Колин Гувер

Напоминание о нем

Посвящается Тазаре

Colleen Hoover

REMINDERS OF HIM

Copyright © 2022 by Colleen Hoover

All rights reserved

© Бялко А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2022

1

Кенна

На краю дороги из земли торчал небольшой деревянный крест с написанной на нем датой смерти.

Скотти бы такое не понравилось. Готова поспорить, крест ставила его мать.

– Можете остановиться на обочине?

Таксист притормозил и остановился. Я вышла и подошла к кресту. Покачала его в грязи из стороны в сторону, а потом вытащила.

Он что, умер вот на этом самом месте? Или еще на дороге?

Я не особо следила за деталями во время предварительного следствия. Услышав, что он прополз несколько метров от машины, я начала мычать, чтобы не слышать больше ничего из того, что говорил прокурор. А потом, чтобы избавиться от всех подробностей, если дело перейдет в суд, я признала себя виновной.

Потому что технически я и была виновна.

Может, я и не убивала его своими действиями, но своим бездействием точно убила.

Скотти, я думала, что ты умер. Но мертвые не ползают.

Держа крест, я вернулась к машине. Пристроила его рядом с собой на заднем сиденье и стала ждать, когда водитель вернется на дорогу, но он не шевелился. Я взглянула на него в зеркальце, а он пялился на меня, подняв брови.

– Как по мне, красть придорожные памятники плохо для кармы. Вы уверены, что хотите забрать его?

Отвернувшись в сторону, я соврала:

– Да. Это я тут его поставила. – Я все еще ощущала на себе взгляд таксиста, когда он выезжал на дорогу.

Моя новая квартира всего в пяти километрах отсюда, но в другую сторону от места, где я жила раньше. У меня не было машины, и я решила найти жилье поближе к центру, чтобы ходить на работу пешком. Если я вообще найду работу. С моей историей и отсутствием опыта это будет нелегко. А если слушать, что говорит водитель, у меня, может, еще и карма плохая.

Может, красть памятник Скотти и значит портить карму, но на это можно возразить, что ставить такой крест парню, который говорил, как ненавидит придорожные памятники, тоже ее не улучшает. Именно поэтому я и заставила водителя заехать сюда. Я знала, что Грейс наверняка поставит что-то на месте катастрофы, и считала, что ради Скотти должна убрать это.

– Карта или наличные? – спросил таксист.

Взглянув на счетчик, я вытащила из сумки деньги и чаевые и, когда водитель остановился, отдала ему. Потом взяла чемодан и только что украденный деревянный крест, вышла из такси и поднялась домой.

Моя новая квартира находилась не в крупном жилом комплексе. Это было отдельно стоящее здание, с одной стороны от которого была заброшенная парковка, а с другой – супермаркет. Окно внизу было забито фанерой, все вокруг замусорено пивными банками разной степени помятости. Я отшвырнула с дороги одну из них, чтобы она не застряла между колесами чемодана.

Жилье выглядело еще хуже, чем на картинке в интернете, но я чего-то такого и ожидала. Хозяйка даже не спросила моего имени, когда я позвонила с вопросом, есть ли свободные квартиры. Она сказала только:

– Они всегда есть. Приносите наличные. Я живу в первой квартире. – И повесила трубку.

Я постучалась в первую квартиру. Дверь открылась, появилась крошечная пожилая женщина. Она казалась раздраженной. В волосах у нее были бигуди, нос измазан в помаде.

– Что бы вы ни продавали, мне ничего не надо.

Я смотрела на помаду, на то, как она забилась в складки морщин.

– Я звонила вам на той неделе насчет квартиры. Вы сказали, у вас есть свободные.

На ее сморщенном лице мелькнуло припоминание. Оглядев меня сверху донизу, она хмыкнула:

– Не ожидала, что вы такая.

Я не поняла, что она имеет в виду. Она отошла от двери, и в это время я оглядела свои джинсы и майку. Она вернулась с небольшим кошельком на молнии.

– Пять пятьдесят в месяц. Плата за первый и последний – на месте.

Отсчитав деньги, я протянула их ей.

– И никакого договора?

Она рассмеялась, убирая деньги в кошелек.

