чего была Германия, Франция, Италия, Греция и даже Индия. Зная шесть языков, Алексей Фёдорович имел не дилетантское представление об астрономии, кое-что смыслил в медицине. Быть может, поэтому граф Головин и относился к нему с должным уважением, что не могло не сказаться к приверженности прапрадеда к изысканному, в особенности к живописи. В то время было модно украшать убранства комнат работами итальянских мастеров. В доме Соколовых их было больше, чем в домах уважаемых чинов.

— А дети? — восплользовавшись взятой Элизабет паузой, произнёс Богданов. — У Соколовых должны были быть дети.

— И дети были и внуки. Но так сложилось, что к началу двадцатого столетия из Соколовых остался лишь мой прадед. Бизнесмен от бога, человек незаурядного ума Андрей Александрович не только не растратил заработанные предками капиталы, но изрядно их преумножили. На 1910 год Соколовым принадлежала половина всех существующих в России фабрик по производству тканей из шерсти и льна.

— Соколовым?

— Да. Отцу и сыну. Супруга Андрея Александровича умерла при родах. Мальчик выжил, мать нет. Потеряв жену, больше не женился. Сына же воспитал согласно традициям рода трудолюбивым, неслабого характера, готовым встретить превратности судьбы, что называется, лицом к лицу.

— И тут грянула революция, которая должна был подгрести под себя бизнес прадеда?

— Должна было, но не подгребла. Точнее, подгребла частично. Соколов, изыскав возможность переправить за границу не только капиталы, но и большую часть картин коллекция которых насчитывала около сорока работ самых выдающихся мастеров, сумел спасти бизнес от посягательств большевиков. Фабрики, магазины, два имения, дом в Питере достались новой России. Остальное было разграблено, порушено, сожжено.

— Сын? Уехал с родителем за границу?

— Если бы. Иван, попав под влияние революционных новшеств, не смог и не захотел понять принципов отца. Как Андрей Александрович ни старался, переубедить сына не смог. Всё шло к тому, что парень должен был встать под знамёна большевизма. Помешало увлечение наукой, в частности постижение свойств электричества.

— Электричества?

— Да. Подвал родового особняка Иван с товарищем переоборудовали в лабораторию. Когда особнял экспроприировали, перевезли оборудование в конюшню. Кстати, дом Соколовых до сих пор стоит на улице Гороховой.

— Вернуть не пробовали?

— Нет.

— Почему? Многие пытаются вернуть брошенную родственниками недвижимость. Не получается, подают в суд на возмещение материального ущерба.

— Пусть подают. Затевать тяжбы из-за какого-то там дома, — пустая трата времени.

— Согласен. Хотя вопрос спорный. Дом, я так понимаю, не одноэтажная хибара с полуразвалившейся крышей?

— Три этажа. С фамильным гербом на центральной части фасада, с отдельным въездом и внутренним двориком. На сегодняшний день в особняке проживает шестидесят семей. У кого квартиры из двух комнат, у кого — из трёх.

— Ничего себе домик. Знаешь, сколько в наше время стоит двухкомнатная квартира в центре Петербурга?

— Не интересовалась. Не для этого приехала в Москву, чтобы устраивать тяжбы по поводу дома.

Вопрос: «Для чего же тогда?» — чуть не сорвался с языка Ильи. Насторожило то, как произнесла последнюю фразу Элизабет. Словно обрубая концы, давала понять — тема особняка интересует только потому, что тот был построен прадедом.

Такой поворот событий не столько озадачил Богданова, сколько поверг в смятение. Следовало спросить о чём-то, что могло помочь понять картину того времени. В крайнем случае выдержать паузу.

Богданов же вместо того, чтобы промолчать задал вопрос больше похожий на приговор, чем на проявление понимания.

— Получается, что род Соколовых иссяк? Ты ведь уже не Соколова.

Пробежавшее по лицу француженки отчаяние на глазах превращалось в решимость, от которой за версту веяло желанием добиться справедливости.

— Буду Соколовой, когда верну фамилию отца.

— Как это?

— Поменяю фамилию Лемье на Соколову. Я уже сообщила об этом родителям.

— Сделаешь это, отчим вычеркнет из завещания.

— Ну и пусть. Прадед оставил столько, что хватит на три поколения вперёд.

— Выходит отец твой был так же богат, как и отчим?

— И да, и нет. Прадед оказался человеком чрезвычайно практичным. Просчитав, что при новом строе сыну не достанется ничего, а то и того хуже, объявят врагом народа, составил завещание так, что владеть состоянием сможет тот, кто изыщет возможность доказать принадлежность к роду Соколовых.

— Быть или Соколовым, или Соколовой?

— Да.

— А если наследница вышла замуж и взяла фамилию мужа?

— Неважно. Должна иметь фамилию Соколова. Это главное условие, оспаривать которое бессмысленно.

Взяв в руки бокал с коньяком, Элизабет, сделав глоток, вынула из сжатых в кулак пальцев Ильи сигару. Пыхнула не хуже, чем Богданов.

— Для того, чтобы поменять фамилию, необходимо было предъявить разрешение французских властей. Такого документа у меня не было, зато были деньги. Сумма — три тысячи евро, а также свидетельство о рождении, в котором черным по белому указаны настоящее имя и фамилия, сделали своё дело, чего не оказалось у моего брата.

— Брат тоже положил глаз на завещание?

— Возможно. Жак по складу характера- кровосос. Таким его сделали родители, избаловали донельзя, теперь мучаются. Неровен час сыночек станет наркоманом, и тогда конец всему.

— Из мадам, брызжет ревность?

— Было бы к кому.

— В таком случае какие проблемы?

— Проблемы есть и немалые.

Раскрыв сумочку, Элизабет, вынула сложенный вдвое лист бумаги.

— Что это?

Беря в руки исписанный непонятными обозначениями документ, удивлённо глянул на француженку Илья.

— Завещание. В документе есть ряд условий, не выполнив я не смогу доказать принадлежность к роду Соколовых.

Повертев в руках листок, Богданов положил тот на стол.

— Но здесь каракули какие-то.

— Завещание закодировано. Бумагу эту три года назад мне отдала мама. За неделю до гибели конверт маме передал отец. К документу прилагалось сопроводительное письмо, в котором говорилось, что к завещанию необходимо подобрать ключ.

— Почему дед или отец не сделали этого сами?

— Про деда ничего сказать не могу. Думаю, тот сознательно не стал расшифровывать завещание, дабы не подводить ни себя, ни сына под подозрение. Не то было время. Тридцатые годы… Повальные аресты, страх перед НКВД…

— А отец?

— С отцом сложнее. Почему на стал расшифровывать, не знаю. Причина могла быть только одна — неувереность в завтрашнем дне.

Богданов задумался: «Всё вроде бы правильно. Завещание прадеда, сопроводительное письмо, дополнительные условия. Всё вокруг ценностей, которые в глаза никто не видел. Стоп! С чего я вдруг решил, что никто не видел? Цифра стоимостью в тридцать миллионов была озвучена? Была. Из чего же то она сотворилась?»

— Неувязочка получается, — произнёс потаённым голосом Илья. — Днём мадам называла цифру — тридцать миллионов евро. Во столько оценивается завещание деда?

— И да, и нет. Исходя из оценок специалистов, цифра должна выглядеть гораздо солиднее.

— Как можно давать оценку, не зная перечня обозначенных в завещании вещей?

— Почему не зная? Ещё как зная!

Выкуренная наполовину сигара выпала из рук Ильи. Потрясённый услышанным, Мачо как мог пытался сообразить, что именно означали слова француженки.

Элизабет же, видя, какое впечатление произвело на Илью признание, не выдержав, прыснула со смеха.

— Я думала, психика у мужчин более устойчива.

Стряхнув с брюк крошки табака, Богданов, взяв в руки листок, ещё раз пробежался взглядом по «иероглифам».

— Тебе удалось расшифровать эту муть?

— Удалось.

— Каким образом?

— Сначала было много — много прочитанных книг, брошюр, статей. Затем месяц борьбы с самой собой. Потом наступило спокойствие, за которым пришло понимание.

Вынув документ, Элизабет ткнула пальцем в одну из верхних строчек, — здесь написано: «Читай и думай не так, как это делает обычный человек».

Элизабет подняла глаза на Богданова: «Ты как читаешь?»

— Как все, с верхней строчки до последней.

— И я также. Население планеты всей как написано, так и читает. Зная это, прадед изменил порядок документа. Он составил его так, что читать требовалось в обратной последовательности, от последней строчки до первой. Причём хитрость была не единственная и не самая лёгкая.

Ткнув повторно пальцем в сопроводительное письмо, Элизабет давала понять — Илья должен последовать её примеру.

— Читай.

«Жизнь подчас складывается так, что правая рука не ведает о том, что делает левая», — прочитав, Богданов поднял глаза на Элизабет.

— В чём прикол?

— В том, что в переводе на обычный язык, данная фраза означает — читай не слева направо, а наоборот.

Оторвав взгляд от бумаги, француженка, не замечая, насколько напряжено лицо Ильи, произнесла: «Стоило понять смысл данной фразы, как момент истины не заставил себя ждать. Был момент, когда казалось, что я вижу лицо прадеда, как тот составляет текст завещания, как кодирует, как вчитывается в каждое написанное им слово. В ту минуту я впервые почувствовала, что разгадка где-то рядом. Правда до этого была бессонная ночь и раздумье над фразой: «Что может быть полезнее для человека, чем видеть себя изнутри?»

Богданов недоумённо пожал плечами.

— И что же?

— Как что? — всплеснула руками Элизабет. — Ты когда-нибудь видел себя изнутри?

— Только снаружи.

— И что ты видел?

— Отражение.

— Именно! Стоя перед зеркалом, ты видел себя, разговаривал, задавал вопросы, сам на них отвечал. В зеркале заключался главный смысл кодировки.

— Хочешь сказать завещание следует читать с последней строчки, справа налево в зеркальном отражении?

— Наконец-то! — выдох француженки был похож на вздох облегчения. — Кодировка завещания имела три защиты. Строки необходимо было составить снизу — вверх, затем переписать их справа — налево и всё это прочитать в зеркальном отражении.

Подняв бокал с коньяком, Элизабет залпом опрокинула остатки содержимого в рот.

Богданов же смотрел на Лемье, как заворожённый. Мысли путались, создавая суматоху.

«Сколько же всё-таки во француженке жизнелюбия! И всё это от причастности к роду Соколовых. Поистине, Элизабет достойна своих предков».

Перехватив взгляд Ильи, Лемье вновь навалилась на сознание Богданова, заставив то окунуться в котёл, в котором до этого приходилось вариться ей одной.

— Когда завещание предстало в первозданном виде, я думала сойду с ума. Танцевала, пела, искала выхода эмоциям, в то время, когда душа была закупорена настолько, что хотелось выть. Тогда-то и пришла мысль — поехать в Петербург, чтобы увидеть построенный прадедом дом.

— И как?

— Поехала. Наплела родителям с три короба и вместо Италии махнула в Россию. Приехала в Петербург, нашла дом. Три дня ходила вокруг, изучая владения, принадлежность к которым предстояло доказать. Помнится, дождь лил как из ведра, люди под зонтиками прячутся, а я, как полоумная, смотрю на табличку с названием улицы и представляю другую, на которой написано: «Особняк этот построил фабрикант, меценат, человек огромной души и безграничной любви к Родине — Андрей Александрович Соколов». Подобное могло быть данью памяти тем, кто стоял у истоков становления новой России».

Взяв в руки бокал, Богданов тем самым демонстрировал согласие с мыслями Элизабет.

— Предлагаю написать письмо в правительство Петербурга. Так, мол, и так, на каждом доме необходимо повесить табличку с именами тех, кто дал жизнь городу.

— А что, и напишу, — надула губы француженка. — Отыщу тайник и напишу.

— Тайник?

Илья непроизвольно дёрнулся, отчего лежащая под рукой бумага съехала в сторону. Дышащее таинственностью прошлое стремилось дожить до настоящего, будто и не бумага то была вовсе, а частица души Андрея Александровича Соколова, того самого, что собственноручно составил и закодировал завещание.

— Да, тайник, — повторила француженка. — Как я уже говорила, Россию прадед покидал не в лучшие времена. Что мог переправил, остальное спрятал.

— С этого момента, пожалуйста, поподробнее, — стараясь не выдавать поразившего его удивления, произнёс Богданов.

— Андрей Александрович, как, впрочем, и все до него живущие, были фанатиками не только собственной фамилии, но и всей России в целом. Мне иногда кажется, что люди эти и жили только для того, чтобы прославить род. В завещании так и написано: «Правнуки мои! Я Андрей Соколов, сын Александра Соколова, обращаюсь к Вам, живущим в двадцать первом столетии. Шаг длинною в сто лет есть ничто по сравнению с вечностью.

Все, кто жил до нас, с честью пронесли через судьбы свои всё, что объединяло их, объединяет ныне живущих, и будет объединять тех, кому предстоит жить после нас. Посему всем живущим в неизвестном нам мире завещаю с почитанием относиться к тем, кто, положив начало роду Соколовых, преумножал достояние оного, дабы, передавая из рук в руки, дать тому возможность жить вечно.

Завещанным мне отцом правом заклинаю хранить и оберегать пуще глаза то, что есть реликвия фамилии нашей, относиться с должным уважением, почтением, помня о том, сколько вложено труда, слёз и пота тех, чья кровь течёт в ваших жилах. Овладеть реликвиями сможете тогда, когда доподлинно будете знать, от кого начался род наш, кто на протяжении многих лет прославлял его, вкладывая в дела свои даренную Богом душу.

Молитесь Господу, молитесь Николаю Чудотворцу, потому как ему мы обязаны всем, что было завещано мне, а я завещаю вам. Придёт время, и Николай Чудотворец поможет вам, как когда-то помог тому, кому я и вы обязаны рождением рода нашего, а значит, и нас самих.

Заглядывая на сто лет вперёд, я не вправе оглядываться назад и уж тем более предвидеть то, чего не должен знать ни один человек. Пути господни неисповедимы. Живите, по совести, не творя зло, посему всё, чему суждено таиться в желаниях ваших, будет исполнено. Потому как вера в благословенье Божье способна дать право на постижение самих себя.

Заклиная, умоляю, помните — душа и мысли неразделимы, проклиная кого-либо, проклинаете часть себя. Избегайте опрометчивых слов и пустых обещаний, не завидуйте и не тешьтесь тщеславием, ибо всё в этом мире изменчиво.

Да хранит вас Господь!»

Прибывая в недоумении, когда первая, наиболее сильная волна эмоций, не найдя возможности вырваться наружу, вынуждена была стать востребованной, Богданов смотрел на стоящий пред ним бокал с таким видом, словно через призму стекла мог увидеть лицо автора письма. Удивляло даже не то, что Элизабет знала послание наизусть, поражала страсть, с которой было написано обращение и то, с каким вдохновением его продекламировала француженка.

Сколько потребовалось времени, чтобы Илья смог прийти в себя, он не знал, потому как понятия времени на тот момент для него не существовало.

Зато, как только стоило включить в работу мозг, начала возникать потребность в анализе услышанного. Следом возникла череда вопросов.

— Но в письме нет ни слова о тайнике?

— Нет. Потому что всё, что необходимо для поисков тайника, изложено в завещании. Даже имеется описание комнаты, в которой тот должен находиться.

— И ты наверняка уже там побывала?

— К несчастью, нет. Квартира принадлежит чете Исаевых, профессору и его жене. Вдвоём они занимают три комнаты. Я хотела под видом сотрудника горсобеса или ЖЭКа нанести визит, но в последний момент испугалась. Вдруг заподозрят неладное и обратятся в милицию.

— И правильно сделала. Ты посмотри на себя. Какой из тебя работник ЖЭКа?!

Илья и Элизабет настолько были увлечены разговором, что ни сразу заметили, как пожилой скрипач, отделившись от оркестра, приблизился к их столу. Наигрывая «Неаполитанский танец», тот какое-то время развлекал гостей виртуозностью владения инструментом, когда же мелодия вошла в завершающуюся фазу, скрипач наклонился и, зубами вытащив из вазы розу, положил на стол перед Элизабет. Проделано это было настолько грациозно, что все, кто наблюдал за действиями музыканта, вскочив, начали аплодировать. Приняв розу, Элизабет вышла из-за стола, поцеловала цветок и, вставив в нагрудный карман музыканта, проделала такой реверанс, которому должны были позавидовать фаворитки короля.

Повторная волна аплодисментов, захлестнув первую, ещё долго гуляла по залу, заставляя восторженных посетителей кидать восхищённые взгляды в сторону столика, за которым сидели Богданов и Лемье.

Отблагодарив скрипача двадцатидолларовой купюрой, Илья, дождавшись, когда Элизабет займёт место за столом, поспешил вернуться к разговору о тайнике

— И что же было дальше, когда ты, посетив Петербург, не смогла проникнуть в указанную на схеме квартиру?

— Я решила, что пришло время отвлечь себя от мыслей, касающихся завещания, — переведя дыхание, произнесла Элизабет. — Приехала в аэропорт, купила билет на первый самолёт, и через два часа оказалась в Ялте.

— Выходит, я появился в «Амбассадоре» вовремя?

— Можно сказать и так. Поначалу я не планировала романов, к тому же с каким — то там Мачо. Но потом вдруг подумала, а почему бы и нет?

— А брат? Откуда он узнал, что ты в Ялте? И потом тот, второй?

— Понятия не имею, что это был за человек и откуда взялся. Что касается Жака? После того, как мама передала мне завещание, тот не даёт проходу. Стоило уехать в Англию… Он тут как тут. В Германию… Появился на второй день. Теперь Россия.

— Он знает, что тебе удалось разгадать код завещания?

— Нет. Кроме меня, а теперь и тебя, об этом не знает никто. Ты даже не представляешь, насколько Жак лжив и бесцеремонен. Сколько раз отчим вытаскивал его из разного рода историй.

— А как сам Лемье отнёсся к завещанию прадеда?

— Никак. Говорит, что выдумки выжившего из ума старика.

Пришло врем впасть в размышления Илье: «Сложив узнанное в линию фактов, первый же сделанный вывод означал — Элизабет оказалась одна — одинёшенька с проблемой, что подбросил её же прадед. Тайник мог быть найден. Ещё хуже, если бы француженка нарвалась бы на бандитов. Можно, конечно, попробовать обратиться к официальным органам, но тогда ситуация выйдет из-под контроля. А со спецслужбами такие номера не проходят».

— И ты, подумав, решила обратиться ко мне?

Вопрос Богданова прозвучал, как приговор.

— Да.

Ответ Элизабет выглядел не менее категорично.

— В таком случае необходимо выяснить, каким ты видишь моё участие? — без тени смущения произнёс Илья.

— Тебя интересует твоя доля?

— Нет. Тридцать миллионов — деньги, конечно, немалые, но мне больше по душе идея.

— И каков же вывод?

— Вывод один — вперёд и с песней.

Из ресторана выходили за полночь.

Снег не мёл и не летел, кружа в воздухе, падал на подставленные ладони, отчего напоминал слёзы зимы. Вот только, что именно заставляло столь мужественное время года плакать — радость или печаль, оставалось загадкой.

Ответить на вопрос, касающийся лирики, должно было время. Оно одно, неумолимый труженик вечности, могло предоставить столь редкую для человека возможность — окунувшись в прошлое, оставаться жить в настоящем, при этом знать своё место в будущем.

Не пройдя и десяти метров, Илья обратил внимания на стоявший у обочины «Мерседес». С виду автомобиль как автомобиль, по Москве таких бегают сотни. Но что-то было в монстре зловещее. Чёрного цвета с затемнёнными стёклами «Мерседес» напоминал неизвестного науке паука.

То, что в автомобиле находились люди, не вызывало сомнений. Вьющийся из выхлопной трубы дымок говорил о том, что авто работает. Такой же, только сигаретный дымок струился из окна пассажира, что подтверждало о наличии в салоне как минимум двух людей.

Обратил же Илья на данный автомобиль внимание только потому, что на капоте отсутствовал фирменный знак, и это когда номера «Мерседеса» были три единицы. Автомобиль этот Илья заприметил ещё у «Мариотт Гранда». Тогда регистрационные номера у «Мерседеса» были другие — семьсот сорок пять.

Зачем находящимся в авто людям понадобилось шифроваться, ставило перед Богдановым огромный знак вопроса.

Ответ не заставил себя ждать: «Надо срочно связаться с Рученковым. В прошлом майор ФСБ, ныне руководитель одной из авторитетных в Москве охранных фирм». Мысль несколько успокоила Богданова, заставив отбросить мысль о «Мерседесе» в тайники памяти.

Глава 4

Руча

По поводу отъезда в Петербург решение было принято единогласно — торопиться не следует, надо всё обстоятельно обдумать, просчитать все варианты, и что особенно важно заручиться поддержкой удачи, которая, как показала жизнь, не столько не терпит, сколько презирает суету.

Илья попросил пару дней отсрочки, аргументировав необходимостью приведением в порядок дел на работе.

Элизабет же ничего не оставалось, как принять объяснения, тем более что выглядели те вполне обосновано.

Имея привычку не откладывать в долгий ящик дела особой важности, Богданов на следующий день позвонил Рученкову. Тот обещал подъехать через час. Столь быстрое реагирование на просьбу можно было объяснить тем, что между друзьями имелись вопросы, связанные с бизнесом, которые необходимо было решить давно, но то времени не хватало, то занятость более важными заботами не позволяла отвлекаться на дела второстепенного порядка.

Как и подобает бывшему ФСБэшнику Виктор прибыл минута в минуту.

— Что-то серьёзное?

— Не то слово, — не говоря ни да, ни нет, ушёл от ответа Богданов.

— Тогда чего раньше не позвонил?

— Потому что только вчера узнал то, отчего до сих пор нахожусь в непонятках.

— Говоришь загадками, — включился в тему Руча. — Господина Богданова хотят втянуть в авантюру, по поводу которой у того нет чёткого понимания. Угадал?

— Авантюра состоит в том, что от меня требуется только помощь в оказании поисковых услуг.

— В качестве кого?

— Человека, которому можно доверять.

На введение Рученкова в курс дела ушло чуть больше двадцати минут. Не озвучивая ни фамилии Элизабет, ни стоимость хранившихся в тайнике вещей, а также названия улицы, на которой находился построенный прадедом дом, Богданов попытался отразить суть разговора с француженкой в том объёме, в котором хранило сознание и по поводу которой бесновался разум. Вертеться приходилось подобно ужу на сковороде, тем не менее цель была достигнута — до Виктора было доведено всё, что тому требовалось знать. На что тот после продолжительных раздумий глянул на Илью так, словно перед ним сидел ни друг детства, а волшебник из сказки «Звёздный мальчик».

— Сам-то ты во всю эту канитель веришь?

Сотворённые умом Виктора сомнения застали Богданов врасплох.

— А почему я должен не верить?

— Потому что всё, о чём ты только что рассказал, похоже на сказку.

— Не понял.

— Чего тут непонятного. Посуди сам. Имея золотой ключик, отец твоей подруги даже не попробовал отыскать замок. Считаешь, это нормально? Живёт человек, под подушкой у которого лежит завещание, хранившее в себе ни один десяток миллионов евро. Ты бы удержался от соблазна подобрать к нему код? Лично я — нет.

— Но отец Элизабет не жил в нищете. Тайник предков был ему до фени.

— Тридцать миллионов — до фени? Не городи ерунды.

— Тридцать! Это сегодня.

— Какая разница сегодня или вчера? Главное почему отец твоей знакомой не воспользовался возможностью стать богатым? Вскрыл кубышку и айда за кордон, как это сделали и продолжают делать многие. К тому же, взяв в жены француженку, сам Бог велел жить в предместье Парижа в вилле с шестью ваннами и двадцатью спальнями.

— Что, если не успел? Тянул-тянул и не успел?

— А если наоборот — успел. По статистике на десять автомобильных катастроф две происходят по стечению обстоятельств, остальные по невнимательности, по разгильдяйству и ещё по разного рода причинам.

— Ты на что намекаешь?

— Предполагаю. В истории, что ты мне рассказал, больше вопросов, чем ответов. Взять, к примеру, брата, что мотается за сестрой по всему свету. Ему что отцовских денег мало?

Столь тонкий и в то же время профессиональный подход к делу, сбив настрой, внёс сумятицу в размышления Ильи по поводу правдивости рассказа Элизабет.

Заметив это, Рученков решил прекратить терзать друга, заверив, что постарается помочь, чем сможет. Пока же…

— Наведу справки по поводу «Мерседеса» с номером — три единицы. Созвонюсь с друзьями из Питера, пусть возьмут ваши передвижения на контроль.

— Зачем?

— Затем, что бережённого Бог бережёт, дурака же на деньги разводят.

— Но у меня не просили никаких денег.

— В таком случае непонятно, зачем ты ей вообще нужен?

Этим своим «зачем» Витька попал в точку.

Богданов на самом деле до сих пор не понял, почему Элизабет выбрала его.

«Могла бы нанять частного сыщика. Нет, Витька прав, во всей этой истории гораздо больше вопросов, чем ответов».

Глава 5

Дом на Гороховой

Трёхкомнатную квартиру в доме на Гороховой, что находится в десяти минутах ходьбы от Невского, чета Исаевых получила лет двадцать назад, когда Владимир Николаевич ещё не был лауреатом государственной премии.

И тот, и другой имели научные степени, он — доктор наук, она — кандидат, что сыграло главенствующую роль в выделении учёным восьмидесяти квадратных метров полезной площади. Руководство университета ходатайствовало, партком не возражал, после недолгих препирательств руководство города решилось выделить заведующему кафедрой Исаеву Владимиру Николаевичу трёхкомнатную квартиру по улице Гороховой 28.

Дом был построен в начале девятнадцатого века, о чём свидетельствовала надпись на фасаде между вторым и третьим этажами.

Что касается квартир, все они были просторными, включая коридоры, три с лишним метра потолки, окна в человеческий рост, мраморные лестничные марши, все это наводило на мысль о потребности бывших хозяев видеть изящество не только во внутреннем убранстве особняка, но и в наружной его части тоже. Оттого, что окна высоченные, света в комнатах было столько, что казалось крыша у дома и та стеклянная. Особо умилял дворик внутри дома, попасть в который можно было через проезд, отделяемый от главной улицы высоченными воротами с пиками и головами птиц, клювы которых повёрнуты на Восток и на Запад.

Время шло. Менялась жизнь, менялись люди, руководствуясь правилами жизни, понастроили разные перегородки, сделав из одного огромного светлого дома двадцать восемь квартир разных размеров, с соответствующими их габаритам, комнатами.

Исаевым повезло. Реконструкция этажа если и коснулась квартиры, в которой те проживали, то частично. В подъезде была убрана лепка, заменены оконные рамы, вместо витых перил установили обычные деревянные, покрытые бордовой краской, мраморные подоконники вырвали с корнем, открывшуюся кирпичную кладку заштукатурили, покрасили.

Что касается квартир, сил у руководства строительного подразделения хватило только на то, чтобы вынести оконные переплёты, двери, кое-где снять мозаичную плитку.

Почему в квартире Исаевых не тронули камин, когда в других квартирах о наличии оных напоминал вмонтированный в стены дымоход, оставалось загадкой.

Возвышающийся под самый потолок каменный монстр представлял собой нечто похожее на монумент, предназначенный не столько для обогрева помещения, сколько для его украшения. Непривычно громоздкий, в то же время вписывающийся в интерьер комнаты камин, будто был возведён для того, чтобы охранять покой проживающих в квартире граждан. Среди жителей дома ходили слухи, что внутри камина живёт домовой, который следит за особняком, оттого тот выглядит моложе своих лет.

Отделанный невероятно красивыми изразцами камин указывал на принадлежность к прошлому, что заставляло проникаться как к нему, так и к окружающим его стенам, с особым уважением. Наиболее остро ощущения эти проявлялись, когда внутри разгорался огонь. От проникающего в душу тепла, хотелось, протянув руки, прикоснуться к вечности. Наверное, в комнате этой собиралась семья бывшего домовладельца, дабы за разговорами, за чаем, за игрой в карты скоротать длинные зимние вечера. Камин, гудя, радовал души людей. Те становились добрее, общительнее, плохое, отходя на задний план, уступало место ласкающему сердце теплу.

Исаевы относились к камину, как к нечто несоизмеримо далёкому, и в то же время родному, связывающему настоящее с безвозвратно ушедшим в историю прошлым, в которое они время от времени возвращались, читая романы о приключениях или просматривая исторический фильм.

Разжигали камин по праздникам.

Стоило огню разгореться, чета с завораживающими лицами прислушивалась к песнопению внутри камина, словно у того было и сердце, и душа, и мысли. Особенно ценилось то, что благодаря камину зимой в квартире было тепло, летом прохладно.

Например, за окном промозглость, люди кутаются в воротник, у Исаевых в доме рай. Зацвёл лимон, ощетинился иголками кактус, кот, глядя в окно, нежится на подоконнике, по комнатам разгуливает запах оладий. Словно само время, стоя на кухни у печи, льёт половником на сковороду тесто, то шипит, брызжет, и тут же блаженно расползается, загорая золотисто — коричневым цветом.

— Надо же, опять снег, — подойдя к окну, Владимир Николаевич, раздёрнув в сторону шторы, глянул сквозь стекло. — Что-то не припомню, чтобы в начале декабря столько было снега.

Посмотрев на жену, профессор наморщил лоб.

— Чего молчишь, Екатерина?

— Молчу, потому что знаю, что ты любишь зиму.

— Люблю, когда по лесу на лыжах! На небе ни облачка, солнце глаза режет. а под ногами скрип да скрип. А ещё лучше, когда метель залихватская поднимает белую пыль и в лицо. Снег на щеках тает, словно плачет.

— Так говоришь, будто тоскуешь.

— Может, и тоскую. В юности, бывало, с отцом по тайге до избушки километров десять. К вечеру придём уставшие, радость из глаз брызжет. Печку натопим, похлёбку заварим, наедимся и спать. Лежим, слушаем, как ветер гудит, будто песню заводит. Утром проснёмся, снега по самую крышу. Чая попьём, за ружья и в лес. Неделю проживёшь в тайге, и жизнь уже не такой притворной кажется.

— Чего же тебя в город потянуло? — не отрывая глаз от мелькавших в руках спиц, проговорила Екатерина Алексеевна.

— Учиться хотел. Природу мечтал познать, про то, что в земле таится. Батя, сам того не ведая, любовь к геологии привил. Про алмазы, про нефть, про металлы, которые людям жизнь краше делают, часами мог рассказывать. Ему в своё время про то дед говаривал, он — мне. Дед- то мой старателем был, до мастера дослужился. Чтобы начальником стать, требовалось образование иметь. А где взять? Ближайший город за три сотни километров.

— Получается, что ты вроде Ломоносова, из родительского дома пешком в город ушёл?

— Можно сказать и так. Батя на станцию отвёз, в поезд посадил, велел без документа об образовании не возвращаться.

Пройдя через комнату, Владимир Николаевич с шумом опустился в стоящее рядом с диваном кресло. После чего, кряхтя и чертыхаясь, развернулся лицом к телевизору.

— Не пойму, Катерина!? Показывают заседание думы, звук же будто из консерватории.

Оторвав взгляд от вязания, Екатерина Алексеевна посмотрела на мужа.

— А вот это уже серьёзно.

Пробежавшая по губам жены улыбка заставила Владимира Николаевича насторожиться.

— Ты о чём?

— О том, что вас, уважаемый профессор, только что посетил старческий маразм. У телевизора, Володенька, звук выключен. Музыка звучит из приёмника.

— Точно! — хлопнув себя по колену, воскликнул Исаев. — А я-то в толк взять не могу, концерт что ли симфонический депутатам дают. Ты, Екатерина, — развернувшись лицом к жене, Владимир Николаевич попытался изобразить недовольство, — вместо того, чтобы подсказать, готова лишний раз носом ткнуть — старость не радость, одна не приходит.

— Чего завёлся то? — поправив очки, попыталась урезонить мужа Екатерина Алексеевна. — Не стой ноги, что ли встал?

— Нога та. А вот ты со своим вязанием, скоро и про дом, и про мужа забудешь. Стучишь с утра до вечера железками, словно станок вязальный.

Екатерина Алексеевна, оторвав глаза от спиц, глянула на мужа поверх очков.

— Есть претензии? Говори.

— Есть, — для убедительности Владимир Николаевич несколько раз кашлянул. — Мы ужинать сегодня будем?

Воткнув спицы в клубок, Екатерина Алексеевна поднялась с кресла.

— Чисто мужская психология — война войной, ужин по расписанию, которое вы, уважаемый профессор, установили сами — девятнадцать ноль-ноль. Так что самое время, оторвав зад от кресла, помочь накрыть на стол.

Пока Владимир Николаевич доставал из буфета посуду, Екатерина Алексеевна, сходив на кухню, внесла в комнату разнос, уставленный в два ряда разного размера тарелками.

— Ого! — глядя на то, как супруга расставляет на столе столь невообразимое для семейного бюджета количество закусок, воскликнул профессор. — Балычок?! Водочка?! Икорка?! По какому поводу?

— А вот об этом я хотела спросить тебя, — с ноткой таинственности в голосе, проговорила в ответ Екатерина Алексеевна. — Что такого сегодня происходило в университете, что ты на лацкан пиджака пристегнул орденскую планку?

— Что разнюхала?

— А ты думал? Мне, как любой женщине, присуще любопытство. Ты ещё до университета не дошёл, а я уже знала. Позвонила на кафедру, секретарша всё и выложила.

— Попрошу ректора, чтобы уволил стукачку.

Владимир Николаевич попытался зацепить пальцем кусочек красной рыбы, но был отстранён от стола ударом ладони по руке.

— Ну, так я слушаю.

— А чего рассказывать. Университет посетила мэр Петербурга. По данному поводу в актовом зале состоялось торжественное собрание, во время которого нескольким товарищам из числа преподавательского состава были вручены правительственные грамоты. Ничего сверхъестественного.

— А жену поставить в известность?

— Я хотел, но в последний момент, — не зная, что сказать, Николай Владимирович замешкался, — решил сделать сюрприз.

— Будем считать, что сюрприз удался. Грамота где?

— Где остальные.

Подойдя к буфету, профессор, вынул из ящика изящный в кожаном исполнении футляр, протянул супруге.

— Вот!

Екатерина Алексеевна достала грамоту, долго вчитывалась в текст, словно то была не грамота, а научное сообщение. После чего, не убирая в футляр, произнесла: «Надо же, сам президент подписал. Поздравляю».

— Кого?

— Тебя, конечно. Кого же ещё?

— Не меня, а нас, — не замедлил уточнить Владимир Николаевич.

— Неважно, тебя или нас. Главное, что ценят. Что касается праздничного ужина, я со своей стороны тоже решила преподнести тебе подарок — твой любимый гусь, фаршированный рисом и черносливом.

— Гусь! — схватив со стола нож, Владимир Николаевич воскликнул. — Где ты? Я жду тебя, птица!

Минут десять ушло на сервировку стола, протирание фужеров, раскладывание салфеток, после чего Екатерина Алексеевна направилась на кухню.

Владимир Николаевич, подойдя к приёмнику, прибавил громкости.

Комната словно по велению волшебства наполнилась чарующими звуками французской мелодии. Профессор и раньше слышал её, вот только не знал, из какого та фильма. Музыка брала за душу, заставляя вспоминать годы ушедшей в прошлое молодости.

Профессор настолько увлёкся мелодией, что не сразу услышал, как в комнату вошла Екатерина Алексеевна. И только когда запах дымящейся птицы дошёл до обоняния, Владимир Николаевич, вздрогнув, обернулся.

— Гусь, так гусь! А запах! Да ты, Катерина, волшебница. Грамота президента бледнеет перед такой красотой.

— Типун тебе на язык, — глянув на мужа, покачала головой Екатерина Алексеевна, — нашёл что сравнивать, гуся и награду государства.

— Это я так, — зацепив кусочек поджаристой кожицы, профессор не замедлил отправить ту в рот. — Для того, чтобы тебе угодить, заодно грех замолить. Совесть гложет, надо же чем-то успокоить.

— Вспомнил!

Загораживая гуся спиной, Екатерина Алексеевна всем видом своим давала понять, всему своё время. При этом блуждающая на губах улыбка свидетельствовала о том, что слова супруга достигли апогея удовлетворения амбиции, а значит, пришло время, перейти и к вещам более прозаичным.

Сделав шаг в сторону, Екатерина Алексеевна протянула мужу нож и вилку.

— Прошу, профессор. Вам предоставляется возможность доказать делом, что нет ничего важнее, чем приверженность к законам семейного бытия. Справитесь — будете прощены. Нет — жить вам во грехе, искупить который можно будет только ценою собственной жизни.

Праздник готов был объявить о своём начале.

Екатерина Алексеевна, разложив по тарелкам пышущий жаром картофель, уже собралась было напомнить мужу, что пришло время разлить по бокалам вино, как вдруг тот, хлопнув себя по лбу, вскочил с места.

— Дурень! Как я мог забыть?!

Покинув гостиную, профессор меньше, чем через минуту появился с необычной формы бутылкой в руках.

— Ты не поверишь! Сижу в кабинете, открывается дверь, заходит молодой человек, лет так тридцати. Ни слова не говоря, проходит к столу, ставит на стол вот эту самую штуковину. Я ему: «Что это?» Он: «Подарок учителю от ученицы в знак благодарности за всё, что вы для неё сделали». Я, безусловно, спрашиваю: «Кто она эта самая ученица?» Незнакомец в ответ: «Госпожа, которая послала вам этот коньяк, в настоящее время проживает во Франции. По поводу имени и фамилии просила не уточнять». С этими словами как ни в чём ни бывало выходит из кабинета. Всё произошло настолько быстро и неожиданно, что я не успел среагировать.

— Что, вот так поставил и ушёл?

— Исчез бесследно. Мне стало дьявольски интересно по поводу коньяка. Спустился в читальный зал, поднял литературу по коньячному делу, через полчаса достоверно знал — подарок стоит огромных денег.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько стоит?

— Точно сказать не могу. Что-то около двух тысяч долларов.

— И ты намерен это пить?

— Нет. Будем сидеть и смотреть? Бывшая ученица, которой я отдал часть своих знаний, преподнесла презент. Бутылка коньяка- капля в море по сравнению с тем, что и сколько я отдал этому человеку.

— Отдал, не зная кому?

— Неважно. Главное, что она помнит.

Взяв в руки бутылку, Владимир Николаевич начал искать глазами штопор. Не найдя, переключился на осмотр пробки. После чего, толи от досады, толи от внутренней неуверенности, цокнув языком, вернул бутылку на стол.

— Предлагаю начать с водочки. Или я не прав?

— Ещё как прав, — обрадовалась Екатерина Алексеевна. — К тому же история с коньяком мне внушает опасение. При вручении подарка в первую очередь ставят в известность, от кого он. Здесь же ни имени, ни фамилии!

— И каков вывод?

— Вывод один — всё не так просто, как кажется на первый взгляд. Поэтому есть опасение, что продолжение истории не за горами.

— Может, ты и права.

С этими словами Владимир Николаевич, налив себе водки, жене вина, приготовился молвить тост.

— За что будем пить?

— За твою награду.

— За нашу.

— Пусть нашу, — глянув на мужа, лицо Екатерины Алексеевны сделалось серьёзным. — Я хочу выпить за нас. За то, чтобы всё в этой жизни запланированное было достигнуто, познано и пережито душой, ибо душа заставляет человека жить, стремясь к постижению мира в том виде, в котором тот видит его в самом себе.

Звук сомкнувшихся в порыве праздника бокалов совпал со звонком в дверь.

Владимир Николаевич взглядом, полным недоумения, взглянул на жену.

— Я никого не жду.

— Я тем более.

Звонок в дверь повторился.

Екатерина Алексеевна, сняв фартук, поправила причёску и, не дожидаясь, когда звонок в дверь напомнит о себе, направилась к выходу из комнаты.

Владимир Николаевич хотел было встать и вместе с женой посмотреть, кто посмел нарушить семейную идиллию, но в последний момент, передумав, решил, что будет лучше, если он займётся гусем.

Пододвинув блюдо, профессор даже привстал со стула, чтобы сподручнее было разобраться с птицей, как вдруг голос вошедшей в комнату Екатерины Алексеевны, заставил его развернуться лицом к двери.

— Профессор! К вам гостья.

Позади супруги стояла миловидная девушка. При всей своей элегантности она выглядела несколько растерянной. По всей видимости незнакомка по какой-то причине утеряла уверенность в собственных действиях, что более, чем наглядно отражалось в её поведении.

Переведя взгляд с Екатерины Алексеевны на Владимира Николаевича, девушка вдруг начала осматривать гостиную, словно, кроме самих хозяев, ожидала увидеть кого-то ещё. И только когда пауза превысила все допустимые и недопустимые нормы, незнакомка, глянув на главу семейства, произнесла: «Извините, пожалуйста, за столь неожиданный визит. Вы, я так понимаю, Владимир Николаевич Исаев?»

— Он самый, — произнёс профессор, переводя взгляд с незнакомки на жену.

— А вы, — улыбнулась Екатерине Алексеевне гостья, — супруга господина Исаева?

— Да. А в чём, собственно говоря, дело?

Удивление четы на глазах перерастало в недоумение, но вопрос по поводу причины появления в их доме незнакомки оставался без ответа. Женщина словно не слышала их.

— Вы позволите раздеться?

— Да, конечно.

Приняв шубу, Владимир Николаевич решил не обременять себя походом в коридор, выбрав место на спинке кресла.

— Проходите. Чай, кофе?

— Чай, если можно, — с виноватым видом улыбнулась гостья.

Обменявшись взглядом с мужем, на что тот ответил недоумённым пожатием плеч, Екатерина Алексеевна со словами: «Сейчас приготовлю» — поспешила на кухню.

Владимиру же Николаевичу ничего не оставалось, как предложить гостье выпить коньяка.

— Коньяк элитный. Я даже ещё не успел открыть.

— С удовольствием, — согласилась незнакомка, не отрывая взгляда от камина.

Как только была вынута пробка, а янтарная жидкость, играя на свету, заполнила рюмки, гостья, пригубив напиток, воскликнула: «Какой, хороший коньяк! Настоящий «Кемью Гранд». Откуда?»

— Подарок, — не ожидая столь бурной реакции, произнёс в ответ Владимир Николаевич, — так сказать, презент от бывшей ученицы.

— Ваш чай!

Голос Екатерины Алексеевны заставил Владимира Николаевича перевести взгляд на вошедшую в комнату супругу.

— Я предложил гостье выпить рюмочку коньяка, и ты знаешь…

— Даже так, — не дала договорить Екатерина Алексеевна, — я думала, вы будете говорить о цели визита.

— Да, кстати, кто вы? — спохватился Владимир Николаевич.

Вернув чашку с чаем на стол, гостья подняла глаза и, поочерёдно глянув сначала на профессора, затем на Екатерину Алексеевну, произнесла: «Елизавета. Двадцать семь лет. Родилась в России. В данный момент проживаю с родителями во Франции. В своё время мама училась на вашем факультете, Владимир Николаевич. Несколько раз бывала с вами в экспедициях».

— И как зовут вашу маму? — проговорил профессор.

— Вознесенская Евгения Александровна.

— Вознесенская! — глаза хозяина дома посветлели. — Как же, как же! Помню! Высокая, стройная, необычайно красивая молодая особа. Помнится, по окончании университета ей было предложено продолжить обучение в аспирантуре, но она почему-то отказалась.

— Помешали обстоятельства.

— Какие могут быть обстоятельства, когда у человека талант?

— Такие, что должна была появиться я.

Глянув на гостью, Владимир Николаевич попытался собраться с мыслями, при этом, не зная, куда деть руки, зачем-то взял со стола вилку.

— Мне приходилось сталкиваться с ситуациями, когда личность, влюбившись, становилась заложником собственных ошибок.

— Мама так не считает. Она сожалеет, что не смогла продолжить обучение, тем не менее рождение дочери стало для неё подарком судьбы.

— Похвально.

Владимир Николаевич попытался найти поддержку в глазах жены, но взгляд той, озадаченный и в то же время настороженный, поверг профессора в смятение.

Мысль была потеряна, от этого все трое почувствовали, что разговор вот-вот зайдёт в тупик, поэтому предприняли попытку повернуть ситуацию вспять.

Екатерина Алексеевна собралась было задать гостье вопрос о цели её визита, как вдруг молчание нарушил голос главы семейства.

— Отец ваш и ваша мама случайно не однокурсники?

Вопрос был задан без особого смысла, но то, как отреагировала на него гостья, повергло чету Исаевых в шок.

— Мой отец вы, Владимир Николаевич.

Ответ был прост, но то, как тот был произнесён, превзошло все ожидания.

Поза застывшего в недоумении профессора с бокалом в руке и открытым ртом выглядела не столько смешной, сколько глупой, и в глазах человека не было ни грамма смеха.

Потребовалось какое-то время, чтобы Владимир Николаевич обрёл дар речи. Как только это произошло, профессор преобразился настолько, что невозможно было узнать. Взгляд обрёл дерзость, губы, сжавшись, не хотели размыкаться. отчего лицо приняло вид угрозы.

— Вы, девушка, в своём уме?

— В своём, — без тени смущения ответила гостья.

— Успокойся, Володя, — вынуждена была прервать диалог Екатерина Алексеевна. — Дай гостье высказаться до конца.

Зная мужа, как никто другой, та понимала — одно слово и его невозможно будет остановить.

— Да о чём тут говорить, Катя!? Бред! Провокация! Да, я помню Женю Вознесенскую, несколько раз выезжала с нами в экспедиции. Но это все!

— Не волнуйтесь вы так, Владимир Николаевич, — предприняла попытку успокоить профессора гостья. — Я никоим образом не собираюсь претендовать на роль дочери. К тому же в истории этой вашей вины нет никакой. Мама до последнего держала беременность в секрете, чтобы не поставить под удар вашу карьеру.

— Какая к чёрту карьера!? — взорвался Исаев.

— Владимир, успокойся.

Схватив мужа за руку, Екатерина Алексеевна попыталась призвать того к сдержанности, но глава семейства к тому времени был неуправляем.

— Подожди, Катя!

Плеснув в рюмку коньяка, Владимир Николаевич опрокинул содержимое в рот. После чего глянул на незнакомку так, будто принимал экзамен.

— Вы утверждаете, что, будучи студенткой нашего университета, ваша мама вступила в интимную связь с преподавателем, то бишь, со мной, в результате чего родилась девочка, которую впоследствии назвали Лизой? То есть, вы?

— Володя, веди себя достойно.

Екатерина Алексеевна готова была пойти на крайнюю меру, но терялась какую.

— Как я могу вести себя достойно, — сдерживая рвущийся наружу гнев, процедил, словно выкрикнул Владимир Николаевич. — В дом мой приходит непонятно кто с заявлением, что она моя дочь? Надеюсь, я правильно изложил, ничего не перепутал?

— Ничего, — не моргнув глазом, ответила Лиза

— Владимир, прекрати! — повысив голос, Екатерина Алексеевна, что было сил дёрнула мужа за рукав. — Во-первых, перестань дерзить. Во-вторых, криком не докажешь. Прошло много времени. Ты мог не знать, что у тебя есть дочь.

— Что?! — крик профессора был похож на рёв раненого медведя. — Какая к чёрту дочь?! Меня только что обвинили в измене. Ты же вместо того, чтобы возмутиться, призываешь к спокойствию.

— Да, призываю. В жизни всякое случается. Радоваться надо, а не вопить.

— Чему радоваться?

— Тому, что у тебя появилась дочь, к тому же приятной наружности.

Взгляды Екатерины Алексеевны и Лизы встретились.

Если первая в силу своего женского опыта и не думала отводить глаза, то вторая не продержалась и мгновения.

— Благодарю, — произнесла гостья, отведя глаза в сторону.

Столь неожиданно проявленное со стороны хозяйки дома благородство отрезвляюще подействовало и на главу семейства. Вздохнув, при этом сникнув до неузнаваемости, Владимир Николаевич, по привычке растопырив пальцы как грабли, провёл теми по волосам.

— Так! Всё! Я должен. Нет. Я обязан со всей присущей мне ответственностью заявить о том, что никогда ни в какие интимные связи с другими женщинами не вступал и вступать не собираюсь. Потому, вывод может быть один, коли не было измены, детей тоже не могло быть. Я ясно излагаю?

— Ясно, — с теплотой во взгляде и абсолютным спокойствием в голосе проговорила Екатерина Алексеевна. — Но Лиза здесь и это факт.

— Вижу, что здесь, но она не моя дочь.

— Тогда, чья?

— А мне почём знать? Главное, что не моя.

Екатерина Алексеевна взяла в руки заварочный чайник.

— Выпей чая. Пока будешь приходить в себя, я позволю себе сказать несколько слов. Только прошу, не воспринимай как обвинение. Я, как и Лиза, без претензий. Бог с ней, с изменой.

— Екатерина!

— Тема закрыта.

— Что значит закрыта?

— А то и значит, что речь пойдёт о том, о чём мы оба стараемся не говорить, в то же время раз за разом возвращаемся к мысли — какой бы выглядела наша жизнь, подумай мы в своё время о детях. Так случилось, что Бог не услышал мои молитвы, не дал нам возможность стать отцом и матерью. Так какого лешего рвать нервы сейчас, когда обнаружилось, что у тебя, а значит, и у меня есть дочь. Радоваться надо.

— Так рад. Так рад. Дух захватывает, — в который раз пыхнул гневом Владимир Николаевич. — Только от духа этого ощущение такое, словно все находящиеся в этой комнате, включая меня самого, сошли с ума.

— Разговор не об этом, — глянув на незнакомку, Екатерина Алексеевна вдруг сделалась мрачнее тучи, — вы Елизавета… Извините, не знаю вашего отчества.

— Владимировна.

— Что? — вскочив, Владимир Николаевич выглядел настолько сломленным, что уже был не в состоянии контролировать собственные действия. — Значит так, уважаемая. Или вы говорите, зачем вам понадобилось разыгрывать весь этот спектакль, или я буду вынужден попросить покинуть наш дом?!

Гостья, поднявшись с места, без тени смущения проследовала к выходу.

Она уже была вне комнаты, когда, развернувшись, произнесла: «Вы правы. Мне не нужно было приходить. Прошу простить за столь необдуманный поступок».

Ещё не стих, ищущий приюта звук хлопнувшей двери, а Екатерина Алексеевна уже была на пороге гостиной.

— Так нельзя, Владимир. Надо было разобраться до конца.

— В чём разобраться? В том, что особа эта не моя дочь?

— Не знаю. Лично мне Лиза понравилась. К тому же она может быть замужем, и наверняка у неё есть дети. А коли есть дети, есть риск, что ты в течение одного дня можешь стать и отцом, и дедом.

— Екатерина! — сжав кулаки так, что прожилки между пальцами стали белыми, Владимир Николаевич переживал очередной шквал негодования. — Ты поверила во всю эту чушь?

— Нет, конечно. И знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что слишком хорошо знаю тебя. Когда эта девушка появилась в нашем доме, я сразу поняла, что у неё к нам есть какое-то дело. Какое? Мы должны были догадаться.

— Основание?

— Женское чутьё.

Расположившись напротив, Екатерина Алексеевна, затаив дыхание, глянула мужу в глаза.

— Ты обратил внимание, как она вела себя, когда вошла? Как снимала шубу, шарф? Со стороны казалось, что ведёт естественно и даже несколько самоуверенно, но я видела взор. Он метался из стороны в сторону. Ощущение было такое, словно человек произносил заученный текст, при этом думал о чём-то другом. Дочери, впервые увидевшие отца, так не ведут. Отцовство было предлогом. Главным было желание познакомиться с нами и попытаться понять, что мы за люди. Уверяю тебя, всё то, что здесь происходило — спектакль. Роль, которую отвела себе Лиза, была сыграна из рук вон плохо. Хотя…

Екатерина Алексеевна задумалась.

— А может, я и не права. Она ведь заставила тебя заволноваться? Заставила. Так что ещё неизвестно, кто из нас хороший актёр, а кто плохой зритель.

— Что касается меня, то я не играл.

— Было видно невооружённым глазом.

— В таком случае зачем подзуживала?

— Хотела заставить заволноваться Лизу. Дама особенная. Такие на пустяки не размениваются, потому должно было проявиться что-то, что открыло бы нам глаза.

— С чего ты взяла, что она особенная?

— Милый мой! — придав лицу как можно больше снисхождения, Екатерина Алексеевна даже не попыталась спрятать лукавство, — то, что не видите вы мужчины, мы женщины замечаем с первого взгляда. Одни манеры чего стоят! Ты не заметил, а я определила — девушка из интеллигентной семьи. Движения рук, осанка. Слова и те произносила внятно настолько, что был понятен каждый звук. Но больше всего мне понравилось достоинство.

— Тебя послушать, француженка — баронесса, — усмешка Владимира Николаевича выглядела скорее удивлённой, чем цепляющей за самолюбие.

— Не исключено.

— А по мне так всё куда проще. Авантюристка эта твоя Лиза. Самая обыкновенная авантюристка. И никакая у неё не голубая кровь. Мало того, мне кажется, она даже не из Франции. Надо было паспорт потребовать, сейчас бы не сидели и не гадали.

— Ты это серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

Глава 6

Тайник

На этот раз звонку застать Исаевых врасплох не удалось. Они ждали продолжения истории, от которой за версту веяло неопределённостью последующих действий, которые должны были последовать обязательно. Так устроена жизнь, если история получила начало, значит должен быть конец.

Вернув рюмку на стол, Владимир Николаевич, словно боясь вспугнуть повисшую в комнате тишину, поднялся, намереваясь выйти из-за стола. Остановила Екатерина Алексеевна.

Дав взглядом понять, что встречать гостей- удел хозяйки, та со словами: «Постарайся держать себя в руках» — направилась в сторону прихожей.

— Буду нем, как рыба, — произнёс вслед Владимир Николаевич.

Оставшись один, профессор, наполнив рюмку до краёв, не спеша, стараясь пропустить сквозь нутро вкус коньяка, выпил, после чего, зацепив вилкой дольку лимона, отправил ее в рот. Защекотало. Ощущение чего-то невероятно нежного, проникающего внутрь жжения совпало с гомоном голосов и звуком закрываемой двери.

Меньше, чем через минуту в гостиную вошла Екатерина Алексеевна в сопровождении теперь уже не одного, а двух гостей, Елизаветы и молодого человека, старше француженки по возрасту года на два, максимум на три.

Екатерина Алексеевна начала подавать мужу предупредительные знаки, чтобы тот вёл себя так, как подобает вести человеку интеллигентному, знающему цену каждому слову.

Владимир Николаевич собрался было внять предупреждениям супруги, однако, завидев гостей, не сдержался, чтобы не съязвить: «А вот и сынок пожаловал».

— Владимир! — Екатерина Алексеевна, как могла, сдерживала кипящие в душе эмоции, в то же время в каждом направленном в сторону гостей взгляде можно было прочитать интерес к происходящему.

Пройдя в комнату, Елизавета не стала дожидаться, когда ей и ее спутнику будет предложено сесть. Заняв место на диване, гостья с первой минуты повела себя так, будто она, а не те, которые проживали здесь, являлась хозяйкой квартиры.

Столь непозволительная во всех отношениях фамильярность должна была вызвать негодование. Однако этого не произошло. Чета Исаевых во второй раз оказалась заложником самоуверенности гостьи. Зрение, слух, мысли были обращены на восприятие ситуации, которая не просто завораживала, а почти повелевала, заставляя ощущать себя не статистами, но и не теми, кому были отведены главенствующие роли.

Прошло какое-то время, прежде чем француженка, нарушив обет молчания, перешла к действиям. Поднявшись с дивана, она, окинув взглядом хозяев, произнесла то, что Исаевы ожидали услышать во время первого визита

— Владимир Николаевич! Екатерина Алексеевна! Во-первых, позвольте принести извинения за комедию, что я разыграла недавно. Поверьте, мне крайне неловко, но я должна была это сделать. Зачем? Вы скоро узнаете.

Было заметно, что девушка волнуется. Слова срывались с губ, следовал протяжный выдох, и всё начиналось сначала.

Заметив это, Екатерина Алексеевна, выбрав момент, произнесла фразу, которой впоследствии суждено было стать ключевой на протяжении всего последующего разговора.

— Не стоит так волноваться. Присаживайтесь за стол, выпейте чая. Я так понимаю, рассказ будет долгим, а значит, и вам, и нам надо подготовиться.

Не ожидая такого поворота, Элизабет застыла в недоумении.

— Спасибо, конечно. Но не будет ли это выглядеть навязчиво? Я и так доставила вам столько неудобств. Не хотелось бы надоедать ещё и хлопотами.

— Какие хлопоты, голубушка!? Мы не настолько избалованы интригами жизни, чтобы позволить себе отказаться от возможности быть впутанными в историю, от которой за версту веет загадками.

Выйдя из-за стола, Екатерина Алексеевна, глянула на мужа.

— Я на кухню. За тобой: два прибора, чашки для чая, тарелки и, как водится, в приличных домах максимум внимания к гостям.

Стоило хозяйке покинуть гостиную, гости оживились настолько, что заставили обратить на себя внимание Владимира Николаевича, который к тому времени хлопотал возле серванта. Разглядывая комнату, и тот, и другой время от времени обменивались многочисленными взглядами. Настолько многочисленными, что наблюдавший за происходящим профессор, не выдержав, спросил: «Что-то не так?»

— Нет, нет, — не замедлила с ответом француженка. — Интерес наш обусловлен исключительно только убранством дома.

— Понимаю, — удовлетворённый ответом, оживился профессор. — Дом и вправду необычен. Снаружи похож на сотни других, внутри живёт своим миром. Старожилы говорят, что дом этот сохранился лучше своих сверстников, и это притом, что Гороховая наполовину состоит из старинных домов. Прошли десятилетия.

— Столетие, — поспешила с уточнением Элизабет.

— Да. Вы правы. Столетие. И вот вам, пожалуйста. Лепнина уничтожена практически вся. Кое-где кое-что осталось, но это уже так, ничего, что могло бы привлечь внимание. Колонны требуют ремонта. Двери сняты, ворота, наверное, украшают дачу какого-нибудь важного чиновника.

Вошедшая в комнату Екатерина Алексеевна держала в руках поднос с чаем.

— Прошу к столу. Чай у нас особенный, рецепт заварки достался мне от бабушки, той от её бабушки и так до седьмого колена. Вы, Лизонька, за молодым человеком-то ухаживайте.

— Ой! — сделав виноватым лицо, француженка повела плечами сторону Богданова. — Простите. Я забыла представить моего друга. Богданов Илья — бизнесмен из Москвы.

Владимир Николаевич, приподняв очки, посмотрел на гостя так, словно видел раньше, но не мог вспомнить где?

— В чём дело, Владимир? — видя, что супруга одолевают сомнения, не удержалась, чтобы не спросить Екатерина Алексеевна.

Профессор ещё раз внимательно глянул на Богданова.

— Молодой человек! Не вы ли приходили ко мне на кафедру? Преподнесли коньяк и исчезли!?

— Я, — улыбнувшись краешками губ, произнёс Илья.

Ответ мог показаться пустым и в какой-то мере даже безразличным, но только не Владимиру Николаевичу.

— В таком случае мы вправе потребовать объяснений?

Взгляд профессора скользнул по глазам француженки.

Всем стало ясно, кому был адресован вопрос.

Время вступления в роль Элизабет было ознаменовано торжеством тишины. Несколько секунд повисшей в воздухе паузы! Сколько надежд, сколько ожиданий!? Ещё даже не дёрнулся занавес, не взметнулась над оркестровой ямой дирижерская палочка, а спектакль уже начался. Не со слов, не с движений по сцене, а с той самой мимики, которая способна выразить куда больше мыслей, чем порядок написанных в сценарии слов.

Вместо того чтобы озадачиться и сделать вид, что выставленный профессором ультиматум застал её врасплох, француженка будто ждала момента, когда апогея напряжения достигнет критической точки. Взяв в руки чайную ложечку, и тут же вернув её на место, Элизабет, не удосужившись одарить взглядом ни Владимира Николаевича, ни Екатерину Алексеевну, начала говорить так, будто обращалась к заполненному зрителями залу.

— Вы правы. Пришло время объясниться, или как любит говорить один мой знакомый, внести ясность в положение вещей. Однако до того, как начать вносить эту самую ясность, мне бы хотелось объясниться по поводу балагана, что я устроила. Честно признаться, испытывая чувство вины, я прежде всего презираю себя за то, что позволила снизойти до низости — обвинить человека в грехе, которого тот не совершал.

Сглотнув подкативший к горлу комок, француженка протянула руку к лежащей рядом ложечке. Пальцы коснулись края, когда Элизабет. отдёрнув руку так, словно ложечка была раскалена, подняла глаза и, глянув поочерёдно сначала на профессора, затем на хозяйку дома, произнесла: «Вы, Владимир Николаевич, не мой отец. Мало того, госпожа Вознесенская не моя мать».

— Слава богу? — выдох главы семейства был похож на звук пыхнувшего паром утюга, словно внутри вместо беснующегося жара возникло желание сгладить всё, не оставив ни морщин обид, ни складок зла.

Хватило мгновения, чтобы Владимир Николаевич, осознав, что слова его можно понять двояко, изменив тон, перефразировал: «Извините. Я хотел сказать, что ни грамма в этом не сомневался».

— Я не в обиде, — ответила улыбкой Элизабет. — Мне следовало попросить у вас прощения за то, что посмела внести раздор в идиллию семейного благополучия. Хотя, как мне кажется, Екатерина Алексеевна изначально не поверила ни единому произнесенному мной слову.

— Не поверила потому, как понимала — за игрой в «отца и дочку» стоит нечто большее, чем желание познать быт незнакомых вам людей.

Взгляд хозяйки дома не сверлил и не прожигал глаза девушки. Осторожность на грани недоверия, скользнув, спряталась, дабы не вносить сумятицу в сознание той, кому предстояло пережить куда большее, чем проверку недосказанностью слов.

— Вы правы, — поблагодарив кивком головы, продолжила француженка. — Целью визита было желание познакомиться с людьми, живущими в квартире под номером 34. Можно было бы, конечно, выложить всё ещё в прихожей, но скажу откровенно, боялась. Незнакомая страна, незнакомый город. К тому же, когда собиралась в поездку, многие предупреждали, что в России надо быть осторожным. Пугали даже тем, что существует опасность попасть в нехорошую историю. А так как рисковать я не имею права, пришлось искать более доступный способ для знакомства.

Замолчав, Элизабет судорожными движениями раскрыла сумочку. Достав сигареты, подняла глаза на Екатерину Алексеевну.

— Не возражаете, если я закурю?

— Курите. И не надо так волноваться.

— Может быть по коньячку? — решив, что более подходящего случая для полной реабилитации может не быть, спохватился Владимир Николаевич.

— С удовольствием.

Француженка перевела взгляд на Илью.

Богданову ничего не оставалось, как произнести: «Я как все».

Обстановка за столом начала принимать характер ожидания. Чем закончится визит столь неожиданно появившихся в доме людей интересовало хозяев не меньше, чем самих гостей. Виновником же столь быстрого единения чувств суждено было стать «Кемью — Гранд». Как выяснилось, коньяк, кроме вкуса, обладал способностью располагать людей друг к другу, пятьдесят грамм чудодейственного напитка, и напряженности не было и в помине.

Понимая, что все ждут продолжения, француженка не стала терзать хозяев долгим ожиданием, приступив к повествованию истории, что неделей раньше рассказала Илье.

На всё про всё ушло чуть более десяти минут. И наверняка рассказ продолжился, не произнеси Элизабет фразу: «Принадлежал Андрею Александровичу и особняк, в котором на сегодняшний день проживаете вы».

— Так вот в чём дело! Вы прибыли в Россию, чтобы заявить права на дом, — несмотря на предупредительные жесты жены, воскликнул Владимир Николаевич.

— И да, и нет, — приняв вопрос как вызов, ответила неопределённостью француженка.

— В таком случае, — профессор, встав, выпрямился во весь рост, — я как законопослушный гражданин вынужден заявить, квартиру эту нам предоставил горисполком. Мало того, данным нам законом правом мы её приватизировали.

— Вы неправильно меня поняли, — чуть было не расхохоталась Элизабет. — Дом, квартира интересуют только как архитектурная ценность, не более того.

— Тогда что же?

— Кое-что, на чём я хотела бы остановиться несколько позже.

Осознав, что вопрос сбил гостью с мысли, профессор извинился и, придав лицу выражение побитого кота, потянулся к бутылке с коньяком.

— А вы знаете, прадед ваш был не просто оригиналом. Прежде всего он был человеком величайшего ум и огромной души. Будучи незнакомым с ним лично, я испытываю к нему глубочайшее уважение и, наверное, отдал бы многое, чтобы распить с ним бутылочку коньяка.

— Кстати о коньяке, — улыбка француженки выглядела не столько загадочной, сколько интригующей, — бутылка, что у вас на столе, подарок мамы. И всё, что я здесь несла по поводу Жени Вознесенской, её работа. Будучи человеком скрупулёзным и осторожным, мама после разговора с адвокатами, наняла детектива, в обязанности которого входило собрать максимум информации о людях, проживающих по адресу: улица Гороховая дом 28, квартира 34. Через два месяца детектив вернулся с досье на вас, Владимир Николаевич, и на вас, Екатерина Алексеевна. Мало того, сыщику удалось собрать кое-какую информацию о тех, чьи жизненные пути когда-либо пересекались с вашими. Среди таковых оказалась Вознесенская. После окончания университета Евгения вышла замуж и уехала жить за границу. Не во Францию, в Германию.

— При встрече предайте, пожалуйста, маме, что она оригинал не меньше, чем ваш прадед, — произнёс Владимир Николаевич. — Появится возможность, я отправлю к ней как минимум человек пять внебрачных детей. Думаю, ей понравится.

Смех за столом означал, что шутка удалась.

— Если говорить серьёзно, — тем временем продолжил Владимир Николаевич, — никак не могу взять в толк, какая отведена в этой истории роль нам, если ни я, ни моя жена слыхом не слыхивали ни о вас, ни о вашей семье и уж тем более о живущем в девятнадцатом столетии фабриканте по фамилии Соколов.

— Я слышала.

Эффект признания можно было сравнить с эффектом выключенного в комнате света, который вдруг исчез без всякого на то предупреждения.

Все, как по команде, повернув головы, посмотрели на Екатерину Алексеевну.

Ещё мгновение, и свет вспыхнул вновь.

— Ты? — проговорил, словно обронил, Владимир Николаевич.

— Да, я. Только не слышала, а читала. И не где-нибудь, а на фасаде нашего дома. Под самой крышей вылеплено «Соколов А.А.» и фамильный герб.

— Под крышей? А почему я этого не видел?

— А вот это вопрос не ко мне. Да, и что ты вообще вокруг себя видишь, кроме полезных ископаемых.

— В этом и есть весь мой прадед, — поспешила вмешаться в обмен остротами Элизабет. — Целью его жизни было желание увековечить фамилию предков. Тоже касается и завещания. В конверте, кроме сопроводительного письма, находилось подробное описание фамильных драгоценностей, а также вещей, которые на сегодняшний день просто уникальны. Специалисты, изучив список, подсчитали, что стоимость всего перечисленного превышает тридцать миллионов евро. Половина раритетов является работами мастеров шестнадцатого, начало семнадцатого веков. Некоторые считаются безвозвратно утерянными. И всё это прадед спрятал ни где-нибудь, а в этой квартире.

Лицо Екатерины Алексеевны в считанные мгновения стало бледнее стены.

Владимир Николаевич, наоборот, покрывшись пятнами, поначалу чуть было не расхохотался, но затем, взяв себя в руки, сделал такое лицо, словно пытался доказать теорему, но не мог вспомнить какую.

— А вот это уже становится интересным.

Элизабет и Илья, наблюдая, как переживут новость хозяева квартиры, ждали продолжения, но того почему — то не последовало.

Екатерина Алексеевна, теребя пальцами фартук, задумалась.

Профессор начал проявлять активность, которая выражалась в действиях рук. Взяв с тарелки ломтик хлеба, он, отломив кусочек, собрался было отправить тот в рот, но в последний момент, раздумав, произнёс:

— Вы сами-то понимаете, что сказали?

— Да.

— В таком случае, хотелось бы услышать объяснения.

— Разумеется.

Достав из сумочки упакованные в мультифоры бумаги, Элизабет торопливо разложила те на столе.

— Сопроводительное письмо. Здесь перечень реликвий. Это схема расположения комнат. Та, в которой находимся мы, отмечена крестиком.

Взяв указанный француженкой листок, Владимир Николаевич вгляделся в обозначения.

— И где же, позвольте вас спросить, находятся эти самые сокровища?

— Подождите! — вмешалась в разговор Екатерина Алексеевна, — Какие сокровища? Пять лет назад мы делали ремонт, во время которого полы перестилали, не говоря уже о стенах, которые обдирали до кирпичей. И вообще, прошло больше ста лет. Тайник могли найти до того, как въехали в эту квартиру мы.

— Да, — поспешил поддержать супругу Владимир Николаевич. — Ремонт тот я на всю жизнь запомнил. А ещё до войны в доме проводились работы по внутренней реконструкции, была сделана перепланировка помещений.

— Тем не менее тайник есть, и он здесь, — не дал договорить профессору Илья. — Почему мы так уверены? Потому что если бы тайник нашли, то всё, что хранилось в нём, значилось в каталогах как возвращённое из прошлого.

Повисшая над столом тишина стала немым свидетелем происходящего на тот момент в головах Исаевых противоборства мнений. Несокрушимая уверенность рушилась на глазах.

— Аргумент обоснованный.

Потянувшись, было к бутылке с коньяком, Владимир Николаевич, глянув в направлении супруги, решил воздержаться.

— И всё же я должен задать вопрос, который не просто интригует, я бы сказал, завораживает непредсказуемостью. Где именно находится тайник?

Элизабет ничего не оставалось, как пожать плечами.

— В завещании об этом не сказано ни слова.

— Хорошо, — заметив в глазах гостей растерянность, профессор решил подойти к проблеме с иной стороны. — Допустим, тайник есть, что маловероятно. Но для того, чтобы его найти, надо быть последовательным.

— Вы это о чём? — не поняла Элизабет.

— О завещании. В частности, о четвёртом условии.

— Четвёртое я приберегла на десерт.

Подняв голову, Элизабет посмотрела испытывающим взглядом сначала на Исаевых, затем на Богданова.

— В завещании сказано: «Всех, кто проживает на момент нахождения тайника в указанной на схеме комнате, надлежит считать наследниками фамильных реликвий рода Соколовых. Относиться к оным с должным уважением, независимо оттого, знали люди о наличии тайника или нет, ибо не осквернили души стремлением к наживе, желание облегчить жизнь не вознесли превыше чести».

Тиканье настенных часов, на которые до этого никто не обращал внимания, стало единственным, кому было позволено нарушить тишину, отчего звук прыгающей по кругу секундной стрелки напоминал удар колокола, пусть символичный, не оглушающий, не заставляющий вздрагивать, но всё же колокола. И было в этом нечто особенное, будто само время, отсчитывая мгновения, предоставляло людям возможность переместиться в сознании в те дни, когда прадед Элизабет, прощаясь с близкими его сердцу вещами, стоя на коленях перед образом Господа, плакал.

Мог ли человек представить себе, что через сто с лишним лет правнучка будет метаться в поисках придуманного им секрета?! Наверное, да! Иначе зачем было затевать то, во что сам прадед верил с трудом!? Не в характере Соколовых было тешить себя надеждами. Куда больше в душах отводилось места любви к детям, почтению родителям, стремлению продлить жизнь рода, ибо в этом состоял смысл жизней всех, кто был причастен к фамилии Соколов.

— И вы это называете десертом? — выйдя из-за стола, профессор, вцепившись руками в спинку стула, покачал головой. — То, милочка, даже не компот. Это что-то вроде восточных сладостей вперемешку с опиумом. На душе сладко, в то время, когда голова кругом.

Наблюдавшая за действиями мужа Екатерина Алексеевна всё то время, пока глава семейства собирался с мыслями, не проронила ни слова. Стоило же тому выговориться, как на голову Владимира Николаевича обрушился шквал возмущений.

— Я тебя, Владимир, не узнаю. До появления Лизы, деньги для тебя не являлись чем-то особенным, и вдруг столь разительная перемена. С чего бы это?

В ответ последовала горькая разбавленная каплей иронии усмешка.

— Ты о чём, Катерина? Я что изменил принципам? Деньги по-прежнему не есть ни для меня, ни для тебя главное. В то же время, надо признать, наступил момент, когда присутствие пресловутых форм обмена, товар — деньги, деньги — товар, могло бы помочь решить целый ряд проблем. Организация экспедиции на крайний Север, приобретение оборудования для лаборатории по исследованию грунта, поднятого со дна Ледовитого океана, не говоря уже об исследованиях самого полюса. И наконец, то, о чём ты постоянно твердишь: «Собачонка, новый телевизор».

Не дожидаясь ответа, Владимир Николаевич развернулся лицом к Элизабет.

— Если вас не затруднит, поясните, пожалуйста, что означает фраза: «Надлежит считать наследниками»

— То, что находящиеся в тайнике золотые монеты должны быть разделены на три части. Одну надлежит передать правительству Петербурга на реставрацию дома. Другую — тем, кто проживает в данной квартире, то есть вам. Третью — церкви.

— Надо же такое удумать, заглянуть в двадцать первый век! Это же какую голову надо иметь, чтобы такое могло уместиться!

— Подожди, Владимир! — произнеся, Екатерина Алексеевна, обратила взор к Элизабет. — Всё это, конечно, здорово! То, что вы ищите тайник и то, что прадед позаботился о фамильных реликвиях. Но на главный вопрос мы ответа так и не получили. В схеме указано расположение места, где может находиться тайник?

— Нет. В завещании указано, что мы сами должны определить. По всей видимости, прадед опасался за сохранность завещания. Только так можно объяснить нежелание указать местонахождение тайника.

Катерина Алексеевна задумалась.

— Наверное, вы правы. Как, впрочем, прав был и ваш прадед. Рисковать не имел права, поэтому не указал точного местонахождения.

— И? — не понимая, к чему клонит супруга, воскликнул Владимир Николаевич.

— Я думаю, разгадка таится в вас.

Екатерина Алексеевна испытывающе глянула на Элизабет.

— Не поняла, — от удивления у француженки приоткрылся рот.

— Проблема в том, что, живя вне России, вы не способны мыслить так, как мыслим мы. По данному поводу даже существует фраза Тютчева «умом Россию не понять». Чтобы вникнуть в душу русского человека, да ещё такого, каким был ваш прадед, необходимо прочувствовать атмосферу того времени, или как принято говорить сегодня — ауру.

Элизабет задумалась.

— Если взять за основу то, что прадед обладал не ординарным характером, то, возможно, что в завещании он закодировал главное.

Достав из сумочки документ, Элизабет протянула тот профессору.

— Копия завещания.

Пробежав глазами, Владимир Николаевич, найдя строки, где прадед француженки обращался к своим потомкам, начал читать вслух: «Обращаясь к тем, кто в столь далёком от меня времени будет носить фамилию Соколов, я прежде всего обращаюсь к правнукам своим — ибо им надлежит сохранить то, что когда-то завещал мне мой отец, ему — его и так до того, кто положил начало роду нашему, обозначив фамилией Соколов.

Мы, живущие раннее, с честью пронесли через жизни свои то, что объединяло нас, скрепляло узами душевного благородства, делало сильным духом, уверенными в данном нам Богом разуме. И всё это, несмотря на расстояния и время, разделяющие одно поколение от другого.

Теперь наступил ваш черёд чтить память тех, кто, преумножая род наш, делал его объединённым благородством поступков, а значит, дающим возможность фамилии переходить из одной будущности в другую. Силы в этом придавала любовь к земле русской, ибо нет святее на земле места, дающего жизнь корням человеческим. А коли так, каждый, кому суждено прикоснуться к святыням рода Соколовых, должен обладать зрелым умом, носить фамилию Соколов, иметь исконно русское имя и говорить на языке предков.

Выполняя волю отца своего, а также тех, кто жил до него, обращаюсь к вам, к тем, кто будет жить после нас: овладеть реликвиями вы сможете тогда, когда доподлинно будете знать, от кого начался род наш и кто прославлял его на протяжении многих столетий.

Да благословит вас Господь!»

Отложив документ, Владимир Николаевич замер в ожидании.

Молчали и все сидящие за столом, думая о том, насколько прозорлив оказался прадед Элизабет, предвидя то, что могло изменить время. Ради того, чтобы сохранить реликвии, тем самым дать возможность состояться продолжению рода, тот предусмотрел даже то, что жизнь может не только разъединить судьбы, но и сделать так, что будет некому взять на себя ответственность за сохранение фамилии в том виде, в котором оное родилось изначально.

Первым, кто сумел перебороть шквал обрушившихся на разум эмоций, оказался сам Владимир Николаевич. Со свойственной ему манерой при изменениях внутреннего состояния обращаться к супруге с вопросом профессор решил не изменять привычке.

— Полюбуйся, Катерина, каким патриотизмом обладал человек и как верил в то, что потомки его достойно пронесут чувство это через всю жизнь.

— Что ты хочешь этим сказать? — проговорила в ответ Екатерина Алексеевна, повергнув тем самым супруга в состояние стопора.

— Пока не знаю.

— Я знаю, — произнесла Элизабет, давая понять, что готова продолжить рассуждения профессора, — дальше был огромный, я бы сказала нечеловеческий труд. Три года я потратила на то, чтобы составить последовательность рождения тех, кто был удостоен чести принадлежать роду Соколовых. Было интересно, но в то же время чрезвычайно страшно. Страшно, что не смогу выполнить наказ предков.

— И что вам удалось собрать?

Вопрос не застал Элизабет врасплох, и в то же время мимо француженки, как и мимо Богданова, не прошло то, с какой осторожностью спрашивала Екатерина Алексеевна, будто боялась вспугнуть ореол страстей, который витал в воздухе.

— Многое. Главным стало то, что я смогла составить доподлинную картину происхождения рода Соколовых. Как это по-русски сказать? Гее… Гене… дерево.

— Генеалогическое дерево, — пришла на помощь Екатерина Алексеевна.

— Верно. Генеалогическое дерево. Основан род был Иваном Соколовым, уроженцем Великого Новгорода. Точную дату рождения, а также, какая на самом деле была фамилия у Ивана, установить не удалось. Зато мы точно знаем, что Соколовым он стал благодаря царю Фёдору Алексеевичу Романову. Именно так повелел называть предка государь, когда увидел, насколько тот ловко обращается с соколами. Иван отлавливал и готовил птиц для соколиной охоты. Этим объясняется то, что на фамильном гербе Соколовых красуются птицы, видом своим напоминающие соколов. Впоследствии Иван был принят на царскую службу и произведён в чин главного царского охотника. В подчинении у старшего ловчего состояло больше двадцати ловцов, егерей и псарей. Позже за верную службу государь наградил Соколова деревенькой с крепостным людом в придачу.

— Тем не менее даже столь значимые факты не приближают нас к тайне местонахождения тайника. Мало того, мы даже представить себе не можем, где мог его прадед организовать, — выслушав француженку, произнесла хозяйка дома.

— Подожди, Катерина, — вынужден был жестом остановить жену Владимир Николаевич, — если есть основание думать, что тайник существует, давайте попытаемся воспроизвести ситуацию, в которой оказался прадед Элизабет, когда принимал решение не вывозить реликвии за границу.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что скоро двадцать лет, как мы въехали в эту квартиру, и ни разу не слышали, чтобы кто-то до нас и уж тем более при нас находил какие-либо ценности.

А коли так, квартира не лес и не пещера: четыре стены, пол, потолок, камин.

Услышав слово «камин», Екатерина Алексеевна замерла, глядя поочерёдно то на гостей, то на мужа.

— Не хочешь ли ты сказать, что тайник находится внутри камина?

— Почему бы и нет?

Не проронивший до этого ни единого слова Илья, выйдя из-з стола, приблизился к камину.

— Вы когда-нибудь реставрировали его или хотя бы чистили?

— Конечно. Пусть не так часто, как следовало.

— А помнишь, — не дал договорить жене Владимир Николаевич, — лет пять назад к нам приходили два трубочиста. Один из них, тот, что помоложе, долго рассматривал изразцы, затем вдруг заявил, что те стоят больших денег.

— Ещё бы не помнить. На следующий день тот самый трубочист появился в сопровождении здоровенного детины с толстенной золотой цепью на шее. Тот тоже долго ходил вокруг камина, постукивая палочкой по плиткам, потом достал лупу, рассматривал каждую по отдельности, при этом чмокал губами и что-то бормотал себе под нос. Когда осмотр был закончен, детина, достав толстенную пачку долларов, начал убеждать, что больше, чем он, никто нам не заплатит.

— У меня есть предложение, — присоединившись к Илье, произнёс Владимир Николаевич, постучав при этом по плиткам пальцем, — на кафедре, которую я имею честь возглавлять, имеется прибор, умеющий определять пустоты. Пригласим ребят, они нам просветят и камин, и стены.

— Ни в коем случае.

Возглас француженки заставил всех переглянуться.

— Почему?

— О том, что мы ищем тайник, станет известно тем, кто именует себя «новыми русскими». Что последует дальше, думаю, объяснять не надо?

— А что! В этом есть здравый смысл, — улыбка Владимира Николаевича дала понять, что он на стороне Элизабет. — Лишний раз убеждаюсь, готовясь к поездке на историческую Родину, вы, мадам, постарались получить максимум информации не только о своих предках, но и о современной России тоже. Лишние проблемы ни вам, ни нам ни к чему.

— У меня есть иное предложение, — для того, чтобы привлечь к себе внимание, Екатерине Алексеевне пришлось постучать ложечкой по заварнику, — отложить поиски тайника до утра. В пылу выяснения истины мы забыли о времени, а ведь уже без четверти одиннадцать. Старинная русская пословица гласит: «Утро вечера мудренее». Выпьем по чашке чая и начнем с утра искать выход из создавшегося положения.

Элизабет, не ожидая такого поворота событий, оказалась не в состоянии справиться с тем волнением, что, подобно костру, полыхнуло у неё внутри.

— Я не могу покинуть дом, пока не найду тайник.

— А с чего вы взяли, что кто-то собирается вас прогонять? Ночуйте. Места всем хватит.

Выражение лица, интонация, с которой были произнесены последние слова, к тому же улыбка на устах и лукавый прищур глаз- всё говорило о том, что Екатерина Алексеевна если не прочитала мысли гостей, то уж точно прочувствовала состояние тех изнутри.

Процесс чаепития растянулся на добрых полтора часа, на протяжении которых Элизабет рассказывала, как расшифровывалось завещание, как много она пережила, пока дошла до главного и насколько тяжело далось ей решение ехать в Россию.

И только, когда Екатерина Алексеевна вновь напомнила о времени, все дружно поднялись и начали готовиться ко сну.

Француженке постелили на диване. Илье пришлось довольствоваться раскладушкой, которая оказалась на полметра короче его роста. Как бы то ни было, но вскоре в гостиной выключили свет, и комната, где главным действующим лицом стала тишина, начала представлять собой таинства человеческих мыслей, каждая из которых была обращена к стоявшему в углу камину. И надо же было так сложиться, что пробивающиеся сквозь плотную ткань штор рекламные огни освещали именно ту часть, где лучше всего сохранились плитки. Подсвеченные разноцветьем световых огней те раскидывали по стенам блики с таким озорством, словно пытались сказать: «Оно здесь. Оно повелевает тем, что живёт внутри нас. Мы это чувствуем. Возьмите его».

— Элизабет! Ты не спишь?

Казалось, движение теней, шорох, не говоря уже о сквозняке или человеческой речи, должны были вспугнуть тишину, однако вместо очевидного и само собой полагающегося, произнесённые Ильей слова придали царившей в комнате атмосфере ещё больше таинственности. Повисший в воздухе вопрос напоминал абажур, под прядью кружев которого прятался источник света.

Свет вспыхнул со словами: «Мне не до сна».

— В таком случае о чём думаешь?

— Ни о чём, а о ком.

— О профессоре и его жене?

— А у тебя есть мысли повеселее?

— Нет. Просто подумал, может, есть смысл поделиться впечатлениями?

— Хочется. Делись.

Категоричность француженки повергла Богданова в тупик. Женская натура?! Подбор слов должен быть более мягкий, по-кошачьему тёплый, ласкающий слух, и вдруг вместо мурлыканья эти рубящие слова: «Хочется? Делись».

Сделав скидку на нервы, Илья решил не придавать значения столь непонятной реакции Элизабет.

— Что скажешь насчёт Владимира Николаевича?

— Человек как человек. Вроде бы нараспашку, в то же время сам себе на уме.

— А Екатерина Алексеевна?

— Здесь сложнее. В первый мой визит всё выглядело проще. Профессор негодовал, Екатерина Алексеевна была горой за меня. Когда была озвучена цель визита, всё поменялось с точностью наоборот. Владимир Николаевич проникся важностью. Екатерина Алексеевна спряталась в себе, подобно улитке.

— Да. Я тоже обратил внимание. Особенно было заметно, когда Владимир Николаевич начал восторгаться замыслом завещания. Ощущение было такое, словно Екатерину Алексеевну что-то насторожило.

— Такое случается, когда человек что-то скрывает. Пока ничего не предвещает раскрытие секрета, можно позволить себе выражать мысли вслух, как только грань допустимого подбирается к противостоянию мыслей, доброта перерастает в насторожённость, что приводит к возникновению несогласия с правотой.

— И каков же вывод?

— Екатерина Алексеевна что-то знает, но не желает говорить.

— А Владимир Николаевич? Не может быть, чтобы между Исаевыми были секреты.

— Нет, конечно. Чего не может быть, по сути, того быть не может в принципе.

Размышляя над мнением Элизабет, Илья был согласен с тем, что ведут себя хозяева не так, как должны вести люди, узнавшие, что в доме их спрятан тайник. Мало того, наблюдая за Екатериной Алексеевной, Богданов замечал, что та следит за каждым сказанным мужем словом, будто контролирует, не сболтнул бы чего лишнего.

«Что это? Нежелание расставаться с тайником? Ерунда. Человек не может на протяжении десятилетий держать в себе тайну, которая способна взволновать мир. Какой смысл? Разбогатеть, став знаменитым дано не всем. Не было случая, чтобы человек добровольно отказывался оттого, что само идёт в руки».

Размышления Ильи прервал взорвавший тишину голос Владимира Николаевича. Шум шагов, грохот упавшего стула- всё смешалось в потоке исходящего из соседней комнаты гула. Влетевший в гостиную профессор в наброшенном на плечи халате представлял собой ни много ни мало, а целый вулкан страстей. Следом, шаркая по полу тапочками, при этом беспрестанно призывая мужа к благоразумию, семенила Екатерина Алексеевна.

— К чёрту интеллигентность! К чёрту воспитанность! Всё к чёрту! — не переставал восклицать Владимир Николаевич, — главное, что я вспомнил!

— Что ты вспомнил? Объясни толком. И очень прошу, не надо так кричать. Соседей разбудишь.

— К чёрту соседей! К чёрту тишину! Как я мог забыть?!

Вздохнув, профессор опустился на диван рядом с испугано смотревшей на него Элизабет.

Потребовалась минута, чтобы тот смог отдышаться, оглядеться и хоть как-то собраться с мыслями.

— Произошло это три года назад. Катерина занималась уборкой, я находился в кабинете. Когда дело дошло до камина, она попросила меня стереть с верхнего ряда плиток пыль. Я взял тряпку, залез на стремянку и начал водить рукой по плиткам. Прикоснулся к одной, другой, третьей. И вдруг почувствовал, что те двигаются. Если бы я тогда приложил усилие, одна из плиток наверняка осталась бы у меня в руках.

— И что вы сделали? — затаив дыхание, произнесла Элизабет.

— Ничего. Катерина приказала не трогать. Испугалась, что я развалю камин.

— Да, да. Припоминаю, — опускаясь в кресло, пролепетала Екатерина Алексеевна, — что-то такое было.

Илья вскочил с раскладушки. Сообразив, что в комнате не один, схватил со стула брюки, начал надевать, с трудом попадая ногами в штанины.

— Вы можете вспомнить, какая конкретно из плиток двигалась?

Обращаясь к профессору, Богданов подскочил к камину, начал ощупывать плитки.

— Не помню. Но что в верхних рядах, это точно.

Через минуту Владимир Николаевич входил в комнату со стремянкой в руках. Установив ту рядом с камином и взобравшись на верхнюю ступеньку, он начал по очереди касаться плиток.

— Разрешите, я попробую?

Видя, насколько неуверенно держится на лестнице профессор, предложил Илья.

— Попробуйте.

Спустившись, Владимир Николаевич не замедлил обозначить действия свои девизом общего руководства, в результате чего последовала первая, требующая подчинения фраза:

— Начните с верхнего ряда.

— Я уже проверил.

— И что?

— Ничего.

— Тогда попробуйте второй, сверху.

Илья, прикоснувшись к первой в указанном ряду плитке, отдёрнул руку.

— Они двигаются.

Следующее прикосновение оказалось более деятельным, так как плитка осталась у Ильи в руках.

Спустившись со стремянки, Богданов положил ту на стол, после чего последовала команда: «Кто-нибудь дайте тряпку. Здесь что-то написано».

— Такая подойдёт?

Дрожащим от волнения голосом Элизабет протянула Богданову фартук Екатерины Алексеевны.

Поколдовав над плиткой, Илья с безнадёжностью во взгляде опустился на стоящий рядом стул.

— Не могу разобрать. Часть букв стёрлась. Прочитать надпись не представляется возможным.

— Разрешите, я попробую?

Достав из кармана лупу, Владимир Николаевич, потеснив Илью плечом, занял место рядом.

— Ну, что там, Володя? — попыталась достучаться до сознания мужа Екатерина Алексеевна.

— Спокойно, господа! Спокойно! Всё идёт по плану, — не отводя от плитки лупы, профессор победно поднял вверх руку, — Лизонька! Берите карандаш, записывайте. Соколов Александр Семёнович. Родился в 1820 году. Умер в 1888.

— Отец прадеда.

— То есть ваш прапрадед.

— Да.

Ринувшийся к стремянке Илья предпринял попытку сдвинуть ещё одну из плиток. И вновь удача.

— Всего должно быть восемь.

Держа в руках схему генеалогического дерева, Екатерина Алексеевна сгорала от нетерпения озвучить результат собственных соображений.

— Почему восемь? — глянул на жену Владимир Николаевич.

— Потому что на схеме восемь мужчин, и все они обозначены как главы семейств. Если убрать прадеда, деда Лизы и отца, получается восемь.

— Почему убрать прадеда?

— Потому что на плитках указаны не только даты рождения, но и даты смерти. Не мог же Соколов, будучи живым, указать день собственной кончины. И потом, он покинул Россию задолго до того, как уйти в мир иной. Выходит, увековечить себя надписью на плитке Андрей Александрович не мог по определению.

Столь на первый взгляд сложное и в то же время простое объяснение вызвало всеобщее одобрение.

Держа наизготовку лупу, профессор, подойдя к камину, поднял голову вверх.

— Скажите, Илья! Вы, когда плитки снимали, случаем не обратили внимания, есть за ними пустота?

— Обратил. Ничего такого. Обычная кладка вперемешку с растворной стяжкой.

— Как же тогда были прикреплены плитки, если вы их так легко сняли.

— Специальный крепёж. Каждую плитку можно как легко снять и так же легко установить.

— В таком случае возникает вопрос, зачем было придумывать крепёж, если за плитками кирпич и никаких пустот?

— Не знаю, но на некоторых плитках рисунок почему-то нанесён в обратном направлении.

В течение нескольких минут с камина были сняты шесть плиток. Обозначенные на них имена занесены в список: «Соколов Матвей Иванович, Соколов Илья Матвеевич, Соколов Фёдор Ильич, Соколов Алексей Фёдорович, Соколов Степан Алексеевич, Соколов Семён Степанович, Соколов Александр Семёнович».

Илья попытался сдвинуть другие плитки, но те оказались прикреплены к кирпичной кладке так, что не оторвать.

Надежда на успех умирала на глазах, оставляя в ещё большем неведенье. Как быть? Что делать? Не найден ни тайник, ни пути к его поискам.

Находясь в отчаянии, Элизабет беспрестанно требовала от Ильи хоть каких-то действий. На что тот, разводя руками, повторял одну и ту же фразу: «Что я могу, если дальше сплошная стена».

— Не надо отчаиваться, — предпринял попытку успокоить француженку Владимир Николаевич. — Надо хорошо подумать и ещё раз всё проверить.

— Что, если разобрать камин? — понимая состояние Элизабет, внёс предложение Илья.

— Какой смысл? Знать заранее, что тайник там, тогда ещё куда не шло.

Мгновения ожидания тянулись настолько долго, что казалось ещё чуть-чуть и можно будет услышать звук натянутых до предела нервов.

Элизабет, прижавшись спиной к стене, выглядела бледнее самой стены.

Илья, находясь на стремянке, опершись рукой о камин, боялся пошевельнуться.

Владимир Николаевич, стоя возле дивана, наблюдал за действиями супруги, которая представлялась колдуньей, готовившей приворотное зелье. Вот-вот должно было последовать заклинание, означающее начало волшебства. Не хватало только тумана и ползущих по стенам теней приведений. Остальное точь-в-точь, как в сказке: тишина, затаённое дыхание и еле слышимое тиканье часов.

Оторвав взгляд от плиток, Екатерина Алексеевна, устало вздохнув, сняла очки, протёрла те рукавом халата, после чего, развернувшись лицом к камину, еле слышно произнесла: «Здесь не хватает плитки с именем Ивана Соколова, того самого ловчего, которому суждено было стать основателем фамилии».

Прошелестевшее по комнате безмолвие стало свидетелем того, что всё вокруг жило надеждой на продолжение.

— Прадед Элизабет не мог оставить без внимания того, кому род был обязан всем. Плитка с именем Ивана Соколова должна быть обязательно. Вопрос в том, куда мог её поместить тот, кто создал механизм, и кто был инициатором схемы построения имён? В схеме заложен смысл.

— Я думаю, плитка с именем основателя рода в центре, — произнесла Элизабет, глядя на центральную часть камина. — Коснись меня, я бы поместила её там. Наподобие иконы.

Перетащить стремянку заняло меньше минуты. Ещё столько же потребовалось для того, чтобы Илья смог приступить к исследованию плиток. По истечении пяти минут плитка с именем Ивана Соколова заняла почётное место во главе рода.

После того, как завершение обряда было встречено всеобщим возгласом одобрения, взгляды Владимира Николаевича, Екатерины Алексеевны и Элизабет обратились к Илье.

Посвятив фонариком, тот сунул в образовавшуюся пустоту руку. После непродолжительных манипуляций внутри камина, произнёс: «Здесь что-то есть».

— Что именно?

Мысли Элизабет, Екатерины Алексеевны и Владимира Николаевича слились в одном возгласе.

— Рычаг.

— Так поверни же его, — не выдержала француженка.

— Повернул.

— И что?

— Ничего.

И вновь пустота во взглядах. Зловещая, терзающая душу тишина, тяжёлые, похожие на приговор вздохи. Думать, думать — стучало в висках, заставляя сопоставлять мысли с достигнутым.

Прошло какое-то время, прежде чем Элизабет решилась начать рассуждать вслух.

— Такое ощущение, будто мы опять что-то упустили, точнее сказать, забыли о чём-то таком, о чём забыть не должны были ни в коем случае.

— Что вы имеете в виду?

Сконцентрировав внимание на словах француженки, Владимир Николаевич, глянув на Илью, перевёл взгляд на камин.

— Должна быть плитка, с обозначением имени человека, о котором мы не удосужились не только упомянуть, но и вспомнить. Человеку тому отведена роль главного ключа, без которого тайник не откроется никогда.

— Но ведь мы нашли всех указанных в схеме глав семейств.

— Тем не менее.

Профессор, повернув голову, глянул на жену.

— Чего молчишь, Екатерина? По глазам вижу, есть в мыслях нечто такое, в чём не уверена, но гложет.

— Верно. Уверенности никакой. Зато есть ощущение, что что-то подталкивает Лизу сделать главный в её жизни шаг.

Развернувшись лицом к столу, Екатерина Алексеевна провела рукой по плиткам так, словно совершала обряд, который мог помочь определить направление рассуждений.

— На плитках нанесены только мужские имена. Ни единого женского. В то время, когда без женщин род Соколовых не мог состояться в принципе. У ловчего Ивана жена вместе с мужем являлась основательницей фамилии. Прадед Элизабет, задумывая тайник, не мог не помнить о тех, кому был обязан всем, и в первую очередь своим рождением. Будучи человеком организованным и, конечно же, религиозным, он не мог не увековечить прапрабабушку, как увековечил основателя рода — Ивана Соколова. Исходя из вышесказанного, вывод напрашивается сам собой, — Шерше ля фам, господа! Ищите женщину!