– Твоя квартира – шестая. – Она указала пальцем вверх. – Это прямо надо мной, так что давай там потише. Я рано ложусь.

– А что включено в плату?

– Вода и мусор, электричество – за твой счет. Оно включено – у тебя три дня, чтобы перевести его на свое имя. Депозит электрической компании – две пятьдесят.

Черт. 250 за три дня? Я начала было сомневаться в своем решении вернуться сюда так быстро, но, когда закончился период моего временного содержания, у меня оставалось два варианта – потратить все деньги, стараясь выжить в том городе, или проехать шестьсот километров и потратить их в этом.

И я предпочла оказаться в городе, где жили все люди, связанные со Скотти.

Женщина отступила в свою квартиру.

– Добро пожаловать в «Райские апартаменты». Когда устроишься, принесу тебе котенка.

Я быстро уперлась в дверь рукой, чтобы она не закрыла ее.

– Погодите. Что? Котенка?

– Ну да, котенка. Это как кошка, только меньше.

Я отступила на шаг, как будто это могло спасти меня от того, что она говорила.

– Нет, спасибо. Я не хочу котенка.

– У меня лишние.

– Я не хочу котенка, – повторила я.

– Кто может не хотеть котенка?

– Я.

Она фыркнула, как будто услышала нечто совершенно нелепое.

– Сделаем так, – сказала она. – Я оставлю тебе электричество еще на две недели, если возьмешь котенка. – Что за чертовщина тут происходит? – Так и быть, – сказала она, восприняв мое молчание как своего рода тактику в переговорах. – Месяц. Ты берешь котенка, а я оставляю тебе электричество на целый месяц. – Она удалилась в квартиру, но оставила дверь открытой.

Я вообще не хотела котенка, но возможность сэкономить 250 долларов за электрический депозит в этом месяце стоила даже нескольких котят.

Она появилась снова с мелким черно-рыжим котенком в руках. И сунула его мне.

– Вот он. Если что надо, меня зовут Рут, но лучше, чтобы тебе ничего не понадобилось. – И снова попыталась закрыть дверь.

– Погодите. Скажите, где тут можно найти телефон-автомат?

Она хихикнула:

– Ну, где-то в 2005 году. – И закрыла дверь.

Котенок мяукнул, что прозвучало совсем не мило, а скорее напоминало крик о помощи.

– Ну да, и мне тоже, – пробормотала я.

Я побрела к лестнице со своим чемоданом и своим… котенком. Может, надо было все же подождать несколько месяцев, прежде чем возвращаться сюда. Я сумела скопить чуть больше двух тысяч, но большая часть ушла на переезд. Что, если я не смогу сразу найти работу? А теперь мне еще навязали ответственность за котенка.

Моя жизнь стала вдесятеро труднее, чем вчера.

Я поднялась в квартиру. Котенок цеплялся за мою майку. Вставив ключ в замок, я с трудом повернула его и налегла на дверь, чтобы она открылась. Когда дверь в мою новую квартиру распахнулась, я затаила дыхание, боясь, чем оттуда пахнёт.

Повернув выключатель, я огляделась, медленно выдыхая. Никаких особых запахов не чувствовалось. Это было и хорошо, и плохо.

В гостиной стоял диван и больше практически ничего. Небольшая гостиная, кухонька еще меньше, никакой столовой. Никакой спальни. Квартира без излишеств. Шкаф и крошечная ванная комната, где унитаз касался самой ванны.

Настоящая дыра. Пятидесятиметровая дыра, но для меня и она стала шагом вперед. Я прошла от житья с соседкой в десятиметровой камере ко временному содержанию с шестью соседками, а теперь у меня пятидесятиметровая квартира.

Мне двадцать шесть лет, и я впервые официально живу где-то совсем одна. Это освобождает и пугает одновременно.

Не знаю, смогу ли я через месяц все еще позволить себе такое жилье, но я собираюсь попробовать. Даже если для этого придется искать работу в каждом месте, мимо которого я буду проходить.

Собственная квартира может помочь мне, когда я стану защищать свое дело перед Ландри. Это покажет, что я теперь независима. Даже если за свою независимость мне предстоит бороться.

Котенок хотел на пол, и я отпустила его в гостиной. Он пошел по квартире, плача о том, что оставил там, внизу. Мне стало до боли жалко его, когда я смотрела, как он тычется по углам в поисках выхода. Чтобы попасть домой. К матери и братьям с сестрами.

Со своей черно-оранжевой пятнистой шкуркой он походил на шмеля или на что-то, оставшееся после Хеллоуина.

– Как же нам тебя назвать?

Я знала, что, скорее всего, ему придется провести без имени несколько дней, пока я буду думать об этом. Я очень серьезно подходила к выбору имен. Когда я в последний раз должна была кого-то назвать, я подошла к этому серьезнее, чем ко всему на свете до того. Может, это от того, что всю свою беременность я просидела в камере, где было больше нечего делать, кроме как выбирать имя для ребенка.

Я выбрала имя Диэм, потому что знала – как только меня выпустят, я вернусь и сделаю все, что в моих силах, чтобы найти ее.

И вот я здесь.

Carpe Diem.

2

Леджер

Я поставил свой грузовик на стоянке позади бара и только теперь заметил яркий лак на ногтях своей правой руки. Вот черт. Я и забыл, что вчера вечером играл в наряды с четырехлеткой.

Ну, по крайней мере бордовый цвет подходил к моей рабочей рубахе.

Когда я вылез из кабины, Роман как раз выкидывал в помойку мешок с мусором. Увидев у меня в руках подарочный пакет, он понял, что это для него, и протянул руку.

– Дай угадаю. Это кофейная кружка? – Он заглянул внутрь.

Это была кружка. Как всегда.

Он не поблагодарил. Как всегда.

Мы никогда не обсуждаем, что эти кружки символизируют трезвость, но я каждую пятницу покупаю ему еще одну. И это уже девяносто шестая кружка.

Наверное, мне пора бы перестать, потому что у него уже полно этих кружек, но я не собираюсь сдаваться. Он не пьет уже без малого сто недель, и я уже некоторое время присматриваюсь к сотой, знаменательной кружке. Это будет кружка с «Денвер Бронко». Его последней любимой командой.

Роман указал на заднюю дверь бара.

– Там пара человек донимает остальных клиентов. Может, тебе взглянуть?

Это было странно. Обычно в такое раннее время не приходится иметь дело с беспорядками. Еще и шести-то нет.

– Где они сидят?

– Возле музыкального автомата. – Он взглянул на мою руку. – Отличные ногти, парень.

– Правда? – Я вытянул руку и пошевелил пальцами. – Для четырехлетки у нее неплохо получилось.

Я открыл заднюю дверь, и на меня обрушились звуки моей любимой песни, которую орал из динамиков Ugly Kid Joe.

Только не это.

Я прошел в бар через кухню, и тут же увидел их, склонившихся над автоматом. Я тихо подошел сзади и глянул, как она снова и снова нажимает те же четыре цифры. Они хихикали, как непослушные дети. Я взглянул поверх их голов на экран. «Кошка в колыбели» была проиграна тридцать шесть раз подряд.

Я кашлянул.

– Думаете, это смешно? Заставлять меня слушать ту же песню четыре часа кряду?

Услышав мой голос, мой отец повернулся ко мне.

– Леджер! – Он обнял меня. От него пахло пивом и машинным маслом. И, кажется, лаймом? Они что, напились?

Моя мать снова повернулась к автомату.

– Мы не нарочно. Мы пытались его починить.

– Ну конечно. – Я обнял ее.

Они никогда не предупреждали, что собираются приехать. Просто появлялись, оставались на день, два или три и снова уезжали на своем трейлере.

Но то, что они пьяные – это что-то новое. Обернувшись через плечо, я увидел Романа за стойкой бара и указал на родителей.

– Это ты сделал или они уже такими пришли?

Он пожал плечами.

– И так, и этак.

– У нас годовщина, – сказала мать. – Мы празднуем.

– Я только надеюсь, вы не за рулем.

– Нет, – сказал отец. – Наша машина в мастерской, надо починить кое-что, так что нас подвезли. – И похлопал меня по щеке. – Мы хотели повидать тебя, но тебя не было больше двух часов, и мы уже уходим, потому что проголодались.