— Ищите женщину? — воскликнул профессор. — Верно! Надо искать женщину! Ну, ты Екатерина, даёшь — гений, да и только!

Поиски недостающей плитки заняли не больше трёх минут. Как и предполагалось, та оказалась рядом с той, на обратной стороне которой значилось имя Ивана Соколова.

— Знакомьтесь, молодые люди! — убирая в сторону лупу, произнёс Владимир Николаевич. — Перед вами символ рода Соколовых — визитная карточка Пелагеи Анисимовны — жены Ивана Соколова, царского ловчего, положившего начало знаменитому на всю Русь роду Соколовых. Родилась в 1649 году, умерла в 1702.

— В один год с мужем, — подхватила слова профессора Элизабет. — Что лишний раз доказывает, что люди жили в состоянии неразделимой любви.

Взгляд Владимира Николаевича на Элизабет не был удивлённым, в большей степени напоминал вздох восторга, чем любопытство.

— Прожив жизнь, Пелагея и Иван оказались не в состоянии воспринимать будущее друг без друга. Не знаю, как вы, а я им завидую. Не потому, что умерли в один год и, возможно, в один день. Завидую потому, что жизнями своими заложили фундамент собственной будущности. Настолько сильна была вера в родную кровь, что путь длинною в четыре столетия не только не ослабил жизненный потенциал, но и перерос в возможность одержать победу над вечностью и перерасти в преемственность поколений.

— Простите, — голос всё ещё пребывающего на лестнице Ильи заставил всех троих вздрогнуть, — что отрываю вас от столь серьёзных рассуждений, но мне кажется, что я нащупал ещё один рычаг.

Элизабет и Владимир Николаевич, как по команде, кинулись к камину.

К тому времени внутри того что-то заскрежетало. Левая часть начала отходить в сторону, образовав проём шириной не больше полуметра.

— Ну вот, молодые люди, — дождавшись, когда Илья покинет стремянку, профессор, приблизившись к открывшемуся пространству, заглянул внутрь, — перед вами дорога в прошлое. Можете войти. Однако, прежде чем сделаете это, помните — пролететь вихрем, не значит достичь цели. Создать своё, чтобы ваши правнуки когда-нибудь так же, как вы сегодня, колдовали над задачей предков, и есть познание жизни.

Богданов словно окаменел. Показывая француженке глазами на проход, он как бы говорил: «Ну, давай же, иди. Ты так долго об этом мечтала».

Элизабет, подойдя к камину, собралась было войти в образовавшийся проход, но в последний момент, раздумав, сделала шаг назад.

— Я боюсь.

— Боишься? — Илья, не понимая, чего именно боится француженка, отстранив ту, заглянул внутрь камина. — Там внутри никого нет.

— В том-то и дело, что нет. Я это чувствую.

— Столько лет было, и вдруг нет?

— Не знаю. Но мне почему-то кажется, что тайник пуст.

— Так! — подойдя к Элизабет, Владимир Николаевич, взяв за плечи, развернул к себе лицом. — В вас, уважаемая, живёт страх оказаться слабее, чем вы есть на самом деле. Вы сами его в себе вырастили. Теперь же, когда пришло время избавиться, страх этот цепляется за всё, что можно зацепиться. Сделайте шаг, войдите в тайник. Увидите то, о чём думали, о чём мечтали, и боязнь исчезнет сама собой.

Растерянность на лице француженки заставила профессора перевести взгляд на жену.

Екатерине Алексеевне ничего не оставалось, как развести в стороны руки.

— Если Лиза не в состоянии преодолеть страх, ей надо помочь. И сделать это должен Илья.

Заглянув внутрь камина, Богданов перекрестился. Он успел настроить себя на преодоление барьера между прошлым и настоящим, как вдруг раздавшийся за спиной возглас Элизабет, заставил замереть.

— Не надо. Я сама.

Не обращая внимания на недоумённый взгляд Богданова, француженка, дождавшись, когда тот отойдёт в сторону, вошла внутрь камина.

Владимир Николаевич, подойдя к жене, обнял ту за плечи.

— Наслаждайся, дорогая. Мы присутствуем при рождении мгновения вечности. Ещё минута, и взору нашему предстанет то, что когда-то дышало дымом Отечества, тем самым, что, по утверждению поэта, был столь сладок и приятен.

— Не предстанет, — чуть слышно проговорила Екатерина Алексеевна.

— Что значит не предстанет? — не понял Владимир Николаевич.

— То значит, что тайник пуст.

— Как это пуст?

— Очень просто. Кто-то забрал реликвии до того, как Элизабет было сообщено про завещание.

Владимир Николаевич попытался заглянуть жене в глаза.

— Знаешь или предполагаешь?

— Чувствую? — произнесла та, глядя в пустоту открывшегося перед взором пространства.

Владимир Николаевич собрался было привести десятки доводов по поводу того, что внутреннее состояние человека объясняется целым рядом причин, но, заглянув в глаза супруги, предпочёл не вдаваться в полемику, тем более что всё в скором времени должно было разрешится.

Прошло чуть больше двух минут. Элизабет всё ещё находилась внутри камина.

С одной стороны, данный факт радовал, с другой настораживал. Тишина, отсутствие возгласов восторга создавали ощущение нервозности.

— Может, стоит проверить? — не выдержал Илья.

— Подождём, — подал жест Владимир Николаевич.

Ждать пришлось недолго. На вышедшей из тайника Элизабет не было лица.

— Что? — не дожидаясь, когда француженка присядет на край дивана, воскликнул Илья.

— Ничего, — проговорила та и чуть ли ни ничком упала на диван.

— Воды! — вскрикнула Екатерина Алексеевна.

Подскочив, она приподняла голову Элизабет и несколько раз ударила ладонью по щекам.

Элизабет, отрыв глаза, устало улыбнулась: «В тайнике ничего нет».

Со стаканом воды в руке профессор входил в комнату, когда Элизабет рыдала навзрыд.

Екатерина Алексеевна, прижимая голову француженки, проводила рукой по волосам, приговаривая: «Ничего. Всё образуется. Найдутся твои реликвии. Никуда они не денутся».

Владимир Николаевич оглянулся. В комнате не было Ильи. Поняв, что тот решил убедиться в отсутствии содержимого тайника, профессор собрался было последовать его примеру. Передав стакан с водой жене, он даже успел включить принесённый с кухни фонарик, как вдруг из темноты проёма появилась сначала голова Богданова, затем он сам.

— Пусто, — произнёс Илья. — Были сокровища и сплыли. Кто-то побывал здесь до нас. И судя по тому, в каком состоянии находятся стеллажи, произошло это лет десять назад.

— Стеллажи? Какие стеллажи? — переспросил Владимир Николаевич.

— На которых расставляют коробки для хранения. Пыли на полках в сто слоёв, в местах же, где хранились вещи, намного меньше. Кроме того, можно различить следы.

— Так, — присев на край стула, многозначительно проговорил профессор. — Ночь восторга переходит в рассвет разочарования. Интересно знать, кто и когда смог открыть тайник.

— В 1985 году, — как бы, между прочим, произнесла Екатерина Алексеевна, повергнув всех в состояние недоумения.

У Элизабет слёзы высохли сами собой.

Владимир Николаевич, выпучив глаза, открыл рот. Не зная, что сказать, остался сидеть в кресле с видом полного отсутствия мыслей.

Илья, стоя у стола, вцепился в край, будто боялся, что ноги не выдержат, а значит, придётся опуститься на пол.

— Ты, Владимир, тогда был с экспедицией в Туркмении, — стараясь говорить уверенно, чтобы уверенность передалась остальным, произнесла Екатерина Алексеевна. — Я почти месяц со студентами пробыла в лагерях на Волге. Возвратившись домой, поначалу не обратила внимания, что пол весь покрыт пылью, в то время, когда вокруг камина и в коридоре тщательно вымыт. Я, безусловно, всё проверила. Ни тебе следов хождения по квартире, ни следов поисков. Знай я тогда, что внутри камина спрятаны сокровища, я, конечно, бы обратила внимания и на плитки, и на место, где открывается проход, но мне в голову не могло прийти, что кто-то проявляет к нашей квартире особый интерес. Поднимать шум не стала. Факт ограбления отсутствует, стало быть, предъявлять что-либо некому.

— Почему об этом ничего не знаю я?

Владимир Николаевич явно был поражён, узнав то, что кто-то побывал в его доме и даже смог разгадать секрет камина, поэтому выглядел растерянным настолько, что на какое-то время забыл о присутствии в комнате Ильи и Элизабет.

— Потому, что забыла рассказать, — отвечая на возмущённый взгляд мужа, произнесла Екатерина Алексеевна. — Помнила, помнила и забыла. Ты приехал в конце октября. Случилось же это в августе. За два месяца в памяти и не такое могло стереться.

— И когда же ты вспомнила?

— Когда Лиза начала рассказывать про завещание и фамильные драгоценности.

— Ну, ты даёшь, — вздохнув, профессор провёл пятернёй по волосам. — Столько времени молчать.

— А что я должна была сказать? Что по возвращении домой обнаружила отсутствие вокруг камина пыли. Ты бы первый на смех поднял.

— Что, верно, то, верно. Фактов ограбления нет, стало быть — показалось.

Повисшее в тишине ночи напряжение стало свидетелем того, что на смену разочарованию пришло время пережить утрату надежд и мечтаний.

Как не крути, в душе каждый надеялся, что станет свидетелем возрождения чудес, тех, что, прожив девять жизней, должны были появиться на свет вновь. Такое даётся один раз, да и то избранным судьбой, по велению душ тех, кто, создавая эти самые чудеса, наказал тем жить вечно.

Открыть дверь в прошлое! Может быть что-то более величественное? Если только побывать в будущем!

Прошлое же жило в камине обычного Петербургского дома среди обычных людей. Греясь одним теплом, слушая одну тишину, они должны были сродниться и, возможно, сроднились бы. Не представилось случая познакомиться лично. И всё по вине судьбы.

Правду говорят, всё в этом мире относительно. Не бывает так, чтобы переживания и ожидания обходились без страданий, как и разочарование не может быть испытано, минуя время надежд. Утратилась возможность найти что-либо или познать кого-либо, прими утрату такой, какая та есть, ибо не ведает судьба такого понятия как жалость. И всё потому, что души у неё тоже нет.

Прокравшийся сквозь дверь звонок будильника поначалу лишь только тренькнул, после чего, вспомнив, что люди сами попросили разбудить их, зазвенел так, что стало ясно, этот не отстанет, будет орать до тех пор, пока человек сам своею же рукою не заставит его замолчать.

— Утро! — кинув взор на окно, проговорил Владимир Николаевич. — Жизнь начала новый разбег. Бежать следом, догоняя других, или плыть по течению в надежде, что когда-нибудь волна прибьёт к берегу? Решение должен принять каждый.

— Ты это к чему?

Голос Екатерины Алексеевны прозвучал подобно будильнику.

— К тому, что мы на пороге дня утраченных надежд. Завтра наступит новое утро, и мы вновь начнём восхождение к вершине грёз и ожиданий.

— Ты забыл про вывод.

— Вывод? — озарившее лицо профессора улыбка заставила улыбнуться остальных. — Вывод может быть один — следует жить. Не прозябать, не существовать, не соизмерять время с потерями, а искать, бороться и побеждать. Только в случае полного неповиновения судьбе у человека появляется шанс доказать, что он и есть вершитель перемен. Остальное есть приходящее, как, впрочем, и уходящее тоже. Главное наслаждение из отведённого человеку времени- уметь постичь мгновение. Точнее будет сказать, уметь им насладиться, ибо из этих самых мгновений и состоит то, ради чего надлежит жить.

— Интересно знать, — глянув на мужа удивлённым взглядом, чуть слышно произнесла Екатерина Алексеевна, — ради чего живёшь ты?

— Ради тебя, дорогая, — подмигнув Илье, Владимир Николаевич встал и, подойдя к жене, обнял ту за плечи. — А ещё ради того, чтобы заработать денег на собачонку и новый телевизор. Всё остальное у нас есть. Кроме коньяка, конечно.

— Какой коньяк, когда за окном утро? — сделала изумлённое лицо Екатерина Алексеевна.

— В том то и дело, что утро. Самое время выпить за возрождение надежд.

Глава 7

Властелины мира

День начался с сюрприза, который поразил Богданова нисколько не меньше, чем тот, что произошёл накануне. Перед отъездом в аэропорт, француженка, улучив момент, заявила, что ей необходимо возвратиться в Париж.

Понимая, что выяснять причину быстрого расставания бессмысленно, Богданов решил поинтересоваться, какие у француженки планы на будущее.

— Для начала займусь делами личного характера. Затем начну искать ответ на вопрос, кто первый сумел разгадать код завещания, отец или дед? По большому счёту разницы никакой. Вопрос только в том, как распорядились реликвиями?

— Думаешь, продали?

— Исключено. Ни отец, тем более дед на такое не решились бы. Скорее всего, перепрятали.

— Зачем? Столько лет хранилось в неприкосновенности, и вдруг такой риск?

— Причин могло быть две. Первая — кому-то стало известно про местонахождения тайника. Вторая — угроза жизни отцу. Почувствовав приближение смерти, тот решил перепрятать тайник, доверив сохранность человеку, который должен был передать мне.

— Должен был, но не передал? Почему?

— Не знаю. Может, не был уверен в том, что я того заслуживаю. Может, смутило то, что я Лемье, а не Соколова. Отец наверняка ввёл человека в курс условий завещания.

Прибыв в аэропорт, Илья решил просмотреть поступившие на мобильник звонки, которых оказалось более двадцати. Половина была отправлена с телефона Рученкова.

Интригующая любопытство настойчивость не могла не иметь серьёзных оснований, что и навело на мысль — позвонить Виктору прямо сейчас.

Руча ответил быстрее, чем ожидал Илья.

— Ты почему отключился?

— Чего звонить, когда всё в порядке.

— Судя по интонации, не настолько, чтобы жизнь казалась праздником. Ты где?

— В Питере в аэропорту.

— Когда прилетаешь в Москву?

— Через два с половиной часа.

— Француженка рядом?

— Нет.

— Говорить можешь?

— Недолго.

— Тайник нашли?

— Нет.

— Точно?

— Точнее не бывает.

— Тогда слушай и запоминай. Ребята из Питера засекли за вами хвост. И не один. Кто такие, объясню при встрече. Я попросил нейтрализовать. На каком-то этапе удалось, но дом на Гороховой вы засветили. Что касается квартиры, ответ неоднозначный. Скорее нет, чем да.

От последних слов внутри у Ильи похолодело.

«Если тем, кто следил, удастся узнать, в какой квартире я и Элизабет провели ночь, можно представить, под какой пресс попадут Исаевы».

Витька тем временем продолжал удивлять: «Теперь о француженке. Здесь, друг мой, такие дела творятся, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Специальный отдел ФСБ на ушах стоит».

— А почему этот самый отдел не удосужился обратить внимания на француженку до того, как мы отбыли в Петербург?

— Вели с самого начала. Потом нарисовался ты, и работы стало вдвое больше.

— Откуда знаешь?

— Оттуда, откуда про следопытов.

— Не понимаю. О тайнике прадеда знали трое: я, Элизабет и ты.

— А никто про тайник и не говорит. ФСБ до сих пор думает, что француженка приехала в Россию для того, чтобы познакомиться со своей исторической Родиной.

— В таком случае я ещё больше отказываюсь понимать.

— Естественно, потому как проблема не в Элизабет, не в завещании прадеда и даже не в тайнике. Виновником переполоха является дед француженки.

— Дед?

— Да, Иван Андреевич Соколов. Сын того самого Андрея Соколова, который устроил проверку на прочность сыну, внуку и, как теперь выяснилось, правнучке тоже.

— Причём здесь дед, когда тот давно на том свете?

— Об этом расскажу при встрече. Единственное, что могу пообещать, так это впечатления. Уверяю, таковых будет столько, что волосы не только на голове, на заднице дыбом встанут.

Последней фразе суждено было стать пиком охватившей Илью интриги. Минуту назад тот представить себе не мог, что обычный телефонный звонок способен столь рьяно начать трепать нервы.

Богданов собрался было задать Руче пару наводящих вопросов, чтобы спровоцировать того на уточнение деталей, но помешало появление Элизабет.

Успел произнести: «Отбой связи. Жди возле справочной.» Богданов поспешил выключить телефон, при этом не забыв изобразить мину отсутствия интереса ко всему, что происходило вокруг.

По прибытии в Москву Элизабет попросила проводить до такси.

Илья предложил довезти, уточнив, что его приедет встречать друг.

Француженка отказалась, аргументировав, что хочет побыть одна.

На привокзальной площади прежде, чем сесть в машину чмокнула Илью в щёку и, лукаво улыбнувшись, произнесла: «Спасибо. Жди звонка».

Из выхлопной трубы такси вырвалась струйка дыма.

Француженка исчезла точно так же, как когда-то исчезала в Ялте. Разница была лишь в том, что там она не удосужилась попрощаться, здесь же поцелуй и пара ничего не значащих слов.

«Похоже у мадам в крови исчезать без обещаний дать о себе знать,» — подумал Богданов.

Глядя вслед удаляющемуся такси, Илья не сразу расслышал собственное имя.

Из приоткрытой дверцы остановившегося рядом «Volvo» вынырнула голова Виктора.

— Садись. Здесь частникам остановка запрещена.

Какое-то время ехали молча.

Илья думал о своём.

Рученков, видя, что тот не в духе, решил оставить выяснение причины на потом. Наблюдая за Элизабет и Богдановым с момента появления тех в аэропорту, Виктор всегда был рядом. И только, когда стало ясно, что дело идет к расставанию, поспешил к машине, благо та была припаркована в двух шагах от входа в здание аэропорта.

— Ну, что поговорим? — дождавшись, когда Илья начнёт обращать внимание на пробегающие мимо автомобили, произнёс Руча, перестраиваясь в крайний правый ряд.

— Поговорим, — согласился Богданов. — Только не на ходу. Информация лучше воспринимается, когда смотришь собеседнику в глаза, а не на пролетающие за окном столбы.

— Как скажешь, — цокнул языком Виктор, надавив на педаль газа.

Машина, подобно спринтеру, прижавшись к асфальту, стартанула так, что Илья вынужден был схватиться за подлокотник.

— Осторожнее! Мне с недавнего времени жизнь стала дорога вдвойне.

— С чего это вдруг?

— С того, что куда не сунься, одни сюрпризы.

— Что правда, то правда, — вынужден был признать правоту слов друга Виктор. — Сказать честно, меня так и подмывает начать удивлять.

Вдоль дороги замелькали огни придорожных ресторанов.

Выбрав, возле которого было меньше всего автомобилей, Виктор направил «Volvo» к крыльцу.

Расположившись за дальним от входа столиком, друзья заказали по чашке кофе и сэндвичу.

— С чего начнём? — произнёс Рученков, дождавшись, когда официантка, расставив на столе чашки, предоставит возможность остаться наедине.

— Сначала, — не задумываясь, ответил Илья

— Сначала чего, вашего прибытия в Петербург или всей истории в целом?

— Всей. Так будет легче войти в курс.

— Отлично, — сделав глоток, Виктор посмотрел на Илью с таким видом, будто собирался проделать фокус. — Разговор предстоит долгий, но интересный. Чтобы включиться, представь, что ты в тридцатых годах прошлого столетия. Так будет легче воспроизвести в памяти всё, что знаешь о дедушке Элизабет.

— Только то, что, будучи сыном одного из самых богатых и знаменитых промышленников того времени, не уехал вместе с родителем за границу по причине увлечения научной деятельностью. Так считает Элизабет.

— Обоснованно. И что особенно важно, не преувеличенно. Из-за того, что сын отказался от предложения переехать жить за границу, отец не рискнул доверить отпрыску фамильные ценности, боясь, что тот спустит всё на науку. Завещая реликвии правнукам, прадед Элизабет освободил наследника от груза ответственности, полагая, что этого самого груза у того будет столько, что жизни не хватит, чтобы донести до цели. К тому же, если учесть, какое тогда было время, у старика не было выбора. Его ждала чужая страна, чужие люди, мысли и те со временем могли стать чужими.

Поэтому Андрей Соколов и принял нестандартное во всех отношениях решение. Здесь надо заметить, что отец до последнего дня не прекращал помогать сыну. Делал он это через бывшего управляющего делами, Сергея Александровича Ростовцева, который остался жить в России. Именно ему Соколов — старший поручил следить за отпрыском.

Ростовцев оказался человеком порядочным. Наказ выполнял с честью, за что дети его после смерти знаменитого промышленника получили приличное по тем временам вознаграждение.

— И что в этом удивительного? — не понимая, к чему подводит его Рученков, решил поторопить друга Илья.

— Не спеши, — осадил Виктор. — Без отклонений от темы история может показаться неполной, в отдельные моменты и того хуже, неправдоподобной.

Пригубив кофе, Рученков зачем-то заглянул в чашку, после чего, подняв голову, глянул в глаза Илье.

— Ты вообще знаешь, чем занимался Иван Соколов?

— Электричеством.

— Электричеством в те годы занимались многие. Многие добивались выдающихся успехов. О ком-то нам рассказывали учителя, кое-что знаем из учебников. При этом никто и никогда не слышал об учёном по имени Иван Соколов.

Нутром почувствовав, что рассказ Витьки дошёл до главного, Богданов попытался вспомнить всё, что француженка говорила о деде. Из памяти удалось извлечь только: когда родился, чем занимался и когда умер.

«А ведь это её дед. Элизабет обязана была знать больше, чем о прадеде. Умолчала или не посчитала ненужным? Скорее не хотела заострять внимания».

Задумавшись, Илья не сразу понял смысла заданного Виктором вопроса.

— Ты когда-нибудь слышал об учёном по имени Никола Тесла? — вынужден был повторить вопрос Рученков.

— Ты что меня за идиота держишь? — взорвался Богданов, — Никола Тесла — эпоха! Явление в научном мире, сравнить которое можно только с Эйнштейном.

— А о причастности «эпохи» к тунгусской катастрофе тебе что-нибудь известно?

— Частично. Существует мнение, что не было никакого метеорита. Что якобы Тесла проводя опыты по передачи электроэнергии на расстояние, сумел создать что-то вроде гигантской молнии.

— А известно ли вам, господин бизнесмен, что существовал ещё один Тесла, в отдельных моментах превзошедший своего современника.

— Как это?

— Очень просто. Об учёном из Сербии знал весь мир. В то время, когда об Иване Андреевиче Соколове знал узкий круг людей.

Пробежавший по спине холодок заставил Богданова поддёрнуть плечами, отчего создалось впечатление, будто человека прошила нервная дрожь.

— Дед Элизабет — учёный, превзошедший Тесла? Не может быть!

— Ещё как может. Скажу больше — жизнь Соколова как учёного прошла под строгим контролем Берии. И хочешь знать почему?

— Почему?

— Потому, что Соколов сумел создать оружие, в основу которого легло учение серба насчет беспроводной передачи электроэнергии на расстояние, превышающее тысячи километров.

Виктор, взяв в руки чашку, хотел было сделать глоток. Но, найдя на дне только чернеющую разводами гущу, продолжил говорить так, будто хотел донести до сознания Ильи тайну, в которую сам верил с трудом.

— Благодаря изобретению Теслы, в мире могло наступить двоевластие. Если бы русские смогли договориться с американцами, неизвестно как сложилась бы история мира вообще.

— И что же помешало?

— Ни что, а кто? Гитлер. Развязав мировую войну, тот, сам того не подозревая, заставил Теслу заняться разработкой оружия, способного уничтожить любое государство в любой точке мира без единого выстрела. Осознав, что может произойти с миром, попади изобретённое им оружие не в те руки, Никола в один день прекратил проведение опытов. Всё, что было наработано годами, спрятал так, что по сей день неизвестно, где, куда и кому он передал архив.

— Причём здесь Соколов?

— Притом, что дед Элизабет, узнав про выходку Теслы, часть материалов сжёг, часть спрятал. Куда? Не знает никто.

— Подожди, подожди. Пять минут назад ты говорил, что работы Соколова проводились под контролем Берии.

— Говорил. И от слов своих не отказываюсь. Тем не менее Соколов сумел перехитрить всех, включая Лаврентия Павловича.

— Представляю, в каком бешенстве находился Берия.

— Приплюсуй ещё то, что за год до этого в СССР приезжал Тесла, который вместе с Соколовым и отцом атомной бомбы, господином Оппенгеймером, три недели провели на даче у Берии, сам понимаешь, что на судьбе деда Элизабет можно было ставить крест.

— Тесла и Оппенгеймер приезжали в СССР?

— По приглашению Лаврентия Павловича.

— Но каким образом Берии удалось уговорить приехать в страну советов двух самых крупных учёных, да ещё из самой Америки?

— Об этом история умалчивает. Известно лишь то, что провал операции послужил возникновению разногласий между Сталиным и Лаврентием Павловичем. Впоследствии последнему инкриминировали предательство, что в итоге привело Берию к расстрелу.

— Подожди, — Богданов подал жест, означающий, что необходимо время, чтобы всё обстоятельно осмыслить. — Соколов и Тесла, обсуждая возможности изобретённого ими оружия, договорились не доводить дело до конечного результата?!

— Мало того, была определена дата, когда и тот, и другой должны были сделать то, что они сделали.

За столом, словно по велению волшебства, возникло безмолвие.

Богданов представить не мог, что пришлось пережить Соколову с момента, когда тот решил уничтожить документы, касающиеся нового вида оружия. Пытки, издевательство, унижение и как итог — смерть.

«Во имя чего? Во имя страны советов? Нет. Во имя жизни на земле! Ещё один ловчий, сумевший поймать своего сокола! Нет, в этом, несомненно, что-то есть».

— Ну что? Переварил? — прервал размышления Ильи Виктор.

— Переварил.

— В таком случае продолжим. Сказать, что документы не искали, означает не сказать ничего. НКВД перерыло всё, что можно было перерыть. Допрошены были все, кто знал Соколова. Люди сутками просиживали в НКВД, рискуя остаться там навсегда. Бесчинствуя, Берия подписывал ордера на аресты не глядя. Через неделю счёт арестованных перевалил за два десятка. Сколько полетело голов, в том числе больших начальников, невозможно представить.

— А что стало с сыном Соколовых?

— Друзья устроили так, что мальчишка оказался в одном из таёжных посёлков в Сибири, где под чужим именем и фамилией прожил одиннадцать лет. Окончив школу, вернулся в Москву. Поступил в институт. Учёба в аспирантуре, защита кандидатской, докторской.

По тому, как Рученков плавно перешёл от отца к сыну, Илья понял, ещё минута, и тот поведает о чём-то таком, что приведёт его в состояние растерянности, как это получилось с рассказом о Берии, о деде Элизабет, о связи того с Николой Тесла.

— Не хочешь ли ты сказать, что Александр Соколов пошёл по стопам отца?

— Не только пошёл, но и преуспел настолько, что вплотную приблизился к достижениям Теслы. Кстати, ты знаешь, какая была тема докторской диссертации Соколова?

— Откуда?

— «Передача токов высокой частоты на расстояние в тысячу и больше километров, посредством эфирных вихревых колебаний при использовании резонансной системы между электрическим полем Луны и Земли.» Теме этой Тесла посвятил десять лет.

— Не означает ли это, что дед Элизабет передал документы сыну? Тот, желая продолжить дело отца, нашёл пути достижения вершины, которая в силу определённых историей причин не захотела покориться родителю, а ещё ранее Николе Тесле?

— Чем подписал себе смертный приговор.

— Но это же рок какой-то. Сначала прадед решает передать реликвии рода не сыну, а живущим в двадцать первом веке правнукам. Затем дед поступает так же, но уже с ценностями, стоимость которых несоизмерима с деньгами. Проходят годы, и теперь уже Соколову — младшему выпала честь выбирать между жизнью и смертью. Вопрос: «Что заставляло людей противопоставлять себя здравому смыслу»?

— Здравый смысл и заставлял. Иначе зачем было вынимать из тайника спрятанные там бумаги?

— Что? — изменившись в лице, Илья, сам того не замечая, начал привставать со стула. — Не было в тайнике никаких бумаг.

— Ты так считаешь?

Илья хотел было возразить. Не позволила неуверенность в том, что в Питере всё было доведено до конца. Тайник, в котором, как ни странно, не оказалось ничего, не только не давал покоя, но раз за разом заставлял возвращаться к пережитому, сопоставляя действия участников ночного «кошмара», включая себя самого.

Впервые за всё время разговора Богданову захотелось поделиться пережитым. Мешало данное француженке слово «забыть про всё».

— А ведь ты прав, Соколов — старший не мог не знать, куда отец спрятал реликвии предков. Исходя из надёжности, он не только нашёл тайнику другое применение, но и лично передал завещание жене, что очень похоже на характер Соколовых: всегда во всём искать рациональное зерно.

— А Элизабет?

— Что Элизабет?! Знает ли значимость хранившихся в тайнике документов? Вряд ли. Разбираться в украшениях, картинах, иконах это одно, а здесь уже совсем другое. Что касается токов высокой чистоты, эфирных вихревых колебаний, тут необходимо иметь, если не призвание, то хотя бы техническое образование.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно.

— В таком случае вынужден поставить вас, господин Богданов, в известность, что по роду деятельности Элизабет — учёная. Занимается токами высокой частоты. Профессионал высочайшего класса. Преподавала в институте Страсбурга, в котором когда-то учился Тесла.

От удивления у Богданова отвисла челюсть.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

Понимая, что реакция его, как и он сам, выглядит смешным, Илья, представив Элизабет в огромной, похожей на спортивный зал лаборатории, напичканной разного рода оборудованием, от которого, подобно молниям, разлетаются электрические разряды, расхохотался.

— Элизабет- учёная!

Достав из внутреннего кармана пиджака бумажник, Виктор вынул пару фотографий.

— Фото из статьи, в которой чёрным по белому написано: «Элизабет Лемье — надежда французской науки». Там, где дама в защитных очках, значится: «Лемье — властелин мира».

— Хватит, — отложив в сторону фотографии, произнёс Илья.

Понимая раздражённость друга, Виктор, ни слова не говоря, встал и, выйдя из-за стола, направился к стойке бара. Обратно возвратился с бутылкой пива. Поставив перед Ильёй, занял прежнее место.

— Выпей. Говорят, помогает.

Взяв в руки бутылку, Богданов на одном дыхании вылил в рот половину.

— Последний сюрприз или будут ещё?

— Тебе мало?

— В самый раз.

Подняв бутылку на уровень глаз, Богданов словно сравнивал, осилит вторую половину или нет. Затем последовали булькающие звуки, и некогда гордо носящая звание «пиво» бутылка превратилась в стеклянную тару.

В унисон действиям друга Виктор, не дожидаясь, когда Илья обретёт дар речи, произнёс:

— Ну что перейдём к обсуждению?

— Перейдём, — проговорил в ответ Богданов.

— Случись тебе оказаться на месте Элизабет, какими бы выглядели твои действия?

Ожидая, чего угодно, но только не такой постановки вопроса, Илья поморщился.

— Предпринял попытку отыскать бумаги деда.

— А как быть с отцовскими? Результаты исследований отца тоже исчезли.

— Как?

— Очень просто. За три дня до гибели Александр Соколов вывез из лаборатории всё, что имело отношение к новому виду оружия.

— Ты же уверял, что сюрпризов больше не будет.

— То не сюрприз. То дополнение.

— Какая разница? Там, где хранятся документы деда, спрятаны работы отца.

— И где они спрятаны?

— В тайнике прадеда.

— Логично, — Виктор, заглянув в стоявшую посреди стола пустую бутылку, отодвинул ту в сторону, — Осталось выяснить, где находится тайник.

— Для того, чтобы знать, где находится тайник, придётся посетить Францию.

Взяв в руки снимки, Илья, демонстративно перевернув их изображением вверх, разложил подобно пасьянсу.

— Вопрос не по существу, ведь Элизабет летит в Париж. Без неё я не вправе что-либо предпринимать.

— И ты в этом дал ей слово?

— Да. Учитывая, что я во всей этой истории ноль без палочки. Констатация факта по поводу отсутствия реликвий произведена, о чём я готов засвидетельствовать письменно.

— И как отреагировала на это Элизабет?

— Поначалу удручающе. Потом немного отошла. Чуть позже соизволила поделиться предположением по поводу допущенной ею ошибки при расшифровке завещания.

— Выходит, француженка не сдалась?

— Сдалась? Ха-ха! Будет идти до конца.

— Если так, то не возникало ли у тебя ощущение, что Элизабет чего-то не договаривает?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что тебя использовали.

— Не понял?

— Француженка изначально не хотела выдавать место хранения тайника. К тебе обратилась для того, чтобы отвести угрозу от себя. Ты в Москву. Она в Париж, чтобы вернуться в другом обличии, под другим именем.

Илья, сбросив тень обречённости пожизненно нести крест причастности к тайне рода Соколовых, поднял глаза на Рученкова.

— Так и есть. Элизабет вернётся в Россию под другим именем.

— Цель?

— Отыскать тайник.

— И документы тоже?

— Если те в тайнике.

— А как насчёт интересов страны? Иван и Александр, как не крути, — граждане России. В России родились. В России получили образование.

— И преждевременную смерть.

— Издержки политики как внутренней, так и внешней. Не пойди Иван против закона, то могло бы многое сложиться по-другому.

— Нам с тобой не родиться, не жениться, не рожать детей, и не жить вовсе, — не дал договорить другу Илья. — Спасибо Николе Тесла, Ивану и Александру Соколовым, вовремя спохватились. Оппенгеймер — отец атомной бомбы остановиться не смог, и каков результат?! Хиросима, Нагасаки стёрты с лица Земли вместе с сотнями тысяч жизней. Как тебе такая перспектива?

— Вопрос некорректен потому, как отдаёт демагогией. Мы обсуждаем судьбу отдельно взятого человека.

— Пока я только вижу обеспокоенность по поводу исчезнувших бумаг.

Рученков кашлянул так, словно слова застряли в горле, а значит требовалось те пропихнуть.

— Вдумайся, что будет, если документы окажутся в руках авантюристов.

— А в чьих руках они должны оказаться?

— Людей, которые знают, как ими распорядиться.

— Которыми руководят те же авантюристы.

— Илья! — лицо Виктора сделалось багровым, — речь идёт о судьбе России. Как и о судьбе Лемье тоже.

Богданов напрягся:

— Ты это сейчас к чему сказал?

— К тому, что за француженкой установлена слежка. И не какими-нибудь там доморощенными любителями приключений, а профессионалами высочайшего класса. Люди, взявшие на контроль передвижения Элизабет, есть те самые волки, у которых имеются деньги, власть и, что особо важно, уверенность в том, что выше их только боги.

— Француженка взята в разработку по поводу реликвий или по поводу документов?

— Не знаю. Для ситуации, в которой оказалась Лемье, а с недавнего времени и ты, это непринципиально. Главное, что вы оба под колпаком.

Последняя фраза подействовала на Илью отрезвляюще. Если до этого выданная Виктором информация выглядела как игра в шпионы, то после слов — «под колпаком» по спине побежали мурашки страха.

— Их «Мерседес» крутился возле «Покровских ворот»?

— И в Питере тоже. Звонок! Система начала набирать обороты!

— Если так, то, как же твоим людям удалось нейтрализовать систему?

— При помощи работников ГИБДД. До того, как вам войти в дом на Гороховой, столичных гостей задержала патрульная машина. Пока проверили документы, пока пробили тачку на случай угона, вы растворились в проходном дворе. Людям из «Мерседеса» пришлось докладывать начальству по поводу потери объекта. Кстати, друзьями из Питера была отмечена ещё одна весьма значимая деталь.

— То, как Элизабет ориентировалась в незнакомом городе?

— Ты тоже это заметил?

— И даже осмелился поинтересоваться.

— И что она ответила?

— Что знает наизусть все соприкасающиеся с Гороховой улицы. Что изучила не только проезды, но и места, где можно пройти пешком.

— А зачем ей это понадобилось?

— Чтобы в неподходящий момент не оказаться в тупике.

— В тупике?

— Да. В прямом и переносном смысле. За последние полтора года Элизабет посетила Петербург дважды. Один раз в составе туристической группы, второй как участник научной конференции.

— С тобой получается третий.

— Получается так.

— А по поводу брата что-нибудь говорила?

— Только то, что ни в Москве, ни в Питере на глаза не попадался.

— Ошибаетесь, господин Богданов. Жак Лемье нанял частного сыщика, которому было поручено привлечь к работе столько людей, сколько тот посчитает нужным.

Дверь в кафе хлопнула непривычно тихо, словно кто-то, опасаясь вспугнуть разговор, придержал ту ногой.

Тем не менее скрипа хватило, чтобы заставить Илью и Виктора обернуться.

Последовал обмен взглядами, пожатие плечами и не свойственная прежней свободе общения настороженность.

Двое парней, не проявляя интереса к посетителям, прошли к стойке бара.

Через минуту к ним присоединился третий. Взяв по банке пива, все трое направились в сторону столика, за которым сидели Илья и Виктор.

Настораживало не то, что парни выбрали ту часть кафе, где свободным был только один столик. Дерзость в действиях была написана у парней на лицах.

— Кажется, вечер перестаёт быть дружелюбным, — произнёс Богданов.

Правая рука Виктора потянулась к бутылке.

— Спокойствие и только спокойствие.

Переданная от взгляда Рученкова напряжённость заставила Илью перейти к мобилизации уверенности. Сидя к выходу спиной, он мог контролировать происходящее лишь через отражение в стекле. Отсутствие информации порождало неуверенность и вместе с ней напряжённость в действиях.

Похлопав рукой по внутреннему карману пиджака, Виктор дал понять, что ребята вооружены.

Богданов, кивнув, подал жест в виде вышагивающих по столу двух пальцев, что означало — «уходим».

Первым поднялся Илья. За ним Рученков.

Для того чтобы достичь выхода, идти следовало друг за другом, отчего Богданов оказался в положении вожака, лишённого возможности контролировать тыл.

Противостояние началось с того, что парень в куртке с эмблемой «БМВ», преградив Илье путь, произнёс:

— У нас к вам есть несколько вопросов.

— Простите, но я принимаю по четвергам, — парировал Богданов.

Илья хотел было добавить что-то ещё, но раздавшийся позади грохот заставил обернуться. Падал Рученков неуклюже. Валился навзничь, по пути собирая всё, что попадало под руку: стол, стулья, скатерти.

Илье хватило мгновения, чтобы оценить обстановку.

Удар локтем назад пришёлся парню в куртке с эмблемой «БМВ» в подбородок, отчего тот, взмахнув руками, начал совершать такой же танец, какой до этого исполнял Виктор.

Кинув взгляд в одну сторону, потом в другую, Богданов собрался было развернуться, чтобы прийти на помощь Руче, как вдруг правая нога подогнулась и он, потеряв равновесие, вынужден был схватиться за стул. Удар ногой сидящего по правую руку парня пришёлся точно под нижний край коленной чашечки. С трудом удержав равновесие, Илья, не задумываясь, рванул стул на себя. Парень оказался резвее того, которому Богданов нанёс удар локтем. Ещё до того, как стул обрёл фазу полёта, тот успел присесть. Стул угодил в голову третьему, который вырубил Виктора.

«Одним стало меньше» — успел подумать Илья, переместив взгляд в сторону парня в куртке с эмблемой «БВМ», чего нельзя было делать ни в коем случае.

Удар прошёлся вскользь. Чтобы не завалиться в проходе, Богданову пришлось искать опору, благо столы в кафе были расставлены так, что упасть, не задев край одного из них, было невозможно.

Опершись, Илье ничего не оставалось, как кинуть в лицо нападавшему первое, что попадало под руку.

Солонка оказалась надёжнее кулака. Содержимое веером ударило обидчику по глазам и, судя по тому, как тот взмахнул руками, стало ясно, что соль взяла на себя роль победителя. Отправить противника в нокаут оставалось делом техники, точный удар в челюсть заставил парня оторваться от пола.

Дальше последовал сопровождаемый визгом барменши вопль.

И тишина.

Обутые в тяжёлые ботинки ноги было последнее, что успел запечатлеть Илья. Боль, кроваво — красный всплеск в глазах и нарастающий, подобно паровозному гул в ушах.

Как и куда падал Богданов не видел и не слышал. Сознание улетучилось в одночасье, лишив возможности воспринимать мир в привычном виде.

Очнулся Илья в машине. Завернутые за спину руки мешали спине принять вертикальное положение, отчего приходилось наклоняться вперёд. Тело ныло. Стягивающие запястья наручники при каждом движении вгрызались в кожу с такой силой, будто намеревались перекусить кости. Добавить накинутый на голову мешок, сквозь который воспринимались только звуки, и положение можно было считать катастрофическим.

«Надо взять себя в руки, — подумал Богданов. — Боль отступит, можно будет попробовать проанализировать происшедшее. Хотя что тут анализировать? Вырубили ударом в затылок, скорее всего рукояткой пистолета. Интересно бы знать, кто это сделал? Тот, которого я уложил первым? С другой стороны, какая разница, кто отправил меня в нокаут. Знать бы за что и зачем?»

Напрячь слух оказалось непросто: мешал звон в ушах. После удара тот присутствовал постоянно, словно некто, сидя в голове, поигрывало колокольчиками.

«Судя по тому, как машину трясёт на колдобинах, едем по просёлочной дороге или по лесу. Точно, по лесу! Слышно, как ветки касаются боковин автомобиля».

Повернув направо, автомобиль сбросил скорость.

«Похоже приехали,» — подумал Илья.

Подтверждением стали слова, сидящего впереди человека.

— Тормози. Место что надо!

Двое помогли Богданову выйти из машины. Помогли — громко сказано. Выволокли. Потащили к дереву, где, сняв наручники, привязали так, как умеют привязывать только профессионалы. Руки завернули за спину в обхват дерева. Верёвку не стали натягивать до предела, это давало возможность двигать плечами.

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение.

Парень в куртке с эмблемой «БМВ» бил так, словно тренировался на набитом песком мешке. Одетая на правую руку перчатка мелькала, вызывая взрыв огненных стрел.

Прошла серия, и Богданов повис на верёвке.

Поэтому пленника и не стали привязывать вплотную к дереву, чтобы тот, обмякнув, мог прочувствовать боль.

Снова удар.

Илья даже не успевал сообразить, как вновь оказывался в состояние нокдауна. Его могли вырубить с первого раза, в крайнем случае со второго. Зачем? К чему доводить человека до бесчувственного состояния, когда тот не сможет ни говорить, ни соображать? Лучше, когда боль чередуется с возможностью анализировать происходящее.

Прозвучавший со стороны голос произнёс:

— Хватит!

Богданов должен был потерять сознание. И вдруг этот долгожданный возглас.

Парень, которого Илья вывел из игры при помощи соли, приблизился настолько близко, что Богданов смог различить цвет глаз. Зелёные, не выражали ни ненависти, ни неприязни. Обычный взгляд с немым вопросом на устах: «Ну как, всё понял?»

Достав из кармана фляжку, парень протянул ту Илье.

— Хлебнёшь?

— Ты ещё закусить предложи, — сплёвывая кровь, произнёс Богданов.

— Так… — сделав глоток, парень закрыл фляжку. Достал сигарету, закурил. — Говорить значит будем на ножах?

— Ну почему же на ножах? Объясни, чем вызвано столь пристальное внимание к моей персоне, и кто его знает, быть может, найдём общий язык.

— Уже нашли, — потрогав распухший нос, произнёс тот, в кого угодил стул.

— А вы думали, я буду стоять и смотреть, как друга под стол загоняют? Кстати, где он?

— Остался в кафе.

Парень с зелёными глазами откинул наполовину выкуренную сигарету в сторону.

— Ну, так что, будем говорить или будем прикидываться?

— Лучше было бы прикинуться, но не в моей ситуации. Поэтому выбираю — говорить.

Вынув из-за наплечной кобуры ствол, парень подал знак.

Тот, который был одет в куртку с эмблемой «БМВ», подойдя к дереву, начал развязывать Илье руки.

— Предупреждаю, начнёшь брыкаться, стрелять буду без предупреждения.

Освободившись от верёвок, Богданов искренне надеялся, что со свободой тело обретёт дух. Однако слабость в ногах оказалась настолько сильной, что, сделав шаг, понял — не в состоянии справиться с собственным бессилием.

Сползти вдоль дерева, при этом отчаянно цепляясь ногтями за кору, оказалось верхом позора. Прижавшись спиной к стволу, Илья, переведя дыхание, провёл рукой по лицу. Увидев окровавленный рукав рубашки, усмехнулся.

— Как говаривал актер Машков, картина маслом.

— Сам виноват. Мы хотели по-хорошему.

— Получилось, как всегда.

— Благодари друга. Решил проявить прыть. Пришлось применить силу.

— Так говоришь, будто возню в кафе затеял Витька? — попытался улыбнуться Илья.

— Зря щеришься. Неизвестно, выберешься ли ты отсюда.

Напоминание о пережитом заставило Богданова скривиться от злобы.

— Ну, так о чём хотели поговорить?

— О француженке.

Приблизившись, все трое присели на корточки.

— В желании своём вы не одиноки, — усмехнулся Илья.

— Интересно. И кого же это француженка интересует ещё? Не твоего ли друга? — произнёс тот, у кого нос был похож на сливу.

— Почему вас это удивляет?

— Когда речь идёт о миллионах, конкурентов следует знать в лицо.

— Миллионах?

— Слушай, — изменился в лице тот, что сидел в центре. — Если собираешься изображать идиота, скажи прямо, мужики, зря теряете время.

— Но я и вправду не понимаю, о каких миллионах идёт речь?

— О тайнике, что ты и француженка искали в Питере.

— Так бы сразу и сказали.

Изобразив незадачливость, Илья попытался приподняться, но не дали боль в груди и слабость в ногах.

— Такое ощущение, будто про наши с Элизабет дела в Питере сообщили по центральному телевидению. Все, кому не лень, кинулись искать тайник.

— Ты не ответил.

— Предсказать ответ нетрудно. Тайник не найден. Мало того, там, где его искали, не было ни ниши, ни каких — либо специально устроенных пустот.

— Так мы тебе и поверили.

Парень в куртке с эмблемой «БМВ» схватил Илью за ворот свитера.

— Подожди, — перехватил руку товарища тот, что вёл допрос. — Задушишь и что потом?

— Закопаем и забудем.

— Закопать, конечно, можно и забыть тоже. Вопрос, что даст смерть того, от кого мы можем получить хоть какую-то информацию?

Глянув Богданову в глаза, тот, что выдавал себя за старшего, вынув изо рта шарик жвачки, щелчком отправил ее в траву.

— Говоришь, в Питере произошёл прокол?

— Говорю!

— И как отреагировала на это француженка?

— Выразила предположение, что подобранный к завещанию код раскрыт неверно.

— А как же схема?

— Схема?

Илья чуть не поперхнулся. Он мог ожидать чего угодно, но только не того, чтобы о схеме знал кто-то ещё. Элизабет поделилась с ним. Он- с Рученковым. Не мог же Витька рассказать парням, при этом получить по башке?»

— Вариантов несколько. Наиболее предсказуемый — прадед специально приложил схему к завещанию, чтобы исключить вариант завладения тайником людьми, не имеющими к фамилии Соколовых какого-либо отношения.

— А мне кажется, — поднявшись, парень выпрямился во весь рост, — Темнишь ты, а не прадед.

Лицо его сделалось злым. Руки, сжавшись в кулаки, напряглись до такой степени, что вены стали похожи на обмотанные вокруг запястья верёвки.

— Проверить мы не в состоянии. Остаётся предупредить, что игра со смертью не вариант. Если тайник был найден, о чём рано или поздно напишут в газетах, тебе придётся бежать в ближайшее похоронное бюро, чтобы заказывать деревянный бушлат.

— Хотите верьте, хотите нет.

— Верить?

Смех взорвал застывшую в недоумении лесную тишину.

— Ты что идиот? Произвести захват, притащить в лес, провести допрос. И что? Сказать: «Спасибо, парень, за правду?»

— Что опять будете бить?

— Зачем? Отвезём в надёжное место, посидишь сколько надо. Подтвердится по поводу тайника — живи. Нет — не обессудь.

— И сколько мне сидеть в этом вашем надёжном месте? Пока француженка не разгадает кроссворд прадеда и не вернётся в Россию?

— Не вернётся в Россию? — парень вновь опустился на корточки. — Откуда француженка должна вернуться?

— Из Франции. Элизабет вылетает в Париж ближайшим рейсом.

— Она так сказала?

— Да.

— В таком случае поздравляю. В стае лохов стало на одного придурка больше.

— Не понял, — отпрянув от дерева, Илья подался вперёд.

— Чего тут непонятного? Француженка на данный момент находится в номере отеля «Националь». Приняла ванну, отужинала. И как полагается даме голубых кровей, почивает на ложе с атласными простынями и пуховым одеялом. Ты же с разбитой рожей лежишь в лесу под деревом. При этом пытаешься уверовать нас в том, что у тебя с мадам всё ровно.

— Между нами на самом деле не происходило ничего, что могло стать причиной разногласий.

— Верю. Поэтому завтра вы оба окажетесь в пропахшем крысами подвале пристёгнутыми наручниками к батарее.

— Элизабет- поданная Франции. Если с ней что-то случиться, вам придётся иметь дело с органами государственной безопасности.

— Пока будут искать, мы вытащим из вас всё.

Мысли, подобно вихрю, проносясь, исчезали, заставляя раз за разом возвращаться к обману Элизабет по поводу отъезда.

Какова цель обмана? Что это даст Элизабет? Возможность избавиться от моего присутствия? Глупо. Могла бы не приезжать и не приходить. Нет, здесь что-то другое.

Когда-то ещё в ранней молодости Илья вычитал у Ницше одно весьма тонкое по своему смыслу выражение: «Что лучше: быть понятым или быть привитым?» Выражение, ставшее девизом жизни.

Быть понятым означало быть самим собой, со своим виденьем мира, желанием не быть похожим ни на кого-то, а значит, быть независимым. Привитым — не грозило ни разорение, ни страдания, ни риск потерять всё, в том числе жизнь тоже. Таких людей не привлекал не скоростной спуск, ни сплав по бурлящему водовороту судьбы. Живи, как все. Ходи на работу, расти детей, по выходным выезжай на приусадебный участок, по праздникам — застолье. И всё будет ровно: ни взлётов, ни падений.

Настал момент, когда требовалось сказать самому себе, кто я? Проявив слабость, прикинуться привитым? Если пойду на это, лишусь права оказаться в когорте тех, кто привык во всём и всегда полагаться только на себя.

Забыв об Элизабет, мысли вернули Богданова к тем, кто, сидя на корточках, пытался заполучить информацию, касающуюся поездки в Петербург.

«Кто они? Бандиты? Не похоже. Одеты подобающе, ни тебе базара по фене, ни золотых цепей. Бывшие менты, поменявшие погоны на имидж представителей частного сыска? Навряд ли. Человек, имеющий в кармане корочки, чувствует себя хозяином жизни, интонация и та с ноткой превосходства. Эти же говорят мало, больше слушают и, что особенно напрягает, не называют ни имён, ни кличек. Общение исключительно посредство жестов, как разведчики в кино. ФСБ? Нет. Те так грязно не работают».

Тем временем допрос продолжался. Вопросы сыпались один за другим. Когда прибыли в Петербурге? В каком отеле останавливались? Общалась ли француженка с кем-либо ещё?

Богданов крутился, как мог. Где откровенно врал, где юлил, выдавая информацию не в том объёме, в котором хотелось услышать парням. Правду говорил, когда значение вопроса казалось непринципиальным, сопровождая правду придуманными подробностями.

Основной натиск пришёлся на квартиру Исаевых, скрывать которую не имело смысла. Рано или поздно адрес на Гороховой станет известен.

Мучил вопрос, что тогда.

Как бы то ни было, благодаря данному факту, удалось не только утихомирить дух похитителей, но и заставить тех задуматься, что не могло не пройти мимо внимания Ильи.

«Что, если попытаться сыграть двойную игру?!»

Мысль по поводу блефа показалась настолько смешной, что Илья не смог сдержать улыбки.

— Похоже, друга нашего что-то забавляет, — произнёс тот, у кого на куртке красовалась эмблема «БМВ».

— Только исключительно из-за сомнений, — предпринял попытку оправдаться Илья.

— Сомнений? По поводу чего?

— По поводу Элизабет. Француженка на подлёте к Парижу, а вы мне втюхиваете то, чего не может быть в принципе.

— Не веришь?

Вынув из кармана мобильник, парень, набрав номер, протянув трубку.

— Ресепшен отеля.

Гудков последовало два, после чего раздался щелчок и вежливый не скрывающий притворства голос произнёс: «Администратор отеля «Националь» слушает».

— Добрый день! — морщась от боли, ответил приветствием на приветствие Илья.

— Добрый.

— Не подскажете, мадам Лемье в номере?

— Да. Прибыла полтора часа назад. Хотите, соединю по внутреннему?

— Нет. Спасибо.

Богданов хотел было закончить разговор, но, подумав, спросил:

— Скажите, кроме меня, никто мадам не спрашивал?

— Нет. Госпожа Лемье заказала ужин в номер и попросила до утра не беспокоить.

— Благодарю.

Возвращая трубку, Илья знал, каким будет следующий вопрос.

— Ну, как убедился? — не скрывая удовлетворения, сверкнул фиксой тот, что взял на себя ответственность быть за старшего.

— Убедился.

— И что?

— Увижу, убью.

— Зачем убивать, когда можно решить проблему интеллигентно.

— Как это?

— Рассказать нам правду. Мы при случае передадим француженке привет.

— Лучше преподнесите розы, и чтобы обязательно белые. Её любимый цвет. Цвет надежды

— Как скажешь, — скрипнув зубами, пробормотал парень. — Розы так розы. Лишь бы доверие не превратилось в минуту молчания.

— Угроза?

— Предупреждение. В делах, когда счёт идёт на миллионы долларов, предупреждение — лучший способ убедить человека в том, что он неправ. Не помню, кто сказал: «Лучше быть нищим, но живым, чем мёртвым, но богатым».

Устремившийся на Богданова взгляд не излучал ни ненависти, ни злости. Единственное, что можно было прочитать в серых, как тень, зрачках так это ожидание ответных слов.

Ущипнув за самолюбие, сидящий внутри второй Илья, приказывал переходить в наступление.

— Я понял и про предупреждение, и про то, что выбора нет. Но повторяю в последний раз, ничего такого, что могло представлять хоть какой-то интерес, в Питере найдено не было. Элизабет, посетовав на изворотливость судьбы, решила вернуться к изучению завещания.

— Допустим. Но француженка никуда не делась, ни в какой Париж не улетела? А значит, ситуация обрела иную форму. Непонятно форму чего.

— Ожидания. Чего же ещё?

Выдержав паузу, Илья обвёл похитителей взглядом.

— Что, если завещание хранится в одном из банков Москвы, в арендованной Элизабет ячейке? Этим можно объяснить решение француженки задержаться на исторической родине. Завтра мадам посетит банк, изымет завещание, ещё раз изучит.

— И попытается отыскать тайник без тебя?

— Не думаю. Какой от меня вред? Никакого. Доля не определена, содействие договором не оформлено. Выделит пару десятков тысяч за труды праведные, и гуляй Богданов на все четыре стороны.

— И как в такой ситуации поведёшь себя ты?

— Кину бабу по законам российского бизнеса.

— Интересно, интересно.

Переложив пистолет из одной руки в другую, парень в куртке с эмблемой «БМВ» демонстрируя превосходство в силе, как бы предупреждал: «Говори! Но помни, обмануть не удастся».

— И как ты себе это представляешь?

— Заключаем соглашение о сотрудничестве. Как только станет известно, где находится тайник, я сообщу об этом вам. Дальше по сценарию фильмов про бандитов. В неподходящий момент появляются вооружённые люди в масках, предлагают отдать реликвии добровольно. Я не соглашаюсь, начинаю защищать француженку. Силы неравны. Удар по голове. Предупреждаю заранее — несильный. Я падаю. Люди в масках исчезают, забрав всё.

— Как в кино. говоришь? — повторил слова Ильи парень в куртке с эмблемой «БМВ».

— Один в один.

— И какую ты хочешь за это получить долю?

— Треть

— Не жирно ли?

— Считаете жирным, ищите другого.

Замысел двойной игры был построен на логике. У тех, кого Богданов причислил к бандитам, не было выхода. Продолжать запугивать дальше резона никакого. А так — конкретный план, без суеты и риска.

Главное, освободиться от опеки не отличающихся особым умом джентльменов, и уже дома в спокойной обстановке, проанализировав происшедшее, принять решение.

Похитители поднялись, образовав вокруг Богданова что-то вроде живого забора.

Тот, у кого в свете автомобильных фар нос был похож уже не на сливу, а на баклажан, глянул на Илью не столько угрожающе, сколько оценивающе.

Потрогав нос, словно проверял на месте ли тот, парень, обменявшись взглядом со старшим, спросил:

— А не боишься, что мы тебя кинем? Или того хуже, завалим, как барана. Труп в топку кочегарки, и никаких следов?

— Боюсь, — вынужден был признаться, Богданов. — Поэтому сделаю всё, чтобы обезопасить себя и вас.

— А нас-то от чего?

— От желания взять грех на душу.

Прошло ещё порядка пяти минут, прежде чем, проведя совещание, похитители вынесли вердикт.

— Предложение принимается, — начал за здравие, старший. — При условии, что все действия, касающиеся поисков тайника, будешь согласовывать с нами. Без нашего согласия не имеешь права ни звонить, ни договариваться с француженкой о встрече, ни вести какие-либо переговоры. Мы должны быть в курсе всех твоих передвижений. Зачем поехал? Куда поехал? На случай, чтобы не вздумал кинуться в бега, за тобой будет установлен круглосуточный контроль. Связь через мобильник. Решил развлечься — звонишь. В магазин пошёл — звонишь. Тёлку решил заказать — ставишь в известность, а лучше сообщи нам. Мы организуем.

— Так вы значит, из бюро добрых услуг? — усмехнулся Богданов. — Так сказать, любой каприз за ваши деньги.

— Можно и без денег. Мы ведь теперь партнёры, верно?

— Верно. Только у партнёров всё построено на доверии, у вас же, захочешь по большому — звони, в форточку захочешь плюнуть — звони.

— Ничего не поделаешь, доверяй, но проверяй. И запомни, шаг в сторону, будет расцениваться как попытка нарушить соглашение. Что за этим последует, думаю, напоминать не надо.

— Не надо, — вынужден был согласиться Илья.

Глава 8

В очередь, сукины дети! В

очередь!

День ушёл на то, чтобы отлежаться, привести себя в порядок. За это время звонков скопилось около двадцати как по мобильному, так и по стационарному. На два из них Богданов ответил, потому как не ответить нельзя было по соображениям личного характера. Остальные могли подождать.

Компаньону было сказано, чтобы раньше завтрашнего дня Богданова на работе не ждал.

На вопрос, что случилось, причина была придумана мгновенно:

— ДТП. Сломал два ребра, вывихнул плечо. Самое обидное, морду разрисовал так, что на людях появляться стыдно. Отлежусь, попользуюсь кремами, препаратами разными, отёк сойдёт, можно будет подумать о макияже.

Илья хотел было закончить разговор, но на другой стороне провода после покашливания и смены интонации всё тот же голос в стиле инкогнито произнёс:

— Тут по твою душу человек приходил, полковник ФСБ. Представился Красновым Алексеем Фёдоровичем. Вопросы разные задавал. Пытался выяснить, где ты, когда будешь? Особенно интересовался, почему не появляешься на работе».

— А ты что?

— Как договаривались: решил отвлечься от трудов праведных. На вопросы куда умотал? Когда приедет? Отвечал: «Не знаю».

— Когда это было?

— Первый раз на второй день после твоего отъезда. Потом три раза звонил. Вчера с утра нарисовался. Я ему: «Богданов прилетел». Он: «Почему не на работе?

Сдаётся мне, интерес к твоей персоне товарищ с Лубянки проявляет не просто так.

— С чего ты решил?

— Напряжённый он какой-то. Говорит, а у самого глаза по сторонам бегают, словно увидеть что-то хотят.

— Как выглядит?

— Обычно. Возраст ближе к шестидесяти. Рост средний. Плотного телосложения, без живота. Видно, держит себя в форме. Седина на висках, усы, ямочка на подбородке. Смотрит, словно просвечивает, в то же время глаза не злые.

— Позвонит, скажи, завтра будет обязательно, но не раньше, чем в одиннадцать.

Следующим был Витька.

Ему Илья решил ничего не объяснять.

— Завтра увидимся, всё расскажу. Пока требуется отдохнуть, выспаться, привести себя в порядок.

— Они тебя что били? — попытался выяснить Руча.

— Нет. Пожурили и отпустили.

Виктор хотел было спросить что-то ещё, но Богданов, извинившись, положил трубку.

Наступило время раздумий и объяснений самому себе того, чего с трудом принимал мозг, но отказывалась принимать душа.

Выйдя из ванной, Илья направился к бару. Налив полстакана виски, положил на язык дольку лимона, собрался было выпить, но организм дал отпор.

«Что это? Стресс? А может, внутреннее противостояние? Как бы то ни было, следовало попытаться заставить себя успокоиться, так сказать, привести в порядок баланс внутреннего и внешнего содержания».

Пройдя на кухню, Илья налил в стакан сока. Пара глотков, отдающего запахом лета напитка, сгладили почивавшую на внутреннем беспокойстве несуразицу мыслей, напомнив о том, что почти двое суток не только не ел, но и не сомкнул глаз.

Сон словно ждал от Ильи признания в усталости, заставив взять курс в направлении спальни. Свежее бельё, вздох облегчения, уставший от ожидания подушки, позволили зайтись истомой предстоящего наслаждения.

Раскинув в стороны руки, Богданов, глянув на потолок, подумал: «Надо будет цветы полить».

На душе стало легко и свободно, словно речь шла о чём-то невероятно важном, без чего жизнь не могла быть прежней, радующей сердце ожиданием следующего дня.

Сон выдался на редкость тяжёлым, в какой-то степени даже грязным. Дождь, промозглость, незнакомые лица, гул бегущих автомобилей, из-под колёс которых во все стороны летела чёрная, напоминающая сажу, грязь. Всё смешалось в едином потоке негатива, грозовой тучей, надвигающейся на освободившиеся от напряжения мысли. Пугало не то, что Богданов был один в сумасшедшем мире, настораживало отсутствие радости жизни в глазах прохожих. Пряча взгляды, те будто боялись, что кто-то вторгнется в их внутренний мир, тем самым нарушит то единственное, что хоть как-то согревало не до конца остывшую душу.

Вздрагивая, Илья часто просыпался. Оторвав от подушки голову, недоумённо оглядывался, пытаясь понять, где он. Когда в сознании наступало просветление, сон вновь заставлял погружаться туда, где было противно и холодно. И всё начиналось сначала.

Проснулся Богданов не от стука в дверь и не от звонка телефона, как это обычно бывает в жизни. Желание справить нужду заставило открыть глаза. Переместившись на край кровати, встал, сунув ноги в тапочки, направился в туалет.

Часы показывали четверть восьмого.

Зарядка, душ, завтрак, во время которого мозг, подобно кубику Рубика, пытался составить график предстоящего дня.

Привести в порядок не только тело, но и мысли считалась задачей номер один, ибо день начинался и заканчивался анализом свершившихся поступков.

Так было до встречи с Элизабет.

Сейчас же, когда произошла переоценка возможностей, а вместе с ней и моральных ценностей, на первое место вышло не время, которое было вне конкуренции, а осторожность в выводах. Насколько это облегчит или затруднит жизнь, Илья не знал. Зато был уверен, что теперь судьба его меньше всего зависит от него самого. Став заложником собственных деяний, он обрёл постижение того удивительного, что заставляло совершать поступки, не находящие понимание у других. Ощущение непредсказуемости нагружало мозг так, что приходилось контролировать каждое решение, каждый довод, от которых зависела не только его личная жизнь, но и тех, кто её окружал.

Сначала горячий, затем холодный душ прогнали сон, а вместе с ним и состояние неполноценности. Тело ныло так, как не ныло лет десять. Если левая рука была способна производить хоть какие-то действия, то правая отказывалась сгибаться в локте. На животе и по бокам чернели многочисленные гематомы. Покрытые ссадинами ноги внушали жалось.

Осмотрев себя, Илья попытался воспроизвести в памяти всё, что касалось стычки с теми, кто поначалу грозил смертью, в итоге согласился на сотрудничество.

«Ерунда какая-то, — подумал Илья. — С чего всё началось? С Рученкова. Его вырубили. Мне пришлось встрять. Затем был удар по ногам, падение, ещё один удар об стол».

Почувствовав облегчение, Богданов решил, что пришло время перейти к зеркалу, чтобы воочию полюбоваться на физиономию.

Увиденное оказалось убийственным. Отёк делал лицо похожим ни на казаха и даже ни на киргиза, а на самого что ни на есть якута.

Отступив на шаг назад, Илья решил подойти к проблеме по — иному.

«К чему измываться над собой обидами, когда вернуть ничего нельзя. С верхней частью ясно: изменим причёску, напялим очки. Как быть с губами и с ссадинами?

Решение удивило не столько неординарностью, сколько простотой и доступностью.

«Надо позвонить Ирке. Эта бестия что-нибудь да придумает».

Взгляд скользнул по часам. Стрелки замерли на привычных для них позициях, обозначив восемь утра.

Ирка, соседка по площадке, будучи девчонкой не просто продвинутой, а в какой-то степени даже отчаянной, частенько наведывалась к Илье в гости. Посидеть, поболтать, выкурить по сигаретке, заодно одолжить сотню — другую денег, которые, как правило, не возвращались, что со стороны Ирки считалось в порядке вещей.

Богданову нравилось быть в курсе новостей студенческой жизни.

Для девчонки факт дружбы с таким мачо, как Илья, возносил ее до небес.

Сняв трубку, Илья набрал номер.

Гудки долго трепали нервы, что с одной стороны гарантировало отсутствие родителей, с другой — самой Ирки.

Наконец, когда Богданов отчаялся услышать привычное приветствие, в трубке что-то цокнуло, после чего заспанный голос произнёс: «Алло! Говорите».

— Привет! Это Илья!

— Какой ещё Илья?

— Сосед по квартире.

Тишина на противоположном конце провода давала понять, что в голове Ирки идёт борьба противоречий.

Понимая насколько трудно спросонья сообразить, что к чему, Богданов решил упростить ситуацию.

— Есть возможность отработать долг, — произнёс он, будучи уверенным в том, что в разговор про деньги Ирка включится мгновенно.

— Илья, ты что ли?

По вырвавшемуся из трубки возгласу стало понятно, что просветление, хотя и с запозданием, но наступило,

— Да я это. Я. Помощь нужна.

— Что случилось?

— У тебя крема, тени там всякие имеются?

— Само собой.

— Хватай и бегом ко мне.

— Зачем?

— Рожу в порядок приводить будем. Вчера в ДТП попал. Сам ничего, а лицо пострадало.

— Но я ещё даже не проснулась.

— Десять минут хватит?

— Двадцать. Я же женщина, выглядеть должна соответственно положению.

— Двадцать так двадцать, не секунды больше. Мне ещё на работу надо успеть.

Скинув халат, Илья надел шорты, футболку и, пройдя на кухню, достал из холодильника графин с апельсиновым соком.

Ирка любила именно апельсиновый. Наведываясь к Илье в гости, первым делом летела на кухню к холодильнику.

— Я обратила внимание, когда женщины в кино пьют апельсиновый сок, становятся красивыми и независимыми, — повторяла одну и ту же фразу, показывая, насколько ей тоже хочется быть независимой.

Не прошло и десяти минут, как известивший о приходе гости звонок ввёл Илью в недоумение.

«Так быстро? Похоже, фактор денег обрёл более высокую значимость, чем фактор выглядеть красивой и независимой».

Прикрыв дверь в спальню, Илья не удержался, чтобы не глянуть на себя в зеркало. И не напрасно. Там было на что посмотреть. Фиолетово — жёлтые синяки под глазами, распухшая верхняя губа и сильно отличающаяся от правой левая щека придавали выражению лица удивление.

«Да уж, чего-чего, а впечатлений Ирке предстоит испытать предостаточно», — подумал Богданов, забыв про то, что прежде, чем впустить кого-то в дом, необходимо глянуть в глазок.

Щелчок замка, и прыгнувшая навстречу дверь произвела эффект разорвавшегося снаряда. Отброшенный на пол Илья не сразу понял, что произошло. Отлетев в сторону, успел лишь прикрыть голову руками, зацепив по ходу вешалку, полку для обуви, китайскую вазу, что в прошлом году привёз из Хайнаня.

Влетевшие в квартиру двое действовали слажено. Чувствовалось, что готовились, не было ни лишних движений, ни слов, ни возгласов. Тот, что был выше ростом, приставив ко лбу Ильи пистолет, приложил палец к губам, давая понять: прежде, чем соберёшься издать какие-либо звуки, подумай.

Второй, прикрыв дверь, щёлкнул замком.

И того, и другого Илья узнал сразу. Первый, что топтался у двери, был брат Элизабет. Второй- охранник.

Богданов попытался подняться. Удар ногой в грудь заставил сложиться пополам.

— На будущее, чтобы не вздумал дёргаться.

Сделав шаг в сторону, длинный уступил место Жаку.

— Разговор есть, — склонившись над Ильёй, произнёс француз, при этом стараясь вести себя так, как ведут мафиози в кино.

— Я это уже понял, — превозмогая боль, Илья пытался найти опору. — Неясно, зачем бить, когда есть цивилизованные способы общения?

— Чтобы ты не вздумал на дыбы вставать, как в Ялте.

Илье не хватало воздуха, и от этого вид его выглядел удручающим. Сделав глубокий вдох, он попытался придать себе решимости, но боль в груди заставила забыть о принципе — всегда, во всём давать отпор.

Потребовалось какое-то время, прежде чем Богданов смог обуздать резвящуюся внутри боль. Когда та начала отходить, появилась возможность сделать полноценный вдох.

Прижавшись спиной к стене, Илья поднял глаза на ожидающего ответных слов длинного.

— Порезвиться решил? Ну что же, порезвись, порезвись. Только знай, придёт время, ты у меня, сука слюнявая, землю жрать будешь, при этом радость изображать, дабы не обидеть меня вновь.

— Я! Землю жрать!

Длинный, дёрнувшись, сделал шаг вперёд и даже успел занести над головой Ильи кулак.

Однако Жак, опередив, занял позицию между Богдановым и охранником, тем самым откладывая выяснение отношений на неопределённый срок.

Звонок в дверь заставил «гостей» вздрогнуть.

Вспомнив об Ирке, Илья ощутил прилив воодушевления.

«Слава Богу!»

Француз и охранник, переглянувшись, уставились на Богданова с таким видом, словно прибыла группа захвата.

Второй звонок оказался более настойчивым. Выражая негодование, он как бы призывал обратить внимание.

Показав пистолетом в направлении комнаты, Длинный потребовал, чтобы Илья, поднявшись, шёл туда, куда указывало дуло.

Пройдя в гостиную, Богданов, расположившись в кресле, оказался не в состоянии оторвать руку от груди. Между рёбрами жгло так, что не было сил терпеть.

Третий по счёту звонок, затем пара ударов ногой в дверь и крик:

— Илья! Это я, Ира! — заставил «гостей» напрячься ещё сильнее.

— Кто это? — не выдержал Длинный.

— Соседка.

— Чего надо?

— Шоколада. В прихожей установлена кнопка экстренного вызова на случай, если в квартиру пожалуют воры или такие придурки, как вы. Я не отключил, и теперь Ирка, согласно инструкции, должна дважды позвонить в дверь, что она и сделала. Не отзовусь- попытается связаться по телефону. Не отвечу- вызовет милицию.

Блеф рождался на глазах, и Илья от этого испытывал невероятной силы блаженство души.

После третьего звонка, который лишний раз подтвердил слова Ильи, «гости» как по команде перевели взгляд на телефон.

Телефонная трель прозвенела через пару минут.

Направив пистолет на Богданова, Длинный выглядел не столь угрожающе. Взгляд помутневших глаз, лицо, отражающее высшей степени негодование, говорили о том, что внутри у него всё кипело и рвалось наружу.

— Включи громкую связь. Сними трубку и не вздумай болтать лишнего. Стрелять буду, без предупреждений, — произнёс Жак.

Понимая, что в ситуации крайнего напряжения оспаривать что-либо не лучший способ изображать противоборства, Богданов вынужден был подчиниться.

— Ты чего не открываешь? — возмутилась Ирка.

— Извини. Гости пожаловали. Позвони позже.

— Насколько позже, мне через час в институте надо быть.

— Минут через пятнадцать.

Молчание в трубке означало, что Ирка пребывала в состоянии недоумения, чему стало подтверждением произнесённая ею фраза:

— У тебя всё в порядке?

— Да, — сознательно сделав паузу, при этом вложив всю испытывающую на тот момент к Ирке благодарность, Богданов позволил себе улыбнуться.

— В таком случае, жду звонка.

— Ты глянь, Жак, — ощерился Длинный, — Он за пятнадцать минут надеется снять все проблемы.

— Даже раньше, — в тон охраннику проговорил Илья. — Потому, как проблемы не у меня, а у вас.

Занимавшего позицию выжидания француза словно ударило током.

— Ты на что намекаешь?

— На всё. Визит ваш связан с нашей Элизабет поездкой в Петербург? Верно?

— Верно.

— Если так, вас должен интересовать результат?

— Допустим.

— Не допустим, а так оно и есть. Коли есть, советую обратиться к Элизабет. Мне же надоело играть в «Что? Где? Когда?», где за каждый ответ почему-то бьют по морде.

— Бьют потому, что ответ неправильный. Скажи правду, и всё будет в порядке.

— Пробовал. Не верят.

— И кто же это такие недоверчивые?

— Те, что ждут сигнала.

— Сигнала?

— Да. Сидят в припаркованном у подъезда «Мерседесе», пялятся на мои окна.

— В «Мерседесе»? — выражение лица у Жака изменилось до неузнаваемости. — Почему мы их не видели?

— Да врёт он всё, — предпринял попытку разрядить обстановку Длинный. — Не было никакого «Мерседеса». Я проверял. И вопросы ему никто не задавал.

— Ага! И харю я себе размалевал сам, специально, чтобы перед вами выглядеть поубедительнее. Что касается «Мерседеса», возможно, в момент вашего проникновения в подъезд происходила смена караула, о чём вас забыли оповестить.

— И чего они хотят?

— Того же, что и вы.

Потрогав бок, Илья попытался обуздать прошившую насквозь боль, отчего в глазах потемнело, во рту появился вкус горечи. Пристально посмотрев на присутствующих взглядом хищника, Богданов готов был, вцепившись зубами в горло, начать рвать их на куски. Мешало отсутствие возможности двигаться.

Сил хватило лишь произнести:

— Что же ты, чмо недоделанное, по сломанным рёбрам бьёшь? Другого места, что ли мало?

— На них не написано, сломаны или целые. Бил, как учили.

— За это я тебя буду, погань вислоухая, метелить до тех пор, пока кровью харкать не начнёшь.

Длинный, рванувшись с места, занёс рук с зажатым в ладони пистолетом над головой Ильи.

Богданову ничего не оставалось, как поставить блок, который мог смягчить удар, но никак не предотвратить. Жгучая боль обожгла локоть.

Подгоняемый страстью не выглядеть ничтожеством Илья предпринял попытку сбить противника с ног. Остановила боль, не дав возможности дёрнуться, не говоря уже о противодействии. Подгоняемые звоном в ушах кроваво — красные круги застлали взор. Стены начали переворачиваться, и Илья вынужден был закрыть глаза.

Поняв, что удар не достиг цели, Длинный занёс руку, чтобы повторить.

Выручил Жак. С невиданной для тучноватой комплекции прытью француз кинулся наперерез охраннику. Поймав того за руку, дёрнул назад.

Длинный, потеряв координацию, вынужден был, схватившись за подлокотник кресла, припасть на колено у ног Ильи.

Увидев перед собой лицо противника, Богданов попытался ткнуть в морду обидчика пяткой и даже успел сместить центр тяжести тела. Удар мог бы получиться на славу, если бы не прострел в области рёбер. Сложившись пополам, Илья взвыл от боли.

Потребовались минуты, чтобы все трое пришли в состояние спокойствия, если то, что испытывал Богданов и «гости» можно было назвать спокойствием.

— Так что же этим ребятам от тебя надо? — видя, что можно продолжить разговор, задал вопрос Жак.

— Я же сказал, то же, что и вам. Только те, что в «Мерседесе» оказались проворнее, на хвост упали ещё в аэропорту. Потом долго уговаривали проехаться в места менее многолюдные. — Показав на лицо, Илья дал понять, в какой обстановке проходили переговоры. — Когда достигли договорённости, состоялась беседа, в результате которой телоистязатели стали телохранителями, верее будет сказать телосопроводителями. Куда я, туда они.

— И какую они преследовали цель?

— Дождаться, когда позвонит Элизабет, и сопроводить нас в Петербург.

— Она обещала позвонить?

— Да.

— Когда?

— Как только вернётся из Парижа.

— Из Парижа?

— Да. Есть такой город. Там ещё Эйфелева башня стоит.

— Насколько мне известно, Элизабет не собиралась в ближайшем будущем возвращаться в Россию.

Богданов собрался было остановить рассуждения Жака сообщением о том, что сестра и не думала покидать Москву, однако последняя фраза (насколько мне известно) заставила промолчать. Слишком убеждённо говорил Жак, что не могло не навести на мысль, а не дезинформировали ли его в лесу по поводу Элизабет и отеля «Националь».

Разбираться не было ни сил, ни времени, поэтому оставалось вникать, анализировать, делать выводы.

— Пусть разбирается со своими делами сколько хочет, — сделав загадочное лицо, произнёс Илья. — Я к завещанию отношения не имею, а значит торопиться мне некуда. Когда вернётся, тогда и позвонит.

Подойдя к окну, Жак, глянув сквозь стекло на то, что происходило у подъезда, отскочил в сторону.

— Они меня увидели.

Длинный кинулся ко второму окну, но, вовремя сообразив, что этим он подтвердит присутствие в квартире «гостей», метнулся в коридор.

— Через подъезд не уйти.

— Может в лифт? — стараясь не отставать от охранника, гаркнул Жак.

— Нет. Лифт перекроют первым.

— Тогда на этаж выше.

— Не получится. Будут фильтровать весь дом.

— Что же делать?

Метнувшийся в направлении Ильи взгляд означал, что у Длинного появилась идея.

Подскочив к Богданову, тот, демонстрируя пистолет, как источник превосходства в силе, прошипел:

— Жить хочешь?

— Только, чтобы с тобой поквитаться, — глядя противнику в глаза, произнёс тот.

— Тогда звони соседке. Пусть приютит минут на двадцать. Шмон пройдёт, мы уйдём через чердак.

Решение не было лишено логики, с чем Богданов, как человек, умеющий ценить ум и смелость, не мог не согласиться.

Взяв со стола телефон, набрал номер. В двух словах объяснив ситуацию, попросил Ирину приютить «друзей».

— Надолго? — со свойственной ей привычкой не заканчивать разговор на первом слове отреагировала та.

— Минут на двадцать.

— Не пойдёт. Я хату сдаю только на часы, — попыталась отшутиться Ирка.

Юмор казался неуместным, но Жак, восприняв по-деловому, сделал жест, означавший, что они согласны, чем заставил Богданова произнести три магических слова.

— Три штуки устроит?

— Три штуки за двадцать минут? — взвизгнула та. — Считай, я уже у двери.

— У тебя гости?

Не утруждая себя приветствием, похитители, не дожидаясь приглашения, вошли в квартиру, огляделись, и уже хотели было шагнуть в направлении комнаты.

Остановили слова Ильи:

— Были. Ушли.

— Кто такие?

— Брат Элизабет с охранником.

— Что хотели?

— Не успел спросить.

— Как это?

— Очень просто. Сказал, что есть люди, которые контролируют каждый мой шаг и что в настоящий момент дежурят у подъезда. Жак не поверил, выглянул в окно, увидел кого-то из вас. Дальше всё происходило без моего участия Господ сдуло быстрее, чем я успел предложить разойтись миром.

— Как могли уйти, если из подъезда никто не выходил?

— Из того, в котором живу я, возможно. Что касается остальных шести, не знаю. Может, ещё в пути.

— Мать твою, — выругавшись, парень с баклажаном вместо носа пулей кинулся к лифту.

Илья, дождавшись, когда гул шагов послышится на выходе из подъезда, подойдя к двери Иркиной квартиры, нажал на кнопку звонка.

Открыл Жак.

— Надеюсь, со слухом у гостя из Франции все в порядке?

— Не жалуюсь.

— Коли так, вы должны были слышать разговор с людьми из «Мерседеса»?

— Допустим.

— Допускаете! Значит вам надо поспешить. Пока бойцы из бригады «Мёртвая голова» шмонают остальные шесть подъездов, у вас есть возможность уйти незамеченными. В противном случае придётся объясняться в лесу.

Для убедительности Богданов жестом указал на своё лицо.

— Хотите выглядеть такими? Нет проблем. Один звонок, и вы в объятиях наших «друзей».

Жак, подойдя к дверям лифта, прислушался. Глянув на охранника так, будто решение должен был принять тот, спросил:

— Рискнём или будем ждать, когда съедут?

— Ждать бессмысленно, — ответил Длинный. — Да и где? Девчонке в институт надо. У него тоже нельзя, — показав глазами на Илью, охранник сделал такое лицо, будто говорил не о Богданове, а о человеке, перенёсшем чуму. — Могут нагрянуть ещё раз.

— Решено. Будем пробиваться, — подойдя к краю лестничного марша, Жак, глянув Илье в глаза, произнёс:

— Разговор откладывается по независящим от нас причинам. Надеюсь, следующая встреча пройдёт в более конструктивной обстановке.

— Буду ждать с нетерпением.

Вернувшись в квартиру, Илья первым делом глянул на часы. Стрелки показывали четверть десятого, что не могло не привести в замешательство.

За суетой мыслей Илья забыл про боль в груди. Однако стоило сделать резкое движение, как тут же пришлось присесть на край дивана.

Умом Богданов понимал, что госпитализации не избежать. Осмотр, рентген, разного рода процедуры и, как вытекающее, соблюдение постельного режима. В принципе он был не против с недельку поваляться в постели. Но только не сейчас. Как минимум день необходимо было продержаться хотя бы для того, чтобы встретиться с полковником Красновым.

«К тому же неизвестно, как поведёт себя ФСБ, — думал Илья. — Упрячут в потаённом месте без связи с внешним миром. Больницу будешь вспоминать, как манну небесную».

Как и предполагал Илья, Ирке хватило двадцати минут для того, чтобы привести соседа в надлежащий вид. Очки, надвинутая на лоб бейсболка сделали из преуспевающего бизнесмена великовозрастного парнишку.

Осмотрев себя в зеркале, Богданов остался довольный. Таким он хотел выглядеть, будь ему лет двадцать, от силы двадцать два. Сейчас же было не до жиру. Максимум изменений наружной оболочки при минимуме внутренней и никаких побочных явлений в отношении коллег. Для всех он попал в автокатастрофу. Не будь пристёгнут ремнём безопасности, могло сложиться гораздо хуже.

Прежде, чем покинуть квартиру, Богданову необходимо было набрать номер одного из тех, с кем заключил соглашение о так называемом сотрудничестве, и сообщить о том, что намерен вторую половину дня провести в офисе.

— Я это, — не зная, как обратиться, проговорил в трубку Илья.

— Можешь называть меня Сергей, — пришёл на помощь голос абонента.

— Сергей так Сергей. Мне необходимо побывать на работе, где я пробуду часов до шести, а может, и дольше.

— Нет проблем, — ещё более уверенно отозвалось в телефоне.

— Я тоже думаю, проблем не может быть никаких.

Богданову повезло, так как опоздание составило всего семь минут. И хотя среди друзей Илья слыл ярым приверженцем пунктуальности, оправдание было на лицо, в прямом и переносном смысле.

Войдя в приёмную, Богданов не сразу заметил сидящего возле окна человека. Не позволила секретарша. Вскрикнув после того, как Илья снял бейсболку и очки, та сама того не подозревая, отвлекла внимание шефа от ожидавшего его посетителя. И только, когда мужчина встал, Богданов понял, что это и есть тот самый полковник ФСБ, о котором накануне говорил компаньон.

— Вы ко мне? — стараясь попридержать рвущуюся наружу обеспокоенность, проговорил Илья.

— Да, — улыбнувшись уголками губ, произнес в ответ незнакомец.

— В таком случае — прошу.

Пропустив гостя, Богданов жестом дал секретарше понять, что его ни для кого нет.

Войдя в кабинет, Илья прежде, чем предложить незнакомцу присесть, попытался удержать направленный на него взгляд, что оказалось совсем непросто.

— Краснов Алексей Фёдорович, — протягивая руку, произнёс гость, всем видом показывая, что он человек оттуда, откуда приходят в случае крайне необходимости.

— Богданов Илья Николаевич, — отвечая на рукопожатие, произнёс Илья, не забыв при этом добавить. — Я в курсе, кто вы и откуда.

— Тем лучше, — улыбнулся теперь уже открытой улыбкой Краснов. — Я так же, как и вы, за то, чтобы люди избавляли себя от ненужных формальностей. Так проще и удобнее.

Рукопожатие было крепким, но недолгим, с полным вложением мыслей в простой, в то же время объемный по своему значению мужской ритуал.

Илья попытался сравнить полковника с незнакомцем, чей образ жил в сознании согласно описаниям компаньона. Рождённый воображением он почти полностью соответствовал оригиналу.

Судя же по тому, как разглядывал Илью Краснов, тот будто сопоставлял имеющиеся у него данные, не оценивающе, без подозрения, но с долей интригующего интереса.

— Располагайтесь, где будет удобно, хотите за столом, хотите на диване.

Оставаясь хозяином положения, Богданов предоставлял гостю право выбора.

Краснов выбрал диван.

— Кофе, чай?

Вопрос прозвучал несколько традиционно.

Что касается ответа, тот не столько ошеломил Илью, сколько заставил задуматься.

— Что предложите, тому и буду рад.

Связавшись с компаньоном, Богданов дал понять, что он на месте, в рабочем расположении духа, но в ближайшие полчаса, а то и час будет занят. Чем уточнять не стал, всё ясно было без лишних слов.

Положив трубку, Богданов с долей подчёркнутого внимания занял место за столом, напротив Краснова

— Ну, так с чего начнём?

— С цели моего визита. Думаю, вы догадываетесь, о чём и ком будет идти речь, — проговорил Краснов.

— Да уж, — ухмыльнулся Богданов. — Было нетрудно. За последние сорок восемь часов я только и делаю, что обсуждаю одну и ту же тему, при разных вариантах общения с разными людьми.

— Судя по вашему лицу, варианты не всегда вас устраивали?

— Вообще-то да, — попытался изобразить улыбку Илья.

Секунды безмолвия стали свидетелями того, что сидящие напротив друг друга люди, получив первую дозу информации, пытались извлечь из неё хоть что-то, что могло и должно было дать возможность сыграть в открытую.

— Откровенность за откровенность, — став вдруг не похожим на прежнего Красного, нарушил молчание гость. — Мы в курсе всего, что произошло с вами с момента прибытия в Москву.

— Всего? — ухмылка скользнула по губам Ильи, — а собственно, чему я удивляюсь? ФСБ оно и в Африке ФСБ.

— Я не из ФСБ.

— Не из ФСБ?

— Ведомство, которое я представляю, решает те же задачи, что и ФСБ, только в иной направленности, что делает нашу работу более невидимой.

— Что значит в иной направленности?

— ФСБ отвечает за безопасность страны в общем. Служба внешней разведки отвечает за попытку вмешаться в эту самую безопасность извне.

— Выходит, вы из СВР? — ощутив что-то вроде взрыва внутри себя, переспросил Илья.

— Да. Я руководитель одного из отделов внешней разведки.

По тому, как гость преподнёс чашку с чаем к губам, стало понятно, преодолев первый этап, полковник решил перейти к следующему. Для того, чтобы сделать это, необходимо было придать разговору иное направление.

Сделав глоток, Краснов, цокнув языком, произнёс:

— Отличный чай.

Илья почувствовал, как в душе наступает штиль.

— Настоящий, зелёный. Друзья из Китая присылают. Лет пять назад посетил Пекин, пригласили на чайную церемонию, на настоящую, не ту, которую втюхивают туристам. Испробовали несколько сортов чая. Понравился этот. С тех пор пью только его.

— В жизни придерживаетесь тех же правил?

— По возможности. Не всегда, правда, удаётся.

— В таком случае, что могло заставить вас ввязаться в историю поисков тайника?

— Любое правило может иметь исключение. Одно из них подтолкнуло и к тому, в чём я начинаю разочаровываться.

— Разочароваться?

— Да. Не надо было ввязываться в то, что изначально отдавало авантюризмом.

— Вас не удивляет, почему делом, связанным с тайником Соколовых, кроме ФСБ, занимается ещё и контрразведка?

— ФСБ тоже?

— Да. Служба безопасности держит на контроле всё, что происходит вокруг госпожи Лемье, а с недавнего времени и вокруг вас.

— Выходит, вы представляете сразу два ведомства?

— Нет, только службу разведки.

— Интересно знать, что имеет в виду представитель внешней разведки, говоря о задачах?

— А вы не догадываетесь?

— Нет.

— В таком случае, — качнув головой, опустил глаза полковник. — Мне бы хотелось ввести вас в курс дела по поводу хранившихся в архиве документов.

— Нет необходимости, — быстрее, чем ожидал Краснов, произнёс Богданов. — Я в курсе и о происхождении бумаг, и о том, какая скрыта в бумагах тайна, а также о намерении Элизабет довести до ума дело отца и деда.

— И об этом вам рассказала Лемье?

— Нет. О секретном оружии я услышал от Виктора Рученкова, бывшего сотрудника ФСБ.

— Даже так. В таком случае о Рученкове мне бы хотелось поговорить отдельно. Кстати, ваша первая ошибка напрямую связана с вашим другом.

— В чём именно? В том, что поделился с Виктором информацией о поездке в Петербург?

— И в этом тоже.

— Интересно знать, как бы поступили на моём месте вы, узнав, что за вами следят? Голова шла кругом, а тут ещё «Мерседес» с затемнёнными стёклами.

— Не знаю.

— Не знаете, а по поводу Рученкова укоряете.

— И правильно делаю. Позже поймёте почему.

Отодвинув чашку в сторону, полковник словно освобождал место для предъявления вещественных доказательств. Однако вместо того, чтобы достать эти самые доказательства, он только лишь провёл по полированной поверхности стола рукой.

— Для того чтобы разговор выглядел более продуктивным, мне бы хотелось вернуться к документам.

— Чего к ним возвращаться, если о существовании документов я узнал только вчера?

— Допустим. Но в таком случае вы не можете не знать, были ли они в тайнике.

— Конечно, не могу. Ни бумаг, ни самого тайника в квартире на Гороховой не оказалось.

— Не понял.

— Тайник отыскать не удалось. Причина неизвестна. Как считает Элизабет, она не до конца разобралась в подборке кода к завещанию. Отсюда ошибка в прочтении.

— Получается, тайник вы не нашли?

— Не нашли.

— Знали, в какой квартире, и не смогли отыскать?

— Совершенно, верно. Знали и не смогли.

— После чего мадам Лемье вылетела в Париж, чтобы ещё раз всё основательно проверить?

— Да. Всё именно так и было.

— Ну, что же, ничего другого я от вас и не ждал.

— То есть?

Илья не знал, куда клонит Краснов. Но интонация, с которой была произнесена последняя фраза, заставила напрячь не только слух и зрение, но и мысли тоже.

— Вы твёрдо держите данное Лемье слово, в чём я вас не только не осуждаю, но и в какой-то степени даже поддерживаю. Что касается понимания, мешает защита интересов государства. Поверьте, если бы не стратегическое назначение архива Соколовых, я бы о тайнике даже не заикнулся.

— Но мы на самом деле не нашли.

— Верю. Вернее сказать, хотелось бы верить, если бы ни одно обстоятельство. Через два часа после вашего отбытия из Питера коллеги из Петербургского отделения ФСБ посетили квартиру Исаевых. Имея ордер на обыск, группа должна была проверить всё вплоть до вскрытия камина. К счастью, этого не потребовалось. Глава семейства рассказал и даже показал, как открывается тайник.

— И что из того? Ни фамильных драгоценностей, ни картин и уж тем более архива в тайнике не было.

— Тем не менее тайник в камине — единственное место, куда Соколовы могли спрятать бумаги.

— Так думала и Элизабет. Почему? Не знаю. Возможно, кроме завещания прадеда, существуют другие документы.

— Например?

— Например, письма от деда к отцу, от отца к дочери, знать о которых могла только мать Элизабет. Если так, в них и таится разгадка к тайне, которая интересует всех.

— Надо же, — достав платок, Краснов промокнул выступивший на лбу пот. — Честно сказать, признание ваше произвело на меня неизгладимое впечатление. Вроде как появилась ясность, которую я почему-то не чувствую вообще. Поэтому предлагаю забыть про тайник и перейти к проблеме, касающейся вас лично.

— Проблеме?

— Да. И я бы сказал достаточно серьёзной.

Поднеся ко рту чашку, Краснов сделал пару глотков, после чего, покрутив ту в руках, вернул на стол.

— Как вы считаете, у вас много врагов?

— Врагов? Кого вы имеете в виду?

— Всех тех, кто начал проявлять к персоне вашей интерес.

— Поконкретнее можно?

— Можно и поконкретнее. За двое суток вы умудрились создать вокруг себя такой ореол таинственности, что вся шваль, которая только и ждёт, как бы урвать кусок пожирнее, начала слетаться к вам, как мухи на навоз.

— Сравнение, прямо скажем, не совсем удачное, но я готов выслушать вас до конца.

— Извините. Я хотел сказать, как пчёлы на мёд, — поправил себя Краснов. — Круг этих людей достаточно обширен. Я бы даже сказал разнообразен, что наводит на мысль, что им от вас надо?

— Какая уж тут мысль. Фамильные драгоценности и есть тот самый мёд, на который, как вы соизволили выразиться, слетаются те, у кого возникло желание поживиться за чужой счёт.

— Я рад, что вы не только это осознаёте, но и даёте себе отчёт.

— Отчёт?

Жест Богданова, означающий, что нужно взглянуть на его лицо, и вы всё поймёте сами, ответили за него лучше, чем он сделал бы это сам.

— Сожалею, — пожимая плечами, полковник вроде как выражал сочувствие. — Отсюда и желание дать вам понять, кто враг, а кто, прикинувшись овечкой, пытается влезть к вам душу.

— Мне кажется, я догадываюсь, о ком идёт речь.

— Тем лучше. В списке ваших врагов Рученков числится под номером один, которого, кстати, сотворили вы сами в тот момент, когда решили поделиться информацией, касающейся завещания прадеда Лемье. Виктор Константинович как человек, умеющий во всём и всегда находить главное, не мог не уловить, что судьба преподнесла ему подарок, о котором он мог только мечтать.

— Но для того, чтобы воспользоваться подарком, необходимо было предпринять ответный ход, а ещё лучше разработать план.

— Думаете, Рученков не предпринял? Не тот друг ваш человек, чтобы упустить то, что само идёт в руки. Скажу больше, Виктор сделал ход, о котором вы не только никогда бы не догадались, но и предположить не смогли, что он на такое способен.

— Интересно, что же Руча такого предпринял, что удивило даже службу внешней разведки?

— Обратился к криминалу. Конкретно к одному из авторитетнейших воров в законе по кличке Граф.

— Рученков пошёл на поклон к вору в законе? Да вы с ума сошли!

— Не верите?

— Нет, конечно. Я Витьку со школьной скамьи знаю. Чтобы он, офицер службы безопасности, снюхался с ворами. Бред какой-то.

— Бред говорите? Похвально. Мужская дружба сегодня редкость. Жаль только, что жизнь диктует свои условия. Встреча Рученкова с вором в законе состоялась через день после вашего разговора. Виктор был настолько уверен, что Граф не откажется от сотрудничества, что даже рискнул озвучить свой интерес. Семьдесят на тридцать, такая прозвучали цифра, что, конечно же, не могло устроить вора. Имея в подобных делах опыт сожравшего полсаванны льва, Графу пришлось остудить пыл Рученкова, предложив тому сработать пятьдесят на пятьдесят. Товарищу вашему ничего не оставалось, как согласиться. Договорённость была скреплена коньяком. Дальше всё, как по нотам. «Мерседес» с номером — три единицы.

— Здесь вы не правы, — прервал Краснова Богданов. — «Мерседес» появился раньше. Я потому и обратился к Виктору, что хотел выяснить, кому и зачем понадобилось следить, если ни я, ни Элизабет не сделали ничего предосудительного.