– Именно поэтому стоит предупреждать меня до того, как приедете. У меня своя жизнь.

– А ты помнишь про нашу годовщину? – спросил отец.

– Вылетело из головы. Прости.

– Я тебе говорил, – сказал он матери. – Давай, Робин, плати.

Мать полезла в карман и вручила ему десятку.

Они всегда держали пари на все. На мою личную жизнь. Какие даты я помню. На каждую футбольную игру с моим участием. Но я почти уверен, что все эти годы они просто передавали друг другу все ту же самую десятку.

Отец поднял пустой стакан и взмахнул им.

– Бармен, налей нам еще.

Я взял у него стакан.

– Как насчет воды со льдом? – Оставив их у автомата, я прошел за стойку.

Я наливал в стаканы воды, когда в бар вошла девушка с каким-то потерянным видом. Она оглядела зал так, словно никогда не бывала тут, и, заметив пустой угол в дальнем конце стойки, сразу же прошла туда.

Я смотрел на нее все время, пока она шла через бар. Смотрел так внимательно, что переполнил стакан и вода разлилась. Схватив полотенце, я начал вытирать ее. Когда я взглянул на свою мать, она смотрела на девушку. Потом перевела взгляд на меня. Потом опять на нее.

Черт. Последнее, что мне нужно – чтобы она начала сводить меня с клиенткой. Она и трезвой-то всегда пытается меня сватать, так что страшно представить, что она может устроить, когда выпьет. Надо убирать их отсюда.

Я принес им воды и протянул матери свою кредитку.

– Пойдите в «Стейкхауз Джейка» и пообедайте за мой счет. Идите пешком, как раз по дороге протрезвеете.

– Какой ты милый. – Она драматически прижала руки к груди и поглядела на отца. – Бенджи, какой мальчик у нас вырос. Пошли, отпразднуем это с его кредиткой.

– У нас отлично получилось, – согласился отец. – Надо было завести побольше детей.

– Да, все климакс, милый. Помнишь, как я целый год на тебя бросалась? – Мать подхватила свою сумку, и они взяли стаканы воды с собой.

– Раз уж он платит, закажем антрекоты, – бормотал отец.

Облегченно выдохнув, я вернулся за стойку. Девушка тихо сидела в уголке и что-то писала в блокноте. Романа за стойкой не было, и я решил, что никто не взял у нее заказ.

Я с радостью это исправлю.

– Что вам принести? – спросил я.

– Воды и диет-колы, пожалуйста. – Она не взглянула на меня, и я пошел выполнять заказ. Когда я вернулся с напитками, она продолжала писать в своем блокноте. Я попытался взглянуть, что она там пишет, но она закрыла блокнот и подняла взгляд. – Спаси… – Она сделала паузу посреди слова, которое, как я полагал, было попыткой сказать Спасибо. Пробормотав бо, она сунула в рот соломинку.

Она казалась взволнованной.

Мне хотелось поговорить с ней, спросить, как ее зовут и откуда она, но за годы владения этим баром я усвоил, что вопросы, заданные одиноким людям, часто приводят к разговорам, от которых потом не отделаешься.

Хотя большинство тех, кто приходил сюда, не привлекали моего внимания настолько, как эта девушка. Кивнув на ее два стакана, я спросил:

– Вы кого-то ждете?

Она подвинула оба стакана к себе.

– Нет. Просто хочу пить. – Отведя взгляд, она откинулась на спинку кресла, снова взяла блокнот и погрузилась в него.

Я понимаю намеки. Я ушел в дальний конец бара, чтобы оставить ее в покое.

Роман вернулся из кухни и мотнул в ее сторону головой.

– Кто это?

– Не знаю, но у нее обручальное кольцо, так что она не в твоем вкусе.

– Очень смешно.

3

Кенна

Скотти, милый.

Представляешь, они открыли бар в старом книжном. Вот такая фигня…

Интересно, что они сделали с тем диваном, на котором мы сидели по воскресеньям.

Клянусь, все это похоже на то, как если бы весь город был большой доской для игры в «Монополию», и теперь, когда ты умер, кто-то взял доску и смешал все карточки.