— Всё правильно. Вы заметили за собой слежку, попросили друга выяснить, чья машина. Но разве могли вы знать, что «Мерседес» с тремя единицами, кроме того, чтобы пасти вас, ещё обслуживал щипачей. Дело в том, что отель «Националь» расположен на территории, подконтрольной Графу, а значит все, кто работает в сфере обслуживания клиентов: от проституток до таксистов- платят ему. Часть денег уходит в «общаг», часть оседает в сейфе вора. Система отрабатывалась годами, и никто не вправе её менять. Тоже касается и щипачей. Как только в отель заезжает богатая личность, ей тут же падают на хвост ребята Графа, умеющие снять колье так, что обладательница бриллиантов отсутствие таковых замечает только в номере. Француженку должны были грабануть. Но появились вы, спутав воришкам карты. Случай, конечно, но именно «Мерседесу» суждено было сыграть одну из главенствующих ролей в ваших отношениях с Рученковым. Вы поделились с другом информацией по поводу автомобиля. Тот передал Графу. Вор отдаёт засвеченную тачку группе, занимающейся отслеживанием передвижений француженки. При этом упор делает на то, чтобы следившие за вами люди прятались, но не особо.

— С какой стати?

— Когда человек обнаруживает слежку, начинает нервничать. После чего следует ряд ошибок, которые определяют направление главного удара.

— Интересно, где и какие ошибки совершил я?

— Первая, когда позвонили Рученкову из Петербурга. Вы тогда ещё сказали, что скоро будете в Москве. Настолько были увлечены игрой в кладоискателей, что даже не обратили внимания на факт, который обязан был дать пищу для размышления. Имеется в виду встреча с Виктором в аэропорту. Рученков профессионально подвёл вас к тому, чтобы вы начали делиться информацией. Вы высказали просьбу, что нужно обсудить проблемы, не на ходу, а где-нибудь в укромном месте. Рученков место это выбрал.

— Намёк на…?

— Не намёк, а факт. Нападение в кафе дело рук вашего друга. Не самого, конечно. Сработали люди Графа. Схему разработал Рученков.

— Ручу вырубился до того, как начали обрабатывать меня.

— Вы видели момент нанесения удара?

— Нет.

— В таком случае, откуда такая уверенность? После того, как вы поняли, что драку спровоцировал Виктор, в глазах ваших он выглядел как герой. Так?

— Допустим.

— На самом деле всё было разыграно не хуже, чем в театре. Станиславский и тот бы удивился, насколько режиссура органично совпадала с игрой актёров.

— Выходит, я, сам того не подозревая, оказался между двух огней?

— Я бы сказал меж двух жерновов, те, что, крутясь в разные стороны, способны превратить в пыль кого угодно и что угодно. Вас они только слегка разукрасили и то больше для устрашения, чем для пользы дела.

— Ничего себе, слегка, — состроив гримасу обиды, прикоснулся к груди Илья. — В пору в стационар ложиться, внутри всё так и горит.

— Радуйтесь, что не убили. Хотя, я думаю, избавляться от вас в планы Рученкова не входило.

Никогда ещё Илья не был настолько близок к разочарованию. Презирая предательство, он думать не думал, что когда-либо окажется в роли предаваемого. Отсюда обжигающая боль в груди, словно кто-то взял и ткнул в душу раскалёнными щипцами.

— Получается, я жив благодаря тому, что не сумел отыскать тайник?!

— Правильнее будет сказать, что его содержимого, — не замедлил уточнить Краснов.

— В противном случае из меня бы вынули душу, а вместе с ней и признание?

— Думаю, это ещё впереди.

— То есть?

— Элизабет, разгадав тайну завещания, обратится к вам за помощью. Вы не сможете отказать. И всё начнётся сначала.

— И что мне с этим делать?

— То, что собирались. Сдаваться на откуп врачам, желательно в стационаре.

— А как же Элизабет, архив, реликвии?

— Никуда не денутся. По нашим данным, Лемье намерена пробыть во Франции не меньше месяца, а то и два. Такой срок прозвучал в телефонном разговоре с отчимом.

— Если так, то зачем людям Графа понадобилось вводить меня в заблуждение. В лесу открытым тексом было сказано, что француженка в Москве, в отеле «Националь».

— И вы этому поверили?

— Как не поверить, когда было предложено позвонить на ресепшен и самому расспросить у дежурной.

— И что?

— Всё подтвердилось.

— Не понял.

По выражению лица Краснова можно было видеть, что поведанная Ильёй новость стала для полковника сюрпризом.

— Я тоже поначалу не понял, как и не понимаю сейчас.

— Может, решили проверить? Что делает один в случае, если другой обвинил его в обмане?

— Пытается выяснить причину.

— Верно. Если нет к этому рвения, значит нет причины. В вашем случае вам по барабану, где француженка в Москве или в Париже.

— Психология? — вникнув в слова Краснова, произнёс Богданов.

— А вы думали. Рученков прошёл серьёзную школу, чтобы научиться разбираться в вещах, которые для обывателя кажутся недосягаемыми. Изучал философию, психологию и даже оккультные науки. Вытащить на свет, что творится у человека в голове, для него проще пареной репы.

Слушая Краснова, Илья не просто впитывал в себя смысл произнесённых полковником слов, он словно вживался в них, и всё потому, что речь шла о человеке, переодевшемся в шкуру предателя. Вспомнив, с какой страстью Рученков рассказывал о деде Элизабет, о секретном оружии, о том, что смерть Александра Соколова — спланированная акция, Богданов вдруг ощутил несоответствие с тем, к чему подводил ему Краснов.

— Проверки проверками, но откуда Виктор мог знать об архиве?

— Оттуда же, откуда я про Графа и про предательство вашего друга. От руководства специального отдела ФСБ.

После разговора с вами Рученков направился в контору, где рассказал всё, о чём поведали вы. Мало того, даже выразил желание сотрудничать, что, конечно же, было воспринято с должным к тому отношением. Подарок был принят, на основании которого ФСБ разработало схему действий Рученкова, касающихся вас и Элизабет. И всё бы хорошо, если бы Виктор не вздумал пойти на сговор с криминалом. Поэтому стоило наружке зафиксировать факт общения Рученкова с Графом, было принято решение — взять в разработку и того, и другого.

— Не означает ли это, что служба безопасности, когда меня увозили в лес, была рядом?

— Настолько, что даже снимали происходящее на видео.

— Почему же не вмешались?

— Вытащить вас из дерьма, означало бы погубить дело.

— Ничего себе! А если бы меня убили?

— Не думаю. Команда была дана довести объект до отчаяния, что похитители и сделали.

Последняя фраза была произнесена Красновым с такой интонацией, что Богданову, прибывавшему в состоянии морального нокдауна, захотелось взять тайм аут.

Превозмогая боль, Илья поднялся со словами: «Я сейчас», — и направился в сторону стоящего в углу буфета.

Возвращался с бутылкой коньяка в одной руке и двумя пузатыми на коротких ножках бокалами в другой.

— Вообще-то на работе не пью. Если только с хорошим человеком, и чтобы коньяк соответствовал уровню.

Разлив, Богданов протянул один из бокалов Краснову.

— Попробуйте. Я думаю, вам понравится.

— Спасибо!

Запах от резвившегося в бокале коньяка исходил такой, что полковник даже зажмурился. Пригубив, замер, словно пытался найти сравнение. После чего, приподняв подбородок, медленно, с чувством оценки напитка, дарящего удовольствие, сделал глоток.

После обмена впечатлениями Богданов и Краснов оказались в ситуации полного разграничения разговора по поводу, что произошло и что может произойти. Оба чувствовали, что следует продолжить обмен информацией, но не знали, с чего начать.

Молчание было разбавлено дополнительной порцией коньяка, после принятия которого первым предпринял попытку продолжить разговор Илья.

— Интересно, кто в списке моих врагов значится следующим?

Вопрос был направлен в точку сознания, где должен был находиться ответ.

Полковник ответил без промедления.

— Тот, кто посетил вас сегодня утром. Кстати, ход с девчонкой, что живёт напротив, был придуман, как никогда вовремя. Сейчас, когда всё в прошлом, даже представить себе трудно, во что могло вылиться столкновение двух противоборствующих сторон.

— Одним врагом стало бы меньше.

— Не скажите. Лемье с Кузнецовым не такая уж слабая команда.

— Кузнецовым? Это вы про длинного что ли?

— Про него родимого. Бывший сотрудник антитеррористического подразделения, майор в отставке, участник двух десятков серьёзнейших операций, имеет столько правительственных наград, сколько не имеет никто другой из числа сотрудников того же подразделения. Следующей должна была быть звезда Героя России. Подрыв на фугасе спутал парню все карты. Госпиталь, списание в запас. Думали, сорвётся, начнёт пить, а то и того хуже, встанет под флаг криминала. Нет. Выбрал путь, который предугадать не мог никто. Один из сослуживцев открыл частное сыскное бюро. Под крыло товарища присел и Кузнецов, став личным телохранителем шефа. Когда, кто и на каком этапе свёл его с Жаком Лемье, остаётся тайной. Со временем мы выясним и это. Однако в силу причин секретности операции руководством принято решение, чтобы оставить всё, как есть.

— И какую цель преследует Жак?

— Имеете в виду, что больше интересует француза, документы или фамильные реликвии?

— Да. А то война идёт, а кто и за что бьётся, непонятно.

— Нам бы тоже хотелось это знать. И как мне кажется, в скором времени всё встанет на свои места.

— Намёк на то, что Элизабет поделится неудачей по поводу тайника с матерью, та расскажет мужу. И Жаку будет предложено вернуться в Париж?

— Вроде того.

— В таком случае возникает вопрос, что конкретно могло заставить француза кинуться на поиски реликвий? Чужая страна, чужие люди. Неизвестно, во что вообще могло вылиться путешествие в Россию.

— Сами-то что думаете?

— Только не деньги.

— Почему?

— Потому что папа упакован так, что может позволить жить сыну не то, что беззаботно, а я бы сказал, припеваючи.

— Вначале так оно и было, Жак жил, как хотел. Однако страсть к кокаину, а затем и к более серьёзным наркотикам заставили родителя изменить отношение к отпрыску в корне. Попытка вылечить успеха не имела. Не дала положительного результата и изоляция. Проходило время, Жак возвращался к старому, и всё начиналось сначала.

— И папаша решил лишить сына дотации?

— Верно. Лемье- старший перестал давать Лемье- младшему деньги. Какое-то время Жак держался, где перезанимал, где приторговывал дурью. Но рано или поздно и тому, и другому приходит конец. Долг наркоторговцам превысил допустимые нормы. Лемье установили срок, в течение двух недель тот должен был вернуть деньги. В противном случае, плавать парню в Сене, стоя в тазике с бетоном.

— Чем всё закончилось?

— Тем, что Жак рассказал «попечителям» о тайнике, о том, что сестра намерена вылететь в Россию на поиски завещанного прапрадедом клада.

— Ну, прямо вторая серия «Итальянцев в России».

— Не итальянцев, а французов. Жаку была дарована жизнь взамен на информацию по поводу местонахождения тайника. Мало того, была открыта кредитная линия, позволяющая курсировать по России в любом направлении. Не за спасибо, конечно. На карту была поставлена жизнь в обмен на 70 % от всего, что будет найдено в тайнике.

— А каким образом папиному сынку удалось выйти на Кузнецова?

— Я же говорю, над этим мы работаем. Пытаемся выяснить: не кто рекомендовал бывшего спецназовца, а кто стоит за всем этим со стороны французов.

— Так говорите, словно догадываетесь.

— Угадали. Всё сводится к тому, что в игру вступила ещё одна группа из числа тех же криминальных авторитетов, но только проживающая не в России, а в странах дальнего зарубежья. Иначе сказать, французская мафия договорилась с русской мафией, что стало поводом для создания интернациональной группировки с кодовым названием «Париж — Москва».

Илья удивлённо и в то же время озабоченно покачал головой.

— Похоже, вы правы. Желающих приобщиться к тайнику семьи Соколовых становится более чем предостаточно.

— А вы думали? Где деньги, там и зло.

— Почему не добро и деньги? Почему всему, что касается золота, шедевров искусства, должны сопутствовать такие понятия, как алчность, предательство, ничтожество, человеческое безрассудство?

— Потому что это один из наиболее доступных способов обеспечить себе ни к чему не обязывающую жизнь. Вот вам сколько приходится всего перелопатить, чтобы провернуть одну сделку?

— Много.

— Тут же один ход, и человек в дамках.

Взяв в руки бутылку с коньяком, Илья начал разливать содержимое по бокалам.

— Я так понимаю, кроме Графа с Рученковым, Жака, представляющего бандитский синдикат Франции и ФСБ, есть кто-то ещё, кто хотел бы знать, где находится тайник?

— Есть. Но вас эти люди должны волновать поскольку постольку.

— Почему?

— Потому, что добраться до них можно только через первых лиц страны.

— И что, эти люди также горят желанием погреть руки наследством мадам Лемье?

— Нет. Их интересует архив, и это накаляет ситуацию до предела.

— Если беспокойство по поводу меня, особо не напрягайтесь. Если что, я…

— О вас мы беспокоимся меньше всего, — не дал договорить Краснов, — Нас интересует Лемье. В отличие от вас француженка знать не знает, какие над ней сгущаются тучи. Мы предпримем всё возможное: охрана, наблюдение за окружением. Но для того, чтобы человек воспринял предложенную помощь правильно, как минимум должен знать, какая над ним нависла опасность.

— Вы это сейчас для чего сказали? Для того чтобы я кинулся выручать Элизабет?

— Для понимания проблемы.

— Считайте, что я уже понял.

— В таком случае следует связаться с Лемье и самому обо всём рассказать.

— Каким образом? Позвонить по мобильнику?

Глянув гостю в глаза, Илья увидел иного человека, не того добродушно улыбающегося полковника, который пять минут назад смаковал коньяк. Другого, нацеленного на достижение цели «бойца невидимого фронта».

— Ирония не уместна, — громче, чем обычно произнёс Краснов. — Речь идёт о том, в чьи руки попадут бумаги особой секретности, на которые раззявили рот не только французы, но и американцы. В то время, когда архив принадлежит России.

— Принадлежит России по праву чего?

— По праву того, что люди, разработавшие новый вид оружия, родились в России, носили русские имена, имели русские фамилии. Дух, живущий в людях этих, пусть, непонятый, потому оскорблённый, пусть недооценённый, как следовало ценить разум высшей направленности, но он тоже русский. Поэтому вы, я, все те, кто имеет отношение к данному делу, должны приложить максимум усилий, чтобы документы Соколовых остались в России.

Выслушав, Богданов задумался.

При всей той предвзятости, которую он испытывал по отношению к СССР, КПСС, в особенности к ВЛКСМ, Илья не мог не согласиться с полковником. Отдать людям документы невиданного по своей моще оружия массового поражения, цель жизни которых — уничтожение России как державы, выглядело верхом безрассудства. И если до этого такие понятия, как «власть над миром», «угроза человечеству» представлялись, как нечто абстрактное, то после слов Краснова Богданов вдруг ощутил причастность к тому, что называется «вселенной». И чем настойчивее он думал над этим, тем глубже проникался страхом потери свободы в понимании свободы вообще.

— Хочется всё как следует обдумать, — произнёс Илья, давая понять, что решение принято. В то же время в силу некоторых причин, основной из которых является данное Элизабет слово, он должен побыть наедине с самим с собой.

— Думать невредно. Но сначала следует разобраться в самом себе.

Лицо полковника, сбросив маску озабоченности, озарилось улыбкой.

— Что касается желающих попробовать кровь вашу на вкус, особо не напрягайтесь. Всё под контролем. Единственное, что не терпит отлагательств, так это безопасность француженки. О ней вы должны позаботиться в первую очередь.

— Это я понял, — выдохнул Илья

— Отлично.

Взяв со стола бокал, Краснов встал.

— Предлагаю выпить за положительный исход теперь уже нашего с вами «безнадёжного» дела

— Почему безнадёжного? — удивился Илья. — Очень даже надёжного. Особенно когда ситуацию под контроль берут такие люди, как мы.

— И чем же мы хороши?

— Ответственностью за себя, за родных, за близких, за всех тех, кто в совокупности своей составляет то общее, что даёт право называть себя гражданином великой страны.

Глава 9

Синдром опасности

В больнице Богданова приняли с распростёртыми объятиями. Причиной тому стали два сломанных ребра, ушиб позвоночника, сотрясение мозга и неимоверное количество ссадин и синяков. Отдельная со всеми удобствами палата была выделена не по требованию, и не по просьбе, благодаря таинственному звонку главному врачу. Кто звонил? Откуда? Догадаться было нетрудно. О том, что Богданов хотел побыть наедине с самим собой, знал только Краснов, чем и объяснялась суета врачей, а также всё то, что должно было создать для пациента обстановку, максимально приближенную к домашней.

Позвонив на работу, Богданов распорядился, чтобы в больницу доставили телевизор, компьютер, кое — что из личных вещей и то, без чего он не представлял себе жизнь как таковую. Попросил еще немного продуктов: фрукты, соки, орехи, сладости и обязательно двухсотграммовую банку икры.

После того, как первые ознакомления с «новым домом» подошли к концу, Илья был приглашён в процедурный кабинет, где ему пришлось пережить ряд далеко не радостных процедур, завершением которых стали два укола в ягодичную мышцу и один в вену. И всё бы ничего, но уж слишком обаятельная попалась медсестра. Не удержавшись, Богданов решил сострить, за что был наказан такой быстротой введения препарата в ягодицу, что та в мгновения ока превратились в жопу.

С ощущением, что воткнули не иглу, а бейсбольную биту, Илья вернулся в палату, сожалея о том, что повёл себя не столько неосмотрительно, сколько бестолково. Минут двадцать ушло на то, чтобы почувствовать возвращение былой уверенности в принадлежности себе собственного тела. И как только спокойствие начало ласкать сознание, возникла усталость, а вместе с ней и потребность во сне. Приятная истома пеленала тело, отчего глаза и те отказывались подчиняться воле.

Засыпая, Илья подумал о том, что не зря сдался на откуп врачам.

«Здесь хоть какое-то общение. Дома же только ящик, интернет и холодильник».

Ещё одна, пусть недолгая, но насыщенная смыслом серия фильма под названием «Жизнь Ильи Богданова» подходила к концу. Мелькали титры, имена действующих лиц, а также задействованных в съёмках людей, кроме тех, кто поставил этот фильм. Отсутствие имён сценариста и режиссёра наводила на мысль: «А были ли таковые вообще?» Жизнь распорядилась снять кино, жизнь написала сценарий, подобрала музыку. Монтаж и тот сделала сама, отбросив всё лишнее, мешающее обыденности превратиться в торжество прожитого дня. Отсюда отсутствие надписи: «Конец фильма».

В зале должен был вспыхнуть свет, но по непонятной причине почему-то не загорелся, предоставляя возможность осмыслить увиденное в тишине сознания.

Ясность возникла неожиданно, будто кто-то шепнул на ухо: «Фильм не закончился. Он только начинается. Закрой глаза, думай о чём-нибудь хорошем и жди. Отснятая на плёнку история подарит столько всего увлекательного, о существовании чего ты даже не догадываешься. И всё потому, что история написана рукой сценариста, имя которого Жизнь».

Стук в дверь заставил Илью, вздрогнув, открыть глаза. Возможно, он смог бы проспать ещё час, если бы не посторонний шум.

В палату вошла медсестра, неся в руках накрытый салфеткой поднос, сквозь которую проглядывались контуры шприца.

— Что опять? — поморщился Богданов.

— Не опять, а снова, — не меняя выражения лица, ответила медсестра.

— Почему в палате? Я ведь не лежачий.

— Так распорядился лечащий врач.

Прикрыв нижнюю часть лица марлевой повязкой, медсестра, пройдя к столу, приступила к свершению колдовского обряда.

Не обнаружив за окном дневного света, Илья глянул в сторону медсестры.

— Который час?

— Четверть седьмого?

— Почему так темно?

— Потому что ещё не рассвело.

— Не рассвело? — опершись о спинку кровати, Богданов не мог оторвать глаз от окна, — Седьмого утра?

— Не вечера же.

Развернувшись, медсестра выдавила из шприца несколько капель.

Только сейчас, покрутив головой, Богданов увидел стоящий на тумбочке телевизор, на подоконнике компьютер, на полу, возле батареи, сумку с вещами. На столе — пакет с фруктами.

— Когда привезли телевизор и остальное?

— Через два часа после вашего прибытия. Доставивший человек требовал, чтобы вас разбудили, но мы решили, что покой для больного главнее.

Жестом показав, что пора оголяться, медсестра склонилась над Богдановым в ожидании, когда тот приспустит штаны.

Укол Илья даже не почувствовал.

Запах спирта, лёгкий шлепок и более чем доброжелательный голос: «Всё! Можете расслабиться».

— Как всё? — удивился Богданов. — Почему в прошлый раз было больно?

— В прошлый раз вы были наказаны.

— А сегодня вознаграждён?

— Да. Проспавший половину суток больной — праздник для всех. Здоровому телу — здоровому сон.

Напоминание о теле заставило вспомнить о боли в груди. Подняв руку, при этом выдвинув вперёд локоть, Илья, согнув, попытался развернуться в противоположную сторону. Дышалось легко и свободно. Кое-какие ограничения ощущались, но не такие болезненные, как вчера.

Настроение начало улучшаться, отодвигая на задний план всё, что мешало существовать полноценно вчера.

Проводив взглядом медсестру, Богданов почувствовал, как вольность мышления начинает обретать ощущение куража. И это был только первый шаг к тому, что столь настойчиво добивалась от него жизнь, а именно, разбудить стремление оказаться на острие главных действий, тех самых, к которым подвёл его Краснов.

Будучи настроенным более чем агрессивно, за час до встречи с полковником Богданов думать не думал предавать данное Элизабет обещание — «всегда, во всём действовать согласно разработанного плана». Сейчас же, когда взгляд на происшедшее стал выглядеть несколько иным, слово «предательство» обрело отличительный от прежнего смысл, а именно «не дать злу возможность продолжать творить зло».

Телефон, пропев знакомую мелодию, высветил номер Виктора.

В сознании как по команде возникли слова Краснова: «Рученков — враг номер один».

Нежелание отвечать на звонок не означало, что отвечать не надо. У Рученкова могли возникнуть подозрения, что могло осложнить ситуацию вдвойне.

Следовало что-то говорить. Что именно? Илья не знал.

На помощь пришёл совет полковника: «Не дайте повода для подозрений. Делайте вид, что всё в порядке».

— Привет! — произнёс Илья, стараясь говорить легко и свободно.

— Наконец — то, — облегчённо выдохнул Виктор без малейшего намёка на притворство. — Ты чего мобильник отключил?

— Спал.

— Пятнадцать часов?

— А что такого? Здесь, в больнице, все только и делают, что спят.

Илья специально упомянул о том, что находится не дома, ожидая, что Руча удивится.

Но этого почему-то не произошло.

— Ты обещал позвонить, но не позвонил, — произнесла трубка, — я решил сам позвонить, но телефон был отключен. Тогда попытался выйти на твоего зама. Он-то мне и сказал, что водитель отвёз тебя в больницу.

— А что мне оставалось делать? Два сломанных ребра, сотрясение мозга, куча ушибов.

— И всё те трое?

— Если бы. Вчера утром Лемье — младший нарисовался. Я ждал соседку, чтобы та морду подштукатурила, а тут француз с телохранителем. Сначала дверью в лицо, затем ногой по сломанным рёбрам.

— От кого могли узнать адрес?

— А я знаю? Завалились, под плинтус загнали и давай терзать вопросами: «Где тайник? Куда делись драгоценности?» Я им — нет никакого тайника. Охранник ногой по туловищу.

— И чем всё закончилось?

— Жака в окно увидели те, кто накануне меня по частям разбирал. Подал охраннику сигнал и бегом из хаты. Куда делись, не знаю. Мне тогда не до этого было.

Молчание в трубке означало, что Руча впал в состояние размышлений.

Поняв это, Богданов приготовился к следующему вопросу.

— Элизабет не объявлялась? — не стал терзать терпение Ильи Рученков.

— Не знаю. Телефон был отключен.

И вновь пауза.

На этот раз звенящей в ушах тишиной озадачился Богданов: «Молчит. Пытается понять, блефую или говорю правду».

— Я сейчас приеду, — разродился Руча, — Что-нибудь привезти?

— Приезжать не надо. У ворот «Мерседес» дежурит.

— И что? Так и будем по телефону общаться?

— Придётся.

— Ладно, — вынужден был согласиться Виктор, — Но обещай, объявится Элизабет, наберёшь меня. Неважно днём или ночью ты должен мне позвонить.

— Договорились.

Мысленно Богданов был на пике вдохновения.

«Руча не почувствовал ничего, что могло навести на подозрения. В противном случае прилетел бы, чтобы убедиться, не затеял ли я непонятную игру. Судя по тому, каким специалистом в плане психологии представил Виктора Краснов, бывшему ФСБэшнику не представило бы особого труда заставить меня проговориться».

О том, что могло произойти в случае провала, Илья старался не думать, тем более что было чем заняться и без напрягающих нервную систему мыслей.

Предстояла встреча с Элизабет. Благо под рукой был компьютер, позволяющий обмениваться информацией, находясь за тысячи километров друг от друга.

Приставив стул к двери, Богданов подключил ноутбук к сети. Дальше по обычной схеме: через мобильник в интернет, набор кода, и вот оно — свободное поле, пиши, сколько хочешь, куда хочешь, кому хочешь.

Электронный адрес Элизабет Илья помнил наизусть. Набрать текст не составляло труда. Куда сложнее было составить. В нескольких строчках надлежало разместить информацию, что он под колпаком и что людям в погонах удалось вскрыть тайник.

Будучи противником нагнетания обстановки, даже если информация шла через всемирную паутину, Илья решил составить письмо в успокаивающем варианте. Потеряв контроль, Элизабет могла наделать кучу ошибок, исправить которые не смогли бы ни он, ни она.

На всё про всё ушло минут пятнадцать. Когда текст был готов, Богданов достал из кармана зажигалку, в которую был встроен крошечный носитель информации. Не столько необычная, сколько непривычная в обращении флешка была подарена ему Элизабет, и как выяснилось, неслучайно. Будучи предусмотрительной, француженка записала на флешку разработанный ею шифр, о котором знали только он и она.

Подключив носитель к ноутбуку, Богданов без труда вошёл в программу. Напечатав текст письма, направил курсор на надпись «зашифровать».

Сложив руки за голову, закрыл глаза. В этом положении чаще всего удавалось собраться с мыслями, для чего необходимо было подумать о чём-то хорошем. Первое, что пришло на ум, была Элизабет, вернее кабинет, компьютер и только потом сидящая перед монитором Лемье. Был даже момент, когда показалось, что он видит глаза француженки.

Взгляды его и её должны были встретиться.

Помешал исходящий из лежащего рядом компьютера писк.

От неожиданности Богданов вздрогнул.

Текст оказался не настолько обширным, каким ожидал Илья, что поначалу удивило, затем породило череду опасений.

«Что, если письмо дошло до Элизабет не в полном объёме или я его неправильно зашифровал, отчего информация поступила неверной?»

Богданов еще раз перечитал послание:

«Здравствуй, Мачо! Спасибо за письмо. Благодаря тебе появилась ясность по поводу происходящего. И хотя особых открытий не принесло, все равно безмерно благодарна. Чуть раньше о том, что происходит в Москве и в Питере меня поставила в известность мама. Нанятый ею частный детектив отрабатывает деньги с присущей профессионалу ответственностью. Одним словом, всё идёт, как я предполагала. И хотя баланс сил не в нашу сторону, радует то, что я не ошиблась ни в тебе, ни в Исаевых. Представляю, сколько испытаний выпало на их долю и сколько ещё придётся испытать!?

Постараюсь держать тебя в курсе событий. За меня не волнуйся. Думай о себе, вернее о нас. Целую.

Элизабет.

Р.S. К персоне моей начинает проявлять внимание кто-то ещё. Не пойму кто? Боюсь, что с ними у меня будет больше всего проблем».

Прочитав письмо, Илья задумался.

«Кто бы это мог быть? Ещё чья-то разведка? Немного ли для одного человека? И потом зачем совать нос туда, где кружат русские и американцы. Ладно французы, им, как говорится, сам Бог велел».

Почувствовав, что мысли ломятся в закрытые двери, Богданов попытался переключиться на то, что было написано между строк, а именно на внутренний настрой Элизабет. Но как ни старался, как ни пытался заставить мозг начать работать в необходимом ему направлении, из головы не выходили строки: «К персоне моей начинает проявлять внимание кто-то ещё».

Достав мобильник, Богданов набрал номер Краснова.

Ждать пришлось недолго. Ещё меньше ушло времени на разговор.

Стоило Илье намекнуть, что есть новости, дыхание в трубке замерло.

— Ждите. Скоро буду, — вырвалось наружу, и всё вокруг приобрело иной окрас.

Сорок минут потребовалось, чтобы жизнь обрела иной смысл.

К этому времени Илья успел настроиться на разговор и даже заготовил вспомогательные фразы, которые должны были заставить полковника проникнуться озабоченностью.

Ожидая, что дверь откроется и вошедший в белом халате Краснов спросит: «Что случилось?», Илья был удивлён, когда вместо полковника вошла медсестра.

— Вас срочно требует к себе главврач.

Обход состоялся днём, потому вызов в ординаторскую означал, что у доктора возникли вопросы настолько экстренные, что тот решил обсудить их немедленно.

— Что-то не так? — решил поинтересоваться Илья у ожидающей его медсестры.

На что та лишь только пожала плечами.

— Не знаю. Сказали, что хотят побеседовать лично.

В кабинете, кроме стоявшего спиной к двери человека в белом халате, не было никого.

Кашлянув, Илья огляделся.

— Вызывали?

Свет не вспыхнул, шторы не колыхнулись. Тень человека в свете настольной лампы стала вдвое выше ростом, особенно когда тот развернулся к Богданову лицом.

— Вы получили известие от мадам Элизабет?

— Да. Иначе зачем было мне вам звонить?

Улыбка озарила лицо Краснова.

— Что-то произошло?

— Лемье обнаружила за собой слежку.

— Пришло к вам с ответом на сообщение о нашем разговоре?

— Да. Я предупредил Элизабет о том, что за ней началась охота. На что она ответила: «Я в курсе».

— Интересно знать откуда?

— Результат работы частного сыщика, которого наняла мать Элизабет.

— И что было дальше?

— Дальше я сообщил, что заинтересованная в её безопасности организация приставила к ней человека, в обязанности которого входит охрана и отслеживание посторонних наблюдателей. Элизабет, поблагодарив, сообщила, что заметила ещё каких — то людей.

— И всё это к вам пришло в закодированном виде с адреса, который дала француженка?

— Вы случаем, не экстрасенс?

— Предугадывать мысли- часть моей работы. Окажись я на месте Лемье, поступил бы точно так же.

Всё то время, пока происходил обмен информацией, Краснов теребил в руках фонендоскоп. Откуда и как тот оказался в руках полковника, Илья не знал. Куда больше напрягал взгляд разведчика. Тот словно блуждал по кабинету, ища точку, которая могла бы помочь определиться с ходом дальнейших действий.

— Что скажите, господин разведчик?

— Пока ничего, — произнёс полковник. — За полчаса до встречи с вами знал. Теперь нет.

— Как это?

— Очень просто, — отложив в сторону фонендоскоп, наморщил лоб Краснов. — Случилось то, чего не ожидал никто. Исчез человек, которому было поручено охранять Лемье.

— Как это исчез?

— Был да сплыл.

— А Элизабет?

— С ней всё в порядке. Наш человек должен был позвонить. Не позвонил. По инструкции при любом изменении ситуации обязан был сообщить. В двенадцать тридцать Лемье зашла в ресторан. В двенадцать тридцать четыре поступил звонок. Прошёл час, затем ещё один. После третьего ждать стало бессмысленно. Не могла же Лемье провести в ресторане три часа к ряду?!

— Нет, конечно.

— Наши люди рассудили так же.

— И что вы намерены предпринять?

— Не знаю. Если до завтрашнего дня не прояснится, будем обращаться к властям.

— Но это же провал. Исчезновение присматривающего за Элизабет человека означает, что кому-то стало известно о том, что поиски реликвий не увенчались успехом.

— А вы думаете те, кто следит за француженкой, не знают? Ещё как знают! Поэтому игра и обрела столь серьёзнейший оборот. На кону не только реликвии рода Соколовых, но и жизнь Элизабет.

От неожиданности у Богданова внутри что-то щёлкнуло.

— Вы это о чём?

— О том, что в тайнике кроме реликвий находится архив деда. А это, я вам скажу, не побрякушки в виде орденов и золотых украшений. Это, уважаемый Илья Николаевич, больше, чем что-либо, потому как, кроме денег, существует такое понятие как власть. Человек, вкусивший плод с запретного дерева, не способен остановиться. Рука сама тянется к другому, более запретному плоду.

— Намёк на то, что «луч смерти» способен обеспечить власть?

— Не намёк, а аксиома. Любое оружие, особенно массового поражения, в первую очередь ставит цель захвата власти и только потом выступает как средство защиты, что, по сути, одно и то же.

— Но «луч смерти» — всего лишь кипа бумаг.

— Не скажите. Есть результаты испытаний. В ближайшие сто лет человечество вряд ли сможет придумать что-либо более совершенное.

— Если под словом «испытания» подразумевается трагедия тунгусского метеорита, то здесь не всё так однозначно.

— Не однозначно говорите? — хохотнув полковник, сделал такое лицо, словно загадал загадку, разгадать которую было крайне затруднительно. — Сдаётся мне, вы не до конца понимаете, о чём конкретно идёт речь.

— Речь идёт о гигантском метеорите, упавшем на Землю в районе реки Подкаменная Тунгуска. Десятки экспедиций посетили район падения, все подтвердили: «Да! На Землю упало прилетевшее из космоса огромных размеров тело, содержащее перечень неизвестных науке микроэлементов».

По тому, как сжал губы полковник, можно было подумать, что человек пытается сдержать себя, чтобы не расхохотаться.

— Не было никакого метеорита. Всё, что касается прилетевшего из космоса тела, чистой воды выдумка, придуманная учёными. Какое другое можно было подобрать объяснение не существующему в природе явлению? Только прилетевший из космоса метеорит.

Протянув руку к стоявшему рядом портфелю, Краснов нажал на защёлку. Вынув книгу, на обложке которой был запечатлён Тесла, протянул Богданову.

— Страница шестьдесят третья, абзац четвёртый. Прочтите.

Приняв книгу, Богданов прочитал заголовок: «Тайна моего изобретения умрёт вместе со мной».

Открыв страницу под номером шестьдесят три Богданов начал читать вслух. С первых строк стало ясно, почему Краснов был так уверен, что написанное привлечёт внимание Ильи.

Речь шла о том, что имело прямое отношение к «лучу смерти», а значит и ко всему, чем была занята голова Богданова и благодаря чему, тот оказался на больничной койке.

Написано было от первого лица, поэтому долго вникать в смысл не пришлось. Мозг сам включился в работу без дополнительных объяснений.

«После постигших меня неудач я стал более сдержанным на обещания. Работая с эфирными вихревыми объектами, я понял, что при прохождении сквозь металлические предметы те, разрушаясь, теряли энергию. Глубокие слои земли поглощали эфирные потоки так же сильно, как и металл, что автоматически лишало возможности передавать энергию на большие расстояния. Прошло время, и я начал задумываться, что будет, если направить эфирные объекты в сторону Луны. На первый взгляд идея показалась нелепой настолько, что становилось смешно. Где я, а где луна?! Но это только на первый взгляд. Взявшись за расчёты, я совсем скоро убедился в том, что, отразившись от электрического поля Луны, волновые колебания эфира должны вернуться на землю, в точку, отдалённую от места расположения передатчика. Действуя согласно закону, что угол падения равен углу отражения, я понял, что, используя данный факт, энергию можно передавать на большие расстояния, а, возможно, даже на другую сторону Земли.

В течение нескольких недель я не находил себе места. Прошло время, и в один прекрасный день голову мою посетила другая, не менее шальная мысль. Что будет, если направить резонанс отражённых от Луны и Земли волн в нужном мне направлении? Проделав необходимые расчёты, я с удивлением обнаружил, что извлечённая энергия по мощности своей будет настолько сильна, что сможет разрушить такой огромный город, как Вашингтон.

Это был и прорыв, и поражение.

Прорыв в отношении науки, поражение в отношении жизни на Земле вообще. Именно тогда, представив себе насколько сильна разрушительная сила придуманной мною системы, я впервые задумался над тем, насколько она может быть опасна для человечества.

Следовало остановиться, сжечь документы, забыть про эфирные потоки. Но я не смог. Не смог устоять перед живущим во мне желанием познать главное.

Уже через месяц вынужден был начать подготовку к самому безумному за всё время занятий мною наукой эксперименту.

Прежде всего необходимо было выбрать место. Лучше всего подходила Арктика. Там не было людей, а значит, работа моя никому не могла причинить зла. Но как выяснилось, я ошибался. Ошибка состояла в том, что при нынешнем положении Луны эфирный вихревой объект мог ударить по заселённым людьми районам. Пришлось отказаться от ледовых просторов и искать другое более подходящее место. Я поспешил в библиотеку и начал изучать районы, свободные от заселения, куда можно было направить удар вихревого объекта. Ничего, кроме Сибири, подобрать не смог.

Я очень хорошо помню день эксперимента. Расчётное время приближалось, часы, минуты, секунды тянули из меня жилы. Я думал, что сойду с ума.

Когда расчётное время наступило и эксперимент вошёл в завершающую фазу, я вдруг обнаружил, что ничего существенного не произошло. Пять минут, десять, двадцать, всё оставалось на своих местах. При этом разного рода мысли лезли в голову: «Что, если не сработал часовой механизм? Или ещё хуже дала сбой система? А может, ничего и не должно было произойти?»

Состояние было сравнимо с безумием, которое продолжалось примерно час.

Я уже начал впадать в отчаяние, как вдруг…

Сначала мне показалось, что померк свет. Затем появилось ощущение, будто в тело моё воткнули тысячу иголок.

Всё закончилось настолько же быстро, как и началось, не считая, что во рту остался привкус металла.

Почувствовав себя разбитым, вернулся в лабораторию, где всё было целым. Единственное, что пугало и настораживало: в воздухе пахло гарью.

Мною опять овладело ожидание, которое тянулось целую ночь.

Утром пришло известие о том, что в Сибири произошло явление, поражающее не только масштабами разрушения, но и быстротой произошедшего. Если признаться честно, то, как учёный я испытал невиданное доселе вдохновение. Как человек — удручающую подавленность. И всё потому, что предполагаемый взрыв превзошёл все ожидания. По сути в Сибири произошла катастрофа. Тысячи километров тайги вместе с местами обитания людей превратились в безжизненное пространство, виною чему был я, учёный из Сербии, имя которого Никола Тесла».

Закрыв книгу, Илья, прикрыв глаза, ужаснулся. Воображение рисовало чудовищный силы взрыв, огонь, мечущиеся человеческие тени.

Пелена растворилась, и перед взором Ильи предстал образ Теслы.

Улыбающийся зловещей улыбкой учёный, глядя Богданову в глаза, желал что-то сказать и даже сделал шаг навстречу, как вдруг ведение исчезло, вернув сознание в состояние, какое Илья испытывал до того, как взять в руки книгу.

— Что скажите, Илья Николаевич?

Хотя Краснов и находился в полуметре, голос его показался настолько приглушённым, словно, прорываясь через пелену столетия, доносился из прошлого.

— Картина, что страшнее и не придумаешь. Без вины погибшие люди на фоне прорыва в будущее. Лишний раз убеждаюсь, не в своё время родился Тесла. Ему бы воскреснуть и начать удивлять.

Не закончив фразы, Илья замолчал, чтобы продолжить, но уже в иной интонации и без воодушевления вообще.

— Страшно представить, что будет, если «луч смерти» окажется в руках тех, кто стремится стать властелином мира.

— Наконец-то, — с чувством облегчения произнёс Краснов. — Ни всё в этой жизни настолько просто и очевидно, каким видится на первый взгляд. Хотите знать, что по данному поводу думаю я?

— Хочу, — произнёс Богданов.

— Француженка ваша жива до тех пор, пока не будет найден архив деда.

— Но он ведь не найден?!

— Так думали мы, пока не исчез наш человек. Теперь же, когда ситуация изменилась, возникает вопрос, почему он исчез.

— Так говорите, будто я знаю, куда делся ваш человек.

— Вы?! Нет! — ухмыльнувшись, произнёс полковник, — Лемье, скорее всего вот кто. Запросите, когда Элизабет в последний раз видела нашего человека?

— Попытаюсь, но вряд ли Элизабет известно что-либо об исчезновении приставленного к ней надзирателя.

Через двадцать минут Богданов, находясь в палате, набирал текст.

А ещё через час с замиранием сердца вчитывался в пробегающие перед глазами строки.

«Вопрос твой не столько взволновал, сколько поверг в смятение. В последний раз я видела мужчину в сером костюме в двенадцать тридцать. Через сорок минут сопровождения уже не было. Объясни, что происходит? Я постоянно вижу одну и ту же машину, в ней людей. Они даже не пытаются прятаться. Мне становится страшно».

Последняя фраза ужалила Илью.

Связавшись по телефону с Красновым, Богданов в двух словах обрисовал ситуацию, на что полковник отреагировал сначала продолжительным молчанием, затем ни к чему не обязывающим: «Надо подумать».

— Пока будете думать, Элизабет убьют, — выпалил в ответ Илья.

— Не волнуйтесь, ничего с француженкой не случится. Мы приставили к ней другого человека.

— А если тот тоже пропадёт?

— А вот это уже не ваша забота.

— В таком случае я должен получить инструкции, как вести себя дальше.

— Живите, как жили. Съездите куда-нибудь, например, к родителям в Никольское.

Богданов чуть не поперхнулся.

— Вы и про Никольское знаете?

— Моя обязанность- знать всё, что касается порученного мне дела. А так как вы являетесь его неотъемлемой частью, то я вынужден был навести справки.

— Ничего себе справки! Может, ещё скажете, с кем ходил в детский садик?

— Понадобится, скажу, кто был вашим соседом по кроватке в роддоме.

Глава 10

Игра судьбы

Предложение Краснова навестить родителей поступило как никогда вовремя.

Богданов давно обещал матери приехать в Никольское, но дел всегда невпроворот, и, как всегда, в подобных ситуациях требовалось чем-то жертвовать.

Душа ныла: «Наплюй на всё, поезжай в деревню».

Разум внушал противоположное: «Никуда не денется твоя деревня. Не получилось в эти выходные, съездишь в следующие».

Работа, бизнес, теперь ещё и Элизабет держали в напряжении на протяжении двадцати четырёх часов. Естественно, при столь изнуряющем образе жизни о выезде из Москвы не могло быть и речи.

Но появился полковник, расставил всё по своим местам и как мастер-наставник дал направление дальнейшим действиям, главное из которых было отвлечь себя от суеты, привести в порядок мысли и вспомнить о тех, кому Богданов был обязан жизнью.

Три года назад родители перебрались в Никольское, что называется насовсем. Причиной тому стал инфаркт отца. Как только врачи разрешили тому вставать, мать позвонила и сообщила о том, что принято решение переехать на постоянное проживание в Никольское.

Тогда Богданов — старший выкарабкался чудом. Врачи предвещали если не летальный исход, то частичную парализацию, что стало бы трагедией для всего семейства, а тот взял и на личном примере доказал, что болезнь можно победить, если приложить максимум воли и столько же желания быть полезным людям.

До этого дом в Никольском рассматривался как дача и это, несмотря на то что на протяжении шестидесяти лет служил обителью родителям отца, как, впрочем, и Богданову самому до тех пор, пока юного Николая не призвали на службу в армию. Три года службы в погранвойсках, полгода работы на заводе и только потом МГУ факультет журналистики.

Практически каждые выходные, когда отец не был занят работой, Богдановы, покидав вещи в багажник, устремлялись туда, где, по их мнению, отсутствовала цивилизация, зато царствовала доброта и радость заботы друг о друге. Не пугали даже сто шестьдесят километров, расстояние от Москвы до Никольского. Возможно, именно поэтому память Ильи наиболее чётко зафиксировала дорогу с пробегающими за окном полями, лес и, конечно же, обязательный десятиминутный отдых на краю берёзовой рощи.

Дальше шла получасовая езда краем леса, затем вдоль засеянных рожью полей, и, только минуя небольшой пригорок, дорога как бы нехотя начинала спускаться к реке, вдоль берегов которой расположилось невероятно красивое по понятиям русской красоты деревня с приятным на слух названием Никольское.

Проехав кладбище, машина забирала влево, затем ещё одни поворот, и вот он, въезд в поселок, обозначенный двумя покосившимися в разные стороны столбами. Дальше шла первая улица, затем вторая, остановка у магазина, чтобы купить пахнущего тмином хлеба, и вот он, постаревший, но с гордо поднятой крышей дом.

Будучи мальчишкой, Илья не просто любил дедовский дом, он не чаял души в пропахнувшем нафталином чердаке, сеновале и, конечно же, в мастерской деда, где каждой вещи, включая грабли, вилы и топоры, было отведено определённое место.

Особенно юному Богданову запомнился звук деревообрабатывающего станка, когда вставленная доска вдруг ни с того, ни с чего начинала вибрировать, выбрасывая завитки пахнущей лесом стружки. То были минуты волшебства. Дед, ловя взгляд отца, что-то кричал, тот принимал доску, у всех троих в глазах светилась радость. Вот она гладкая, как стекло, поверхность, по которой можно было провести ладонью, не засадив при этом ни единой занозы. Больше всех радовался Богданов — младший, ведь ему доставалось главное: отнести доску в дальний угол и положить в общую стопку. Честь, не соизмеримая ни с какой похвалой.

После работы наступало время обеда, и как, само собой разумеется, разговоры. Взрослые говорили о работе, о каких-то там статьях, о политике, о Хрущёве, который зачем-то решил в Сибири выращивать кукурузу.

Единственная, кто никогда не участвовала в разговорах за столом, была бабушка. С взглядом, полным доброты, в одном и том же прикрывающем стянутые в пучок волосы платочке она такой и осталась в памяти Ильи: голубые, как небо, глаза, невероятно добрая, чуть хитроватая улыбка, фартук и почему-то с половником в руках.

«Давай-ка, Ильюшенька, я тебе ещё окрошки подолью. Небось, проголодался? Работа не тётка, сил требует, а значит, кушать надо как следует. Посмотри, как отец с дедом уплетают! Потому что они мужчины. Мужчина должен быть сильным».

Что за тётка и почему её зовут Работой, Илья не понимал. Однако то, как произносила бабушка это, навсегда осталось созвучным с чем-то особенным, главным из всех составных частей жизни, относиться к которому следовало из желания совершать то, в чём человек находит радость. В противном случае терялся смысл работы, потому как та не была созвучна ни с запахом пахнущей лесом доски, ни со взглядом бабушки, полным доброты.

После смерти стариков, которые отбыли в мир иной с интервалом один месяц, дом, опустев, сделался старым, покосившимся, несмотря на то что в окнах по-прежнему красовались усыпанные кудрями ромашек занавески. Всё оставалось на своих местах: печка, самовар, стол и даже любимые бабушкины тряпичные куклы. Исчезло то, что воспринималось как нечто вечное, не поддающееся ни невзгодам, ни трудностям, ни переживаниям.

Дом не жил, он будто существовал. Требовалось переждать, чтобы тот смог обрести то, что на протяжении многих десятков лет охранялось дедом и бабушкой.

Вообще-то в семье Богдановых чтобы ни делалось, всё всегда и во всём подчинялось любовью друг к другу. Отец оберегал мать, та переживала за отца, вместе они воспитывали сына, придерживаясь при этом совета деда: «Запомните, каким одарите ребёнка детством, такой он обеспечит вас старостью».

Позже Илья понял, что со смертью стариков ушло детство. Переступив рубеж юности, взгляды на жизнь стали настолько сложными, что в отдельные моменты и вовсе казались сумрачными. Ощущение болтающегося в водах океана одиночества заставляло метаться в поисках вспомогательных средств, и, хотя запасной вариант в виде отчего дома придавал уверенности, что выплывет, Богданов — младший привык проблемы свои решать сам, оставляя родителям то, что те называли наказанием божьим. Именно так, а не иначе мать относилась к тому, что, переступив тридцатилетний рубеж, Илья до сих пор не был женат. Что касалось отца, тот, избрав позицию нейтралитета, предпочитал рассуждать философски: «Не женился потому, что не встретил ту единственную, которая способна заменить холостяцкую жизнь».

Вмешиваясь в дела сына исключительно в случаях наиглавнейшей важности, Богданов — старший предпочитал больше направлять, чем наставлять, оставляя последнее слово за Ильёй.

Всю жизнь Богданов — старший добивался всего сам. Сам выбрал институт, сам избрал направление журналисткой деятельности. Сам строил планы, идя к цели не по проторённым дорожкам, а через перевалы и пустыни непонимания, подчас вброд, зачастую в кромешной темноте, рискуя попасть в водоворот мнений, выбраться из которого было не так-то просто.

Только одиножды, будучи ещё Николаем Богдановым, он позволил принять решение другому человеку. Произошло это в момент признания в любви.

Вера Кудрявцева, тогда ещё просто Верунчик, оказалась не менее сильным и невероятно решительным человеком. Сама объяснилась отцу в любви, сама выбила из него ответное признание. Сама съездила в Никольское, где после разговора с родителями будущего мужа договорилась о дне свадьбы.

Если бы не решительность Верунчика, Богданов — старший рисковал остаться бобылём. Не потому, что не любил мать или дорожил холостяцкой жизнью, причина состояла в неготовности взять на себя ответственность за жизнь другого человека. Спустя двадцать лет признался: «Ошибка была в том, что я не понимал главного, семья — ответственность не за себя и уж тем более не за кого-либо, семья — ответственность друг за друга. Стоит осознать это, как жизнь начинает обретать иной смысл. Вдумайтесь, когда вам хорошо, кого хотите увидеть, чтобы поделиться? С тем, кто вас понимает. Когда плохо? Опять ту, кто в состоянии дать совет, поддержать, а то и вовсе взять часть беды на себя. В этом и есть главный принцип семейной жизни — берегите друг друга, и это даст возможность познать формулу счастья».

В годы, когда Илье ещё не было десяти, имя Богданова — старшего было на слуху у всех тех, кто воспринимал газеты как часть личной жизни и жизни общества вообще. Причиной популярности являлось то, что журналист Богданов избрал не просто сложное, а опасное в журналистской деятельности направление — общение с учёными, занимающимися разработками особой секретности, большинство из которых касалось развития военного комплекса страны. Взять интервью у тех, к кому КГБ не подпускало на пушечный выстрел, не говоря об общении, представляло собой что-то вроде похода через минное поле. Шаг вправо, шаг влево означало попасть в немилость комитету государственной безопасности. Дальше по убывающей — лишение аккредитации, исключение из партии и, как всегда, бывает в таких случаях, увольнение с работы по статье «несоответствие занимаемой должности».

Тем не менее Богданову непонятно как удавалось то, о чём другой не рискнул бы даже подумать, взять интервью, а затем ещё добиться опубликования. Не всегда, конечно, записи рискующего всем и вся журналиста облачались в строки. Если случалось, статьи производили фурор.

Иногда журналист действовал в обход властям, при этом вознося правду настолько, что при чтении у людей, столкнувшихся с явлением абсолютного риска, возникало ощущение непонимания происходящего, и как вытекающее из всего этого любопытство: «Кто такой этот Богданов, осмелившийся написать то, о чём говорить надлежит шёпотом?»

Проблемы после публикации подобных статей не заставляли себя ждать. Иногда хватало часа, чтобы в доме появлялись люди «в штатском» для того, чтобы забрать отца, не объясняя куда и зачем. В коридоре для подобных «приглашений» стоял наготове портфель, в котором хранилась смена белья, тёплые носки, пачка папирос, спички, несколько чистых листов бумаги и карандаши. Возвращался отец через два дня. Дальше — партсобрание, обвинение в несоблюдении журналисткой этики, разглашение государственной тайны. Финал — выговор с занесением в личное дело. Дважды Богданова — старшего выгоняли из партии, столько же раз восстанавливали.

Когда же статья устраивала тех, кто стоял на страже интересов государства, как из рога изобилия сыпались поздравления, премии, приглашения на официальные приёмы и даже обещания отправить спецкором в США или Канаду.

Однажды одно из таких обещаний дошло до сборов чемоданов. Когда же за три часа до вылета, в доме прозвучал телефонный звонок, и отец, подняв трубку и выслушав, громогласно произнёс: «Всё, господа, приехали!» Всем стало ясно, что воспитательный процесс неуёмного журналиста прошёл на «ура». Илью отправили гулять, причём без ограничения во времени. Мать принялась распаковывать чемоданы, не забыв достать с антресолей потёртый портфель. Отец же, запершись в кабинете с бутылкой водкой наедине, пил до тех пор, пока на дне не осталось полрюмки. После чего вылив остатки в стакан и положив сверху кусок хлеба, поднялся, чтобы попрощаться, теперь уже навсегда с умершей для него мечтой.

Тогда Илья не понимал, что означает слово «невыездной», зато точно знал, что слово это в обиходе отца являлось что-то вроде красной тряпки для быка. Особенно остро это ощущалось, когда речь заходила о коллегах, получивших аккредитацию в той или иной стране. Отца охватывала такая депрессия, что дом начинал обретать погружённую в темноту переживаний пустоту. Свет не включали, говорили вполголоса и всё потому, что на душе у Богданова — старшего была непроглядная темень.

Шли годы. Окончив школу, Илья поступил в институт, после окончания которого, были два года службы в армии, возвращение, встречи, застолье и как результат перехода из одного временного пространства в другое заявление о намеренье жить отдельно.

Такой поворот событий не мог не повергнуть мать в панику.

Отец же, глянув на сына, произнёс: «Главное, чтобы себя не обманул. Остальное — мелочи. Решил жить самостоятельно — живи, но помни, что дом не там, где человек спит и хранит вещи, дом там, где его ждут».

Так образовалась у Богданова — младшего своя личная жизнь.

Сначала он чуть ли не каждый день приезжал к родителям исключительно из-за переживаний матери. По выходным вместе ездили в село Никольское. По праздникам собирались за ужином, иногда выбирались в театр, инициатором чего была опять же мать. Со временем всё утряслось, обжилось. Встречаться стали реже. Совместные культмассовые походы прекратились вообще. Появление Ильи на даче ограничилось одним разом в месяц.

Впервые Богданов — младший почувствовал ощущение вины перед родителями, когда с отцом случился первый инфаркт. Мир в одночасье перевернулся, образовав пугающую последствиями болезни пустоту, изнутри которой веяло страхом потери самого близкого на земле человека.

Представив рюмку, поверх которой лежит хлеб, и прикрытое покрывалом зеркало, Илья, бросив всё, кинулся в больницу. Утром сменила мать. Вечером Илья уговорил её поехать с ним в ресторан, где они и провели остаток дня за разговорами о жизни, о том, как счастливы были родители и как они хотели, чтобы сын повторил судьбу отца.

Больше месяца Богданов — старший находился под присмотром врачей. Ещё два провалялся дома. Когда было разрешено ходить, первым делом выпросил разрешение у матери съездить в редакцию. Через две недели посещения стали нормой.

Однажды одна из сотрудниц, давнишняя подруга матери, позвонив в Никольское, сообщила по секрету, что Николай Владимирович уговаривает главного редактора отпустить его в командировку то ли в Иркутск, то ли в Читу. Какова была реакция, остаётся только догадываться. Ильи не было в Москве, но уже то, с каким настроем позвонила ему мать, стало ясно, что разнос родителю предстояло пережить нешуточный.

Как бы то ни было, смириться с участью заложника собственного здоровья Николай Владимирович не только не хотел, но и не имел права. Работа была для него то, ради чего он жил. Настолько внутренний потенциал желаний быть полезным людям превосходил возможности, что состояние бездействия могло породить состояние опустошения, от которого всего лишь шаг до безразличия как к себе, так и к окружающему миру. Требовалась реконструкция образа жизни, а именно, нужно было заставить говорить о себе как о журналисте нового времени.

И это самое «своё» было найдено. Организовав что-то вроде клуба единомышленников таких же, как он, корреспондентов, Богданов — старший создал клан пишущих умов. Всего таковых набралось тринадцать человек. Могло быть и больше, но Николай Владимирович лично утверждал каждую кандидатуру, потому число их уменьшилось до тринадцати. Почему тринадцать? Чтобы в случае возникновения спора, можно было средством голосования достичь истины.

Собирались раз в неделю. Пили чай, много чая. Ещё больше говорили, до хрипоты спорили. Вспоминали былые дни, критиковали жёлтую прессу, придумывали обращения к правительству, иногда даже к самому президенту.

Главным условием принадлежности к членству клуба являлось то, что к очередному заседанию нужно было написать статью. Неважно на какую тему, главное, чтобы та была актуальна, поучительна и без критики в адрес правительства.

Хозяйке дома досталась должность руководителя попечительского совета, в состав которого входила она одна. Что касалось обязанностей, то таковых насчитывалось не один десяток: отслеживать процесс построения заседаний клуба, читать статьи, быть их критиком, быть связующим звеном с жёнами.

Всё это делалось под девизом: «Уберечь, тем самым сохранить жизнь близкого ей человека». Второго инфаркта Богданов — старший мог не перенести.

Но то ли судьба решила отнестись к Богданову не настолько благосклонно, как того хотелось ему самому, то ли Господь решил ещё раз подвергнуть жизнь журналиста дополнительным испытаниям, только то, что чего семейство боялось больше всего, произошло.

Случилось это глубокой осенью. Снег ещё не лёг, но лужи за ночь успевали покрыться кромкой льда. Повторный инфаркт застал Богданова — старшего дома, за письменным столом. Слава Богу, что не на работе, не в троллейбусе и не в метро.

На этот раз болезнь приковала Богданова к постели больше, чем на полгода.

За это время мать сумела выбить из отца клятву в том, что после его выздоровления они переедут жить в Никольское.

Так оно и случилось. Стоило Богданову — старшему встать на ноги, как уже через неделю был объявлен день переезда.

И хотя сам Николай Владимирович считал себя стопроцентным солдатом пера, надлом в характере всё же произошёл. Видя в жене источник жизни, Богданов — старший стал к половине своей проявлять невиданное чувство нежности.

Мать давно намекала об этом Илье и, хотя в последний раз посещения Никольского тот ничего такого не заметил, становилось ясно, что болезнь одержала верх. Человек начал сдаваться на милость судьбе, желая прожить остаток жизни в тишине, спокойствии и, что особо важно, в согласии с самим собой.

С этими мыслями Илья ехал на дачу, подозревая, что увидит отца не тем, каким привык видеть, целеустремлённым, внутренне непоколебимым. И он не ошибся. Чем глубже жизнь родителей уходила в старость, тем больше те становились похожими на деда с бабушкой. Жизнь словно возвращалась на круги своя, давая понять, что потребность в покое приведет туда, где человек сделал главный для себя выбор. Да и как иначе?! Где ещё человек может чувствовать себя свободно, как не в отчем доме? Покидая родительское гнездо, мы все оставляет в нём частичку себя, не осквернённую ни обидой, ни обманом. Спрятал, закопал, положил за печь, чтобы, вернувшись, достать, вдохнуть несравнимый ни с чем запах добра и ощутить себя таким, каким был в юношестве, свободным, раскованным, не обременённым ожиданием старости.

Мать встретила сына всплеском обвинений в том, что тот, забыв про родителей, поставил во главу угла бизнес.

Отец же, обняв, похлопал по плечу, шепнув на ухо привычное: «Не обращай внимания. Женщина она и есть женщина, долго ждала, потому такая взъерошенная».

В этих словах и состояло главное обвинение в попустительстве доведённых до крайности отношений, которые казалось, совсем недавно распускались цветами семейного благополучия.

Почувствовав, как холод слов, проникающих сквозь сознание, норовит ущипнуть за нервы, Илья пытался найти хоть какое-то оправдание. И, судя по тому, как лихо слетел с души камень, ему это удалось.

«Мне как мужчине надлежит строить собственную жизнь, своё гнездо, чтобы привести в него женщину, чтобы дать жизнь следующему поколению. Разве не в продолжении рода главный смысл жизни человека? Коли в нём, надо чем-то жертвовать».

Ужин обещал быть царским. Подтверждением тому стали разносимые ветром по двору перья, что означало, торжеством праздника будет любимое Ильей блюдо: фаршированная рисом и черносливом птица. Привезённые из города продукты были публично извлечены из багажника, досконально осмотрены, одобрены и, как принято в таких случаях, подвержены выводам.

— Судя по ценам на этикетках, шикуешь!? — взяв в руки бутылку виски, многозначительно произнёс отец. — С чего бы это? Бизнес в гору идёт или родителям глаза замазать хочешь?

— Ага! — попытался оправдаться Илья. — И новая машина, и новая квартира тоже ради видимости. Смотрите, каков я, весь из себя в икре и шоколаде.

Стол и вправду получился королевский, главным украшением которого были взгляды родителей на сына и друг на друга.

По случаю приезда отпрыска отцу было позволено выпить рюмку настойки. Мать довольствовалась тем же. Илья предпочёл водку.

— А как же виски? — удивился, Николай Владимирович.

— Да ну их, — отмахнулся Богданов — младший, — Надоели.

Этим Илья ещё больше добавил уверенности родителям в том, что жизнь сына сложилась, как и должна была сложиться. Богдановы привыкли всегда во всём достигать большего. Двигаться вперёд был их девиз и в каком-то смысле даже образ жизни.

Сказать, что вечер удался, означало не сказать ничего.

Илья представить себе не мог, что он вновь ощутит ту прежнюю лёгкость, которую он начал было забывать и которая жила в памяти, как образ другой, прожитой когда-то жизни. Время, сделав оборот, вернулось туда, где он не был тысячу лет, где его ждала родительская любовь, где не надо было притворяться, придумывать что-либо, чтобы произвести впечатление. Каждый был самим собой, в то же время частичкой огромного пространства благополучия, очутившись в котором человек ощущал себя по-настоящему счастливым.

За столом Богдановы преображались, становясь похожими на объединённую порывом единения праздника компанию. С лица отца исчезла суровость, уступив место открытости. Особенно бросалась в глаза лукавость во взгляде, что никак не вязалась с прежним Богдановым, которого знали все как человека правдивого, целеустремлённого, оттого всегда знающего что говорить, как говорить и каких слов ожидать в ответ.

Илья знал об умении отца перевоплощаться, потому как на личном опыте не раз убеждался, насколько родитель доступен, когда к тому располагает обстановка.

Вот и сейчас байки, анекдоты, которых в арсенале Богданова — старшего было превеликое множество, делали застолье похожим на театр одного актёра. В перерывах между выступлениями Николай Владимирович, подливая сыну водочки, замирал в ожидании, когда тот, опрокинув горькую, кряхтел.

Не желала оставаться незамеченной и мать. Подкладывая сыну кусочек повкуснее, приговаривала: «Ешь. В Москве такого днём с огнём не найдёшь».

Илья ел. Ел не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Останавливался лишь для того, чтобы перевести дух.

Бутылка с водкой тотчас оказывалась в руке отца. Мать, пододвинув тарелку с холодцом, подставляла горчичку и, как делала раньше бабушка, сверху клала пирожок с капустой или с луком и яйцом.

— Не могу больше, — вздыхал Илья, давая понять, ещё немного и он лопнет.

— Ешь!

Отдав команду, отец подмигивал, после чего брал в руки трубку и, сунув ту в рот, так, будто пытался раскурить.

После первого инфаркта врачи запретили Богданову курить, что для того было сравнимо с потерей частички себя. Дымить столько лет, и вдруг запрет.

Поначалу Николай Владимирович крепился, потом начал курить втихаря. Когда же мать пригрозила: «Будешь покуривать, уеду в Москву», — отец нашёл единственно верное для себя решение, сосать трубку без табака. Правда, до этого ту раскуривал кто-нибудь из друзей неважно неделю или месяц назад, главное, чтобы в мундштуке оставался запах табака.

Вот и сейчас трубка в зубах у Богданова — старшего, и в глазах радость. И трудно понять, отчего больше: от вкуса табака, оттого что приехал сын, или оттого и другого, что расценивалось не иначе как прожитый в благоденствии с самим собой день.

Застолье подходило к концу, когда Илья вдруг ни с того ни с сего спросил о том, о чём не должен был спрашивать в принципе. Без умысла, без вторжения в прошлое, а как спрашивают, какая погода или как идут дела?

— Пап! Ты, когда работал над своими статьями, с самими учёными общался?

— Разумеется. Как можно писать правду, не зная человека в лицо, — помешивая ложечкой чай, произнёс Николай Владимирович.

— Значит, должен был слышать об учёном по имени Александр Соколов? Физик. В своё время занимался токами высокой частоты.

То, что произошло дальше, можно было сравнить с неизвестным в науке явлением, когда мысли людей парализуют действия.

Стоявшая возле стола мать, выронив чашку, опустилась на стул.

Отец будто окаменел. Тело, вздрогнув, замерло, руки вцепились в стол с такой силой, что пальцы стали неестественно бледными. Проступившие на шее и скулах пятна стали показателями того, что у родителя поднялось давление.

— Откуда про Соколова знаешь? — стараясь выговаривать каждый слог, произнёс Богданов — старший.

Упав, слова ударились о стол и разлетелись в стороны мелкими брызгами.

— От одной знакомой.

— Кто такая? И почему разговор возник о Соколове?

— Зовут Элизабет. Русская. Проживает во Франции. Александр Иванович — её отец.

Илья, перехватив взгляд матери, увидел, какими глазами та смотрела на отца, с чувством невероятного душевного содрогания, будто умоляла, чтобы тот поберёг себя и её.

— Элизабет? Почему Элизабет? — накрыв ладонью руку жены, тем самым давая понять, что с ним всё в порядке, произнёс Богданов — старший. — Как мне помнится, Соколовы назвали дочь Лизой.

— Правильно, Лизой. Супруга Александра Ивановича через два года после кончины мужа вышла замуж за миллионера из Франции. Тот решил Лизу удочерить. Когда брак зарегистрировали, новоявленный супруг потребовал, чтобы у девочки было другое имя и другая фамилия.

— И какая фамилия у неё теперь?

— Лемье.

— Лемье?

Отец и мать переглянулись.

— Рассказывай, — произнёс, будто отрезал Богданов — старший.

— Что рассказывать?

— Всё! Не упуская ни единой мелочи. Желательно в той последовательности, с которой жизнь связала тебя с Лемье.

— Но, — предпринял попытку воспротивиться Илья.

— Я сказал рассказывай.

Стук кулаком по столу стал решающим для Богданова — младшего аргументом.

— Расскажи, сынок, — попыталась растопить сына жалостью мать. — Мы тебе не чужие. Плохого не пожелаем.

— Но я дал слово.

— Слово?

— Да. Элизабет доверила мне тайну предков.

Взгляд отца вонзился в глаза Ильи, что заставило того замолчать, не договорив последней фразы.

— Уж не о фамильных ли реликвиях идёт речь?

Пришло время живущему в Илье миру начать приобретать иные формы.

Ограничившись рамками одной комнаты, сознание будто перестало существовать в том объёме, который воспринимал разум. Куда делись мысли, касающиеся того, что происходило минуту назад, Илья не знал и знать не хотел. Единственное, что могло дать ответ на все вопросы сразу, это объяснения отца по поводу знакомства с Соколовым?

— Ты знаешь про реликвии? — с трудом справившись с волнением, произнёс Илья.

— Я знаю всё, что происходило в семье Соколовых до момента ухода из жизни Александра Ивановича.

— А почему про это я ничего не знаю?

— Ты был слишком юн, чтобы понять то, что взрослые пережили с трудом.

— Отец имеет в виду первый инфаркт, — вмешалась в разговор мать.

— Подожди, Вера!

Не убирая ладони с руки жены, Николай Владимирович лишь чуть сжал, давая понять, что речь идёт не о нём и даже не о времени, о котором мать пыталась напомнить сыну.

— Причём здесь инфаркт? — не понял Илья.

— При том, что встреча с Соколовым заставила нас в корне пересмотреть подход к таким жизненным понятиям, как порядочность, уважение, любовь.

Возникшая за столом пауза символизировала переход к борьбе противоречий.

Глава семейства не знал, с чего начать.

Мать и того хуже не хотела, чтобы тема Соколовых поднималась вовсе, так как любой даже самый незначительный стресс мог стать для супруга последним.

Илья же оказался не в состоянии побороть в себе желание услышать историю отношений небезразличных ему людей с человеком, с которым даже не был знаком лично.

— Прежде, чем перейти к главному, — после непродолжительного молчания произнёс глава семейства, — мне бы хотелось уточнить детали нашего с Александром Ивановичем знакомства. При этом я должен предупредить, что то, о чём пойдёт речь, не так просто понять, ещё труднее передать словами. Поэтому тебе придётся включить воображение, без которого рассказ не сможет передать, что пришлось нам с матерью пережить.

Начну с момента знакомства с Соколовым, после которого мир разделился на два разных временных пространства: одно до встречи с Александром Ивановичем, другое — после. Примерно это выглядело так, ходит человек по земле, видит то, что позволяет видеть зрение, и вдруг происходит такое, отчего воображение возрастает в тысячи, а то и в десятки тысяч раз. Поменялось не только отношение к жизни вообще, поменялись масштабы мышления. Думать надо о работе, о семье, меня же не покидают мысли о возможности возникновения термоядерной войны. Настолько в голове всё вдруг поменялось, что даже на окружающих меня людей начал смотреть не так, как раньше. Иной, возможно, кинулся бы в панику, попытался отвлечь себя, я же наоборот не успевал переносить пережитое на бумагу, отчего записи обретали вид записок сумасшедшего.

— Ты вёл дневник?

На вопрос сына Богданов — старший ответил лёгкой усмешкой.

— А ты как думаешь?

— Так это же здорово?

— Здорово, когда вся твой быт налажен, живёшь, радуешься постижению неизвестного. И вдруг тебе говорят, что праздник подошёл к концу.

Смерть Александра Ивановича стала для меня не просто потерей близкого по духу человека, было положено начало новому этапу жизни, а вместе с ним и прихода времени платить по счетам.

До того, как понять это, предстояло пережить период непонимания того, чего не должно было произойти. Но по неизвестным тогда причинам произошло. Оказавшись на краю жизни, я чувствовал, что ещё шаг и равновесие между душой и мыслями будет потеряно окончательно, внизу — пропасть, над головой — пустота, вокруг — бездыханное пространство.

Считая себя если не дерзким, то по крайней мере не из слабого десятка, я вдруг понял, что не готов к испытаниям, которые преподнесла судьба. Результат не заставил себя ждать. Дальше инфаркт и госпиталь.

Если бы не мать, пить бы тебе сейчас за упокой души раба божьего Николая Богданова.

И опять Илья не понял ничего, кроме того, что отцу пришлось пережить далеко не простые времена. Что касалось ответственности перед Соколовым? Здесь мозг не только терялся в догадках, но и отказывался понимать, что подразумевалось под словами «объединяло и продолжает объединять до сих пор».

Николай Владимирович же, представляя насколько сыну не просто внять признанию, вынужден был дать пояснение.

— Для того, чтобы ты смог уловить суть главного, начну с момента, который считаю днём потери одних надежд и обретением других.

В тот день Александр Иванович позвонил рано утром, попросил о встрече, что случалось крайне редко. Обычно звонил заранее, предупреждал о том, что определенного числа будет в Москве, обговаривалось место встречи, время.

И вдруг этот звонок. Я сразу понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Пришлось даже поругаться с главным редактором. Должно было состояться важное совещание, на котором моё присутствие являлось обязательным, но я настоял, чтобы меня отпустили, это и стало причиной раздора.

— И где состоялась встреча?

— В кафе. Когда я приехал, Александр Иванович был уже там. На столе стояла наполовину выпитая бутылка водки, кое-что из закуски, что ни коем образом не вязалось с характером Соколова. Если Александр Иванович употреблял алкоголь, то исключительно только в компании и под хорошую закуску. Здесь же в полупустом баре один на один со стаканом.

Поприветствовав, Соколов попросил присесть. И сразу начал разливать.

Я спросил: «Что случилось?»

В ответ улыбка и слова: «Хочу восполнить упущенное».

Я попытался успокоить. Но Александр Иванович был неудержим. Подняв рюмку, глянул мне в глаза убийственной в плане безысходности улыбкой.

— Давай, — говорит, — без суеты выпьем и закусим.

Выпили, закусили. Снова налили, снова закусили. Проделывали и то, и другое без слов, будто поминали кого-то.

Когда дело дошло до третьей, Александр Иванович, оторвав взгляд от рюмки, спросил:

— Сколько лет мы знакомы?

— Четыре с половиной года, — ответил я.

— Ты всё помнишь, о чём говорили?

— Помню. И забывать не собираюсь.

— Не означает ли это, что данное тобою слово, сделать всё так, как я просил, остаётся в силе?

— Разумеется. Я никогда от данных мною обещаний не отказывался. И уж тем более не собираюсь делать это сейчас. В чём дело? Откуда пугающий тон? Ощущение такое, будто пригласил для того, чтобы проститься.

— Нет, — рассмеялся Соколов.

Смех был сквозь слёзы. Я это почувствовал совершенно отчётливо. Перейти же к другой теме не мог, ситуация была под контролем Александра Ивановича.

Он вдруг начал говорить о том, о чём речь не должна была идти в принципе. Даже сейчас, двадцать пять лет спустя, вижу направленный мимо меня взгляд, дрожащие руки. Особенно запомнилось то, как Соколов произносил слова, будто не говорил, а читал молитву. Передо мной сидел человек, которого я не только не узнавал, но и отказывался понимать.

— И что было дальше?

— Александр Иванович заставил меня сконцентрироваться, причём настолько, что я начал ощущать себя сжатой до отказа пружиной. Состояние это держало в напряжении до последнего произнесённого Соколовым слова.

Замолчав, Богданов — старший задумался. Глядя перед собой, он будто провалился в прошлое.

Вера Ивановна поднесла палец губам, что означало: «Ни о чём не спрашивай, ничего не говори».

Прошло секунд десять, прежде чем Николай Владимирович, придя в себя, глянул сначала на жену, затем на сына. После чего потряс головой, будто хотел сбросить остатки затмения.

И только, когда взгляд стал боле менее ясным, произнёс:

— Он сказал, что придёт время, и мы поймём, насколько Соколов был прав.

Естественно, я не мог не поинтересоваться: «Что такого я должен понять, о чём он не может сказать в открытую?»

Но Александр Иванович будто не слышал. Смотрел мимо и говорил, говорил.

До сих пор помню бледность лица и слова, слова, слова. Те будто лились на голову, окуная то в огонь, то в холод.

Дословно слова звучали так: «Всё, что нас окружает, как и мы сами, есть частица единого, не подвластного воображению временного измерения, в котором всё подчинено изменениям. Меняется вселенная, меняется мир, меняется человек.

Сделав оборот, время, лишив человека возможности пребывать в одном физиологическом состоянии, избирает для него другой мир, параллельный тому, в котором тот пребывал до этого.

Сможет ли когда-либо человечество научится осознавать это, неважно. Главное, что ничто никогда не уходит навсегда. И даже если жизнь когда-нибудь иссякнет, пройдёт отпущенный обновлению интервал времени, и всё начнётся сначала, будет новый отсчёт нового жизненного пространства. Вода, солнце создадут следующую жизнь. Появятся простейшие, которые повлекут за собой рождение более сложных, и так до момента, пока разум, превысив допустимую норму развития, не вступит в войну с природой, положив тем самым начало очередному обратному отсчёту. Причина? Противостояние тому, кто тебя создал.

Стихия безгранична, при этом всесильна. Время от времени напоминает об этом, но человек не слышит. Почувствовав себя всемогущим, тот мечтает заставить природу существовать по придуманным им же правилам, не задумываясь над тем, что всё, что нас окружает, есть такой же живой организм, как и сам человек.

Не поверишь, но мне иногда кажется, что я слышу недовольный крик природы, моментами напоминающий плач, иногда выражающее негодование рычание. Особенно отчётливо это проявляется при возникновении гроз. Не в состоянии обуздать возникшую внутри себя ярость, природа извергает её, придавая гневу своему вид молний, а также сопровождающих их ударов грома.

Ещё Никола Тесла говорил: «Я слышу, как говорит небо, как оно ропщет голосом демона, заставляя содрогаться не только Землю, но и всю вселенную».

И хотя люди сумели найти объяснение практически всему, разум так и не смог продвинуться дальше того, что называются «рамками умственных познаний».

Я как учёный не вправе утверждать о существовании Бога или других высших сил, но то, что природа есть организм с мышлением наивысшей направленности, абсолютно точно».

После слов этих Александр Иванович улыбнулся не так, как обычно, а будто извинялся за откровенность, за всё, что терзало душу.

Замолчав, Владимир Николаевич секунд двадцать сидел, глядя в одну точку.

Илья ждал, боясь пошевельнуться, чтобы не нарушить ход отцовских мыслей.

Ждала мать.

Ждал дом. Разгуливающий по углам сквозняк и тот на мгновения замер, отчего могло показаться, что в ожидании замерла сама жизнь.

Говорить Богданов — старший начал говорить также неожиданно, как и замолчал.

— Бывает, ждёшь от человека одной реакции, а он начинает вести себя по-иному. И уже теряешься ты.

Примерно тоже происходило и с Соколовым.

Потупив взгляд, Александр Иванович произнёс: «Зачем я тебе всё это говорю? Не понимаю. Может, по причине того, что человек должен с кем-то делиться мыслями, чтобы не сойти с ума».

После слов этих он достал из кармана пиджака школьную тетрадь и, положив ее передо мной, произнёс: «Здесь размышления, написанные несколько часов назад. Государственной тайны не представляют, но и показывать кому-либо не надо».

— И что мне с ними делать? — спросил я.

— Для начала прочесть. Посчитаешь бредом, сожги. Найдёшь смысл, передай тетрадь дочери, если та к моменту вхождения во взрослую жизнь будет способна понять то, что понял ты.

Я хотел начать выговаривать слова вроде: «Передашь сам. Чего себя хоронишь?» Но посмотрев Александру Ивановичу в глаза, понял, чтобы я ни говорил, будет воспринято, как пустой звук.

Приняв тетрадь, я не нашёл ничего лучшего, как поклясться в выполнении данного мною обещания.

Последние слова доходили до Ильи сквозь туман размышлений. Вникнув в смысл сказанного, тот не мог себе представить и тысячной доли того, что пришлось пережить отцу. Хотелось встать, подойти, шепнуть на ухо нечто нежное, оберегающее, дающее возможность почувствовать биение сердца, как свидетеля того, что творилось у человека на душе.

Возможно, Илья так и сделал бы, не возникни в сознании образ Элизабет.

Он будто заставил очнуться.

— Но я дал слово все наши дела с Элизабет держать в секрете, — произнёс Илья, — поэтому не вправе переступать через то, что не столько важно для меня, сколько важно для Лемье.

Взгляд отца, потеряв блеск, вдруг стал безразличным.

— В таком случае нам обоим надлежит забыть то, что говорилось за этим столом.

— Почему? — не ожидая такого поворота, возмутился Илья.

— Потому, что ты не смог понять главного. Обособленность сознания, живущая отдельно от души, делает человека похожим на машину, которая видит только то, что он видит. С потенциалом, нацеленным на достижение результата, ты не в состоянии понять сотой доли того, что пережил я и что пронёс через свою жизнь Соколов. Если так, нет смысла ворошить прошлое, у которого нет будущего.

Выслушав, Илья понял, что сам того не ведая как, он оказался в ситуации, похожей на патовую, к которой родитель подвёл его сознательно, дабы не нанести урон самолюбию. Как ни странно, но именно слово чести ставило перед выбором — нарушать договор с совестью или прислушаться к разуму.

— Ну хорошо! — после некоторого раздумья произнёс Илья. — Я расскажу тебе про Элизабет, но только пообещай, что…

— Всё, что угодно, — не дал договорить Николай Владимирович, подчёркивая, насколько значимым для него является рассказ сына.

На всё про всё ушло около часа.

Отец неоднократно останавливал, уточняя те или иные моменты, иногда и вовсе заставлял возвращаться назад, чтобы сопоставить особо интересующие эпизоды.

Вопросы возникали редко, ответы на которые глава семейства получал незамедлительно. Единственное, на чём Илья не стал заострять внимание, так это на моментах, касающихся лично его: драки в кафе, избиение в лесу, появление в квартире Жака с охранником и, конечно же, двухнедельный «отдых» в больнице.

Как только Илья закончил говорить, за столом воцарилось молчание.

В течение нескольких минут Николай Владимирович не проронил ни слова. Прибывая в состояния раздумий, он время от времени прикладывался к чашке с чаем, делая это скорее машинально, чем осознанно.

Мать, не зная куда деть руки, а вместе с ними и глаза, только и делала, что переводила взгляд с мужа на сына и обратно, демонстрируя тем самым неспособность контролировать свои эмоции.

Когда пауза абсолютного безмолвия начала подходить к завершению, глава семейства ни слова не произнося, вышел из комнаты.

— Куда это он? — стрельнув глазами в сторону двери, вопросительно глянул на мать Илья.

— Не знаю.

Действия отца оказались выше понимания матери, отчего интрига захватила Богданова — младшего с большей силой.

Отец вернулся через пять минут. В руках были две общие тетради, каждая по сорок восемь листов.

— Вот!

— Что это? — взяв одну, спросил Илья.

— Дневники. В них описано всё, что касается наших с Соколовым отношений. Как начались, чем закончились, все от первого до последнего дня. Тебе необходимо прочесть, сопоставить с тем, что произошло и еще будет происходить дальше. Возникнут вопросы, буду готов ответить на любой из них.

— Ты сказал сопоставить? Не означает ли это, что всё, происходившее между тобой и Соколовым, имеет связь с событиями дней сегодняшних?

— Разумеется.

— В таком случае напрашивается вопрос, имеется ли в дневниках что-нибудь такое, что могло бы приоткрыть завесу тайны гибели отца Элизабет?

— А почему ты решил, что в деле, связанным с гибелью Александра Ивановича, есть какая-то тайна?

— Так считает Элизабет. И, как мне думается, не без основания.

Николай Владимирович, опустив глаза, заскрежетал зубами.

— К данному вопросу вернёмся, когда прочтёшь дневники.

— Получается, тайна всё-таки есть?

По выработанной с годами привычке расставлять точки над i Илья попытался надавить на отца.

— Я сказал, что вопросы потом, — не моргнув глазом, парировал тот, придав тону ещё больше жёсткости.

Поняв, что разговор закончен, Богданов — младший собрался было покинуть комнату, как вдруг отец перехватил руку сына.

— Никто не должен знать об этих тетрадях. Слышишь, никто! Как и о записях Соколова тоже. И ещё, дневники полны технических отступлений, их можешь не читать. Соколов на пальцах пытался объяснить принципы изобретения отца, безусловно, я не мог оставить столь важную информацию без внимания. Записывал, как понимал.

— Я всё же попытаюсь.

— Я сказал, не надо. Твоё дело — наши с ним отношения. Про остальное забудь. Не твоих и не моих мозгов это дело. К тому же занятие это небезопасное.

От слов таких у Ильи участилось сердцебиение, будто пришёл посмотреть на катание на американских горках и, не ведая как, оказался в одном из вагончиков. Замок щёлкнул, ящик дёрнулся, начав медленно подниматься вверх.

Открой Богданов тетрадь здесь, адреналин хлынул бы в кровь немедля, подчинив себе всё, в том числе и разум.

Зная, что последует, как только начнёт вникать в записи отца, Илья не спешил. И в этом был определённый смысл. Будучи уверенным в том, что вагончик не опрокинется и не сойдёт с рельс, он упивался наслаждением подчинения страха. Мгновение назад тот хватал за горло, и вдруг всё поменялось, покорение ещё одной вершины, пусть незначительной, пусть за счёт мгновения из всех отпущенных человеку жизней, зато какой всплеск эмоций, какой водопад вдохновения!

Ради одного этого стоило жить.

И Богданов — младший жил.

Заглянув отцу в глаза, произнёс: «Будь уверен, не подведу».

С этими словами Илья вышел из комнаты, оставив родителя один на один с воспоминаниями и теми сомнениями, от которых осталась пыль недоверия. Пыль, прожившая четверть столетия, не желающая покидать пристанище даже тогда, когда вокруг всё дышало воздухом новых перемен.

И было это похоже на движение от неопределённости к пониманию, от понимания к цели, от цели к признанию, от признания к вечному огню. И всё это благодаря возложенной судьбой ответственности человека, сумевшего доверить тайну тому, кому предстояло со всем этим жить.

Впервые за все прожитые годы Николай Владимирович ощутил удовлетворение от всего, что удалось сделать. Дом построил, дерево посадил, сына вырастил. Оставалось отдать долг Родине. Слава Богу, этот момент настал!

Передавая эстафету, Богданов — старший был уверен: «То, что когда-то доверил ему Соколов, обрело надёжность в руках сына. Оставалось помочь тому разобраться. Дальше Илья определит сам, с чего начать и чем закончить».

Проводив взглядом сына, Николай Владимирович наполнил до краёв рюмку водкой, перекрестился, чего до этого не делал никогда и, выпив до дна, вздохнул так, будто сбрасывал с сердца камень.

— Мать! — чуть громче, чем обычно произнёс Богданов — старший, зная, что жена отзовётся обязательно. Дождавшись привычного: «Чего, отец?» — улыбнувшись, произнёс: «Давай споём!?»

Глава 11

Наедине с прошлым

Часы показывали четверть одиннадцатого, что по деревенским меркам означало ночь. Но даже столь значимый для дачной жизни фактор нисколько не смутил Илью. Скорее наоборот заставил распахнуть дверь ночного безмолвия, войти в которую мог только тот, кто жил в поисках смысла жизни.

Время для Богданова словно остановилось. Перестав быть всё определяющим, его будто не существовало.

Выключив общий свет и дав возможность насладиться возложенной на неё задаче настольной лампе, Илья расположился в кресле, предварительно выставив вперёд стул, на который намеревался сложить ноги. Сработала привычка — прежде, чем взяться за умственный труд, следует избавиться от физического напряжения.

Первичный осмотр тетрадей не дал ни положительных, ни отрицательных результатов. Обычные, в сорок восемь листов.

«Всего восемьдесят четыре, — подумал Богданов. — Негусто. За столько лет знакомства можно было написать куда больше».

На титульном листе значилось: «Год 1979. Сентябрь. Золотая пора».

Перевернув, Илья чуть не расхохотался.

Во весь формат листа было нарисовано лицо отца, по взгляду и сюжету схожее с лицом Эйнштейна, такое же взъерошенное, такое же непосредственное и такое же смешное. Рисунок привлекал и в то же время настораживал. И ведь было над чем задуматься. Что навеяло человеку столь сильное удивление, когда тот должен был перестать удивляться лет десять назад?

То, что отец владел не только карандашом, но и кистью, Илья знал с детства. Украшающие гостиную портреты матери, дедушки, бабушки и, конечно же, сына говорили сами за себя. Схожесть поразительная.

На рисунке же в тетради портрет читался по-иному.

«Лицо — отца. Глаза — тоже. Рот, ямочка на подбородке- всё в соответствии с оригиналом, кроме шевелюры Эйнштейна. Что он хотел этим сказать? Глубину обуявших мыслей, растерянность, удивление? А если и то, и другое?»

Ответ должен был прийти после прочтения первых страниц, и Богданов, не раздумывая, окунулся в смысл представших перед взором строк, датированных вторым сентября 1979 года.

«Странный день вторник, не начало, не конец недели, будто дорога пошла в гору, чтобы достичь спуска, и надо преодолеть вершину. Ещё более странное наблюдение: всё важное почему-то начинает получаться в четверг, в крайнем случае в пятницу, никак не в понедельник и уж тем более не во вторник. Чем ближе к выходным, тем катастрофически не хватает времени.

Нравится ощущать себя загнанной лошадью, сил нет, а бежать всё ещё хочется.

О чём это я? Ах, да, о вторнике?! О загнанной лошади?!

Причём здесь это?! Абсолютно не причём. Все дни одинаковы. Хотя нет. Бывают дни, когда жизнь, сделав поворот, начинает идти не туда, куда хочется. Но человек идёт, потому что знает, там за поворотом таится путь к истине.

Сегодня именно такой день. Душа полна ожиданий, голова пухнет от мыслей, сердце мечется в предвкушении чего-то необычного.

Вопрос только в том, что ищет душа.

В конце рабочего дня позвонил человек, встречи с которым я добивался ни один месяц. То ли КГБ наложило вето, то ли сам человек избегал встречи, но как ни старался, какие только я не придумывал предлоги, до личного общения дело не доходило. Имя этого человека — Александр Иванович Соколов. Физик, человек, умеющий разговаривать с молниями. Так мне его охарактеризовали в академии наук.

Засекреченный! Невероятно!

Если бы не моя репутация, а также мандат, подписанный двумя главнейшими начальниками, имена которых желательно не произносить вообще, КГБэшники меня бы к Соколову на пушечный выстрел не подпустили.

А тут вдруг раз, и Александр Иванович позвонил сам. Случай, прямо скажем, исключительный, и что самое интересное, не подвластеный никаким объяснениям.

Встреча назначена на Чистых прудах, в месте для задушевных разговоров. Природа, тишина, лебеди!

Стоп! Не слишком ли много лирики!?

«Четвёртое сентября. Четверг. 14–00.

Можно подумать, что число четыре — моё любимое число. А почему бы и нет?! Четвёртый день месяца, четвёртый день недели, встреча назначена на шестнадцать часов, что в общем-то тоже — четыре. Совпадение или игра судьбы?

Поживём — увидим.

Зачем Соколову понадобилось встречаться со мной, я так и не понял. Разговор ни о чём. Кто я? Откуда родом? Чем привлекает журналистика? Ощущение такое, будто поменялись местами, Соколов — корреспондент, Богданов — учёный.

Что это? Проверка? Желание поближе узнать? Если да, почему Александр Иванович выбрал меня? Если причина в профессии, то откровения ждать бессмысленно, учёные редко открываются перед журналистами. И правильно делают. Нерадивый редактор, нерадивый корреспондент росчерком пера способны нанести человеку такой удар, на поправку от которого могут уйти месяцы, а то и годы.

Так зачем же пригласил меня Соколов?»

«Пятое октября. Воскресенье. 18–00.

Всё те же Чистые пруды.

После первой встречи прошёл месяц. Тридцать дней. Времени более чем предостаточно. Настолько предостаточно, что я начал забывать и о Соколове, и о нашем предыдущем разговоре. А зря! Такие люди, как Александр Иванович, ничего не делают просто так.

Оказывается, Соколов читал все мои статьи, был в курсе всех моих неудач, которые я неудачами не считаю. Мало того, навёл справки по поводу семьи, родителей.

На вопрос, что заставило начать проявлять к персоне моей интерес, ответ прозвучал примерно так: «Правдивость написанных вами статей, смелость, настойчивость, целеустремленность».

Говорили долго и много, в основном о политике, об искусстве, о жизни. Ни слова о самом учёном, о его семье, про научную деятельность. Лишь случайно оброненная фраза: «Если бы вы знали, как тяжело жить, борясь с самим собой».

Видимо, Александр Иванович в чём-то хотел признаться, но не знал кому. Выбор пал на меня, вероятно, благодаря мнению, что сложилось у Соколова в процессе изучения меня как личности. Внутренние переживания оказались сильнее обстоятельств, и учёный, почувствовав припёртым к стене, начал изыскивать возможность переложить часть ответственности на плечи кого-то, в ком мог быть уверен, как в самом себе.

В чём именно должен признаться Соколов, я не только не догадываюсь, но и не имею ни малейшего понятия. Зато появилась уверенность в том, что ещё немного и Александр Иванович начнёт говорить. Какими будут его слова? Что те будут означать? Предстоит узнать совсем скоро. Вопрос только в том, оправдаю ли я надежды человека, который, как мне кажется, близок мне по духу»

«Восьмое октября. Среда. 17–00».

Перевернув страницу, Илья подумал: «Надо же, прошло всего два дня, а Соколов опять назначил встречу. Похоже, и вправду решил исповедаться».

Скрип дверных петель заставил Богданова вздрогнуть.

В комнату вошёл отец. Подойдя к столу, ни слова не говоря, выдвинул из-под стола стул. Приставив к ногам Ильи, вопросительно глянул на сына.

— Ну, как?

— Пока не очень? Эмоций много, информации ноль.

— А ты ждал детектива?

— Вроде того.

Протянув руку, Богданов — старший взял из рук сына тетрадь, глянул, на какой странице тот остановился. С ухмылкой закрыв дневник, отложил тот в сторону.

— Молодёжь, молодёжь! Живёте, будто кино просматриваете. Всё ждёте, чем закончится. А того не понимаете, что серия одна и чем быстрее начнут мелькать титры, тем ближе конец.

Ткнув коленом в ноги сына, да так, что те оказались на полу, Николай Владимирович, направив взгляд на Илью, спросил: «Я тебе для чего дневники дал? Для того чтобы ты через них смог дойти до сути наших с Александром Ивановичем отношений».

Приложив ладонь к груди, Николай Владимирович круговыми движениями помассировал сердце.

— Тебе плохо?

Илья привстал. Не зная, какие следует предпринимать в подобных случаях действия, не на шутку испугался.

— А ты как думаешь? — проведя по лбу рукой, произнёс Владимир Николаевич.

— Может, мать позвать?

— Не надо. От болезни души таблеток пока не придумали.

Понимая — камень брошен в его сторону, Илья не мог осознать, чего добивается отец?

«То, что изучение мною дневников для него являлось ключевым моментом, это понятно. Но в чём моя вина? В том, что принял откровение за лирические отступления? И что в этом плохого?»

— Хорошо! — произнёс Илья, давая понять, что намерен вести себя по-другому. — Допустим, я неправильно себя настроил, ждал одного, получил другое. Если да, почему не объяснить всё словами. Соколов был таким — то таким. Я бы понял, сделал соответствующие выводы.

— Замолчи, — слетевшие с губ отца слова показались Богданову раскатами грома. Таким он его ещё не видел. Глаза выглядели непривычно холодными, лицо будто вылепили из гипса, нос заострился, тело напряглось так, словно готовилось к прыжку.

Взяв одну из тетрадей, Николай Владимирович начал перелистывать страницы. Делал он это с таким видом, словно пытался восстановить в памяти то, что знал наизусть. Проступившее на лице удовлетворение означало: «Слава Богу! Сознание свежо. Нет надобности пичкать себя сомнениями».

Закрыв тетрадь, Николай Владимирович не стал откладывать в сторону, положив на колени, прикрыл рукой. И было в этом что-то от прощения, от успевшей остыть обиды.

Скользнувшая по губам улыбка, прищуренный взгляд, лёгкое поглаживание ладонью по потёртой обложке давали понять, что человек находится в боевой готовности. Оставалось дождаться, когда сын доведёт себя до такого же состояния, и можно будет продолжить разговор.

— Только во время четвёртой встречи начали проявляться контуры наших будущих отношений, — произнёс Николай Владимирович, при этом взгляд его не был направлен в глаза сыну. Он словно отсутствовал вовсе, прибывая в том временном измерении, о котором шла речь.

— На этот раз Александр Иванович больше говорил, чем задавал вопросов. Рассказывал о деде, о прадеде, о том, как когда-то, то ли в шестнадцатом, то ли в семнадцатом столетии, царствующий монарх, оценив труд старшего ловчего, подарил тому то ли перстень, то ли икону.

Про отца упомянул единожды и то вскользь. Однако по тому, как произнёс имя, стало ясно, родитель означал для Александра Ивановича нечто большее, чем просто отец.

В своё время Ивана Соколова называли вторым Николой Тесла. И знаешь почему? Причина состояла в профессиональной деятельности. Ивану Андреевичу, как и знаменитому сербу, удалось повторить опыт с передачей токов высокой частоты на расстояние более сотни километров без проводов и разных там кабелей.

— В чём ему помог сам Никола Тесла? — неожиданно для самого себя произнёс Илья

— Что ты имеешь в виду?

— То, что в тридцать седьмом по приглашению Берии страну советов посетили Тесла и Оппенгеймер, прародитель атомной бомбы. И тот, и другой прожили три недели у Берии на даче. Туда же был приглашён и Иван Андреевич Соколов.

— Откуда знаешь?

— От одного осведомлённого источника.

— Фамилия?

— Краснов — полковник внешней разведки.

— Краснов? — Николай Владимирович задумался. — Не знаю.

— Ты и не мог знать. В компетентность внешней разведки не входит следить за журналистами.