Все стало другим. Все кажется незнакомым. Последние пару часов я бродила по центру и смотрела. Я шла в продуктовый, а потом отвлеклась, увидев скамейку, на которой мы ели мороженое. Я села и какое-то время смотрела на прохожих.

В этом городе все кажутся такими беззаботными. Люди просто идут по улице, как будто в их мире все правильно, как будто они не могут в любой момент упасть с тротуара и оказаться на небесах. Они просто переходят из одного момента в другой и знать не знают о матерях, которые бродят вокруг, потеряв своих дочерей.

Наверное, мне не стоило идти в бар, особенно в первый же вечер по возвращении. Не то чтобы у меня проблемы с алкоголем, та ужасная ночь была исключением. Но последнее, чего я хочу, так это чтобы твои родители узнали, что я зашла в бар раньше, чем зашла к ним.

Но я-то думала, что там все еще книжный, а в книжных обычно продают кофе. И я так расстроилась, что зашла внутрь, потому что это был долгий день, я ехала сюда на автобусе, а потом на такси. И рассчитывала на большее количество кофеина, чем то, что есть в диетической коле.

Может, в этом баре и кофе есть. Я пока не спрашивала.

Может, мне не стоит тебе говорить, но я обещаю, что к концу письма станет понятно, зачем я это делаю – я однажды поцеловала охранника в тюрьме.

Нас застукали, и его перевели в другое место, и я переживала, что из-за нашего поцелуя у него возникли неприятности. Но он разговаривал со мной как с человеком, а не с номером, и хотя он мне даже не нравился, я знаю, что нравилась ему, так что, когда он поцеловал меня, я ответила ему. Таким способом я поблагодарила его. И, думаю, он это понял, и его это устраивало. Прошло уже два года с тех пор, как ты касался меня, так что, когда он прижал меня к стене и обхватил за талию, я думала, что почувствую что-то большее.

И я грустила из-за того, что не почувствовала.

Я говорю тебе все это потому, что у него был вкус кофе, но кофе лучше, чем тот, что давали в тюрьме заключенным. Это был дорогой кофе за восемь долларов из «Старбакса», с карамелью, взбитыми сливками и вишней. Вот почему я целовала его. Не потому, что мне нравился поцелуй, или он сам, или его руки на моей талии, но потому, что я так соскучилась по дорогому душистому кофе.

И по тебе. Я скучаю по дорогому кофе и по тебе.

С любовью,

Кенна.

– Вам долить? – спросил бармен. Его руки покрывали татуировки, уходящие вверх под рукава рубашки. А рубашку он надел темно-бордовую, такой цвет не часто увидишь в тюрьме.

Я как-то не задумывалась там об этом, но тюрьма была такой бесцветной и мутной, и ты начинаешь забывать, как могут выглядеть осенние деревья.

– А у вас есть кофе? – спросила я.

– Конечно. Сливки и сахар?

– А карамель у вас есть? И взбитые сливки?

Он закинул полотенце на плечо.

– Ну да. Соевые, снятые, миндальные или цельные?

– Цельные.

Бармен рассмеялся.

– Я пошутил. Это же бар – у меня есть кувшин кофе, заваренный четыре часа назад, и вы можете выбрать – со сливками, с сахаром, оба или ничего.

Цвет его рубашки и то, как она шла к цвету его кожи, сразу утратили привлекательность. Придурок.

– Просто принесите хоть что-нибудь, – пробурчала я.

Бармен ушел, чтобы принести мне обычный тюремный кофе. Я видела, как он поднял кофейник и поднес к носу, чтобы понюхать. Поморщился и вылил все в раковину. Наполнил его водой, одновременно подливая кому-то пива, и стал варить новый кофе, одновременно рассчитываясь с кем-то, еще и улыбаясь – достаточно в меру, но не слишком.

Я никогда не видела, чтобы кто-то двигался так плавно и ловко, как будто у него семь рук и три мозга и все работали одновременно. Когда смотришь на то, как кто-то хорошо делает свое дело, тебя буквально завораживает.