— Бог с ней, с разведкой, — вынужден был сдаться Богданов — старший. — Вернёмся к разговору о Соколове. То, что ты знаешь о пребывании Теслы в СССР, это хорошо. Не надо вводить в курс понимания вопросов, которые будут возникать в процессе разговора.

— Вопросы, связанные с новым видом оружия?

— В том числе.

Заглянув в тетрадь, Николай Владимирович, пробежал глазами по написанным им же строкам и закрыл ее. Отложил в сторону, после чего взял со стола другую.

Впечатление было такое, будто человек что-то ищет, но не может найти.

Как только вторая тетрадь легла поверх первой, Богданов — старший произнёс:

— По натуре Соколов был человеком замкнутым, откровения мог позволить только в минуты переполнявших душу переживаний. Когда же внутреннее противоречие становилось невыносимым и надо было выговориться, Александр Иванович мог говорить долго, подчас витиевато, иногда заумно. Наблюдая со стороны, можно было подумать, что человек разговаривает сам с собой. Но это только со стороны.

Что касается наших с ним отношений, то мне иногда кажется, что мы встречались в другой жизни. Настолько отношения были бескорыстны и чисты, что желания соврать или преувеличить не только не возникало, но и не находило смысла.

— Чтобы заставить человека быть откровенным, надо как минимум съесть с ним пуд соли, — произнеся, Илья испытывающе глянул на отца. — Или оказаться в ситуации, попав в которую, сущность натуры должна проявиться сама собой.

— Соль не если. А ситуация была. Опять же благодаря Александру Ивановичу. Соколов был человеком занятым, встречи наши происходили эпизодически. Тем не менее даже редкое общение, а встречались мы примерно раз в месяц, давало результат. Трудно понять почему, ещё тяжелее объяснить словами, но я вдруг начал осознавать, что попал от встреч с Александром Ивановичем в зависимость. Мало того, начал одолевать страх, если встречи прекратятся, потеряю источник вдохновения. Даже сейчас не перестаю удивляться, как могло сложиться, что с виду обычный, несколько застенчивый, в то же время невероятно сильной воли человек смог вобрать в себя столько разных таинств.

— Страх потерять человека, с которым был едва знаком?

— Представь себе.

— И как тебе удалось с этим справиться?

— Никак. Мало того, окажись в зависимости той ещё раз, я посчитал бы себя самым счастливым человеком на свете.

— Так было хорошо?

— Т ак было странно, при этом ощущение, не сравнимое ни с чем.

Взяв в руки одну из тетрадей, Николай Владимирович, не открывая, не перелистывая страницы, лишь пару секунд подержал в руках, будто то была не тетрадь, а источник вдохновения.

— Бывает, выпили мужики по одной — пошёл разговор о политике. По две — о женщинах. По три — о жизни вообще. После четвёртой — братья. После пятой — клятвы в дружбе на век. Вот так и мы с Александром Ивановичем припали к источнику и не можем оторваться. В особенности это касалось меня.

— А как на ваши встречи реагировало КГБ?

— Записать разговоры не представлялось возможным, так как встречи проходили в парках или скверах, за редким исключением в кафе, которых тогда было не так много, как сейчас. Вот КГБ и бесилось. Нам же было всё равно, следят за нами или не следят.

— Но ведь тебя могли вызвать и после встреч?

— Вызывали. После каждой злой статьи забирали.

— Я помню. В прихожей стоял портфель со сменой белья, спичками и папиросами.

— Стоял, — улыбка серой тенью пробежала по лицу Богданова — старшего. — Но наступил день, когда меня пригласил самый главный КГБэшник, чтобы предложить сделку. Прежде, чем предоставить статью редактору, я должен был показывать ему. Тот, ознакомившись, кое-что убирал, а то и вовсе кидал в корзину. Редко, правда, но случалось.

— А ты?

— Что я. Приходилось мириться. В противном случае Богданова как журналиста вычеркнули бы из списков, допущенных к секретным материалам навсегда.

— А Соколов?

— По поводу наших встреч с Соколовым никогда никаких публикаций не выходило, стало быть, обсуждать было нечего. К тому же, как я уже говорил, встречи носили эпизодический характер. Александр Иванович много ездил. Командировки, симпозиумы, конференции. Как руководителю проекта необходимо было присутствовать при испытаниях на полигонах, которых всего насчитывалось четыре, два в Сибири, по одному в Казахстане и Киргизии. Покидая Москву, он всегда предупреждал. Позвонит, скажет, что будет тогда-то, и всё: ни слуху, ни духу. Иногда звонил, когда было хорошее настроение. Это можно было понять не столько по голосу, сколько по воодушевлению. Становилось ясно — испытания прошли успешно.

— Тогда как ты узнал, что отец Александр Иванович был расстрелян?

Илью с первых минут разговора подмывало поднять тему пропавших документов. Не зная, как перейти к тому, о чём отцу хотелось говорить меньше всего, Богданов ждал удобного случая. Сейчас, посчитав, что время пришло, почему-то произнёс не то, что хотел.

— Зимой, в январе, — не задумавшись, отреагировал со свойственной ему быстротой мышления Владимир Николаевич, — Помню, мороз был страшный. До того три дня снег валил. Москву засыпало так, что та была похожа на заснеженный холм.

Александр Иванович позвонил вечером, выразив желание посмотреть, как мы живём, или как он любил выражаться: «Вжиться в образ человека, посредством знакомства с близкими тому по духу вещами».

Позже выяснилось, у Соколова был повод устроить нам и себе праздник.

Я, обрадовавшись, пригласил на пироги.

Мать весь день у плиты простояла. Ждали, что Александр Иванович прибудет с супругой, но он пришёл один, с цветами, вином, пакетом деликатесов. Был день годовщины со дня смерти отца, вот он и решил помянуть вместе с нами. Посидели мы тогда изумительно. Соколов был весел, много смеялся, шутил, рассказывал анекдоты, пироги нахваливал так, что мать не знала, куда деться от смущения. Потом он и я уединились в кабинете, пили ром, курили сигары.

— Сигары?

Брови Ильи удивлённо вспорхнули вверх.

— Да, сигары, настоящие гаванские. Александр Иванович привёз их с Кубы.

Подступивший к горлу комок переживаний заставил Николая Владимировича замолчать. И только когда дыхание обрело прежнюю уверенность, а следом за ней и должный ритм, продолжил: «Видит Бог, я не принуждал затрагивать тему, на которую было наложено вето. Всё началось с того, что Александр Иванович сам начал рассказывать, кем был его отец».

— Ты что незнал, чем занимался Соколов — старший?

— Знал, в общих чертах. О том, что отец Александра Ивановича решил противопоставить себя системе, нигде не публиковалось. Единственное, что удалось отыскать, был некролог, в котором значилось, что учёный — физик Иван Андреевич Соколов умер от внезапной остановки сердца.

— На самом деле он был расстрелян по приказу Берии.

— Да. Но до того, как привести приговор в исполнение, были допросы, которые продолжались на протяжении пяти месяцев. Ивана Андреевича морили голодом, по несколько недель держали в одиночке. Били беспрестанно. Стоило арестованному прийти в себя, тут же тащили к следователю, где всё начиналось сначала. Судя по тому, что Берия каждую неделю менял следователя, можно догадаться, с каким рвением те пытались добиться от Соколова признания, куда тот спрятал документы.

Александр Иванович рассказал всё, что знал. Вот только знал он не так много. Когда арестовали отца, Александру было шесть лет.

— А от кого он узнал, что отец был расстрелян?

— Когда Соколову исполнилось восемнадцать, и он решил идти по стопам родителя, люди, что его воспитали, передали Александру архив отца. Сами они в этом ничего не смыслили. Но возложенный судьбой долг выполнили с честью.

— Не означает ли это, что всё то время, пока рос наследник, документы, касающиеся нового вида оружия, хранились в обычной квартире обычного дома?

— Не совсем так. В бумагах тех, кроме переписки отца с матерью, хранился конверт с письмом от отца к сыну. В нём Александр Иванович нашёл завещание деда, касающееся фамильных реликвий, тех самых, что вы искали в Петербурге. Прочитав, понял, какую загадку загадала ему судьба.

— Иначе сказать, Соколов, сумев расшифровать завещание, отыскал тайник на Гороховой?

— О тайнике, как и о завещании, мне ничего неизвестно.

— Тайник не вскрывал, а документы нашёл?! Чертовщина какая-то.

— Кто тебе сказал, что архив хранился на Гороховой? Может, отец Александра Ивановича нашёл более подходящее место.

Перед глазами Ильи возникла квартира Исаевых, камин, вошедший в тайник человек. Ни Элизабет, ни самих хозяев рядом не было.

Нельзя было определить лица незнакомца. Тот вошёл внутрь, оставив в воображении длинное тёмно-серого цвета пальто и точно такого же цвета шляпу.

Сбросить раздвоение сознания оказалось не так-то просто. Рядом сидел отец, следовало что-то говорить.

— Я так понимаю, к разговору по поводу реликвии вы больше не возвращались?

— Не имело смысла. Речь шла об отце Александра Ивановича. Отвлекать от темы, ради которой Соколов пришёл в наш дом, могло навести на мысль, что реликвии интересуют больше, чем судьба тех, кто сумел дважды подарить ему жизнь.

— И всё-таки. Если Александр Иванович сумел разгадать код завещания, почему не передал расшифровку дочери?

— Во- первых, Соколов погиб, когда Лизе только — только исполнилось пять. Во-вторых, Александр Иванович не мог знать, что дочь выберет тот же путь, что когда-то выбрал он, а до этого его отец. Отсюда ответственность перед фамилией в целом, заставляющая думать, что сделай он что-то не так, реликвии не найдут того, кому завещаны.

— Бог с ними, с реликвиями. Куда больше интересует, чем жил Соколов вне службы, в первую очередь, как и где познакомился со своей будущей женой?

— В Париже, куда Александр Иванович прибыл для участия в симпозиуме. То ли на второй, то ли на третий день пошёл прогуляться. Продрог, зашёл в кафе выпить кофе. Там и познакомились. Как рассказывал сам Соколов, прошёл бы мимо, если бы не звуки музыки и запах кофе. Маршрут передвижения оговаривался с сопровождающим его сотрудником КГБ, нарушив который, означало навести на себя тень подозрения. Тем не менее желание почувствовать атмосферу живущего вечерней жизнью Парижа оказалось сильнее обещаний не вступать в контакты с местным населением.

— Выходит, то была судьба!

По лицу Ильи скользнула улыбка.

— Не понимаю, что в этом смешного? — скорее насторожённо, чем удивлённо отреагировал на иронию сына Николай Владимирович.

— Ничего предосудительного, кроме того, что засекреченный учёный из страны советов пошёл прогулять по вечернему Парижу. Согласись, звучит неправдоподобно. Ещё более удивляет, что, оказавшись возле какого-то кафе, которых в Париже тысячи, он услышал звучащую из окон мелодию. Не в силах преодолеть желание скоротать вечер в обществе французов, вошёл внутрь, где повстречал незнакомку, влюбившись в ту с первого взгляда.

— И что в этом неправдоподобного?

— То, что знакомство с иностранкой, а затем женитьба на ней по тем временам являлось верхом безрассудства. Представляю, какие глаза были у КГБэшного начальства, когда Соколов объявил о намеренье заключить брак с француженкой.

— Да уж. Хлопот прибавил по самые уши.

— Но и это ещё не всё. До того, как уйти из жизни, учёный Соколов сознательно идёт на контакт с известным на всю страну журналистом. Впоследствии отношения их перерастают в такие, что один посвящает другого в тайны, от которых у нормального человека крыша должна были съехать в первые минуты общения.

— Выходит, я, Соколов, а с недавнего времени и ты ненормальные?

— Скорее избранные.

— Избранные?

— Да. Тебя судьба выбрала для того, чтобы дать возможность истории, связанной с таинством реликвий Соколовых, выйти из тупика. И как мне видится, сделала это преднамеренно. В то время, когда у вас завязывалась дружба с отцом Элизабет, я ведь уже был? Верно?

— Да. Тебе исполнилось семь лет.

— Видишь. Сначала сошлись ваши с Александром Ивановичем судьбы. Спустя четверть века — наши с Элизабет. Представляю, как удивился бы Соколов, узнав о том, что дочь его из миллиардов живущих на земле мужчин выбрала сына того, кого когда-то выбрал он сам. Получается, что все, кто замешан в истории с реликвиями Соколовых, «избранные».

Царь Роман, выбирая из двух десятков ловчих, отдал предпочтение Соколову, чем наложил клеймо быть «избранными» целому роду.

Спустя пять веков другой Соколов, теперь уже учёный, придаёт истории, связанной с фамильными реликвиями, ещё больше интриги, тем самым повторяя судьбу прапрадеда в изменённом виде, становясь при этом таким же «избранным».

Проходит столетие.

Для того, чтобы продолжить игру с историей завещания, судьба отправляет Элизабет в Ялту, сделав ту «избранной», как когда-то сделала деда.

И заметь, судьба не подтасовывает жизнь так, чтобы Элизабет оказалась в Крыму. Она её туда отправила. Как мне рассказывала Лемье, ей было всё равно куда лететь, лишь бы к морю и солнцу. В отеле «Амбассадор» она тоже оказалась случайно. Таксист порекомендовал.

— Но ты-то ехал в Ялту целенаправленно.

— Я! Да! Вопрос, зачем управляющий отеля поселил меня по соседству с Элизабет? Судьба решила, что пришло время познакомить меня с Лемье, и она это сделала.

— Тем самым придав тебе статус «избранного»?

— Совершенно, верно. Элизабет открывает мне тайну семейных реликвий, как когда-то открыл тебе её отец. Я соглашаюсь помочь, как ты в своё время согласился помочь Александру Ивановичу. Наступает момент развязки.

Потребовалось связать всё, и судьба отправляет меня в Никольское. Заметь, отправляет. Я планировал приехать в конце месяца, а один умный человек возьми и скажи: «А не пора ли тебе, Илья, отвлечься от давивших на мозг мыслей? Съезди к родителям в Никольское».

И вот я здесь. Сижу напротив и рассуждаю о том, что пару часов назад могло показаться бредом.

— И каков же вывод?

— Вывод один. Отец Элизабет прав. Всё, что нас окружает, есть частичка единого, не подвластного воображению временного измерения, в котором всё подчинено изменениям.

— Притом, что есть ещё один весьма важный аспект, о существовании которого ты даже не догадываешься.

— Куда делись бумаги Соколовых?

— Нет. Как погиб Александр Иванович. Была ли та трагическая случайность или же его убили.

— Только не говори, что ты обладаешь фактами насильственной смерти Соколова.

— Не обладаю, но знаю то, о чём не знает никто, ни Элизабет, ни её мать.

Вместо того чтобы продолжить говорить, Николай Владимирович встал, расправив плечи, улыбнулся.

— А не выпить ли нам чая?

Илье ничего не оставалось, как с видом полной растерянности произнести: «Чая, так чая».

Из комнаты выходили крадучись, боясь разбудить мать.

Думая, что хозяйка дома спит, отец и сын, как могли, пытались соблюсти тишину. Стоило же повернуть в направлении кухни, как пробивающаяся из-под двери полоска света разрушила все опасения. Пока мужчины занимались решением мужских проблем, женщина с возложенной на неё ответственностью ждала, надеясь, что муж и сын возвратятся к ней, единственной, кто был способен понять их душой и, конечно же, принять сердцем.

— Чего не спим? — с наигранным равнодушием произнёс Николай Владимирович, переступая порог кухни.

— Вас жду. Думаю, рано или поздно захотите чайком побаловаться.

Словно по приказу свыше отец и сын повернули головы в сторону печки. Из носика чайника тонкой струйкой струился пар, что стало подтверждением произнесённых матерью слов. Женское чутьё не обмануло. За пять минут до того, как мужу и сыну появиться в кухне, мать не только поставила чайник на плиту, но и приготовила чашки, в каждой, из которых позвякивали еле слышимым звоном две серебряные ложечки.

Какое-то время разгуливающая по комнате атмосфера была отдана на откуп тишине.

Молчал отец, глядя перед собой так, будто напротив него сидел не сын, а его второе я.

Мать, делая вид, что всё нормально, бросала полные волнения взгляды то на сына, то на мужа.

Илье досталось наблюдать, насколько гармонично отец и мать дополняют друг друга. В сознании невольно всплыл образ Элизабет. И тотчас, словно по велению волшебства, начали накатываться воспоминания, касающиеся последнего посещения Ялты. Отель, разговор на балконе, их первая ночь.

Глоток горячего, отдающего запахом смородины чая и мысли относительно их с француженкой дел, переместились в более близкие дни. Встреча в Москве, вечер в ресторане, путешествие в Петербург. Всё, как в приключенческом романе.

Должна была начаться следующая, не менее интригующая событиями глава, но всё вдруг растворилось в смысле произнесённых Богдановым — старшим слов.

— Вот, мать! Сын желает узнать, как погиб Александр Иванович. Была ли это случайность или его убили.

— Ну, зачем ты так, Коля? Прямых доказательств нет.

— А письмо?

— Какое письмо?

Рука Ильи дёрнулась, отчего чашка, наклонившись, чуть не пролила чай на скатерть.

— Какое я нашёл в почтовом ящике за час до гибели Соколова, — не поднимая головы, произнёс Николай Владимирович.

Вместо того чтобы взглянуть на сына, Богданов — старший перевёл взгляд на жену.

— Отдать что ли?

— Отдай, — улыбнулась та. — Молодым решать, что со всем этим делать.

Глава семейства, выйдя из-за стола, направился к стоявшей в углу иконе. Сунув руку за образ, вынул конверт. Возвратившись, протянул сыну.

— Владей! Но учти, никакого частного расследования, и постарайся уберечь Лизу от всего этого.

Приняв конверт, Илья собрался было вынуть вложенный в него листок.

Не дал отец. Накрыв ладонью конверт, произнёс: «Лучше будет, если прочтёшь у себя».

— Как скажешь.

Богданов, поднявшись, поблагодарил взглядом мать. Коснувшись в знак благодарности плеча отца, вышел из кухни.

Комната встретила томившимся в тишине ожиданием. Пробившийся сквозь шторы свет луны, забившись в угол, замер, глядя на человека так, будто спрашивал: «Ну, что дождался?»

Тихо тикали часы. Где-то далеко проехала машина, звук которой, добравшись до окон, напомнил о том, что всё идёт своим чередом. На смену солнцу приходят звёзды, луна, раскрыв объятия, приглашает окунуться в мир грёз. Всё как обычно. Нет только шума и суеты.

Письмо было написано мелким, на первый взгляд кажущимся чрезмерно торопливым почерком. Стоило же Илье окунуться в смысл написанного, стало ясно, прежде чем отразить мысли на бумаге, автор не раз и не два подвергал задуманное анализу, дабы не ввести в заблуждение тех, кому было адресовано письмо.

«Николаю Богданову.

Прости! Письмо может показаться несколько сумбурным, но физик Соколов не обладает талантом отражать мысли на бумаге так, как этот делаешь ты, журналист от Бога, человек беспокойного сердца, ещё более беспокойной души.

Прежде, чем изложить мотивы, заставившие взяться за перо, я хотел бы поблагодарить судьбу за то, что помогла обрести друга. Так сложилось, что ни у меня, ни у моей семьи никогда не было таких друзей, чтобы можно доверить сокровенное, при этом ощущать себя в безопасности от предательства, зависти и зла. Неважно на каком этапе, на пике жизни или в конце, главное, что человек такой появился, что он рядом, и я рад слышать голос его, видеть его глаза.

Пишу и вижу тебя, Николай!

Знаю, что ты скажешь, прочитав. Не осудишь, не удивишься, не усомнишься. Спросишь: «Ты уверен?»

Я отвечу: «Да».

И тогда ты понуро опустишь голову.

Убеждать, говорить что-либо бессмысленно, и ты, будучи удручённым настолько, насколько может быть удручён человек, ощущавший дыхание смерти, спросишь: «Что могу для тебя сделать?»

Я скажу — многое.

И мы будем говорить о жизни, о судьбе, о детях, о родителях. Если я к тому времени ещё буду жив.

Удивительно, но я начинаю привыкать к страху. Поначалу было жутко. Теперь воспринимается как часть жизни. Смешно, не правда ли?! Человек перестаёт бояться смерти.

Впервые я ощутил это состояние полгода назад. Оттого, что возникло оно из ниоткуда, я не сразу понял, что это и почему так дерзко дёргает за нервы. Спустя какое-то время начал осознавать, что душу одолевает страх.

Оказавшись сломленным, я не мог найти себе места. Предчувствие боязни и страха за себя, за семью, за тайну завещания деда настолько зримо вгрызалось в сознание, что хотелось бежать, спрятаться, чтобы никто никогда не смог найти.

Со временем душа успокоилась, на смену панике пришёл разум, и я впервые за многие дни предпринял попытку дойти до источника страха путём размышлений.

Устраивать слежку КГБ не могло, потому что сотрудники вездесущего ведомства и без того постоянно присутствовали в моей жизни.

Была мысль по поводу служб иностранных разведок. Поразмыслив, понял, если кто и вынашивал план выкрасть меня с целью заполучить секретные сведения, то КГБ об этом узнал бы первым. Были бы предприняты меры по усилению охраны объекта.

Объект — это я. Так величают меня те, кто переговаривается между собой по рации: «Объект вышел. Объект выехал. Объект следует домой».

Бег по круг продолжаться долго не мог, и я, устав от предчувствий, решил провести расследование.

Почему не стал обращаться в соответствующие инстанции? Не знаю. Что-то подсказывало, что не стоит торопиться, возможно, страх есть плод уставшего воображения.

Разработав стратегию, мне удалось провести ряд несложных мер, в результате которых стало ясно, что за мной следят и делают это достаточно профессионально.

Месяц в неведенье. Если бы не работа, сошёл бы с ума.

В последних числах августа пришло письмо с предупреждением: любое противодействие может сказаться на благополучии семьи. Затем состоялся телефонный звонок. Позвонивший предложил встретиться, не забыв сообщить, что встреча в моих интересах. Поражало не то, что злоумышленник непонятно каким образом сумел выйти на учёного, жизнь которого находится под контролем государства. Куда больше удивляла лёгкость, с которой человек превращал план свой в действие. Возникало ощущение, будто грозивший мне и моей семье смертью — злоумышленник из среды КГБ.

Я согласился.

Встреча состоялась в сквере в десяти минутах ходьбы от нашего дома.

Человек в плаще и шляпе, не называя ни имени, ни организацию, которую представляет, не стал мудрствовать лукаво. Предложение переехать на постоянное местожительство в США не удивило. Подобное случалось и раньше, предложения поступали от англичан, от немцев, от французов, от австралийцев. Немыслимый даже по меркам западных учёных гонорар, лаборатория, штат- всё, что требовалось для занятий наукой в том виде, в котором виделось мне.

Я, безусловно, отказался, пригрозив, что сообщу куда следует. На что незнакомец лишь только расхохотался. Как он сам объяснил, что всего лишь хотел убедиться в моей благонадёжности.

Дальше разговор пошёл в жёсткой форме. Речь шла о документах отца, о материалах, что позволили развить выдвинутую Теслой теорию.

Первым было предложено продать. Я отказался. Тогда посыпались угрозы. Речь шла не обо мне и даже не о супруге, угрозы сыпались в адрес Лизы, все сводилось к ее безопасности.

Дословно выглядело так: «Не отдадите документы — потеряете дочь. Заявите в КГБ — убьём жену».

На раздумье была дана неделя.

Двое суток находясь в полнейшей абстракции, я не соображал, что делаю, куда иду, о чём думаю. Благо супруга с дочкой отдыхали в пансионате, поэтому не могли видеть этого кошмара.

За три дня до их приезда я решил проинформировать вышестоящее руководство.

Семью мою, как и меня, взяли под усиленную охрану, что совсем скоро жизнь превратило в кошмар. Незнакомые люди в подъезде, возле квартиры, в институте. Супруге и дочери до особого на то распоряжения было рекомендовано не выходить из дома. Что касается осмелившегося посягнуть на мою жизнь и жизнь близких мне людей незнакомца, то он, не явившись на встречу, исчез, и как мне тогда казалось, навсегда.

Но я ошибся.

Спустя два месяца человек этот появился вновь. Один раз лицо мелькнуло в конференц-зале, и всё началось сначала. Через неделю я не находил себе места. Через две стал паниковать. Через три принял решение отправить жену и дочь во Францию к родителям супруги.

Одному Богу известно, чего мне это стоило.

Возвратившись из аэропорта домой, нашёл в квартире конверт, который лежал в гостиной на столе. Как он туда попал, когда дверь была закрыта на замок, непонятно.

В конверте записка: «Жду завтра в восемнадцать часов в сквере на том же месте. Ваша жизнь в ваших руках».

Не знаю, откуда возникло ощущение приближение смерти, но я совершенно отчётливо ощутил, как та дышит мне в спину.

Исчез страх, на его место пришла опустошённость.

Будь, что будет. Смирившись с судьбой, сознание отказывалось бороться за собственную жизнь, и это оказалось страшнее отчаяния.

Время проходило, состояние не менялось. Закрытая на замок душа продолжала метаться в предчувствии беды.

И тогда я решил рассказать о происходящем тебе.

Не знаю, что руководит мной, заставляя ощущать потерю самого себя, но то, что дни мои предрешены, в этом сомневаться не приходится. Предчувствие беды не оставляет ни на минуту. Иногда кажется, что это случится сегодня. К вечеру страх отпускает, чтобы с рассветом накинуться с большей силой.

Возможно, я преувеличиваю. Возможно, всё проще, чем есть на самом деле. Враг блефует, пытаясь вывести из равновесия. Я же вместо того, чтобы взять себя в руки, паникую, тем самым заставляю паниковать других.

Дай Бог, если так!

А если нет?

Как бы то ни было, я должен предупредить, если что-то случится и это что-то будет выглядеть как несчастный случай, не верь. Смерть планируема. Мало того, она имеет реальный человеческий облик. У человека, что разрушил мою жизнь и жизнь моей семьи, есть примета, это мизинец на правой руке неправильной формы. Будучи сломанным, тот неправильно сросся, от этого уродливо изогнут.

Вот кажется и всё.

Осталось напомнить о данном тобой слове, прошу просьбу мою выполнить до конца.

Будущее человечество отныне в твоих руках.

Может, громко сказано, но если бы ты знал возможности изобретённого Теслой оружия, то, чем оснастил его отец, и какую судьбу уготовил ему я, ты бы смог осознать нависшую над миром опасность.

Это не фантастика и уж тем более не причуды выжившего из ума учёного. «Луч смерти» — реальная сила, способная поставить вопрос о существовании жизни на Земле.

Вдумайся в слова мои, проникнись заложенной в них сутью, и ты поймёшь, с каким грузом ответственности мне пришлось жить на протяжении двадцати пяти лет.

Р.S.

Если письмо дошло до твоих рук, значит, меня нет в живых».

Прибывая в состоянии подавленности, Илья ощущал чувство двоякости. Всё, что описывал Соколов, имело место быть, и это не являлось игрой воображения. Подтверждением тому стали имеющиеся в памяти моменты, касающиеся примет человека, что описывал в письме Александр Иванович.

Илья собрался было напрячься, чтобы отыскать то, что скрывалось под натиском волнений, как вдруг дверь в комнату отворилась, и появившийся в проёме отец, перешагнув порог, протянул руку к выключателю.

Щелчок, и жизнь погрузилась в молчание.

Темнота оказалась настолько плотной, что какое-то время Богдановы не могли различать друг друга. И только когда глаза начали привыкать, Николай Владимирович поманил рукой сына.

Подойдя к окну, указал пальцем на разлившуюся за стеклом темень.

Луна пряталась за блуждающее по небу облако, отчего всё, что жило вне дома, представляло собой сказочно — зловещий вид.

— Ты чего? — проникаясь таинственностью действий родителя, проговорил Илья.

— Смотри, — ткнул пальцем в темноту Богданов — старший. — Видишь на той стороне улицы автомобиль?

— Вижу. И что?

— А то, что в нём люди. Двое: водитель и пассажир.

— С чего ты взял?

— С того, что в салоне огоньки мелькают. Те, кто там находятся, курят.

— И что из того? Людям захотелось покурить, что в этом такого?

— Такого ничего. Только на дворе второй час ночи, а находящиеся в машине люди не собираются уезжать.

Илья знал, дежуривший возле родительского дома «Мерседес» прибыл в Никольское по его душу. Однако нежелание вводить отца в курс связанных с тайником проблем заставляло придумывать версию за версией.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что люди эти наблюдают за нашим домом.

— Почему решил, что наблюдают. Может, ждут кого?

— Кого можно ждать, когда есть мобильная связь? Если надо, позвонил, выяснил и поезжай себе подобру — поздорову.

— Ну, я не знаю, — развёл в стороны руки Илья. — Всякое может быть?

— Ничего тут быть не может. Следят. И привёл их сюда ты!

То, с какой откровенностью произнёс последнюю фразу отец, поразило Илью нисколько не меньше, чем его поведение.

— Почему я?

— Потому что до тебя машины здесь не было. Найдя место в жизни Элизабет, ты стал объектом внимании для тех, кто ищет подход к архиву Соколовых.

— И в этом есть вся моя ценность?

— Да. Потому как других причин устраивать за тобой слежку, я не вижу.

— Ну ты, батя, даёшь!

Илья хотел было обидеться, но Николай Владимирович не повёл даже ухом.

— Не юли. Ты понял, что я имею в виду. К тому же не время придаваться амбициям, особенно когда в жизни появляются вещи куда более серьёзные, чем выяснения отношений.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего. Надо всё хорошенько обдумать, выработать стратегию, дающую возможность действовать организованно. Ситуация напоминает ту, что сложилась вокруг Соколова. За ним тоже следили, ходили по пятам из-за того, что тот обладал секретной информацией.

— Но я- то таковой не обладаю.

— Зато ты знаком с Элизабет. Через тебя те, кто прячется в автомобиле, могут выйти на неё. А я не хочу, чтобы на совести сына было несчастье другого человека. Так произошло со мной, и я хочу это предотвратить.

— Причём здесь ты? В гибели Соколова твоей вины нет.

— Ты так считаешь?

— Да. Письмо пришло после того, как Александра Ивановича не стало.

— Верно после. Но ты упустил одно весьма значительное обстоятельство, слова, что написаны в начале письма: «Я хотел бы, чтобы возникшее между нами понимание шло от сердца и от души».

— И что из того?

— То, что я чувствовал, с Александром происходит нечто такое, с чем он не в состоянии справиться в одиночку. Коли так, я должен был помочь.

— Чувствовать и знать- вещи разные. Откройся Соколов раньше, и выход бы нашли и того, кто преследовал, на чистую воду вывели.

— Умом можно и не такое понять, ещё легче найти оправдание. А как сердцу объяснить?

Сорвавшись, голос Богданова — старшего смолк. Судорожно задёргался кадык, стало ясно, что человек пытался проглотить подкативший к горлу комок.

Вглядываясь в лицо отца, Илья не верил глазам своим. Образ, что жил в сознании, растворился, оставив в памяти добрый взгляд, нотки суровости и сильные мужские руки, которые и сейчас выглядели, как двадцать лет назад.

Но куда делось остальное?

Вопрос, ответ на который найти было невозможно, создавал ощущение потери, будто кто-то взял и лишил самого дорогого.

Илья любил отца, ещё больше уважал, но то, что он испытал и продолжал испытывать сегодня, сводило на нет весь непререкаемый авторитет, что жил в нём с раннего детства.

«Вот значит, какая она старость, — подумал Илья. — Вроде бы человек тот, те же лицо, глаза, уши, в то же время другой».

— Что было после того, как ты узнал, что Александра Ивановича не стало? — понимая, что отец ждёт от него хоть каких-то слов, задал вопрос Илья.

— Был инфаркт. Была клиника. Пять дней в реанимации, два месяца в одиночной палате. Затем ещё столько же в кровати дома. И только когда встал на ноги, понял то, что должен был понять изначально, надо жить ради тебя, ради матери, ради данного Александру Ивановичу слова. Я обещал выполнить волю покойного и думаю, что исполнил её до конца.

Глянув на сына и не увидев в глазах понимания, Николай Владимирович похлопал Илью по плечу.

— Не мучайся. Ещё немного, и ты узнаешь всё. Пока же слушай, что было дальше. Придя в себя, я, не медлив ни дня, приступил к работе над статьёй о Соколове. Врачи в то время не то, что печатать, вставать не разрешали, поэтому пришлось надиктовывать. Мать твоя аккуратистка, записывала слово в слово, за что я ей безмерно благодарен. В таком виде статья легла на стол главного редактора.

— Так говоришь, будто участвовал в боевом сражении.

— Так оно и было. Без стрельбы и взятия высот, но шума статья о Соколове наделала много. Разговоры, обсуждения… Академия наук даже хотела присудить мне специальную премию. Но как только стало известно, что со смертью Александра Ивановича исчезла вся секретная документация, все сразу забыли и про статью, и про премию. Мало того, вокруг меня образовалось что-то вроде ореола таинственности. Поговаривали даже, что бумаги Соколов передал мне.

Безусловно, к персоне моей начал проявлять внимание комитет государственной безопасности. Они и раньше не баловали спокойной жизнью, с исчезновением же архива всё стало выглядеть по — иному. Непонятного вида личности возникали на моём пути постоянно. Беседы ни о чём со следователями стали частью жизни. Как минимум два раза в неделю вызывали на Лубянку, задавали одни и те же вопросы, на которые я давал такие же ответы. А однажды в московскую квартиру пробрались неизвестные и устроили погром.

— Почему я об этом ничего не знаю? — удивлённо воскликнул Илья.

— Мал был ещё, вот и не знал. К тому же произошло это летом, а лето ты всегда проводил в Никольском.

— Почему искали у нас, а не в доме Александра Ивановича? Соколов же мог передать документы супруге.

— Не передал, потому что не хотел подставлять. Женский характер слабый, чуть надавишь, и он уже на изломе. А не проверяли, потому что как такового дома у Соколовых не было. Супруга Александра Ивановича отбыла во Францию сразу же после смерти мужа.

— В таком случае вынужден задать вопрос, который, наверное, тебе задавали на Лубянке. Куда Александр Иванович мог спрятать архив?

Перехватив взгляд сына, Николай Владимирович усмехнулся: и ты туда же. Повторяю, тогда мне было не до бумаг. Инфаркт, клиника, три месяца полного бездействия.

— А когда оклемался?

— Был занят.

— Чем?

— Искал убийцу Соколова.

— Что?!

Почувствовав, что язык не прилипает, а прикипает к нёбу, Илья попытался что-то сказать, но вместо слов с губ сорвалось непонятное мычание.

— Ты что решил провести самостоятельное расследование?

— Вроде того.

— И как?

— Поначалу всё шло нормально. Следователь, что вёл дело, оказался человеком более чем порядочным. Благодаря ему удалось заполучить копии экспертизы, показаний свидетелей, а также гаишников, которые в один голос утверждали, что «КАМАЗ» сознательно выехал на встречную полосу. Заснуть за рулём при скорости тридцать километров в час, когда дорога идёт в гору, нереально. Надо быть или пьяным в доску, или трудиться всю ночь, а наутро сесть за руль. Ни того, ни другого следствием отмечено не было. Тем не менее ошибочными действиями были признаны действия водителя «Волги», якобы тот не справился с управлением автомобиля, и машину выкинуло на встречную полосу.

— Как было на самом деле?

— На самом деле Александр Иванович до последнего пытался избежать столкновения, о чём говорит характер повреждений автомобиля. Удар пришёлся в дверцу водителя. К тому же на дороге остались следы от шин. Об этом мне рассказывали сотрудники ГАИ, те, кто первыми приехали на место аварии. Позже они удивлялись, каким образом фотографии следов шин исчезли из дела. Ещё гаишники говорили, что кто-то до их приезда обшарил весь автомобиль.

— А водитель «КАМАЗа»?

— Исчез. По адресу, что значился в протоколе, не проживал. Выписался полгода назад. Куда выехал, неизвестно.

— А милиция?

— Разводили руками. Ищем. Найдём, дадим знать.

— Понятно.

Брошенное как бы вдогонку слово по смыслу означало понимание. Тем не менее Илья не чувствовал уверенности в том, что отец выговорился до конца. Попытка вытащить томившийся в сознании осколок прошлого была похоже на избавление от вины на самого себя.

— Что означает это твоё «понятно»? — опередил отец сына.

— То, что не удалось отыскать концы.

— Не удалось, говоришь, — Николай Владимирович улыбнулся так, как могут улыбаться только те, у кого противостояние чему-либо означает противостояние самому себе. — Ошибаешься сынок. Мы, Богдановы, тоже, знаешь ли не пальцем деланные, а потому фамилией своей гордимся не меньше, чем Соколовы.

С этими словами Николай Владимирович, вынув из кармана фотографию, протянул Илье.

— На вот. Полюбуйся.

Богданов, глянув на снимок, не сразу понял, что изображён на нём Краснов. За двадцать пять лет полковник сильно изменился, однако не узнать его было невозможно. Всё тот же предельно сдержанный, в какой-то мере даже надменный взгляд, плотно сжатые губы, ямочка на подбородке.

Как только до Ильи дошло то, что поначалу ошеломило, изумлению не было предела.

— Так это же Краснов, полковник внешней разведки.

— Какой ещё Краснов? Это Гришин, полковник ФСБ.

— Гришин?

— Да. Гришин Сергей Фёдорович.

Перед глазами Ильи предстала первая встреча с Красновым. Постоянное массирование мизинца на правой руке, будто тот мешал.

«Так человек мог спрятать неправильно сросшийся палец, чтобы не дать мне зафиксировать в памяти как особую примету».

Мысль настолько ошеломила Богданова, что тот сам того не ведая, произнёс: «Как я мог забыть?»

— Ты это о чём? — следя за тем, как меняется взгляд сына, Богданов — старший почувствовал, как тревога начинает вгрызаться в сознание.

— О мизинце. О чём же ещё.

Взяв из рук Ильи снимок, Николай Владимирович ещё раз внимательным образом изучил его.

— Я так долго искал этого человека. Уже начал бояться, что никогда не найду. Гришин являлся ниточкой к раскрытию убийства Александра Ивановича.

— И где ты его нашёл?

— Не поверишь. В кабинете того главного начальника КГБ, которому я периодически приносил написанные мною статьи. Для чего ему понадобилось присутствовать при нашем с генералом разговоре, остаётся загадкой. По крайней мере для меня. За всё время встречи Гришин не проронил ни единого слова, сидел и слушал, время от времени кидая в мою сторону изучающие взгляды. Поначалу меня это нервировало. Стоило же поймать взглядом кривой мизинец, как всё сразу встало на свои места. Захотелось ещё раз взглянуть, чтобы удостовериться.

— И что ты сделал?

— Когда пришло время прощаться, я должен был протянуть новому знакомому правую руку. Тот, желая сохранить примету в тайне, протянет левую. Просчитав, я поменял руку, вместо правой протянул левую. Гришину ничего не оставалось, как сделать то же самое.

— А дальше?

— Расстались, как ни в чём ни бывало.

— И после этого больше не виделись?

— Напротив. Сергей Фёдорович стал меня опекать. Помогал, чем мог. Статью не принимают, он- тут как тут. Встречу организовать с учёным или политическим лидером? Ради Бога.

— И ничего не просил взамен?

— Ещё как просил. Даже требовал. Спустя какое-то время и того хуже, начал угрожать. Тихим, не пугающим, не раздражающим, при этом пробирающим до костей голосом, типа не найдём документы, обоим будет кранты, меня выгонят из газеты, его — из органов.

— А ты что?

— Ничего. Не знаю мол, куда Соколов мог спрятать архив. Может, сжёг, может, жене отдал?

— А он?

— Не отдавал, говорит, Александр Иванович, жене никаких бумаг, это я точно знаю.

Пробежавшись по эпизодам встреч с Элизабет, Илья не смог вспомнить, чтобы француженка упоминала фамилию Краснова или Гришина. Посему выходило, что между ними не было ничего, что могло объединять или противостоять друг другу.

— Интересно знать, откуда у полковника ФСБ такая уверенность?

— Не знаю.

Николай Владимирович, взяв со стола фотографию, какое-то время вглядывался в глаза изображённого на снимке человека, при этом, не проявляя никаких эмоций.

И только спустя минуту, изменившись в лице, произнёс: «И как только земля таких носит?»

— Носит, — подчеркнул Илья, — И не таких. На земле места много, хватает и тем, и другим.

— В том- то и дело, что много, когда по жизненной справедливости тем, у кого душонка замарана, не должно быть места ни на земле, ни на небе.

Вникнув в суть произнесённых отцом слов, Илья представил, что на земле нет сволочей. Выглядело забавно.

— Уметь бы распознавать.

— То- то и оно, что не распознаешь. Подлость она ведь, как плесень, разрастается мгновенно, глазом не успеешь моргнуть, как находишься под её воздействием.

Вернув фотографию Илье, Николай Владимирович задумался: «Если Гришин решил взять в оборот Илью, значит, ещё не потерял надежды отыскать архив.

С другой стороны, не учесть, что сын захочет поделиться с отцом, полковник не мог, не в его правилах упускать то, что само идёт в руки. Подтолкнул Илью к поездке в Никольское. Зачем? Чтобы отец открыл тайну сыну? Резонно. Илья — парень молодой, опыта жизни никакого, такого колоть — одно удовольствие».

— Слушай, папа! — вынужден был нарушить размышления отца Илья. — Почему ты ничего не говоришь о просьбе, о которой упоминает в письме Соколов?

— Просьба? — отведя взгляд в сторону, Богданов — старший пожал плечами. — Ничего существенного, поддержать супругу, помочь переоформить бумаги на машину, квартиру. Александр Иванович знал, случить что, Катрин дня в России не пробудет.

— И как поддержал?

— Ещё бы! — усмешка Богданова — старшего излучала сарказм. — Из реанимации на белом коне, с шашкой наголо.

Взглянув на часы, Николай Владимирович вздохнул так, словно сожалел, что отведённое для разговоров время подошло к концу.

Следовало идти спать. На кухне томилась в ожидании мать, она не ложилась, пока не смерит мужу давление и не проконтролирует приём лекарств. Даже сегодня, в столь нетрадиционный для деревенской жизни день, когда был нарушен распорядок, а вместе с ним и режим, она как истинный блюститель и того, и другого должна была дождаться окончания разговора отца с сыном. После чего призвав на помощь авторитет хозяйки дома, потребовать полного ей подчинения.

— Притомились ребята, ни тебе сигаретного дыма, ни светящихся огоньков, — проговорил Богданов — старший, вглядываясь в ночную мглу.

— А ты как хотел? Какие — никакие, а всё — таки люди.

— В том- то и дело, что никакие. Знать бы ещё, чьи? Хотя думаю…

Повисшая на выдохе пауза, заставила Илью сосредоточиться на смысле не произнесённых отцом слов.

— Думаешь, люди Гришина?

— Чьи же ещё?

И вновь в который раз за последние несколько часов в памяти Ильи всплыла первая встреча с Красновым. Сознание настолько чётко начало выдавать информацию, будто разговор состоялся несколько часов назад. Слова, интонация и даже попытка не дать обратить внимание на неправильно сросшийся мизинец представлялись как отдельно выделенные кинокадры.

Конечно, после всего увиденного и того, что поведал отец, Богданов, обязан был сопоставить факты. Череда выводов и ошеломляющая по своему смыслу догадка не заставили себя ждать.

«А что, если договорённость Рученкова с вором в законе по кличке Граф- выдумка? Если быть более точным — задумка Гришина как часть общего плана? Руча, конечно, сволочь, спора нет, но, чтобы майор ФСБ пошёл на сговор с криминалом, это слишком. Гришин, изучая моё досье, обнаружил знакомую фамилию, что стало поводом для возникновения идеи, чтобы столкнуть нас с Виктором лбами. Если так, то те, что прячутся в «Мерседесе», люди Гришина.

— Надо же какая мразь. Обложил так, что не вдохнуть, обложил по полной программе.

В пылу дошедших до сознания догадок Илья не заметил, как последнюю важную для него мысль он выразил вслух.

— Про кого это ты так? — со свойственной журналисту хваткой вцепился в слова сына Николай Владимирович.

— Про Краснова, который с недавнего времени стал Гришиным.

Зрачки глаз Богданова — старшего сузились, сделав того похожим на готовящегося к броску хищника.

— Гришиным говоришь?

Поняв, что отступать некуда, Илья вынужден был рассказать всё, что произошло с ним по прилёте из Петербурга в Москву. И если до этого в разговоре фамилия Краснова звучала исключительно в ракурсе происходящих с Александром Ивановичем, а затем и с Богдановым — старшим событий, то сейчас всё увязывалось в единый клубок. Рученков, «Мерседес» с номерами 111, инцидент в кафе, похищение Ильи, допрос в лесу. Все нити тянулись к полковнику.

— Чего же ты раньше молчал? — произнёс Николай Владимирович, глядя на Илью так, будто всё, о чём говорили до этого, было сущим пустяком.

— Волновать не хотел. Сердце же.

— Сердце, говоришь? Ну — ну. А я-то думаю, что это оно у меня так стонет. Чувствовало, наверное, что что-то не так.

— Не пойму, ты рад что ли? — заметив, насколько естественно заискрилось в глазах родителя лукавство, произнёс Илья.

— Рад, не рад, но мысля кое — какая имеется. Представившись сотрудником внешней разведки, полковник меняет тему. Переключившись на Рученкова, грузит тебя настолько, что ты не знаешь, кому верить, самому себе или дяде с полковничьими погонами на плечах. Почувствовав, насколько плотно голова твоя заполнилась сомнениями, Гришин предлагает помощь, причём не от себя лично, а от имени государства.

— И я как законопослушный гражданин пошёл у него на поводу?

— Пошёл, но не дошёл. В Никольское Гришин отправил тебя не для того, чтобы сын повидался с родителями. Это ход. Выражаясь языком шахмат, пожертвовав коня, полковник намеревается протащить пешку в ферзи.

— Конь это я?

— Да.

— А кто пешка?

— Сам Гришин. Манера у человека такая — отсиживаться в тени, чтобы потом одни махом шагнуть в ферзи. Ходом этим стало твоё появление в Никольском. Полковник всё рассчитал: и то, что встреча будет желанной, и то, что сядут мужики за стол, опрокинут по рюмашке, сын расскажет отцу про тайник, про француженку, и, конечно же, про разведчика Краснова, который вызвался помочь и который требует, чтобы Илья впредь во всём слушался только его. Родитель раскиснет, шутка ли, сын пошёл по стопам отца. Поведает отпрыску про связь с Соколовым, про секретные документы, про то, как тот завещал заныкать бумаги куда подальше.

Вникая в рассуждения родителя, Илья не переставал удивляться: «Насколько мудры и дальновидны Гришин и отец. Один придумал план. Другой просчитал его от первого до последнего слова. Всё так и было: стол, рюмашки, разговор».

— Но ведь ты уже давал понять, что бумаг Соколова у тебя нет? — старясь быть последовательным как в рассуждениях, так и в словах, произнёс в унисон рассуждениям отца Илья.

— Давал. Но судя по тому, какую активность проявляет полковник, шакал не поверил. Зарылся, мертвяком прикинулся. Мол, хрен с вами, не хотите отдавать, не надо. Главное узнать, где спрятан архив.

— Да, — задумавшись, проговорил Илья так, словно разговаривал не с отцом, а с самим собой. — Наверное, ты прав.

— Не сомневайся, точно прав. Главная опасность для Гришина таится в том, чтобы бумагами Соколова не завладел Лемье?

— Элизабет как дочь имеет полное право унаследовать то, что принадлежало отцу.

— Я не Элизабет имел в виду.

— Тогда кого?

— Отчима.

Сунув руку в карман, Николай Владимирович вынул носовой платок, промокнул выступившие на лбу капельки пота.

— Чего это я тебя, батя, не пойму, — насторожённо реагируя на то, как отец готовится к продолжению разговора, проговорил Илья. — То ты поднимаешь тему архива, то вдруг вспоминаешь Гришина, который на поиски бумаг Соколовых угробил половину жизни. Теперь до Лемье добрался. Ты уж определись, или введёшь меня в курс дела окончательно, или …

— Или что? — не дал договорить Николай Владимирович.

— Или мы подводим черту, после чего каждый останется при своём мнении.

Категоричность постановки вопроса со стороны Ильи не выглядела как ультиматум. Да и было ли кому предъявлять? Отцу? До этого Богданов пока ещё не дошёл. Илья чувствовал, отец что-то знает, но при этом не желает раскрываться до конца. Необходимость категоричности (продолжать разговор или подводить черту) должна была заставить отца отреагировать на дерзость сына.

И тот отреагировал по-своему, не так, как ожидал Илья.

Выйдя из-за стола, Николай Владимирович в очередной раз подошёл к окну и, глянув в чернеющую за стеклом темноту, произнёс:

— Или- или говоришь?!

— Или- или, — почувствовав, что настрой отца стал более принципиальным, произнёс Илья.

— А не боишься, что придётся пройти путь, в котором опасностей больше, чем трудностей, при этом благодарности не будет никакой?

— Зато совесть будет чиста.

— Да, уж, — улыбнулся Николай Владимирович. — Чего-чего, а чистоты совести испытаешь с лихвой.

Он собрался было что-то добавить и, судя по тому, насколько решительными выглядели движения рук, головы, плеч, что-то очень важное, как вдруг стук в дверь заставил главу семейства застыть в позе приготовившегося к произнесению речи оратора.

Появление в комнате матери было похоже на дуновение ветра судьбы. Тёплый, незатейливый, скорее умиротворяющий, чем решительный он в мгновение ока подчинил себе как обстановку, так и внутреннее содержание близких друг другу людей.

— Ты лекарство принял?

— Принял, — с ноткой благодарности за заботу произнёс в ответ Богданов — старший.

— И как?

— Нормально.

— Давление не поднялось?

— Вроде нет. Прыгнуло и опять в норму.

— Всё из-за ваших разговоров. Четверть третьего, а вы всё никак не угомонитесь.

Отец и сын, как по команде, повернули головы в сторону часов.

— Закругляйтесь. Завтра договорите.

Подчиняясь воли хозяйки, Богдановы и обменявшись взглядами, вынуждены были согласиться с тем, что мать права.

Говорить можно было долго, возможно, и час, и два, слишком серьёзной выглядела тема, да и вопросов оставалось невыясненными столько, что дай Бог, чтобы хватило ночи.

— Мать права, — подвёл черту Николай Владимирович, — разговоры никуда не денутся. Здоровье одно, к тому же не железное. Да и чего греха таить, обоим есть над чем подумать.

Глянув на сына глазами гипнотизёра, Николай Владимирович добавил:

— Если, конечно, не исчезнет желание.

Глава 12

Повезло, так повезло

Как пролетел остаток ночи, Илья не помнил. Пребывая в состоянии, сравнимым с невесомостью, при котором мысли и те казались чужими, не так просто совладать с ситуацией, в которой вопросов больше, чем ответов. Столько всего навалилось, что разобраться, сложить по порядку представлялось делом безнадёжным, не говоря уже о поисках вариантов, за которые можно было зацепиться. Виной тому были образовавшиеся в истории с Соколовым дыры, одной из которых стал намёк отца на причастность к исчезновению документов Фредерика Лемье. Вопрос этот бил Илью, что называется, не в бровь, а в глаз не потому, что не было ответа, которого не могло быть по определению. Причина состояла в несоответствие фактов, которые порождали сомнения: «Всё ли подчинено истине? Не напутал ли чего отец?»

Только так можно было объяснить путаницу мыслей, сквозь призму которых проглядывалось участие миллионера из Франции в делах падчерицы, чему подтверждением служили слова Элизабет: «Он не только не мешает, наоборот, помогает».

Так совпало, что воспоминания о разговоре с Красновым, который чудодейственным образом превратился в Гришина, всплыли в памяти в тот момент, когда первые солнечные лучи озарили кромку горизонта, придав ему вид рыжеватой полоски, отделяющей небо от земли.

Глядя на то, как восход обретает форму сначала полукруга, затем шара, Илья подумал: «Рождается новый день! Я же топчусь в прошлом. Что это? Надежда на то, что жизнь сама расставит всё по своим местам? Нет. Надеяться следует только на себя, в частности на способность рассуждать трезво.

Наш последний разговор с Гришиным? Что больше всего меня удивило?

Версия полковника относительно Жака. Точно! Гришин сказал, что Жак прибыл в Россию по воле тех, кому француз задолжал денег.

На самом деле в Россию отправил Жака отец для того, чтобы тот проследил за действиями Элизабет».

Догадка обожгла мозг настолько, что Илья тут же забыл про сон и про то, что уже утро.

«Так и есть. Лемье узнаёт от жены, а возможно, и от самой Элизабет об исчезнувших документах. Навести справки по поводу значимости архива не составило труда. И тогда миллионер, признающий в этой жизни только деньги, принимает решение организовать поиски реликвий Соколовых. Для этого отправляет в Россию сына, наняв в качестве охранника бывшего десантника, майора в отставке Дмитрия Кузнецова. В обязанности и того, и другого входит осуществление контроля за действиями Элизабет».

Уверенность в том, путь рассуждений проложен правильно, не замедлило вознаградить сознание спокойствием, которого не хватало и которое оказалось очень даже кстати. Усталость физическая и моральная в мгновение ока сковала тело, заключив его в объятия истомы. Руки, ноги налились тяжестью, которую было приятно ощущать, и которая совсем скоро добралась до век, а ещё через мгновение и до мыслей.

Последнее, о чём успел подумать Илья, был дом, родители, их забота друг о друге и где он, Илья Богданов, есть связующее звено.

День реальностей наступил, когда за окном уже вовсю кипела жизнь.

Первым о том, что грядущий день обещает быть наполненным впечатлениями, напомнил запах оладий.

Открыв глаза, первое, что представил Илья, накрытый белой скатертью стол, посреди которого наполненное пышками блюдо. В вазочках вишнёвое варенье, сметана, мёд и, конечно же, растопленное на огне масло. Чай, настоянный на смородиновом листе, тонко нарезанный лимон шли как дополнение, без чего оладьи не являлись настолько значимым продуктом, каким привык их видеть Илья.

Потянувшись, Богданов пересел на край кровати.

Дверь скрипнула.

На пороге возникла фигура отца.

— Проснулся? Приводи себя в порядок и к столу. Мать заждалась.

Глянув на часы, Илья изумился: «Десятый час?! Так долго валяться в постели!»

Самобичевание было остановлено воспоминаниями ушедшей в прошлое ночи.

«Было около трёх, когда уснул. Аргумент обоснованный. Можно было позволить себе поваляться ещё».

Как Илья и представлял, на кухне всё соответствовало тому, что полчаса назад подарило воображение.

— А друзья- то твои вышколенные. Полчаса наблюдаю. Ни намёка на то, что в машине кто-то есть, — глянув на вошедшего в кухню сына, произнёс Николай Владимирович.

— Может, их там уже нет?

— Как это нет? Дым из выхлопной трубы вьётся, машина работает, а коли работает, внутри должен кто-то быть.

— Бог с ними, есть так есть.

— Может, им оладушек отнести, чаю в термосе?

Непосредственность матери на фоне обмена мнениями мужчин выглядела настолько непосредственной, что и тот, и другой, глянув в сторону хранительницы очага, расхохотались.

— Ты, Вера, их ещё в дом пригласи, — произнёс Богданов — старший.

— Ага, — поддержал отца Илья. — Накорми, спать уложи. Они только благодарны будут.

Завтрак продолжался в обстановке полной раскрепощённости, как в старые добрые времена, когда были живы дед с бабушкой. Тогда любое застолье было похоже на семейный совет, во время которого наряду с шутками и прибаутками решались вопросы далеко не прозаичного характера.

Мать ожила и как-то сразу помолодела.

Отец, пряча улыбку, повеселел глазами. Он вообще пребывал в приподнятом настроении, что в последнее время считалось большой редкостью.

Приезд Ильи словно разбудил в родителе любовь к жизни, и всё это после бессонной ночи, дёргающих за нервы разговоров и расставаний. Но отец так и не сказал сыну окончательного слова.

Почему отец повёл себя так, Илья понять не мог, но мог догадываться.

С другой стороны догадки несли двоякий смысл: «Решил не возвращаться к разговору об архиве? Или, наоборот, готовил сюрприз.

Как бы то ни было, испытать превратности судьбы придётся. И как мне думается, нисколько не меньше, какие в своё время испытал отец. Вот только тому пришлось воевать одному. Мне же, ощущая поддержку со стороны родителей, предстоит не просто карабкаться в гору, шагать с грузом ответственности перед Элизабет, перед отцом, перед «лучом смерти», да и перед самим собой тоже».

— Ну что приём трапезы подошёл к концу? — чуть громче, чем обычно произнёс Николай Владимирович, давая понять, что пришло время перейти к делам более важным.

— В общем-то да, — принимая предложение, вытер салфеткой губы Илья.

— В таком случае говори спасибо и пошли.

— Куда?

— В кабинет. Кино будем смотреть.

— Кино?

Илья недоумённо глянул на мать.

— Иди, сынок. Иди.

Было видно, как руки, теребя передник, не могли дождаться возможности перекрестить сына.

В кабинете было темно и прохладно.

Отец не любил ни жары, ни дневного света. От всего этого он уставал, в то время, когда свет настольной лампы придавал спокойствие, что нередко перерастало во вдохновение.

— Проходи, садись.

Указывая на кресло, Николай Владимирович вёл себя так, что нетрудно было догадаться, что Илью ждёт нечто необычное.

— Про что кино? — попытался опередить события Богданов — младший.

— Про прошлое и будущее.

Заняв место в кресле, Илья только сейчас увидел висевший напротив кинопроектора экран.

Николай Владимирович, достав из нижнего ящика стола плёнку, приступил к зарядке той в аппарат. Потому, как он ловко обращался с кинопроектором, Илья сделал вывод, что кино родитель крутил не раз и не два.

Закончив с подготовкой, Богданов — старший не стал спешить с показом фильма. Мало того, установив стул напротив сына, сел так, словно намеревался приступить к допросу.

— Прошедшей ночью ты выдвинул мне ультиматум. Я подумал и решил его не принимать. И это притом, что ты прав.

— В таком случае хотелось бы знать причину.

— Причина в том, что я хочу избавить тебя от совершения ошибок, которые когда-то допустил сам. Если судьба посчитала долгом соединить жизненные пути отца и сына, почему бы не поспособствовать тебе в преодолении трудностей, тем более что цели и задачи у нас одни. Разница в способах их достижения. Но это уже прерогатива времени.

Расправив плечи, Николай Владимирович, задержав дыхание, протяжно выдохнул. Он всегда так делал, когда возникала необходимость усмирить не в меру разволновавшееся сердце.

— Фильм этот мне передал Александр Иванович в день нашей последней встречи. Материал, что заснят на плёнку, состоит из двух частей. Первая — секретная. А именно на ней засняты кадры испытания «Луча смерти», того самого, что изобрёл Никола Тесла, модернизировал Иван Соколов, а до опытного образца довёл сын Соколова, Александр. Все те, кто был причастен к данному изобретению когда-либо, считают, что плёнка исчезла вместе с документами.

— И Гришин тоже?

— О нём поговорим позже.

Николай Владимирович, поднявшись, подошёл к кинопроектору.

Через минуту экран озарился белым светом, замелькали фигуры людей. Одетые в белые комбинезоны, со странными бахилами на ногах, в масках и очках они больше всего напоминали инопланетян из фильмов шестидесятых, чем учёных из девяностых.

Всё, что делали странные существа, было похоже на подготовку к чрезвычайно значимому по своим масштабам эксперименту.

Это первое, что ощутил, глядя на экран, Илья. И тому было объяснение, суета, серьёзность во взглядах, атмосфера всеобщего волнения говорили сами за себя, притом, что фильм не был озвучен. Действия людей в комбинезонах и больше ничего: ни комментариев, ни слов, ни звуков работающих механизмов.

Помещение, в котором готовился эксперимент, представлял собой огромных размеров ангар, в центре которого была установлена гигантская штуковина, по конфигурации напоминающая то ли трансформатор, то ли генератор, то ли ещё какое чудище, способное вырабатывать высочайшей силы напряжение. Окружённая разного рода приборами, а также окутанная проводами машина эта не столько внушала уважение, сколько пугала величием.

Ощущение растерянности, а также непонимание происходящего начали въедаться в сознание Богданова, как вдруг экран погас, чтобы через пару секунд озариться светом вновь, но уже с абсолютно иной картинкой.

На этот раз действия происходили на открытом пространстве, которые и действиями- то назвать было нельзя. Те же люди в бахилах, очках и масках, три — четыре правительственных машины, человек двадцать народу возле них. Всё это разительно отличалось от первых кадров. Основными действующими лицами являлись не учёные в белых комбинезонах, а важные дядьки в шляпах мышиного цвета и длиннющих до ботинок плащах. По всей видимости, это были члены государственной комиссии, иначе оператору не было смысла отмерять им столько метров плёнки.

Замысел фильма Илья понял, когда на экране возникло огромное, похожее на ретрансляционную башню сооружение, метров в сто высотой с напоминающей гриб верхушкой, шляпа которого была увенчана медной тарелкой диаметром в пятнадцать, а то и двадцать метров.

Возникший за кадром голос пояснил, что сооружение это есть точная копия знаменитых, когда-то башен «Wardenelyffe», с помощью которых Никола Тесла передавал высочайшей силы разряды энергии на расстояния, превышающие тысячи километров.

— Смотри, — раздался над ухом голос отца.

И Илья совершенно отчётливо почувствовал, как сжавшаяся внутри пружина издала первый стон.

Появившееся на экране лицо в очках поначалу озадачило Богданова, но уже через мгновение Илья начал осознавать, что это то был никто иной, как Соколов.

Внутри всё похолодело. Сердце забилось так, будто собиралось выскочить наружу.

Глядя в объектив кинокамеры, учёный нахмурился, будто потеряв мысль, пытался сосредоточиться. И тут же, подобрев глазами, заговорил так, словно выступал перед студентами в забитой до отказа аудитории.

— Прежде, чем перейти к обсуждению представленного вашему вниманию проекта, мне бы хотелось обратиться к временам царствования на троне электричества гения науки, человека из будущего, Николы Тесла.

На экране появилась одна фотография знаменитого физика, затем другая. Всего таковых было шесть.

После чего Соколов продолжил.

— Не будем касаться всех изобретений Теслы, которых насчитывается так много, что для детального обсуждения пришлось бы потратить неделю, а то и две.

Задача фильма — довести до сознания тех, кому выпадет честь увидеть данный материал, суть главного достижения учёного, который тот называл не иначе, как «луч смерти».

Что это?

Энергия в виде луча света, по мощности сравнимая с миллиардом тон тротила. Вступив во взаимодействие с токами атмосферы, луч, отразившись, попадает в противоположное место от точки возникновения. Противоположное место означает в другой части планеты. Разрушения после такого попадания колоссальные, о чём говорят люди, побывавшие на месте падения Тунгусского метеорита. Тысячи километров сожженной тайги. Всё живое: деревья, звери, птицы- были уничтожены в считанные часы. И это притом, что никакого метеорита не было и в помине. Были испытания резонансного передатчика, установленного на башнях «Wardenelyffe» в одном из штатов США.

А теперь представьте не пять, а сто таких башен, смонтированных так, что при расчёте каждого направленного в небо луча попадание будет наноситься точно в указанное место.

Полная и безоговорочная власть над миром, только так можно назвать изобретённое Николой Теслой оружие, что в полной мере отражает данное ему журналистами прозвище.

Лицо Соколова замерло, оставаясь пребывать в зафиксированном сознанием Ильи величии.

Убеждённым, что удивить его будет крайне трудно, Илья после того, как погас экран, с минуту сидел, глядя в одну точку, не проявляя ничего, что могло выдать бурю зародившихся внутри эмоций.

Николай Владимирович, понимая состояние сына, не торопил с расспросами.

Ждал, когда Илья спросит, почему прекратился показ. Оттого, как прозвучит вопрос, отец надеялся определить, готов ли сын воспринимать ситуацию дальше.

Илья же задал вопрос совсем не тот, что ожидал отец.

— Что стало с «лучом смерти»?

— Об этом ты узнаешь, досмотрев материал до конца.

Кинопроектор загудел, экран ожил.

На этот раз съёмка происходила в домашнем кабинете Александра Ивановича, на что указывала обстановка и то, как держался учёный.

Позднее Илья понял, что Соколов снимал себя сам, закрепив камеру на штативе.

На протяжении минуты Александр Иванович, сидя в кресле, смотрел в сторону направленного на него объектива. Готовясь сказать нечто важное, вёл себя так, словно не знал с чего начать. И только когда пауза достигла максимального напряжения, Соколов, улыбнувшись, произнёс: «Ещё раз здравствуй, Николай! Эту часть фильма я снял специально для тебя, чтобы через речь, глаза, внутренние переживания дать возможность познать то, чего нельзя отразить на бумаге.

Сегодня стало известно, зачем и кому понадобилось устраивать на меня охоту. Сказать честно, новость эта меня ошеломила. Ты даже представить себе не можешь, настолько всё противоречиво по отношению к такому всемогущему понятию, как логика. Оказывается, на протяжении восьми лет я представлял собой опасность не как учёный и даже не как хранитель тайны документов Николы Теслы, а как личность. Настолько это чудовищно и невообразимо, что у меня нет слов для передачи эмоций, что я испытал в момент прозрения и продолжаю испытывать до сих пор. Гром среди ясного неба, по-другому не назовёшь.

Как выяснилось, всеми своими проблемами я обязан знакомому мне исключительно только по фотографиям бывшему жениху моей жены, Фредерику Лемье. Тому самому Лемье, который был обручён с Катрин.

Планы семейства рухнули в один день. Катрин пожелала уехать в Москву, что не могло не сказаться на моральном состоянии Фредерика, который любил Катрин и был уверен, что та любит его.

Идею разрушить брак теперь уже бывшей невесты с каким-то там Соколовым Лемье начал превращать в жизнь сразу же после отъезда Катрин в Москву, для чего был нанят человек, имеющий дипломатический паспорт. Первое, что сделал тот, начал наводить контакты с людьми, имеющими выход на высокие чины в МВД.

Физическое устранение обидчика в планы не входило. Проучить, а лучше покалечить так, чтобы я не мог претендовать на роль мужа.

Всё поменялось, когда Лемье узнал о том, что я принадлежу к числу учёных, которые работают под грифом особой секретности. Жажда мести начала перерастать в интерес, и Фредерик отдал команду отслеживать всё, что касалось меня как физика, имеющего доступ к секретным разработкам.

К тому времени мы прожили с Катрин полтора года. Ещё через месяц мне было сообщено, что у нас будет ребёнок.

Казалось бы, факт этот должен был усмирить гнев Лемье. Не тут-то было. Наряду с ненавистью начала произрастать зависть, ведь я был преуспевающий учёный, занимающий высокое положение в обществе, с мнением которого считаются не только в Европе, но и за океаном, красавица- жена, а теперь ещё и ребёнок.

Одним словом, Лемье решил подвести черту.

Не знаю, как нанятые им люди намеревались поступить, застрелить, утопить, или проломить череп, но то, что отсчёт жизни моей пошёл на дни, я абсолютно уверен.

Покончить со мной должны были задолго до того, как я узнал причину моих бед. И покончили бы, если бы судьба не преподнесла Лемье очередной сюрприз. Имеется в виду история, связанная с документами отца.

У француза как у человека, привыкшего относиться ко всему с позиции выгоды, не могла не возникнуть мысль по поводу объединения личных целей с поисками архива.

Что будет, если меня и вправду убьют? Кому достанется то, что на протяжении не одного десятка лет хранилось в тайне? Ответ очевиден — супруге.»

Произнеся, Соколов будто растворился в воспоминаниях. Настолько взгляд выглядел опустошённым, что, казалось, продолжить повествование человек не в состоянии ни морально, ни физически.

Так оно и было бы, не обладай Александр Иванович колоссальной силой воли. Минуты не прошло, как глаза ожили, взгляд наполнился смыслом, что не могло не отразиться на продолжении рассказа, который начался с вопроса.

— Откуда мне о всём этом известно? Правильнее будет сказать от кого.

Мой старый знакомый, которого я отличаю от других людей по сломанному мизинцу на правой руке.

Стоило увидеть, как сразу захотелось спустить человека этого с лестницы. Но вспомнив про охрану, подумал: «Если с такой лёгкостью преодолевает препятствия, значит, обладает соответствующими тому возможностями».

И я не ошибся. Посетивший меня гость оказался представителем комитета государственной безопасности, что было подтверждено удостоверением с фотографией.

Расположившись в кресле, не стал утруждать себя рассуждениями и уговорами, улыбнулся по-звериному, после чего ещё более по- звериному произнёс: «Знаете, что обречены?»

Я сказал: «Догадываюсь».

Тогда он спросил: «А знаете почему? И тут же, не дожидаясь ответа, заявил не то, о чём думал я».

Каким образом Лемье вышел на гостя, КГБэшник не только не признался, но и каждый раз, когда я спрашивал об этом, уходил от ответа. Делал он настолько виртуозно, что я подумал, а не действует ли человек этот тайком от руководства? Занимаясь поиском исчезнувших документов, он мог самостоятельно выйти на Лемье.

Так оно и было.

Сговор нашёл понимание обеих сторон. Одному предоставлялась возможность обогатиться, другому — поквитаться с тем, кто отнял любовь. Оставалось отыскать бумаги, и жизнь открывала перспективы, о которых человек не мог и мечтать.

После того, как исповедь гостя подошла к концу, мне было предложено добровольно передать архив, за что КГБэшник обещал повлиять на Лемье. Тот должен был отказаться от идеи мести. Что за это было обещано французу, сказать трудно. Но я так думаю, нанятым Лемье людям, никто не должен был помешать совершить задуманное.

Поняв это, я попытался достучаться до сознания человека, сидевшего передо мной, заявив, что сообщу кому следует. На что тот расхохотался так, что мне стало не по себе.

Сообщай, говорит. Поверят мне, а не тебе. А если ты и дальше будешь упорствовать, доложу руководству, что ты связался с французской разведкой с целью продать архив. Лемье подтвердит. Тот готов подтвердить, что угодно, лишь бы уничтожить тебя как можно скорее. Так что выбирай: или ты живёшь, как жил, занимаешься любимым делом, воспитываешь дочь, ездишь на разные там симпозиумы, или сгниёшь в тюрьме. Также не забудь подумать о том, как сложится жизнь жены и дочери. Думаешь, им позволят выехать во Францию? В лучшем случае в Сибирь, а то и того хуже, девочку отдадут в интернат, супругу вслед за мужем по этапу.

То была последняя, переполняющая терпение капля. Я предложил гостю покинуть дом.

Он ушёл. Уходя, оставил телефон на случай, если я передумаю.

Но я не передумал.

Мало того, закончив съёмку, решил поехать в главное управление КГБ. Позвонил кому следует, попросил о встрече с главным начальником. Через два часа должен быть на Лубянке.

Экран погас. На этот раз окончательно.

Минуты полторы Илья и отец сидели молча.

После чего, не поворачиваясь лицом к отцу, Богданов — младший спросил: «Александр Иванович был в КГБ?»

— Думаю, был. — произнёс Николай Владимирович. — Я, когда на ноги встал, наведался к покровителю. Тот посоветовал о деле Соколова забыть.

— И ты забыл?

— Нет. Пытался выяснить, был ли Соколов в главном управлении. Напрасно. Никто ничего не знал или не хотели говорить.

— А как Соколов передал плёнку?

— Не поверишь. По почте бандеролью.

— По почте? — Илья чуть не расхохотался. — Поверить не то, что трудно, в голове не укладывается.

И опять с минуту сидели молча.

Каждый думал о своём в то время, когда оба думали об одном и том же.

— По поводу супруги Александра Ивановича?! Ты не думал, что ей было бы интересно посмотреть фильм? — почувствовав, что пауза затягивается, решил продолжить разговор Богданов — младший.

— Думал. И даже предпринимал кое-какие шаги. В проходящие дни культуры нашей страны во Франции я был приглашён в составе делегации на приём в министерство культуры, где присутствовала Катрин. В то время она занимала пост советника президента. Тогда нам удалось лишь перекинуться парой фраз, из которых стало ясно, что Катрин знала и про меня, и про нашу дружбу с Александром. Мало того, она сообщила мне, что супруг собирался познакомить нас, но по непонятным причинам откладывал, то ли занятость не позволяла, то ли ждал подходящего случая.

На следующий день Катрин сама позвонила в отель, назначила место встречи.

— В кафе?

— Приехала на машине. Покружили по Парижу, затем поехали за город. Тогда я впервые познал Францию, что называется, изнутри. Побывал в местах, где живут люди, которые делают Францию такой, какой та была сотни лет назад. Места не то, чтобы особенные, нет. Просто там жили обычные французы, которые в Париж наведываются по великим праздникам. Когда прощались, я спросил Катрин, почему решила показать мне обычную жизнь обычных людей?

Она сказала, что такой любил Францию Александр.

Не представляешь, насколько я был благодарен. Исполнилась мечта. Я хотел увидеть страну Дюма, Бальзака глазами французов, и я её увидел.

— О Соколове говорили?

— На протяжении всей поездки. Были моменты, когда возникало ощущение, будто Александр сидит на заднем сиденье, вслушивается в разговор.

— А про кино?

— Хотел, но не решился. Слишком тепло Катрин отзывалась о новой жизни, о муже, о его родителях, о том, как те относятся к Лизе. А ещё меня удержала её беременность.

— Выходит, что ты пожалел ее?

— А как бы ты поступил на моём месте? Неизвестно, как Катрин пережила бы известие о том, что Александра погубил Фредерик.

— А как же торжество справедливости?

— Придёт время, и она восторжествует. Ты сам покажешь фильм Элизабет. Пусть дочь решает, как быть. В конце концов это семейное дело.

— Возложенную на тебя ответственность решил переложить на чужие плечи?

— Во — первых, ты не чужой. Во — вторых, я всего лишь исполняю волю Александра. В письме, как и в фильме, не сказано про торжество справедливости. Желай Соколов мести, он так бы и сказал, что нужно отомстить. Вместо этого высказал желание, что кино должно быть передано дочери.

— Ну, хорошо, — вынужден был сдаться Илья. — Что касается виновника гибели Соколова, мы выяснили. Лемье организовал покушение. Рано или поздно, он за это ответит. Вопрос состоит в том, почему Фредерик помогает Элизабет?

— Ты не догадываешься?

— Надеется заполучить исчезнувшие документы?

— По-другому быть не может. Исчезнет тайник бесследно, и участь Фредерика предрешена. Гришин объявит всему миру, что Лемье организовал убийство известного русского учёного Соколова.

— Факт этот можно будет использовать в разоблачении обоих.

— При условии, что бумаги будут у нас.

— Хорошо, что напомнил, — как бы, между прочим, произнёс Илья. — Как в письме, так и в фильме проскакивает фраза: «Гость требует, чтобы я отдал документы ему. Я говорю, что не согласен».

Посему возникает вопрос. Ты ведь не просто так затронул тему архива, сообщив, что Тесла переправил бумаги в Сербию?

— Допустим.

— В таком случае вынужден просить раскрыть карты. Ты уже и так рассказал больше, чем хотел. Осталось поделиться главным.

— Вопрос тогда заключается только в том, как намерен поступить с этим главным ты?

— Что не передам бумаги ни Гришину, ни Лемье, в этом можешь не сомневаться.

— Ты не ответил.

Глядя пристально в глаза сына, Николай Владимирович ждал главного.

На протяжении более четверти века Богданов — старший жил моментом, когда сможет передать тайну учёных другому человеку. Неважно кому, главное, чтобы он был умён и честен как по отношению к себе, так и по отношению к хранителям данных секретов.

И такой день настал.

Сдерживая желание рассказать всё, Николай Владимирович испытывал неидентичное ощущению праздника чувство расставания с тем, что последние годы делало жизнь настолько значимой, что находил в себе силы лишать себя права на смерть.

Необходимо было понять, какие роятся в голове Ильи мысли в отношении судьбы архива? Как намерен тот распорядиться, передать ли документы их законной наследнице или оставить всё как есть?

Судя по тому, как вёл себя Илья, полным осмысливанием ситуации тот не располагал. Единственное, что Николай Владимирович видел, заглянув сыну в глаза, это желание быть причастным к судьбе Элизабет.

— Хорошо! — вздохнув так, будто освобождал душу от непомерно тяжёлого груза, проговорил Николай Владимирович. — Расскажу тебе, как распорядился бумагами Александр Иванович. Но прежде ты должен знать, как часть архива Николы Тесла попала к его отцу.

Выйдя из-за стола, Николай Владимирович, обойдя вокруг, занял место в кресле, напротив сына.

Словно певец перед исполнением невероятной сложной партии, вдохнув полной грудью, произнёс: «В предпоследний день пребывания Теслы в СССР, когда запланированные встречи подошли к концу, учёные уединились в кабинете Соколова, где провели без малого шесть часов. О чём говорили, что обсуждали, чем делились? Осталось тайной. На вопросы контролирующих встречу сотрудников НКВД Соколов заявил, что составляли план совместных действий, направленных на создание защитного щита от суперсекретного оружия, над которым в то время работали учёные третьего Рейха. В качестве доказательства был предъявлен ряд документов, в которых по пунктам был отражён этот самый план. На самом же деле речь шла о «луче смерти».

— А Александр Иванович знал, что обсуждали Тесла и отец?

— Откуда? Ему тогда было четыре года.

— Верно, — почесав затылок, улыбнулся Илья.

— Прошли годы, — продолжил рассказ Николай Владимирович. — Саша Соколов вырос. Закончил школу. Поступил в институт. Когда стало ясно, что будущее юноши предопределено, люди, что воспитали Сашу, вручили тому завещание отца. Я об этом уже рассказывал.

— Я помню.

— Так вот, когда Александр Иванович отыскал архив, кроме документов отца, он обнаружил часть бумаг Теслы. Всего таковых набралось несколько коробок. Разбирая документы, Александр Иванович обнаружил дневник отца, в котором не оказалось ничего, что могло пролить свет на их встречу с Теслой. Страницы, описывающие события тех дней, были вырваны и уничтожены.

— Уничтожены? Зачем?

— Затем, чтобы не скомпрометировать Теслу. Неизвестно, в чьи руки мог попасть дневник. Страна была охвачена эпидемией предательств, конечно, болезненный настрой общества не мог не сказаться на опасениях учёного.

— В дневнике было хоть что-то, что могло открыть глаза на то, как архив Теслы попал к Андрею Ивановичу?

— Было. За два месяца до кончины Теслы на имя учёного Соколова поступила телеграмма странного содержания.

Дословно текст звучал так: «Уважаемый коллега! Сегодня к стае любимых мною голубей прибился ещё один с весьма необычным окрасом. Нечто подобное я видел в России, и у себя на Родине, в Сербии. Расценив факт этот, как знак свыше, я понял, быть мне в следующей жизни птицей».

Что хотел сказать Тесла, говоря о голубях, не мог догадаться никто, кроме Соколова. Столь мудреным способом тот давал понять, что касающаяся «луча смерти» документация находится в доме родителей в Сербии и что Иван Андреевич в любой момент может забрать их. По всей видимости, договоренность о передаче документов была достигнута ещё в тридцать седьмом, когда Властелин вселенной приезжал в СССР. Тогда же была отработана и схема. На протяжении пяти лет Тесла думал о том, передавать Соколову архив или не передавать, и только предчувствие смерти заставило его принять столь непростое и в то же время решение, оправданное жизнью.

Выслушав отца, Илья вместо того, чтобы задуматься, произнёс: «Представляю, какие мучения пришлось пережить знаменитому физику, живя шесть лет в сплошных сомнениях».

— Интересно знать, какое решение принял бы ты, окажись на месте Теслы?

— Я?

Илья не то, чтобы опешил или растерялся, на доли секунды выпал из разговора, как это случается с людьми не в состоянии найти ответ на заданный им вопрос.

Дилемма казалась настолько неразрешимой, что Илье пришлось приложить усилие, чтобы заставить мозг начать работать в режиме отсутствия сентиментальности.

— Я бы даровал архиву жизнь, при этом постарался бы обезопасить человечество от посягательств на «луч смерти» тех, чья корысть не имеет ни совести, ни чести.

Похлопав сына по колену, Николай Владимирович дал понять, что ответ удовлетворил его полностью.

— Именно так Тесла и поступил, закодировав важные моменты кодом, который разработали вместе с Соколовым. Об этом было сказано в завещании.

Непонятно почему, но Илья вдруг ощутил прилив восторга.

— Представляю, каково было Александру Ивановичу, когда выяснилось, что его ждет испытание, куда более серьёзное, чем загадка деда.

— Да, это было не просто. Как рассказывал сам Соколов, на поиски шифра ушёл месяц испытаний, сопряженных с жесточайшими нервными перегрузками. Тем не менее Александр Иванович справился и с этой задачей, чему был невероятно рад.

— Подожди! — жестом остановил отца Илья. — Как Соколов мог расшифровать код, если тогда он ещё не был учёным? Что мог в двадцать три года понять юноша, читая труды Теслы?

— Что, верно, то, верно. Потребовалось десятилетие, прежде чем Александр Иванович смог дойти до сути документов, перешедших по наследству. Они-то и дали толчок выбору жизненного кредо. Познав неизведанное, молодой учёный не мыслил жизнь без того, что в своё время предопределило судьбу отца.

Принимая фразу как итоговую черту всего разговора, Илья представил, как удивится Элизабет, когда узнает, что ей предстоит пережить то же, что когда-то пережил отец.

— Я так понимаю, Александр Иванович в суть шифра тебя не посвятил?

— Нет, конечно. Во — первых, он не мог знать, в чьи руки попадут документы, когда не станет меня. Во — вторых, мне это было ни к чему, я ведь журналист, а не физик.

Пропустив смысл произнесённых отцом слов, Илья не сразу понял, что тот имел в виду, говоря: «Когда не станет меня».

И тут же, сообразив, ужаснулся.

«Четверть века ощущения величия от возложенной на него ответственности, столько опасений, что будет, если не справлюсь, не оправдаю надежд. Двадцать лет отец жил ожиданием этого дня. И что в итоге? Фраза: «Знать бы заранее, в чьи руки попадёт «Луч смерти», когда не станет меня»!

Жалость сдавило сердце так, что подступивший к горлу комок слёз не давал возможности дышать. Хотелось сказать что-то доброе.

— Поистине жизнь проста и сложна настолько, что не догадываешься, какой фортель выкинет через минуту, не говоря уже о днях, годах, десятилетиях.

— Куда более интересно понимать, что и мне, и тебе это нравится, — усмехнулся горькой улыбкой предсказателя Богданов — старший.

— Да. Цепляет так, что ни о чём другом думать не хочется.

Поднявшись с кресла, Николай Владимирович указал на дверь.

— Если всё так, как ты говоришь? Следуй за мной.

— Куда?

Подчиняясь приказу, Илья покинул кресло раньше, чем сделал первый шаг отец.

Предчувствие праздника щекотало нервы. Приходилось прикладывать усилия, чтобы, удержав эмоции, не позволять им вырываться наружу.

Наполненный требовательностью голос отца заставлял быть максимально сконцентрированным, отчего внутреннее напряжение было схоже с ожиданием фейерверка.

Отец и сын были возле двери, когда та распахнулась, заставив обоих отпрянуть назад.

Шагнув навстречу, Вера Ивановна вернула дверь на место, проделав с таким видом, будто боялась, что тот, кто находится за спиной, мог услышать.

— К нам гости.

Приложив палец к губам, Вера Ивановна повела головой в сторону окна.

— Кто? — переспросил Николай Владимирович.

— Не знаю. Машина прибыла двадцать минут назад. Остановилась рядом с «Мерседесом». Я хотела предупредить, но из неё никто не вышел. Подождала. Никого. Чего, думаю, беспокоить зря, вдруг не к нам. Сейчас же толпой вывалили.

— Да кто, они-то? — не выдержал Илья.

— Не знаю. Они и сейчас там.

Покосившись в сторону окна, Вера Ивановна спряталась за спину мужа.

Отец и сын, как по команде, бросились к окну. Выбрав наиболее удобные позиции, и тот, и другой, отодвинув в сторону часть штор, начали изучать обстановку.

На противоположной стороне улицы бок о бок стояли «Мерседес» и «Ауди».

Людей, о которых говорила мать, рядом не было.

Стоило Илье повернуть голову в сторону калитки, как тут же возглас удивления разорвал повисшую в комнате тишину.

— Ничего себе! Гришин пожаловал!

— Гришин?

Посмотрев в указанную сыном сторону, Николай Владимирович отпрянул вглубь комнаты. Схватив Илью за руку, дёрнул с такой силой, что тот вынужден был сделать несколько шагов, чтобы не споткнуться о собственные ноги.

Богданов — старший, не обращая внимания на удивлённый взгляд сына, взял под руки жену, проводил ту до двери.

— Гостей встреть, как положено. Подержи пару минут на пороге. Мне надо кое-что объяснить Илье.

Та, ни слова не говоря, тихо, подобно мыши, выскользнула из комнаты, не забыв прикрыть за собой дверь.

Наблюдая за действиями родителей, Илья не понимал, что происходит.

«Зачем отцу понадобилось просить мать, чтобы та, задержала гостей на крыльце»?

Ответ был дан через минуту.

Взяв сына за плечи, Николай Владимирович как следует тряхнул, словно только так мог заставить того очнуться.

— Слушай и запоминай. Всё, что я сейчас скажу, должно остаться только в твоем сознании. До определённого времени.

На пару секунд Николай Владимирович замер, прислушиваясь к гуляющим по дому звукам и не обнаружив ничего такого, что могло насторожить, перевёл взгляд на Илью

— В подвале дома находится комнатка, крохотная метр на метр. Вход через гараж. Спустишься в смотровую яму, на противоположной от лестницы стене увидишь стеллаж, на нём расставлена куча разных банок: из-под краски, лака и всякой дребедени. Стеллаж двигается. Уберёшь банки, отодвинешь в сторону стеллаж, увидишь дверь, стальную со встроенным кодовым замком. Цифр восемь. Даты рождения и смерти Александра Ивановича в обратном исчислении.

— Как это?

— Очень просто. На памятниках как даты написаны? Число, месяц, год. В коде те же цифры, только наоборот. Год, месяц, число, начиная с даты смерти, заканчивая датой рождения. На большее не хватило фантазии. Наберёшь код, дверь откроется. Затем будет ещё одна. Проделаешь то же, но уже с датами нашего деда. Если забыл, придётся вспомнить?

— Ты чего, батя?

— Ладно, — подобрел глазами Богданов — старший. — Войдёшь в хранилище, увидишь встроенный в стену сейф. Код к замку составляют те же восемь цифр, только теперь уже согласно датам рождения и смерти отца Александра Ивановича.

Николай Владимирович замолчал, ожидая, чем ответит сын.

Богданов — младший ответил словами: «Это всё?».

— Нет. Есть «но». Одна неверно набранная цифра, любая, первая или последняя, может привести к непригодности замка. При вскрытии сейфа принудительным путём всё, что находится внутри, будет уничтожено в течение двадцати пяти секунд.

Замок соединён со специально встроенным устройством, которое в случае нарушения запорного устройства проколет баллон с газом. Включится механизм искрообразования, и газ взорвётся.

Илья хотел было спросить отца: «Что находится в сейфе?» Но тот не дал открыть рта.

— Теперь, что касается гостей. Запомни, максимум концентрации, минимум эмоций, всё должно быть нацелено на результат. Не исключено, что Гришин решит применить силу. Но даже в этом случае мы должны быть уверены в правоте своих действий.

— Будем сидеть и смотреть, как размахивает пистолетом?

— Предпочитаешь получить дырку в лоб и тем самым загубить дело?

— Не знаю.

Илья понимал, что отец прав. С такими людьми, как Гришин, вести себя надо осторожно. В то же время разыгравшийся в душе бунт не оставлял надежд на то, что он, Илья Богданов, сможет удержаться, в случае если Гришин попытается применить силу.

В глубине дома послышался стук закрываемой двери и шаги.

Среди множества звуков можно было различить голос матери.

Понимая, что выжидать нечего, Николай Владимирович глянул на сына.

— Ну что пошли?

В прихожей топтались трое: Гришин и двое громил под два метра ростом, что делало полковника смешным.

Но это только на первый взгляд.

На самом же деле при ста семидесяти сантиметрах Гришин выглядел авторитетно. Грозный взгляд, неглупое лицо делали похожим на предводителя войска, представители которого топтались за его спиной.

— Какие люди! Да ещё и при охране! — не удержался, чтобы не съязвить Богданов — младший.

— Илья! — одёрнув сына, Николай Владимирович недвусмысленно почувствовал, как стоявший напротив человек съедает его взглядом. — Чем обязан, господин Гришин?

— Надо поговорить, — приободрившись, произнёс полковник.

— Интересно знать о чём?

— Всё о том же.

— В таком случае боюсь, что огорчу. Добавить к последнему разговору мне решительно нечего.

Реакция гостя последовала незамедлительно.

— Вы так считаете. Я же думаю, что наоборот вам есть, что сказать.

— Основания?

— Моё общение с вашим сыном. К тому же полчаса назад открылись факты, способные как в корне поменять подход к делу, так и изменить наш настрой.

— Что вы имеете в виду?

— Небезызвестные вам документы отца и сына Соколовых.

Вынув из кармана диктофон, Гришин жестом дал понять, что готов включить механизм воспроизведения.

Богдановы переглянулись.

Ни тот, ни другой не понимали, что означают последние слова полковника. Выбранная отцом и сыном позиция давала сбой, причём ровно настолько, насколько возросла уверенность Гришина.

— Хорошо, — решительным голосом произнёс Николай Владимирович. — Мы обсудим ваше предложение, но сначала ответьте на вопрос. Зачем приволокли гренадёров? Как мне помнится, до этого встречи наши проходили в обстановке полнейшей конфиденциальности.

— На всякий случай.

— На всякий случай? Вы что опасаетесь, что мы учиним над вами расправу?

— Бережёного Бог бережёт.

— О каком Боге может идти речь, когда вы…

— Подожди, батя! — вынужден был вмешаться Илья, — мне кажется, я знаю, зачем господин полковник привёл этих парней.

Он уже хотел было выдать начинающее нервировать соображение, как вдруг предводитель войска решил сменить тактику.

— Я всегда говорил, что у молодых воображение богаче, чем у стариков. Жалко только, что не всегда совпадает с реальностью. Поэтому есть предложение от разговоров перейти к делу. По крайней мере так мы быстрее расставим точки над «i» и обретём ясность.

— Допустим, — вынужден был уступить Николай Владимирович.

В ту минуту в нём как в познавшем жизнь человеке начало преобладать волнение. Предшествовала тому уверенность Гришина.

«Откуда столько гонора? — думал Николай Владимирович. — Если раньше предпочитал вести себя более дипломатично, то сейчас решительность брызжет из глаз, что наводит на мысль, а не появился ли у полковника контраргумент, позволяющий занять позицию диктата. Если да, то что»?

В воображении возник образ Фредерика Лемье.

«Француз отдал приказ перейти в контрнаступление? А что, очень даже может быть».

Требование, чтобы охрана осталась дожидаться в гостиной, было встречено спокойно.

Полковник не стал спорить, в то же время не проявил радости.

— Как скажите, — произнёс он, не забыв добавить. — Мы гости, вы хозяева. Главное, чтобы всё прошло в рамках понимания.

Пройдя в кабинет, Богдановы, при этом, не проявляя к полковнику знаков внимания, заняли места на диване.

Гришину пришлось определить себя напротив хозяев, на кресле. При этом казалось, что его не брало ничего. Чем с большим пренебрежением относились к нему, тем он увереннее чувствовал себя в обстановке полной бескомпромиссности, отчего происходящее становилось похожим на бой боксёров.

Обведя взглядом кабинет, Гришин удовлетворённо хмыкнул: «Уютно».

Богдановы продолжали молчать.

Достав из кармана диктофон, гость установил его в центр стола.

— Прежде, чем предложить вашему вниманию запись, которая, я уверен, не только шокирует, но и озадачит вас, мне хотелось бы озвучить выгодный и вам, и мне вариант перемирия.

— Послушайте, — вынужден был прервать гостя Николай Владимирович. — Не могли бы вы перейти к делу?

— Как скажите.

Приняв вызов, полковник, протянув к диктофону руку, нажал на кнопку «воспроизведение».

То, что предстояло услышать Илье и Николаю Владимировичу, ошеломило обоих настолько, что и тот, и другой в считанные мгновения оказались в роли повергнутых в нокаут боксёров.

На плёнку был записан вчерашний разговор, включающий рассказ Ильи о встрече с Элизабет, об их путешествии в Петербург, о приключениях по возвращении Богданова в Москву, а также история возникновения взаимоотношений между Николем Владимировичем и Соколовым. Особо остро был встречен момент, из которого стало ясно, что Гришин знает и о письме Александра Ивановича, и об отснятом Соколовым фильме, в котором тот открывал тайну готовившегося на него покушения.

Какое-то время сидели молча.

В умах Богдановых наряду с полной растерянностью металась преисполненная восторгом мысль, касающаяся секретного хранилища, о котором Николай Владимирович рассказал сыну за минуту до появления Гришина. Этого на плёнке не оказалось. Посему выходило, что полковник знал всё, кроме, где именно Богданов — старший спрятал доверенные Александром Ивановичем документы.

Возникшая в общении пауза была похожа на минуту молчания для одних, на минуту восторга для другого.

Убрав в карман диктофон, Гришин вопросительно глянул на Николая Владимировича.

На что тот, не поднимая глаз, ответил вопросом: «Чего вы хотите?»

— Того же, что и раньше, — с видом победителя проговорил полковник. И тут же, подумав, добавил, что теперь только с некоторым дополнением.

— То есть?

— Я хочу предложить вам рассмотреть предложение, которое устроит и вас, и меня. Как вы знаете, Лемье добился своего, Катрин его жена, у них семья и всякое такое. Посему архив может интересовать француза только с позиции бизнеса.

Ни мне, ни вам высот, в которых обитает Лемье, не достичь.

Поэтому предлагаю продать бумаги Соколовых Лемье, разделить деньги, забыть обо всём, что сопровождает меня и вас на протяжении четверти века.

— С чего вы взяли, что документы у нас? — без тени волнения произнёс Богданов — старший. — В записанном вами разговоре об этом не сказано ни единого слова.

— Вы правы. В записи нет главного, того, что могло бы раскрыть тайну до конца. Но вдумайтесь, какой резон предлагать компромисс, когда знаешь, где противник хранит бумаги?

Богдановы переглянулись.

То был вызов с неприкрытой угрозой, рассчитанный, что ни тот, ни другой не смогут сдержать себя, а значит, разговор будет продолжаться в ультимативной форме или не будет продолжаться вообще.

— Нет. Ты глянь, — дёрнулся Илья. — Припёрся без приглашения в чужой дом, да я тебя только за то, что уроды твои творили со мной в лесу, порвать должен.

— Спокойно, Илья! Спокойно!

Хладнокровие отца заставило Богданова сбросить обороты.

— Криком не поможешь. Если господин Гришин решил сыграть в открытую, значит, успел предпринять шаги, обеспечившие стопроцентное прикрытие. Не так ли, господин полковник?

На лице гостя не дёрнулся ни один мускул. По всему было видно, что жизненная закалка человека настолько сильна, что любой брошенный в его сторону негатив разбивался об стену полнейшего равнодушия.

— Я всегда говорил, что иметь дело с противником интеллигентным и, что самое важное, умным- дело тонкое. Посему победа над ним есть ощущение превосходства над самим собой. Вы же, молодой человек, слишком восприимчивы как к отрицательным эмоциям, так и к положительным. Надо быть более устойчивым к проявлению внутреннего беспокойства. Оттого, что вы повысили голос, мне ни жарко и ни холодно.

— Вы не ответили вопрос, — вынужден был прервать тираду гостя Николай Владимирович.

— Вопрос? Какой вопрос? — удивлённо глянул в сторону хозяина дома Гришин.

— Что последует, если мы откажемся от вашего предложения?

— Я буду вынужден применить силу.

— Интересно знать, какую?

— Для начала обыск. Дальше, как получится.

Ситуация становилась похожа на эпизод из детективного сериала, в котором стороны после того, как переговоры зашли в тупик, хватаются за оружие.

Разница состояла в том, что пистолет был один.

Вынув оружие, полковник с невозмутимостью во взгляде направил Илье в лоб.

— Сядь и не дёргайся, сопляк.

Брошенная в лицо фраза заставила Богданова опуститься на стул.

Николай Владимирович, оставаясь безучастным, не проявлял ничего, что могло и должно было привести гостя в чувство. Его будто не было в кабинете, о чём в первую очередь свидетельствовали глаза, пустые, бездушные, направленные в никуда, они скорее молчали, чем кричали.