А я не знаю, что я делаю хорошо. Не знаю, есть ли в этом мире хоть что-нибудь, что я могла бы делать так, словно это не требует усилий.

Есть вещи, которые я хотела бы делать хорошо. Я хотела быть хорошей матерью. Всем своим будущим детям, но особенно дочке, той, что я уже принесла в этот мир. Я бы хотела сад, чтобы сажать в нем всякое. То, что росло бы и не умирало. Я хотела бы научиться говорить с людьми так, чтобы не жалеть тут же о каждом сказанном слове. Хотела бы что-то чувствовать, когда парень обнимает меня за талию. Хотела бы жить хорошо. Хотела бы, чтобы это казалось легким и без усилий, но до сих пор мне удалось только сделать все в своей жизни настолько сложным, что в этом почти невозможно разобраться.

Закончив приготовление, бармен подошел ко мне. Пока он наливал кофе в кружку, я смотрела на него, наконец по-настоящему понимая, что же вижу. Он был красив в том смысле, что девушка, которая пытается вернуть себе опеку над своей дочерью, должна держаться от такого подальше. Его глаза явно кое-что повидали, а руки наверняка кое-кому да врезали.

Волосы у него были такими же текучими, как и движения. Длинные темные пряди, спадающие на глаза и двигающиеся в ту же сторону, что и он сам. Он не коснулся своих волос ни разу за все время, что я тут сидела. Он позволял им делать, что хотят, и только иногда слегка встряхивал головой – такое мимолетное движение, – и волосы ложились так, как он хотел. Такие густые ладные пряди, волосы-в-которые-хочется-запустить-руки.

Моя кружка уже наполнилась, но он поднял палец и сказал: «Секунду». Развернулся, открыл маленький холодильник, вынул пакет цельного молока и налил немного мне в кофе. Поставил пакет обратно, открыл другой холодильник – сюрприз, взбитые сливки. Протянул руку куда-то назад и достал оттуда вишенку, которую осторожно водрузил поверх моего напитка. Пододвинул кружку поближе ко мне и сделал руками пассы, словно колдуя.

– Карамели нет, – сказал он. – Это лучшее, что я могу, раз уж у нас тут не кофе-шоп.

Наверное, он думал, что просто готовит навороченный напиток для избалованной девицы, привыкшей каждый день пить кофе за восемь долларов. Он даже не представлял, как давно я не пила приличного кофе. Даже в те месяцы, что я провела на временном содержании, нам давали тюремный кофе для тюремных девиц с тюремным прошлым.

– Я могу расплакаться.

Я и расплакалась.

Как только он отошел в другой конец бара, я отпила свой кофе, закрыла глаза и заплакала, потому что жизнь может быть очень жестокой и несправедливой, и я уже много раз хотела покончить с ней, но вот такие моменты напоминают мне, что счастье не какая-то постоянная штука, которой мы все хотим добиться, а нечто мимолетное, которое появляется то здесь, то там, иногда крошечными дозами, и даже этого бывает вполне достаточно, чтобы продолжать.

4

Леджер

Я знаю, что делать, когда плачет ребенок, но что делать с плачущей взрослой женщиной, не знал. Так что я старался держаться как можно дальше от нее, пока она пила свой кофе.

С тех пор как она вошла сюда час назад, я узнал про нее немного, но одну вещь я понял точно – она пришла не для того, чтобы с кем-то встретиться. Она пришла ради одиночества. За этот час к ней попытались подойти три человека, и она спровадила их, даже не поднимая на них взгляда.

Она молча допила кофе. Было только семь вечера, так что она вполне могла перейти к крепким напиткам. Но я почему-то надеялся, что она не станет. Я был заинтригован, почему она пришла в бар и заказала то, что мы редко тут подаем, а потом отказала мужчинам, даже не взглянув на них.

Мы с Романом работали тут вдвоем, пока не придут Мэри Энн и Рейзи. Бар понемногу наполнялся, и я не мог уделять ей столько внимания, сколько хотел бы, то есть все. И я старался отвлекаться настолько, чтобы ей не показалось, что я собираюсь занять ее территорию.

Едва она допила кофе, мне захотелось спросить, что ей принести, но я заставил ее просидеть над пустой чашкой добрых минут десять. А может, и все пятнадцать, до того как снова подошел к ней.