— Слушайте и запоминайте, — прошипев, Гришин сделал шаг назад, в результате чего Богдановы оказались на одном расстоянии от направленного на них пистолета. — Даю три дня. Не решитесь отдать бумаги добровольно, пожалеете, что родились на свет. К властям обращаться не советую. Невыгодно ни вам, ни мне. Перепрятать архив также не получится, это не папка и даже не чемодан. Так что выход один — принять условия и продолжать жить в своё удовольствие.

С этими словами Гришин, сунув пистолет в кобуру, ухмыльнулся улыбкой дьявола.

— Мне пора. Работы, знаете ли, невпроворот. Провожать не надо. До встречи на следующей неделе.

Голоса уходящих людей, шаги, хлопок закрывшейся двери- всё смешалось в сгустке энергии зла.

Илья хотел было что-то произнести, но Николай Владимирович, опередив, дал понять, что ничего говорить не надо. В доме были установлены жучки, а значит, их всё ещё могли слушать.

— Я знаю, где они установили жучок, — произнеся, Илья вынул из кармана мобильник. — В трубе. На плёнке не оказалось записи последнего разговора. За минуту до появления мамы телефон начал издавать сигнал, свидетельствующий об окончании зарядки. Я выключил, чтобы не раздражал. — Илья, вынув мобильник, снял заднюю крышку.

Через мгновение на стол лёг крохотный черного цвета предмет, по форме напоминающий сим-карту.

— Видал конструкция?! Когда только засунуть успели?

Илья ожидал, что отец проявит хоть какую-то реакцию, но вместо того, чтобы обрадоваться или разозлиться, тот продолжал вглядываться в лежащую перед ним штуковину, при этом повторяя одну и ту же фразу: «Ничего не скажешь, повезло, так повезло».

Три дня!? Много это или мало? Если приравнивать к обычной жизни, то вроде бы достаточно, можно успеть кое — что сделать. Если рассматривать как остаток жизни, то ничего — мгновение и только.

Обо всём этом думал Илья, лёжа на старом диване, на котором когда-то любил отдыхать дед. Диван был огромный, кожаный, потёртый до дыр. Он представлял собой создание, соединяющее жизнь настоящую с той, что канула в прошлое двадцать лет назад. В длину почти два метра, с продолговатого вида подушками по бокам диван имел отделяющую от стены деревянную перегородку, наверху которой находились полки. Та, что по правую руку, предназначалась для стоявших в ряд слоников, другая — для матрёшек. В центре висела фотография деда и бабушки. Тогда им было по тридцать, столько же, сколько сейчас Илье. Вот только выглядели они намного старше, наверное, из-за времени. Неспокойное, нервное было время, оно-то и старило людей быстрее, чем они того заслуживали, даря взамен столько доброты, что с одного живущего тогда хватило бы на пятерых сегодняшних.

Мысль о жлобстве, зле и корысти заставила Илью вспомнить о Гришине: «Батя- мужик не из слабых, оттого навряд ли Гришину удастся взять того на испуг. В то же время много ли надо больному сердцем человеку?

Вывод? Оставаться ждать развязки в Никольском? Исключено. Мне в Москве надо быть самое позднее завтра утром.

Забрать родителей с собой? Не согласятся. Отец после того, как Соколов сделал из него хранителя архива, привязан к дому так, что хрен оторвёшь.

Вариант заявить куда следует отпадает.»

Вопль матери заставил Илью, вздрогнув, свалиться с дивана.

Крик повторился. На этот раз отчётливо различалось: «Илья!»

Где находилась мать, понять было трудно. Крик раздался из глубины дома.

«Гараж,» — мелькнула мысль.

В два прыжка Илья оказался возле двери. Дальше шёл коридор, затем поворот налево, ещё один коридор, поворот направо, дверь в гараж.

— Мам? — стараясь сохранять спокойствие, позвал Илья. — Ты где?

В ответ ни звука.

Богданов прислушался.

Огляделся по сторонам и понял, что мать находилась в смотровой яме.

Внутри всё похолодело.

Оттого, что та не отреагировала на появление сына, стало не по себе. Присев на корточки, Илья заглянул вниз. Представшая взору картина заставила сердце сжаться так, что перехватило дыхание.

Мать сидела на полу, держа голову отца на коленях. Время от времени проводя по волосам рукой, она что-то нашёптывала. Делалось это с такой любовью, будто тот прилёг отдохнуть, а она, оказавшись рядом, решила приласкать. Неестественная поза отца — разбросанные в стороны руки, подогнутая под себя правая нога- говорила о том, что тот выбрал её не по собственной воле, это сделала за него смерть.

Спустившись вниз, Илья, приблизившись к матери, заглянул ей в глаза и поразился. Она не плакала и даже не вздрагивала, глядя чуть выше головы сына, напевала. Богданов прислушался. Мать пела колыбельную, ту самую, что пела иногда ему перед сном.

«Спи, мой милый, усни. В доме погасли огни».

Слёзы хлынули у Ильи из глаз. Не помня, когда плакал в последний раз, сейчас был не в состоянии сдерживать себя, и Богданов — младший рыдал навзрыд.

Если верить словам доктора, отец умер мгновенно. Не выдержало сердце.

Скорее всего, так оно и было. Вопрос состоял в том, чего именно оно не выдержало?

«Зачем отцу понадобилось лезть в смотровую яму? — мучил себя догадками Илья, — Убедиться в надёжности замков? Возможно.»

Появлением своим Гришин поверг отца в отчаяние. Диктофон, запись разговоров, ультиматум. Тот не нашёл ничего лучше, как искать успокоение в созданном им детище. Версия реальная, к тому же другой всё равно нет.

Как бы то ни было, ясность в этом вопросе существовала, и оспаривать это было бессмысленно. Причиной смерти отца стало появление полковника. Все это не могло не привести Илью в бешенство. Был момент, когда в пылу навалившегося на них с матерью горя, он вынул из кармана телефон для того, чтобы набрать номер Гришина. Желание освободиться от всего, что мешало дышать и думать, означало, что, приняв вызов, нужно готовиться к войне. Для себя Илья определился давно, сразиться с полковником всё равно придётся. Оставалось избрать вариант, придумать, как устроить всё, чтобы Гришин не догадался о том, что он, Богданов, встал на тропу войны. То была задача из задач.

Сделав выбор, Илья поклялся идти до конца.

Вспомнились советы отца: «Во всём, всегда придерживаться двух заповедей: не поддаваться эмоциям и думать, думать и ещё раз думать».

Тогда Илья клятвенно пообещал самому себе придерживаться советам отца, невзирая на то, какие напрашиваются действия.

Сейчас же ситуация изменилась в корне. Я обязан взять на себя ответственность, довести деяния его до логического завершения.

Что именно означало до «логического завершения», Богданов знал наперёд. Мало того, он мог представить себе, как развернутся события дальше, а значит, можно было начать предпринимать шаги, дабы не доводить ситуацию до критической.

Мать угасала на глазах.

Богданов, глядя на страдания единственно близкого ему человека, не знал, как вести себя, какие надлежит подобрать слова, чтобы вывести из состояния безысходности. Особенно трогало то, что мать не плакала и не рыдала. Глядя на портрет отца, она могла часами сидеть за столом, не проронив ни единой слезинки. Со стороны казалось, что она разговаривает с фотографией. Люди приходили, чтобы выразить соболезнования. И что они видели? Сидящую перед портретом мумию. Кто-то посоветовал пригласить психолога. Но мать, прослышав, приказала забыть, успокоив заявлением о том, что с ней всё в порядке.

Позже выяснилось, что у них с отцом существовала договорённость быть похороненными вместе, рядом с могилой деда и бабушки, для чего была заранее заказана оградка, определяющая границы двух существующих и двух будущих могил. Мало того, отец при жизни позаботился об их с матерью усыпальнице. Было приготовлено всё, что надлежало человеку иметь на случай собственных похорон.

Факт этот настолько поразил Илью, что тот не смог сдержать себя, чтобы не обратиться к матери с вопросом: «Зачем?»

На что она, не поворачивая головы, произнесла: «Делай, как велел отец. И не дай тебе Бог его ослушаться. Прокляну».

Для Ильи подобного рода заявление было сравнимо с шоком. Зная мать как человека невиданной доброты и невероятно чуткого по отношению к чужим бедам, он вдруг открыл в ней иные черты. Твёрдость, настойчивость и даже злость на всё, что шло в разрез пониманию давно нашедших место в её жизни вещей, выглядело как приверженность принципам отца. Был момент, когда Илье казалось, что говорит он не с матерью, а с отцом, та же манера общения, та же интонация, те же жесты, мимика.

Вспомнилось выражение: «Люди, прожившие вместе не один десяток лет, с годами становятся похожими друг на друга».

Последовали удивление, восхищение и как итог гордость. Не за себя, не за ношу ответственности, что волею судьбы оказалась переложенной на его плечи, за причастность к фамилии, за отца с матерью, что сумели воспитать сына так, как когда-то воспитали их, вложив наряду с другими качествами то, что позволяет человеку считать себя личностью.

Ещё одно поражающее воображение открытие Илья сделал в день похорон. Он даже представить себе не мог, что у родителей столько друзей. Прошло более шести лет, как отец отошёл от дел, и они с матерью переехали жить в Никольское. За столь огромный период времени должно было поменяться всё и в первую очередь отношение людей. Память имеет свойство стираться, загружая сознание настоящим, отчего прошлое вспоминается в случаях экстренной необходимости. С те ми же, кто был знаком с Богдановыми, такого не произошло.

В день похорон в Никольское прибыло столько машин, сколько посёлок не видел со дня своего основания. И все в основном с московскими номерами. Улица была забита автомобилями, а те всё прибывали и прибывали.

Редакция газеты, в которой работал отец, приехала в полном составе. Прибыли представители из других издательств, из союза писателей, телевидения. На траурных лентах венков, которых было столько, что, не найдя места в доме, люди расставляли их вдоль ограды, было написано: «От правительства Москвы», «От мэрии», «От союза журналистов». А также от простых людей, что, преодолев расстояние в сто с лишним километров, приехали отдать дань уважения человеку, на протяжении сорока лет доказывающему, что жизнь есть состояние души, одна из главных черт которой является потребность говорить правду и в первую очередь о самом себе.

Траурная процессия растянулась на всю улицу. На здании сельсовета приспустили флаг России, что означало, что из жизни ушёл человек государственного масштаба. Стоявшие вдоль дороги люди, сняв головные уборы, понуро смотрели на проезжающий мимо катафалк. Кто-то крестился. Кто-то, глядя вслед, думал о том, что пройдёт время и его также понесут через всю деревню. Кто-то оставался стоять, провожая процессию взглядом. А кто-то, поразмыслив, занимал место среди идущих за гробом людей.

«Бесчестно живущий, прожигающий жизнь во благо себя в ряды провожающих не встанет, — думал Илья. — Он вообще в Никольское не поедет. И правильно сделает. Что он может здесь обрести? Угрызения совести? Смешно. Таких понятий среди тех, кто живёт в конфликте с собственной жизнью, не существует. Вот и получается, что проститься с отцом приехали только те, кто был и остаётся солидарен с его борьбой за правду. Удивительно, столько много людей и все борцы! Слёт единомышленников! По-другому и не назовёшь».

Столь необычная на первый взгляд мысль была нарушена звуками оркестра. Охнул тромбон, заголосила труба, ударил барабан.

У Ильи внутри всё съёжилось. Подняв глаза, он увидел гроб. Сердце зашлось от горя. Люди несли на плечах отца, который три дня назад учил его мыслить так, как обязан мыслить уважающий себя человек. И вдруг его не стало.

«Почему? С какой стати? Кто будет отвечать за столь страшную, необъяснимую по всем понятиям потерю»?

Весь дальнейший путь Илья думал о том, какой будет его месть.

«Страшной и жестокой? А может быть, хитрой и умной? Интересно, как бы поступил отец? Наверное, придумал бы нечто такое, что дало бы возможность отомстить и за себя, и за Соколова».

Минуя границы посёлка, процессия повернула в сторону кладбища.

Старый, с завалившимися на бок крестами погост не выглядел угрюмым, как городской. И в первую очередь оттого, что не было на нём ни огромных сверкающих блеском обелисков, ни чугунных с замысловатым рисунком оград, не сидели у ворот торгующие цветочками бабушки, не шныряли вдоль могил бомжи в надежде найти оставленную накануне родственниками водку. Зато росла черемуха. И не одна. Огромные кусты высотой в несколько метров можно было увидеть издали, отчего кладбище обретало вид черемуховой рощи. Впечатление было такое, будто кто-то когда-то специально насадил среди могил деревья, чтобы хоть как-то украсить усыпальницы ушедших в мир иной людей. Хотя могло быть и по — иному. Взяли люди и похоронили первого умершего в посёлке человека на самом красивом за околицей месте.

Могила деда с бабушкой находилась под самой высокой черёмухой, до ветвей которой невозможно было дотянуться.

Илья, представив, как та будет цвести весной и какой будет стоять вокруг запах, закрыл глаза.

Открыв, увидел в земле дыру.

«Новое пристанище отца. Два с половиной метра вниз, и вот оно царство пустоты и холода».

Душа, обливаясь горем, заплакала, заставляя слёзы падать на лацканы пиджака.

И вновь грянул оркестр. Толпа шелохнулась. Люди сняли головные уборы. Начался митинг.

Выходившие вперёд, сменяя друг друга, говорили слова, много слов. Остальные, опустив головы, слушали.

Илья же думал: «Господи! Скорее бы всё закончилось. Мать может не выдержать».

Люди же продолжали выходить и говорили, говорили. Казалось, не будет конца.

Кто-то предложил присесть на стульчик рядом с матерью, но Богданов отказался.

Женщина в куртке, из-под которой торчали полы белого халата, попыталась смоченной нашатырём ваткой дотянуться до его виска.

Илья отстранил руку, давая понять, что с ним всё в порядке.

Прозвучало: «Пора, товарищи». И Богданов испугался так, словно хоронили не отца, а его самого.

«Ещё минута, и руки, подхватив его, начнут опускать в чёрную отдающую мраком яму», — настойчиво била в мозгу мысль.

Тем временем всё вокруг ожило, зашевелилось. Кто-то, взяв под руки мать, отвёл в сторону.

Илья отошёл сам.

Оркестр заиграл так, что в глазах потемнело, в ушах появился звон. Трубач, выдувая последние вздохи, старался выжать из людей как можно больше слёз. Звон медных пытался перекричать пение трубы. Стоило утихнуть звону, труба вновь заставляла сердца людей заходиться горем.

Чей-то голос отдавал команды. Люди с повязками на рукавах их выполняли.

Всё, что происходило вокруг, виделось Богданову сквозь пелену тумана, особенно когда начали опускать гроб. Сам не зная зачем, он вдруг вытянулся во фронт, при этом сжал кулаки так, что ногти, впившись в ладони, оставили на них след.

Очнуться заставили удары комьев земли о крышку гроба.

Илья вдруг понял, что больше никогда не услышит смех отца, не почувствует прикосновения его рук, которые почему-то в даже самые грозные для маленького Богданова минуты излучали чудодейственное тепло. Желание спуститься в могилу, открыть гроб и ещё раз взглянуть на родное лицо оказалось настолько мощным, что Илья, сам не понимая зачем, шагнул к краю могилы. Правая нога уже была занесена над ямой, пугающей суровостью, как чьи-то руки, подхватив его, оттащили в сторону. Усадив на раскладной стульчик, уже другие, явно женские руки поднесли к носу смоченную нашатырём ватку.

Сделав вдох, Богданов почувствовал, как холод, проникнув за воротник, начал методично ощупывать тело. Стало не по себе. И тогда он попытался заставить себя собраться с мыслями, словно только так мог помочь телу согреться. Попытка оказалась провальной, холод не давал возможности думать о чём-то хорошем.

«Не думать ни о чём, разве такое возможно? Мозг не может жить без мыслей. Оказывается, может! Ещё как может! Пустота вокруг, и только ухающие над ухом удары барабана и этот надрывный стон трубы».

С кладбища возвращались группами. Кое-кто, сославшись на дела, поспешил в Москву. Кто-то ушёл чуть раньше. Кто-то, в основном местные жители, задержались на кладбище с целью навестить умерших родственников. Как бы то ни было, опоздать на поминки означало проявить неуважение к памяти покойного, поэтому все, кто намеревался посетить дом Богдановых, направлялись в сторону посёлка, переговариваясь между собой о том, как трудно в столь непростое время сохранить семейный уклад.

Илья шёл рядом с матерью.

Та всю дорогу держала сына под руку, будто боялась, что отпустит, и произойдёт нечто, что может навредить его здоровью.

Богданов, понимая это, старался идти медленнее, чтобы размер его шагов совпадал с размером шагов матери.

В посёлок входили, когда часы показывали четверть пятого.

Пройдя мимо сельсовета, процессия повернула в сторону магазина, от которого до дома Богдановых было, что называется, подать рукой.

Увидев два стоявших рядом чёрных автомобиля, Илья не сразу понял, что в Никольском появились те, кого он не столько ненавидел, сколько призирал, ощущая при этом редкостное, но самое искреннее из всех существующих на свете чувств, чувство омерзения.

По тому, как взяла его под руку мать, до Богданова дошло: «Гришин приехал засвидетельствовать соболезнования».

«Какое кощунство, убить и продолжать издеваться,» -

подумал Илья.

Желание подойти к автомобилю и, не дожидаясь, когда находящиеся внутри люди начнут покидать салон, врезать кирпичом по лобовому стеклу, да так, чтобы все поняли, кто виновен в смерти отца, оказалось выше разума.

Освободив руку, Илья собрался было шагнуть в сторону чёрных монстров, как вдруг мать, тронув сына за рукав пальто, произнесла: «Не надо. Я сама».

Группа сопровождающих их людей остановилась, взирая на то, как Вера Ивановна, отделившись, ускорила шаг. Не пройдя и десяти метров, та, преодолев кювет, направилась к стоявшим на пригорке машинам. Оказавшись в метрах трёх от автомобилей, Вера Ивановна остановилась, огляделась, вырвала из земли несколько пучков травы и, не обращая внимания на предупреждающий окрик Ильи, приблизилась к «Ауди». Всё, что находилось в руках, грязь, трава полетели в стекло, полетели вслед и слова проклятия.

Илья, сорвавшись с места с целью остановить мать, успел преодолеть половину разделявшего их расстояния, как вдруг та, плюнув на стекло, развернулась и направилась обратно.

Среди ожидающих Богдановых людей прошёл вздох удивления и возмущения. Гнев негодования был направлен в сторону тех, кто находился в автомобиле.

Со стороны пассажиров чёрных монстров не последовало ответных действий. Никто не покинул салон, не прокричал что-либо в ответ, и только смахнувшие со стекла грязь дворники дали понять, что деяние сражённой горем женщины достигло цели.

Причастность Гришина к гибели Соколова была доказана самим Соколовым, потому Богданов имел полное право объявить врагу вендетту. Пусть не в плане физического устранения, но с обязательным набором тех средств, которые должны будут довести противника до безумия.

Илья к тому времени знал, как следует поступить с теми, кто навёл на отца тень смерти. Совсем скоро он обрушит на их головы всю живущую в его душе и душе матери ненависть. Крысы начнут жрать друг друга, что в конечном счете будет считаться высшей гранью проявления справедливости по отношению к памяти тех, кого уже не было в живых.

Глава 13

Время собирать камни

Согласно христианской вере душа умершего на девятый день после кончины человека отправляется в царствие небесное, где, представ перед судом божьим, предстоит держать ответ за грехи праведные.

Тем же, кто знал покойного, полагается помянуть и, вспомнив добрым словом, проводить душу в главный путь, определяющий дальнейшее пребывание в царствие небесном. Каков тот будет, чем закончится присутствие души на том свете, зависит от степени проделанных покойным грехов — как жил человек, чтил ли закон божий, не омрачал ли жизнь других слезами страданий. Всё учитывается до мелочей, склоняя чашу весов в ту или иную сторону. Оттого, чего в жизни проделано больше — добра или зла, зависит, куда будет определена душа: в рай или в ад.

Что касалось пришедших помянуть журналиста Николая Богданова, то этим людям повезло больше, чем другим, у них не было необходимости обременять себя волнением по поводу пристанища души умершего, потому как все сходились во мнении, что место той только в раю.

Войдя в дом, гости без слов садились за стол и смиренно, опустив руки на колени, дожидались, когда кто-то начнёт произносить речь.

Всё согласно ритуалу. Со словами царство Николаю Владимировичу небесное гости выпивали кто вино, кто горькую, поднимали головы, окидывали взглядом расставленные на столе закуски и с чувством исполнения долга начинали кушать.

И хотя по законам христианской веры во время поминального обеда не принято употреблять алкогольные напитки, дабы не омрачать память умершего недозволенностью греха, так сложилось, что русскому человеку, чтобы прочувствовать всю степень значимости события, праздник то или поминки, необходимо предоставить душе возможность успокоиться. Одна рюмка, другая — горечь утраты притуплялась, исчезала удрученность, и уже вторая часть обеда становилась похожей на привычное для деревенской жизни застолье с разговорами, воспоминаниями, в отдельных случаях даже с шутками и смехом.

В доме же Богдановых подобное исключалось полностью. От постигшей горечи утраты стены и те излучали такой натиск напряжённости, что лишний возглас, кашель или стук воспринималось как попытка вторгнуться в сознание тех, кто был на грани срыва. То была утрата из утрат, когда напоминание о потери близкого наносит удар по внутреннему состоянию, когда всё вокруг воспринимается не иначе как потеря самого себя.

Люди, отобедав, поднимались, кланялись глядевшему на них из переднего угла образу и, поочерёдно выражая соболезнование семье покойного, покидали дом, чтобы вне его наговориться всласть о том, какую прожил жизнь покойный и как тот был добр к людям.

Пока женщины убирали посуду, Илья, разобрав столы, разнёс по соседям стулья. Чай пили, когда часы показывали четверть девятого.

Антонина Петровна, двоюродная сестра матери, беспрестанно что-то говорила, на что Вера Ивановна лишь изредка кивала головой, чаще невпопад.

Богданов же, слушая «бред» двоюродной тётушки, которую видел лишь однажды и то десять лет назад, не мог понять, откуда в человеке столько простоты и наивности.

«На дворе двадцать первый век, а она словно из девятнадцатого. Не хватает только до пола платья, платка на плечах и бус, в остальном один к одному сваха из фильма «Женитьба Бальзаминова».

Оставаться за столом, когда не хотелось не пить, не есть, было сравнимо с пыткой. Хотелось встать и уйти.

Если бы не мать, Илья так и сделал бы, однако чувство жалости не позволяло оставлять ту в обществе сестры и это притом, что хотелось спать, голова гудела так, будто весь день пришлось проработать с отбойным молотком. Была надежда на силу воли, но та, словно окаменев, реагировала только на жужжание тётушки. Отсюда и негатив, что был направлен в разрез решению матери по поводу того, что Антонина Петровна останется пожить у них на неопределённый срок. Будучи бездетной вдовой, к тому же на пенсии, та охотно согласилась, приведя при этом ряд примеров, когда присутствие в доме близких помогало людям пережить потерю родного им человека.

Илья был вне себя. Он и так-то не любил, когда кто-то задерживался более чем на два дня, а тут вдруг родственница из какого-то Саранска, да ещё с безмерной болтовней и маячащей перед глазами суетой.

Провоцируя себя на издёвку, Богданов, потеряв контроль, скоро перешёл на откровенное подзуживание, на что тётушка, не проявляя ни грамма обиды, реагировала так, как положено было реагировать провинциалке, а именно с интересом, удивлением и неприкрытой наивностью в голосе.

Развязка наступила, когда Илья позволил себе проявить хамство.

Последовал прожигающий насквозь взгляд и вопрос, на который у Богданова не нашлось, что сказать. Мать смотрела на сына глазами отца, отчего тот готов был провалиться сквозь землю.

Оценив ситуацию как взрывоопасная, Антонина Петровна, спохватившись, начала собирать со стола посуду, на что Илья и Вера Ивановна отреагировали выжидающе. Стоило той прикрыть за собой дверь, как взрыв эмоций обрушился на Богданова лавиной негодования.

— Никогда не думала, что сын мой будет относиться к людям ничуть не лучше, чем к домашним животным. Посему у меня вопрос: «Кто дал тебе право ставить человека в неловкое положение, задавать вопросы, на которые тот не в состоянии ответить? Ты что думаешь, если в кармане полно денег, можно позволить себе проявлять хамство?»

— Причём здесь деньги? — попытался восстать Илья.

— Притом, что человек, обретя материальную независимость, начинает терять контроль не только над действиями, но и над разумом. И это не есть кощунство, это есть аморальное падение, когда собственное я становиться превыше нравственности.

— Что я такого сказал, что вдруг стал аморальным?

— В том- то и дело, что ничего, ни единого слова благодарности, в то время, когда человек, преодолев не одну тысячу километров, приехала, чтобы поддержать единственно близких ей людей. Два дня добиралась. И заметь, не самолётом и даже не в купейном вагоне. И что получила взамен? Издевательство, подковырки, ухмылки. За что? За то, что судьба сложилась так, что всю жизнь пришлось проработать медсестрой, в двадцать шесть лет похоронила мужа и больше не смогла полюбить кого-то ещё, оттого не испытала чувства материнства?

— Откуда мне было знать?

— А что, критериями отношений между людьми служит познание их прошлого?

— Нет. Но…

— Ты хотя бы раз видел, чтобы отец позволил себе кого-то унизить? Он со всеми всегда общался одинаково, будь то академик или дворник, независимо от жизненного статуса. Антонину он уважал за любовь к жизни, за верность памяти любимому человеку.

Вникая в смысл произнесённых матерью слов, Богданов понимал, насколько та была права. Отсюда и ощущение вины, стыда и ненависти к самому себе за то, что переступил дозволенное, от злости, от усталости неважно, но переступил, и этим всё было сказано.

Неожиданно голос матери сник. Она видела, что смысл произнесённых ею слов до сына дошел, поэтому теперь, если и пыталась пригвоздить Илью к стене правосудия острыми, как стрелы обвинениями, то уже не столь угрожающе и без того натиска, от которого Богданову было не по себе.

— Антонина Петровна будет жить у нас столько, сколько захочет, — подводя черту, объявила вердикт Вера Ивановна. — Моё решение, которое обсуждению не подлежит. Кроме того, тому есть обоснование.

— Обоснование?

— Да, — повторила Вера Ивановна, давая понять, что присутствие в доме двоюродной сестры обусловлено не столько её личной на то потребностью, сколько жизненной необходимостью. — И запомни, чтобы я не делала, к каким бы действиям не прибегала, ты не вправе обсуждать их, не подвергать критике, потому как каждое принятое решение есть часть нашего с тобой будущего.

Глядя на мать, Богданов не сразу понял, что именно имела та в виду. Куда больше его занимали мысли об изменениях в характере той, кого он знал, как человека исключительно кроткого, поэтому чрезвычайно восприимчивого к повышению голоса и в особенности к ругани, в каком бы виде та не проявлялась. И вдруг такой прорыв.

— Ты сказала будущего? Я не ослышался?

— Нет.

— В таком случае, хотелось бы услышать пояснения.

— Сам ты не догадываешься?

Илья задумался.

— Первое, что приходит на ум — проблема одиночества. Как ни крути, мне рано или поздно придётся уехать. И что тогда? Оставаться в огромном доме одной? Перспектива не самая благоприятная.

— Это не главное, — не моргнув глазом, разрушила версию по поводу одиночества, Вера Ивановна.

— Не главное?

Глядя в глаза матери, Илья удивлялся, насколько те были холодны.

— В таком случае остаётся Гришин. То, что его люди находятся неподалёку от нашего дома, не вызывает сомнений. Зная, что кроме хозяйки в доме находится кто-то ещё, полковник не решится затевать что — либо.

— Ближе к истине. Тем не менее не совсем то.

Илья знал, к чему пытается подвести его мать, но не решался озвучить мысли вслух. Сейчас же, когда та практически загнала его в угол, заставляя заговорить о том, что не давало покоя ни ей, ни ему, Богданову ничего не оставалось произнести то, что столь настойчиво требовала от него мать.

— Ты предложила Антонине Петровне погостить у нас, чтобы освободить меня от пребывания в Никольском.

— Ну, наконец-то, — повеселела глазами Вера Ивановна.

— В таком случае возникает вопрос, зачем?

— Затем, чтобы ты смог сосредоточиться на противостоянии Гришину. Полковнику рано или поздно надоест ждать, и он начнёт проявлять предпосылки к действиям. А тут ты во всеоружии и с набором противодействий.

— Иначе сказать, я должен сработать на опережение?

— Да. Но не сегодня и не завтра. Душа отца ещё не отбыла в мир иной. Это произойдёт на девятый день, а значит, есть вероятность, что та находится среди нас и не лишена возможности переживать. Так давай не будем омрачать душу покойного тем, что предстоит испытать живым. Пройдёт срок, и ты будешь волен делать всё, что посчитаешь нужным.

Илья воспринял слова матери, как руководство к действиям, как отступление от привычного образа жизни.

«Смерть отца, похороны и всё такое… Можно было понять, что вдруг заставило её заговорить о Боге».

Глава 14

Цена вопроса

Разговор с отцом, разделив жизнь надвое, отчертил грань между прожитым и тем, с чем предстояло жить. Илья понимал, что дела такого масштаба, как противоборство с Гришиным, в один день не делаются. Тем не менее суть охватившего душу настроения не давала возможности думать о чём-то другом, кроме как о предстоящей войне. Слишком высока цена вопроса, чтобы он, Богданов — младший, мог позволить сопернику обрести хоть какой — то шанс. Дело было не в архиве, не в фамильных реликвиях Соколовых, на карту была поставлена их с отцом честь, что Ильёй расценивалось превыше любых материальных благ.

Что касалось «луча смерти»? На этот счёт мнение Богданова совпадало с мнением отца, что подтверждалось словами: «Если бы выпала честь выбирать мне, я бы даровал «лучу смерти» жизнь, но сначала постарался бы обезопасить человечество от посягательств тех, чья корысть не имеет ничего общего с такими понятиями как честь и совесть».

Фраза не просто запомнилась Илье, а врезалась в мозг с чётко очерченной позицией потому, что заложенный в неё смысл отражал главное: быть ответственным не только за слова, но и за поступки.

Подойдя к столу отца, Илья достал из нижнего ящика початую бутылку виски.

«Пятьдесят грамм не больше, для поднятия духа», — подумав, плеснул в стакан в два раза больше, о чём не только не пожалел, но в какой — то мере даже обрадовался.

Янтарного цвета жидкость ударила в нос запахом спирта.

Осушив бокал залпом, Илья вернул бутылку на место. Пить для усмирения фантазии было делом минутной слабости. Надлежало принять решение, может быть, самое судьбоносное в жизни, для чего требовалась не только трезвая голова, но и хладнокровие, что на данный момент в характере Ильи отсутствовало полностью.

«Что это, страх, растерянность, неуверенность в правильности принятого решения? Нет. Ни то и ни другое. Чего мне бояться, когда самое страшное, что могло произойти, произошло? Архив в сейфе. Гришин горит желанием завладеть им, мне остаётся заманить его, дать почувствовать запах жареного и сдать властям, как изменника Родины. Сговор сотрудника ФСБ с миллионером из Франции, цель которого завладеть секретным оружием с дальнейшей продажей третьей стороне. Думаю, что срок пожизненного заключения полковнику обеспечен.

Рука потянулась к лежащему на столе мобильнику, хотя в это время сам Илья ощущал что-то вроде закомплексованности.

«Надо быть более решительным. Был бы жив отец, он сделал бы это играючи», — пронеслось в голове Богданова.

Тыкать пальцами в кнопки не было необходимости, телефон хранил номер в памяти, потому достаточно было нажать на одну из них, и на дисплее вспыхнула фамилия вызываемого абонента — Краснов.

«Надо же, забыл переименовать, — удивился Илья, — А лучше вычеркнуть бы из списка, как и из жизни тоже.

— Алло! Я вас слушаю.

Голос возник почти мгновенно, отчего создалось впечатление, будто абонент заранее знал, что ему позвонят, а потому сидел у телефона и ждал.

— Здравствуйте, господин полковник! Это я, — стараясь придать голосу как можно больше строгости, проговорил Илья, при этом, сознательно не называя ни имени, ни фамилии.

Богданову хотелось, чтобы Гришин насторожился, что должно было привести к потере уверенности, а, возможно, и к растерянности противника.

Задуманное провалилось с треском.

Из трубки вырвалось: «Здравствуйте, Илья Николаевич».

Затем последовало: «Я узнал вас».

— Необходимо встретиться, — стараясь держать себя в руках, проговорил Богданов.

— Встретиться? Для чего?

— Обсудить детали наших с вами отношений.

Пауза стала свидетелем того, что полковник оказался в нокдауне сбивших с толку обстоятельств. Длилось это пару секунд, не больше, после чего возникла фраза, которой впоследствии суждено было стать ключевой для всего разговора.

— Не означает ли это, что вы приняли решение?

— Означает.

— Отлично! Я всегда говорил, что нынешняя молодёжь не только умна, но и дальновидна. Наверняка, вы подумали и о том, где нам лучше встретиться?

— В баре «Пивляндия» на Фрунзенской набережной, неподалеку от Садового кольца.

— Во сколько?

— В восемнадцать часов.

— Договорились.

Короткие, похожие на трассирующие пули, гудки стали свидетелем того, что первый ход Илья сделал. Пришла очередь отвечать противнику. Оттого, какую тот выберет стратегию, зависело многое, если не всё.

В баре было не так много народу, как ожидал Богданов, что не столько огорчило, сколько обрадовало. Разговаривать при вырывающемся из двух десятков глоток шуме — не самое приятное занятие.

Гришин появился минута в минуту.

Илья к тому времени успел опустошить один бокал с пивом и уже подумывал, не заказать ли второй. Лёгкое веселье должно было начать поднимать настроение, что в сложившейся ситуации могло сыграть не последнюю роль.

Отыскав глазами Илью, полковник, войдя в зал, огляделся.

То, что атмосфера не пришлась по вкусу, было написано у Гришина на лице. Гримаса брезгливости с долей удивления, от которой за версту разило вопросом: «Почему здесь»?

Преобразившись, полковник подал знак, означающий: «Я вас вижу».

— Илья Николаевич!

Протянутая рука означала частично приветствие, частично — продуманную хитрость. «После последней встречи кое-что изменилось, поэтому давайте начнём с нового листа».

Богданов руки не протянул.

— Так. Понятно, — соображая, как следует вести себя дальше, проговорил Гришин, — разговор предстоит провести без понимания друг друга.

— Интересно, на какое понимание может рассчитывать человек, имеющий отношение к смерти другого человека? Я уж не говорю о том, что умерший — мой отец.

— Ваш отец умер от инфаркта.

— Вопрос, кто довёл его до него? Жил человек, ничто не предвещало кончины, и тут появляется господин Гришин, угрожает, ставит ультиматум, обещает нагрянуть с обыском.

— Интересно знать, как бы вы поступили на моём месте?

— Я?

Ожидая чего угодно, но только не того, что полковник предложит почувствовать себя в его шкуре, Илья вместо того, чтобы ответить, указал на стул.

— Присаживайтесь. В ногах правды нет, это вы знаете не хуже меня.

— Интересное замечание.

— И знаете почему? Потому что такие понятия, как совесть, честь чужды вам по крови, я бы даже сказал по состоянию души.

— Вы меня для чего пригласили? — изменился в лице Гришин. — Для чтения проповедей?

— Боже упаси! — взмахнул руками Богданов. — Пивка попить, дела обсудить.

— В таком случае советую в дальнейшем не обращаться к философии. Пить пиво, есть креветок приятнее, чем переходить на личности. Мне это, знаете ли, вот уже где.

Проведя ребро ладони по горлу, полковник призывал Богданова сменить тему.

Илья понял это по тому, как изменились глаза Гришина, настороженные, обеспокоенные, те будто чего-то боялись, отчего взгляд полковника не выглядел столь уверенным, каким выглядел в дни первых встреч.

«Первый раунд господин полковник проиграл, — подумал Илья. — Если так дальше пойдёт, быть вам битым за все ваши злодеяния, что будет являться верхом справедливости и для живых, и для мёртвых».

В ожидании заказа в большей степени молчали, коротко прошлись по погоде, по футболу, задели бизнес, посплетничали. Обычный мужской разговор в ожидании выпивки. Когда же первые глотки пива остудили внутренние пожары обоих, а вкус креветок дал возможность насладиться необычностью блюда, беседа начала подбираться к теме, ради которой стороны собрались, чтобы приятное совместить с полезным.

— Ну, так что вы хотели мне сообщить? — выискивая креветку побольше, произнёс Гришин.

— То, что я принимаю ваше предложение.

— Принимаете предложение?

Рука с зажатой меж пальцев креветкой замерла в миллиметрах ото рта.

— Да. Одиннадцать дней назад вы, побывав в Никольском, предложили отцу продать бумаги Соколова?

— И что из того?

— Вы подтверждаете своё предложение?

— Допустим.

— Слово «допустим» не устраивает. Если да, то переходим к обсуждению. Нет — разбегаемся и больше к данной теме не возвращаемся.

— Хорошо. Да!

— В таком случае я готов сообщить, что сделка состоится только при условии… — Илья сознательно сделал паузу, чтобы дать противнику возможность собраться внутренне. — Первое, я намерен получить тридцать миллионов евро. Во-вторых, вы…

— Сколько? Сколько? — не дал договорить Гришин.

— Тридцать миллионов евро.

— С ума сошли! Тридцать миллионов!

— «Луч смерти» стоит дороже. И вы это знаете не хуже меня. Кстати, был бы жив отец, сумма была бы втрое больше. Родитель, хотя и не был жаден до денег, как я, допустить продажу архива за бесценок не должен был в принципе. А то, что принципов у него было более, чем предостаточно, не секрет ни для меня, ни для вас.

— Да. Чего-чего, а этого добра у папаши вашего было хоть отбавляй.

— А я что говорю.

Взятый в руки бокал с пивом не означал, что у Ильи возникло желание насладиться вкусом напитка. Это действие было связано с необходимостью спрятать улыбку. что руководствовалось Богдановым куда больше, чем само пиво, ибо дразнить противника в ситуации, когда всё и без того висит на волоске, было сравнимо со снятием шкуры с неубитого медведя.

— Тем не менее сумма явно завышена, — справившись с обуявшим его возмущением, произнёс Гришин.

— Как посмотреть. Точнее, как сказать, — произнёс в ответ Богданов. — Тем более что деньги не ваши.

Брови Гришина удивлённо прыгнули вверх.

— Да, да, — поспешил заострить внимание противника Илья. — Во-первых, у вас таких денег нет. Во-вторых, когда есть кого доить, надо доить. Думаю, Лемье новость по поводу тридцати миллионов примет с удовольствием. Нет, тогда найдём другого. Владеть новым видом оружия хотят все. Вопрос только в том, кому отдать- американцам или англичанам? Главное, чтобы «Луч смерти» не достался террористам.

— Оружие!? — сделав многозначительное лицо, полковник усмехнулся так, словно хотел сказать нечто дерзкое, но в последний момент, раздумав, решил приберечь для лучших времён. — То, что вы предлагаете купить, молодой человек, всего лишь макулатура.

— Зато какая! Для специалистов, как вы изволили выразиться, эта самая макулатура, сравнима с инструкцией к применению. «Луч смерти» не автомат и даже не пушка, это комплекс специальных мероприятий, способных заменить часть армии, флота и даже самолёты.

— Вы что, настолько разбираетесь в электричестве, что даже знаете, из чего состоит «луч смерти»?

— Представьте себе. Полгода общения с людьми, понимающими в данном деле толк, повлияло и на мой кругозор. О стоимости товара имею полное представление.

— Допустим, что Лемье примет ваше предложение. Какое будет следующее условие?

— Вы должны будете сообщить имя убийцы Александра Ивановича. Не заказчика. Исполнителя.

Рука полковника дёрнулась, отчего часть пива выплеснулась наружу, образовав на скатерти водянистое пятно.

— Исключено.

— Почему?

— Потому что человека нет в живых.

— Погиб при неизвестных обстоятельствах?

— Почему при неизвестных? Очень даже известных. Утонул. Поехал с товарищем на рыбалку, лодка перевернулась, товарищ выплыл, он нет.

— Понятно.

Илья догадывался, что трагедия с водителем грузовика произошла не просто так, однако предъявить Гришину нежелание отдавать в руки правосудия убийцу он тоже не мог. Нет человека, нет проблем.

Обменявшись взглядами, какое-то время сидели молча, делая вид, что креветки и пиво интересуют больше, чем то, что обсуждалось минуту назад. Со стороны выглядело более, чем пристойно. Двое мужчин решили провести вечер в обстановке спокойствия, лёгкий кайф, отсутствие суеты, что может быть более располагающим к душевному равновесию?

Нарушил молчание Гришин.

— Хотел бы знать насчёт гарантий?

— Гарантий? — повторил Богданов.

— Да. Уважающий себя бизнесмен, соглашаясь на сделку, вправе потребовать гарантии. Прежде чем озвучить условия Лемье, я должен быть уверен в том, что вы знаете, где находится архив.

— Думаете, блефую?

— В таких делах думать вредно. Вы обязаны предъявить то, что может стать доказательством наших с вами намерений.

— Будут вам доказательства.

Вынув конверт, Илья протянул тот Гришину.

— В коробках, что сняты на снимках, хранится часть архива Теслы, расчёты Соколова — старшего, а также чертежи и результаты проведенных опытов Соколовым — младшим. Всё это спрятано так, что позавидовал бы самый крутой банк в мире.

— Тайник?

— Естественно. Не будь тайников, мы бы никогда не встретились, а значит, не сидели бы в баре, не пили бы пиво, не говорили бы о том, что для обычного человека могло показаться весьма и весьма странным.

— Допустим, пиво и бар никуда бы не делись, — позволил себе не согласиться Гришин. — Что касается наших с вами отношений? Слишком вы и я разные, чтобы дороги наши могли пересечься.

— И каков же вердикт?

— Вердикт? — сложив фотографии в конверт, полковник вопросительно глянул на Илью. — Я могу оставить это у себя?

— Да, — не отводя взгляда, произнёс Богданов, — Копии сделаны для вас.

— А вы предусмотрительны, — придав взгляду хитрости, полковник потёр кулаком подбородок, будто только так мог заставить себя мыслить последовательно. — С другой стороны, беспокоит ваша лихость, то, как вы легко приняли решение расстаться с архивом.

— Тем не менее?

— Вывод один, а не затеял ли господин Богданов игру, цель которой отомстить за отца?

— Игру? — стараясь держать себя в руках, Илья понимал, изменись он в лице, Гришин поймёт, что попал в цель. — Какой смысл мне воевать с вами? Я что враг самому себе? И потом, в чём именно проявил я эту самую лихость? В том, что рассказал про тайник?

— И в этом тоже.

— Можно подумать, что вы не знали, где отец спрятал архив.

— Знал. Поэтому сомневаюсь, а не таится ли в предложении вашем подвох. Например, желание обмануть.

— Каким образом?

— Подсунуть не то, что нужно.

— Я что похож на идиота? Вы же на сто раз проверите.

Пробежавшая по лицу полковника ухмылка означала, что Илья, прочитав мысли противника, угодил в сердцевину мучающих того сомнений.

— А как вы объясните ваше спокойствие по поводу присутствия моих людей в Никольском?

— Что вы имеете в виду?

— То, что стоит мне поднять трубку, и дом ваш будет превращён в щепки.

— Не будет! — стараясь не выдавать бурлящих внутри эмоций, принял вызов Илья. — Хотите знать почему?

— Почему?

— Не в ваших интересах. Случись что со мной, бумаг ни вам, ни вашим подельникам не видать, как своих ушей. Что касается дома, меры, предпринятые отцом, а с недавнего времени и мною, гарантируют не только безопасность матери, но и дома тоже. Не успеют люди ваши переступить порог, как сирена оповестит посёлок о нарушении границ частного владения. Через пять минут к дому сбежится половина населения. Ваших людей для начала проучат, как следует, после чего вызовут милицию. Теперь, что касается тайника, отыскать место, где спрятаны документы, большого труда не представляется. Вопрос только в том, есть ли смысл. Зная вас как человека, умеющего добиваться своего, отец не мог не предусмотреть вариант овладения архивом силой.

— И? — стараясь не выдавать кипящего внутри напряжения, пробубнил Гришин.

— При попытке овладеть документами силой содержимое будет уничтожено до того, как вы или ваши люди войдут внутрь хранилища.

— Звучит убедительно.

Чиркая вилкой по скатерти, Гришин что-то просчитывал. И судя по тому, что в рисунках не было смысла, можно было предположить, что полковник не учёл того, что следовало учесть в первую очередь.

— Вопрос, как быть с Лемье? Покупатель должен убедиться, что архив соответствует назначению.

— Полностью с вами согласен, поэтому никто никому ни в чём не будет препятствовать. Архив будет предоставлен для ознакомления. Мало того, вы или ваш человек сможете завизировать документы подписью, что исключит опасения в подмене.

— Интересно, как будет выглядеть на деле?

— Просто. Вы приедете в Никольское. Мы вместе войдём в сейф, извлечём содержимое. Вы всё проверите, завизируете. После чего я верну бумаги на место.

Глаза полковника заискрились. Уголки губ, с трудом сдерживая улыбку, начали подрагивать, отчего создавалось впечатление незапланированной радости.

Илья, видя это, решил не торопить события, предоставляя противнику возможность проникнуться бодростью мыслей до конца.

— Но учтите, я не впущу вас в дом до тех пор, пока ваши волкодавы не уберутся из Никольского, — произнёс Илья.

— Они-то чем вам не угодили?

— Противно ощущать присутствие чужих глаз! «Мерседес» же не просто раздражает, он бесит, загоняя в голову мысли, от которых хочется схватиться за ружьё и устроить вендетту.

— Вендетту?

Гришин хотел было возмутиться, и даже принял для этого воинствующий вид, однако пылающие огнём глаза Ильи заставили отказаться от идеи, держать стойку до конца.

— Хорошо. Если процесс ознакомления с архивом пройдёт нормально, я сниму наблюдение.

— И это будет правильно. Мы должны решать проблемы, а не создавать их. В противном случае бизнес превращается в войну. Воевать же ни вам, ни мне не имеет смысла.

Илья, взяв в руки бокал, сделал глоток, после чего вернул тот на место.

— После того, как сделка выйдет на финишную прямую, мною будет предоставлен номер счёта, на который Лемье должен будет перечислить тридцать миллионов евро. В час передачи документов я позвоню доверенному лицу. Оттого, подтвердит тот наличие на счету денег или нет, будет зависеть исход сделки.

— Что если клиент не успеет?

— Должен успеть. В противном случае я буду вынужден отказаться от продолжения отношений.

Пальцы полковника, крутя вилку, не знали, куда ту деть, отложить в сторону или использовать по назначению.

— Я должен провести консультации. Лемье дотошен. Не дай Бог, где какая недомолвка или несоответствие, француз вытянет из меня все жилы

Илья, представив, как Лемье вытягивает из Гришина жилы, улыбнулся.

— Вам смешно, — состроил недовольную физиономию полковник. — Мне же предстоит решить кучу проблем.

— Опасаетесь, что Лемье пожелает ознакомиться с содержимым тайника лично?

— Скорее отправит кого-нибудь из приближённых. Хотя, кто его знает?! Чужая душа, к тому же заграничная, всегда потёмки.

Перерыв в разговоре назревал давно. Необходимость расслабиться, всё хорошенько обдумать или просто выпить пива оказалась превыше желания определяться в деталях до конца. Поэтому, как только такая возможность возникла, Богданов с Гришиным без промедления окунулись в атмосферу, не связанную с тем, что обсуждалось минуту назад.

— Может ещё по кружечке? — глянув на дно бокала, произнёс Илья.

Гришину ничего не оставалось, как пожать плечами.

— Почему бы и нет.

Скоро на столе появился графин свежего пива, орешки, кое-что из рыбной нарезки и, как сюрприз, визитка бара, в которой чёрным по белому значилось: «Каждый пятый литр бесплатно».

Ознакомившись, Илья вопрошающе глянул на полковника.

— Осилим?

— Не знаю, — покачал головой тот. — Вообще-то я не привык загружаться чрезмерным количеством жидкости, но если есть желание, то можно попробовать.

Официант будто знал, что, ознакомившись с предложением, клиенты начнут рыскать по залу глазами. Поэтому стоило только Илье поднять руку, как тот был тут как тут.

— Чего желаете?

— Желаем воспользоваться, — Богданов, повертев в руках визитку, вернул ту официанту. — Мы выпили три литра, поэтому будьте добры нам ещё два, один из которых в подарок.

— Сию минуту.

Человек исчез, оставив после себя шлейф беспрекословного подчинения.

— Надо же, какая вышколенность? — ухмыльнулся Гришин, глядя официанту вслед, — Так бы во всех сферах да по всей стране, была бы Россия впереди Европы всей.

Человек в фартуке вернулся через минуту. Неся в руках графин с пивом, сиял так, будто выиграл в лотерею.

Дождавшись, когда официант оставит одних, Гришин предпочёл не тратить время на пустословие.

— Скажите, условия, что вы выставили, были последними или, будет что-то ещё?

— Будет, — понимая, насколько важно для противника знать всё, произнёс в ответ Илья.

— И много?

— Одно. До того, как сделка перейдёт в завершающую фазу, вы дадите мне слово, что навсегда забудете про Элизабет, про дом в Никольском и про нас с матерью тоже.

— Причём здесь француженка?

— Притом, что Элизабет намерена продолжить начатое дедом дело. Направленность изучаемых ею свойств электричества не имеет ничего общего ни с оборонной промышленностью, ни с вооружением, в то же время процесс познаний может пересекаться с тем, что когда-то открыли дед и отец.

— Не хотите ли вы сказать, что мадам Лемье, имея доступ к документам, не только знает детали изобретения, но и намерена использовать их в научных целях?

— Нет. Элизабет не имела доступа к архиву, мало того, даже не подозревает о его существовании.

— В таком случае, что даст вам моё слово?

— Гарантии.

— Гарантии? — хохот полковника, разорвав тишину, повис над столом, подобно дамоклову мечу. — Вы что всерьёз считаете, что слова могут служить гарантией? Это же всего лишь сотрясание воздуха.

— Ошибаетесь. За этим самым, как вы соизволили выразиться, сотрясанием воздуха стоит ответственность. Если человек отказывается выполнять возложенные на него обязательства, что в обычной жизни называется обманом, то его можно призвать к объяснениям, в отдельных случаях заставить силой выполнить то, что он обещал.

— Интересно знать, каким это образом вы сможете заставить меня сделать то, чего я не собирался делать изначально?

— Способов несколько. Например, запустить в интернет вот это.

Вынув из кармана мобильник, Илья путём манипуляций кнопками нашёл то, что могло представить для собеседника интерес.

То были фотографии, на которых он и полковник были засняты сидящими в баре. Всего снимков насчитывалось четыре. Один был сделан через стекло, с улицы, другой — со стороны входа. Два остальных — непосредственно из зала. Все фотографии были сброшены на мобильник через SMS — сообщение.

Протянув телефон полковнику, Илья замер в ожидании.

Тот, изучив снимки, даже не повёл бровью

— И что вам это даст?

— Одни фотографии ничего. Но если заставить их говорить, то, я думаю, многое.

Сунув руку в другой карман, Илья вынул диктофон. Озвучив первые слова записи, выключил.

— Ерунда, — не сдавался Гришин. — Вы сами предложили мне купить у вас архив.

— Верно. Но кто об этом знает?! Запись могла остановиться или оказаться частично стёртой.

— Тогда тем более — мимо. В нашем разговоре не было ничего, что могло заставить вас отдать мне документы помимо вашей воли.

— В этом нет. Но есть запись, прослушав которую, становится ясно, что представитель ФСБ угрожал журналисту Богданову. Помните день, когда вы ворвались в наш дом, нашумели, наговорили, после чего ушли, хлопнув дверью, а через час после вас ушёл отец. Вот только вы исчезли на время, а он навсегда.

— И вы решили встать на тропу войны?

— Боже упаси! — картинно развёл в стороны руки Богданов. — Вина ваша косвенная, а значит, не подлежит ни осуждению, ни критике. К тому же, отец был обречён, рано или поздно сердце должно было дать сбой. Отсюда вывод, я не вправе предъявлять вам что — либо. В намеренье же использовать фотографии заключается желание обезопасить близких мне людей от разного рода проблем.

— Вы предусмотрительны.

— Жизнь заставляет.

— Жизнь? — усмешка искривила лицо Гришина. — Что вы можете знать о жизни!?

— До встречи с вами немногое. Теперь, думаю, достаточно, чтобы суметь противопоставить себя такому зубру, как вы. Представляете, какой будет резонанс, когда общественность узнает, что полковник ФСБ решил завладеть секретными документами с целью продажи за рубеж.

Нахмурившись, Гришин, проведя пятернёй по волосам, взъерошил их так, будто хотел заставить мозг заработать в более напряжённом режиме.

— Ну, хорошо. Обещаю, что ни вы, ни ваша матушка, ни госпожа Элизабет впредь не будут подвергаться гонению как с моей стороны, так со стороны тех, кто задействован в истории, связанной с архивом.

— И с фамильными реликвиями тоже, — не замедлил добавить Богданов.

— И с ними тоже.

По тому, как тяжело вздохнул Гришин, можно было понять, что данное им обещание далось не просто с трудом, а с чувством непреодолимо горестным, которому цена — проигранная игра. Отсрочить нанесение ответного удара, это — да, это что называется — сколько угодно. Но чтобы простить? Такого удовольствия полковник не мог позволить ни себе, ни тому, кто даже не подозревал, какую совершил ошибку и какое готовит судьба ему за это наказание.

Что касалось Богданова, то здесь, было все наоборот, понимая, насколько тонко и в то же время жёстко он обошёлся с Гришиным, это считалось верхом безрассудства. Тем не менее Илья торжествовал. Не потому, что противник, уступая позицию за позицией, стал вдруг податлив, а значит, не столь не сокрушим, как раньше, и не по причине, что принял выставленные Богдановым условия. Куда бы он делся?! Причина подъёма настроения состояла в том, что Илья был готов продолжить восхождение к главной вершине. Отслеживая порядок действий, он знал, какой тропой двигаться дальше, что не могло не воодушевлять.

Воспрянув духом, Илья собрался было произнести одну из припасённых фраз, как вдруг полковник задал вопрос, которого Богданов не только не ожидал услышать, но и не предполагал, что противник захочет говорить о том, о чём тот не должен был говорить по определению.

— Судя потому, как развивается разговор, вы, Илья Николаевич, мысли не допускаете о том, что я могу представлять интересы официальной стороны?

— Поначалу допускал, — с трудом подобрав слова, произнёс Богданов. — Мало того, был уверен, что полковник ФСБ не может представлять никакую другую организацию, кроме как ФСБ.

— Что заставило усомниться?

— Видео Соколова, в котором он рассказывает о ваших с ним отношениях, о том, от кого он узнал про замысел Лемье.

— Да, уж. Никогда не думал, что Александр Иванович окажется столь сильный духом. С виду ничего особенного, но, что касается характера, здесь просто кремень.

— Не надо было доводить до крайности. Когда некуда отступать, человек становится похожим на зверя.

— У меня не было выбора. Лемье звонил каждый день, задавая один и тот же вопрос, когда?

— Вы же рады стараться. Зная, что Соколова не одолеть, шли напропалую.

— Старался, потому что так надо было, — выдавил из себя Гришин.

— Не надо было. Жаба придушила, оттого и ринулись в бой, не ведая, что делаете и чем всё это кончится.

— Почему же не ведая? Ещё как ведая.

— И на что же рассчитывали? На то, что Соколов попросит защиты у государства взамен на архив отца?

Вместо того чтобы ответить, Гришин, взяв в руки бокал, начал цедить пиво.

Наблюдая, как тот пропускал сквозь зубы глоток за глотком, Илья понял, что человек не желает развивать поднятую им же тему по одной простой причине, что та задела за живое. Тем не менее желание подбросить в топку огня и тем самым заставить противника начать тлеть изнутри оказалось настолько сильным, что Богданову пришлось призвать на помощь разум.

— Похоже, мне пора отлить, — выйдя из-за стола, Илья вопросительно глянул на Гришина. — Не желаете?

— Нет, — кисло улыбнулся тот.

Освободив организм от лишнего количества жидкости, Илья, сполоснув лицо, глянул в зеркало.

«Ну что, господин Богданов, как вам полковник? По-моему, ничего. Держится сволочь. Если и подозревает, но виду не подаёт. Вам же впредь надлежит вести себя осторожнее, не ровен час, угодите в сети.»

Дверь хлопнула.

Илья обернулся. Фигура прошедшего к писсуарам человека показалась знакомой. Рука потянулась к бумажному полотенцу. Отражение отвело взгляд. На доли секунды потеря концентрации, и вот уже в зеркале не одно, а два лица, две пары смотрящих на Богданова глаз, одни удивлённые, другие насторожённые. Тот, кто три недели назад ломал ему рёбра, стоял, глядя на Илью так, будто ждал вопроса: «Ты? Откуда?»

Не веря глазам своим, Богданов оказался в состоянии не только что — либо произнести, но и предпринять действия.

Отражение, наоборот, словно получало удовольствие.

— Что не признал? — произнесло и тут же, как ни в чём не, бывало, отошло к писсуару.

Илья, не поворачивая головы, сжал кулаки.

В мыслях стучало: «Сейчас ударить или дождаться, когда закончит отливать?»

— Успокойся и слушай, — опередило стоявшее за спиной отражение. — Жак в баре. Он здесь с самого начала. Вызвал француза Гришин, чтобы понаблюдать, в каком ключе будет протекать встреча.

— Зачем ты мне всё это говоришь?

— Затем, чтобы ты знал, француз с полковником заодно.

Сполоснув руки, телохранитель отошёл в сторону.

— Не знаю, чего Гришин задумал, но тебе надо быть начеку.

— А ты?

— Что я?

— Ты на чьей стороне?

— Тех, кто платит.

— Тогда зачем помогаешь мне?

— Позже узнаешь. Пока действуй в том же духе, но учти, Гришину нельзя верить ни в чём, даже в мелочах.

Возвращаясь к столу, Богданов чувствовал, как засевшая внутри двоякость пытается поселить недоверие ко всему, что происходит и будет происходить.

«Что, если Гришин подговорил телохранителя войти ко мне в доверие. Если так, то непонятно, зачем была произнесена фраза — ответ получишь позже? Кстати, как фамилия телохранителя? Кузнецов. Да, точно, Кузнецов».

— У вас такой вид, Илья Владимирович, — нарушил размышления Богданова Гришин, когда тот вцепился зубами в кружку с пивом. — Будто в туалете встретили кого-то, кого не чаяли увидеть.

— Представьте себе, встретил, — не отрывая взгляда от кружки, произнёс Илья.

— И кого же?

— Того, кто не так давно ломал мне рёбра.

— Рёбра? — полковник, нахмурив лоб, попытался изобразить удивление, но, вовремя сообразив, что игра в эмоции будет выглядеть непрофессионально, проговорил: — Не Кузнецова ли?

— Его родимого. Век бы не видеть.

— Не спросили, что он здесь делает?

— И так ясно — следит.

— Следит? За кем?

— Послушайте, Сергей Фёдорович, может, хватит? — освободившись от оторопи, Илья чувствовал, как с каждым произнесённым словом возвращается решимость. — Или рассказываете, какую роль во всей этой истории играет Жак или я ухожу, оставляя вас наедине с теми, кто следит непонятно за кем.

Произнеся, Илья впился взглядом в Гришина, смотрел он, не моргая и не отводя глаз.

Лицо полковника стало бесцветным.

— Хотите знать правду?

— Да. И по возможности всю.

— Извольте, — скомканная в шарик салфетка полетела на стол, символизируя решимость. — Ни для кого не секрет, что устранить зависимость к наркоте трудно, а для некоторых даже невозможно. Всё зависит от характера человека, от его решимости на борьбу с самим собой. Жак оказался одним из тех, чья зависимость не поддавалась ни психологическому аутотренингу, ни лечению дорогими препаратами. Спасло то, что француз не успел дойти до крайности. Отец прервал поход сына к могиле, взяв в оборот так, что тот не мог даже пикнуть. Для начала был приставлен детектив, без разрешения которого Жак не мог в туалет пойти не то, чтобы остаться без присмотра. Процесс наркотической зависимости удалось приостановить. В дальнейшем Лемье намеревался отправить сына в путешествие на шесть месяцев без права преждевременного возвращения. И знаете куда? В Антарктиду. В составе группы исследователей животных, то ли котиков, то ли пингвинов.

— И что помешало?

— Ни что, а кто. Я.

— Вы? — не в состоянии сдержать изумление, округлил глаза Илья.

— Сообщив Лемье местонахождение архива Соколовых, я сам, того не подозревая, надел на шею хомут. Папаша не нашёл ничего лучше, как командировать сына в Россию в качестве куратора нашей с вами сделки с полномочиями отслеживать мои действия.

— Зачем?

— Затем, чтобы я не потратил лишнюю копейку или, не дай Бог, переметнулся на сторону противника.

— А Кузнецов?

— Потребовался охранник! И я решил, что свой человек среди чужих не помешает.

— Кузнецова приставили к Жаку, чтобы отслеживать перемещения француза?

— Не только перемещения, но и действия, большинство из которых спланировано мною.

— Не хотите ли сказать, что бойня в Ялте была организована вами?

— Разумеется. К тому времени я знал, кому Соколов доверяет, кому — нет. Отсюда потребность поиска подходов к вашему отцу.

— Ну вы и гнида!

Илья не смог подобрать иных слов, чтобы выразить удивление и возмущение одновременно.

— Прошу без оскорблений, — нахохлился Гришин.

— Это не я. Это моё внутреннее состояние.

Полковник был прав, оскорблять означало проявлять слабость, но и наблюдать, как втаптывают в грязь то, что ещё совсем недавно выдавалось за стремление оказать содействие, Илья тоже не мог. Раскрывалась сущность сидящего перед ним человека, а значит, терпеть не было ни сил, ни возможностей.

«Будь моя воля, я бы тебя в асфальт закатал и написал бы — вытирайте ноги», — подумал Богданов».

Представив, как он, а следом и проходящие мимо люди вытирают об полковника ноги, Илье стало легче.

— Ладно. С Лемье и с Кузнецовым ясно. Но как вам удалось отправить в Крым Элизабет? По рассказам француженки, в Ялте та оказалась случайно.

— Всё было спланировано заранее. По прибытии в Россию передвижения мадам были взяты на контроль. В ключевые моменты удавалось направлять действия объекта, в какой гостинице проживать, в каком ресторане обедать, за каким столом сидеть и, безусловно, каким рейсом лететь в Петербург. Поэтому, когда Элизабет обратилась к менеджеру тур агентства с вопросом, где в эти дни теплее всего, чтобы недолго лететь и сервис был поприличнее, был дан ответ, что только Крым.

Свести француженку с вами планировалось ещё в Москве. Не получилось по причине, что та, не пробыв в столице и трёх дней, засобиралась в Петербург. Отправить вас в город на Неве не представлялось возможным. Отсутствовали рычаги воздействия, потому оставалось надеяться на случай. И случай представился. Когда позвонили из Питерского отделения ФСБ и сообщили, что интересующий нас объект собирается в тёплые края, я понял, что план сработал. Оставалось проделать всё так, чтобы француженка не заподозрила, что её ведут.

Прибыв в Ялту, Лемье села в ожидающее её такси, которое доставило мадам в «Амбасадор».

— Водитель такси знал, куда именно необходимо доставить иностранку?

— Естественно. Я позвонил коллегам в Ялту, те организовали всё так, чтобы француженка якобы «случайно» оказалась в том же отеле, куда должны были поселиться вы.

Вспомнив про администратора, про дежурную по этажу, Богданов вдруг ощутил себя Иванушкой — дурачком, которого не просто обвели вокруг пальца, а использовали, как туалетную бумагу.

«Просчитать партию наперёд?! Ради чего? Ради того, чтобы заполучить возможность управлять людьми? Нет. Это выше человеческого понимания».

Тряхнув головой, тем самым сбросив остатки мыслей по поводу всего, о чём поведал Гришин, Богданов задал вопрос, который интересовал его не меньше, чем предательство тех, кому доверяя, он полагался, если не на их честность, то хотя бы на порядочность.

— Что касается наших с Элизабет отношений, здесь понятно, сработал закон пляжного романа — одинокий необременённый семейными узами мужчина и уставшая от житейских передряг женщина. Но зачем понадобилось устраивать балаган в ресторане? Наезд Жака, драка?

По тому, как Гришин выпрямился и покрутил головой, Илья догадался, что полковник был готов к тому, что рано или поздно Богданов спросит о стычке в ресторане.

— Затем, что к вашему приезду француженка провела в Ялте двое суток, а так как Лемье требовал активизации поисков тайника, возникла необходимость, встряхнув Элизабет, сократить сроки пребывания той в Крыму.

— И вы решили посадить мадам на измену?

— Скорее напугать.

— Нет, именно посадить на измену. Выражение вульгарное, но оно одно способно отразить сущность происшедшего в «Амбасадоре». Напугать Элизабет вы не могли по определению. Француженка не из тех, кто при первой неудаче кидается в панику. Что касается психики, то здесь вы всё просчитали правильно.

— Неважно. Главное, что цель была достигнута. В задачу Жака входило обозначить своё появление и раствориться, что должно было заставить Элизабет занервничать. Хмель же, ударив парню в голову, напомнил о том, что он Лемье. Лемье — одно из знаменитейших фамилий Франции. Пошёл наезд на Элизабет. Какого хрена ты здесь делаешь, да ещё в обществе непонятно кого? В этом и состояла ошибка. Вы как истинный джентльмен не могли не встать на защиту дамы. Кузнецов по долгу службы не имел права оставаться в стороне. Коса нашла на камень. Как рассказывал Жак, он ожидал чего угодно, но только не того, но что вы проявите прыть!

— Надо было ему тоже зарядить.

Желание обернуться, найти взглядом Жака и тем самым дать тому понять, что он знает о его присутствии в баре, заставило Богданова напрячься.

Проявить беспокойство означало дать Гришину шанс воздействовать на противника с позиции психологии. То, что в загашнике у того подобных приёмов имелся вагон и маленькая тележка, никто не сомневался.

— Дело прошлое, — придав лицу дополнительную порцию задумчивости, произнёс Богданов. — Когда вы задумывали этот ваш план, основная ставка была сделана на наши отношения с отцом? Отец должен был передать секрет Соколова мне, я же в своём стремлении быть полезным Родине должен был передать вам?

— С определённого времени да.

— А если точнее?

— С момента, когда Элизабет покинула Россию.

— Почему так?

— Потому что изначально в разработку брался секрет тайника в Питере. Француженка должна была поделиться проблемами завещания с вами. Вы, откликнувшись, совершить вояж в город на Неве. По возвращении в Москву в знак особого к Элизабет расположения представить ту родителям.

— Но ведь всё так и было.

— Всё, да не всё. Предполагалось, что отец ваш, узнав, что Элизабет — дочь Соколова, решит, что пришло время передать документы, что не только позволяло выполнить последнюю волю друга, но и снять с себя ответственность за хранение тайны «луча смерти».

— Но мы на самом деле должны были поехать в Никольское. Помешали обстоятельства. По неизвестным мне причинам Лемье вынуждена была вылететь в Париж.

— Лемье здесь не причём, — скользнувшая по лицу полковника улыбка давала понять, что мгновение, и Илья узнает нечто такое, что его несказанно удивит. — Вспомните, кто предложил поехать в Никольское?

— Вы, — удивляясь, как он мог упустить столь значимый для происходящего факт, произнёс Богданов. — Я был в таком состоянии, что и в голову не могло прийти, куда-то ехать.

— А я что говорю.

— Но зачем вам понадобилось отправлять меня в деревню?

— Затем, чтобы, встретившись с отцом, вы обсудили тему архива Соколовых. Узнав, где архив, вы должны были сообщить об этом Элизабет. Партия сыграна, пешка в ферзях, королю шах, через ход — мат. Вы не представляете, какое это блаженство, ощущать себя на вершине тщеславия, мысленно я уже купался в деньгах и славе.

— И что же вам помешало?

— Ни что, а кто. Ваш отец. Из записанного на плёнку разговора стало ясно, что родитель ваш предпринял едиственно верный ход, который в дальнейшем помог ему изменить позицию с точностью да наоборот.

— Интересно знать, что такого смог придумать отец, чтобы повергнуть в смятение самого Гришина?

— Выражаясь языком шахмат, провёл рокировку, поменял себя на вас. Дальше процесс пошёл по наклонной. Вы и ваш родитель смогли разобраться, кто на самом деле, кто, что привело к краху всего плана.

— То, что Гришин — Краснов одно и то же лицо?

— Именно. Когда мне сообщили, что произошло то, чего я боялся больше всего, стало ясно, присутствие моё в Никольском стало просто необходимым. Бросив всё, я через два часа был в посёлке.

— Выходит, план ваш оказался не настолько уж и гениальным?

— Любая гениальность имеет право на ошибку. Главное, чтобы цель была достигнута, а она была достигнута, чему свидетельствует наш с вами разговор.

— Вопрос, какой ценой?

— Двадцатипятилетнего измывательства над самим собой. Четверть века жить ожиданием момента истины?! Отсюда ошибки. Человек не машина, просчёты — часть всего, что мы, люди, называем жизнью. И никуда от этого не денешься. Бывали минуты, когда хотелось, бросив всё, забыть про архив, про «луч смерти», заставить себя жить так, как живут обычные граждане, заниматься любимым делом, не думать о том, чему были отданы лучшие годы. Но проходило время, и я начинал понимать, что желание забыть означает проявить слабость. Сам того не подозревая, я оказался в зависимости от всего, что выстраивал в голове своей на протяжении более двух десятков лет. Отбрось я тогда мысли о Соколове, всё могло бы сложиться иначе, не было бы ни переживаний, ни разочарований.

— И угрызений совести тоже.

— Скорее пустоты в душе.

Погасив удивление, Илья хотел было съязвить, однако вместо слов: «А она у вас есть, душа?» — произнёс: «Я так полагаю, в день, когда вы появились в нашем доме, у вас произошло обострение этой самой пустоты?»

— Когда с отцом вашим случилось несчастье, я находился в зависимости от собственной психики, которая способна была не только вить из меня верёвки, но и превратить в тряпку, что она и сделала, отправив в дом, в котором я не должен был появляться по определению. Не ведая зачем, я собственными руками поломал всё. Представив себе, что архив потерян навсегда, я начинал негодовать.

— И вы решили, что пришло время действовать?

— Интересно, как бы вы поступили на моём месте? Вот-вот должна была произойти развязка, требовалось совершить главный, пусть не до конца осмысленный шаг. И я его совершил.

— Что в итоге привело к смерти другого человека.

— Видит Бог, я не хотел доводить отца вашего до состояния аффекта. Могу сказать больше, появление моё не ставило цель заставить Николая Владимировича нервничать. Я хотел объясниться и выяснить, как он намерен распорядиться архивом.

— Вопрос по поводу желали вы или не желали, мы уже поднимали, поэтому предлагаю сменить тему. Пусть каждый останется при своём мнении.

— Согласен.

То, что Гришин был согласен, рассмешило Илью настолько, что тот вынужден был перевести взгляд на кружку с пивом, дабы не расхохотаться и тем самым не нанести противнику удар по самолюбию. Но полковник ждал, и надо было что-то говорить.

— Скажите, когда и как вам удалось вставить в мобильник жучок?

Руки полковника, нервно дёрнувшись, замерли, что означало, что человек потерял нить рассуждений.

— Жучок в мобильник засунули, когда вас везли в лес, вы тогда находились в беспамятстве. В группу был включён специальный человек, который в течение пяти минут всё устроил так, что я на протяжении нескольких недель мог знать, где вы находитесь, с кем общаетесь и о чём говорите.

— Но для этого, как минимум, надо было знать модель телефона.

Ухмылка в который раз скользнула по губам Гришина.

— По этому вопросу вам лучше поинтересоваться у Рученкова. Кстати, Виктор хорошего о вас мнения, и как о человеке, и как о бизнесмене.

— Да плевать я хотел на его мнение. Сволочь она и есть сволочь.

— Зря вы так. Человек выполнял свой долг.

— Долг? Стукач — он.

— Стукач — тоже человек. К тому же не надо забывать, что Рученков- бывший чекист, а чекистов, как вам известно, бывших не бывает.

— Зато бывают бывшие друзья.

— Вы, господин Богданов, слишком сентиментальны. В ситуациях, отличающихся неординарностью, по одному только взгляду можно было определить, что человек испытывает на данный момент.

— Что вы сейчас и делаете?

— Боже упаси! — вскинув вверх руки, Гришин сделал обиженное лицо. — Вместо того чтобы видеть доброжелателя, вы видите во мне демона и это, когда я открыт как никогда. Странно, что вы этого не заметили.

— Почему же не заметил, очень даже заметил.

— Если заметили, должны были почувствовать, что я не настроен вести двойную игру. Партия подходит к концу, на столе остались главные фигуры. Какая уж тут стратегия! Случись что, архив пропадёт навсегда.

— Логично.

— А коли логично, предлагаю…

Закончить мысль Гришину помешал телефонный звонок.

Спрятавшийся между тарелками мобильник смешно запрыгал, отчего создавалось ощущение, будто телефон живой.

Прочитав высветившееся на дисплее имя абонента, полковник, переложив телефон из одной руки в другую, приподнёс его к уху.

— Говорите.

Жест, характеризующий, что звонок касается и его тоже, заставил Богданова напрячься.

Какое-то время Гришин вслушивался в вырывающийся из мобильника голос, изредка прерывая тот фразой: «Так, так».

Когда же поток информации иссяк, проговорив: «Понял. Действуйте», — вернул телефон на место.

— Что-то случилось?

Стараясь не подавать вида, что звонок заинтриговал, Илья перевёл взгляд на спрятавшийся между тарелками мобильник.

— Случилось. Два часа назад в Шереметьево совершил посадку самолёт из Парижа. В числе пассажиров значится имя интересующей нас особы.

— Элизабет в Москве?

— Да. Из аэропорта Лемье отправилась в «Мариотт гранд», где, сняв люкс, заказала ужин, после чего попросила портье не беспокоить.

Рука Ильи непроизвольно потянулась к карману. Желание набрать номер Элизабет оказалось выше любой осторожности. И только мысль: «Что я ей скажу?» — заставила вместо трубки вынуть платок.

— Не иначе, как вечер чудес. Вчера общались по телефону, сегодня Элизабет в Москве. Интересно знать, что заставило Лемье изменить планы, когда та обещала быть только к концу недели?

— Может, ваше решение заключить с нами сделку?

— Сделку? — наполненный удивлением взгляд метнулся в сторону глаз Гришина.

— Откуда Элизабет знать то, о чём мы с вами узнали час назад?

— От вас.

Реплика полковника несла провокационный характер, а значит, отвечать на неё требовалось в том же духе.

— От меня? — стараясь держать себя в руках, переспросил Илья. — Не в моих интересах ставить в известность Элизабет о том, о чём знать не положено никому.

— В таком случае, кто?

— Жак. И не без вашей помощи. Вы сообщили Лемье о том, что я назначил вам встречу. Тот, поняв, что разговор пойдёт об архиве, поставил в известность Элизабет.

— Поставил в известность о чём?

— О том, что знает, где находятся документы.

Застывшая в недоумении тишина стала свидетелем того, что Гришин, сам того не подозревая, оказался в вакууме собственных размышлений настолько плотном, что не мог сообразить, что имел в виду Илья, намекая на сговор между ним, Лемье и Элизабет.

— Обвинение не принимается. Не вижу смысла строить самому себе баррикады. Узнай француженка о местонахождении тайника, ни мне, ни Лемье не видать архива как собственных ушей. Любой суд будет на стороне законной наследницы, при этом ни один адвокат не рискнёт оспорить.

— Вы забыли про мать Элизабет? Как вдова она вправе претендовать на имущество мужа, независимо от того дом это, машина или просто кипа бумаг?

Наморщив лоб, при этом подперев подбородок кулаком, Гришин напоминал философа, пытающегося сопоставить познанное с тем, что на протяжении двадцати пяти лет откладывала в сознании жизнь.

— Супруга должна и будет рассматриваться как первоочередная претендентка на наследство. Вопрос, решит ли составить конкуренцию дочери.

— В этом и смысл затеянной Лемье интриги. Предупредив Элизабет, что мать намерена претендовать на часть наследства, Фредерик предложит вариант, который устроит всех. При этом лично он не потеряет ни цента.

— Интересно, интересно, — подавшийся вперёд Гришин не выглядел столь удручённым, каким выглядел минуту назад. — Продолжайте.

— Только не надо делать вид, что вы не в курсе. Идя на встречу, вы были предупреждены о том, что Элизабет летит в Москву.

— Я знать не знал, что Элизабет намерена покинуть Париж.

— В таком случае объясните, с чем связано, что Элизабет, бросив всё, первым же рейсом вылетела в Москву?

— Не имею понятия.

— Мне же кажется, объяснение предельно простое. Сообщив о том, что знает, где находится архив, Лемье — старший уговаривает Элизабет передать права на изъятие документации ему. Взамен гарантирует использование того в научных целях. Итог сговора предопределён — в шоколаде все, кроме меня. Фредерик овладевает «лучом смерти», при этом экономит тридцать миллионов евро. Вы в доле. Элизабет становится лауреатом Нобелевской премии. В дураках один я. И это, когда миллионы были практически у меня в кармане.

— Вы знаете, это мысль, — непонятно чему обрадовался Гришин. — Я и предположить не мог, что есть вариант обойти вас стороной. Спасибо, что подсказали. Жаль только, что фанатизму не всегда находится место в жизни.

— Фанатизму?

— Да. У Фредерика мысли не возникнет предложить Элизабет пойти на сговор и уж тем более рассказать той о том, где находится архив. Причина — семейные войны. С одной стороны — Элизабет, с другой — Лемье — отец и сын, между ними жена — мать обоих детей.

— Тем не менее.

— Никаких тем не менее. Вариант выставить супругу как залог шантажа можете исключить следом. Мать не пойдёт против дочери. Это так же нелепо, как и предположение по поводу того, что Лемье ведёт двойную игру.

— В таком случае, что заставило Элизабет прибыть в Москву без звонка, когда пять дней назад не было намёка на то, что та намерена покинуть Париж?

— Вы общались с Лемье пять дней назад?

— Да. Элизабет сама позвонила мне.

— Зачем?

— Затем, что я неделю не выходил на связь.

— И о чём вы говорили?

— Ни о чём таком, что могло бы заинтересовать вас. Я рассказал про постигшее нас с матерью горе. Элизабет выразила соболезнованья.

— И ни слова об архиве?

— Разумеется. Зачем вводить в курс дела Элизабет, если я к тому времени определился с решением?

Ответ породил очередную заминку, которая, как выяснилось позже, оказалась на руку не только Гришину, но и Богданову тоже. Появилась возможность переосмыслить происходящее.

Богданов созванивался с Элизабет трижды.

Первый раз француженка позвонила сама на второй день после смерти отца. Узнав о постигшем Илью горе, та настолько искренне восприняла потерю близкого Богданову человека, что хотела прилететь в Москву.

Илья же, зная насколько важно для француженки присутствие её в Париже, не мог позволить себе согласиться на столь непозволительные, а главное, никому ненужные жертвы. Не стал Илья открываться и по поводу архива. Сделай он это, Элизабет вылетела бы незамедлительно и это в тот момент, когда Богданову предстояла разборка с Гришиным. Поверил бы полковник в искренность намерений Ильи, зная, что француженка находится в Москве? Никогда. Впрочем, и в то, что Элизабет не знает о существовании тайника и наличии в нём архива деда.

Нет, он всё делал правильно. Удивлялся, возмущался, вносил коррективы, иногда был наивен, нередко зол. Роль бизнесмена, желающего стать богатым, не приложив особого труда, удалась, иначе Гришин раскусил бы его сразу. Одна неудачно оброненная фраза, и полковник начал бы плести иную, направленную против Ильи, паутину.

Что касается приезда Элизабет? Сработала договорённость, что до момента, пока Богданов не выйдет на связь, никаких встреч, переговоров, телефонные звонки только в случаях экстренной необходимости.

Гришин, кашлянув, прикрыл рукой рот, давая понять, что готов продолжить разговор.

— Ну, так что заставило француженку вернуться в Москву?

— Если исключить вариант сговора, остаются фамильные реликвии.

— Причём здесь реликвии?

— Притом, что Элизабет выехала в Париж для того, чтобы перепроверить касающиеся завещания бумаги. После того, как нас постигла неудача в Питере, та решила — в документах тех есть нечто, чему она, при расшифровке завещания, не придала значения.

— Не факт. Соколов мог передать реликвии на хранение банку. Или вывезти за границу?

— За двадцать с лишним лет не было найдено ничего из того, что хранилось на Гороховой. Коли так, вывод напрашивается сам собой: реликвии Соколовых ждут своего часа.

— И долго им ждать?

— Пока не объявится человек с доказательствами, что содержимое тайника принадлежит ему.

— Для этого необходим хоть какой-то документ?

— Разумеется. Соколов не из тех людей, кто способен бросить на произвол судьбы то, что предки собирали на протяжении многих веков. Поэтому, я уверен, бумага имеется. Надо только хорошо поискать.

У Богданова не было к Гришину больше вопросов, а потому пришло время подводить итог. Ещё несколько уточнений и можно было считать, что переговоры подошли к завершению.

Мысленно Илья успел приступить к проработке подведения итогов, как вдруг появился человек в фартуке с неизменным вопросом на устах.

— Господа ещё что-то будут заказывать или можно принести счёт?

Богданов и Гришин переглянулись.

— Я всё! — глянув на часы, полковник похлопал себя по животу. — Полна коробочка.

— Я, пожалуй, тоже, — согласился Илья.

— Я так понимаю, переговоры подошли к концу? — дождавшись, когда официант оставит одних, произнёс Гришин.

— Да, — кивнул Илья. — Беседа прошла в насыщенной размышлениями обстановке. Обсуждению подлежало всё, даже то, что не входило в план сторон.

— Намёк на прибытие в Москву Элизабет?

— Да. Знать бы ещё причину.

— Поезжайте в отель, задайте вопрос напрямую.

— Ну, уж нет. Решила обойтись без меня, флаг ей в руки. Француженка, сама того не подозревая, освободила меня от объяснений по поводу архива.

— Чего-чего, а этого вам избежать не удастся. — Улыбнулся злорадной улыбкой Гришин. — Рано или поздно Элизабет узнает обо всём, и тогда вам придётся пережить нешуточные разборки.

— Скажу, что сомневался, кому передавать архив, ей или отчиму. Когда же Элизабет прилетела тайком в Москву, понял, что дамочка затеяла понятную ей одной игру.

— Звучит неубедительно, — сверкнул ехидной улыбкой Гришин. — Я бы даже сказал надуманно, а потому приготовьтесь к худшему. Француженка — баба неглупая, когда разберётся, потребует объяснений.

Видя, насколько точен оказался нанесённым им укол, Гришин, будучи стратегом от Бога, следующим шагом должен был увести разговор в сторону, дабы не хватать Богданова за живое. И он это сделал классически, точь- в- точь как того хотел Илья.

— Прежде чем разбежимся, хотелось бы уточнить детали, теперь уже нашего с вами совместного предприятия.

— Хотите, чтобы я назначил день и время?

— Да. И по возможности не столь отдалённые.

Сделав вид, что не готов к подобному развороту событий, Илья замешкался.

— У нас сегодня что, среда?

— Да, — утвердительно кивнул Гришин.

— В таком случае знакомство с архивом состоится в следующий вторник.

— Во вторник?

Удивление и в то же время изумление выглядело настолько неподдельным, что стало ясно, полковник не ожидал, что всё затянется настолько долго.

— Что, неделя такой уж большой срок?

— Не сказать, чтобы очень. — спохватился Гришин. — С другой стороны, чего тянуть?

— Могу объяснить. Ваше появление в присутствии матери- вещи несовместимые. К тому же есть потребность провести неделю — другую в Москве, переоформление документов на квартиру, дачу, машину. Всё было записано на отца. К тому же, для того чтобы исключить возможность завладеть архивом силой, я вынужден предпринять меры безопасности как для себя лично, так и для содержимого сейфа. И в этом, как бы это не звучало парадоксально, рассчитываю на вашу помощь.

— Мою?

От удивления брови у полковника стали похожи на две переломленные пополам загогулины. Глаза же и того хуже сделались выпуклыми, как у больного базедовой болезнью.

— На вашу! Вам предстоит быть готовым к тому, что на протяжении задуманного мною мероприятия я буду отдавать распоряжения, которые вы должны будете выполнять беспрекословно. Это не прихоть и уж тем более не придурь, обычные меры предосторожности.

— Надеюсь, меры эти не будут связаны с моей безопасностью?

— Никоем образом. Я не собираюсь не мстить, не сводить счёты. Цель одна — сделка должна пройти с соблюдением всех достигнутых в процессе переговоров условий.

— Хорошо, — вынужден был согласиться полковник. — Я сделаю всё, как вы говорите. Взамен попрошу назначить день, когда мы сможем провести процедуру ознакомления с архивом в присутствии представителя французской стороны?

— В любой удобный для Лемье день, с одним небольшим «но». Может получиться так, что придётся подождать день — два, максимум три.

— Ничего. По сравнению с четвертью века, согласитесь, это мгновение.

Глава 15

Свет в окне

Такси остановилось возле дома, расположенного напротив нужного подъезда.

Илья жалел водителей, а потому старался не утруждать ездой по двору, где в ночное время машинам было не развернуться.

Перейдя на противоположную сторону, Богданов должен был пройти метров тридцать, прежде чем войти в куполообразную арку. Дальше шло огромное напоминающее футбольное поле пространство, с трёх сторон прикрытое шестнадцатиэтажками.

Днём и особенно вечером двор был похож на гигантский муравейник. Машины, люди, собаки- всё варилось в одном котле, отчего гул стоял такой, будто неподалёку проходила железнодорожная ветка. Тот, кто проектировал микрорайон, по всей видимости, думать не думал, что в нём будут жить люди. Что касается жителей, то тех, как ни странно, устраивало всё. Кого ни спроси, все довольны, детский садик под боком, до школы рукой подать, супермаркет за углом. Живи — радуйся.

Восемь минут ходьбы отделяли Богданова от тепла, уюта и добрых, проникнутых воспоминаниями детства снов.

Посмотрев на часы, Илья по непонятной причине захотел удлинить прогулку, благо тому располагали и погода, и настроение. После многочасового словесного марафона с Гришиным требовалось всё ещё раз проанализировать. А где человеку думается легко и свободно, как не на свежем воздухе!?

Подойдя к беседке, Илья собрался было присесть, как вдруг взгляд, скользнув по окнам квартиры, замер. В гостиной горел свет.

Какое-то время Богданов продолжал стоять, задрав голову.

«Забыл выключить»?

Первая пришедшая на ум мысль, казалось, успокоила, но уже через мгновение выяснилось, что она лишь подлила масла в огонь.

Шаг ускорился сам собой. В подъезд Богданов не входил, а влетал. Преодолев пять этажей в три раза быстрее, чем делал до этого, остановился, когда ладонь ощутила холод дверной ручки.

«Спокойствие! — произнёс внутренний голос. — Действовать следует планомерно. Войти, прислушаться, определить, в какой комнате гости, узнать, сколько их. Дальше действовать по обстановке.»

Стараясь не производить лишних звуков, вставил в замочную скважину ключ, повернул, прислушался. Ни звука. Повернул ещё раз. Замок щёлкнул. Дверь, выдохнув, сдвинулась с места. Освободив проём, проскользнул внутрь, не забыв вернуть дверь на место. Тишина полная. Узкая полоска света, пробивающаяся сквозь прикрытую дверь в кухне, говорила о том, что в квартире кто-то есть. Сделав шаг, другой, затаив дыхание, прижался к стене. До двери оставалось не больше метра. Можно было приблизиться и, приоткрыв ее, заглянуть внутрь. А можно было рвануть на себя и, ворвавшись, получить преимущество в неожиданности. Илья выбрал вариант номер два.

Сделав шаг вперёд, успел коснуться пальцами ручки, как вдруг чужая ладонь легла на плече, и прозвучали слова: «Чего ты в собственной квартире, как вор?» Они заставили сердце остановиться, чтобы в следующее мгновение забиться вновь, но уже с частотой, от которой начало тукать в висках.

Оглянувшись, Илья увидел того, кого несколько часов назад встретил в туалете бара, кто предупредил о том, что в зале находится Жак Лемье.

Кузнецов, телохранитель француза, смотрел в глаза с таким видом, будто пробрался в квартиру тайком не он, а Богданов.

— Я уж думал, ты не придёшь. Из бара вышел на пятнадцать минут раньше, домой приехал на полчаса позже. Чего так долго?

— Прогуливался.

Илья не сразу понял, о чём его спрашивали. Удивляло, почему не был агрессивен, не орал, не кинулся на чужака с кулаками.

— Нет, вы посмотрите, он прогуливался, — хмыкнул Кузнецов, распахивая дверь в кухню.

И тут до Богданова дошло.

«Ко мне в дом проник тот, кто тремя неделями раньше в этой же самой квартире ломал мне рёбра. Я же виду себя так, словно ничего не было, и человек, посетивший меня, есть друг детства».

Злость огнём полыхнула по сердцу, отдаваясь мыслью: «Шарахнуть стулом или подождать, когда сядет за стол, вынуть из холодильника бутылку с шампанским и тогда?»

Представив распластавшегося на полу гостя, Илья ощутил удовлетворение идеей и уже готов был воспрять духом, как вдруг другая, более разумная мысль заставила отказаться от желания учинять разборку, не выяснив главного, что же телохранитель Жака делает в его квартире.

«И вообще, что это он вздумал помогать, когда совсем недавно пинал меня ногами? Нет, здесь что-то не так. А коли не так, нет смысла торопиться».

Выдвинув из-под стола стул, Илья сел.

Гость занял место напротив хозяина квартиры.

— Поговорим?

— О чём?

— О тебе.

Улыбка, скользнув по губам Кузнецова, исчезла, все это время сам телохранитель оставался напряжённым. Это было заметно по движению тела, по сцепленным в замок рукам и по неторопливости в выборе слов. Человек отслеживал действия, чтобы, контролируя ситуацию, не произнести лишнего.

— Только не надо смотреть на меня как на врага народа. Во-первых, не время для разборок. Во — вторых, мне наплевать, что ты думаешь. Я здесь для того, чтобы найти факты, от которых зависит, смогу выполнить порученное дело или нет.

— Дело? — взорвался Илья, — Тебе поручили выяснить, как Богданов намерен повести себя дальше? Кто? Лемье — отец или Лемье — сын? А может Гришин?

— Придёт время, тебе всё объяснят. Сейчас же необходимо обсудить вашу договорённость с Гришиным.

— Какую ещё договорённость?

— Ту самую, что вы обсуждали в баре.

— В баре? — внутри у Ильи похолодело. — Откуда известно, о чём мы говорили в баре?

— Оттуда, — с видом судебного пристава, которому было наплевать, как реагируют на появление человека в форме люди, Кузнецов поднял вверх указательный палец. — Беседа ваша записана на плёнку. Официант — человек полковника. Микрофон был вмонтирован в светильник. Оставалось уговорить тебя сесть за этот стол, а не за какой-нибудь другой.

В памяти Ильи всплыли моменты: как он входил в зал, как его провожали, как администратор предложил занять место за столом, не удосужившись спросить, устраивает тот Богданова или нет. Всё выглядело пристойно.

— Сволочь она и есть сволочь, — скрипнул зубами Илья. — Даже когда в предательстве не будет необходимости, он будет предавать.

Секунд двадцать сидели молча. Илье требовалось время, чтобы начать реагировать на происходящее, как это делает обычный человек в обычной ситуации.

Кузнецов же, видя, насколько Богданов растерян, решил не торопить события, терпеливо ожидая, когда тот задаст первый, определяющий положение вещей, вопрос.

И Богданов задал. Правда до того, как открыть рот, долго не мог сопоставить слова с мыслями.

— Запись сделана для того, чтобы ввести в курс дела Лемье — отца?

— Скорее всего. Но есть кое-что ещё, что сможет помочь свести на нет усилия одной стороны и выдать приоритеты другой.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что полковник и Лемье — младший договорились кинуть тебя.

— Кинуть?

— Да. Изъять архив и поделить причитающиеся тебе тридцать миллионов.

— Каким образом?

— Точно сказать не могу, но, думаю, что попытаются устроить западню.

— Западню? Я что похож на идиота?

— Нет.

— В таком случае почему мне не поступить так же?

— Было бы верхом справедливости, если бы Гришин поверил в бред, что ты нёс за столом. Имеется в виду басни про миллионы, про то, что бизнесмен думает сначала о выгоде и только потом о моральной стороне дела и, конечно же, в то, что ты хочешь продать архив.

Не понимая, что имеет в виду Кузнецов, Илья как мог пытался держать себя в руках, судя же по тому, как реагировали руки, можно было сделать вывод, что давалось ему это с трудом. Вертя чайную ложечку, он то порывался отложить ту, то вдруг хватался вновь, будто в ложечке был заложен потенциал концентрации мыслей.

Кузнецов же вёл себя предельно спокойно. Если бы не лицо, которое почему-то сделалось серым, глаза потускнели, желваки под кожей заходили так, что был слышен скрип зубов, можно было подумать, что человеку всё равно.

— Не поверил, потому что верить было нечему. Взять, к примеру, твоё заявление по поводу продажи архива. Не иначе, как предательство по отношению к близким тебе людям, назвать этот поступок трудно. Ты способен пойти на такое? По глазам вижу, что нет. Отсюда вывод, предложение по поводу сделки есть ничто иное как игра в месть. Полковник слишком умён, чтобы поверить в то, во что поверить может только глупец. Отсюда вывод, сделка, не успев начаться, обрела статус игры в одни ворота.

— Но ведь он принял условия. Мало того, был разработан механизм преодоления разногласий. Зачем полковнику понадобилось затевать всю эту возню?

— Чтобы убедиться, что архив находится в вашем доме. Странно, что ты это не понял.

— Откуда мне было знать?

— Оттуда, что такие люди, как Гришин, просчитывают всё до мелочей. Убедиться в наличии архива, изучить место, где спрятан тайник, попытаться выяснить секреты замков сейфа. Всё для того, чтобы в решающий момент действовать наверняка.

— Не хочешь ли ты сказать, что полковник решил завладеть архивом силой?

— Вроде того.

— Интересно знать, каким образом?

— Физическое устранение.

— Меня?

— Кого же ещё? У таких, как Гришин, коварства хоть отбавляй, про опыт я не говорю. Задумки твои он просчитал задолго до того, как ты раскрыл перед ним суть предложения.

— В таком случае мне надо всё ещё раз перепроверить, продумать.

— Лучше отказаться от идеи мести.

Попытка отговорить от того, к чему Богданов шёл осознанно, подействовала двояко. Удивление и смятение! И это только в начале извержения, проснувшегося внутри вулкана. Дальше должна была последовать реакция ответных действий.

— Так вот, значит, что привело тебя в мой дом, — не ведая зачем, Илья начал подниматься, чтобы заполучить простор действий, — Кто подослал? Жак? Гришин? А может, сам Лемье?

Грохот упавшего на пол стула должен был остудить взорвавшийся внутри пыл. Не тут-то было. Злость к тому времени успела захватить Богданова настолько, что рука сама потянулась к чайнику.

Кузнецов не повёл даже бровью. Оставаясь безучастным к действиям Ильи, тот, придав лицу ещё больше суровости, произнёс: — Сядь.

Это был приказ. По крайней мере то, как произнёс его гость, подобрать другую оценку было трудно.

Илью словно пригвоздили. Застыв в ожидании, тот не знал, что делать: продолжать противостояние или подчиниться.

— Никто не собирается тебя отговаривать, — продолжил подавлять жёсткостью интонации Кузнецов. — Мстить или не мстить — дело каждого. Мало того, скажу больше, коснись меня, я бы поступил так же.

— В таком случае, зачем предлагать то, чего не стал бы делать сам?

— Было приказано озвучить, я озвучил.

— Приказано? Кем?

— Придёт время, узнаешь. Единственное, в чём могу уверовать, что контролирующий твои действия человек в курсе всех происходящих вокруг тебя событий.

— Я понял, — пробежавшая по губам Богданова усмешка была похожа на усмешку зла. — Человек этот мечтает завладеть архивом.

— Архивом мечтают завладеть все. Об этом говорил тебе твой отец. Человек же, что направил меня к тебе, имеет к тайнику интерес больше моральный, чем материальный.

— Моральный?

Опустившись на стул, Илья ощущал себя не столько растерянным, сколько сбитым с толку.

— Не мучайся, — скинув маску суровости, хмыкнул Кузнецов. — Тебе сейчас думать надо не о том, кто и зачем помогает, а как сделать так, чтобы Гришин не превратил тебя в мышь. Сам-то он ощущает себя удавом.

— Замучается превращать. Правильно подобранная тактика может сделать из человека змеелова. Надо только дождаться, когда змея покажет жало.

— Не знаю, не знаю.

Пожимая плечами, Кузнецов отображал не столько сомнения, сколько недовольство тем, что Илья слишком самоуверен.

— Я бы действовал иначе. Ждать, когда Гришин проявит себя, не столько смешно, сколько неумно. За намерениями последуют действия, направленные в цель, без всякого на то предупреждения. То, что удар будет сильным и неожиданным, можешь поверить на слово. Сдержать будет не просто, потребуются силы, и я так подозреваю, не в единственном лице.

— Намёк на то, что неплохо было бы заручиться поддержкой друзей?

— Если таковые имеются.

— В этом- то вся и беда. Товарищей полно, даже больше, чем хотелось бы, пивка попить, пулю расписать, только свистни. Когда же доходит до просьб, ни тебе друзей, ни товарищей.

Прочитав на лице Кузнецова сомнение, Богданов усмехнулся.

— Не веришь? А ведь так оно и есть. Перед поездкой в Петербург потерял последнего. Я к нему со всей душой, так, мол, и так, надо помочь. Он же предал, перешёл на сторону Гришина.

— Ты о Рученкове?

— О нём. О ком же ещё.

— Зря. С Виктором мы знакомы давно. По долгу службы встречались в Чечне. Находясь в командировке по линии ФСБ, Виктор проводил поисковые мероприятия в то время, когда нам доставались операции по обезвреживанию боевиков, базирующихся в лесных массивах. В последний раз встречались в одном из горных аулов в ста километрах от Грозного. Группа Рученкова выследила одного из полевых командиров, настроились брать, но приказ был дан ждать. Струхнуло начальство, что не справятся ребята, не та подготовка. Подняли нас. Через двадцать минут были в воздухе, ещё через полчаса в полутора километрах от аула. Рученков со своими ребятами получил задание прикрывать. Нам же надлежало, проникнув в деревню, взять бандита так, чтобы тот не успел вызвать подмогу. Основные силы боевиков находились в лесу. Если что, хватило бы часа, чтобы те смогли прибыть в аул.

В деревню просочились, что называется, без суеты. Посты сняли ножами, потому как одиночный выстрел мог стать сигналом тревоги. В дом вошли так, что даже собаки гавкнуть не успели. Басмач как был в трусах, таким на улицу и выволокли. Спеленали, кляп в рот и в горы. Пока вертушку дожидались, с Виктором пообщался. Я на тот момент из Чечни не вылазил, потому было интересно знать всё, что касалось гражданской жизни.

— Так говоришь, будто Руча — герой.

— Герой! В горах вёл себя как настоящий офицер. Что касается предательства, так здесь ещё надо разобраться, кто кого предал.

— Не понял.

— Вижу, что не понял. Вычеркнуть из жизни человека легко, ещё легче представить гнидой. Что касается понимания и доверия, то всё сразу куда-то исчезает, ни тебе ума, мужества, фантазии.

— О каком мужестве может идти речь, если Руча решил использовать меня?

— Неправда. У Виктора и мыслей не было предавать тебя, тем более наживаться. Я разговаривал с ним, потому с полной уверенностью могу утверждать, что он считает тебя своим другом.

— Другом? А как же вор в законе? Попытка использовать наши отношения?

— Не было никого вора, как и не было попытки использовать тебя. Что касается связи с Гришиным, то это тема отдельного разговора. Полковник не просто решил столкнуть вас лбами, это стратегия придуманного им плана.

— Какой интерес Гришину чернить в моих глазах Виктора?

— Во-первых, развалить тандем. Полковник, узнав, что вы с Виктором друзья, понял, что справиться с двумя будет тяжелее, чем с одним. Не будь рядом Рученкова, он разобрался бы с тобой легко и непринуждённо. Но стоило встрять в игру Виктору, как всё перевернулось вверх дном. Гришину срочно пришлось придумывать что-то, что могло разрулить ситуацию в его сторону.

— А во-вторых?

— Что во-вторых?

— Ты сказал, во-первых, разорвать тандем. А во-вторых?

— Во-вторых, Гришин в своё время устроил всё так, что Виктору пришлось подать рапорт об увольнении из органов.

— Гришин?

— А чего ты удивляешься? Война Гришина с Рученковым ведётся с 2003 года, притом, что сначала отношения начальника и подчинённого складывались как нельзя лучше.

— Виктор служил под руководством Гришина?

— Можно подумать, ты не знал?

— Откуда? О службе никогда не говорили. Виктор не распространялся, я не спрашивал.

— В таком случае ставлю в известность. Переводом в специальный отдел, который занимался расследованием особо значимых дел государственной важности, Рученков обязан Гришину. Не знаю, что послужило толчком, но полковник начал проявлять к Виктору особый интерес. Может, увидел в Руче себя молодым, может что-то другое, так или иначе начал готовить себе преемника.

— И что внесло раздор?

— Дочь полковника. У него их две. Младшая только — только закончила МГУ. Старшая шесть лет как адвокат. Обе пошли по стопам отца. И всё было бы нормально, если бы Оксана не влюбилась в Рученкова.

— Подожди! — Богданов жестом остановил Кузнецова. — Я не понял. Оксана — дочь Гришина?

— Ну, наконец-то.

Разведя руки в стороны, Кузнецов улыбнулся улыбкой, от которой Богданову стало не по себе. Пытаясь сопоставить догадку с вещами, имеющими под собой жизненную основу, Илья старался выудить из памяти всё, что знал о супруге Виктора.

— Чего-то я совсем потерялся.

— Не мудрено. Вас бизнесменов кроме денег, что ещё может интересовать? Их количество и возможность доказывать свою независимость.

— Только не надо валить всё в одну кучу. У меня прекрасные отношения с Оксаной. С Виктором мы дружны с детства, пока, между нами, не встал Гришин.

— Хорошо не буду, — видя, что упрёком своим задел Богданова за живое, телохранитель предпочёл продолжить разговор без переходов на личности. — Отношения между Виктором и Оксаной по логике жизни должны были быть в радость всем и в первую очередь главе семейства. Любимая дочь, подающий надежды сотрудник отдела! Мог ли Гришин мечтать о лучшей партии для своей старшенькой, когда счастье той практически вошло в их дом? Оказывается, мог. Как выяснилось в процессе разбирательств, полковник за два года до того, как Рученкову познакомиться с Оксаной, сосватал дочь за сына заместителя министра. Всё складывалось, как задумали отцы. Но появился Виктор, планы рухнули, за планами развалились надежды.

— Интересно знать, как вёл себя в этой ситуации сын замминистра?

— Влюблён в Оксану с детства. В один садик ходили, за одной партой сидели. Жизнь складывалась так, что семья Гришиных и семья замминистра шли по жизни бок о бок. Факт этот и привёл отцов к решению породниться. Кто, когда предложил, это история умалчивает. Да и не в этом суть. Рученков, узнав, что шеф решил выдать дочь за другого, встал на дыбы. Оксане пришлось выбирать между отцом и Виктором.

— И она выбрала Рученкова?

— Разумеется. Вещички в чемоданчик и айда за тем, за кем можно было идти легко и непринуждённо. На двенадцатый день после ухода Оксаны из дома Гришин отправил Рученкова в командировку. На полгода. И знаешь куда? В Чечню.

— Ни хрена себе! На полгода на войну!

— В том — то и дело, что на войну, да ещё с задачей, согласно которой Виктор попал из кабинетного кресла в пекло. Парня обтесать надо было, дать возможность осмотреться, ан — нет, на передовую и по возможности туда, где горячее всего. Смертью Виктора Гришин решил снять проблемы относительно дочери, пройдёт время, думал он, сотрутся воспоминания. Оксана станет такой же покладистой, какой была до встречи с Рученковым.

Не тут-то было. Планам полковника не суждено было претвориться в жизнь по двум причинам. Первая — Виктор оказался не из слабых. Сумев пережить разлуку с любимой, проявил себя как настоящий мужик, о чём свидетельствует орден Красной звезды. Вторая — сама Оксана. Гришин надеялся, что, живя в чужой квартире, в вечном страхе за жизнь любимого Оксана не продержится и недели. Но произошло то, чего не ожидал никто и в первую очередь сам отец. Оксана укатила к мужу.

— Как это укатила? Куда?

— В Чечню. Не знаю, как она в чужой стране, среди чужих людей. Как бы то ни было, полгода прошли, Рученковы вернулись в Москву. Через три месяца Гришин предпринял вторую попытку командировать Виктора в Чечню. И опять получилось. Только на этот раз Руча вернулся не капитаном, а майором.

— Я помню тот день. Обмыли так, что не дай Бог оказаться в том состоянии ещё раз.

— И правильно сделали. Звёзды не так часто падают на погоны, чтобы оставлять дни эти без внимания, тем более что звание было присвоено внеочередное. Поздравили Виктора все, кроме Гришина. Тот будто с цепи сорвался, гноить зятя начал в открытую. Рученков сопротивлялся, как мог, но сам понимаешь, кто он, а кто полковник.

— И как долго это продолжалось?

— Больше года. Дальше стало ещё хуже. Виктор начал подозревать Гришина в чём-то таком, за что тот мог угодить под трибунал. Он и раньше догадывался, что тесть не чист на руку, а тут зацепил так, что полковнику в пору было в бега податься. Сказать точно, на чём именно погорел Гришин, не могу по одной простой причине, что Виктор никогда никому об этом не рассказывал, но то, что он решил объявить шефу ультиматум, это абсолютно точно.

— И что помешало?

— Оксана. Виктор поделился с женой и, сам того не подозревая, оказался между двух огней. С одной стороны, любовь к женщине, с другой — отец и дочь. Обвинить в бесчестии тестя, когда отношений и так не было никаких, означало, настроить дитя против родителя, чего позволить себе Рученков не только не мог, но и не имел права. Гришин же продолжал провоцировать зятя, а значит, рано или поздно должен был последовать ответный ход. Понимая это, Виктор решил, что будет лучше, если он разрубит чёртов узел раз и навсегда. Из двух зол выбрав самое непримиримое, Рученков подал рапорт об увольнении, что по меркам самого Виктора означало разочарование в жизни. И если бы не любовь к женщине, ни её к нему отношение, неизвестно, как сложилась бы судьба бывшего майора ФСБ.

Закончив мысль, Кузнецов решил перевести дыхание.

На что Богданов отреагировал так, будто тот предоставлял возможность высказаться.

— Странно, что Виктор ничего мне об этом не рассказывал.

— Потому и не рассказывал, что не хотел мести сор из избы. Как ни крути, а отношения с полковником- дела семейные. Что касается секретов по службе, клятва о неразглашении тайны, какой бы та ни была и кого бы ни касалась, превыше всего. Единственное, что мне удалось вытащить из Виктора, так это то, что тот обладает доказательствами, что Гришин нарушил первую заповедь чекиста. Действия офицера службы безопасности прежде всего должны быть направлены на защиту государства, а значит, не связаны с личными интересами.

— А Гришин знает, что зять выжидает момента, чтобы нанести ответный удар?

— Знал бы, придумал бы пакость, способную свести жизнь Виктора на «нет».

— Можно подумать, что ему что — то мешает.

— Мешает. Дочь. Оксана, когда Виктор вернулся из третьей по счёту командировки в Чечню, учинила Гришину такую разборку, из-за которой тому ночью вызывали неотложку. По сути, Оксана объявила родителю ультиматум: или тот перестаёт мешать им жить, или она сделает так, что отец навсегда забудет о том, что у него есть дочь.

— Как отреагировала Оксана на увольнение Виктора из органов?

— Как и следовало любящей жене. К тому же надо отдать должное, Виктор, чтобы не вводить близкого человека в транс, преподнёс всё так, будто решение было принято неслучайно. Мол, уходит по причине морального неудовлетворения службой. Надоело горбатиться за копейки, когда все вокруг только и говорят о миллионах, о домах в Ницце, о яхтах. Толчком стало решение о создании собственной службы безопасности, о которой он якобы мечтал давно и даже навёл кое-какие справки, в частности, что необходимо иметь, чтобы получить лицензию. Оксана, представив, что муж не будет зависеть от прихотей отца, не только согласилась с решением супруга, но обещала взять на себя подготовку необходимых документов.

Выслушав гостя, Богданов впал в размышления. С открытыми глазами принимать решение легче. Оставалось признаться самому себе в недальновидности и слабости духа.

Взгляд в сторону Кузнецова остановил размышления.

И сразу же, будто тот только и ждал, когда же глаза Богданова наполнятся смыслом, последовал вопрос: «Ну что разобрался?»

— С чем?

— С самим собой.

— Вроде бы — да, — вынужден был признаться Илья.

— Коли так, предлагаю считать вопрос исчерпанным.

Выйдя из-за стола, телохранитель направился к плите.

— Как насчёт кофе?

— Воздержусь, — провожая гостя взглядом, ответил Илья.

— Я — с удовольствием. От долгих разговоров язык во рту сохнет. У тебя кофе где?

— В верхнем ящике, второй справа. Там же сахар.

— Предпочитаю без.

— Кофеман?

— Нет. С годами само выработалось. В армии или водка, или кофе, за четырнадцать лет службы пристрастился.

Звон ложки, упавшей на пол, заставил Богданова обернуться.

Гримаса страданий, придавшая лицу телохранителя цвет мрамора, будто дёрнула Илью за рукав.

Вскочив, Богданов успел подхватить Кузнецова под руки, когда тот начал оседать на пол. Сажать на стул не имело смысла, невооружённым глазом было видно, что человеку плохо настолько, что тот не в состоянии контролировать ни свои действия, ни то, что происходит вокруг. Надо было тащить в комнату и уже там дать возможность принять человеку горизонтальное положение.

Богданов начал пятиться к выходу.

Кузнецов при этом дышал так, словно в квартире не хватало воздуха. Ловя кислород ртом, он выпучивал глаза до такой степени, что казалось ещё мгновение, и те лопнут от перенапряжения.

Илье с трудом удалось уложить Дмитрия на диван, не забыв при этом подложить под голову подушку. Дальше всё делалось автоматически. Бегом на кухню, чуть медленнее обратно, потому как в руках стакан с водой.

Привстав на колено, приподнял гостю голову и, поднеся ко рту стакан, произнёс: «Пей».

Тот, сделав глоток, открыл глаза. После чего последовал вздох и долгий отсутствующий взгляд в потолок. Через пару минут дыхание пришло в норму, заставив сползти с лица мраморность. Появились проблески румянца. Ещё через минуту Кузнецов, подняв голову, огляделся.

— Где я?

Голос, дрогнув, стих. Стало ясно, что каждое слово даётся с трудом.

— У меня в квартире.

— Помню. Сидели на кухне, разговаривали. Потом огромных размеров дыра, свист, и я лечу в пустоту, и кажется, что сверху надвигается огненный вал. Я что терял сознание?

— Ненадолго. Упав на пол, начал биться в конвульсиях. Я растерялся. Хотел было скорую вызвать, но ты начал приходить в себя, и я перетащил тебя в комнату.

— Сколько времени прошло с момента начала приступа?

— Восемь минут, от силы девять.

Предприняв попытку сесть, Дмитрий вынужден был отказаться.

— Контузия, будь она проклята. В 2006 на подъезде к одному из чеченских селений подорвались на мине. Час назад прозжали — ничего, обратно едем, вот вам, пожалуйста, шарахнуло так, будто земля пополам треснула. Помню взрыв, огонь. Очнулся в госпитале. Водителя и одного из местных — в глушняк. Меня спасло то, что крыша у машины была брезентовая. Не заметил, как вылетел.

— И часто у тебя такое?

— Как из армии уволился, стало реже, а так раз в неделю.

— И что никаких предварительных ощущений?

— Сухость во рту, головокружение, тошнота. Кофе выпью, проходит. Чаще не успеваю, только таблетками и спасаюсь. Почувствовав недомогание, пару штук в рот и вновь в норме.

— Чего же сейчас не стал глотать?

— Лекарство закончилось.

Богданов, не зная, как вести себя дальше, сочувственно пожал плечами.

— Может чая или кофе?

— Лучше чего-нибудь холодненького.

— Сейчас.

Илья собрался было направиться на кухню, но звонок в дверь заставил, замерев на месте, прислушаться.

Кузнецов, облокотившись на подушку дивана, предпринял попытку встать и, хотя любое движение было похоже на борьбу с собственным телом, сжимающая пистолет рука была тверда и напряжена.

Звонок повторился.

Развернувшись, Илья глянул на Дмитрия.

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Кто у нас хозяин квартиры, ты или я?

Полувопрос, полурассуждение были сказаны в никуда, но Богданову почему-то показалось, что Дмитрий скорее спрашивал, чем констатировал факт.

— Но я никого не жду.

— Я тем более.

Звонок прозвенел в третий раз.

Кузнецов, поднявшись, показал Илье стволом на дверь.

— Прежде, чем откроешь, спроси, кто там. И помни, меня нет не для кого.

Четвёртая по счёту трель звонка показалась не столько настойчивой, сколько злой. Стоявший по другую сторону двери человек явно сгорал желанием проникнуть внутрь.

Подойдя к двери, Илья прислушался.

— Кто там?

— Рученков.

Отозвавшийся голос был похож на звук тромбона.

— Виктор?

Глянув в глазок, Илья решил удостовериться, правда ли, что по другую сторону двери Руча. При этом в голове роем кружили мысли относительно появления Виктора в столь поздний час.

«Зачем он здесь? Почему ночью?»

Вопросов было хоть отбавляй в то время, когда ответ ждал за дверью.

Повернув замок, Богданов совершено неожиданно ощутил что-то вроде вдохновения. Десять минут назад говорили о Рученкове, и вот он собственной персоной.

Переступив порог, Виктор протянул руку.

— Здорово!

— Здорово! Ты чего среди ночи и без звонка?

— Так получилось. Не позвонил по причине конспирации.

— Конспирации?

Развернувшись, Виктор шагнул в сторону комнаты. Не проделав и двух шагов, подумал и повернул в противоположную сторону.

— На кухне удобнее будет.

— Удобнее для чего? — не понял Илья.

— Для разговора.

Рученков был возле двери, когда навстречу ему шагнул Кузнецов.

— Здорово, майор!

— Дмитрий?

Не ожидая увидеть в квартире кого-то ещё, Виктор, переводя взгляд с телохранителя на Богданова, пытался сообразить, как получилось, что он не единственный, кому понадобилось навестить Илью ночью.

— Ты — то здесь откуда?

— Тебя ждал? — не задумываясь, ответил Кузнецов

— Меня?

— Да. И знаешь зачем?

— Зачем?

— Чтобы помочь другу твоему разработать стратегию в войне против Гришина, по совместительству твоего тестя.

— Гришин мне не тесть.

— Тем не менее причиной твоего появления здесь является он?

— Откуда такая осведомлённость?

— Интуиция.

На приготовление закуски ушло чуть более пяти минут. Колбаса, сыр, выловленные из банки огурцы, аккуратно нарезанные кусочки хлеба. Запотевшей от холода бутылке водки выпала честь стать украшением стола.

Налив, выпили стоя. С чего бы это? Никто не знал. Когда наполнили рюмки во второй раз, Виктор, не дожидаясь Ильи и Дмитрия, опрокинул содержимое в рот. Закусив огурчиком, взял с тарелки кусок хлеба, ломтик колбасы, пластик сыра, сложив, собрался было сунуть в рот, но, увидев, с каким нетерпением смотрят на него Богданов и Кузнецов, отложил бутерброд в сторону.

— С утра ничего не ел.

— Жена не кормит? — попытался уколоть Илья.

— Жена кормит, она вообще у меня повар от Бога. А не ел потому, что освободился поздно, пока то да сё, домой явился без четверти десять. Сел за стол, звонок в дверь. Как думаете, кто пришёл?

— Гришин, — опередил Богданова Кузнецов.

— Он самый. За шесть лет в первый раз. С цветами, конфетами, коньяком и физиономией, на которой невооружённым глазом можно было прочитать: «Ну, что дождались».

Мы с Оксаной глазами хлопаем, а ему хоть бы хны, давайте, говорит, показывайте, как живёте.

— Что, вот так взял и заявился без объяснений?

— В том- то и дело, — осознавая важность заданного вопроса, произнёс Рученков. — Пришёл, будто ничего не было. Вопросы всякие начал задавать: как живёте, как дела на работе, не соримся ли?

— А по поводу, что столько лет гноил?

— Поначалу ни слова. Потом, когда по рюмашке выпили, прослезился. Вы, говорит, зла на старика не держите, хотел, чтоб как лучше было, получилось, как всегда. Теперь вот, прозрев, понял, не нужно было вмешиваться, нужно было, чтобы жизнь разобралась сама.

— Так прямо и сказал?

До этого молчаливо наблюдавший за разговором Богданов впился в Рученкова взглядом.

— Мало того, предложил считать конфликт исчерпанным. Оксана в слёзы.

— Ты, судя по интонации, не поверил?

Глянув на Богданова так, будто пытался прочитать ход мыслей, Виктор перевёл взгляд на Кузнецова.

— Я так понимаю, Илья в курсе наших с Гришиным отношений?

— Да, — не моргнув глазом, ответил тот. — Ситуация вокруг архива Соколовых складывается так, что пришло время рассказать.

— Стоп! Господа! — повысив голос, Илья заставил гостей перевести взгляды на него. — Не знаю, как вас, но меня больше интересует, почему про войну Виктора с Гришиным, я узнаю последним. Это первое. Второе, почему враг мой оказывается враг не только мне, но и моему другу, приходящемуся по совместительству тому зятем? Согласись, ситуация неординарная.

— Ничего особенного, — начав разливать водку, пробубнил Рученков. — Сегодня подобное сплошь и рядом. А не рассказывал потому, что не хотел перекладывать проблемы характера на плечи того, кого это касается меньше всего.

— Вот значит, как?! — взорвался Богданов. — Водку жрать, на биллиарде играть, это мы братья на веки. Когда же дело доходит до личных проблем, мой дом — моя крепость и не хрен в неё соваться.

— Ты неправильно понял.

Попытка Виктора защититься выглядела как оправдание, на что Илья отреагировал со свойственной ему прямолинейностью.

— Нет, господин Рученков, это ты не захотел признать отношения наши как часть твоей жизни. Оттого и не решился открыться. Затаился в норе, как сыч. Жену такой же сделал. Знаешь, как про таких говорят?

— Как?

— Сами себе на уме. Посему возникает вопрос, с какой стати понадобилось организовывать мне с Элизабет прикрытие? Отказать неудобно было?

— Не говори ерунды.

— Нет. Ты ответь.

— И отвечу.

Вцепившись правой рукой в бутылку, Виктор схватил стоявшую рядом рюмку. Пролившиеся капли водки упали на стол.

— Семья и дела — вещи разные.

— А то, что тесть твой объявил войну другу, к какой категории относится семейной или деловой?

— И к той и другой.

— Как это?

— Так. Гришин предложил сыграть на его стороне, это означает, что всё, что касается Богдановых, Соколовых, является общим. Коли так, подходить к нему следует как с позиции семейных отношений, так и деловых.

— Стоп! — ухватившись за последнюю фразу, Кузнецов дождался, когда Рученков выпьет и даже позволил тому зацепить с тарелки огурец. — С этого момента, пожалуйста, поподробнее. Где и когда полковник предложил занять его сторону?

— Час назад у нас дома. Когда церемония примирения была завершена, попросил Оксану оставить нас наедине.

— Предлог?

— Прикрылся неотложностью решения одной важной проблемы.

— Супругу не заинтересовало, какой именно?

— Заинтересовало. Только Гришин перевёл всё в шутку, мол не женское дело совать нос в мужские дела.

— И как он повёл себя, когда Оксана оставила вас одних?

— Последовал рассказ о встрече с Ильей в баре, в процессе которого была предъявлена аудиозапись разговора. Вернее, её часть. После чего последовало предложение занять место в упряжке.

— В качестве кого?

— В качестве того, кто должен оказать Богданову содействие. Вы, говорит, с Ильей друзья, посему ты должен помочь парню разобраться в истории с архивом. Человек на распутье. Распутье же- время совершения ошибок. Чтобы Илья ошибок не совершил, я должен находиться рядом с ним.

Богданов и Кузнецов, переглянувшись, расхохотались.

— Час назад в том же баре тесть твой клял тебя последними словами. И вдруг такая проникновенность. С чего бы это?

— С того, — продолжил мысль Богданова Дмитрий. — Цель появления Гришина в доме дочери более масштабная, чем думает господин Рученков. Судя по тому, насколько полковник оперативно взялся за дело, тот не только не поверил в искренность Ильи, но и решил перейти к более активным действиям. На вопрос, с какого боку легче подобраться к Богданову, Гришин решил, что удобнее это сделать со стороны друга.

Пробежавшая по лицу Рученкова ухмылка застыла в уголках губ.

— Гришин сказал, о каждом шаге Ильи я должен сообщать ему.

— Я так и думал, — хлопнул по столу ладонью Кузнецов. — Полковник решил через зятя выяснить, что задумал Богданов. После чего разобраться с обоими.

— Что значит разобраться? — не понял Илья.

— А то и значит, стоит архиву перейти в руки Гришина, тот отдаст команду убрать и тебя, и Виктора. При этом попытается всё устроить так, будто вы сами перестреляли друг друга.

— Чтобы я начал стрелять в Рученкова!

— Э! Э! — вынужден был вмешаться Виктор. — Вы говорите, да не заговаривайтесь. Полковник, конечно, сволочь. Но не о нём речь. Архив! Вот что должно интересовать нас больше всего. А именно, как уберечь его от посягательств Гришина.

— Точно! — хлопнул по столу во второй раз Кузнецов. — Надо разработать план совместных действий, и чтобы было предусмотрено всё!

— Что касается меня, то я только за!

Протянув через стол руку, Рученков улыбнулся Богданову так, как умел улыбаться только он один.

— Я тоже!

Отвечая на рукопожатие, Илья не мог не обратить внимания на то, что ладонь у Виктора не казалась столь горячей, как двадцать минут назад. Мало того, ощущение проникающей сквозь кожу теплоты разбудило некогда утерянное чувство солидарности его собственной души с душой близкой по духу человека.

«Теперь Гришину меня точно не одолеть, — подумал Богданов. И тут же, спохватившись, к одной мысли добавил другую: нас с Ручей».

Глава 16

Росомаха

Гришин позвонил, когда Илья, глядя в экран телевизора, вникал в сюжет документального фильма про Росомаху. Есть такое животное, обитающее в лесах Сибири и Дальнего Востока.

— Принадлежит к отряду хищных, — читал диктор. — Достаточно крупный зверь, внешне похож на медведя, только меньше размерами. Невероятно хитёр, быстр, вынослив. За ночь способен, преодолеть расстояние до 50 километров. Кормится в основном мелкими животными, нередко нападает на баранов, косуль и оленей. Известны случаи, когда росомаха убивала лося. Она частый гость в деревнях и посёлках, где, пробравшись в курятник или свинарник, наносит вред частному хозяйству.

«Точь — в -точь как Гришин, — подумал Богданов. — Росомаха норовит украсть чужое. Полковник такой же хитрый, изворотливый, несмотря на возраст, силён физически, неутомим в действиях, целеустремлён».

Звонок телефона заставил протянуть руку к лежащему рядом мобильнику. До того, как пальцы коснулись трубки, глаза поймали высветившееся на дисплее имя абонента «Гришин».

Вчера истекли шесть дней после встречи в баре, за полковником осталось право напомнить об имеющейся между ними договорённости.

Собравшись с духом, Богданов поднёс трубку к уху.

— Говорите.

— Здравствуйте, Илья Николаевич! Гришин беспокоит.

— Здравствуйте, господин полковник!

Богданов сознательно не стал называть Гришина по имени — отчеству, чтобы лишний раз напомнить, что не испытывает к тому должного уважения.

— Вы обещали позвонить.

— Помню.

— Почему не позвонили?

— Потому, что матушка только сегодня приняла решение по поводу отъезда в Москву.

— И когда намерена покинуть Никольское?

— Послезавтра.

— Послезавтра?! Отлично!

Сладковатое на слух причмокивание в трубке означало, что сообщение Ильи произвело впечатление предстоящего праздника. Как правило в таких случаях, следующий вопрос можно было предугадать заранее.

— Как насчёт всего остального?

— Что вы имеете в виду?

— Ознакомление с архивом.

— В силе. Богдановы привыкли отвечать за слова.

— Отрадно слышать.

Голос в трубке исчез, словно у сотовой связи одна из сот выпала из общего числа сородичей, прервав разговор на самом интересном месте.

Возник голос спустя несколько секунд, но уже в иной тональности. Хитровато — заискивающий он старался пройтись по нервам, чтобы зародить в сознании противника пусть незначительные, но всё же сомнения.

Почувствовав это, Богданов подумал: «Сейчас последует пауза. Затем наезд».

И он не ошибся.

Кашлянув, Гришин пробубнил что-то вроде извинений, после чего чётко и ясно произнёс: «Говоря, что ничего не произошло, вы, господин Илья Николаевич, не только кривили душой, но и откровенно солгали».

— Вы о чём?

— О том, что некоторые изменения в вашей жизни всё же произошли.

— Вы что ясновидящий?

— Нет.

— В таком случае, откуда у вас такая информация?

— От Рученкова.

— От Ручи?

Взяв паузу, Илья пытался понять, зачем Гришин затеял разговор о том, о чём не должен был говорить по определению. Проще было промолчать или сделать вид, что отношения между друзьями его интересуют меньше всего.

— Виктор рассказал, чем закончилось выяснение наших с ним отношений?

— Вас это удивляет? До встречи в баре, вы Виктора человеком не считали, не говоря уже о том, чтобы признать родственником.

— Ошибался. С кем не бывает. Теперь я и Виктор — одна семья.

— Семья? — смех, подступив к горлу, сдавил гортань так, что Илье пришлось прикрыть ладонью рот, дабы не расхохотаться и тем самым не разбудить в противнике гнев. — С чего бы это? Столько лет неприязни и вдруг прозрение?

— От усталости войны с самим собой. Разум капитулировал перед чувствами.

— В таком случае, зачем вам понадобилось вводить в заблуждение меня, говоря, что Виктор решил предать нашу с ним дружбу?

— Затем, чтобы посеять между друзьями раздор.

— Раздор?

Почувствовав в голосе Богданова перемену настроения, полковник поспешил перейти к объяснениям.

— Вы умный человек, Илья Николаевич?! Должны были понимать, один противник — тележка проблем, но не вагон же. Когда выяснилось, что вы и Виктор объединились, возникла опасность потерять архив. Следовало действовать, и я не нашёл ничего лучше, как предпринять попытку развести вас.

— Ход конём? Наплевать на людей, на то, что сохранялось и оберегалось на протяжении двадцати лет? Взять и разрушить.

— И как я должен был, по-вашему, поступить?

— Если вам и вправду интересно знать моё мнение, могу поделиться. Вот только боюсь, что оно скорее огорчит, чем обрадует.

— В таком случае не стоит.

— Я тоже так думаю. Мы с Ручей, как и раньше, в одной упряжке, за что, как бы это не выглядело странным, должны благодарить вас.

— Прекрасно, — неестественно холодно прохохотал в трубку Гришин. — Благодарность принимается. Мало того я рад, что всё разрешилось столь чинно, а главное без потерь. У меня нормализовались отношения с дочерью, отчего дома полный восторг. Вы вновь обрели друга. Процесс ознакомления с архивом, хотя и получил задержку, продвигается к конечной остановке своего нескончаемого пути. Осталось выяснить день и час, когда мы сможем засвидетельствовать его второе рождение.

— Послезавтра, в четырнадцать.

— В четырнадцать? Прекрасно.

— И помните, ни сопровождающих лиц, ни оружия, ни записывающих устройств, ни видеокамер.

— Да, да. Я помню.

Прозвучавшие в мобильнике гудки означали переход к главному этапу задуманной Богдановым игры.

Шестью днями раньше, ночью, на кухне Илья, Кузнецов и Рученков выработали план действий, согласно которому Богданов должен был отодвинуть срок появления Гришина в Никольском на два дня. Требовалось время для того, чтобы подготовиться к встрече «гостя». И друзья его получили. Сорок восемь часов, ровно столько требовалось на отслеживание действий противника. Теперь Рученков не спеша мог проработать варианты, гарантируя, что Гришин не выкинет фокус, который застанет Богданова врасплох.

Что касалось Кузнецова, в силу профессиональной деятельности Дмитрий мог быть полезным только в отношении контроля за действиями Жака. Рано или поздно Лемье — младший должен был войти в игру. Это означало, что на охранника ляжет груз ответственности нисколько не меньше, чем тот, которую испытывал Виктор.

Всё, казалось, было понятно.

Однако, как не тешил себя спокойствием Илья, как не пытался уверовать сердце в том, что все пути просчитаны, одна мысль никак не хотела оставлять сознание в покое.

«Про кого намекал Кузнецов, говоря о том, что человек этот отслеживает всё, что касается архива? Кто эта таинственная личность, вставшая на путь защиты тайника, при этом не имеющая интереса, кроме как сохранить «луч смерти» в недосягаемости от нечистых на руку людей? Почему Дмитрий не захотел рассказать об этом человеке, аргументируя отсутствием полномочий?»

Все связанные с таинственной личностью вопросы образовывали что — то вроде кроссворда, не на один, из пунктов которого у Богданова не было ответа.

Пружина интриги, которую тот завёл в себе сам, могла лопнуть в любой момент. Зная это, Илья понимал, лучший способ уберечься от ненужной траты нервов — заняться решением первоочередных задач. Дав оценку телефонному разговору с Гришиным, он спустя минуты набирал на компьютере текст, чтобы при помощи электронной почты известить коллег о том, что лёд тронулся. При получении отмашки Кузнецов и Рученков должны были начать действовать.

В том, что и тот, и другой сделают всё, как надо, Богданов не только не сомневался, но и не задумывался над тем, что что-то может пойти не так. Главное было, не совершить ошибку самому. Учитывая, что соперник достался более чем серьёзный, подвох мог оказаться в чём угодно. Отсюда и требование — держать ухо востро.

Виктор позвонил за полчаса до прибытия Гришина.

— Объект проехал пост ГИБДД. Свернул с трассы. Через двадцать минут будет в Никольском. В машине один. Нигде не останавливался, ни с кем не встречался, никого не подсаживал.

От слова «объект» Илья почувствовал пробежавший по спине холодок.

«Ну, прямо как в кино. Не хватает погони, стрельбы и полицейских сирен».

Вместо того чтобы выразить сомнения, Илья решил поддержать деловой тон друга, начав задавать вопросы не менее актуальные, чем то, о чём сообщил Виктор.

— Гаишники на посту не тормозили?

— Нет.

— Машина какая?

— Ауди серого цвета. Номер — три восьмёрки.

— Знакомая тачка.

— Служебный автомобиль Гришина.

Понимая, что обсуждать нечего, Илья хотел было закончить разговор, но Руча вдруг ни с того ни с сего решил напомнить: «Не забудь включить записывающее устройство и поставь на вызов мобилу. Любая потеря связи будет расцениваться, как сигнал «SOS». Номер помнишь?»

— Ещё бы.

— Тогда вперёд и с песней.

Напутствие, прошив сознание, заставило нервы натянуться до предела. Был момент, когда Богданову казалось, будто он слышит внутри себя звон.

Объявленная Виктором получасовая готовность иссякла, а Гришина всё ещё не было.

Глянув на часы, Илья, отметил, до условленного времени пять минут.

В этот момент до слуха долетел хлопок закрываемой во дворе калитки.

«В машине выжидал, — подумал Богданов. — Что лишний раз доказывает, пунктуальность есть не только признак хорошего тона, но и главный показатель уверенности в себе».

Стук в дверь заставил сосредоточиться на встрече гостя.

Выйдя в коридор, Илья по привычке глянул на себя в зеркало: «Максимум спокойствия и как можно меньше суеты».

Щёлкнув замком, повернул ручку. Дверь распахнулась.

Сделав два шага назад, тем самым освобождая проход и увеличивая простор обзора, Богданов произнёс: «Здравствуйте, господин полковник!»

— Здравствуйте, Илья!

Войдя, Гришин огляделся.

— Разуваться?

— Не надо. Снимайте куртку, проходите в гостиную. Я сейчас.

Оставляя гостя одного, Богданов сознательно предпринял не совсем оправданный с позиции логики шаг, который предоставлял противнику возможность, обрести уверенность в себе.

На самом деле стратегия замысла состояла в желании заставить того задуматься: «С чего бы это Богданову вести себя столь беспечно?»

Сделано это было по совету Ручи, который, исходя из личного опыта, знал, Гришин привык давать оценку происходящему, где бы он ни находился и как бы ни противились тому обстоятельства, а значит должен обратить внимание, насколько раскован в действиях Илья.

Расчёт оказался верным.

Пройдя в гостиную, полковник, озадаченный действиями хозяина дома, присев на диван, огляделся. Глаза видели то, что надлежало видеть в то время, когда сознание, путаясь в мыслях, пыталось понять то, что не укладывалось в рамки обычных рассуждений. При отсутствии информации мысли начинали метаться, заставляя раздражаться и нервничать.

«Куда ушёл? Зачем ушёл? Откуда столько уверенности»?

Подозрение в том, что в доме есть кто-то ещё, заставило, подойдя к двери, прислушаться. Ни тебе голосов, ни посторонних звуков.

Вернувшись к дивану, замер в ожидании. Зависимость от выработанных годами привычек не позволяла менять ход действий, и Гришин продолжал делать то, что предлагал ему его же мозг.

Прошло более двух минут, прежде чем послышались шаги сбегающего по лестнице человека.

Вернувшись в кресло, Гришин вновь предпринял попытку дойти до происходящего путём рассуждений.

«Чего Богданову делать на втором этаже, когда я здесь? Одно из двух: или решил проверить на выдержку, или возникли неотложные дела. С другой стороны, какие могут быть дела, когда я здесь»?

— Простите, что заставил ждать, — входя в комнату, проговорил Богданов. — За минуту до вашего прихода позвонила мама, ей, видите ли, понадобился номер пенсионного удостоверения отца. Пришлось покопаться в бумагах. Пока отыскал, пока перезвонил.

— Ничего, бывает, — получив ответ на все вопросы сразу, облегчённо вздохнул Гришин.

Илья, пройдя в центр комнаты, не думал занимать место в кресле. Мало того, всем видом своим давал понять, что не намерен тратить время на пустые разговоры.

— Может перейдём к делу?

— Я только за!

Поднявшись, полковник вытянулся во фронт. Глаза полыхнули огнём, уголки губ дёрнулись, и что никак не сочеталось с положением и возрастом, порозовели уши.

Заметив это, Илье вспомнились слова Виктора: «Запомни, когда Гришин начинает нервничать, ответная реакция следует незамедлительно. Полковник не любит балансировать на грани эмоций. Появится желание выявить настрой, подёргай гостя за нервы».

Наставление пришло в голову как никогда вовремя.

Добавив голосу серьёзности, Илья произнёс: «Извините, но вам придётся снять пиджак».

— Что?

Гришин оказался не готов к тому, что Богданов начнёт отдавать команды и уж тем более, что команды будут выглядеть столь странными.

— Вас предупреждали, некоторые неудобства могу показаться странными. Я должен проверить одежду на момент присутствия в ней ненужных вещей. Кстати, зачем вам ингалятор?

Взяв со стола предмет, Гришин, повертев его в руках, протянул Богданову.

— В нём лекарство. Пять лет назад доктора обнаружили астму, теперь приходится таскать на случай обострения приступов.

— Брызните.

— Что? — сделал вид, что не понял, Гришин.

— Я говорю, брызните, — повторил Богданов. — Вдруг в ингаляторе не лекарство, а газ.

Направив распыляющее устройство в рот, Гришин нажал на клавишу, отчего гостиная наполнилась запахом аптеки.

Илья, не обращая внимания на затаившуюся в глазах гостя злобу, продолжал отдавать команды, от которых веяло диктатом.

— Расстегните рубашку и медленно развернитесь ко мне спиной.

Гришин позеленел.

— Может ещё штаны снять?

— Понадобится, снимите. Но сначала покажите, что у вас ничего не спрятано под рубашкой.

Видя, что Богданов не шутит, полковник проделал всё, как было велено, вплоть до того, что, расстегнув ремень, начал снимать брюки.

— Достаточно, — остановил действия гостя Илья. — Одевайтесь. Телефон, часы оставьте на столе. Блокнот, ручку, ингалятор можете взять, но предупреждаю, пользоваться только с моего разрешения.

— Слушаюсь и повинуюсь.

До гаража шли молча.

Преодолев лабиринт коридоров, упёрлись в дверь.

Войдя первым, Богданов, пропустив Гришина вперёд, запер дверь на ключ.

— Зачем? — услышав звук закрываемого замка, обернулся полковник.

— На всякий случай. Вдруг сбежать захотите.

— Сбежать? — пожав плечами, Гришин, пройдя в центр гаража, огляделся. — Почему я должен бежать оттуда, куда стремился попасть столько лет?

— Чтобы беспрепятственно покинуть место преступления.

— Понятно, — продолжая осматривать стены, произнёс полковник.

Подойдя к смотровой яме, присев на корточки, заглянул внутрь.

— Интересно, где батюшка ваш умудрился организовать здесь тайник?

— Всему своё время, — обойдя гостя вокруг, Богданов указал на приставленный к столу стул. — Ваше рабочее место. Здесь вы сможете ознакомиться с архивом.

Взяв в руки длинную в три метра цепь, противоположный конец которой был прикреплён к уходящей под потолок металлической трубе, Гришин, позвенев, вопросительно посмотрел на Илью. — Зачем?

— На всякий случай.

Вынув из ящика стола наручники, Богданов одну часть прикрепил к цепи, другую накинул на левую руку полковника.

— Так и вам, и мне будет спокойнее.

— Не доверяете?

— Нет, конечно.

Илья хотел закончить выражение словами куда более едкими, чтобы лишний раз выразить полковнику всё, что он о нём думает, однако чутьё подсказывало: «Не стоит делать того, чего делать не следует».

— И вы решили посадить меня на цепь?

— Исключительно как человека, способного творить чудеса хитрости, а заодно совершать поступки, от которых другим почему-то становится плохо.

Ответом стал звук цепи, которой Гришин погремел специально, давая понять, не пора ли от слов перейти к делу.

— Понял, понял, — вскинув руки вверх, Илья попытался изобразить улыбку. — Теперь, когда всё расставлено по своим местам, я со спокойной душой могу приступить к вскрытию хранилища.

Обойдя сидящего на цепи полковника, Богданов направился к смотровой яме.

Он был на середине пути, когда полковник, звякнув цепью, воскликнул:

— А я?

— Вы будете сидеть и наблюдать.

— Наблюдать? За чем?

— Затем, как я буду извлекать архив.

— И сколько это займёт времени?

— У вас есть дела поважнее?

— Нет. Но и сидеть на цепи, сами понимаете, удовольствие не из приятных.

— Понимаю. Тем не менее минут пять придётся потерпеть.

Спустившись в смотровую яму, Илья, открыв дверь, вошёл в крохотную похожую на спичечный коробок комнату.

Дальше путём набора необходимых чисел предстояло отпереть замок другой двери и уже через неё проникнуть в сейф. Так называл комнату отец, где хранился архив. Помещение размером не более трёх квадратных метров и вправду было похоже на сейф. Точь- в — точь такой, какие показывают в кино, только в уменьшенном виде, стальные отливающие холодом стены, такой же потолок. Непонятно откуда льющийся свет и перемигивающиеся лампочки сигнализации создавали ощущение комнаты будущего.

Помнится, когда Богданов в первый раз вошёл в сейф, пришлось пережить эмоции, которые не переживал со дня рождения, пот лил рекой, рубашка прилипала к телу, будто то была не рубашка, а часть кожи.

«Помни, — вспоминались слова отца, — Ошибёшься в наборе цифр, хранившееся в сейфе будет уничтожено в течение нескольких секунд».

Каждая коробка, которых насчитывалось соглано перечню пять, хранилась в собственном мини — сейфе.

О принципе работы устройства по уничтожению содержимого Илья старался не думать, хотя бывали минуты, когда желание проверить в действии нет-нет, да и дёргало за нервы.

До того, как предложить Гришину купить архив, Богданов не раз посещал потаённую комнату и даже успел ознакомиться с содержанием трёх коробок. Процедура открывания замков занимала чуть больше трёх минут.

Сейчас же ушло около шести. Сказывалось волнение, а также страх совершить ошибку.

Войдя в сейф, первое, что сделал Богданов, отключил сигнализацию. Огляделся. Не найдя ничего подозрительного, что могло заставить усомниться в надёжности хранилища, взяв в руки коробку под номером один, поспешил наверх.

Гришин встретил Богданова гробовым молчанием, только позвякивающая цепь свидетельствовала о том, насколько были сильны обуявшие полковника эмоции. На протяжении четверти века, цепляясь зубами за всё, что мешало, пробирался он к заветной цели, и тут вдруг его взяли и посадили на цепь.

Илья же, не видя и не зная переживаний гостя, чувствовал насколько тяжело тому ощущать себя закованным в наручники. Будучи властелином человеческих судеб, полковник подобно псу сидел на цепи, дожидаясь, когда позволят вновь стать человеком. И это было пиком справедливости. Приковать того, кто на протяжении не одного десятка лет так же поступал с другими, что может быть более впечатляющим, дающим упоение восторгом, пусть промежуточной, пусть не столь яркой, как хотелось бы, но всё же победы.

Часы показывали без четверти три, когда Богданов вынес обозначенную под номером 5 коробку. Поверх остальных здесь же на полу, в двух шагах от стола, нашли приют несколько тубусов с чертежами, три коробки с плёнками, на каждой из которых значилась надпись — «материалы испытаний», а также объёмный, перевязанный шнуром и увенчанный сургучовой печатью свёрток.

Помнится, когда Илья впервые его увидел, подумал: «Бандероль с того света». Затем, решив, что данное определение не может соответствовать содержанию, переименовал на «Бандероль из прошлого».

Поверх пакета печатными буквами было выведено «Дневники».

Надпись привела полковника в восторг. Забыв про цепь, Гришин дёрнулся и даже попытался вскочить, но мёртвой хваткой вцепившиеся в запястье наручники заставили вернуться на место.

— Мать твою…

Извергая поток злобы, полковник готов был впиться Илье в горло, лишь бы тот освободил его.

Богданов же вместо того, чтобы отреагировать на просьбу гостя адекватно, сделал вид, будто не произошло ничего, что могло пошатнуть уверенность в правильности выбранных им действий.

— Минута терпения, господин полковник. Спустя минуту вашему вниманию будет представлена любая из пяти коробок.

— Не забудьте про дневники?

— Дневники, кино, материалы испытаний вы сможете получить в момент передачи архива.

— Но это невозможно, — взвизгнул Гришин. — Дневники — главное, что может дать подтверждение состоятельности бумаг.

— Сочувствую, но помочь ничем не могу. Хотите ознакомиться с содержимым коробок? Пожалуйста. Нет? Через пять минут архив вернётся в сейф.

После непродолжительной паузы, во время которой полковник не проронил ни слова, было дано согласие на осмотр, в чём Илья не только не сомневался, но и был уверен — всё должно закончиться так, как планировал он, и уж точно не так, как того хотелось Гришину.

— Проверять буду выборочно, — достав из кармана блокнот, проговорил полковник.

— Как скажите, — приглушив восторг от достижения маленькой, но всё же победы, ответил Богданов, — Можете пользоваться блокнотом и ручкой.

Открыв необходимую страницу, полковник прочёл вслух:

— Папки под номером 4, 6 и 7.

— Почему именно эти?

— Я же не спрашиваю вас, почему нельзя ознакомиться с дневниками.

Гришин был прав. Отвечать на вопросы не входило в обязанности гостя, тем более что желание осматривать архив выборочно не нарушало договорённости.

— Хорошо. Вы получите папки под номерами 4, 5,— вынужден был согласиться Илья. — Но прежде, чем я передам их вам, мне бы хотелось задать вопрос.

— Задавайте.

— Откуда известно, что папки пронумерованы? Вы ведь никогда не видели архива.

Улыбка, с какой Гришин встретил вопрос, не столько не понравилась Богданову, сколько насторожила.

— Ответ будет зависеть от того, в каком виде продолжится сотрудничество.

— Даже так?

— И никак иначе.

Затребованных папок оказалось двенадцать.

Хозяин дома ожидал, что Гришин начнёт просматривать с первых страниц. Прикидывая, сколько займёт это время, Богданов был крайне удручён: «Часа четыре уйдёт. Не меньше».

Опасения оказались напрасными. Полковника интересовали страницы, что были обозначены в блокноте. Сравнивая записи, тот, сделав пометки, начинал листать дальше.

На осмотр первой папки ушло двадцать две минуты.

Несколько меньше — на второую.

Находясь в непосредственной близости от стола, Илья, наблюдая за действиями полковника, думал об одном: «Кто мог проинструктировать Гришина, если доступ к архиву имел только отец?»

На исходе второго часа Гришин, вытянув вверх руки, издал протяжный, похожий на возглас облегчения стон.

— Всё! Ознакомление закончено.

Глянув на восторженное лицо гостя, Богданову ничего не оставалось, как задать интересующий их обоих вопрос:

— И каков вывод?

— Выводы будет делать специалист, что помог мне подготовиться к знакомству с архивом.

— Специалист? — от неожиданности Илья ощутил слабость в ногах, причём такую, что пришлось схватиться за край стола. — Кто такой? И откуда человеку этому известно про архив?

— Секрет фирмы.

— Секрет? Как же мне надоело это слово. За последние три месяца его приходилось слышать чаще, чем другому за всю жизнь.

— Удел любопытных. Бог наградил вас даром раскрывать тайны. Пользуйтесь, пока он вам благоволит.

— Как могу пользоваться, если не знаю, знаком я с этим вашим специалистом или нет?

— Ещё как знакомы! — зашёлся хохотом полковник.

Последняя фраза должна была ввести Богданова в состояние транса, и тот уже начал входить в него, как вдруг Гришин решил разрушить им же выстроенную западню, чем поверг Илью в ещё большее недоумение.

— Хотите, организую встречу?

— Встречу? — правая бровь Богданова начала дёргаться. — Шутите?

— На полном серьёзе. Примите одно из условий, и невозможное станет возможным. Встреча должна состояться здесь, в этом доме.

— Не понял.

— Чего непонятного? Вы дадите возможность нашему общему знакомому встретиться с архивом лично.

— Зачем? Вы ведь всё проверили.

— Одного раза недостаточно. Бумаги должен просмотреть тот, кто знает об их содержании. В противном случае Лемье откажется от сделки. Он вообще заявил, что не выплатит ни копейки, пока не получит стопроцентных гарантий, что в хранившемся в вашем доме архиве есть досье на «луч смерти».

— Надо подумать, — произнёс Богданов, стараясь удержать взгляд Гришина. — Соглашусь, сколько дадите времени, чтобы подготовиться к встрече?

Вопрос был задан не из желания выиграть минуту — другую, куда важнее было дать Гришину понять, намёк на то, что есть кто-то ещё, кто знает об архиве, не отразилось на уверенности в правильности выбранных действий.

Фокус не удался. Полковник даже не стал раздумывать:

— Нисколько. Лемье на нервах. Подкосили шесть дней, что вы отняли у него на решение вопросов с матушкой.

— Но ведь этап ознакомления с архивом состоялся, и у вас есть, что сообщить.

— Есть. Но это не решение проблемы. Отодвинув сроки, я лишу проект доверия.

— Попытайтесь убедить Жака. Тот поговорит с отцом.

— Исключено. Жак, как и родитель, не доверяет словам. Единственное, что может сыграть роль аргумента, это заключение того, кого вы должны допустить к работе с архивом.

Богданов хотел было произнести что-либо в ответ, но, не найдя нужных слов, подёргал за цепь, словно пробовал, надёжно ли та прикреплена.

— Скажите полковник, чего вы добиваетесь?

— Чтобы вы допустили к архиву моего человека.

— Зачем?

— Затем, чтобы знать, тот ли это архив.

— Я не об этом. Какова истинная цель задуманного вами предприятия? Заполучить архив без денег? Смешно спрашивать. Вы ведь не мальчик, верно? Мало того, вам даже не сорок. Надеяться на то, что миллионы пригодятся на том свете, глупо.

Была мысль, что вы, кинув Лемье, попытаетесь продать бумаги другим людям. Но и её пришлось отбросить по тому, как жадность не ваш удел. Под видом стремления прожить остаток жизни, ни в чём себе не отказывая, кроется нечто другое. Вопрос что? Что может заставить человека быть столь устремлённым?

Я долго думал. И признаться начал сомневаться, а вдруг человека в самом деле интересуют деньги. Но за час до вашего появления в Никольском я вдруг понял, чего добивается Гришин.

— Чего же?

— Того, что может быть превыше отчеканенной свободы.

— Отчеканенная свобода? — неподдельное удивление промелькнуло в глазах полковника. — Надо же, думать не думал, что двумя словами можно так точно охарактеризовать суть денежных знаков.

— Охарактеризовать можно всё, упоение властью в том числе. Другое дело- представить себя личностью в масштабе планеты! Вот в чём кураж! Это не стакан и даже не ведро адреналина, море кайфа, оттого что человек ни от кого никогда не будет зависеть.

Илья замолчал по причине нехватки воздуха. Дыхание сковало так, словно говорил он не о полковнике, а о самом себе.

Гришин же наоборот, сжавшись подобно пружине, нервно подёргивал цепью. Лицо, отражая ненависть, было мрачнее тучи.

Почувствовав, насколько противник проникся произнесёнными им словами, Богданов продолжил говорить с ещё большим остервенением.

— Я даже вижу заголовки в газетах: «Полковник ФСБ — властелин мира». Точь — в -точь, как когда-то называли Николу Тесла.

Цепь зазвенела так, будто разлетелась по звеньям.

По тому, с какой решимостью Гришин вскочил с места, стало ясно, ответ будет не менее дерзким. Раздувая ноздри, полковник готов был кинуться на Илью с кулаками, что заставило того вскочить следом. И если бы не отлетевший в сторону стул, грохот которого подействовал на обоих, подобно гонгу, извещающему об окончании боя, неизвестно, чем бы всё закончилось.

Стоя, друг против друга, оба пыхтели так, будто провели на ринге три раунда жесточайшего боя.

Первым опомнился Гришин. Умудрённым жизненным опытом, тот скорее выплюнул, чем произнёс:

— Всё?

Илье захотелось утереться, что заставило сунуть руку в карман. Стоило же почувствовать прикосновение к ключу от наручников, как от гипнотического взгляда полковника не осталось и следа.

— Всё.

— В таком случае требую, чтобы с меня сняли браслеты. Что касается смысла, как вы выразились, задуманного мною предприятия, обещаю, расскажу всё, а может быть даже исповедаюсь, но только когда архив станет моим.

— Слово офицера?

— Слово.

Присев, полковник, вытянул левую руку вперёд.

— Снимайте.

— Снимать? — усмехнулся Илья. — Нет, уважаемый. Пока архив не переместиться в сейф, вы будете находиться в положении заложника.

Подойдя к сложенным в стопки папкам, Богданов, подхватив первую, сделал несколько шагов в направлении лестницы. Будучи на первой из шести ступенек, он вдруг отчётливо услышал, как непривычно зло и нервно звякнула цепь, словно и не цепь то была вовсе, а последний оставшийся в живых нерв Гришина.

Оказавшись не в состоянии совладать с собственным величием, полковник не знал, куда себя деть. Ему бы взреветь, начать колотить по столу кулаками. Не позволяла гордость. Вскочить, кинуть что-нибудь тяжёлое Илье в спину мешала цепь. Дав волю эмоциям, полковник попытался сдёрнуть наручник, но тот, впившись шипами в кожу, обагрил запястье каплями крови. И было в этом нечто символичное, будто не кровь то была вовсе, а свергнутая с престола гордыня. Упав с высоты собственного достоинства, при этом почувствовав, что никогда больше не будет вознесена на трон власти, та рыдала навзрыд. Не находя сил сдерживать манию величия, без чего жизнь не могла казаться столь значимой, какой привык воспринимать её Гришин, гордыня умирала, не приходя в себя.

Прикованный к гильотине судьбы, при этом понимая, что пела цепь о кончине души, полковник бесновался от бессилия. Умирая, душа превращала его в того, в ком злобы было больше, чем человеколюбия, кто, испытывая сытость, съедал всех подряд, заведомо зная, что руководит им страх. Страх, что когда-нибудь придёт другой, тот, кто сильнее, и съест его.

Впервые полковник почувствовал страх, когда следовало сделать выбор: оставаться человеком или занять место в стае. Почувствовав, испугался, что, если не хватит ума, а то и того хуже, воли? Что тогда? До конца дней находиться на дне? Нет! Не для того растил себя, чтобы, став серостью, жить в мерзлоте ожиданий. Следовало искать другой путь, особенный, созданный жизнью для таких, как он.

И он его нашёл. Не мог не найти, потому что знал, истинное предназначение жизни — занять место среди волков, по возможности во главе стаи.

Прошло время, волк постарел, стал не столь быстр, не столь бесстрашен и уж тем более не столь ловок, зато обрёл мудрость, что казалось, могло заменить всё.

Но так только, казалось. На самом деле дыхание в спину молодых заставляло задумываться над мыслью: «Где та удача, которую он искал, которая по выбранному пути давно должна была дать о себе знать».

И вот наконец удача нашла его. Жертва сама преподнесла желанный кусочек счастья в пронумерованных фломастером коробках. Протяни руку, возьми, и ты в истоме упоения величием. Могуществен, как никогда, вершитель человеческих судеб, почти Бог.

Протянув руку, полковник почувствовал, как больно впились в руку наручники и как противно взвыла цепь, будто ей тоже было больно.

Кап-кап… Две упавшие на стол капли крови.

«Разве это кровь? — подумал полковник. — Больше похоже на слёзы умирающей души».

Умирающей от унижения тем, кому на протяжении жизни служила верой и правдой. Не верила, сама себе лгала, надеясь, что рано или поздно человек поймёт, насколько был не прав, избрав путь насилия над самим собой. Другого названия, как жил, что творил, придумать было невозможно.

Но чуда не произошло. Человек не понял. Нанеся удар, он убивал себя сам.

Потому и звенела, подобно колоколу, цепь, читая молитву «За упокой раба божьего полковника Гришина».

Глава 17

Двоевластие надежд

— Что скажешь?

Искренне надеясь, что Руча произнесёт нечто такое, отчего станет ясно, как действовать дальше, Илья замер в ожидании.

Виктор, сосредоточив взгляд на ножке стола, продолжал молчать.

Ощущение, что его не слышат, заставила Богданова занервничать.

— Эй! — поводил он пальцами перед носом друга. — Ты где?

Рученков поднял глаза.

— Здесь я. Здесь.

— Коли здесь, чего молчишь?

— Молчу, потому что не знаю, что сказать. Куда ни ткнись — кругом тупик.

— Ты о чём?

— О человеке, что консультирует Гришина относительно архива.

— Специалист, который знает о бумагах Соколовых всё, при этом знаком со мной лично?

— Да. Вопрос только, откуда он мог взяться?

— Отец о том, что такой человек существует, должен был предупредить. Не предупредил. Почему? Не знаю.

— Элизабет?

— Если бы знала, рассказала.

— Не факт.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что в истории с архивом больше темноты, чем света. Взять хотя бы ваше знакомство. С одной стороны, ничего странного, обычное стечение обстоятельств. С другой, -

поднявшись, Виктор вместо того, чтобы продолжить рассуждать, начал мерить гостиную шагами. — Во-первых, что подтолкнуло француженку обратиться к тебе, когда вокруг полно сыскных контор?

— Не хотела придавать огласки цель поисков.

— Так-то оно так. Но вдумайся, чем ты мог помочь Элизабет в розыске тайника?

— Но ведь помог же.

— То, что удалось сделать, чистой воды случайность. К тому же реликвии вы так и не нашли.

— А архив.

— Заслуга не твоя. Не ты, не Элизабет не знали, что документы, касающиеся «луча смерти», находятся в Никольском.

Сам того не подозревая, Виктор задел струну, которая будоражила мысли Ильи, заставляя того возвращаться в дни, когда Элизабет открылась ему, рассказав про реликвии. При этом француженка не единым словом не обмолвилась об архиве.

Глядя на Ручу, Богданов видел глаза Элизабет.

Если бы тогда в ресторане Илья знал, в какой узел завяжется история с тайником, спросил бы про архив, про дружбу отца с её отцом. Не могла Элизабет не знать, что те дружили.

Не заметив, Илья начал рассуждать вслух.

— Что, если, Элизабет и отчим — одна шайка — лейка? Семья как — никак.

— Дошло!

Глаза Виктора смеялись в то время, когда сам он был натянут, подобно струне.

— Не вижу ничего смешного, — сделал обиженное лицо Илья.

— Я не над твоими рассуждениями смеюсь, а над твоим видом. Вид такой, словно перед тобой захлопнулись двери вагона. Когда будет следующий поезд и будет ли тот вообще, вопрос из вопросов.

— А если серьёзно?

— Серьёзно, мы должны разобрать данную версию до основания. И первое, над чем следует подумать, что могло заставить Элизабет, бросив всё, прилететь в Москву? Прилетев, ни разу не позвонила.

— Потребность встречи должна исходить от меня. Такова договорённость.

— Если так, позвони, расспроси. Сколько прошло времени со дня прибытия Элизабет в Россию?

— Три дня.

— Три дня, и никакого общения?!

— Почему, никакого. Обменивались письмами. Договорились, как только посчитаю нужным, дам знать.

— По поводу экстренного прибытия в Россию?

— Дословно ответ звучал так: «Появились обстоятельства, позволяющие выйти на след реликвий». Какие, обсуждать не стали, чтобы не подвергать риску ни себя, ни дело.

— Логично. В то же время не понятно.

— Что именно?

— Не знаю. Все как-то не так.

Опустившись в кресло, Рученков начал пить воздух глотками, проглатывая порцию за порцией.

Богданов знал, в самый напряжённый момент Виктор мог уйти в себя, откуда вернуть его было чрезвычайно трудно.

Прошли минуты, прежде чем взгляд Ручи стал чётким и целеустремлённым.

— Надо заставить Гришина назвать имя специалиста. Тем более, что он уже дважды звонил, предлагал встретиться.

— Зачем?

— Затем, что ему необходимо знать, что ты намерен предпринять в отношении страховки архива. Например, посадишь ли ты на цепь специалиста?

— И что в этом плохого? Им- бумаги, мне — гарантия от неприятностей. Всё по-честному.

— Так-то оно так. Только не каждому по душе быть пристёгнутым к трубе. Я вообще удивляюсь, как Гришин смог заставить себя подчиниться твоим выдумкам.

— И что ему оставалось? Развернувшись, уйти?

— Не знаю. Но то, что в следующий раз номер с цепью не пролезет, в этом можешь не сомневаться.

— Не пролезет, не надо. Пусть двигают на все четыре стороны.

— Двигают? — от удивления у Рученкова приоткрылся рот. — Ты знаешь, что значит для Гришина заполучить архив?

— Догадываюсь.

— Если догадываешься, должен понимать, добром это не закончится. Не захочешь отдать по — хорошему, заберут силой.

— Ага. Богданов — лох. Взял и за здорово живёшь отдал.

— Отдашь. Ещё просить будешь, чтобы взяли.

— С какого такого перепугу я буду просить Гришина, чтобы он взял у меня архив?

— С такого, что ты даже не догадываешься, на что способен этот человек. Всё что происходило до этого — детский лепет, я бы сказал, игра в кошки — мышки. Пока полковник действует в интересах Лемье, тебе ничего не грозит. Стоит процессу выйти за рамки допустимого, как в ход будет пущено всё, что имеется в арсенале ФСБ, вплоть до ареста тебя и Веры Ивановны.

— Мать- то здесь причём?

— Притом, что вы члены одной семьи. Коли так, Вера Ивановна должна была знать о хранившемся в гараже архиве.

— Должна была, но не знала.

— Ты дурак или прикидываешься? Архив — достояние государства. Не понимать этого — преступление. Когда-то Соколов- старший передал данные исследований сыну. Тот, спустя годы, проделал то же, передав бумаги журналисту Богданову. Богданов — сыну. На лицо сговор, в котором ты есть главное действующее лицо. Почему главное? Потому, что остальных нет в живых. Мне продолжать?

— Не надо, — почувствовав, как слова Виктора, проникнув в сознание, начинают рвать нутро на части, Илья попытался остановить друга.

Но тот был неудержим.

— Если учесть, что архив есть документация по суперсекретному оружию, вывод напрашивается сам собой: ты и Вера Ивановна, зная, что архив ищут, скрывали местонахождение, не соизволив поставить в известность соответствующие органы. Прибавь влияние полковника и можешь представить, во что выльется противостояние.

— И что мне делать?

— Искать пути решения проблемы, по возможности трудно просчитываемые.

— Что, если заявить куда следует? Рассказать о Гришине, о желании его продать архив Лемье. Дать прослушать записи бесед? Тебя привлечь как свидетеля?

— Заявить можно. Не исключено, что поверят. Нет только гарантий, что Гришин- вершина айсберга?

Богданов задумался.

«Руча прав. Гарантии отсутствовали, впрочем, как и уверенность в том, что у полковника не было запасного варианта. Гришин мог в одночастие поменять приоритеты, вместо Лемье занять сторону государства. Денег бы не получил, зато погоны генерала могли открыть другие, не менее весомые в отношении материальных благ перспективы».

— И что ты предлагаешь?

— Отложить разговор.

— Но ведь ты сам говорил, что полковник попытается провести меня вокруг пальца.

— Говорил. Будь другие варианты, зациклился бы я на Гришине? Да не в жизнь. Сколько крови высосал. Мне бы убить его. Нет же, вместо того чтобы счёты сводить, вынужден играть роль предателя.

— Никакой ты не предатель. Сторону Гришина принял, чтобы помочь мне.

— Так — то оно так. В то же время изображать добродетеля перед тем, кто пытался сжить со свету.

Не договорив, Виктор поморщился. Было видно — на душе скребут кошки.

— Тем не менее ты должен это сделать, — почувствовав, что напряжение пошло на спад, произнёс Богданов. — Хотя бы ради того, за что отдали жизни Иван и Александр Соколовы.

— Чего — чего, а убеждать Богдановы умели всегда. К тому же других вариантов всё равно нет. Так что, как не крути, а за линию фронта всё же придётся идти.

Как и предполагалось, стороны не открыли ничего нового.

Гришин на протяжении получаса вытягивал из зятя информацию, при этом, не обременяя себя игрою в лесть.

Виктор уверял, что информацией относительно намерений Ильи не располагает потому, что тот особо не распространялся.

Богданов ждал звонка от Виктора, нервно расхаживая по комнате.

Рученков должен был позвонить с минуты на минуту, однако время шло, а звонка как не было, так и нет.

Прозвенел звонок, когда нервозность Ильи должна была достигнуть пика.

Позвонили не по телефону, а в дверь.

Богданов не сразу понял, что надо бежать в коридор, а не хватать со стола мобильник и не орать подобно потерпевшему:

— Алло! Я слушаю.

На пороге стоял Виктор.

— Ты чего? — глянув на друга, проговорил Богданов

— Как чего? Ты сказал прийти, я пришёл.

— Я не про это. Почему не позвонил?

— Зачем, когда я здесь?

— Ладно, — махнул рукой Илья. — Проходи.

Сняв куртку, Руча не спеша повесил ту на вешалку. Пройдя в комнату, занял место на диване, огляделся.

— Будто не уходил.

— И я про то же.

Сгорая от нетерпения, Илья, облокотившись на спинку кресла, всем видом своим призывал друга приступить к рассказу.

Говорил Виктор недолго. Ещё меньше рассказ его был интересен.

Богданов же смотрел на друга так, будто тот должен был сообщить нечто такое, отчего эмоции заставят появиться интересу к словам.

Но как зачастую бывает, чем желаннее ожидание, тем больнее разочарование.

Стоило Рученкову замолчать, взгляд Ильи застлала пелена непонимания.

Обойдя кресло вокруг, сел, уставившись в рисунок ковра так, будто в замысловатости разноцветья узоров был зашифрован шифр испорченного настроения.

Изменения в настроении хозяина дома не могли не пройти мимо внимания Виктора, на что тот отреагировал со свойственными ему подковырками:

— Мальчик губы надул. Не до конца повзрослел, потому не понимает, что жизнь- штука злая, подчас жестокая, потому не всегда приятная.

— Можно без наставнических отступлений? — ощетинился Илья.

— Можно, — кивнув, Виктор плотнее прижался к спинке кресла. — Если надеялся, что Гришин начнёт раскрывать секреты, то ты не только заблуждался, но и не давал отчёта тому, с кем имеешь дело. Полковник не из тех людей, что могут снизойти до исповедания. Прежде чем что-либо произнести, сто раз подумает, и не факт, что слова окажутся правдой.

На какое-то время комнату накрыла тишина.

Оба понимали, что в ситуации, когда особо обсуждать нечего, разговор следует перевести в иное русло. В какое именно, не знал ни тот, ни другой.

Может быть, поэтому звонок дремавшего на столе мобильника был воспринят как посланник судьбы, словно та, прочувствовав возникшее между друзьями напряжение, решила снять его простым, но в то же время достаточно эффективным способом.

Глянув на дисплей, Виктор удивлённо пожал плечами.

— Кузнецов?!

Сколько длился разговор, определить было трудно. Рученкову показалось, что не больше минуты. Богданову — все пять.

Интерес состоял в том, как вели себя друзья.

Виктора охватило такое воодушевление, что тот вынужден был забыть про привычку не давать волю эмоциям. Выражение лица менялось на глазах, особенно, когда с уст начали слетать возгласы:

— Да ты что? Не может быть! Откуда?

Богданов поначалу отнёсся к беседе по телефону без видимого любопытства. Стоило же Рученкову кинуть в его сторону пару многообещающих взглядов, как секунды стали казаться минутами.

Когда с разговором было покончено, Богданов, стараясь держать себя в руках, произнёс: «Что случилось?»

— Мы с тобой на пути новых открытий, а значит ещё больших проблем.

— Без ребусов можно?

— Можно. Жак Лемье не Жак Лемье. Мало того, он даже не француз.

— Как это?

Вскочив, Богданов уставился на Виктора взглядом удава.

— У Лемье — младшего два мобильника. Один — для связи с охранником, другой — для личных разговоров, его он всегда держит при себе.

Дмитрий заметил, что Жак скрывает вторую мобилу, чтобы телохранитель не увидел хранящиеся в памяти номера телефонов.

Сегодня француз, который вовсе не француз, попёрся в ванную, забыв трубку на столе.

Пока придавался наслаждениям, Кузнецов скопировал всё, что хранилось в записной книжке и даже успел сделать пару звонков. Абоненты в один голос называли имя того, кто им звонил: «Сергей».

Позже Дмитрий выяснил фамилию — Сергей Дробышев. Переводчик как по образованию, так и по призванию. Будучи сыном дипломата, мальчик воспитывался так, как и должен был воспитываться человек, принадлежащий к кругу избранных. Много читал, много путешествовал, отчего познания страны, которая не являлась Родиной, стали куда шире, чем той, в которой бывал от случая к случаю. Здесь надо заметить, что по паспорту Дробышев является гражданином России.

— Но зачем какому — то там Дробышеву понадобилось разыгрывать из себя сына франузского миллионера?

— Затем, что того хотел Гришин.

— Ты уверен? Может Лемье?

— С недавнего времени я не уверен ни в чём, особенно в таких тонкостях, как кто когонанял, кто чью роль играл и главное зачем?

— Час от часу не легче. Сначала Гришин заявляет о существовании какого-то там специалиста, который якобы знаком с архивом лично. Теперь выясняется, что Жак не Жак, а некто Дробышев, не имеющий к миллионеру из Франции никакого отношения.

— Не грузись, — зашёлся хохотом Рученков. — Это только начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не догадываешься?

— Нет.

— В таком случае следи за ходом моих мыслей. Цель набегов Гришина мы знаем, это желание добраться до архива. Пути достижения налицо — выкупить бумаги, в крайнем случае захватить силой. Остаётся выяснить, кто во всей это истории играет главную роль. Если Лемье, то одно. Если кто-то другой или вообще никто, это другое.

— Что значит никто?

— То и значит, что Гришин может работать один. Нет ни Лемье, ни каких-либо других высокопоставленных лиц. Полковник решил самостоятельно овладеть «лучом смерти».

— В таком случае нарушается закон логики. С какой стати лгать Элизабет, называя Жака братом, когда тот ей совсем не брат?

— В том-то и дело. Рассказывая про Жака, француженка имела в виду настоящего брата, а так как тот по неизвестным причинам оказался не в состоянии исполнять роль наблюдателя, Гришин вынужден был прибегнуть к поиску того, кто мог бы восполнить потерю.

— Ответ или предположение?

— Один из вариантов.

— Если так, вывод можно просчитать заранее: Элизабет в связке с Гришиным, что объясняет экстренное прибытие её в Россию.

Понимая, насколько тяжело далась Илье последняя фраза, Виктор, решив, что пришло время действовать, вынул из кармана телефон, протянул тот другу.

— Звони.

— Кому?

— Элизабет.

— Зачем?

— Назначь встречу. Скажи, требуется срочно обсудить детали, имеющие значение для всего проекта.

— А если она согласится?

— Встретишься. Расскажешь всё, что знаешь. Потребуешь объяснений. Разработаете план дальнейших действий.

— В таком случае, зачем звонить по твоему мобильнику, когда у меня есть свой?

— Позвонишь по своему телефону, определитель выдаст номер. Если француженка в сговоре с Гришиным, скорее всего не возьмёт трубку.

— Не возьмёт, ну и не надо.

— Тогда не узнаем, кто под чью дудку пляшет, чем лишим себя главного козыря.

Подумав, Богданов взял мобильник, после непродолжительной паузы, в процессе которой то ли вспоминал номер, то ли принимал решение, начал тыкать пальцем в кнопки.

До сегодняшнего дня Илья представить не мог, что телефонные гудки способны вывести человека из себя. Тем не менее это произошло и ни с кем — нибудь, а с ним. На шестом прозвоне он вдруг почувствовал, что нервы находятся на грани срыва. Причина? То ли оттого, что Элизабет не хотела брать трубку, то ли боязнь, что, услышав знакомый голос, та не захочет отвечать и, отключив телефон, повергнет в полное непонимание происходящего. И это при том, что Илья до сих пор не определился, что для него лучше, чтобы Элизабет ответила или не стала брать трубку. Второе оказалось более предпочтительным. Поэтому, когда возникла мысль, а не пора ли проявить гордость, Илья вдруг ожил и даже успел подать знак Виктору: «Мол, видишь, не берёт».

В этот момент в мобильнике что-то щёлкнуло, и почти сразу же возник голос Элизабет:

— Алло! Говорите.

— Здравствуй! Это я, Илья, — произнёс Богданов, прислушиваясь к доносящимся из трубки звукам.

— Илья? Почему звонишь не со своего телефона?

— Потому что оставил его дома.

— Дома? И что же тебя заставило отступить от правил?

— Ситуация вокруг интересующих тебя бумаг.

Возникшее в трубке молчание имело два варианта объяснений. Первый — Элизабет могла оказаться не готовой к столь неожиданной новости, поэтому требовалось время, чтобы справиться с охватившим её волнением. Второй — француженка раздумывала, как быть, что так же не могло не породить в душе Ильи опасение по поводу игры в кошки — мышки.

Выдавал голос. Явно растерянный, он не был похож на голос, к которому привык Богданов.

— Я так понимаю, у тебя накопились вопросы, — после непродолжительной паузы произнесла Элизабет.

— Правильно понимаешь, — не задумываясь, ответил Богданов. — Поэтому предлагаю встретиться.

— Когда, где?

— Выбирай сама, любой ресторан столицы будет рад видеть нас в гостях.

— В баре отеля в девятнадцать часов?

— В баре так в баре. Хотя можно было выбрать место поуютнее.

Положив трубку, Илья какое — то время продолжал вглядываться в высветившуюся на дисплее надпись «окончание разговора», при этом искренне надеясь, что пройдёт минута, и Элизабет перезвонит.

— Что-то не так?

Видя, насколько озадачился разговором Илья, Виктор решил нарушить ход мыслей друга, чтобы вернуть того из состояния несовместимости с воспоминаниями в мир реальностей.

— Всё не так, — не отрывая взгляда от мобильника, произнёс Богданов. — Интонация, манера вести разговор, и что особенно не понравилось — отдаленность. После всего, что было пережито в Питере, я уже не говорю про личные отношения, столь разительные перемены. Ощущение такое, будто чем-то обидел. Чем, не знает даже сама Элизабет.

— Может, знает, но не хочет говорить?

— Не хочет говорить?! С чего бы это?

— С того, что ты скрыл местонахождение архива.

— В таком случае Элизабет должна знать, что архив находится в родительском доме.

— Ты думаешь, она не знает?

— Откуда?

— От Гришина. Полковник, не дожидаясь, когда ты сообщишь о том, что являешься хранителем архива, вызвал Элизабет в Москву. Сделал он это для того, чтобы Лемье смогла повлиять на тебя с позиции законной наследницы. Как ни крути, архив принадлежит ей.

— Есть ещё мать Элизабет.

— Мать — вопрос юпидический промежуточный. Сейчас главное выяснить, что могло такого произойти, отчего Элизабет поменяла отношение к тебе?

Звонок телефона заставил Богданова дёрнуться и в застывшем недоумении перевести взгляд с Виктора на трубку.

Тот, вскочив, замер.

— Думаешь, она?

— Уверен.

Не подозревая, какое готовит ему испытание судьба, Богданов поднёс мобильник к уху.

Звонил Гришин.

— Илья Николаевич?

— Я вас слушаю.

— Лемье выставил ультиматум. Если до конца недели не произойдёт повторной проверки архива, он умывает руки.

— Чем обусловлено?

— Не знаю. Сказал и точка.

— В таком случае пусть умывает.

— А как же архив?

— Будем искать другого покупателя, того, кого «луч смерти» заинтересует больше, чем Лемье.

— А я?

— Ваша роль остаётся прежней. Условия те же.

— А Элизабет? Узнав, что архив у вас, француженка вправе потребовать передачи документов ей.

— От кого она может узнать, если воочию архив видели только вы и я?

— От Рученкова.

— Исключено. Во-первых, Виктор не знаком с архивом. Во-вторых, если Элизабет узнает, что архив у меня, не факт, что я откажусь от того, что может обеспечить меня и мою будущую семью на всю оставшуюся жизнь.

— По-другому сказать, вы отказываетесь выполнять требования Лемье?

— Нет. Но и плясать под дудку француза не собираюсь. Досье на «луч смерти» у меня, значит, условия диктовать буду я. Что касается принимать или не принимать, удел покупателя.

Вернув мобильник на стол, Илья позволил себе хлопнуть в ладоши.

— Решение всех проблем.

— Не вижу повода для радости.

Нахмурившиеся брови говорили о том, что разговор озадачил Рученкова больше, чем Богданова.

— Что значит, не вижу повода? — Мы не знали, чем и как ответить полковнику. Проблема снята. Пусть теперь думает, принимать условия или не принимать.

— Ты считаешь, что Гришин блефовал?

— Разве нет? Какой дурак откажется от сделки в десятки миллионов евро, когда та вошла в завершающую фазу?

— То-то и оно. Когда нет возможности отказаться, приходится искать рычаги, способные заставить сделку завершиться во чтобы то ни стало. Сам того не подозревая, ты загнал Гришина в угол. Полковник подобных вещей не прощает. А значит, не сегодня — завтра наступит время действий.

— Физическое воздействие?

— Не знаю, силой или хитростью, но то, что от обороны Гришин перейдёт к нападению, уверен на все сто. Проработав бок о бок девять лет, я не то, что изучил повадки этого человека, мысли научился читать.

— И что они говорят?

— Что надо готовиться к войне.

Глава 18

Капкан

После того, как Руча выдал предположение по поводу физического воздействия, Илья понял, что из ситуации, в которой он оказался, выбраться можно только при отказе от амбиций и попытке найти компромисс с тем, что ещё недавно казалось идеей «фикс».

Сколько голову не ломай, выбор был невелик. Перепутье трёх дорог требовало чёткого расчёта. допустимых изменений и, что особенно настораживало, подчинения воли. Путь подчиниться требованиям Гришина вёл в расставленный полковником капкан. Другой (передача архива Элизабет) мог стать решением всех проблем, но в таком случае безнаказанность могла возродить в полковнике уверенность во вседозволенности, чего допустить Богданов не мог никак. Был ещё третий путь — продолжение игры, конечным результатом которой должно было стать обнародование предательства Гришина. Предательство, целью которого была продажа государственных секретов представителю другой страны. Что последует за этим, догадаться было не трудно, конец карьере, трибунал и, как говорится в таких случаях, статус изгоя.

Поразмыслив, Илья понял, какую бы дорогу он ни выбрал, результат можно было просчитать заранее: начало войны, когда стороны бьются не за что — то, а во имя чего. К примеру, во имя чести, ибо только честь могла обеспечить человеку то внутреннее равновесие, которое тот испытывает в минуты солидарности со своим вторым «Я». Мозг дал команду, душа благословила, человек не думает, ради чего он это делает, главное, что жизнь подчинена цели.

Илья уже практически принял решение, как вдруг вспомнились слова Виктора: «Подумай, кто ты, а кто Гришин».

На душе стало неуютно, будто лоб намазали зелёнкой, поставили к стенке и сказали: «Жди».

«Если всё пройдёт нормально и полковника попрут со службы, а то и того хуже придадут суду, мне конец, — подумал Илья. — Кто — кто, а Гришин найдёт возможность сжить со свету».

До сегодняшнего дня по поводу, как сложатся отношения с полковником дальше, Илья размышлял исключительно в моменты внутреннего затишья, когда поднятая со дна души муть порождала страх оказаться под прессом системы, воевать с которой означала, самому набросить себе верёвку на шею.

После разговора с Рученковым Богданов стал думать об этом постоянно. Не потому, что тревожило ощущение приближения беды, просто срабатывал рефлекс искать выход из любой, пусть даже самой безвыходной ситуации или, как любил повторять отец, включать в работу инстинкт самосохранения.

Беда в том, что, кроме предчувствия опасности, инстинкт не выдавал ничего, что давало бы мозгу возможность начать разрабатывать систему защиты. И хотя вариантов было несколько, на ум не приходило ничего, что можно было взять за основу и уже на основании этого строить редуты обороны, а может быть, даже помышлять о возможности контрудара.

От дома до «Мариотт Гранд Отель» двадцать минут езды на автомобиле. Илья выехал за час. Именно в эти часы существовала наибольшая вероятность угодить в пробку в то время, когда об опоздании не могло быть и речи. Никогда никому Богданов не позволял укорить его в непунктуальности.

За окном моросил дождь. Крупные, похожие на слёзы капли, ударяясь об стекло, соединялись с другими каплями и, превратившись в ручьи, устремлялись вниз. Стоило автомобилю начать движение, как дождь, превращаясь в плачущий ветер, заставлял ручейки в виде водяных полос устремляться в обратном направлении.

«Надо же, — подумал Илья. — Зима и дождь. По логике понятия несовместимые. По природе же, наоборот. Хотя, чему тут удивляться? У природы свои законы. Захочет поплакать — небо зайдётся дождём, появится желание похохотать — солнце будет светить так, что зима покажется летом. Как и в жизни, добро и зло понятия несовместимые, в то же время живут рядом, иногда настолько близко, что теряешься, чего в человеке больше.

От философских размышлений мысли вернулись к Элизабет.

В ближайшие полчаса он увидит глаза француженки, что должно было радовать, но никак не напрягать.

В голове же бесновалась мысль: «Гришин и Элизабет заодно».

Что именно заставляло думать так, Богданов не только не знал, но даже и не пытался обдумать, все естество поглощала боль.

«Душе не прикажешь. Болит, значит, тому есть причина. Диагноз это или плод усталости покажет время.

С того дня, как история с тайником вошли в его жизнь, Богданов стал ловить себя на мысли, что постоянно думает о слежке. Маниакальное ощущение, будто некто маячит за спиной, заставляло оглядываться, следить за отражением в витринах магазинов, а иногда просто останавливаться, чтобы, пропустив прохожих, проследить за теми, кто остался позади.

Вот и сейчас, выйдя из автомобиля, Богданов вместо того, чтобы направиться к входу в отель, остановился посреди улицы, с видом зеваки начал крутить головой, будто хотел кого-то увидеть, но не знал кого именно.

Француженка сидела в дальнем углу, зажав в ладонях чашку с кофе.

По окурку и дымящейся в пепельнице сигарете Богданов понял, Элизабет пришла задолго до его появления, что не могло не навести на мысль, всё ли у мадам в порядке.

Подтверждением тому стала натянутость улыбки, с которой встретила Илью Элизабет. Увидев, помахала рукой, призывая: «Иди сюда».

Когда Богданов приблизился и попытался обнять, француженка отстранилась, давая понять, что сегодня не до любезностей.

— Здравствуй, Илья!

— Здравствуй!

Почувствовав, что Элизабет не в духе, Богданов решил отказаться от фамильярностей, переходя на тон ближе к деловому, чем к дружественному.

Заняв место напротив, собрался подозвать официанта, как вдруг Элизабет. вмешавшись в намеренья Ильи, заставила того отказаться от идеи сделать заказ.

— Мне здесь не нравится. Людно и неуютно.

— По мне так ничего, — решил настоять Илья.

— Нет, — повысив голос, Элизабет потянулась за сумочкой, чтобы сложить сигареты и зажигалку. — Разговор предстоит серьёзный, поэтому мне бы хотелось поговорить без свидетелей.

— Как скажешь, — поднявшись, Илья вопросительно глянул на француженку.

— Пойдём в номер. Я привезла бутылку коллекционного вина, думаю, поможет поднять настроение и мне, и тебе.

Богданов прочитал в глазах Элизабет решимость, поэтому ему ничего не оставалось, как пожать плечами:

— В номер так в номер.

На десятый этаж лифт доставил в течение нескольких секунд. Лёгкое, напоминающее полёт ощущение, и вот он, огромный, похожий на тоннель холл, комната администратора и номера.

Тончайшее по вкусу убранство стен, тихое журчание фонтана говорили о том, что в России научились ценить роскошь, в особенности, когда за неё платят хорошие деньги.

Как Илья и предполагал, Элизабет сняла люкс.

Электронный ключ, считав код, чуть слышно щёлкнул замком. Подчиняясь воли господина, дверь с видом преклоненного колена отошла в сторону. Вспыхнувший в прихожей свет, приглашая, нашёптывал: «Проходите. Будьте, как дома».

Пройдя через холл, Богданов и Элизабет оказались в гостиной, состоящий из двух обширных пространств. Композицию из дивана и напоминающих трон кресел заключало в объятия окно, при виде которого возникало ощущение, что в номере нет главной стены. Мебель, светильники, цветы, стекло и утопающая в огнях Москва.

Будучи не готовым к столь необычным превращениям, Богданов, подойдя к окну, собрался было дотронуться до стекла рукой, как вдруг нечто тяжёлое, обрушившееся на голову, заставило рухнуть на ковёр, не проделав и шага.

Свет погас, стерев в сознании всё, что успело запечатлеть, окно, цветы.

На смену пришли вращающиеся по спирали круги, падение в бездну и сопровождающаяся свистом темнота, будто где-то недалеко шёл состав, машинист которого, подавая звуковые сигналы, давал понять, что поезд приближается и надо быть осторожным. На самом деле грохот вагонов не приближался, не удалялся, впрочем, не нарастал и не прекращался, свистя и стуча колесами, тот то отдавался в затылочной части тупой болью, то отступал, чтобы через какое-то время напомнить о себе вновь.

Очнулся Илья на диване. Завёрнутые за спину и стянутые так, что ломило в плечах, руки не давали возможности пошевелиться. Голова была не своя, в затылке ныло так, что, казалось, ещё мгновение и череп развалится надвое. Подкатившая к горлу тошнота грозила вывернуть наизнанку, поэтому приходилось, набрав в рот воздуха, задерживать дыхание. Ещё больше раздражала сухость во рту.

Разомкнув губы, попытался облизать те, но язык распух до такой степени, что с трудом шевелился, от чего возникало ощущение, будто в рот засунули кляп.

— Воды, — первое, что произнёс Илья, когда сознание начало входить в норму.

Чья-то рука поднесла ко рту стакан, наполненный прохладной, с искрящимися на свету пузырьками водой.

Казалось, столь вкусной влаги Богданов не вкушал со дня рождения. Вдыхая запах, отправлял её в глубь рта, боясь, что источник иссякнет и опять придётся терпеть. Открыв глаза, вынужден был закрыть. Свет с такой силой вонзился в мозг, что боль в затылке с ещё большей силой напомнила о себе.

«Нет, так дело не пойдёт. Для начала надо привыкнуть к свету, а уж там, как получится».

Очертания человеческих фигур были первыми, что удалось распознать сквозь плотную пелену тумана. Пришлось напрячься. И сразу же все, кто находился в поле зрения, обрели отчётливый вид.

В кресле напротив сидел Гришин. Рядом — Элизабет. Руки француженки, как и у него, были завёрнуты назад.

Приглядевшись, Богданов увидел, что рот Элизабет заклеен скотчем. Он хотел было возмутиться и даже подался вперёд, но был вынужден откинуться назад. Боль в висках оказалась сильнее бурлящего внутри негодования.

Рука стоявшего справа человека, поднеся стакан с водой, вернула сознание в реальный режим времени. Богданову пришлось развернуться и задрать вверх голову, прежде чем удалось разглядеть того, кто заботился о нём, и в то же время, кому он был обязан тем, что голова раскалывалась надвое. Лицо парня, держащего стакан с водой, показалось знакомым.

Напрячь память не представило труда, и сразу же в сознании возникли кадры из фильма под названием «Допрос в лесу», в котором он, Богданов, играл главную роль. По правую руку стоял тот, кто пытался вытряхнуть из Ильи информацию, касающуюся тайника.

— Опять ты? — проговорил Илья. — Бить по голове не надоело?

Стоявший за спиной верзила предпочёл отделаться молчанием.

— Выходит, не надоело, — простонал Илья. — Ну что же, придётся убить тебя первым. Закончу дела с полковником, посмотрим, у кого репа крепче.

— Судя по остротам, Илья Николаевич начал приходить в себя, — вынужден был вмешаться Гришин. — Угрозы, усмешки. Кстати, вины Григория в том, что вас лишили сознания, нет никакой. Он просто выполнял приказ.

— Ваш?

— Мой.

Почувствовав, как подкативший к горлу комок ненависти начинает душить, Богданов дёрнулся, что не замедлило ответить болью в затылке.

— С какой стати?

— С такой, что ситуация зашла в тупик. Вы решили тянуть из нас жилы, что заставило нас перейти к плану «Б», физическое воздействие. Вариант не оптимальный, однако, исходя из того, что вы сами подтолкнули нас к этому, мы решили не откладывать дело в долгий ящик.

— Вы в своём уме?

— Я — то в своём. А вот вы?

Поднявшись, Гришин провёл рукой по брюкам, словно стряхивал с тех крошки.

— Говоря, что Лемье ждать не может, я подводил вас к тому, что пора переходить от болтовни к делу. Вы ослушались. Отсюда результат.

— И что вам это даст?

— Возможность заставить отдать архив.

— Архив? — Илья чуть не расхохотался. — Интересно знать, каким образом вы хотите заставить меня сделать то, чего я не сделаю никогда?

— Ещё как сделаете, — улыбка уверенности скользнула по губам Гришина. — Что касается способов заставить человека выполнить то, что на первый взгляд кажется абсурдом, не один и не два.

— В таком случае, — звякнув наручниками, Илья попытался продемонстрировать решимость. — Зря теряете время. Пытайте, убивайте, делайте, что хотите. Я не предам ни данное отцу слово, ни память тех, кто доверил ему архив.

— Ну, что вы, Илья Николаевич! — пришло время рассмеяться полковнику. — Никто не собирается вас пытать и уж тем более убивать. — Развернувшись лицом к француженке, Гришин окинул взглядом Элизабет. — Скажите — нет, и мадам Соколова никогда не увидит ни тайника, ни архива.

Не ожидая, что события примут столь неожиданный поворот, Богданов от взорвавшейся внутри ярости не знал, куда себя деть.

— Вы не сделаете этого. Элизабет- поданная Франции. К тому же Лемье?! Не думаю, что француз простит вам смерть дочери.

— Элизабет Лемье не дочь. Что касается подданства, в каждом деле бывают просчёты, к примеру, недооценка противника.

Приблизившись к Богданову настолько, что тот при желании мог дотянуться до него ногой, Гришин продолжил говорить так, будто выносил приговор.

— Представьте картину, вы, Элизабет и я входим в сейф. Вы, затуманив мне мозги тем, что, кроме вас, никто не сможет раскрыть секретов замков, вынимаете из тайника пистолет и открываете стрельбу. Одна из пуль попадает в Элизабет. По поводу очевидцев, оружия, отпечатков пальцев, можете не волноваться. Таковых будет столько, сколько потребуется суду, чтобы доказать вину господина Богданова в преднамеренном убийстве. Для полной убедительности помощник всадит вам в плечо пару пуль, что будет выглядеть вполне естественным. Не могли же мы оставаться безучастными к действиям преступника.

Богданов попытался вскочить, но стоявший по правую руку верзила сжал плечо так, что у Ильи потемнело в глазах.

— Мне сейчас вам в рожу плюнуть или потом?

— Не торопитесь с выводами, молодой человек, — оставаясь прежним, Гришин, казалось, был высечен из мрамора. — Я не закончил.

С этими словами полковник подал знак помощнику, и тот, сделав шаг вперёд, направился к компьютеру.

Сам Гришин занял место слева от Ильи.

— Хотите удивить? — проговорил Илья. — Интересно знать, чем?

— Сейчас узнаете.

Вспыхнувший нежно-голубоватым светом экран ожил, как оживает белое полотнище в кинотеатрах, заставляя людей, зверей, птиц двигаться, говорить, летать и даже плавать под водой. Примерно тоже происходило на мониторе, с той лишь разницей, что люди не двигались. Со связанными руками и заклеенными скотчем ртами на диване сидели, поглядывая в окуляр видеокамеры, мать Ильи и тётка.

Богданов издал похожий на звериный рык стон, и насколько могли позволить связанные за спиной руки, кинулся на Гришина. Ещё мгновение, и он достал бы того ногой, если бы не подоспевший охранник. Ударом в лицо Богданов был сбит с ног. Следующий удар по рёбрам откинул Илью на середину комнаты.

— Хватит! — гаркнул полковник.

Подхватив Богданова под руки, охранник вернул того на место, после чего, налив в стакан воды, плеснул Илье в лицо.

Придя в себя, Илья глянул в сторону Гришина, который к тому времени успел переместиться в кресло.

— Чего вы хотите?

— Архив должен быть передан мне в течение ближайших пяти часов.

— А если откажусь?

— В посёлке Никольское случится пожар. И начнётся он с вашего дома.

— Так говорите, будто убивать ни в чём не повинных людей- ваша профессия.

— Моя профессия — добиваться всего, неважно какими путями. Главное, чтобы цель была достигнута. Что касается гибели людей, жизнь научила воспринимать смерть как должное.

— Особенно, когда речь идёт не о вас.

— Разумеется.

Глядя в глаза противнику, Илья не мог понять, откуда в человеке столько ненависти к людям, когда он так же, как и другие, учился в школе, был комсомольцем, коммунистом, заслужил право служить в органах? Откуда столько ненасытности властью?

— Откажитесь, я буду вынужден убить не только близких вам людей, но и вас с мадам Соколовой тоже.

Заявление прозвучало подобно выстрелу.

Глянув в сторону Элизабет, Илья понял, та находится на грани срыва. Покрытый испариной лоб, округлённые глаза, дрожь в ногах. Видно, было — затаившееся в жилах отчаяние переросло в мольбу, и только плотно удерживающий губы скотч не позволял молить о пощаде.

— Я сделаю всё, о чём вы просите, — проглатывая комок ненависти, произнёс Илья. — Но учтите, в остальном договорённость наша должна остаться прежней.

— Не в вашем положении торговаться, уважаемый Илья Николаевич! — ухмылка Гришина выглядела зловещей. — Тем не менее деньги будут перечислены, как только пройдёт повторное ознакомление с архивом.

— Вы говорили про специалиста. Где тот, кто должен будет дать заключение?

— В Никольском. Дожидается нашего прибытия.

— Дожидается? Вы знали, что я соглашусь сотрудничать?

— Разумеется. Рисковать жизнью близких людей ради каких-то там бумажек — не ваш удел. К тому же умирать в возрасте, когда жизнь только — только начинает приносить плоды. Согласитесь, не лучший выход из положения?

— Ну, вы и фрукт?!

Илья хотел было произнести нечто более обидное, но, не увидев в глазах Гришина ничего, кроме желания продолжать разговор, предпочёл не трепать зря нервы.

Поднявшись, развернулся к помощнику полковника спиной, давая понять, что пришло время снять наручники.

Дождавшись команды Гришина, тот, вставив ключ, щёлкнул замком.

И тут произошло то, чего не ожидал никто и в первую очередь сам охранник. Почувствовав, что руки обрели способность двигаться, Богданов, развернувшись, нанёс тому такой силы удар в челюсть, что верзила, взмахнув руками, отлетел к креслу, где, завалившись на спину, замер без движения.

— На сдачу, — произнёс Илья, глянув Гришину в глаза. — Об остальном можете не беспокоиться. Богдановы, как и вы, привыкли отвечать за слова и уж тем более платить по счетам.

Из отеля выходили парами.

Первыми номер покинули охранник Гришина и Элизабет. Правда, полковнику пришлось потратить время на профилактическую беседу с помощником, чтобы тот не вздумал сводить с Богдановым счёты. После чего, сняв с француженки наручники, подал знак, и Григорий, взяв Элизабет под руку, подтолкнул ту к выходу.

Спустя минуту номер покинули Богданов с Гришиным.

Мерседес был припаркован на стоянке для автомобилей руководства отеля.

Григорий и Элизабет к тому времени успели расположиться на заднем сиденье. Илья, увидев, понял, что его место рядом с водителем.

Подойдя к автомобилю, он хотел было направиться к правой стороне, но, не проделав и двух шагов, остановился.

Окрик Гришина: — Илья Николаевич, вы куда? — заставил, развернувшись, уставиться на полковника с немым вопросом на устах.

На что тот, открыв дверцу водителя, произнёс:

— Сегодня ваша очередь вести автомобиль.

— С чего бы это? — удивился Богданов.

— С того, что руки ваши должны быть на виду.

— Но у меня нет с собой прав.

— Не беда. Маячок на крышу, и весь транспорт Москвы будет уступать вам дорогу. При таком сервисе, сами понимаете, можно забыть и про права, и про навыки.

Полковник оказался прав, дорога и Мерседес с первых метров вступили в согласие, что отражалось на скорости движения, а значит, и на время пребывания в пути. При виде проблесковых огней автомобили спешили перестроиться в крайний правый ряд, чтобы, освободив дорогу, не наводить гнев хранителей закона, тем более что закон этот с недавнего времени стал исчисляться тысячами.

В посёлок въезжали, когда за окном было темно. И хотя на всех трёх улицах были установлены столбы освещения, картина виделась скорее удручающей, чем располагающей к надеждам на гостеприимный приём.

Подъезжая к дому, Богданов успел отметить: «Окна не освещены. По всей видимости, Гришин отдал команду сидеть тихо, чтобы не привлекать внимание проходивших мимо людей».

Подъехав, Илья вопросительно глянул на Гришина.

— Дальше что?

— Выходим. Направляемся к дому. Входим, включаем свет. Я звоню Григорию. Тот выводит Элизабет.

— И мы все вместе идём в гараж?

— Где вы откроете тайник, вынесете необходимые нам бумаги. Специалист просмотрит. Если всё в порядке, я звоню Лемье.

— В идеале. А на самом деле?

— То есть?

— Я выношу бумаги. Григорий наносит мне удар по голове. Вы входите в сейф, забираете архив.

— Такой ход возможен?

— Нет. Сейф оснащён механизмом, при выключении которого содержимое в течение определённого таймером времени превратится в прах.

Побагровев, Гришин издал то ли вздох, то ли стон, понять было трудно. Единственное, что могло дать доподлинные объяснения, это взгляд. Если бы тот обладал даром воспламенять огонь, от Богданова не осталось бы и следа.

— Не в ваших, Илья Николаевич, интересах торговаться. Достаточно одного моего слова, и тогда вам несдобровать.

— Нет, господин полковник, — не дал закончить Богданов. — Вы забыли, что находитесь на чужой территории. Я требую выполнения условий договора. Таков закон бизнеса.

— Бизнес — игра на деньги, во время которой случается, что игроки проигрывают, теряя при этом всё, в том числе и близких им людей.

— Угрожаете? — вынув из кармана ключи, Илья демонстративно положил на панель автомобиля. — В таком случае, идите, берите сами.

Минуту назад Богданов знать не знал, как поступить в ситуации, из которой не было выхода. И вдруг такая прыть! Откуда? Что заставило пойти ва-банк, когда на карту поставлена жизнь матери, тётки, Элизабет? Ответа не могло быть, потому как посыл исходил не от ума, а от сердца. Причём это не было блефом, так как само собой пришло решение.

Глянув на ключи, Гришин поморщился.

— Детский сад какой-то.

Тем не менее ключи брать не стал.

Глянув в окно, что-то прикинул, после чего, развернувшись к Богданову лицом, произнёс: «Чего вы добиваетесь?»

— Гарантий, что вы меня не кинете.

— Я ведь сказал, расчёт согласно договору.

— На словах. А на деле?

— На деле вы отдадите архив тогда, когда получите подтверждение, что деньги поступили на указанные вами счета.

— Для этого потребуется время?

— Максимум двадцать минут. Техника перевода из банка в банк отработана настолько, что ожидания покажутся не столь долгими. Вопрос в том, насколько быстро поступление смогут подтвердить ваши люди?

— Они готовы.

— В таком случае почему бы не перейти к делу?

— Одну минуту.

Обернувшись, Богданов попытался поймать взгляд Элизабет, чтобы увидеть поддержку. Но та то ли сознательно, то ли по неведомой ему причине отвела глаза в сторону. Факт этот не столько удивил Илью, сколько насторожил, ни радости, ни страха и уж тем более отчаяния он не заметил.

— Я могу задать вопрос госпоже Лемье?

Обратившись к полковнику, Богданов не надеялся, что тот разрешит обменяться хотя бы парой слов.

Но Гришин разрешил, произнеся: «Да хоть два».

Согласие полковника повергло Илью в состояние недоумения. Секунды шли, а он не мог сформулировать вопрос, в котором надеялся отразить то, что творилось на душе.

— Ну же, — сверкнул глазами Гришин. — О чём вы хотели спросить Элизабет?

— Я хотел спросить, как госпожа Лемье относится к происходящему? Стоит сказать «нет», и я не покину автомобиля, даже если сидящий позади меня громила накинет мне на шею удавку.

— Можете не продолжать, — не дала договорить Элизабет. — Архив должен быть передан господину Гришину.

Голос француженки показался Илье настолько чужим, что тот не поверил своим ушам.

Вглядываясь в лицо Элизабет, Богданов подумал: «Что, если эта другая Элизабет? Не настоящая? Копия той, с которой я познакомился в Ялте, с которой гулял по улочкам Петербурга».

Но разве может человек не верить собственным глазам, которые только и говорили: «Да она это! Она».

Илья молча сгрёб лежащие на панели ключи, молча потянул ручку дверцы на себя. Струя прохладного, насыщенного влагой воздуха, ударив в лицо, должна была остудить не в меру разыгравшийся пыл, но Богданов этого даже не заметил.

— Идёмте, господин полковник. Сегодня судьба благоволит вам.

— Идёмте, — произнёс в ответ тот, при этом не забыв подать знак то ли Григорию, то ли Элизабет.

На тот момент жесты, звуки, слова Богданова интересовали мало.

Куда больше занимал вопрос: «Откуда у француженки столько безразличия к судьбе архива? Столько лет искать и так бездарно сдаться?! Страх за жизнь? Не похоже. Уловка? В чём? О том, что архив находится в Никольском, Элизабет узнала только сегодня. Нет, здесь что-то другое. Но что?»

Входя в дом, Илья был уверен, что обнаружить присутствие чужих не составит труда. Каково же было удивление, когда он не ощутил ничего такого, что должно было заставить занервничать. Включив свет, прислушался. Никаких признаков жизни.

— Где ваши люди, и куда они дели мать с тёткой? — не оборачиваясь, Илья задал вопрос Гришину.

— В кабинете.

— Специалист тоже в кабинете?

— Разумеется.

— Когда он присоединится к нам?

— Какая вам разница?

— Вы правы. Мне не только наплевать, кто и когда будет проверять, но и как выглядит этот человек.

— В таком случае, откуда столь неподдельный интерес?

— Оттуда, что о человеке. знакомом с архивом, не знал мой отец, а Александр Иванович вводил его в курс дела ни один месяц.

— А вы не рассматривали вариант, что Соколов мог не знать, что бумагами по «лучу смерти» интересуется кто-то ещё?

— Как это?

— Очень просто. Процесс научных открытий настолько многогранен, что не может зависеть от одного человека. Как правило, подобные проекты ведёт ряд учёных.

— И?

— Один из коллег Александра Ивановича обратил внимание на то, что тот тормозит проект, не давая развернуться во всю мощь. Подумав, сделал выводы, вслух же никому ничего говорить не стал. Завёл дневник, в который записывал всё, что касалось испытаний. На протяжении нескольких лет ловил каждое слово Соколова. Учёные, они ведь, как дети, увлечённые идеями, забывают, о чём говорят, где говорят, кому говорят. Соколов сказал и забыл. Человек запомнил и записал.

Пришло время, когда материала накопилось столько, что можно было начать делать выводы. Вполне возможно, те последовали бы раньше, окажись человек тот одарён настолько, насколько был одарён Соколов. К сожалению, Бог такого таланта не дал, зато наградил способностью из всего извлекать выгоду.

И вот когда руководитель проекта ушёл в мир иной, человек стал ждать дня восторга идеи, которой он посвятил треть жизни.

— Если всё есть так, как вы говорите, человеку этому должно быть не меньше семидесяти.

— Шестьдесят восемь.

Богданов задумался

— И что, он на самом деле сейчас здесь?

Ответ на вопрос не был получен по причине появления Григория, за спиной которого можно было разглядеть лицо Элизабет. Руки француженки не была скованы наручниками, рот не был заклеен скотчем.

— Ну что, все в сборе. Можно идти.

Сделав движение в направлении ведущего к гаражу коридора, Гришин продемонстрировал настрой — как можно быстрее оказаться поближе к сейфу.

— Не спешите, полковник, — остановил Богданов. — Прежде, чем мы обратимся к процессу изъятия архива, мне бы хотелось повидаться с родными.

От наглости такой Гришин даже опешил.

— Зачем?

— Затем, чтобы быть уверенным, не водите ли вы меня за нос?

— Я, за нос? С какой стати?

— С такой, что с вами, полковник, надо держать ухо востро. Я повторяю своё требование — предоставьте мне возможностьувидеться с матерью.

По тому, как побагровело лицо Гришина, стало ясно, что тот ожидал чего угодно, но не встречных условий. Опять же интонация Богданова, его решимость говорили о том, что противник настроен так, что переубедить будет крайне сложно.

— Хорошо, — после нескольких секунд раздумий произнёс Гришин. — Я предоставлю вам эту возможность, но предупреждаю, впредь никаких условий. А то получается игра в одни ворота, вы наступаете, я иду на поводу.

— Так и есть. Если учесть, что до того, как матчу начаться, соперника сначала вырубили, затем объявили, что родные его находятся в заложниках, на десерт заставили делать то, чего он не собирался делать вообще.

Оставив Элизабет под присмотром Григория, Илья и Гришин направились в сторону кабинета.

Для того, чтобы пройти к нему, необходимо было миновать гостиную и небольшой коридор.

Десятки раз в день Богданов проделывал этот путь, но ни разу не волновался так, как волновался сейчас. Сердце то сжималось, то расслаблялось. При мысли, что мать может не выдержать переживаний, начинало трепетать так, будто под рубашкой были спрятаны часы. И только когда увидел прорывающуюся из-под двери полоску света, отлегло.

Оттеснив Илью плечом, Гришин вошёл первым.

Сидящий в кресле охранник встал и, вытянувшись во фронт, произнёс: «Товарищ полковник! За время вашего отсутствия ничего существенного не произошло. Женщины в порядке. Ведут себя положительно. Просьбы выполняются без промедления».

— Ты ещё, служу Отечеству, проори, — остудил пыл подчинённого Гришин.

Представшая взору Богданова картина вторглось в сознание опасением, жива ли.

И только когда стало ясно, что мать спит, Илья, успокоившись, обратил взор в сторону тётушки

— Приняла снотворного, — запричитала та. — А то уснуть не могла, всё переживала, как ты да где ты?

Выслушав, Богданов погладил тётушку по плечу.

— Передать ничего не наказывала?

— Наказывала. Чтобы ты не забыл про данное отцу слово.

В памяти Ильи пролетели последние мгновения его разговора с отцом. Никого, кроме их двоих, в кабинете не было.

— Откуда знает?

— Понятия не имею. Что просила, то и передала.

Подошедший сзади Гришин тронул Богданова за плечо.

— Убедились?

— Убедился.

— В таком случае пора.

Вернувшись в гараж, первое, что ощутил Илья, был запах пыли.

Окинув помещение взглядом, Богданов увидел стоявший в углу веник, что вновь заставило вспомнить о матери.

«Решила навести порядок. С чего бы это? Из-за тоски по отцу? А что, вполне оправданная мысль, здесь всё живёт памятью о нём».

— Ну что, Илья Николаевич, с чего начнём?

Прибывая в восторженном настрое, полковник позволил себе улыбнуться.

— С того же, что и в первый раз, — не задумываясь над смыслом вопроса, ответил Илья.

— Посадите нас на цепь?

— Нет. На этот раз только себя.

— Зачем же так строго? День исторического свершения, а вы в унынии. Радоваться надо. Жизнь налаживается.

Гришин подал знак помощнику.

Тот, подобно натасканной на наркотики собаке, кинулся обыскивать гараж.

Обследовав стены, заглянул под верстак, проверил ящики стола, переложил с места на место инструмент и даже поинтересовался, что за сложенными в стопку колёсами. Когда наружная часть помещения была обследована, Григорий ринулся в смотровую яму, где, уперевшись в ведущую в сейф дверь, припав на колено, начал прощупывать щели.

— Он что у вас натаскан на секретные документы? — не устоял перед соблазном съязвить Илья.

— И на них тоже.

Когда помощник, не найдя ничего, предстал перед полковником, тот, обменявшись с Григорием взглядом, показал глазами на дверь, ведущую в дом.

Тот, кивнув, прошёл на указанное место, где, встав спиной к выходу, расставил ноги на ширине плеч.

«Как фриц в кино, — подумал Илья. — Не хватает только автомата и каски».

— Можете приступать, — подойдя к столу, Гришин вынул из кармана записную книжку. — Для начала необходимо ознакомиться с дневниками.

— Исключено, — глядя в глаза полковнику, произнёс Илья.

— Почему?

— Потому, что тему эту мы уже обсуждали. Условие состояло в обмене дневники на деньги.

— Но без ознакомления с дневниками анализ архива будет иметь характер частичного осмотра.

— Мне наплевать частичного или локального. Риск быть обманутым превыше слов. Поэтому решайте, или просматриваете папки, или разбегаемся без претензий друг к другу.

Повернувшись спиной к Илье, Гришин оказался лицом к лицу с Элизабет.

Та, подняв глаза на полковника, ни слова не произнося, опустила взгляд, что можно было понять двояко: как знак согласия или как нежелание участвовать в происходящем.

— Будь по — вашему, — снял с лица гримасу негодования Гришин. — Но учтите, папки под номерами 2, 3 и 5 вы нам предоставите без дополнительных условий.

— Кому это вам?

— Нам, значит мне. И давайте без уточнений. Ваше дело предоставить архив. Наше — его проверить.

На этот раз Богданову нечем было возразить, и он вынужден был направиться к смотровой яме.

Он уже преодолел три из пяти ступенек, как вдруг, поразмыслив, бросил взгляд в сторону Григория.

— Пусть волкодав ваш отойдёт от двери на пять шагов.

— С какой стати? — поспешил отбиться вопросом Гришин.

— С такой, что пока я буду перебирать коробки, он не вздумал подобраться к сейфу. И вообще, в случае неадекватных действий с вашей стороны, а также со стороны вашего помощника, я буду вынужден закрыться изнутри, откуда выкурить меня не сможет никто. Кроме разного рода секретных устройств, сейф оснащён телефонной связью. Вызвать подмогу не составит труда.

Гришин подал знак помощнику, и тот, отойдя от двери, занял позицию, откуда достичь сейфа можно было, преодолев путь длиною не менее десяти метров.

Спустившись в смотровую яму, Илья до того, как приблизиться к сейфу, пододвинул к лестнице пустую бочку.

Теперь Григорию в случае чего предстояло преодолеть ещё одно препятствие, что шансы на посягательство архива сводило к нулю.

Четыре минуты ушло на открывание замков. Больше, чем в обычной ситуации, и всё потому, что приходилось прислушиваться, а иногда и оглядываться, не подкрадывается ли кто.

Как только похожая на монстра дверь отошла в сторону, Илья, пройдя внутрь, приступил к открыванию второй по счёту двери и огромной, в человеческий рост, решётки.

Открывание и той, и другой заняло больше минуты, после чего, нажав на похожую на жука кнопку, Богданов вошёл в сейф.

Стоило переступить порог, как нежно — голубой, напоминающий лунный, свет озарил помещение от пола до потолка.

«Луч света в тёмном царстве, — вспомнилась крылатая фраза.

«А что, и вправду царство «луча смерти»!».

Задрав голову, Илья зажмурился.

«Столько света?! Зачем? Чтобы придать величественность комнате размером не более пяти квадратов?

Отыскав затребованные полковником папки, начал выбираться наружу, не забыв прикрыть за собой сначала решётку, затем дверь. Притворять основную, а также включать запорные замки не стал, ограничившись введением в действие устройства, которое в случае опоздания с отключением должно было подать команду к возгоранию.

Поднявшись по лестнице, Богданов прежде, чем передать папки Гришину, огляделся.

— И где же ваш специалист?

— Опять вопросы! — принимая документы, подмигнул полковник. — Не надоело?

Преодолев последние ступеньки лестницы, Илья, находясь в недоумении, замер посреди гаража.

Причиной тому стали действия полковника.

Пройдя к столу, тот положил папки перед Элизабет. После чего последовала фраза: «Пожалуйста, Ольга Александровна. Это то, что вы просили».

Две, три, пять секунд потребовалось для того, чтобы Илья смог прийти в себя. Настолько эффект превращения Элизабет в Ольгу оказался непредсказуем, что был потерян не только дар речи, но и ориентация, то, что подчиняет человека в реальном мире реальному времени.

— Ольга Александровна? Полковник, вы что взбрендили? Это же Элизабет.

Не понимая, что происходит Богданов, сделал шаг в направлении стола. Он готов был сделать сколько угодно шагов, лишь бы как можно быстрее получить ответ. Прижатое к затылку дуло пистолета заставило, застыв на месте, обрести позу каменного изваяния.

— Элизабет во Франции, — наполненный иронией голос Гришина разрубил застывшую в ожидании тишину. — Мало того, могу уверить, что даже не догадывается о вашем существовании. Та же, кого вы считали француженкой, есть никто иная, как Ольга Дмитриевна Ленковская, дочь Дмитрия Семёновича Ленковского, коллеги Соколова, того самого, который на протяжении многих лет собирал информацию о «луче смерти». Был момент, когда Соколов чуть было не рассказал ему об архиве отца. Настолько они были близки.

— Подождите, — с трудом переведя дыхание, прервал полковника Илья. — Получается, женщина, которая просматривает архив, к семейству Лемье не имеет никакого отношения?

Не веря ни глазам, ни собственным ушам, Богданов продолжал бороться с рвущимся наружу противостоянием.

— Именно, — с неприкрытой издёвкой в голосе произнёс полковник.

— А как же Ялта, Москва, Питер?

— Единый разработанный мною план, начиная со знакомства в Крыму, куда я отправил Ольгу за два дня до вашего прибытия, заканчивая сегодняшней встречей в баре.

— Ни хрена себе, — выдохнул Илья. — Браво, полковник! Браво! Теперь понятно, почему вы столь упорно пытались заставить меня повторно показать архив. Окажись я на вашем месте, поступил бы точно так же.

Рассуждая вслух, Илья не видел ни направленных на него взглядов, ни пробегающей по губам полковника усмешки. Он будто оказался в огромном без окон и дверей ангаре, где каждое слово, каждый вздох отдавался протяжным пытающимся вырваться наружу эхом. Дышать и то приходилось через раз.

— Так! Подождите!

Неожиданно возникший восторг столь же неожиданно перерос в смятение, заставив Богданова устремить взгляд в сторону наблюдавшей за ним Элизабет — Ольги.

— А как же любовь, постель, секс? Это что, тоже часть вашего общего плана?

— Нет!

Вспыхнувшее румянцем лицо Ленковской предстало перед Ильёй в том виде, который тот привык видеть с момента знакомства.

— Здесь всё по — настоящему. В тот вечер в ресторане я впервые поняла, в какое дерьмо затолкал меня отец. Практически он меня продал. Что касается наших с тобой отношений, то тогда мне было хорошо. Сегодня? Сегодня- больно.

— Теперь понятно, почему предпочла сбежать, не оставив ни письма, ни записки.

— Я приказал Ольге возвратиться в Москву, — подойдя к столу, Гришин опёрся о край. — Как только стало известно, что отношения между вами зашли слишком далеко, появилось опасение, что Ольга, не выдержав влюблённости, может раскрыть секрет замысла. С женщинами такое случается. Провал в обмен на чувства двух любящих сердец. Позвонив Ленковскому, я потребовал, чтобы тот вызвал дочь в Москву. Что тот и сделал.

— Но ведь можно было оставить записку.

— Я оставила у администратора.

— Мне не передали.

Как по команде, Илья и Ольга направили взгляды в сторону Гришина.

— Была записка. Была, — отойдя от стола, хлопнул в ладоши тот. — Человек мой, изъяв конверт, приказал администратору молчать.

— Понятно.

Скрипнув зубами, Илья готов был вцепиться Гришину в глотку.

— Дать бы тебе, полковник, в морду, чтобы в следующий раз знал, как лезть в чужую жизнь. Есть вещи, которые касаются двоих, но никак не чужих глаз и уж точно не твоих грязных рук.

— Нет таких вещей. Влюблённость, признания, страдания — белиберда по сравнению с тем, к чему человек шёл четверть века. Вдумайтесь, двадцать пять лет ожиданий, поисков, встреч, разочарований. О бессонных ночах я и не говорю, потому что тех было не счесть. И ты думаешь, я мог позволить себе вот так за здорово живёшь пустить дело всей жизни псу под хвост? А вот это видел?

Сложенная из трёх пальцев фига закружила перед носом Ильи.

— Нет, уважаемый Илья Николаевич, война есть война. Если учесть, что на кону стоит нечто большее, чем просто деньги, то о лирике не могло быть и речи.

Дождавшись, когда Гришин, успокоившись, примет позу прокурора, Илья обратил взор в сторону Ольги.

— Что означает фраза: «Отец продал меня»?

— То, что с детства родители внушали мне, какое у меня будет красивое будущее.

Отец был уверен, придёт время, найдётся тот, кто захочет возродить поиски «луча смерти». И тогда вспомнят о нём.

— И такой день настал?

— Настал, — не дал ответить Ленковской полковник. — Когда-то Никола Тесла изобрёл «луч смерти». Но повелителю вселенной не было суждено превратить идею в жизнь. Не то было время. Прошли годы. Почин Теслы подхватил русский учёный Иван Соколов. И вновь неудача. Причина та же, идея не находит отражения во времени. Понимая это, Соколов передаёт эстафету сыну. Александр, будучи человеком незаурядного ума, доводит изобретение до логического завершения.

Казалось бы, история подошла к концу, «луч смерти» способен обрести жизнь. Не тут-то было. Как никто другой понимая, чем грозит человечеству оружие нового поколения, Соколов решает уберечь общество оттого, что могло стать причиной гибели всего, что люди называют жизнь.

«Луч смерти» вновь впадает в ожидание, которое длится четверть века. Но прогресс на то и прогресс, чтобы подталкивать человечество к совершенству. И хотя путь этот не всегда тернист и не всегда усеян розами, время берёт своё. Час изменения общества не за горами, потому истории необходим тот, кто смог бы дать изобретению Теслы новую жизнь.

— И этим человеком возомнили себя вы?

— Да я, — обдав Илью леденящим душу взглядом, произнёс полковник. — В своё время руководство КГБ поручило мне возглавить расследование дела, связанное с исчезновением документов, касающихся нового вида оружия. Три месяца я занимался изучением того, что удалось накопать коллегам в пятидесятых, ещё столько же, что касалось самого «луча смерти». И только когда картина начала обретать контуры, я решил приступить к опросу людей, имеющих отношение к разработкам Александра Соколова. Ленковский стоял в списке вторым, потому как первым был сам Соколов.

С первой минуты общения с Дмитрием Семёновичем мы поняли, что нашли друг друга.

Ленковский показал дневники, дав тем самым понять, что Соколов решил свести разработки «луча смерти» на нет. Кроме того, поделился соображениями по поводу, где спрятан архив.

— И вы решили разработать план захвата?

— А что мне оставалось делать? Существовал приказ. Я был обязан его выполнить. Никогда я ещё не работал с таким рвением. И всё бы получилось, если бы Соколов не связался с вашим отцом. Ученый словно чувствовал, что кто-то идёт по следу архива, потому решил обезопасить «луч смерти» от попадания в чужие руки.

— А зачем понадобилось впутывать Лемье?

— Будучи во Франции, Александр Иванович дважды встречался с Лемье, и оба раза разговор вёлся на одну и ту же тему. Я тогда курировал Соколова. По долгу службы обязан был знать всё.

— Вы что прилепили к лацкану пиджака Александра Ивановича прослушку?

— Соколов не шпион и не враг, потому об установки подслушивающего устройства не могло быть и речи.

— В таком случае, каким образом удалось узнать о сути разговора Лемье с Соколовым?

— От Лемье. Я позвонил. Мы встретились. Разговор состоялся в ресторане. Говорили в основном о семействе Соколовых, о том, что супруга Александра Ивановича не прочь вернуться во Францию. Кстати, на русском, как и на английском, и немецком Лемье объясняется свободно.

Повторная встреча состоялась, когда с Соколовым произошёл несчастный случай, Лемье обратился с просьбой помочь организовать выезд семьи Александра Ивановича во Францию. Супруга Соколова являлась гражданкой Франции, поэтому особого труда выполнить просьбу француза не составило, что способствовало укреплению наших с Лемье отношений.

— Интересно, какие могут быть отношения между полковником КГБ и миллионером из Франции?

— Серьёзные, если учесть, что речь идёт о поисках фамильных реликвий Соколовых.

— Что?

Источник нервного срыва исходил не от мыслей, от внутренних противоречий с услышанным. Представив, как Лемье и Гришин обсуждают поиски реликвий, у Богданова внутри произошёл взрыв. Вулкан страстей, выбросив лаву негодования, заставлял искать выхода в движении. В противном случае Илья мог наделать глупостей, одной из которых являлось желание вцепиться зубами противнику в глотку.

— А как же Элизабет?

Вопрос не совпадал с мыслями, но Богданов был рад, что спросил о том, о чём должен был спросить в начале разговора.

— На тот момент Элизабет была слишком мала, чтобы решать столь серьёзные вопросы.

— Да. Но завещание было оглашено в день восемнадцатилетия.

— Было. Что привело к возникновению целого ряда проблем, одной из которых стали юристы. Те долго не могли прийти к единому мнению, имеет ли Элизабет право считать себя Лизой Соловой.

— И каков был вердикт?

— Три месяц сроку, чтобы девушка смогла стать Елизаветой.

— Для столь всемогущих господ, как вы и как Лемье, смена фамилии — чистой воды формальность.

— Верно, формальность. Вопрос был решён в течение двух недель. Элизабет следовало прибыть в Москву, чтобы написать заявление. Об остальном я договорился заранее.

— Узнаю настоящего Гришина, — усмехнулся Илья. — Росчерк пера, и ты не француженка, а русская. Простому человеку для того, чтобы поменять имя или фамилию, надо преодолеть всего столько всего, что не хватит ни сил, ни денег. А тут раз, и ты наследница старинного русского рода.

— Если бы, — цокнул языком Гришин. — Во время изучения завещания всплыла проблема, на решение которой ушла не неделя и даже не месяц. Прадед Элизабет заковал завещание в шифр.

— Я в курсе, — глянув на Ольгу, произнёс Богданов. — Я даже знаю, каким образом удалось преодолеть этот барьер. Элизабет смогла дойти до разгадки, прочитав завещание в зеркальном отражении.

Развернувшись лицом к Ленковской, полковник одарил ту полным удивления взглядом.

— Какая Элизабет? Та, что находится в Париже, или та, что прячет от вас глаза?

— Не понял, — насторожился Илья.

— Вижу, что не понял, — сощурив взгляд, Гришин придал лицу ещё больше строгости. — Код расшифровала не Элизабет, а Ольга Ленковская.

— Ленковская прочла завещание?

— Именно. Ольга и Элизабет- подруги с детства. Жили в одном доме, Соколовы на четвёртом этаже, Ленковские — на шестом. Одного года рождения, Лиза — апрельская, Ольга — июньская. В один детский садик ходили. В одной школе учились, пять лет сидели за одной партой. Позже, когда Лиза переехала во Францию, Ольга не раз ездила к подруге в гости. Лемье звонил, просил помочь с оформлением документов на выезд Ленковской за границу, что я и делал с превеликим удовольствием.

Время шло, девочки превратились в девушек. Настал черёд обмена секретами, и полетели в оба конца письма, которые прежде, чем достичь адресата, попадали ко мне на стол. Так Ольга узнала о завещании прадеда Лизы. Я же узнал о том, что француженка намерена заняться поискам реликвий старинного рода.

Проблемы начались, когда Элизабет исполнилось восемнадцать. Было вскрыто завещание, из которого стало ясно, какой сюрприз приготовил прадед правнучке.

Поиски кода начались на следующий день. Ольга не вылазила из архивов. Элизабет пыталась отыскать секрет в бумагах предков.

Обмен информацией, строчка за строчкой, буква за буквой- все это помогало понять, чем руководствовался Андрей Соколов, кодируя завещание.

Я помню день, когда Ольге пришла идея прочесть документ в зеркальном отражении. Восторгу не было предела.

Поймав взгляд Ольги, Богданов попытался удержать его, но Ленковская, покрывшись красными пятнами, отвела глаза в сторону.

— Теперь вы знаете всё, — поспешил на помощь Ольге Гришин. — Что не только развязывает руки, но и даёт право объединить усилия. Вы, передав архив, получаете деньги. Мы отвозим бумаги в Париж и в торжественной обстановке вручаем Лемье. Все довольны, все смеются!

— По поводу, что все смеются, это вы правильно заметили. Что касается — довольны? Я не стал бы спешить, особенно с выводами.

Рука Гришина потянулась к лежащему рядом разводному ключу.

— Возникло подозрение, — не обращая внимания на возникшее в действиях Гришина напряжение, продолжил Богданов, — А не решил ли господин полковник вместо партии в шахматы сыграть в дурака.

— Можно без сравнений?

— Можно. Прикрывшись дружбой с Лемье, вы, господин Гришин, решили завладеть архивом самостоятельно. Выждав момент, громила ваш, тот, что стоит возле входа, должен будет набросить мне на шею удавку. Дальше проникновение в сейф, извлечение архива. На закуску, взрыв бытового газа, дабы не оставлять ни свидетелей, ни улик.

Поднятая вверх рука с зажатым в ладони разводным ключом стало для Ильи что-то вроде сигнала: «Осторожно — нападение».

Полный решимости взгляд полковника заставил Богданова вскочить и, сделав шаг в сторону, кинуться к смотровой яме.

Илья уже был возле лестницы, когда что-то тяжёлое, ударив в спину, сбило с ног.

Отлетев в сторону, Богданов не сразу понял, что это было, и только оглянувшись, увидел лежащее рядом колесо. Охранявший вход в гараж Григорий, подобно метателю лассо, кинул его в направлении Ильи, угодив точно в спину.

Понадобились секунды, чтобы Богданов смог понять, в каком оказался положении. И тут же удар ботинка в бок отбросил к центру гаража. Пронзившая тело боль застлала глаза.

Стиснув зубы, Илья сжался в комок, чтобы хоть как-то усмирить разгорающийся в боку пожар. Руки инстинктивно сдавили место удара, но организм требовал воздуха. Вдох, грудная клетка разошлась, и боль вновь прожгла тело насквозь.

Сколько пролежал без сознания, Богданов не знал. Возможно, минуту, возможно, две.

Открыв глаза, первое, что увидел, были носки начищенных до блеска ботинок. Чья — то рука, схватив за волосы, потянула голову вверх.

Уже будучи в полусогнутом состоянии, перед глазами промелькнули лацканы пиджака, голубая в полоску рубашку, тёмно-синий в горошек галстук.

За волосы Богданова держал Гришин.

Инстинкт самосохранения сработал автоматически. Рука соскользнула при первом же движении плеч. Оставалось нанести удар головой в лицо, и можно было считать — половина дела сделано.

Шанс умер вместе с прижатым к затылку дулом пистолета. Ещё через мгновение над ухом прозвучал щелчок предохранителя, предупреждающий — дёрнешься, и ты труп.

Понимая, что предпринимать что-либо бесполезно, Илья, подняв руки вверх, застыл в повиновении.

— Что дальше?

— Дальше будешь делать то, что прикажу я, — спокойно без суеты в голосе, проговорил Гришин.

Представив себя с дыркой во лбу, Богданову ничего не оставалось, как произнести то, чего жаждал услышать полковник.

— Кто против?

— Ты.

— Я? — Илья развёл руки в стороны. — Да вы что? Вглядитесь в мои глаза. Перед вами сама покорность.

— Слушай меня, покорность, — выдохнул Гришин, глянув на стоявшего за спиной Ильи Григория. — Сейчас ты, я и Григорий спустимся в смотровую яму. Ты наберёшь коды замков, после чего вместе с нами войдёшь в хранилище.

— Трое не поместятся.

— Хорошо. Войдём вдвоём, ты и я. Как только архив перекочует из сейфа в гараж, мы тихо, не причинив вреда ни тебе, ни твоим родным, покинем дом, а через некоторое время и Никольское.

— А если не соглашусь?

— Не только согласишься, но и будешь умолять, чтобы мы не передумали.

— С чего бы это?

— С того, что один звонок по телефону покроет твою душу мраком.

Ткнувшее в затылок дуло пистолета заставило Богданова сделать шаг вперёд.

Подойдя к сейфу, Илья глянул на часы. До включения устройства «возгорание» оставалось чуть больше трёх минут.

Рой круживших в голове мыслей начал атаку на мозг.

«Попытаться потянуть время? Сработает механизм- сгорит архив. Кому от этого будет лучше? Никому. Гришин такой подлости не то что не простит, придумает что-нибудь этакое…»

— Чего замер?

Уткнувшееся в спину дуло заставило пройти вперёд.

Подойдя к решётке, Илья, глянув на часы, решил, — пришло время поставить в известность о взрыве.

— Надо спешить, — произнёс он, — через две с половиной минуты рванёт так, что мало не покажется.

— Так открывай же, — подскочив к решётке, Гришин схватился за чугунный переплёт.

Набрать код из шести цифр не составило труда. Впустить в сейф полковника означало проститься с архивом, а заодно и с желанием отомстить за смерть отца и гибель Соколова.

Выбора не было. Ставить под удар жизнь матери, тётки, да и свою тоже не имело смысла.

Войдя в сейф, Илья произнёс: «Осталась минута».

— Отключай, — взревел Гришин.

Почувствовав дрожь в коленях, Илья начал лихорадочно тыкать пальцами в кнопки. Оставалось сорок секунд, когда Илья ударил по клавише с надписью «ввести код в действие».

Механизм не сработал.

Лихорадить начало так, что Богданов с трудом попадал пальцами в кнопки.

Тридцать секунд… Вновь ничего. Таймер издал первый, похожий на сирену сигнал.

Полковник с Григорием кинулись к выходу.

Мелькнувшая мысль: «Что делать?» получила продолжение в попытке набрать код ещё раз.

Повторный сигнал сирены прозвучал, подобно звонку с того света.

Понимая, что времени нет, Илья, навалившись всем телом на первую бронированную дверь, заставил ту освободить проём.

«Если взрывная волна покорёжит решётку, броня толщиной в тридцать сантиметров примет удар на себя».

Оказавшись вне сейфа, Илья оглянулся. Ни Гришина, ни Григория в смотровой яме не было.

«Один, два, три, — лихорадочно отсчитывал мозг, — четыре, пять, шесть».

Досчитав до десяти, прислушался. Никаких звуков со стороны сейфа не поступало.

«Восемнадцать, девятнадцать, двадцать».

Звенящая в ушах тишина и больше ничего.

— Ну, что там?

Окрик полковника заставил Илью вздрогнуть. Очнувшись, тот встал. Приблизившись к стальному монстру, взялся за ручку.

— Чего молчишь?

Гулкие, подобно ударам колокола, шаги над головой заставили Илью вздрогнуть.

«Сейчас спустится, и я буду бессилен что-либо изменить».

Потянув дверь на себя, как бы это не выглядело странным, Богданов вместо страха почувствовал прилив сил, а вместе с ним и азарт.

Не понимая, зачем он это делает, вошёл внутрь. Изменив код замка, потянул на себя дверь.

Последовавший звук был похож на треск сломавшегося сучка.

Дверь настолько герметично прилегала к стене, что различить звуки по другую сторону было так же нереально, как, к примеру, звать о помощи, находясь в лежащей на дне океана подводной лодке.

Вспомнив об устройстве со зловейшим названием «возгорание», Илья решил выяснить, почему не последовало ни взрыва, ни возгорания.

Приблизившись, вынужден был потратить какое-то время на обдумывание дальнейших действий, ибо любое из них могло привести к краху всех надежд сразу.

Не обнаружив ничего, что могло насторожить, поспешил отойти в сторону.

Секунды натягивали нервы. Хотелось, распахнув дверь, войти. Мешал разум. Отбивая в висках дробь, тот неустанно повторял: «Не спеши, подумай. Что, если…?»

— Взрыва не произошло и слава Богу! — проговорил вслух Илья. Почему? Какая разница! Не произошло и всё. Потом будем разбираться. Сейчас надо попытаться отключить систему.

Подбадривая себя, прислушался.

Тихо, как в гробу. Ничего себе сравнение. Как раз к месту, и что самое важное ко времени.

Прикоснуться к таймеру мешал страх.

Увидев нули, Илья впервые за последние десять минут ощутил, как начало испаряться напряжение, словно из человека вместе с потом выходил страх.

Удостоверившись, что угроза отсутствует, Богданов, вздохнув, опустился на пол. Вытянув ноги, перевёл взгляд в сторону расставленных вдоль стен коробок. Этого хватило для того, чтобы вспомнить о Гришине.

В ту же секунду, словно в подтверждение мыслей до сознания дошёл стук. Тяжёлый, отражающийся от стен протяжным гулом он словно пытался напомнить о мечущейся по другую сторону дверей смерти.

— Хрен вам, — произнёс Илья, показав в сторону двери фигу. — Теперь будем ждать. Чего? Не знаю. Главное, что все живы, архив в том числе.

С минуту оставаясь безучастным к тому, что произошло и может произойти, Богданов сидел, глядя в одну точку, при этом не ощущал ни радости, ни огорчения. Смотровая яма и стычка с Григорием отошли на второй план, и даже мечущиеся в припадке на дисплее цифры и те не оставляли в сознании ничего, кроме пустоты. Тишина в сейфе, и точно такая же тишина в душе. Ни тебе переживаний, ни страха, ни вольнодумства по поводу того, как ловко вышел из положения заложника.

«Вышел ли? — мелькнула мысль. — И чем отличается положение наверху от теперешнего? Тем, что рядом нет Гришина? Рано радоваться. Надо думать, как выпутываться и желательно без потерь. В противном случае грош мне цена. Грош! Грош! Грош»!

Брошенный взгляд на часы напомнил о Викторе.

«Руча должен быть где-то рядом. Наверное, наблюдает за домом в бинокль. А может уже выставил дозорных?».

Вынув мобильник, Богданов попытался дозвониться, но стальная конструкция сейфа не позволила сигналу вырваться наружу. Оставалось дожидаться, когда Рученков решит войти в дом и связаться с ним по внутренней связи.

— И так, — хлопнув в ладоши, Илья намерено сделал это громко, чтобы разбудить начинающее впадать в забытье мышление. — Времени у меня вагон. Если люди Виктора вели машину Гришина, то Руча должен знать, что тесть его в доме. Если так, остаётся ждать и надеяться.

Почувствовав, как надежда начинает успокаивать сознание, Илья позволил себе расслабиться и даже опереться спиной о стену.

Процесс обратной связи не заставил себя долго ждать. На смену уверенности поступил сигнал «опасность», и всё закрутилось с ещё большей быстротой.

«Что, если Гришин решит вскрыть сейф? Не должен. Во-первых, нереально. Во-вторых, это еще надо постараться»

От волнения Богданов, взъерошив, начал приглаживать волосы обеими пятернями сразу. Со стороны это выглядело не столько смешно, сколько нелепо. Сидящий на полу мужик вздумал гладить себя по голове, при этом что-то нашёптывать.

«Буду сидеть, пока не сдохну с голоду».

Мысли о еде отдались в желудке протяжным урчанием.

Надо было чем-то отвлечь себя, и Богданов, вытащив из коробки, обозначенной номером один, папку, начал просматривать находящиеся в ней документы.

Разного рода научные слова, чередующиеся с длиннющими формулами, в основном касались свойств электричества. Описание опытов, проводимых в местах, отдалённых от населённых пунктов, или как принято писать в умных книжках, там, где не ступала нога человека.

Иногда содержимое бумаг увлекало, иногда наводило скуку, чаще было непонятно, о чём идёт речь.

Исходя их программы обучения в школе, Илья знал, что такое резонанс и электромагнитные волны. С понятием «вибрация эфира» не раз сталкивался в научных журналах. А как всё это могло взаимодействовать с верхними слоями атмосферы, оставалось загадкой.

В мир реальностей вернул звонок по внутренней связи. Прогремевший подобно будильнику в час, когда за окном нет ни темноты, ни света, а всё потому, что самого окна тоже нет, заставил Илью вскочить.

Первая мысль была: «Витька!?» Вторая: «Не должен, слишком мало прошло времени».

От голосящего на все лады аппарата исходила нервозность, что заставило протянуть руку к трубке с целью заткнуть горлопану глотку.

Звонил полковник.

— Слава Богу, Илья Николаевич! Вы живы! — заголосил Гришин. — А то мы уж тут волноваться начали, не случилось ли чего.

Илья хотел бросить трубку, но голос опередил.

— Только не надо делать глупостей. Вы и так успели совершить их столько, что я чуть было не взял грех на душу. Благо матушка ваша оказалась человеком проницательным.

«Вот откуда он узнал про связь, — подумал Илья».

И вновь Гришин прочитал его мысли.

— Она рассказала нам, что в хранилище имеется телефон. За что я пообещал не предпринимать в отношении вас никакого физического насилия. Так что давайте договоримся полюбовно, вы открываете дверь, я забываю про потерянное по вашей вине время.

— Не понимаю, о каких глупостях идёт речь? — произнёс в ответ Богданов.

Мысль по поводу блефа пришла сама собой. И это был выход, дающий возможность потянуть время, чему Илья был чрезвычайно рад.

— Вы, Илья Николаевич, — сдерживая себя, продолжил наступление Гришин, — человек незаурядных способностей, особенно когда дела касаются бизнеса. Но не надо сравнивать жизнь с коммерцией. Обмануть меня не удастся по причине, что два раза на одни и те же грабли я не наступаю. Рано или поздно мы выкурим вас.

— Вы решили, что я сам себя замуровал?

— Разве не так?

— Не так. Потому как смысла нет прятаться в хранилище, когда наверху в заложниках мать и тётка. Не знаю, почему механизм возгорания дал сбой, но произошло автоматическое закрывание замков. Коды не работают.

Судя по возникшему на противоположном конце провода молчанию, последняя фраза подействовала на полковника убедительно.

Подтверждением тому стал вопрос: «И как вы намерены выходить из положения?»

— Не знаю, — вздохнув, проговорил Богданов, и тут же, дабы не вводить противника в состояние нервозности, добавил. — Пока не знаю.

— Что значит не знаю? И что означает это ваше пока? Если вы думаете, что мы намерены сидеть здесь вечно, то заблуждаетесь. Ждать не мой профиль.

— Но я на самом деле не знаю, что делать.

— Нет такого слова «не знаю». Есть слово «не хочу». К тому же, ничего не происходит просто так. Всему всегда есть причина. Коли есть причина, должна быть и инструкция по её устранению.

— Должна. Но я не нашёл. Облазил всё. Ничего, кроме папок с бумагами.

Напоминание об архиве сделало своё дело. Сам того не ожидая, Илья внёс в раздумья Гришина сомнения, о чём можно было догадаться, не видя выражения лица.

Трубка, покряхтев, причмокнула, после чего последовало шуршание, затем молчание.

Голос возник, когда пауза стала затягиваться на непозволительно долгое время.

— Будем считать, что вам удалось убедить меня в десятый раз. Но не думайте, что Гришин начал верить словам. Мы тут подумали и решили предпринять нечто, что наверняка удивит вас, заодно успокоит нас. Если всё, о чём вы только что пропели, окажется правдой, я прощу вам попытку провести меня. Нет — пеняйте на себя.

— И что вы придумали? — стараясь не выдавать назревающего внутри волнения, проговорил Илья. — Если намёк на дверь, предупреждаю, взорвав её, вы не добьётесь ничего.

— Никто ничего не собирается взрывать. Есть способы куда более деятельные, в то же время абсолютно безвредные для хранилища, а также для того, что в нём находится.

— Но не для человека?

— Вы не только умны, но и догадливы.

Прозвучавший в трубке смех напомнил Богданову фильм ужасов, в котором поедающий человека монстр, прежде чем впиться бедняге в горло, издавал такие вопли, от которых в жилах стыла кровь.

Почувствовав, как паника, пробравшись под рубашку, начинает цеплять за нервы, Илья попытался взять себя в руки. Он даже на какое-то время задержал дыхание, чтобы выдохнуть из себя горечь предчувствия обречённости.

Ответ на жужжащий в голове рой вопросов не заставил себя долго ждать. Погасший в хранилище свет, выдав намеренья одной стороны, поверг в темноту другую, что не могло не сказаться на общем состоянии.

Растерянность сковала сначала руки, через какое-то время ноги.

Лишённый возможности ориентироваться Богданов не то, чтобы не осознавал, но даже не мог предположить, в какой оказался ситуации, и чем именно грозило ему отключение электроэнергии.

Время будто замерло, предоставляя человеку возможность, соизмерив ум и силы, начать искать выход из положения.

И он его нашёл. Правильнее будет сказать, выход нашёл себя сам, напомнив о газовом фонаре, который отец вместе с аптечкой, огнетушителем и набором инструментов хранил в небольшом, похожем на чемодан ящике. Просчитывая любые, даже самые невероятные ситуации, тот не мог не учесть варианта отключения электроэнергии, потому и припас фонарь, не забыв снабдить его коробком спичек.

Найти и зажечь нехитрое устройство не составило труда, отчего сейф озарился скудным, но значимым для Богданова, светом.

Вспомнил слова отца: «Резервного освещения хватит на три часа». Илья, воспряв духом, позволил себе расслабиться. Он даже собрался продолжить знакомство с архивом, для чего вынул из коробки папку с надписью: «Год 1998. Заключительная серия испытаний», как вдруг до сознания дошло то, на что до этого не обращал внимания. Исчез звук проникающего в хранилище воздуха. Напоминающий работающий за стенкой вентилятор тот вдруг смолк, словно кто-то взял и выдернул провод из розетки.

Следующему мгновению суждено было стать роковым, ибо именно столько понадобилось времени для того, чтобы до Ильи дошёл смысл замысла Гришина.

Отключение энергии лишало узника не только света, но и воздуха.

— Скотина, — сорвалось с губ. — Измором решил взять. А я — то разбушлатился: фонарь, три часа гарантированного света. Хрен там. Не такой полковник дурак, чтобы довольствоваться малым. Запустит в систему какую-нибудь дрянь, тогда- то и начнётся настоящая свистопляска.

Звонок телефона, остудив пыл, заставил поморщиться.

То, что звонил Гришин, не вызывало сомнений.

— Ну как вы там, Илья Николаевич, не слишком жарко?

Прорывающийся сквозь провода голос был больше наполнен издёвкой, чем смыслом.

— Пока не очень, — вынужден был соврать Илья.

— А то пожалуйте наверх. Будем рады.

— Понимаю, о какой радости идёт речь, — усмехнулся Богданов. — Разберусь с замками, тогда и выйду.

— Интересно знать, как вы намерены разобраться, если мы отключили электроэнергию?

— У папы тут резервный источник предусмотрен, так что часа три в запасе имеется.

— За три часа вы, уважаемый, Богу душу отдадите, если, конечно, родитель ваш сейф кислородными подушками не оснастил.

На этот раз раунд невидимого боя оказался за Гришиным.

Первые признаки нехватки воздуха Богданов ощутил через пять минут. Через десять стало жарко. Через двадцать пот, струясь по телу ручьями, заставлял грудную клетку вздыматься так, будто лёгкие выросли до размера слоновьих. С каждым вздохом воздуха становилось всё меньше и меньше. Поглядывая на дверь, Илья ловил себя на мысли, что думает не об архиве, не о Гришине. Само существование Богданова было направлено на поиски силы воли.

«И зачем я себя мучаю? Ради чего? Ради заметки в газете: «Илья Богданов ценой собственной жизни пытался спасти архив суперсекретного оружия»? И что из того? Ну, спас. Ну, не дал преступникам завладеть «лучом смерти». Дальше что?

Ничего. Страсти улягутся, общественное мнение погрязнет в водовороте житейских проблем, и только участники истории, рассказывая детям, будут вспоминать, с чего всё началось и чем всё закончилось. Но ведь меня- то к тому времени уже не будет».

Представив расхаживающего вокруг гроба батюшку с кадилом, Илья невольно схватился за телефон, и только когда ладонь легла на трубку, внутри что-то екнуло: «Как бы повёл себя отец? Чего — чего, а уж сопли точно распускать не стал бы».

Очередной вдох не дал организму необходимую порцию воздуха и перед глазами поплыли разноцветные круги.

«Не дай Бог потеряю сознание».

Отложив в сторону папку, Илья, подойдя к двери, попытался набрать код замка. Пальцы слушались с трудом, к тому же постоянно приходилось смахивать со лба пот и переводить дыхание. Но даже несмотря на то, что общее состояние приближалось к критическому, желанный набор цифр был набран с первой попытки.

— Слава Богу! — прошептали губы. — Судьба благоволит, значит, есть шанс.

Отойдя в сторону, ригеля дали возможность двери сдвинуться с места.

Надеясь, что навстречу хлынет поток воздуха, Илья, невероятным усилием воли сдерживая рвущийся наружу порыв, как можно скорее покинуть ненавистный сейф, сделал шаг вперёд и даже приготовился сделать глубокий вдох. Каково же было удивление, когда по ту сторону хранилища его встретил всё тот же покоряющий волю страх оказаться во власти удушья. Воздуха не оказалось в проходе так же, как того не было внутри.

За удивлением последовало разочарование, затем отчаяние, и вот он уже в шаге от паники.

Для того чтобы открыть главную дверь, Илье пришлось сползти по стене на пол и, заняв полулежащее положение, какое-то время оставаться в состоянии полной отрешенности. Вспомнились слова из приключенческого фильма, в котором, попав в ситуацию подстать той, в которой оказался Богданов, главный герой произносит фразу: «Смерть не любит сильных. Сильные начинают бороться, от этого становятся ещё сильнее. Слабый же безволен, оттого и слаб. Лишать такого жизни — одного удовольствие».

Улыбнувшись, Богданов ощутил разгорающийся внутри огонёк страсти, будто он был не в сейфе, а в лесу, в котором ему, как участнику шоу, предстояло преодолеть ряд преград.

Оставалось открыть дверь, и вот оно ощущение превосходства над теми, кто не смог преодолеть и половины пути.

«Надо подняться, иначе так и останусь лежать, пока Гришин не вскроет сейф. Вскроет, чтобы забрать архив. Меня же прикажет вытащить наружу. В лучшем случае позвонит в скорую. В худшем — оставит лежать в гараже».

Вспомнив о матери, Богданов, цепляясь пальцами за стену, начал подниматься, при этом повторяя одну и ту же фразу: «Хрен дождётесь, господин полковник. Не на того напали».

Голова кружилась, тошнота, подкатывая к горлу, грозилась вырваться наружу приступом рвоты. Воздуха не то, чтобы не хватало, не было вообще, отчего тело начали бить судороги. Пальцы не хотели попадать по нужным кнопкам.

Отчаявшись, Илья, встав перед дверью на колени, прислонился щекой к металлическому остову. До этого он представить себе не мог, что воздух может иметь реальные очертания. Сейчас же видел его в виде мечущихся по пространству наполненных кислородом пузырьков, которые надо было, поймав ртом, раздавить языком. И вот оно наслаждение жизнью!

Холод металла заставил открыть глаза. Исходящая от стали прохлада казалась настолько соблазнительной, что возникало ощущение, будто пузырьки, перекатываясь с места на место, ждут, когда человек начнёт давить их губами, вдыхая в себя содержащийся в них воздух.

Как ни странно, именно это и придало те необходимые силы, которых хватило для того, чтобы набрать код.

Дальше всё происходило, как в тумане.

Сначала что-то протяжно пискнуло, затем послышался шум отодвигающихся запоров, после чего дверь начала отходить в сторону. Будучи в полусознательном состоянии, Илья повалился на пол, при этом не понимая, что за птица размахивает над его головой крыльями.

Разливающееся по телу блаженство напоминало полёт во сне. Богданов то парил, то устремляется вниз, сложив руки так, будто он и есть птица.

Открыв глаза, первое, что увидел, было лицо Ольги. Склонившись, та размахивала над ним руками, пыталась согнать в одно место весь, какой был в смотровой яме, воздух.

Похожий на крик совы голос Гришина заставил Илью прийти в себя.

— Ну что, Робин Гуд, очухался?

Приподняв голову, Ольга попыталась помочь сесть, но Илья, отстранив ненавистные ему руки, решил подняться сам.

Откуда-то возникла фигура Григория, отчего в смотровой яме стало темно. Загородив свет, охранник поверг всех во мрак, и было в этом нечто символичное со злом, которому всегда и во всём сопутствует тьма.

— Мы не сможем проникнуть в хранилище, — проговорил охранник, переведя взгляд с Богданова на Гришина.

— Почему? — опешил полковник.

— Потому что он захлопнул вторую дверь. Не зная кода, мы не сможем войти внутрь.

— Не сможем войти, говоришь?

Подойдя к Илье, который к тому времени был на ногах, Гришин, взяв Богданова за подбородок, сжал так, что губы того свернулись в трубочку.

— Код?

Илья, мотнув головой, попытался отстраниться. Удар в лицо заставил кулём свалиться к ногам полковника.

— Тащи наверх.

Приказ был адресован Григорию.

Тот, подхватив Богданова под руки, начал пятиться к лестнице.

Выбравшись из ямы, первое, что сделал охранник, пристегнул Илью наручниками к верстаку.

Богданов, дёрнувшись, хотел было продемонстрировать несогласие, но удар кулаком в грудь заставил забыть о желании оказывать хоть какое-то сопротивление.

Дождавшись, когда Илья придёт в себя, полковник, присев на корточки, попытался заглянуть тому в глаза.

Пахнуло запахом коньяка. Стало ясно — ожидания не прошли для Гришина даром.

— Значит так, Илья Николаевич! В вашем распоряжении час. Ровно через столько в Никольское прибудет человек, который поможет вскрыть сейф. При помощи автогена тот вырежет замки. Мы войдём в хранилище. И тогда…

Полковник хотел сказать, что архив перейдёт в его руки, однако вместо этого, зловеще улыбнувшись, произнёс фразу, от которой у Богданова вспотела спина.

— На место архива поселим вас и ваших родных, не забыв отключить электроэнергию и внутреннюю связь. Сколько продержитесь? Минут двадцать? Думаю, что не больше десяти.

Представив, как он, связанные мать и тётка задыхаются в хранилище, Илья почувствовал, как приступ тошноты начал сдавливать горло точно так же, как тогда в сейфе, когда воздуха оставалось на один вдох.

Заметив это, Гришин в знак подтверждения произнесённых им же слов, развернувшись лицом к Григорию, произнёс: «Приведи женщин. Охраннику скажи, чтобы встретил специалиста по резке металла и препроводил того в дом. Остальным сообщи, чтобы не суетились».

Тот молча развернулся, и ни слова не говоря направился к выходу.

— Так-то, Илья Николаевич, — присев на край стула, проговорил Гришин. — Думайте, анализируйте, делайте выводы. Через час нужда в кодах отпадёт, что, сами понимаете, станет для вас и для ваших родных просто приговором.

— Я согласен.

Илья даже не понял, как так получилось, что он произнёс ненавистные ему слова.

Полковник, обменявшись взглядами с Ленковской, помог Богданову встать на ноги.

— Согласен, говоришь?

— Да. Сообщу коды замков взамен на слово офицера, что вы не тронете ни мать, ни тётку.

— Обещаю, жизнь будет сохранена и вам, и вашим родным.

— В таком случае записывайте, хотя проще запомнить. Всего цифр восемь.

Сообщив код, Илья опустился на стул.

— И что эти цифры означают? — глядя на собственную ладонь, на которой красовался код, полковник не верил глазам своим.

— Вам не всё ли равно?

— В общем-то да.

— В таком случае снимите наручники. И можете начать вынимать архив.

— Наручники? — расхохотался Гришин. — Ну, уж нет. Таких, как вы, Илья Николаевич, лучше держать на привязи. Освободим сейф, тогда любой каприз, в пределах разумного, конечно.

Ещё раз, глянув на код, Гришин зачем-то вынул из кармана лекарство от астмы и, сунув баллончик в руки Ольге, произнёс: «Присмотри за ним. Если коды верны и дверь откроется, дам знать»

С того времени, как Илья узнал, что Элизабет вовсе не Элизабет и даже не Лемье, прошло полтора часа.

За девяносто минут Ольга не проронила ни слова.

Отсюда и эффект произнесённой Гришиным фразы. Не то чтобы та покоробила Илью или привела в бешенство, резануло так, что Богданова передёрнуло. Сколько раз он представлял их с Элизабет встречу, столько всего собирался сказать, и вдруг эта поражающая воображение новость, что француженка не есть француженка. И всё бы ничего, неважно даже какое у той имя, если бы не обман, предательство, сравнимое с плевком в душу.

До того, как поймать взгляд Ольги, Богданов знал, какие произнесёт слова, как будет смотреть на знакомую — незнакомую ему женщину, сколько вложит сил, энергии, преследуя цель ударить ненавистью так, чтобы Ленковская смогла прочувствовать то, что чувствовал он.

Возможно, поэтому Илье хватило жеста, чтобы ощутить, как всё, что рвалось наружу, спряталось, прикрывшись непонятно откуда возникшей растерянностью.

Глядя в вытаращенные на неё глаза, Ленковская, приложив палец к губам, давала понять Богданову, что пока лучше помолчать.

То, как развивались события дальше, не могло и не должно было найти объяснение, по причине отсутствия понимания происходящего. Хоровод вопросов, ответ на которые могло дать только время, загнал Богданова в такой тупик, что тот оказался не в состоянии произнести и двух слов, не говоря уже о выражении трепещущего в нём негодования.

Ольга, приблизившись к Илье вплотную, чуть слышно прошептала:

— Ты Гришину код от одной двери дал или от обеих?

— От одной.

— Получается, первую открыть изнутри он не сможет?

— Не сможет, — ответив, Илья не смог устоять, чтобы не сопроводить слова свои дополнением. — Причём здесь это, когда вторая дверь открыта?

— В том — то и дело, что открыта…Я хочу закрыть. Что нужно сделать?

— Изменить код.

— Как?

— Повернуть все шесть цифр в любую из сторон.

— Где они находятся?

— На внутренней части двери.

В этот момент со стороны хранилища послышался голос Гришина.

— Ольга Александровна! Архив в вашем распоряжении. Можете спускаться.

Ленковская и Илья переглянулись.

— Пришло время вступить в игру мне, — произнесла Ольга, улыбнувшись так, будто перед этим поцеловала Богданова в губы.

Что именно означали её слова, какую игру имела в виду Ольга, Илья не только не понимал, но и не пытался понять. На тот момент он был способен наблюдать за действиями, ибо всё, что видели глаза, воспринимал слух, не вязалось с тем, над чем столь напряжённо трудился мозг.

Не снимая с лица маски воинственности, Ольга, ответив на призыв полковника лаконичным «иду», провела по голове Богданова ладонью, что можно было расценить, как сиди и дёргайся.

После чего, чмокнув в небритую щёку, чем окончательно сбила Илью с толку, направилась в сторону лестницы, ведущую в смотровую яму.

Оставшись один, Богданов попытался произвести хоть какие-то заключения, однако запала хватило на то, чтобы успокоиться и заставить себя приготовиться к продолжению триллера. Другого названия он придумать не мог, потому оставалось сидеть и ждать, уповая на то, что справедливость восторжествует.

Справедливость восторжествовала раньше, чем ожидал Илья.

Не прошло и минуты, как до слуха Богданова дошёл писк, означающий включение в работу кода замков, затем шорох закрываемой двери и как заключительный аккорд симфонии глухой, словно выстрел, крик полковника: «Это что ещё?!»

Окончание фразы осталось за закрытой дверью. Но уже по одному напряжению, с каким та была произнесена, можно было понять, что ощущал в тот момент Гришин.

— Ты это чего? — находясь в полном недоумении, встретил вопросом Богданов Ольгу.

Вместо того, чтобы вступить в диалог, Ленковская, глянув на дверь, подскочила к столу и, схватив баллончик с лекарством, который Гришин зачем-то оставил в гараже, заняла место возле двери.

Понимая, что Ольга решила вывести из игры и Григория, Богданов не очень соображал, каким образом она собиралась это сделать, когда, кроме баллончика в руке у Ленковской не было ничего.

Время шло. Помощник Гришина не появлялся.

— Расстегни наручники, — воспользовавшись паузой, напомнил о себе Илья.

— Не могу, ключа нет, — отмахнулась Ольга, — к тому же вот — вот должен войти Григорий.

— И как ты намерена его остановить? Предложишь освежить дыхание?

— Дыхание? — глянув на зажатый в руке баллончик, Ленковская улыбнулась. — Ты всерьёз поверил, что Гришин астматик?

В этот момент за дверью послышались шаги, затем грохот, крики и вновь шаги, но уже не одного человека, а целой группы людей.

Готовившаяся к нападению Ольга в состоянии полнейшего недоумения глянула на Илью.

— Ты не знаешь, кто там?

— Что не мать и не тётушка, это точно.

— В таком случае нам конец. С одним Григорием я, может, и справилась бы. Два — перебор.

Грохот шагов переместился в сторону гаража.

Стало ясно, нашествие ботинок переступит порог, и тогда несдобровать.

Достигнув двери, звуки замерли, будто раздумывали, постучаться или войти без приглашения, после чего последовал страшнейший удар и то, что до этого называлось дверью, с треском отлетело в сторону.

Ворвавшийся человек с автоматом успел встать в стойку готовившегося к стрельбе бойца, как вдруг выпущенное из баллончика «лекарство», заставила того, взмахнув руками, кинуться навстречу Ольге.

Удар пришёлся точно в челюсть, отчего Ленковская отлетела метра на три.

Воин же, припав на колено, взвыл так, будто ткнули раскалённым железом в лицо. Отборный мат потряс стены с такой силой, что казалось ещё минута и не только гараж, но и дом развалится на части.

Ещё двое бойцов с отсутствием признаков сочувствия, проскочив мимо товарища, кинулись обследовать помещение.

Не обнаружив никого. кроме Ильи и Ольги, один из них, что был выше ростом, направился к смотровой яме.

Другой, подойдя к Илье, задал вопрос, на который Богданов не сразу нашёл что ответить.

— Вода есть?

— Зачем?

— Затем, что глаза промыть надо.

— В углу, в умывальнике. Если нет, то в ведре.

Дальше всё происходило, как в кино.

Появился Рученков. Выяснив, где Гришин, отдал команду командиру СОБровцев. Тот, получив от Богданова шифр кода и взяв с собой двоих, проследовал к хранилищу.

Потом появился Кузнецов, который, подмигнув Илье, помог подняться Ленковской. Подхватив ту под руки, увёл в направлении дома.

Кто-то снял с Ильи наручники. Кто-то протянул раскуренную сигарету.

Руча пытался выяснить, каким образом Гришин оказался в хранилище, да ещё запертый изнутри, но Богданов на тот момент меньше всего испытывал желания пускаться в объяснения.

Махнув рукой, те самым дав понять, чтобы оставили в покое, произнёс: «Потом. Всё потом».

Полковника выводили под руки. Завёрнутые назад и стянутые наручниками руки придавали вид сбитого с толку человека. Исчезла страсть во взгляде, и как результат появилось полное отсутствие одержимости, будто то был не Гришин, а другой, неизвестный Богданову человек.

Проходя мимо, полковник остановился.

— Торжествуете, Илья Николаевич? Думаете, ваша взяла? Ошибаетесь. Всё ещё только начинается.

— Иди, иди, — бросил в лицо тестю стоявший за спиной Ильи Виктор. — Отвоевался уже.

— А это ты…

Сплюнув под ноги, Гришин хотел было произнести нечто дерзкое, но сопровождающий его человек в маске, ткнув арестованного дулом автомата в спину, приказал двигаться дальше.

После того, как полковник покинул гараж, Рученков что-то долго обсуждал с командиром СОБровцев.

Илья не слышал, о чём шла речь, но по тому, насколько активно жестикулировал руками Виктор, становилось ясно, ребятам в масках надлежало перенести архив из хранилища в дом.

Закончив, Рученков, окинув гараж взглядом, произнёс: «Мда. И здесь хранилось будущее человечества».

— Будущее нельзя хранить. Будущее следует оберегать и по возможности как можно надёжнее.

Пнув ногой цепь, Илья дал понять, что он миссию обережения будущего выполнял как мог и как тому способствовала ситуация.

— Да. — улыбнулся Виктор, — Богдановы, что отец, что сын, привыкли решать проблемы радикально. Один строит сейф, другой сажает противника на цепь. Вопрос только в том, как это отразится на будущем?

— Ты о чём?

— О том, что нас ждут наверху. И что нам всем предстоит пережить кучу эмоций.

— Положительные?

— Более чем.

Глава 19

День, длинною в жизнь

Распахнув дверь, Виктор, пропустив вперёд Илью, занял место у окна, в двух шагах от кресла, в котором восседала Ленковская.

Не ожидая увидеть предавшего его человека, ещё и в обществе матери, Богданов, переступив порог, замер.

Кроме матери, тётушки и Ольги, в кабинете находился мужчина, с которым Илья не только не был знаком, но никогда до этого не видел.

Седовласый, с иголочки одетый, в начищенных до блеска ботинках, в дорогих очках, мужчина представлял собой олицетворение человека, занимающего ранг не меньше, чем министра.

По тому, как тот поднялся и какой пружинистой походкой подошёл к Илье, стало ясно, незнакомец в прошлом или занимался спортом, или имел отношение к военным дисциплинам.

— Ну что, Илья Николаевич, пришло время познакомиться лично.

Протянутая рука обещала жёсткое рукопожатие.

Вложив ладонь, Богданов ощутил проникающее сквозь сознание тепло. Точно так согревала рука отца.

— Вы вообще кто?

— Ростовцев Алексей Дмитриевич, друг твоего отца, как и Александра Ивановича Соколова тоже. Слыхал о таком?

— Нет. У отца много было друзей. Про Ростовцева слышу впервые.

— Правильно. Николай не рассказывал обо мне, потому что не имел на то права. -

Сделав шаг в сторону, тем самым освободив проход, новый знакомый жестом предложил Илье занять место в кресле.

— Думаю, нам обоим стоит присесть. Разговор предстоит сложный, поэтому лучше будет, если мы позволим себе расслабиться.

Поддавшись располагающему к себе, тону, Илья, направляясь к креслу, не смог оставить без внимания присутствие в кабинете Ольги.

Поравнявшись, задал вопрос, который должен был хлестнуть псевдофранцуженку, как можно больнее.

— Вы здесь, мадам, с какого перепугу?

— Илья! — ударивший в спину голос матери заставил Богданова вздрогнуть. — Я попросила Олю присутствовать при разговоре с Алексеем Дмитриевичем.

— Ты?

— Да я. И очень тому рада. Если бы не Оленька, неизвестно, чем бы всё закончилось.

— Что значит, если бы не Оленька? Она предала меня. И я вправе потребовать объяснений.

— Окажись я на твоём месте, я бы повёл себя точно так же, — вмешавшийся в разговор Ростовцев заставил Илью перевести взгляд на себя. — Однако есть обстоятельства, которые вправе утверждать обратное. На обман Ольга пошла не по злому умыслу, и уж точно не во вред тебе. Могу сказать больше, обмануть тебя Ленковскую попросил я.

— Вы? — почувствовав, как пол начинает уходить из-под ног, Богданов непроизвольно сделал шаг в сторону ожидающего его кресла. — Да кто вы такой, чтобы вмешиваться в мою жизнь?

На мгновения вопрос Ильи повис в воздухе, причиной чему стала Вера Ивановна. Вслед за пением коснувшейся блюдца чашки последовали слова, благодаря которым Илье пришлось в корне пересмотреть своё отношение к новому знакомому.

— Отец твой, как и Александр Иванович, считал Алексея Дмитриевича близким другом. Это не просто то, что сближает мужчин, согласно жизненным интересам, это когда боль друга воспринимается так, какой ощущает её сам человек. Это трудно понять, ещё труднее принять, не испытав то, что довелось испытать всем троим. Посему прошу. Нет, я требую выслушать всё, о чём будут говорить до конца, не перебивая, не задавая вопросов, не имеющих отношения к делу. И это не моё требование. Это пожелание отца. Будь он жив, он в первую очередь произнёс бы слова благодарности.

— Благодарности?

Обескураженный словами близкого ему человека Илья не мог понять, почему сейчас, когда всё вроде бы встало на свои места, вдруг объявился тот, кого мать причисляла к числу близких отцу людей? И почему он, заняв место отца, должен их благодарить?

Поднятая вверх рука Ольги словно ждала, когда происходящие внутри Ильи противоречия начнут искать выхода и надо будет помочь тому обрести себя.

— Алексей Дмитриевич, разрешите, я всё объясню?

— Да, конечно, — глаза Ростовцева сощурились, уголки губ, дрогнув, прыгнули вверх.

— Спасибо.

Выждав паузу, что должно было расцениваться, как желание собраться с мыслями, Ленковская, получив поддержку от Веры Ивановны в виде кивка головой, перевела взгляд на Рученкова.

Виктор, улыбнувшись, на доли секунды прикрыл глаза, давая понять, что он на её стороне.

Воодушевление, отразившись на лице Ольги, материализовалось в слова, которые Богданов не только не ожидал услышать, но и явно не был готов к тому, что разговор начнётся с обвинений его в поспешности с выводами.

— Если Илья считает, что я виновна, пусть будет так. Как говорится, Бог ему судья. Единственное, чего я не могу принять, это обвинений в предательстве. Ибо нет оснований обвинять в том, чего я не только не совершала, но и не думала совершать. Почему? Потому что ты, Илья, половины не знаешь того, что должен был знать.

— Так объясните.

— Объяснить?

На доли мгновения потеряв контроль над концентрацией мыслей, Ольга, пожав плечами, перевела взгляд в сторону Ростовцева.

Тот, зная, насколько важно было для Ленковской получить благословление и начать, наконец, расставлять точки над «i», не стал ничего говорить. Вместо того чтобы успокоить, тем самым помочь снять напряжение, Ростовцев провёл рукой по поверхности стола так, будто смахивал нечаянно оброненные слова.

Ольга же, отыскав глазами глаза Ильи, впилась в них с таким остервенением, словно жаждала выжечь из сознания всё то недоверие, что Богданов продолжал испытывать до сих пор.

— Всё началось, когда ни тебя, ни меня не было на этом свете. В 1948 году, когда Иван Андреевич Соколов, считавший себя продолжателем учений Теслы, сделал главное в своей жизни открытие, смысл которого заключался в следующем: человечество не готово владеть «лучом смерти». Что последовало дальше, ты знаешь.

До того, как приговор привели в исполнение, учёному предстояло пережить арест жены, а также малолетнего сына, чего выдержать мог не каждый.

Помощь пришла оттуда, откуда Соколов не только не ждал, но и не предполагал, что такое возможно. Дело по исчезновению сверхсекретных документов было поручено вести майору НКВД Дмитрию Георгиевичу Ростовцеву.

Удивлённый в то же время не менее изумлённый взгляд Ильи метнулся в сторону Алексея Дмитриевича, что не могло и не должно было пройти мимо внимания Ленковской.

Пауза, длинною в пару секунд, и рассказ Ольги получил достойное тому продолжение.

— Так сложилось, что за полгода до ареста у майора НКВД Ростовцева умерла жена. Маленькому Алексею только — только исполнилось пять лет, ровно столько, сколько было Саше Соколову. Отцу было не до воспитания сына. Работа, учёба в академии отнимали столько времени, что домой приходил за полночь, а утром уже следовало идти на службу. Промучившись несколько месяцев, Ростовцев принимает решение отправить сына к сестре в Томск.

Вопрос, какая между майором НКВД и учёным Соколовым связь, когда у Ростовцева своя жизнь, а у Соколова своя? Связь есть, имя которой — судьба.

В своё время покидающий Россию Андрей Александрович Соколов, отец будущего учёного Ивана Соколова, не имел права оставлять сына без средств существования. Но как оказывать помощь, когда между заграницей и Россией пропасть потерянных надежд, рушились судьбы, в прах превращалось то, что создавалось веками.

Выход был найден в лице управляющего делами Георгия Ростовцева.

— Ростовцева? — вопрос Ильи прозвучал настолько громко и неожиданно, что плечи Алексея Дмитриевича непроизвольно дёрнулись. — Не хотите ли вы сказать, что управляющий делами прадеда Элизабет — отец майора НКВД?

— Да. Ростовцев- старший помогал юному физику, как мог, — продолжила Ольга, — деньгами, продуктами, оберегал от нападок чекистов, благо к тому времени тот занимал пост помощника министра финансов. Продолжалось это до исполнения Соколову двадцати пяти лет. Дальше Иван Андреевич мог идти по жизни сам. И тот шёл, время от времени навещая человека, столь вовремя подставившего своё плечо.

— Чудеса в решете, — произнёс Богданов, воспользовавшись тем, что Ленковская смолкла, чтобы перевести дух.

— Не знаю, чудеса или нет, но так сложилось, что отцы сами того не ведая, свели жизни единственно близких им людей так, что те стали друг другу братьями.

Спасти жизнь самому физику, как и его жене, майору НКВД Ростовцеву было не под силу. Что касается маленького Саши, то это оказалось возможным. Приняв решение отправить мальчишку вместе с сыном в Томск, Дмитрий Георгиевич начал готовиться к тому, что могло самого подвести под расстрел. Тем не менее он нашёл в себе силы переступить грань между страхом за свою жизнь и ответственностью за чужую. Сделав Саше свидетельство о рождении, в котором вместе с фамилией изменил и имя — Соколов на Соколовского, Александр на Анатолия, Ростовцев тем самым обезопасил судьбу мальчишки от нападок НКВД.

С именем этим Александр жил до совершеннолетия, пока не пришло время поступать в институт.

На тот момент майор уже был генералом, что не составило труда вернуть парню прежнее имя.

По исполнении семнадцати лет дорожки молодых людей разошлись надолго и, что самое неприятное, без права общения вообще. Александр уехал учиться в Москву.

Алексей подался в разведчики. Повторяя судьбу отца, сын генерала закончил пограничное училище, затем — высшую школу КГБ. Как судьба распорядилась жизнью Ростовцева — младшего покрыто мраком. По каким странам мотался, с какими людьми общался, знает только он и те, кто отдавал приказы.

Вернуться к нормальной жизни смог через год после гибели Александра Ивановича. Заслуги пред Отечеством, ордена, погоны полковника помогли получить такую же должность, какая числилась за Гришиным, только в ином ведомстве.

Закончив повествование жизней двух близких друг другу людей, Ленковская, развернувшись к Ростовцеву лицом, произнесла: — Я ничего не перепутала, Алексей Дмитриевич?

— Нет. Всё было именно так.

Поднявшись, Ростовцев достал из кармана сигареты, закурил. Какое-то время наблюдал за вырывающейся из пепла струйкой дыма.

— Всегда удивляло, почему в жизни так происходит. Человек умирает, а в это время всё, что его окружало, продолжает жить. Помню в детстве, рассуждая на тему, существует ли жизнь после смерти, до хрипоты спорили по поводу высших материй. Сашка на пальцах пытался объяснить, что смерть физиологическая и духовная есть единое, неподвластное воле человека явление. Так сказать, закон природы. Я же, наоборот, приводил факты, что душа есть душа, а кости и мясо, есть кости и мясо. Тогда мне казалось, что предметы, как и люди, имеют душу, а значит, умирая, человек забирает души близких ему вещей. Сейчас же, глядя на стол, за которым когда-то сидел Николай, начинаю понимать, насколько я ошибался. Умирая, человек оставляет часть души там, где ему было комфортнее всего.

Умер Александр. Мы, ныне живущие, говорим о нём так, словно человек вынужден уехать далеко и, что особо горестно осознавать, навсегда, оставив труды свои и ещё кучу всего, что не позволит нам забыть о нём никогда.

Ушёл из жизни талантливейший журналист, величайшей души человек, Николай Богданов. Вещи, окружающие жизнь человека, продолжают смотреть на нас его глазами.

Со стороны дивана послышался стон, и все, как по команде, повернули головы в сторону Веры Ивановны.

— Извини, Вера! Не подумал», — произнёс Ростовцев. — У самого душа тоской обливается.

Затушив окурок, Алексей Дмитриевич, отодвинув пепельницу, поднял глаза на Илью.

— Я, когда в Россию вернулся, на третий день после вступления в должность затребовал дело, связанное с гибелью Соколова. Афишировать, что отец свёл наши с Сашкой дороги, было не с руки. Могли не понять, как майор НКВД смог нарушить клятву, при этом дослужиться до генерала. Кроме того, вписаться в новую жизнь, когда поменялся не только строй, но и поменялось мышление живущих в стране граждан, оказалось не просто настолько, что были моменты, когда я не знал куда себя деть. Ощущение было такое, словно, прожив большую часть жизни в слепоте, я вдруг прозрел. Если бы не Николай, не знаю, смог бы я начать жить по-новому.

Не ожидая, что Ростовцев начнёт говорить об отце, Илья вдруг почувствовал, как совесть начинает вгрызаться в сознание.

— На тот момент вы были уже знакомы?

— Да. Николай позвонил на пятый день после моего вступления в должность. Пригласил на вашу московскую квартиру, где мы проговорили всю ночь. Разговор начался с того, что мне было передано письмо, на конверте которого значилось слово РАД.

Увидев три буквы, мне вдруг стало невыносимо стыдно за то, что не нашёл возможность поддержать брата, когда тот нуждался в этом больше всего. Да, был далеко от дома. Да, не знал, что Сашке трудно и что жизнь его в опасности. Но я должен был почувствовать, предостеречь, проявить участие, дать совет, наконец. Нет же, отсиделся за стеной обстоятельств, прикрывшись бронёй невозможности вернуться к нормальной человеческой жизни.

— Что означали буквы РАД?

— Ростовцеву Алексею Дмитриевичу. Саша до последнего оставался верен принципам. Чтобы не скомпрометировать меня, ограничился инициалами адресата, зашифровав те в слово РАД.

В письме не было ничего, что касалось наших с Сашкой отношений. Только то, что я должен доверять Николаю, как самому себе. Прочитав, попросил ввести в курс дела.

У отца твоего на тот момент был план, как сохранить архив в тайне, заодно вывести Гришина на чистую воду. Речь шла об организации тайника. Я настаивал на том, чтобы архив был помещён в банк.

Николай слышать не хотел, убеждая, что лично обещал Александру сохранить бумаги, передав те в день двадцатипятилетия Элизабет.

Почему двадцатипятилетия, а не тридцати и не двадцати? Не знаю. Возможно, двадцать пять лет являлись для Александра гранью между созреванием человека в плане ответственности за содеянное. Возможно, что-то другое… Так или иначе, столь оправданный с позиции осторожности подход предоставлял возможность убедиться, способна ли будет Элизабет осознать то, что скрывал в себе архив. Лиза могла быть далёкой от всего, что значилось под грифом «совершенно секретно», а значит, посвящение в суть изобретения Теслы могло осложнить ситуацию до предела, а то и того хуже, вывести из-под контроля.

— Что вы имеете в виду?

— Папашу Лемье. Узнай тот, что Соколов завещал передать архив дочери, давление на Элизабет было бы такое, что та могла не выстоять. А так просьба Александра не была оформлена юридически, а значит, не имела статуса завещания, что предоставляло возможность действовать по обстоятельствам.

Поразмыслив, я и Николай приняли решение не спешить, понаблюдать, как будут развиваться события дальше.

— И как они развивались?

— Двумя путями. Тот, что избрал Лемье, имел характер межгосударственных отношений. Заручившись поддержкой министра культуры Франции, француз завалил Российские ведомства просьбами возобновить поиски реликвий Соколовых, при этом гарантировал не только финансовую поддержку, но и несусветные по тем временам премиальные тем, кто укажет на местонахождение тайника.

— Он что хотел поправить своё финансовое положение?

— Нет. Ювелирные украшения, картины интересовали Лемье поскольку — постольку. Француз был уверен, в тайнике хранятся документы по «лучу смерти».

— В чём его убедил Гришин?

— Наверное. До момента появления Ленковского позиция полковника была похожа на выжидательную. Активность начала проявляться с момента, как стало известно, где спрятан архив.

— О чём поведал ему Ленковский?

— Не думаю. По поводу дружбы Богданова с Соколовым Ленковский был в курсе. Что касается передачи архива на хранение журналисту, такого он даже представить себе не мог.

— В таком случае, откуда Гришину стало известно, что архив находится в Никольском?

— Общение с учёным научило Гришина мыслить по-иному, что дало возможность обрести способность сопоставлять грани между желаемым и реальным.

— По-другому сказать, Ленковский натолкнул полковника на мысль, что архив может храниться в Никольском.

— Вроде того.

На какое-то время комнату накрыла тишина.

Следившие за диалогом Ростовцева с Ильёй «зрители» жаждали продолжения, оттого ни у Рученкова, ни у Ленковской мысли не возникало произнести что-то, что могло сдвинуть разговор с мёртвой точки.

Богданов, впав в размышления, видел лишь то, что рисовало сознание: отец, сейф, полковник. Мыслей относительно Ленковского быть не могло, поскольку не было в сознании ничего, что могло дать хоть какую-то пищу к размышлениям.

Стоило паузе начать сходить на нет, Ростовцев заговорил так, словно всё, о чём говорилось до этого, было предисловием. От последовательности мыслей зависела последовательность слов. От последовательности слов зависело понимание того, без чего разговор мог потерять смысл.

— С момента знакомства Ленковского с Гришиным события начали развиваться с быстротой уходящего в неизвестность поезда.

Почувствовав, что цель рядом, полковник предпринял попытку убедить Николая передать архив ФСБ, то есть ему. Когда тот отказался, последовала череда подкупов. Суммы исчислялись не десятками и даже не сотнями тысяч долларов, счёт шёл на миллионы.

Подкупить журналиста не получилось. Пришло время перейти к угрозам. Запугивание с позиции ФСБ, воров в законе, чеченцев, которые якобы тоже разыскивают архив, сыпались, как из рога изобилия.

Нашлось место в этом роге и Лемье, который якобы готов был нанять киллера.

Естественно, продолжаться это долго не могло, и мы начали думать, как выйти из положения. Первое, что приходило на ум, обратиться к официальным органам.

— Но вы и есть представитель этих самых официальных органов, — не удержался, чтобы не уточнить Илья.

— Так — то оно так. Но Александр взял с Николая слово, что тот не отдаст «луч смерти» КГБ ни при каких обстоятельствах. Недоверие к службам безопасности страны было воспитано в Соколове с детства. Отсюда и неприязнь.

— И как вы вышли из положения?

— Путём внедрения в среду заговорщиков своего человека, имя которого Дмитрий Кузнецов.

От неожиданности Богданов на какое — то время потерял дар речи.

Когда обрёл, потускневшим от потрясения голосом произнёс: «И как давно вы его внедрили?»

— К сожалению, не тогда, когда следовало. Причин тому было две. Первая — поздно сообразили. Вторая — не подворачивался удобный случай.

— Помог Жак, который вовсе не Жак?

— Да. Обычный московский паренёк, хорошо знающий французский, при этом обладающий даром актёрского мастерства, которому понадобился телохранитель. Если быть совсем точным — человек, которого Гришин планировал использовать в виде машины для запугивания. Подыскать такого было поручено Рученкову. К тому времени Гришин знал, что Виктор в курсе всего происходящего вокруг «луча смерти», как и то, где находится архив.

— Руча был в курсе?

Вид у Богданова был такой, что даже Вера Ивановна не смогла удержаться, чтобы не прыснуть со смеха.

Ростовцев же продолжал говорить так, будто не было ни оторопи Ильи, ни улыбок, ничего, что могло нарушить последовательность слов. Всем видом своим он как бы подчёркивал: «Дальше будет ещё интереснее».

— Когда между Николаем и Гришиным началась война, было принято решение переговорить с Рученковым.

Встреча состоялась на следующий день.

Введя в курс дела, Николай решил не ходить вокруг да около. Перейдя к разговору о нейтрализации Гришина за счёт внедрения Кузнецова, задал вопрос, ответ на который должен был последовать незамедлительно.

Рученков всё понял правильно. И совсем скоро Кузнецов стал обхаживать того, кто был представлен в Ялте как брат Элизабет.

Смысл последней фразы Богданов постигал в тумане негодования.

— Получается, все про всё знали, при этом делали вид, что ничего не происходит. Играли в дурака, заведомо зная, что дурак это я.

— Илья! — подал предупредительный жест Ростовцев, — Не спеши делать поспешных выводов.

— Какие к чёрту выводы, когда близкий друг и тот вздумал играть со мной в шпионы.

— Тем не менее нет ничего хуже нанести урон самолюбию человека, когда тот того заслуживает меньше всего.

— Хорошо, — находясь в состоянии морального нокдауна, произнёс Илья. — Обещаю впредь ничему не удивляться и не возмущаться. С тобой же… — развернувшись лицом к Рученкову, Богданов сделал такое лицо, словно грозился по окончании разговора устроить другу взбучку, — разберусь позже. Это же надо… Я перед ним как перед иконой, а он…

— Друг твой здесь не причём, — не дал договорить Ростовцев. — Всё, что происходило до момента ухода из жизни Николая, было санкционировано им самим. При каждом разборе полётов отец твой не уставал повторять, что Илья не должен знать ничего. И надо сказать, Николай оказался прав. Узнав о нашем с ребятами сговоре, ты бы не вёл себя столь естественно, как вёл до этого и ведёшь сейчас. Где — нибудь на пустяке, на ничего не значащей фразе прокололся бы обязательно. И что тогда?

Вспомнив налитые кровью глаза Гришина, когда тот, наставив пистолет, извергал лаву негодования, Илья поморщился.

— Гришин мог пойти на что угодно.

— А я что говорю. Отец твой был человеком не просто умным, мудрость была его главным козырем. Отсюда решение относительно всего, что могло навредить тебе.

— Понимаю, — обменявшись взглядами с матерью, промолвил Илья. — Кроме того, что Руча был в курсе, ещё есть секреты?

— Нет. — развёл в стороны руки Ростовцев. — Что требовалось, рассказали. Остальное происходило при твоём участии.

— А Ленковская? Её присутствие здесь? Будучи дочерью отца, должна была выполнять волю Гришина.

— Выполняла. До определённого момента.

Выйдя из-за стола, Ростовцев, подойдя к Ольге, обнял ту за плечи.

— Думаю, будет правильно, если вы обо всём, что происходило, расскажите сами.

— Почему я? — дёрнув плечами, испуганно произнесла Ленковская. — Вы начали. Вам продолжать.

— Нет, — сделал шаг назад Ростовцев. — Кто был инициатором наших с вами отношений? Вы или я?

— Я.

— В таком случае вам слово.

— Слово! — губы Ольги дрогнули, щёки залились румянцем. — Легко сказать…

Переведя взгляд на Богданова, Ленковская улыбнулась улыбкой, которую тот не видел со дня вечера в Ялте.

— После встречи с Ильёй в Ялте стало ясно, что в жизни произошло нечто такое, отчего я не смогу избавиться никогда. Не могу сказать, что это было нечто необыкновенное, отчего люди кидаются в омут придуманных ими же иллюзий, но что заставило пересмотреть отношение к жизни в принципе, это абсолютно точно.

Живя прожектами отца, я не получала радости от жизни, которую должна была получать, ещё будучи ребёнком. Разговоры по поводу будущего, которого мы, Ленковкие, заслуживаем больше, чем кто-либо, утомили настолько, что в пору было бежать туда, где не было ничего, что могло напоминать о Гришине, о заискивающих взглядах отца, о том, кому и за сколько продать «луч смерти».

Прозрение наступило по возвращении в Москву.

— Кстати, зачем Гришину понадобилось возвращать вас в столицу? Зачем отправил в Ялту понятно, чтобы охмурять Илью. Но ведь в Ялте вы могли добиться большего, а значит, и результат мог оказаться куда продуктивнее.

Наблюдавший за разговором Рученков словно ждал подходящего момента, чтобы задать вопрос, который интересовал не только его.

— Изначально так и планировалось. Пять дней было дано на то, чтобы я, как вы выразились, охмурила объект. После чего должна была вылететь во Францию. В Париже ждала Элизабет. Лемье по поводу дня рождения жены устраивал приём.

— И?

— Гришин решил, что будет лучше, если я улечу на день — два раньше. С чем это было связано я не знаю, но то, что пошло на пользу мне, это совершенно точно.

— На пользу вам или на пользу Гришину?

— Мне, разумеется. Требовалось время, чтобы разобраться. Гришин время это мне предоставил. Четыре дня в Париже сделали своё дело. В Москву вернулась с конкретными мыслями и ещё более конкретным планом.

— И что вас к этому подтолкнуло?

— Что? — Ольга задумалась. — Одним словом выразить трудно. Произошло нечто, что заставило задуматься: «Не используют ли меня?»

Подробно объяснить трудно, но что-то внутри выключилось, чтобы дать возможность включиться беспокойству по поводу последствий деяний отца и Гришина. Страх оказаться проклятой подействовал настолько сильно, что, не давая отчёта ни действиям, ни мыслям, я начала прислушиваться к разговорам родителя с полковником.

— По-другому сказать, начали шпионить?

— Да. И надо признаться, что делала это осознанно. Хотелось выяснить, какая цель заговора и какая роль отведена мне?

Месяц ушё на то, чтобы понять, кто является кем. Разобравшись, решила поговорить с отцом в открытую.

Сказать, что разговор получился тяжёлым, означает не сказать ничего. Отец слушать не хотел о догадках, кричал, обвиняя в том, что я самовлюблённая эгоистка. Грязи было вылито столько, что начать разгребать не имело смысла.

На следующий день отец рассказал о нашем с ним разговоре Гришину.

Тот не мог оставить происшедшее без внимания и, как говорят в подобных случаях, попала овца в волчью стаю.

Это было нечто. Разъярённый до неузнаваемости полковник не только не стеснялся в выражениях, наоборот, подбирал наиболее обидные. Кем только не представлял: и продажной девкой, и Богдановской подстилкой. Основной удар приходился на то, что я предала отца, за что не будет мне прощения ни на том, ни на этом свете. Был момент, когда казалось, что ещё чуть — чуть и Гришин пристрелит меня на месте. Возможно, этим всё и закончилось бы, если бы не увидела себя со стороны. Увидела и ужаснулась. Неужели это я? Разъяренная до крайности волчица смотрела на меня в зеркале, говоря: «Не обуздаешь нрав, не начнёшь мыслить рационально, превратишься в Гришина».

До поздней ночи бродила по улице, потом два часа сидела в пропахшем куревом баре. Вспоминала Ялту, Петербург. От безысходности, от того, что рядом не было никого, кто мог дать совет, хотелось бежать куда глаза глядят. И чтобы рядом не было никого.

— Почему не позвонили Илье?

— Порывалась. Раз десять набирала номер, но так и не решилась.

— Не знали, что сказать?

— Боялась, что не поверит. А то и того хуже, усомнится в искренности.

— И что в итоге?

— Решила бороться в одиночку. Спрятав диктофон среди книг, после каждой встречи Гришина с отцом вынимала, прослушивала, анализировала, кое-что заносила в дневник. Из разговоров узнала о журналисте Богданове, о замыслах Гришина завладеть архивом с целью продажи. Единственное, о ком не было сказано ни единого слова, так это о Ростовцеве. Об Алексее Дмитриевиче впервые услышала от того, кто впоследствии стал для меня ангелом — хранителем.

— Это вы про Богданова — старшего?

— Да. Поведав, какую игру затеял Гришин и какая роль отведена мне, Николай Владимирович осторожно, боясь навредить мне, подвёл к тому, что отец продал меня полковнику. Тот искал подход к Богданову. Зацепиться было не за что, и Гришин решил подкрасться к журналисту со стороны сына. Меня использовали как приманку.

— Простите! Для того, чтобы убедить Николая Владимировича, следовало предъявить доказательства, что вы не шпионка?

По лицу Ольги пробежала усмешка.

— Этого я боялась больше всего. Сомнений было столько, что никак не могла заставить себя набрать номер телефона. А ведь ещё предстояло сказать, что я дочь Ленковского.

— И как воспринял звонок Николай Владимирович?

— С недоверием. Больше слушал, чем говорил. И только когда были произнесены слова, что речь идёт о «луче смерти», из трубки сначала раздались похожие на стон звуки, затем молчание, длившееся пару секунд. Потом услышала слова Николая Владимировича: «Приходите, буду ждать вас на Чистых прудах через час. Прошу не опаздывать».

— И вы не опоздали?

— На пятнадцать минут приехала раньше. Николай Владимирович был уже там.

— Как вы узнали, что это Николай Владимирович, если до этого никогда его не видели?

— Не видела, — взгляд Ленковской от Виктора переместился в сторону застывшего в ожидании Ильи. — Зато я знала Богданова — младшего. Та же походка, та же манера не обращать внимания на проходящих мимо людей и, что особенно бросалось в глаза, уверенность в себе.

— Сами подошли или?

— Николай Владимирович не мог подойти, потому что не знал меня в лицо. Я попросила о встрече, значит, должна была подойти первой.

Протянув руку, Николай Владимирович аккуратно так, будто опасался, что причинит боль, сжав ладонь, произнёс: «Будем знакомы, Богданов Николай Владимирович». Вроде бы ничего особенного, но от того, как сказал «будем знакомы», на душе стало светло и свободно. Захотелось улыбнуться, что я и сделала, протянув пакет с кассетами аудиозаписей. Николай Владимирович, приняв, поинтересовался, что внутри. Когда объяснила, сказал, что для ознакомления с записями потребуется время и что будет ждать меня на этом же месте завтра в тот же час.

— И вы опять прибыли на пятнадцать минут раньше?

— Опоздала. Не на пятнадцать минут, на целых полчаса. Не могла избавиться от приставленного Гришиным сопровождения. Трижды меняла станции метро, полчаса тряслась в троллейбусе.

Слава Богу, Николай Владимирович не ушёл. Выслушав, пригласил в кафе, где мы пробыли больше часа.

В кафе Богданов кому — то позвонил. Поговорив, сказал, что надо прокатиться за город. Я согласилась. На двадцатом километре Волгоградского шоссе нас ждал чёрный «Мерседес», в котором находился Алексей Дмитриевич.

— К тому времени был разработан план. Николай поначалу дал тому имя «Капкан», потом, подумав, добавил «для Гришина».

Прозвучавший подобно горну голос Ростовцева добавил разговору ещё больше интриги.

— Суть плана состояла в том, что в конечном итоге и произошло, заманить полковника в сейф, после чего сдать с рук на руки властям. При этом организовать всё так, будто покушался Гришин на часть архива. Дневники, результаты исследований, представляющие наибольшую ценность, Николай планировал вывезти заранее.

Вынув из внутреннего кармана конверт, Алексей Дмитриевич положил поверх стола.

— Письмо, написанное Богдановым — старшим за два часа до кончины. В письме инструкции, как следует действовать в случае непредвиденных обстоятельств.

Илья, подойдя к столу, взял в руки конверт.

— Но здесь нет отметок почтового отделения!?

— Письмо было передано Верой Ивановной.

Вера была в курсе всего, что предпринимал Николай в отношении архива, начиная с перестройки гаража с целью организовать в нём сейф, заканчивая планом нейтрализации Гришина.

— И о вашем существовании тоже?

— Когда стало возможным, Николай рассказал и про меня, и про отца, который, спасая Сашу Соколова, подарил мне брата. Он не скрывал от неё ничего, даже то, что единственный сын стал заложником войны с Гришиным.

Не зная, как вести себя, Богданов, подойдя к матери, обнял ту за плечи.

Губы потянулись к щеке. Солоноватый вкус слёз заставил, преклонив колено, прижать к себе родное существо.

Плечи матери дрогнули. Пахнущая домашним теплом рука, проведя по голове Ильи, замерла, прижав ту к груди.

Итак, — нарушив идиллию общения матери с сыном, Ростовцев собрался было вернуть внимание присутствующих к разговору об архиве.

Не дал звонок мобильника.

Вынув трубку, Алексей Дмитриевич приложил ту к уху.

— Да, я. Что уже? Так быстро? Нет — нет, никаких остановок. Въедете в посёлок, сразу к дому Богдановых. Мы наверху в кабинете, обсуждаем происшедшее.

— Я так понимаю, сюрпризы не закончились? — обменявшись взглядами с Рученковым, произнёс Илья.

— Правильно понимаете.

Подойдя к окну, Алексей Дмитриевич, глянув во двор, пробарабанил пальцами по стеклу.

И тут же, не поворачивая головы, словно обращался к находившемуся по другую сторону человеку, произнёс: «Помните, в начале разговора я сказал, есть нечто такое, о чём сообщу позже? Момент настал. Через пару минут все мы станем свидетелями рождения ещё одного сюрприза, возможно, самого долгожданного и самого неожиданного. Пока же мне бы хотелось задать пару вопросов госпоже Ленковской.

— Сколько угодно.

— Скажите, Элизабет в курсе, что Гришин хотел использовать вас?

— Да. И про полковника, и про то, что тот сумел перетащить на свою сторону отца.

— И как отреагировала на ваше заявление Элизабет?

— Известно, реакция понятная, возмущалась, кричала, грозилась подать на Гришина в суд.

— О реликвиях расспрашивала?

— Конечно. На тот момент они с матерью приняли решение обратиться к властям России с просьбой назначить повторное расследование.

— Понятно.

Произнеся, Ростовцев, стоя у окна, продолжал смотреть во двор.

Пауза затягивалась, создавая непонимание между действиями Алексея Дмитриевича и тем, чем в ту минуту жили остальные.

Первым не выдержал Богданов.

— Может, объясните, что происходит?

— Ничего особенного, — без тени смущения ответила Вера Ивановна. — Алексей Дмитриевич пригласил гостей, которые должны прибыть с минуту на минуту.

— Гостей?

Раздавшиеся со стороны лестницы шаги стали свидетелями начала очередного акта спектакля.

Спустя минуту, дверь в кабинет распахнулась.

На пороге возникла фигура Кузнецова, который после поданного знака Алексеем Дмитриевичем, сделав шаг в сторону, пропустил вперёд молодую особу того же возраста, что и Ленковская.

Войдя, та кинулась к Ольге. Обняв, что-то прошептала на ухо.

Ленковская ответила.

Незнакомка, глянув в сторону Богданова, сделала такое лицо, словно пыталась понять, что в Илье такого, отчего можно потерять веру в женскую неотразимость.

Минуты ушли на то, чтобы гостья могла освоиться с царившей в кабинете атмосферой. Стараясь вести себя без видимого любопытства, задержав внимание на висевших вдоль стен фотографиях, переместилась в сторону занимающей половину стены карты страны.

Стоявший по правую от незнакомки руку Ростовцев, шагнув, произнёс: «Ростовцев Алексей Дмитриевич. Это я вам звонил.»

— Элизабет Лемье, — коротко произнесла та, обнажив два ряда белоснежных зубов.

Эффект от прибытия в дом Элизабет превзошёл все ожидания.

И в этом не было ничего удивительного, если даже Вера Ивановна, предупреждённая о прибытии француженки заранее, и та выглядела крайне растерянной.

Дождавшись, когда гости займут отведённые им места, Алексей Дмитриевич начал со слов: «Наконец-то мы все вместе собрались».

И тут же подмигнув Элизабет с Ольгой, произнёс: «Да будет вам известно господа, что идея пригласить гостью из Франции принадлежит не мне и даже не Богданову — старшему. Всеми нами уважаемая Вера Ивановна посоветовала организовать встречу, цель которой передача архива владелице, Елизавете Соколовой. Такова воля отца Элизабет — Александра Ивановича Соколова».

Сделав глубокий вдох, при этом, не отрывая глаз от рук, которые, крутя пачку с сигаретами, то откладывали ее в сторону, то брали вновь, Ростовцев продолжил говорить так, словно ждал момента этого всю жизнь.

— Более ста пятидесяти лет назад Никола Тесла создал одно из величайших изобретений своего времени, так называемый — «луч смерти». Не найдя ответа на вопрос, как следует поступить с тем, что способно уничтожить мир, Тесла решил избавиться от всего, что касалось изобретённого им оружия, включая дневники, чертежи, а также результаты экспериментов, масштаб которых мог свести с ума любого, даже самого искушённого в подобных вещах учёного.

Так считало общество и продолжает считать до сих пор.

На самом же деле сто пятьдесят лет назад история «луча смерти» начала восхождение к олимпу славы, которое продолжается до сих пор.

Будучи приглашённым в Россию Тесла поделился идеей создания нового вида оружия с русским учёным по фамилии Соколов. Тот к тому времени успел достичь в той же области достаточно серьёзных результатов, но никак не мог осилить грань между уже созданным и тем, что предстояло создать. Не хватало масштаба мышления.

Как обычно в подобных случаях, в особенности, когда дело касается истории человечества, произошло слияние умов. Предоставив коллеге из России возможность заглянуть на десятилетия лет вперёд, Тесла сам того не подозревая, подарил «лучу смерти» жизнь.

Народный комиссар Берия, видя себя на троне славы, потирал руки в надежде, что новый вид оружия даст отпор не только шагающему по Европе нацизму, но и капитализму в целом. Как вдруг произошло то, чего не ожидал никто. Соколов, подобно Тесле, принял решение уберечь человечества от «луча смерти», чем обрёк себя и супругу на верную смерть.

Казалось бы, судьба сама отводит от человечества беду. Нет же проходит четверть века, и уже другой учёный, Александр Иванович Соколов, находит труды отца и Теслы недостаточно совершенными, в результате чего «луч смерти» обретает третью по счёту жизнь, теперь уже с позиции космического предназначения.

У Соколова были мысли последовать примеру отца, но он не спешил, надеясь уговорить руководителей проекта приостановить испытания.

Утопия. Прогресс на то и прогресс, чтобы развиваться, независимо ни от желаний учёного, ни от амбиций политиков и уж тем более от опасения уничтожения жизни на земле.

Одним словом, судьбе стало скучно, и она накалила ситуацию до предела.

Чего не желает совершать один человек, совершает другой. На сцене появляется очередное действующее лицо, не физик и не учёный, человек в погонах, именуемый себя полковником ФСБ Гришиным.

Здесь надо сказать, что это был не просто удар. То было крушение надежд.

Почувствовав, что за ним началась охота, учёный Соколов приходит к мнению, что без присутствия рядом человека, способного понять его, противопоставить себя Гришину, будет чрезвычайно трудно.

Насколько сложно далось решение обратиться за помощью к журналисту Богданову, с которым Александр Иванович не был знаком лично, неизвестно. Тем не менее, судьбы учёного и журналиста пересеклись, что позволило организовать тандем, целью которого стало уберечь архив от посягательств Гришина.

Проникнувшись ответственностью возложенной задачи, Богданов решает переехать на постоянное место жительство в Никольское, где в гараже собственного дома строит банковский сейф.

Приостановив речь, Алексей Дмитриевич подобно готовившемуся к бою боксёру провёл по лицу рукой.

— Не поверите, чем больше думаю обо всей этой истории, тем увереннее склоняюсь к мнению, что написана та ни людьми и ни временем. Судьба, затеяв спор с дьяволом, решила доказать, насколько непримиримой может быть борьба добра со злом.

Вдумайтесь, три поколения приложили к «лучу смерти» руку. Тот же как продолжал, так и продолжает делать своё чёрное дело до сих пор.

Даже сейчас, вглядываясь в лица тех, кому выпала честь написать очередную страницу увлекательной и в то же время невероятно жестокой по своему значению книги, я с замиранием сердца думаю о том, что нового уготовила «лучу смерти» судьба.

Браво будет, если госпожа Элизабет распорядятся архивом так, как когда-то распорядились дед, затем отец. А если нет?

То, как отреагировала на слова Ростовцева Элизабет, превзошло все ожидания.

Подойдя к Вере Ивановне, француженка, взяв ладонь хозяйки дома в свои руки, произнесла: — Скажите, когда в последний раз вы видели отца?

— За день до гибели, — чуть слышно проговорила Вера Ивановна. — Александр приехал в Никольское, чтобы передать вот это.

Вынув из кармана конверт, Вера Ивановна протянула Элизабет.

— Но откуда? Откуда отец мог знать, что я? Что мы?

— Александр Иванович был из тех людей, кто жизнь просчитывал наперёд. Помню, когда передавал конверт, я спросила, что можно написать в письме, адресованном в будущее? И знаешь, что он сказал?

— Что?

— Понятия душа и время несовместимы.

Я сначала не поняла, что он имел в виду. Александр Иванович, заметив в глазах моих растерянность, пояснил. Однажды он получил такое же письмо, датированное прошлым веком. Вскрыв, нашёл то, что развеяло все его сомнения. То было завещание твоего прадеда.

— Отец сумел расшифровать завещание?

— Не только расшифровать. Он сумел сделать то, чего не удалось сделать Ольге и Илье. Он нашёл реликвии Соколовых.

— Отец нашёл тайник?

Вздох удивления и восхищения подобно ветру пронёсся по кабинету.

Рученков, сидя в кресле, замер.

Илья и Ольга, как по команде, вскочили с дивана.

Находившийся возле двери Кузнецов с видом полного отсутствия понимания хлопал глазами так, что без смеха нельзя было смотреть.

Единственный, кто никак не проявлял себя, был Ростовцев, это означало, что он был в курсе.

Первым из состояния комы удивления вышел Илья.

Глянув на Алексея Дмитриевича, затем на Ольгу, Богданов перевёл взгляд на мать: «Если Александр Иванович посетил квартиру на Гороховой, почему Исаевы не сказали нам правду? И зачем было разыгрывать спектакль с расшифровкой плиток?!»

— Затем, что об этом их попросил Соколов. Посетившая их Элизабет могла оказаться не настоящей Элизабет. И тебя тоже Исаевы видели впервые. Отсюда недоверие, перешедшее в спектакль, в котором роли свои чета Исаевых сыграла отменно.

— Что правда, то правда, — произнёс Илья, глянув на Ленковскую так, словно та знала, но солгала по той же причине, что лгала раньше.

— Клянусь, — спохватилась Ольга. — О том, что Александр Иванович был на Гороховой, я узнала только сейчас. Да и откуда мне было знать.

— Да, да, — пришла на помощь подруге француженка. — Ни я, ни Оля ничего знали.

— Верю я, верю, — поднял вверх руку Богданов. — Уменя вопрос к маме. Александр Иванович попросил Исаевых не говорить Элизабет о том, что тот сумел отыскать тайник. Зачем? С какой стати понадобилось отцу усложнять жизнь дочери?

— Затем, что Элизабет до всего должна была дойти сама. Соколов не был провидцем, а значит, предвидеть, что жена вернётся во Францию, тоже не мог.

С другой стороны, ничего не изменилось. Элизабет при содействии Ольги сумела расшифровать завещание. Указанные в завещании пункты выполнены. Единственное, что осталось проделать, поменять имя и фамилию.

— Я уже подала заявление, — произнесла Элизабет.

— Видишь, — улыбнулась Вера Ивановна. — Всё идёт своим чередом.

— Осталось выяснить, куда Александр Иванович перевёз тайник, — поспешил подвести черту Илья.

— А чего тут выяснять?

Оставаясь верным принципу, когда требует ситуация, вызывать огонь на себя, Ростовцев, покинув место за столом, занял место рядом с Верой Ивановной.

Доли секунд потребовалось Илье, чтобы увидеть беснующийся в зрачках Алексея Дмитриевича огонёк страстей.

— Не может быть?

— Может, — улыбнулся Ростовцев.

— Чего не может? — раздался вопрос Виктора.

На слова Рученкова никто не отреагировал, потому как взгляды присутствующих были направлены на Ростовцева.

Взяв Илью за плечи, Алексей Дмитриевич развернул его в направлении Веры Ивановны.

— Познакомься. Перед тобой хранительница тайника.

С этими словами Ростовцев проследовал за стол, не забыв при этом глянуть на хозяйку дома взглядом распорядителя бала. И было во взгляде том столько страсти, столько гордости, что не требовалось ничего говорить. Повисший в воздухе вздох молчания говорил сам за себя. Необходимо было ощутить напряжение непроизнесённых слов, как смысл тут же достигал сознания.

Вера Ивановна, поднявшись, подошла к стеллажу, где, переложив с одной полки на другую несколько книг, поманила пальцем Илью.

— Отец наказывал держать местонахождение тайника в секрете. Причина ясна: всё, что хранится за стеллажом, принадлежит Елизавете Соколовой, по батюшке Александровне.

Произнеся, Вера Ивановна показала глазами на образовавшуюся между книгами щель.

— Там внутри есть рычажок. Потянешь на себя, стеллаж сдвинется с места.

Богданов, сунув руку, нащупал рычаг и, стараясь быть последовательным как в мыслях, так и в действиях, потянул тот на себя.

Внутри стеллажа заскрежетало, и выстроенная от пола до потолка махина начала плавно отходить в сторону.

Образовавшийся проём позволил Илье встать между стенкой и стеллажом.

Оставалось сделать шаг в напоминающее коридор пространство, как, вдруг вспомнив, что первой должна прикоснуться к реликвиям Элизабет, Илья сделал шаг в сторону.

— Прошу, мадам!

Глава 20

«Николай Чудотворец»

Первыми из тайника были вынесены упакованные в тубусы картины.

После чего последовал среднего размера сундук, который под восторженные возгласы присутствующих Богданов с Рученковым водрузили на стол. Кованое с металлическими застёжками чудовище напоминало проспавшего столетия монстра, при этом сумевшего не утратить ни величия, ни способностей приковывать внимание людей.

Крышка у сундука оказалась запертой, что не только не удивило, а даже наоборот, добавило ещё больше таинственности.

Затаив дыхание, все, кто находился в кабинете, с интересом наблюдали, как Богданов пытался отыскать секрет запорного устройства, удерживающего крышку в закрытом положении, притом, что ни замка, ни замочной скважины в центральной части сундука не наблюдалось.

Повозившись, Илья вынужден был оставить сундук в покое. Необходимость повторного проникновения в тайник накалила обстановку до предела. Вздохи чрезмерного напряжения перекликались с выдохами уставшего ожидания.

Единственная, кто оставалась безучастной, была Вера Ивановна. Оттого, с какой озабоченностью та следила за действиями Элизабет, можно было подумать, что француженка волнует её больше, чем содержимое тайника.

Элизабет же вместо того, чтобы выражать эмоции, выглядела сдержанной.

Особенно непонятное поведение хозяйки положения проявилось, когда Богданов вынул из тайника пасхальное яйцо «Курица, вынимающая сапфировое яйцо из корзины». Спустя минуту он же представил на всеобщее обозрение ещё один шедевр «Херувим, тащивший колесницу с яйцом». Затем наступила очередь «Бриллиантовой сетки». Все три произведения были изготовлены руками знаменитого Фаберже, о чём свидетельствовало фирменное клеймо, украшающее нижнюю часть усыпальниц каждого из яиц.

Как только то или иное творение появлялось на свет, вздох торжества, возносясь, заставлял людей с замиранием сердец тянуть руки к святыне, дабы хоть на миг прикоснуться к вечно живущему творению рук человеческих, одухотворённых самим Господом.

И только Элизабет продолжала воспринимать содержимое тайника с видом прощания с чем-то невероятно близким, в то же время непредсказуемо далёким.

И это в то время, когда кроме работ Фаберже в тайнике нашлось место целому ряду украшений из золота и платины. Кольца, ожерелья, серьги, часы, портсигары, изготовленные в стиле 17–18 веков представляли собой ценность, соизмерить которую могли только специалисты.

Каждая вещь хранилась в специально изготовленном футляре, на крышке которого красовался расшитый золотом герб рода Соколовых.

Единственное, что никак не было защищено и даже не упаковано, была икона «Николая чудотворца», когда как две другие «Иоанна крестителя» и «Господа Вседержителя» хранились в деревянных футлярах.

То, что все три образа являлись работами иконописцев шестнадцатого, а то и пятнадцатого веков, не вызывало сомнений. Тончайшей работы оклады, необычность красок и, конечно же, стиль писания, присущий художникам прошлых столетий, говорили сами за себя. Запечатлённые лики святых, прожив не один век в тишине и покое, готовы были предстать в том же обличии, в котором изобразил их иконописец. Излучавшие доброту глаза спустя века не потеряли способности призывать человека к внутреннему согласию со всем тем, что даровал Господь.

Не желая сдерживать себя от комментариев, Алексей Дмитриевич, глядя поочерёдно то на одну, то на другую икону, произнёс: — Признаться честно, прожив шестьдесят с лишним лет, я не видел ничего подобного. Вглядитесь, дошедшее до нас таинство писания сумело сохранить в себе не только талант художника, но и внушение Богопокояния. Непонятно только, почему к «Николаю Чудотворцу» отнеслись не столь благородно, как к другим иконам.

Когда Илья вынул футляр с украшенным бриллиантами портретом Петра Великого, Элизабет не смогла устоять перед соблазном взять в руки вещь. Отойдя в сторону, в течение нескольких минут изучала портрет с таким видом, словно не видела тысячу лет. То был единственный момент, когда в глазах француженки можно было прочесть воодушевление от признания величия достояния. По всей видимости, когда — то этот портрет был вручён прапрадеду самим Петром первым, что, конечно же, не могло не вызывать восторга и уважения.

Из картин первой обрела свободу работа Лукаса Кранах- старшего «Христос и блудница», о чём свидетельствовала подпись художника и дата в нижней части полотна — 1534 год.

Возглас облегчения и воодушевления одновременно стал предвестником накрывшей кабинет тишины, когда Богданов, войдя внутрь тайника, вышел и, разведя в стороны руки, произнёс: — Всё!

— Всё, да не всё, — провёл рукой по крышке сундука Рученков.

Пять минут поисков механизма, содержащего секрет замка, как и в первый раз, не дали результата. Сундук оставался запертым, без намёка на выдачу хранившихся в нём тайн.

Руча, вздохнув, отошёл к окну.

Ростовцев, вернувшись за письменный стол, закурил.

Илья, присев на край стула, глянул на безмолвный, отдающий холодом металл так, будто умолял дать ответ на вопрос: — Как же тебя открыть?

Ольга, взяв Элизабет под руку, голосом, не желающим нарушить обет молчания, произнесла: «Чего квёлая? Случилось что?»

— Случилось!

Одно слово, но сколько смысла?! Будто луч света, проникнув в замкнутое пространство, давал понять, что жизнь не заканчивается, надо проявить терпение, и сказка начнёт обретать жизнь.

Обратив взоры в сторону Элизабет, все замерли в ожидании объяснений.

И те последовали. Вот только озвучила их не Лемье и не Ольга.

С присущей ей рассудительностью Вера Ивановна, поднявшись с дивана, приблизилась к француженке. Обняв ту за плечи, как мать, успокаивающая дитя, произнесла: — Не волнуйтесь, голубушка, оно здесь.

— Здесь?

Элизабет будто разбудили. Потухшая некогда в глазах надежда вспыхнула с прежней силой.

— В этой комнате?

— Да.

От улыбки Веры Ивановны исходило такое тепло, что все, кто мог видеть её глаза, ощутили чудотворное действие чар любви и добра.

— Я ждала, когда ты спросишь. Но ты молчала, а я не знала, как сказать.

— Молчала потому, что в завещании сказано: «Сбереги то, что есть начало всему». Что это? Предупреждение? А если заклинание?

— Игра слов. Тот, кто составлял завещание, хотел, чтобы значимость вещи, о которой ты думаешь, превышало всё, что хранилось в тайнике. Что заставляло так думать, вопрос сложный, в то же время простой. Во — первых, почетаемость родителей. Я бы даже сказала преклонение перед теми, кто даровал людям жизнь. Во — вторых, вера в Господа, а также в то, что всё в этом мире зависит от него одного. Насколько чисты помыслы, настолько Господь благоволит человеку.

— Но почему в завещании всё подчинено именно этой вещи: не оброни, не продай, сохрани для тех, кто будет жить после тебя?

— Потому, что вера в семью, в состоятельность рода была превыше любых, даже самых значимых в материальном отношении благ.

— Уважаемые дамы! — решился нарушить диалог между матерью и Элизабет Илья. — Мы все причастны к поискам реликвий, потому вправе знать, о какой вещи идёт речь, если даже авторитет полотен Рубенса и Ренуара поблёк в свете того, что вы столь бурно обсуждаете.

— Перстень, — ответила за себя и за Веру Ивановну Элизабет, — с изображением двуглавого сокола, того, что красуется на фамильном гербе Соколовых.

— Не поняла. Никакого перстня, тем более с двуглавым соколом в перечне хранившихся в тайнике украшений не значится?

Заданный Ольгой вопрос озвучил мысли всех, кто находился на тот момент в кабинете, включая Элизабет тоже.

— Не значится, поскольку на это есть причины.

Взяв в руки икону «Николая Чудотворца», Вера Ивановна подобно книге раскрыла оклад, откуда вынула завёрнутый в полиэтиленовый пакет перстень.

— Случилось это в ноябре, накануне моего дня рождения. Ночью выпал снег, днём прошёл ливень, белоснежная гладь превратилась в грязь, а тут ещё северный ветер такой, что кое-где деревья повырывало. Настроение было подстать погоде. Николай, чтобы хоть как-то развеселить меня, разжёг камин. Поужинали. Сели смотреть телевизор. И тут вдруг я возьми и спроси, что за картины хранятся в тайнике. Не знаю, что подтолкнуло, но я произнесла, и этим всё было сказано. Николай, к моему удивлению, отреагировал спокойно, я бы даже сказала с интересом. Ему, как и мне, хотелось взглянуть на содержимое тайника, ответственность же и сложность характера не давали возможности пойти на поводу желаний.

На уговоры самих себя ушло не более пяти минут.

Николай встал, подошёл к стеллажу. Отодвинув, вошёл внутрь хранилища, откуда меньше, чем через минуту вынес пять футляров.

До поздней ночи, зашторив окна, я и он наслаждались искусством прошлого. Когда пришло время возвращать картины в тайник, Николай вдруг взял и спросил, а не хочу ли я взглянуть на иконы.

Естественно, я не могла не признаться в том, о чём мечтала, но боялась сказать.

Он рассмеялся и, положа руку мне на плечо, произнёс: «Мечты для того и существуют, чтобы сбываться. Не будь их, жизнь потеряла бы смысл».

Так мы познакомились с образами «Николая Чудотворца», «Иоанна Крестителя» и «Господа Вседержителя».

Закончив говорить, Вера Ивановна повернула голову в сторону Элизабет.

Ту будто подменили. Превратившись в ещё более обаятельную, в то же время несколько загадочную француженку, Лемье предстала абсолютно иным человеком.

Что касалось Веры Ивановны, в глазах той поблёскивали искорки насторожённости. С чем это было связано, на тот момент не интересовало никого.

Все ждали продолжения.

И оно последовало.

— Хотелось бы знать, что всё это значит? — произнёс Илья, обращаясь скорее к матери, чем к Элизабет.

— Значит, что я вернула перстень той, кому он должен принадлежать по праву наследства, — ответила Вера Ивановна.

— Я не об этом. Кто и когда тебе сказал, что в одной из икон хранится перстень?

— Никто. Отец разрешил по праздникам доставать одну, принеся в спальню, молиться.

— Отец молиться?

— Представь себе, — покачала головой Вера Ивановна. — Съездил в церковь, купил молитвенник. По — настоящему поверить в существование Господа мы не смогли, зато обрели веру в доброту и человечность.

— Допустим. Но каким образом вам удалость раскрыть секрет оклада?

— Произошло это в день, когда с отцом приключился первый инфаркт. Вернувшись из больницы, чтобы собрать вещи, я вошла в тайник, взяла первую попавшуюся икону, которая оказалась «Николаем Чудотворцем», поставила ту на стол и давай молить Бога, чтобы тот дал супругу силы справиться с болезнью. Состояние было хуже не придумаешь. Всё вдруг куда-то исчезло, испарилось, растворилось. Остались только я и «Николай Чудотворец». Глядя с иконы, образ заставлял меня говорить. И я говорила. Всю жизнь нашу рассказала, только чтобы услышал. Очнулась, когда усталость начала валить с ног. Подошла к столу, чтобы поцеловать образ, взяла в руки икону, а она возьми и раскройся. От неожиданности я так и села, благо стул рядом оказался. В месте, где оклад раскрылся, торчал уголок то ли ткани, то ли бумаги. Потянула. Свёрток выпал.

— Уголок пергамента.

Произнеся, Элизабет, не зная куда деть руки, взялась теребить рукав свитера.

— Верно, пергамент. Развернув, обнаружила то ли письмо, то ли послание. Раз прочла, другой. Когда вникла, поняла, что это молитва.

— И что было дальше?

— Дальше была больница. Пока добралась, пока дождалась доктора, прошло три часа. Самые страшные часы в моей жизни. Как пережила, не помню. Стоило сердцу зайтись от страха, что не увижу мужа живым, тут же всплывал образ «Николая Чудотворца». Боль отступала.

Потом был разговор с доктором, который сказал: «Не знаю, что помогло вашему мужу выкарабкаться, не иначе как чудо. Десять часов между жизнью и смертью, и вдруг столь странное воскрешение. По — другому не назовёшь».

— И как отреагировал на ваше общение с иконой Николай Владимирович?

— Приказал никому не говорить ни про «Николая Чудотворца», ни про перстень.

— А про молитву?

— Про молитву я не сказала. Побоялась, что заставит спрятать пергамент в тайник вместе с перстнем. Молитва помогла рассказать Господу о постигшем меня несчастье, и я подумала, пусть будет всегда со мной, вроде нашей с Богом тайны.

— Ещё случаи были, когда вы обращалась к молитве, и та помогала вам?

По тому, как француженка озвучила вопрос, всем стало ясно, что задан тот был не из праздного любопытства.

— Были и не раз, — подумав, произнесла Вера Ивановна. — Помню, когда Гришин начал наседать на мужа и тот ходил сам не свой, я попросила у Бога придать Николаю уверенности в правильности выбранных им решений.

Помогло. Спать Николай лёг опустошённым, проснулся обновлённым, ни тебе переживаний, ни отчаяния. Помню, вошёл в кухню, сел за стол и говорит: — А налей-ка мне, Вера, чаю. Я естественно с вопросом: — Чего, мол, весёлый такой? А он в ответ: — Прозрение наступило. Ни мне теперь надо Гришина бояться, а ему меня, потому как мною руководит стремление уберечь человечество от зла, им же — возвести это самое зло в залог власти.

Мне стало интересно, что такого могло произойти, если человек вдруг стал смотреть на ситуацию по — иному. И знаете, что он ответил? Уверенность в себе мне помог обрести Господь, не без твоей помощи, конечно. За что обоим вам огромное спасибо.

С чего вдруг Николаю Господа вспомнить и ещё меня благодарить, я так и не поняла. О том, что молилась, он знать не мог, потому что в доме я была одна.

— Наваждение какое — то. Отец, икона, оклад, теперь ещё пергамент. — Выдержав вскормленную ситуацией паузу, произнёс Илья. — Кстати, где пергамент сейчас?

— У меня.

Достав из кармана похожий на портсигар футляр, Вера Ивановна, открыв, вынула сложенный вчетверо листок.

Было заметно, насколько тяжело даётся расставание с молитвой. Создав единение души и слов, «Николай Чудотворец» вознёс молитву в ранг поклонения Господу как вершителю человеческих судеб. Потеряв единение, человек обрекал себя на страдания.

Увидев в глазах Веры Ивановны слёзы, Элизабет, отказавшись принять пергамент, не замедлила сопроводить решение словами: — Молитва останется при вас. В завещании написано, коли Господь услышал того, кто смог вложить в обращение к нему душу, быть словам мольбой. Человеку, хранившему сие тайну, надлежит беречь пуще ока, потому как молитва сия, найдя пристанище в душе, должна служить тем, кто, веря в господа, верит в знаменье добра и радость прощения.

Переглянувшись с Виктором, Богданов, подойдя к француженке, протянул руку.

— Разрешите взглянуть?

— Пожалуйста.

Приняв перстень, Илья попытался разглядеть тонкости работы ювелира, но то ли в кабинете не было достаточно света, то ли Богданов не был готов к разгадкам новых тайн, так или иначе вынужден был вернуть реликвию Элизабет.

— Занятная вещица.

В ответ француженка не промолвила ни слова, лишь только еле уловимое поджатие губ и сжавшиеся в кулаки руки давали понять, что реакция ожидалась иная.

Потребовались мгновения, чтобы по зазвеневшему в воздухе напряжению Илья догадался, что должен был выразить восхищение.

— Я хотел сказать, занятная тем, что, дожив до наших времён, хранит веру в Господа.

Подобрев глазами, Элизабет подёрнула плечами.

— Я вижу, все хотят знать, почему вокруг перстня так много тайн?

— Ещё как хотим, — ответил за всех Рученков.

— В таком случае прошу подойти поближе.

Окинув взглядом кабинет, Элизабет шагнула к письменному столу.

— Алексей Дмитриевич! Подержите, пожалуйста, перстень так, чтобы центральная часть была направлена вверх.

Кивнув, Ростовцев, приняв перстень, прижал нижнюю часть к разложенным в центре стола двум листкам чистой бумаги.

Вспыхнувшая на лице Элизабет улыбка благодарности погасла, не прожив и мгновения, чем придала выражению ещё больше озабоченности.

— Теперь мне понадобятся два острых предмета.

— Эти подойдут? — показав глазами на карту, в центре которой красовалось штук сорок цветных булавок, Илья, выдернув две, протянул француженке.

— Подойдут.

Приняв булавки, Элизабет склонилась над перстнем.

— Увидеть, что глаза птиц двигаются, невозможно. Но я знаю, что их можно сместить в стороны. Сейчас мы надавим на них булавками и тогда увидим что-то невероятное.

Центральная часть перстня шевельнулась, обрамляющий ободок, отделившись, прыгнул вверх.

Руки Алексея Дмитриевича дрогнули.

Перстень, сместившись в сторону, лёг набок.

Взяв в руки кольцо, Элизабет подняла его до уровня глаз, и все увидели затаившейся внутри бриллиант.

Подставив ладонь, француженка перевернула перстень.

Камень выпал, и первый попавший на него луч света заставил алмаз засверкать так, что возглас восторга содрогнул души тех, кому выпала честь стать свидетелями рождения ещё одного чуда.

— Происхождение алмаза датировано началом пятнадцатого столетия, — доступным для понимания голосом продолжила удивлять Элизабет. — Всего таковых в Россию было привезено шесть. Все они значились в перечне подарков от Турецкого паши русскому царю Ивану Грозному. Тот, отобрав три наиболее крупных, приказал изготовить для каждого перстень с вензелями и именами тех, кому намеревался подарить. Один, с алмазом весом чуть более десяти карат, государь оставил себе. Второй, что украшал камень в восемь карат, подарил боярину Ивану Фёдорову, на тот момент одному из богатейших людей России. Третий, размером в семь с половиной, преподнёс в дар Московскому митрополиту Филиппу. Подтверждением тому служит надпись на внутренней части перстня «От государя Российского слуге Господнему». Позднее первые два перстня были утеряны. Что касается третьего, то за год до кончины митрополит Филипп вручил перстень оружничему его величества Андрею Салтыкову. После смерти Салтыкова перстнем владел его брат, Фёдор Карпов — публицист, дипломат, один из самых просвещенных русских политиков того времени. От Карпова подарок Ивана Грозного перешёл к основателю рода Соколовых, Матвею Соколову.

— Подождите! — вынужден был остановить повествование Элизабет Богданов. — Зачем митрополиту отдавать перстень какому-то там оружничему?

— Затем, что во время самого большого за всю историю Москвы пожара, не считая времён Наполеона, Салтыков вынес из горящего монастыря около десятка наиболее почитаемых государем икон. Обгорев, оружнич выжил. Когда выздоровел, по просьбе митрополита Филиппа был принят государем. Во время аудиенции митрополит рассказал царю про совершённый Салтыковом подвиг. Тот, расчувствовавшись, приказал возвести героя в ранг главного придворного оружничего, к чему прилагалось денежное вознаграждение и целый ряд привилегий. Митрополит же, сняв с пальца увенчанный бриллиантом перстень, надел тот на палец Салтыкова.

— В таком случае бриллиант должен быть снаружи, а не внутри, — опередив Илью, обратился к француженке Рученков.

— Он и был снаружи до момента, пока не перешёл к Соколову. Матвей решил изменить вид перстня, оснастив тот секретным устройством. О том, что заставило его это сделать, в завещании не сказано, зато есть намёк на то, что была попытка выкрасть бриллиант. Кстати, с подаренного митрополитом Филиппом перстня и начался отчёт того, что мы называем «фамильными реликвиями Соколовых».

— В таком случае основателем рода должен считаться не Соколов, а Салтыков?

Заданный Ольгой вопрос заставил всех перевести взгляд на француженку.

— Нет, — расцвела в улыбке Элизабет. — Во — первых, Салтыков, если имел отношение к Соколову, то только как дядя. Во — вторых, не надо забывать, что между Салтыковыми и Соколовыми перстнем владели Карповы. И наконец, в-третьих, в бумагах, касающихся семейных реликвий, упомянуты только Соколовы, что подтверждает камин на Гороховой.

— Но о пожаре, о спасении икон, о том, что митрополит подарил перстень Салтыкову, нет ни слова ни в завещании, ни в письмах Александра Ивановича. Откуда известно, что всё происходило именно так?

— Это вопрос уже не ко мне.

Вынув из кармана конверт, Элизабет положила тот на стол.

— Письмо это я получила с приглашением посетить дом в Никольском. Подписано Николаем Владимировичем Богдановым. Вот только датировано почему-то годом раньше.

— Что?

Ладонь Ильи, накрыв конверт, сгребла тот и, пронеся поверх голов, исчезла за спиной француженки.

Не прошло и минуты, как тот же, но уже несколько сникший голос проговорил фразу, ставшую впоследствии ключевой:

— Действительно, подпись отца. Почерк, его манера ставить дату вверху, а не внизу текста. Каким образом оно оказалось у вас, когда на момент отправки приглашения отца не было в живых?

— Я вложила письмо в конверт вместе с приглашением.

Голос Веры Ивановны заставил всех обернуться.

Впопыхах никто не заметил, как хозяйка дома перестала принимать участие в разговоре.

Выйдя из-за стола, Алексей Дмитриевич, подойдя, присел на край дивана, где, обняв Веру Ивановну, произнёс: — Извини, Вера, мы тут с перстнями и с молитвами забыли про тех, кому обязаны столь странным для всех нас открытием.

— Ничего странного, — проведя ладонью по руке Ростовцева, проговорила Вера Ивановна. — Мне было интереснее наблюдать за реакцией гостей.

— В таком случае, вразуми. Как получилось, что письмо, подписанное Николаем, дошло до адресата только сейчас?

— Я же говорю, когда отправляла приглашение, вложила в конверт письмо.

— Но ведь подписано оно Николаем.

— Подписано им. Отправила я. Год назад, когда был раскрыт секрет перстня, нам захотелось поставить в известность Лизу. Желание было настолько велико, что, не выдержав, Коля сел писать письмо.

— Ты сказала, когда был раскрыт секрет перстня. Не означает ли это, что секрет раскрыл Николай?

— Означает. Когда я поведала ему историю про икону и перстень, Коля, вооружившись лупой, начал исследовать кольцо. Не могу сказать, что секрет был раскрыт сразу. Тем не менее это произошло. Когда был обнаружен бриллиант, стало ясно, что должно существовать что-то, что могло внести ясность о необходимости оборудовать перстень тайником. Долго думали, высчитывали, был даже момент, когда сошлись во мнении, что объяснения должны быть в завещании. Однако по тому, как неуютно чувствовал себя Николай, я догадывалась, что он не верит ни мне, ни себе.

— И где же оно оказалось?

— В иконе «Николая Чудотворца».

Взяв в руки икону, Вера Ивановна, вынув часть внутренней стенки, вручила ту сидящему рядом Ростовцеву. Когда в те же руки последовала вторая часть, хозяйка дома встала, чтобы передать икону сыну.

— Поднеси образ к свету. На внутренних стенках написано про перстень, про пожар, про то, как Салтыков стал оружничим, а бриллиант обрёл неизвестность.

Не веря глазам своим, Богданов, приняв икону, шагнул к письменному столу.

К нему присоединились Ольга и Виктор.

Прошло больше минуты, прежде чем комнату огласил сбитый с толку возглас Ильи.

— Но здесь стоит подпись Андрея Соколова, дедушки Элизабет!

— Смотри внимательнее. Там имеются автографы всех, кому перстень и икона передавались по наследству.

Богданов, развернувшись лицом к лампе, вновь принялся изучать оклад. На этот раз потребовалось больше двух минут, прежде чем взгляд изумлённого до крайности Ильи, обойдя окруживших его людей, обратился к матери.

— Не менее десяти подписей.

— Если быть точным одиннадцать.

Четыре столетия назад ловчий Матвей основал род, возведя доставшийся ему по наследству перстень в залог процветания благосостояния фамилии. Каждый из последующих, будучи человеком не менее ответственным, преумножив состояние, старался внести лепту в дело фамилии, в чём им помогал перстень.

Лишённые права быть наследниками реликвий дед Элизабет, а затем и отец решили вопрос иначе. Вклад их оказался куда значимее, чем картины и ювелирные украшения. Архив, касающийся «луча смерти», сохранивший жизни миллионам людей! И всё это благодаря иконе.

— Это ещё доказать надо.

Брошенная Ильёй реплика прозвучала настолько неожиданно, что в кабинете на какое-то время воцарилось безмолвие, состояние, когда сказать есть что, но нет возможности подобрать слова.

— Что ты имеешь в виду?

Взгляд, направленный в глаза Ильи, означал, что мать не понимает сына.

— Должны быть доказательства, что икона «Николая Чудотворца» принадлежала Грозному.

— Я знаю, где могут быть спрятаны доказательства, — обратила на себя внимание Ленковская.

Не дожидаясь ответной реакции, Ольга обратилась к Элизабет со словами:

— У тебя сопроводительное письмо прадеда с собой?

— И письмо, и завещание.

— Дай.

— Зачем?

— Сейчас узнаешь.

Приняв от подруги копию письма, Ольга, пробежав глазами, воскликнула: «Всё правильно!»

И тут же развернувшись лицом к Элизабет, ткнула в письмо пальцем.

— Ты должна знать письмо наизусть.

— Знаю, — не понимая, о чём идёт речь, произнесла француженка.

— Коли знаешь, процитируй.

— Всё?

— Начало.

Наморщив лоб, Элизабет начала зачитывать письмо вслух.

— Я, Андрей Соколов, сын Александра Соколова, обращаюсь к живущим в столь далёком для …

— Дальше.

— Все, кто жил до нас…

— Дальше.

— Овладеть реликвиями вы сможете тогда, когда доподлинно будете знать, от кого начался род наш и кто на протяжении столетий прославлял его, вкладывая в дела душу, сердца и мольбу. Молитесь Господу, молитесь «Николаю Чудотворцу», потому как ему род наш обязан тем, что было завещано мне, я завещаю вам. Придёт время, «Николай Чудотворец» поможет вам, как когда-то помог тому, кому Соколовы обязаны рождением рода нашего, а значит и нас самих.

— Стоп! — вскинула вверх руку Ленковская. — Упоминание «Николая Чудотворца» не просто так. Когда Элизабет впервые рассказала мне про завещание, а потом показала письмо, я уже тогда обратила внимание, что за словами «овладеть реликвиями вы сможете, когда доподлинно будете знать, от кого начался род наш» следует «молитесь Господу, молитесь «Николаю Чудотворцу».

— И что это значит? — отозвалась на призыв Ольги Вера Ивановна.

— Значит, что разгадка в иконе.

— Но мы изучили её вдоль и поперёк.

— Вы изучали оклад, ища скрытые в нём пустоты. Секрет же хранится в сюжете образа.

Взяв в руки икону, Ленковская расположила ту на столе так, чтобы свет настольной лампы падал в центр.

— Слева в верхнем углу изображён Иисус Христос. Справа — Богородица с какой-то вещицей в руке.

— Евангелие, — прозвучавший над ухом голос Элизабет заставил Ольгу оторвать взгляд от иконы.

— «Николай Чудотворец» держит в руках Евангелие. Отсюда вывод, что ответ надо искать в священной книге.

— В таком случае и Евангелие должно быть не простое.

Брошенная Ильёй фраза заставила подруг обернуться.

— Почему? — округлила глаза Ольга.

— Потому, как в деле этом немалая роль отдана на откуп психологии. То, как готовил тайник прадед Элизабет, а готовил он его настолько основательно, что мы до сих пор не можем открыть сундук, даёт право считать, что Евангелие должно быть особым.

— Что значит особым?

— Вроде настольной книги, в которой Андрей Соколов закодировал секрет сундука и причастность иконы к правлению Ивана Грозного.

— С какой стати кодировать секрет сундука и секрет иконы?

— С такой, что прадед Элизабет был оригиналом во всём, начиная с завещания и кончая перстнем. Не удивлюсь, если, открыв сундук, обнаружим внутри устройство способное, уничтожить содержимое.

Вспомнив об устройстве, установленном в хранилище отца, Илья перевёл взгляд сначала на мать, затем на Ростовцева.

Тот словно ждал.

Выйдя из-за стола, Алексей Дмитриевич, обойдя вокруг, приблизился к молодым людям.

— Илья прав. Должно быть особенное Евангелие, которое поможет разгадать тайну сундука и ответить на вопросы, касающиеся иконы «Николая Чудотворца».

— Проблем стало на одну больше, — произнёс Богданов. — В частности, где искать это самое Евангелие?

— Для начала надо проверить две оставшиеся иконы.

— А что, это мысль, — шагнув к креслу, в самом центре которого красовались упомянутые Алексеем Дмитриевичем иконы, Илья замешкался. — С какой начнём?

— Ни с какой, — поспешила остудить решимость сына Вера Ивановна, — Отец проверил обе.

— И что?

— Ничего.

— А мы всё же попробуем. Чем чёрт не шутит, вдруг повезёт.

Воодушевлённый идеей проверить иконы Богданов был неудержим.

Заняв место за столом, тот, вооружившись скальпелем с лупой, начал изучать заднюю часть оклада иконы «Господа Вседержителя».

За движением рук следили все, кроме матери. Сидя на диване, Вера Ивановна решила, что понаблюдать за лицами гостей будет интересней, чем за бессмысленным занятием сына.

У Ростовцева глаза были пусты, мимика бездейственна. Видно, что человек научился контролировать не только эмоции, но и процесс, отвечающий за их возникновение.

Кузнецов нервно покусывал губы.

Рученков подстать Дмитрию.

Но что касается Элизабет и Ольги! В тех страсти били через край.

Прошло более семи минут, прежде чем Богданов произнёс: «Похоже, отец был прав, в иконе «Господа Вседержителя» ни пустот, ни тайных записей».

— Прошу освободить место под солнцем, — ткнул друга в плечо Виктор. — «Иоанн Креститель» ждёт не дождётся побеседовать со мной тэт — а -тэт.

— Я, пожалуй, тоже делом займусь, — произнёс Алексей Дмитриевич, пододвигая к себе икону «Николая Чудотворца». — Проверю, вдруг что-то пропустили или не досмотрели.

Разбавленная еле слышимыми вздохами тишина, тиканье часов являлись свидетелями того, как живущие в настоящем люди пытаются отыскать в лабиринте столетий путь в прошлое. Возможно, точно так же сто лет назад, сидя за столом, ломал голову Андрей Соколов над вопросом, как устроить, чтобы те, кто будет жить после нас, смогли прочувствовать то, о чём думал он.

Как ни крути, только при понимании состояния души тот, кто ищет, сможет понять ход мыслей того, кто прячет, даже если их разделяет расстояние в сто и больше лет.

— А вот это уже интересно!

Возглас Ростовцева заставил Элизабет и Ольгу сменить выражение лица с ожидаемого на удивлённый.

Алексей Дмитриевич попросил у Рученкова лупу, не забыв сопроводить просьбу словами: «Обратите внимание, с обеих сторон торцевой части оклада имеются два крошечных отверстия, проникнуть в которые может только кончик иглы. Такие же имеются на иконе «Господа Вседержителя», но отсутствуют в окладе «Иоанна Крестителя».

— Позвольте.

Приняв икону, Илья в течение минуты изучал указанные Алексеем Дмитриевичем точки, после чего поставив ту на ребро, при этом стараясь быть предельно внимательным, ввёл кончик булавки в отверстие.

— Что-то есть, то ли пружинка, то ли шарик.

— Попробуйте надавить, — посоветовал Ростовцев.

— Пробовал. Не получается.

— Что будет, если давить с обеих сторон одновременно? — поинтересовался Виктор.

Приняв из рук Кузнецова булавку, Руча ввёл кончик той в отверстие с противоположной стороны.

— На раз, два, три — давим.

Сухой, похожий на треск сучка щелчок заставил отдёрнуть руки.

Прошли секунды, прежде чем Богданов ощутил, как центральная часть иконы поднимается за удерживающими её пальцами, при этом задняя остаётся на столе.

Возглас воодушевления, прокатившись по кабинету, заставил всех, в том числе и Веру Ивановну, обступить стол.

Внутри разделённой надвое иконы лежал свёрнутый вчетверо рушник. Сотканный из грубоватой на вид ткани он не представлял собой ничего, что могло вызвать хоть какие-то эмоции.

Стоило Илье развернуть рушник, как пред взором присутствующих предстало Евангелие, поверх которого лежал вышитый во всю площадь ткани рисунок.

— Перед вами, дамы и господа, схема замка сундука, — не без доли артистизма произнёс Богданов.

Выйдя из-за стола, Илья шагнул к стоявшему на полу сундуку. Присев, осмотрел тот со всех сторон.

— Чтобы открыть сундук, потребуется перстень.

— Перстень? — Ленковская и Элизабет переглянулись. — Зачем?

— Затем, что украшающий кольцо бриллиант есть часть общего механизма, предназначенного для открытия замка.

— Надеюсь, вы не собираетесь дробить его на кусочки, заталкивая те в какие-то там отверстия?

— Нет, мадам. Я превращу камень в порошок, намажу на хлеб и съем.

По тому, как испуганно округлились глаза Элизабет, стало ясно, юмор не был понят, а значит, должно было последовать объяснение, которое любезно согласилась взять на себя Ольга.

Пока подруги обменивались мнениями, Илья и Рученков, подняв сундук, установили тот в центре стола.

— Для начала необходимо осмотреть днище, — произнёс Илья, призывая друга помочь перевалить сундук на бок.

Проведя рукой по днищу, Илья подобно оперирующему больного хирургу, вытянув вверх руку, произнёс: — Перстень, пожалуйста.

Поддавшись гипнотическому воздействию прогремевшему на всю комнату голосу, Элизабет сунула в ладонь Ильи перстень.

— Внимание!

Подав знак Рученкову, друзья, подняв сундук, уставили тот на днище.

— Можете открывать.

Сделав шаг в сторону, Илья дал понять, что теперь очередь Элизабет выходить на арену. При этом голос его не был ни напряжён, ни тороплив, словно открыть предлагалось не сундук с сокровищами, а бабушкин чемодан, заполненный пересыпанным нафталином барахлом.

— Открывать? — испуганно произнесла Элизабет. — А перстень?

— Перстень остался в сундуке, потому как он есть ключ к замку. Вставив алмаз в днище, мы вернули сундук в первоначальное состояние. Тот за счёт собственного веса заставил бриллиант надавить на запирающее устройство, замок сработал, что предоставляет возможность открыть сундук. Захотите запереть, вынем перстень, механизм сработает в обратном направлении. Могу продемонстрировать.

— Нет, спасибо, — поспешила остановить Илью француженка.

Насколько высоко было волнение, можно было судить по рукам Элизабет. Дрожа мелкой дрожью, те, коснувшись сундука, оказались не в состоянии продолжать какие-либо действия. Страх, исходящий от разума, не позволял сделать то, к чему француженка шла на протяжении всей сознательной жизни.

Видя это, Илья обнял француженку за плечи.

— Пришло время радоваться, а вы трясётесь.

— Трясусь, потому что страшно.

— Хотите, я открою?

— Пожалуй, это лучшее из всего, что я могла бы желать.

Богданов, подняв крышку, сделал шаг в сторону, дабы дать француженке возможность ощутить дыхание прошлого.

Первое, что предстало пред взором Элизабет, была расшитая золотом бархатная накидка, поверх которой лежал белоснежный, похожий на крыло голубя конверт.

Взяв конверт, француженка неторопливым движением вынула сложенный вчетверо лист бумаги.

Пробежав глазами, начала читать вслух. Я, Соколов Андрей, обращаюсь к потомкам фамилии нашей, живущим в 21 столетии. Ответственность перед доверенной мне тайной, пронеся которую через века, каждый из ранее живущих хранил, как часть себя, заставляет в силу определённых временем обстоятельств не делать того, что я должен был сделать, согласно переданного мне отцом завещания.

Россия изнурена недугом политических распрей, что рано или поздно скажется на судьбах гражданах, а значит и на здоровье отчизны в целом. По одной только этой причине я принял решение, перешагнув барьер времени, завещать реликвии тем, кто будет жить в будущем.

Каким оно будет это будущее, знать может только Господь!

Мне же остаётся надеяться на то, что род Соколовых будет существовать столько, сколько суждено жить отчизне нашей, а вместе с ней и тем, кому на роду написано именовать себя Русичами.

Через мгновение пред взором вашим откроется то, что собиралось на протяжении столетий, что, конечно же, не может не заставить меня ещё раз напомнить об условии завещания.

Половина хранившихся в сундуке золотых монет должна быть передана городу Петербургу на реставрацию построенного мною особняка, если тот к тому времени будет существовать.

Оставшуюся часть надлежит разделить между хранителями тайника и церковью, на которую возлагается обязанность молиться за упокой душ родителей наших, а также тех, кто был причастен к роду Соколовых.

Что касается драгоценностей, картин, а также икон «Иоанна Крестителя» и «Господа Вседержителя», за вами оставляется право распорядиться так, как подскажут честь и совесть. При этом обязаны помнить, что хранившееся в тайнике преумножалось веками, чтобы живущие в будущем, могли гордиться теми, кто стоял у истока рода Соколовых, а значит и всей фамилии в целом. Для этого вы должны один раз в году совершить молебен перед образом «Николая Чудотворца», ибо икона эта была получена из рук Фёдора Алексеевича Головина, генерал — фельдмаршала, первого кавалера ордена Андрея Первозванного. Ему её передал самодержец государства Российского, Пётр Великий, которому та перешла по наследству от отца Фёдора Алексеевича.

Икона эта святая, потому должна находиться при вас. Потеряв её, вы лишите род покровителя, а значит, и будущего тоже.

Заклинаю, будьте благоразумны, не потакайте лжи. Живите мыслями о будущем, при этом помните, душа человека тоскует о прожитом, сердце живёт настоящим, а в это время разум мечтает постичь неизведанное. В этом был, есть и будет человек.

Да поможет вам Бог!

Отложив письмо в сторону, Элизабет, задержав дыхание, взялась за край накидки и, закрыв глаза, плавным движением отвела руку в сторону.

Ткань, на вид казавшаяся неимоверно тяжёлой, вспорхнув, опустилась на край крышки сундука. И было в этом нечто символичное. Приоткрыв завесу прошлого, накидка готова была продолжить выполнять возложенную на её роль, но уже в будущем.

За окном брезжил рассвет. До того, как коснуться горизонта, солнце в течение нескольких минут ухитрилось пролить на землю столько света, что хватило даже небу, отчего могло показаться, что где — то далеко — далеко, возможно, на краю земли Боги развели костёр. Чем выше поднималось солнце, тем сильнее становился огонь. Возможно, Богам стало скучно, и они решили позвать зверей и птиц, всех, кто мог говорить, кроме человека. Не потому, что там, где привыкли отдыхать Боги, было мало места или не хватало огня. Виной тому были сами люди. Не уважая братьев своих меньших, те, сами того не замечая, превратились в изгоев.

Боги слушали зверей и удивлялись, зачем людям понадобилось вырубать леса, опустошать реки, выкачивать из земли плоть?

Звери говорили и говорили о том, насколько жесток человек, как много в нём зла и что рано или поздно Всевышний должен наказать людей за то, что, нарушив главную заповедь жизни, те начали убивать друг друга.

И Боги поняли, причина бед человека в самом человеке. Тщеславие, страсть быть превыше других, они привели к потребности иметь больше, чем надо. Как итог появилась зависть, зло захватило людей настолько, что те перестали принадлежать самим себе.

Обо всём этом думал, стоя у окна, Алексей Дмитриевич.

Легенда, когда-то придуманная эвенками о том, как Боги, посетив землю, были крайне озабочены тем, что стало с созданной ими планетой и как распорядился домом своим человек, вернула его к мысли о Гришине, Лемье и Ленковском.

«Сволочи, они и есть сволочи», — подумал Ростовцев, глядя на то, как резвятся за горизонтом лучи восходящего солнца.

Но уже в следующее мгновение, забыв, что в кабинете он не один, произнёс: — И вечный бой, покой нам только снится.

— Вы это к чему, Алексей Дмитриевич? — спросила стоявшая в двух шагах от Ростовцева Ольга.

— Прожит день, а кажется, целая жизнь.

— Так говорите, будто жалеете, что всё столь удачно завершилось.

— Жалею? — смех Ростовцева заставил вздрогнуть стоявший по правую руку цветок. — Я, голубушка, как и все здесь присутствующие, нахожусь в состоянии некоторой тоски. И знаете почему?

— Почему?

— Потому, что прочитанная книга закрылась. Вместе с ней исчезла одержимость, поддерживаемая желанием сделать сказку вечной. Ещё минута, и одноликость бытия вступит в свои права. В этом и есть обуявшая меня тоска.

В остальном жизнь прекрасна. Таинство времени захватывает дух, это означает, что человеку следует делать выбор. Направо пойдёшь — коня потеряешь, налево — потеряешь себя, пойдёшь прямо — жизнь проживёшь в покое и радости. Вот вы какой бы выбрали путь?

Не ожидая, что вопрос будет адресован ей, Ольга растеряно повела плечами.

— То-то и оно!

Развернувшись лицом к окну, Ростовцев, протяжным вдохом втянув в себя очередную порцию воздуха, смачно чмокнул, словно пробовал тот на вкус и, прикрыв оконные створки, развёл руки в стороны.

— Быть или не быть? Вот в чём вопрос. Мы отвечаем — быть, подводя итог наших с вами приключений!

— Чего его подводить? — взяв на себя право выразить мнение присутствующих, произнёс Виктор. — Он здесь, на диване, на столе и даже на полу.

Пройдясь взглядом по картинам, а также разложенным в центре стола иконам, Рученков, взяв с кресла первый попавшийся на глаза футляр, скорее из любопытства, чем из иных побуждений, нажал на кнопку запирающего устройства.

Вспыхнувшему в глазах людей восторгу было суждено стать апофеозом всего, что было пережито за долгие ночи размышлений над тем, что несколько часов назад казалось несбыточной мечтой. Сказка на глазах превращалась в реальность, подтверждением чему стал в виде извивающейся змеи золотой браслет. Россыпь по спине алмазов, украшенная белым золотом чешуя и вставленные вместо глаз два кроваво — красных рубина делали рептилию похожую на символ зла. Казалось, ещё мгновение и змея вцепится в ладонь Рученкова всеми своими многочисленными зубами.

Виктор словно почувствовал спрятавшуюся в браслете энергетику, сунул тот в футляр.

— Змея должна жить в клетке.

— Верно, — поддержал Рученкова Алексей Дмитриевич. — Держать страх на привязи не так просто, как кажется, посему остаётся благодарить судьбу за то, что та перевела всех здесь присутствующих из разряда, привитых в разряд избранных. И поверьте мне на слово, ради этого стоит жить. Не просто жить, а ощущать себя человеком. Имеется в виду человеком с открытой душой и большим сердцем.

Слушая Ростовцева, Илья мог ожидать чего угодно, но только не того, что тот начнёт говорить о «привитых» и «избранных».

Отсюда и реакция.

«Откуда Алексею Дмитриевичу известно о том, о чём говорил отец с сыном за несколько часов до его кончины? И почему тот вспомнил об этом сейчас, когда, казалось бы, всё на сто раз сказано — пересказано? Что это стечение обстоятельств или намёк на то, что все мы связаны одной невидимой нитью?»

Поборов выброс лавы волнений, Илья предпочёл не задавать Ростовцеву вопросов, связанные ни с тайником, ни с архивом, ни с тем всеобщим ликованием, что начало сотрясать сердца тех, кто находился в кабинете. Предчувствие праздника ощущалось во всём: в сверкании глаз, в безудержности смеха, в поздравлениях друг друга, и в особенности тех многочисленных объятий и поцелуев, что захлестнули Веру Ивановну, Ольгу и Лизу.

— Это дело надо обмыть! — воскликнул Виктор. — Вера Ивановна, в этом доме найдётся хоть одна бутылка шампанского? Душа праздника требует, а душу обижать — грех.

— Конечно, — спохватилась Вера Ивановна. — Как я могла забыть!

Поднявшись, хозяйка дома жестом дала понять Илье, чтобы тот шёл за ней.

Подойдя к шкафу, она, распахнув обе створки, указала на стоявший в углу ящик с шампанским.

— Отец припас для такого случая. И ещё он хотел, чтобы Алексей Дмитриевич выкурил сигару, настоящую гаванскую, ту самую что, когда — то подарил ему Александр Иванович.

Голос Веры Ивановны дрогнул. и все подумали, что последуют слёзы, придётся утешать, выражать сочувствие.

Каково же было изумление, когда измученная горем женщина вдруг воскликнула: «Ну что, же вы стоите? Столько лет ждать праздника и вдруг затихли.»

Хохот был сравним с взорвавшейся петардой. Не было только взметнувшихся под потолок огней и возгласов ликования, всё остальное, вплоть до поцелуев и объятий, воспринималось, как неотъемлемая часть всеобщего торжества. И никто с этим ничего поделать не мог, потому что исходило торжество не от ума, не от сердца и даже не от души, ликовал человек, совокупив радость победы с тем, что жило в нём до сих пор.

И только когда Алексей Дмитриевич произнёс: «Господа!»

Всё вдруг стихло так же неожиданно, как и началось.

— Позвольте мне на правах старшего по званию произнести тост. Предлагаю поднять бокалы за то, что всё в этой жизни имеет цену. Цена ожиданий, надежд, разочарований. Любовь, потери её тому не исключение. Единственное, что не вправе требовать определения цены, это утрата близких. Ничто несравнимо с тем, что переживаем мы, живые, когда уходят те, кто составлял часть наших с вами жизней. Поэтому предлагаю выпить за тех, кто шёл к дню этому сквозь века, годы, дни. За Андрея Салтыкова, Фёдора Карпова, Матвея Соколова, за прадеда Элизабет, за её деда, отца и, конечно же, за Николая Богданова, сумевшего сделать то, что обещал сделать саму себе и сделал, но уже с нашей с вами помощью. Ура!!! Да храни вас господь!

Глава 21

Французская мелодия

Звуки французской мелодии, разбудив дремавшую по углам тишину, заставили профессора, отложив газету, глянуть в сторону приёмника.

— Надо же, — произнёс Владимир Николаевич при этом, пытаясь уловить характер захватившей его песни.

— Что? — не поняла Екатерина Алексеевна.

— Я говорю, в тот день, когда дом наш посетила Элизабет, по радио передавали ту же мелодию, что звучит сейчас. Тогда она настолько органично вписывалась в наше с тобой настроение, что я подумал, как всё-таки здорово, когда есть такие вещи, как музыка, стихи и проза.

Сняв очки, Екатерина Алексеевна внимательно посмотрела на мужа.

— С чего ты вдруг опять поднял тему, которую обсуждали не раз и не два? После того, как вышла статья о том, что найдены вещи, представляющие собой ценность мирового значения, мы только и говорим, как здорово, что история с реликвиями Соколовых закончилась именно так.

— Хочу услышать рассказ о том, как всё происходило на самом деле в деталях.

— В деталях?

— Да. Всё, что касается Соколова.

— Например?

— Например, как повёл себя Александр Иванович после того, как ты поняла, зачем он прилетел в Ленинград?

— Так же, как Элизабет, объяснив цель визита, предложил обследовать камин.

— Он что знал, где находится тайник!?

— Не только знал. У него была схема открывающего устройства. Если Элизабет до всего приходилось доходить самой, то Александру Ивановичу не пришлось тратить времени на поиски необходимых плиток.

— Но откуда?

— Не знаю. Может, отец рассказал, может, перешло от деда. Так или иначе тайник был вскрыт, и Соколов, проникнув внутрь, пробыл там около восьми минут.

— А где всё это время была ты?

— Возле камина. Прибывая в состоянии полнейшей отрешенности, восемь минут простояла возле входа.

— Что было потом?

— Потом Александр Иванович предложил совершить экскурсию внутрь тайника, предварительно сообщив, что экспонаты надёжно упакованы. Я отказалась.

— Отказалась?! Столько лет жить бок о бок с тайником и не взглянуть, как тот устроен?! Ты меня удивляешь.

— На что взглянуть, на покрытое пылью пространство? Другое дело картины, иконы!!! Но те были упакованы в ящики, а значит, смотреть было не на что. К тому же, я шагу не могла ступить, не то, чтобы войти внутрь.

— Что так было страшно?

— Не то слово. Одно только появление Соколова чего стоило. Потом, история с завещанием…Не помню, как пережила. Когда Александр Иванович спросил, хочу ли я войти в камин, я подумала, что скорее бы всё закончилось. Так хотелось остаться одной, обдумать всё, взвесить.

— Представляю.

— Что?

— Твоё состояние.

— Состояние?! Да я места себе не находила. Час прошёл после того, как Соколов покинул дом наш, я же все никак не могла прийти в себя. При одной только мысли, что ценности на миллионы долларов находятся внутри камина, начинала бить такая дрожь!

— Соколов уехал, ничего не забрав?

— Мало того, как мне кажется, тайник пополнился ещё одним экспонатом. Когда Александр Иванович входил в квартиру, при нём был портфель, добротный такой с большими медными застёжками, когда покидал, портфеля в руках не было.

— Что находилось в портфеле, ты не знаешь?

— Откуда? Спрашивать было неудобно, да и зачем?

Представив, как Соколов обследует камин, как открывает проход в тайник, как входит с портфелем, а выходит без него, Владимира Николаевича подмывало спросить, куда и когда было вывезено содержимое тайника.

— Александр Иванович объявился через неделю, — прочитав мысли мужа, произнесла Екатерина Алексеевна, при этом глянула так, словно испытывала на прочность духа. — Позвонив, сообщил, что приедет завтра, в одиннадцать часов с товарищем. Помню, ночь не спала, представляла, как будут выносить из камина ящики, как раскладывать реликвии. В одиннадцать к подъезду подъехала машина. В одиннадцать десять в дверь постучали. Я открыла. Соколов вошёл первым, держа в руках два огромных, похожие на ящики чемодана. Тот, кто сопровождал, вошёл следом, в каждой руке держа по сумке. Александр Иванович представил гостя. Спросив разрешения, и тот, и другой прошли в гостиную.

— Как звали, не помнишь?

— Как тебя, только наоборот, Николай Владимирович. Фамилию Соколов не называл. Я ушла на кухню готовить чай. Процесс изъятия реликвий из тайника происходил без меня. Полчаса понадобилось на то, чтобы упаковать содержимое в чемоданы. После чего, я предложила гостям чая. Те, сославшись на отсутствие времени, извинились и ушли.

— Ушли, ни сказав ни спасибо, ни до свидания?

— Почему не сказав? Слов благодарности было столько, что уши устали слушать. Вечером Александр Иванович приехал с букетом роз, шампанским и всякими там заграничными деликатесами. Я накрыла на стол, мы выпили. Александр Иванович поведал историю своей жизни, рассказал про отца, про деда, про то, как познакомился с женой, и какая у них растёт прекрасная дочь. Поначалу мне казалось, что сидящий передо мной человек счастлив, однако, чем дальше уходил в своём рассказе Соколов, тем больше убеждалась в том, что первые впечатления, как всегда, обманчивы. Выдавал потухший взгляд, отсутствие искромётности в мыслях.

— Причину выяснить не пыталась?

— Сначала не решалась, потом необходимость отпала сама собой. Предвидя вопрос, Александр Иванович произнёс: «Не даёт покоя, как отнесётся к завещанию Лиза. Если с пониманием, должна будет посетить ваш дом».

Я естественно не могла не спросить: «Как же так, дочь придёт, а тайник пуст?» На что Александр Иванович, улыбнувшись, ответил: «Ничего страшного. Кто ищет, тот найдёт. Вас же прошу помочь, направить мысли дочери в нужное русло. Что я и сделала, когда поиски необходимых плиток зашли в тупик».

— Я помню. Непонятно, зачем Соколову понадобилось устраивать весь этот маскарад?

— Мне тоже было непонятно, на что Соколов ответил, что каждый должен пройти свой путь сам.

— Свой путь.

Задумавшись, Владимир Николаевич, подойдя к камину, провёл по центральной его части рукой.

— Знаешь, а в этом что-то есть. Каждый из Соколовых прошёл свой путь. Элизабет должна была пройти тоже.

Какое-то время сидели молча.

Профессор думал о Соколове, о том, какую судьбу прадед уготовил правнучке.

Екатерина Алексеевна о том, насколько прочно связала их история с тайником.

— О чём думаешь, Катерина?

Возвращая мысли жены в реальность, Владимир Николаевич преследовал цель возобновить разговор о Соколове.

— О том же, о чём и ты.

— А о чём думаю я?

— Зачем Соколову понадобилось хранить визит к нам в тайне до появления Элизабет?

— Боялся, что под видом Элизабет за реликвиями придёт кто-то другой.

— Да. Но для того, чтобы объявить себя наследником рода Соколовых, следовало, как минимум, знать о завещании, о том, что тайник находится в камине, а не в каком — нибудь другом месте.

— Так-то оно так, но …

— Но?

Произнеся, Владимир Николаевич впился взглядом в глаза супруги.

— Договаривай.

Катерина Алексеевна замешкалась.

— Не знаю, как сказать.

— Говори, как есть.

— Посетившая наш француженка не есть Элизабет.

— Что?

— Я сама в растерянности.

Вынув из-под скатерти фотографию, Екатерина Алексеевна протянула ту мужу.

— Что это?

— Фото.

— Вижу, что это фото. Что за девушка изображена на снимке?

— Элизабет Лемье.

— Элизабет?

Впившись глазами в снимок, профессор попытался сопоставить живущий в нём образ с тем, что был изображён на фотографии. Однако в силу того, что информации не было никакой, после непродолжительной паузы вынужден был задать вопрос, ответ на который у Екатерины Алексеевны был заготовлен заранее.

— Что всё это значит?

— То, что ты держишь в руках фотографию Лизы Соколовой, которая должна была полгода назад посетить наш дом. Но почему — то не посетила.

— В таком случае кто та девушка?

— Не знаю.

— Не знаю? — глянув на снимок ещё раз, Владимир Николаевич хотел было вернуть жене, но в последний момент, раздумав, произнёс: «Чертовщина какая-то. Сначала отец. Теперь дочь. Откуда тебе известно, что изображённая на снимке особа есть настоящая Элизабет?»

— Из газет.

Развернув лежащую перед ним газету, Владимир Николаевич принялся изучать изображённую на снимках француженку.

— Действительно, непохожа.

— А я что говорю. Приходила одна, в то время когда прийти должна была другая.

Откладывая газету в сторону, профессор задумался.

— М, мда… Рассуждая с позиции сути, история продолжает удивлять. Что касается позиции дела, то здесь всё в порядке, условия завещания выполнены. Остальное второстепенно.

— Что значит второстепенно?

— А то и значит, что реликвии фамилии Соколовых нашли своего владельца.

— И что из этого следует?

— Вопрос относительно настоящей Элизабет перестаёт создавать ощущение неопределённости. Нет, жизненный интерес, конечно, остаётся. Мне, к примеру, хотелось бы знать, кому и зачем понадобилось устраивать канитель по поводу визита в дом наш людей, не имеющих отношения ни к тайнику, ни к завещанию прадеда Элизабет.

— А ты не догадываешься?

— Завладеть содержимым тайника?!

При одной мысли, что они могли быть втянутыми в историю похищения реликвий, у Екатерины Алексеевны внутри похолодело.

— Получается, не вывези Соколов тайник, мы могли оказаться на скамье подсудимых?

Уловив в глазах жены страх, Владимир Николаевич не мог упустить шанса разыграть, тем более что не надо было ничего делать, женское воображение всё сделало за него.

— Не просто на скамье подсудимых, а получить срок, восемь лет тебе, два года мне.

— Почему мне восемь, а тебе два? — возмутилась Екатерина Алексеевна.

— Потому что квартира записана на твоё имя. Что касается меня, я мог и не знать о существовании тайника.

Удерживать дальше разгорающийся огонёк страстей у Владимира Николаевича не было ни сил, ни желания. Как только на смену страху в глазах жены пришла ярость, профессор, не выдержав, расхохотался.

— Дурак, — поняв, что её разыграли, проговорила Екатерина Алексеевна. — Выживший из ума дурак, несмотря на то что учёный.

— Извини, — не в состоянии сдерживать улыбку проговорил Владимир Николаевич. — Если серьёзно, всё, о чём мы говорили раньше и продолжаем говорить до сих пор, это вчерашний день. Элизабет обрела прежнее имя, став Елизаветой Соколовой, выполнила главное условие завещания. Так что, уважаемая Екатерина Алексеевна, спектакль под названием «Тайна семьи Соколовых» подошёл к концу. Осталось объявить состав участников и можно закрывать занавес.

— Состав участников говоришь? — будучи несогласная с выводами мужа, повторила Екатерина Алексеевна. — А как насчёт той, кто выдавал себя за Элизабет, и её друга?

— Хочешь продолжить игру в Шерлока Холмса? Если да, то я…

Закончить фразу не дал звонок в дверь, заставивший профессора прислушаться.

— Мне показалось или в дверь позвонили?

— Не показалось, — прибывая в не меньшем недоумении, проговорила Екатерина Алексеевна.

Звонок повторился.

— Как думаешь, кто бы это мог быть?

— Что не соседи, это точно. Вчера уехали на дачу.

Звонок прозвенел в третий раз.

Поднявшись, Екатерина Алексеевна отложила вязание.

— Если к тебе, почему без звонка?

— А если к тебе?

— Я никого не жду.

— Я тоже.

Оставшись один, Владимир Николаевич, пройдя к окну, занял позицию выжидания, не забыв сложить руки на груди так, будто готовил себя к встрече с чем-то невероятно важным. С кем именно не имело значения. Главным являлось то, что суть уверенности состояла в самой уверенности — ещё минута и произойдёт нечто, что изменит жизнь настолько, насколько та позволит изменить себя. Не потому, что избранникам её не нравилось жить в напряжении, куда больше нервировала неопределенность. Нет фактов — нет логики. Нет логики — нет рассуждений. Нет рассуждений — нет идей. И так по кругу, пока не наступит желание забыть всё: восторг, ожидания, разочарования- всё, отчего должна была начать кричать душа.

Отчего та кричала и чего требовала, ответить не мог ни сам глава семейства, ни его вторая половина. Оставалось ждать, надеясь, что жизнь сама расставит всё по своим местам.

«Сдаётся мне, час настал», — подумал Владимир Николаевич.

Стоя лицом к двери, он был уверен, через минуту войдёт жена и скажет: «К нам гости.» На что я отвечу: «Спроси, откуда они, из прошлого или из настоящего?»

Дверь распахнулась.

Первой в комнату вошла Екатерина Алексеевна.

— К нам гости.

Сделав шаг в сторону, тем самым освободив проход, она как бы предоставляла супругу возможность лично познакомиться с теми, о ком тот знал всё, в то же время не знал ничего.

Две Элизабет, настоящая, с которой Владимир Николаевич познакомился полчаса назад по фотографии, и та, которой он заочно дал имя «самозванка», не переступая порог, замерли в ожидании.

Владимиру Николаевичу следовало что-то произнести.

И он произнёс, вернее спросил: «Откуда вы, из прошлого или из настоящего»?

— Из будущего, — улыбнувшись, произнесла Елизавета, взяв за руку стоявшую рядом Ольгу. — Из будущего, построенного вами, Владимир Николаевич, и вами, Екатерина Алексеевна, а также всеми теми, от имени кого мы решили посетить ваш дом. Цель визита — выполнить один из пунктов завещания прадеда. А также поведать правду, ту, к которой вы как участники происшедшей со всеми нами истории имеете прямое отношение.

— Видишь, — произнёс Владимир Николаевич, глянув на жену. — А ты говорила, история не повторяется. Всё идёт по кругу, не только история, но и жизнь тоже.

Глава 22

Каждому своё

Шум поднимающихся в воздух самолётов заставлял людей, глядя на то, как многотонная махина набирает высоту, восхищаться не столько мощью лайнера, сколько величием человеческой мысли.

Не стали исключением Илья с Ольгой. Проводив взглядом самолёт, уходящий в точку, переглянулись и, как по команде, взяв в руки чашки с кофе, сделали по глотку.

— Который час? — спросила она.

— Четверть восьмого, — ответил он. — Через полчаса объявят посадку, через полтора будем в воздухе, что даст нам возможность созерцать красоту земли с высоты птичьего полёта.

Отразившаяся в глазах задумчивость придала взгляду Ольги печаль.

— Ещё через три, — решил не останавливаться в рассуждениях Илья, — будем вдыхать прохладу морского воздуха. Весной жизнь в Ялте более чем размеренная, я бы даже сказал умиротворённая. Кстати, до того, как нам встретиться, ты бывала в Крыму?

— С родителями в детстве. Когда мама была жива, мы каждый год куда-нибудь ездили то в Крым, то на Кавказ. Однажды на машине добрались аж до самой Астрахани, оттуда на теплоходе по Волге и обратно.

— Как твоему отцу при его занятости удавалось летом вырываться в отпуск?

— Не знаю. Меня тогда это мало интересовало. В семье всегда всем командовала мама.

— Что вот так каждый год ездили?

— До включения отца в группу Соколова. Мне было одиннадцать, когда отец сообщил об этом маме. То был день невозврата к жизни, к которой привыкли, которая устраивала всех.

Родители закрылись в спальне и о чём — то долго спорили.

Для мамы назначение отца было сравнимо с трагедией. И, как мне кажется, в день тот в отношениях их произошёл разлад. Не знаю, о чём говорили, но, когда вышли из спальни, на маме не было лица. Дом в один день опустел. Всё вроде бы оставалось на прежних местах, собирались по вечерам за ужином, ходили в театр, в кино, но что-то было потеряно, и как потом выяснилось, навсегда. Через четыре месяца стало известно, что мама неизлечимо больна, а ещё через два она умерла.

— Что послужило причиной?

— Рак крови.

— Что вот так сразу рак?

— Не сразу, конечно. Хотя тогда мне казалось, что всё произошло в один день. Сначала начались разговоры, затем посещения больниц, процедуры, сдачи анализов. Потом прозвенел звонок, и всё стало ясно.

Когда маму увезли, отец пришёл ко мне в комнату, сел на кровать и заплакал. Жизнь стала серой, как осенний день, тучи, тучи, сплошные тучи, ни на минуту солнышка, и постоянно дождь. Как пережила, не помню. Полгода прошло, прежде чем начала приходить в себя.

— А отец?

— Уотца была работа. Дом, дочь были на втором плане. Бывало, сядем на кухне чай пить, он мне про работу, про всякие там свойства электричества.

— Про секретное оружие тоже отец рассказал?

— Нет. О «луче смерти» я узнала от Гришина. Произошло это два года назад. Полковник уже тогда принял решение использовать меня.

Очередной оторвавшийся от взлётной полосы самолёт отвлёк внимание обоих.

— Ты хотел в «Амбассадор» позвонить, — после непродолжительной паузы напомнила Ольга.

— Звонил. Заказал номер с видом на море.

— Как отреагировал администратор?

— Поначалу обрадовался. Потом, подумав, спросил, один буду или с кем-то? Я сказал, что с женщиной.

— А он?

— Он?! — улыбка осветила лицо Ильи. — Помолчал, потом горестно так: «Будем ждать».

— Ещё бы. Такого Мачо потерять.

Голос диктора объявил о посадке на рейс «Москва — Симферополь».

Ленковская, глянув на Богданова, потянулась к висевшей на спинке стула сумочке.

— Пошли?

— Зачем спешить? — остановил Илья. — Пусть толпа схлынет.

Увидел лежащую рядом газету, Богданов огляделся. Человек, что читал её, покинул кафе, значит, можно было позаимствовать без всякого на то угрызения совести.

На центральной странице красовалась фотография Элизабет в окружении одетых в церковные одежды людей, среди которых был патриарх всея Руси.

— Ого! — воскликнул Илья, обратившись к тексту: «Подданная Франции, в прошлом гражданка России Елизавета Соколова передала церкви две утерянные во времена становления СССР иконы «Господа Вседержителя» и «Иоанна Крестителя». По утверждениям специалистов, а также самой госпожи Соколовой, иконы принадлежали Ивану Грозному, а значит, написаны были задолго до восхождения того на престол. На вопрос, откуда у подданной Франции столь ценные иконы, госпожа Соколова ответила, что они достались ей по наследству от прадеда, некогда одного из самых успешных промышленников дореволюционной России.

Напоминаем, что ранее госпожа Соколова уже совершила дар, передав мэру города Петербурга сто восемьдесят золотых червонцев, отчеканенных в разные столетия, которые пойдут на реставрацию построенного прадедом особняка по улице Гороховой».

Отложив в сторону газету, Илья поднял глаза на Ольгу.

— Элизабет в России, встречается с патриархом, даёт интервью. Почему я об этом узнаю из средств массовой информации?

— Была в России. Передала иконы, улетела во Францию. Встреча с представителями церкви совпала с судебным разбирательством в Париже, поэтому Элизабет было не до нас.

— Улетела, не повстречавшись с тобой?

— Я же говорю, ей было не до меня. Рассказав матери про отца, про Гришина, про сговор того с Лемье, Элизабет предположить не могла, что реакция матери будет столь категоричной. В течение двух часов обе покинули дом Лемье. Как мне рассказывала по телефону Элизабет, у них с матерью состоялся разговор, в процессе которого та призналась, что всегда любила и будет любить только отца Лизы. Ещё Элизабет сказала, что у них с Кузнецовым что-то получается.

— С Дмитрием?

— Да. По возвращении из Петербурга у Лизы с Кузнецовым состоялась встреча. Кто был инициатором, история умалчивает, единственное, что известно, вечер провели в ресторане. Через день Элизабет улетела в Париж, через неделю туда же вылетел Дмитрий. Кстати, при встрече с патриархом Кириллом Кузнецов тоже сопровождал Лизу. В заявительном обращении значился как телохранитель.

— Я так понимаю, что в Петербург на встречу с мэром они тоже летали вместе?

— Да. Там после церемонии передачи денег Лиза и Дмитрий посетили квартиру Исаевых.

— Надо же двухнедельного общения хватило для того, чтобы почувствовать симпатии?

— Иногда людям хватает взгляда, чтобы прожить жизнь вместе.

— Не знаю, не знаю….

— Я знаю, — вертя в руках чашку, Ольга, заглянув внутрь, провела пальцем по ободку. — Дмитрий- проверенный войной офицер. За таким как за каменной стеной. Пусть не столь интеллигентен, как Лиза, без должного образования, но разве это главное. Главное, чтобы люди чувствовали, как в отношениях между ними зарождается любовь, остальное приложится, приживётся.

— Так говоришь, будто лично общалась.

— Лиза рассказывала про то, как всё складывалось, как приезд Кузнецова в Париж совпал с выяснениями отношений между матерью Лизы и Лемье. Когда тот попытался силой заставить жену остаться, Дмитрий с разрешения Элизабет усмирил разбушевавшегося миллионера, заодно и прибежавших на шум охранников. Лемье хотел было вызвать полицию, но, вспомнив, что семейные разборки могут подпортить репутацию, вынужден был отказаться от идеи отправить за решётку неизвестного русского, которого Элизабет почему — то представила в качестве жениха.

— Тем не менее в суд Лемье подал.

— Да. Но не из-за Дмитрия. В своё время француз имел неосторожность переоформить на мать Элизабет два десятка магазинов, замок в предместье Парижа, дом в Монако. Та, узнав, что бывший супруг причастен к заговору против Соколова, отказалась подписать бумаги по возврату имущества. Лемье попытался решить проблему с помощью адвокатов, но и здесь беднягу поджидало разочарование. Ознакомившись с документами, адвокаты, дабы не нанести урон собственному авторитету, отказались браться за дело, от которого за версту веяло провалом. Другие же, не гарантируя ничего, запросили такие гонорары, что Фредерик вынужден был отказаться сам. Шансов вернуть что — либо у Лемье практически никаких. Через пару месяцев вычеркнут из списка влиятельных людей Франции, там глядишь и из бизнеса тоже. Кому нужен миллионер с репутацией человека, действия которого привели к гибели известного на весь мир учёного?

— И как на всё это отреагировала Элизабет?

— Смеётся. Судя по тому, как ведут себя нанятые матерью юристы, скоро Лиза станет одной из богатейших невест Европы.

— Да… — покачав головой, многозначительно проговорил Богданов. — Что ни новость, то потеха. Кто не имел — обрёл, кто хотел — потерял. Представляю состояние Лемье.

— А Кузнецов?!

— Что Кузнецов?

— Не имея ничего, может стать мужем миллионерши.

— Дмитрий? Никогда. Закалка не та. К тому же неизвестно, кому больше повезло, Дмитрию или Элизабет.

— А нам?

— Что нам?

— Из нас кому больше повезло, тебе или мне?

— Обоим. Нельзя разделить то, что не делится на малое и многое, а значит, нет, между нами, разницы. Обретя друг друга, обретаем самих себя.

Голос диктора напомнил о том, что продолжается посадка на рейс «Москва — Симферополь» и что вылетающих просят пройти к стойке под № 28.

Илья встал.

— Ну что пошли?

— Подожди, — остановила Ольга. — Почему не спрашиваешь о «луче смерти»?

Не ожидая, что та заговорит об архиве, Богданов замер.

— Есть о чём поговорить?

— Есть.

Дождавшись, когда Илья сядет, Ольга, сделав заговорщицкое лицо, произнесла:

— Перед тем, как вылететь в Париж, Лиза сообщила, что приняла решение по поводу архива.

— Передать государству?

По тому, как выдохнула Ольга, стало ясно, что Богданов попал в точку.

— Ты знал?

— Ростовцев рассказал. Я позвонил спросить, чем закончилась история с Гришиным и закончилось ли та вообще. Алексей Дмитриевич выдал, что госпожа Соколова решила передать архив государству.

— Почему не рассказал мне?

— Ждал, когда соизволишь поведать про Дмитрия и Лизу.

— Ты знал про Лизу с Кузнецовым и молчал!!!

Глаза Ольги стали похожими на глаза китаянки, сузившись до неузнаваемости, они извергали удивление и возмущение одновременно. Дыхание замерло, тело напряглось.

— Тихо, тихо, — приглушив голос, Богданов обнял Ольгу за плечи. — Ты тоже не сразу открылась.

— Ждала удобного случая.

— И я ждал.

Голос диктора по поводу посадки на рейс «Москва — Симферополь» прозвучал угрожающе.

— Всё! Бежим.

Подхватив Ольгу под руку, Илья устремился к выходу, мысленно благодаря дикторшу за то, что та, сама того не ведая, помогла избежать разборки.

Так Богданову казалось на тот момент.

Но он ошибался.

Стоило самолёту подняться в воздух, как Ленковская, не дожидаясь, когда машина наберёт высоту, повернувшись лицом к Илье, произнесла фразу, от которой Илья потерял не только покой, но и уверенность в том, что ему известно всё.

— Мне придётся ответить тем же.

— Ты о чём? — проговорил в ответ Илья.

— О том, что есть ещё одно решение Элизабет, о котором не можешь знать ни ты, ни Алексей Дмитриевич.

— Интересно, интересно, — напыжился Илья. — Что такого могла сообщить Лиза, о чём не знает Ростовцев?

— А вот и не скажу. Ты молчал, и я буду молчать. Хочешь, позвони Лизе сам.

Илья задумался.

«На первый взгляд вроде бы знал всё, даже то, что не могла знать Ольга, а именно, о передаче дела Гришина в трибунал без информирования средств массовой информации. В то же время в деле, связанным с реликвиями Соколовых, оставалось нимало чёрных дыр. Взять, к примеру, картины? Как распорядилась Элизабет по поводу шедевров мирового значения, ювелирных изделий Фаберже, не говоря уже об орденах времён Петра первого?»

— Мне кажется, я знаю, — ухватившись за мысль, касающуюся реликвий, произнёс Богданов. — Перешедшие к Элизабет по наследству произведения искусства будут проданы с аукциона?

— Чушь, — возмутилась Ольга. — Лиза думать не думала что-либо продавать. Картины, украшения, а также пасхальные яйца будут переданы в Русский музей на хранение до момента, когда кто-то из Соколовых, кто будет жить после неё, не решит найти им другое применение.

— Всё в музей?

Не веря ушам своим, Богданов не смог сдержать удивления.

— Кроме двух пар серёжек и одного пасхального яйца. Какое именно? Лиза пока не решила. Но я думаю это будет «Курица, вынимающая из корзины сапфировое яйцо».

— Всё?

— Нет. Есть кое-что, о чём ты должен догадаться сам. Не сможешь догадаться, придётся признать поражение.

— Признаю, когда расскажешь.

— Точно признаешь?

— Точно.

— Тогда я вправе потребовать шампанского. Победа должна быть отпразднована. Не закажешь, не скажу разгадку.

Дождавшись, когда бортпроводница принесёт наполненные шампанским бокалы, Илья, взяв в руку один, протянул другой Ольге.

— За что пьём?

— За будущее.

— Чьё?

— За наше с тобой. За Лизы с Кузнецовым. За Рученковых. За твою маму. За отца твоего, память о ком всегда будет жить в наших сердцах. За моего отца. Какой бы ни был, но он мой отец. За Соколовых. За то, чтобы ты и я смогли продолжить род Богдановых. Чтобы через много — много лет, может быть, через тысячу кто-нибудь из правнуков так же, как мы сейчас, сидя в межпланетном корабле, поднимет бокал за тех, кто, живя в двадцать первом веке, положил начало роду Богдановых.

— Быть, по-твоему, — сделав глоток, Илья поставил бокал на откидной столик, — Теперь, как и обещала, ты должна рассказать про загадку Элизабет.

— Их две, — не моргнув глазом, произнесла Ольга. — С какой прикажешь начать?

— С главной.

— Одна главней другой.

— Тогда с любой.

— Отлично, — сделав глоток, Ольга улыбнулась так, как могла улыбаться только она, с одной стороны иронически, с другой с восхищением. — Элизабет передала архив государству не весь.

— Что значит не весь?

— Без дневников. Будучи специалистом, Лизе не составило труда разобраться, в чём кроется секрет «луча смерти». Поняв, что без тетрадей подобраться к изобретению будет сложно, решила поступить так, как в итоге и поступила.

— И что её к этому подтолкнуло?

— Одна из записей отца, которую Элизабет нашла в дневнике, и которая выглядела как дополнение к размышлениям деда.

Могу ошибиться в правильности построения фраз, но по смыслу те выглядят так: «Если человечество решится на применение «луча смерти», неважно, в каком виде: в виде защиты или в виде нападения- то будет последний день существования жизни на земле. Вступив в контакт с электрическими разрядами внеземного пространства, которые время от времени возникают над нашей планетой, действия «луча смерти» могут вызвать такой резонанс, что шарик под названием Земля слетит с орбиты. Всё, что имело право на жизнь, или сгорит, или превратится в лёд».

— Ни хрена себе, — взяв в руки бокал, Илья, сделав глоток, подумав, допил до конца. — Получается, что в тетрадках кроется ключ к будущему человечества?

— Да. Если люди когда-нибудь решат прибегнуть к изобретённому Теслой оружию, человечество прекратит существование.

— В таком случае место для хранения тетрадей должно быть не просто надёжным, а очень безопасным. С этим вопросом Лиза пока не определилась. Хочет посоветоваться с нами. Для этого они с Дмитрием и Рученковыми прилетят в Ялту. Надо будет забронировать ещё два номера.

Глянув на пустой бокал, Илья попытался отыскать глазами бортпроводницу. Не найдя, потянулся к кнопке вызова.

Ольга, перехватив поднятую вверх руку, вернула ее Богданову на колени.

— Есть ещё одна новость, узнав которую, я уверена, тебе захочется выпить бутылку разом.

Вынув из сумочки синего цвета футляр, Ольга протянула Илье.

— Это тебе.

— Мне?

— Подарок от Лизы.

Открыв футляр, Богданов обомлел.

Перед взором его предстала копия перстня, найденного в иконе «Николая Чудотворца». Разница состояла только в том, что головы птиц, в отличие от перстня Соколовых, смотрели друг на друга. В остальном тот соответствовал оригиналу.

Вынув перстень, Илья поднёс к иллюминатору. Эмоции переполняли сердце. От сухости во рту хотелось облизать губы.

Глядя, с каким воодушевлением Богданов рассматривает перстень, Ольга решила не останавливаться на достигнутом.

— Изготовить перстень с секретным устройством оказалось не просто. Тем не менее такой человек нашёлся. Результат трудов в твоих руках.

Услышав про секретное устройство, пальцы Ильи потянулись к глазам птиц.

— Не так, — опередила Ольга. — Ювелир усовершенствовал механизм. Надави пальцем на головы птиц одновременно, перстень раскроется сам собой.

Последовав совету, Илья приложил большой и указательный пальцы к головам соколов. Надавил.

— Можешь открыть, — видя, насколько тот напряжён, Ольга попыталась вложить в слова максимум теплоты. — То, о чём ты подумал, внутри.

Осторожно, словно боясь, что соколы вспорхнут и улетят, Богданов отодвинул центральную часть перстня в сторону. Алмаз лежал в усыпальнице с видом полного отсутствия желания увидеть дневной свет.

— Не понял, — не веря глазам своим, прошептал Илья. — В завещании сказано: «Камень должен находиться при том, кому перешёл по наследству. В случае, если такового не окажется, надлежит спрятать так, чтобы никто не знал, где он».

— И что из того? — стараясь сохранить серьёзность взгляда, спрятала улыбку Ольга.

— Как что? Это нарушение условий завещания.

— Ничего подобного. Бриллиант, что хранился в иконе, был и будет при Лизе всегда.

— В таком случае откуда этот?

— Элизабет купила. Меньше размером, зато настоящий. Можешь поверить на слово.

Вынув бриллиант, Илья поднёс тот к иллюминатору. Преломлённые сквозь призму граней лучи рассеялись, образовав на стекле что-то вроде хоровода красок. Наблюдая за игрой света, Богданов сдвинул алмаз в сторону, хоровод поменял световую гамму.

— Спрячь, — накрыв ладонью бриллиант, произнесла Ольга, — Люди смотрят, как ты резвишься с алмазом стоимостью в полтора миллиона долларов.

— Понял, — спрятав камень в перстень, перстень в футляр, Илья вернул подарок Ольге. — Я не смогу его принять.

— Почему? — вытаращила глаза та.

— Потому что стоит полтора миллиона долларов.

— Но это не просто подарок. Перстень- знак благодарности за то, что ты помог отыскать архив. Абсурд, конечно, но такова воля судьбы, в чём твоей вины нет.

К тому же, передавая перстень, Элизабет сказала, что с этого дня смотрящие друг на друга соколы должны стать символом рода Богдановых.

— В таком случае бриллиант надо распилить на две части. Ты ведь не меньше меня вложила сил в поиски тайника, а значит, вправе претендовать на половину.

— Ты, Богданов, дурак или притворяешься? — вынуждена была перейти на змеиный тон Ольга. — Вдумайся в наказ, перстень должен положить начало новому роду. Хочешь продолжить род Богдановых с другим человеком, пили. Если со мной, перстень- символ нашей любви, что означает, хочешь ты этого или не хочешь, тебе придётся на мне жениться.

— Жениться? — придав лицу озабоченность, Богданов сжал плотнее губы, чтобы не расхохотаться. — А вот это уже становится интересным.

— Интерес появится, когда прочтёшь вот это.

Сунув руку в сумочку, Ольга вынула украшенный гербовой печатью листок.

— Ещё один сюрприз?

— Да. На этот раз от меня.

Взяв в руки листок, Илья начал читать. Чем дальше углублялся в смысл прочитанных строк, тем интереснее становилось смотреть на его лицо. Проникнувшие настороженностью глаза вспыхнули удивлением. Ещё через секунду пришло время восторгу, порыв которого оказался настолько сильным, что, вскочив с кресла, Богданов начал тыкать в кнопку вызова бортпроводниц с таким энтузиазмом, словно хотел привлечь внимание не только девушек в униформе, но и пассажиров тоже.

— Всем шампанского!

Прогремевший на весь салон возглас заставил дремавших проснуться, читавших оторваться от книг. И те, и другие вынуждены были повернуть головы в направлении двухметрового мачо, который почему- то требовал налить всем шампанского.

— Всем! И лётчикам, и проводницам, — вторил удивлению пассажиров голос Ильи. — Я хочу, чтобы все выпили за рождение сына. У меня будет сын.

Возглас восторга, а за ним и гром аплодисментов разнёсся по бизнес — классу, перекочевал в первый салон, оттуда во второй.

— Поздравляю! — ставя на столик два наполненных шампанским бокала, бортпроводница улыбнулась. — Всех интересует, какое вы дадите мальчику имя.

— Николай! — не задумываясь, произнёс Илья, не забыв при этом получить согласие Ольги в виде еле заметного кивка головой.

— В честь вашего отца? — спросила бортпроводница.

— И в честь Николы Тесла тоже.

— Простите!? — не поняла леди воздуха.

— Был такой учёный, — вынужден был пояснить Богданов. — Его ещё называли покорителем Вселенной.

— Припоминаю.

Смутившись, бортпроводница собралась было отойти в сторону, однако подумав, задала вопрос, ответа на который у Ильи не было и в помине?

— А если родится дочь?

От неожиданности Богданов замешкался.

Выручила Ольга.

— Если родится девочка, назовём Николь.

— Да, да. Николь, — глазами, полными воодушевления, глянул на будущую жену Богданов, не забыв при этом потереть перстнем о ладонь правой руки.

Центральная часть того отошла в сторону, и отразившиеся от бриллианта лучи изобразили на стекле иллюминатора такой хоровод красок, что девушка в униформе вынуждена была застыть в изумлении.

— Что это?

— Где? — сделав вид, что не понимает, о чём идёт речь, произнёс Илья.

— На стекле!

— На стекле? — вырвавшийся наружу смех не дал Богданову доиграть роль простака до конца. — Фейерверк эмоций, исполненный в честь торжества души.

— Души? — не в состоянии оторвать взгляд от игры красок на припорошённом изморозью стекле переспросила бортпроводница.

— Да. Ещё не рождённого, но уже начинающего познавать жизнь человека.

Конец…

Content

Александр Жигалин
Французская мелодия

Глава 1 Путешествие в прошлое

Глава 2 Мачо

Глава 3 Окно в Европу

Глава 4 Руча

Глава 5 Дом на Гороховой

Глава 6 Тайник

Глава 7 Властелины мира

Глава 8

Глава 9 Синдром опасности

Глава 10 Игра судьбы

Глава 11 Наедине с прошлым

Глава 12 Повезло, так повезло

Глава 13 Время собирать камни

Глава 14 Цена вопроса

Глава 15 Свет в окне

Глава 16 Росомаха

Глава 17 Двоевластие надежд

Глава 18 Капкан

Глава 19 День, длинною в жизнь

Глава 20 «Николай Чудотворец»

Глава 21 Французская мелодия

Глава 22 Каждому своё