Занимаясь своими делами, я исподтишка посматривал на нее. Ее лицо казалось настоящим произведением искусства. Мне бы хотелось, чтобы ее портрет висел на стене где-нибудь в музее и я мог бы стоять и смотреть на него столько, сколько хочу. Но вместо этого я украдкой поглядывал в ее сторону, восхищаясь тем, насколько те же самые черты, что составляют все лица в мире, на этом лице выглядят гораздо лучше.

Люди редко приходят в бар в начале выходных так небрежно одетыми, но она совершенно не принарядилась. Она надела выцветшую футболку и джинсы, но зеленый цвет настолько безупречно подчеркивал зелень ее глаз, словно она долго подыскивала майку безупречного оттенка, хотя я был совершенно уверен, что она вообще об этом не думала. Ее волосы были темно-рыжими. Ровного, яркого цвета. Одной длины, точно до подбородка. Она то и дело запускала в них руку, и всякий раз, как это происходило, казалось, что она сейчас сложится пополам. И от этого мне хотелось выйти из-за стойки, поднять ее со стула и обнять.

Что с ней?

Я не хотел этого знать.

Мне не нужно этого знать.

Я не встречаюсь с девушками, которые приходят в мой бар. Я дважды нарушал это правило, и дважды от этого получался один только геморрой.

Кроме того, в этой девушке было нечто пугающее. Я не мог определить, что именно, но, когда я разговаривал с ней, слова застревали у меня в глотке. И не потому, что она так уж потрясла меня, нет, возникало нечто неуловимое, как будто мой мозг предупреждал меня не связываться с ней.

Красный флаг! Опасность! Прекрати!

Но почему?

Когда я протянул руку за ее кружкой, мы встретились взглядами. Она сегодня больше ни на кого не посмотрела. Только на меня. Я должен был бы быть польщен, но меня это напугало.

Я профессионально играю в футбол и владею баром, но меня испугал взгляд хорошенькой девушки. Это достойно описания в «Тиндере». Играет за «Бронко». Владеет баром. Боится взглядов.

– Что-нибудь еще? – спросил я.

– Вина. Белого.

Не так легко владеть баром и оставаться трезвым. Я бы хотел, чтобы все были трезвыми, но мне нужны клиенты. Я налил бокал вина и поставил перед ней.

Я остался неподалеку, притворяясь, что вытираю бокалы, причем сухие со вчерашнего дня. Я заметил, как она медленно сглотнула, глядя на бокал, как будто ощущала неуверенность. Этого краткого мига колебания или сожаления хватило, чтобы я подумал, что у нее, наверное, проблемы с алкоголем. Я всегда могу сказать, что люди борются за трезвость по тому, как они смотрят на свой стакан.

Алкоголикам трудно пить.

Но она не пригубила вино. Она понемногу пила колу, пока та не кончилась. Я протянул руку за пустым стаканом одновременно с ней.

Когда наши пальцы соприкоснулись, я ощутил, что у меня в груди застряло еще что-то, кроме слов. То ли несколько ударов сердца. То ли начинающееся извержение вулкана.

Ее пальцы оторвались от моих, и она опустила руки на колени. Я забрал у нее пустой стакан от колы и полный стакан вина, а она даже не взглянула, не спросила зачем. Только вздохнула, словно испытала облегчение, что я убрал вино. Зачем тогда она его заказала?

Я снова налил ей колы и, пока она не смотрела, вылил вино в раковину и ополоснул бокал.

Она отхлебнула колы, но больше не смотрела на меня. Может, я огорчил ее.

Роман заметил, как я смотрю на нее, оперся локтем о стойку и спросил:

– Развод или смерть?

Роман любит угадывать, почему люди приходят в одиночестве и выглядят так, словно они не в себе. Но не было похоже, что эта девушка пришла сюда из-за развода. Обычно женщины отмечают это, приходя в бар с толпой подруг, обмотанных лентами с надписью «Бывшая».

Девушка выглядела печальной, но не настолько, чтобы это можно было назвать скорбью.

– Думаю, все же развод, – сказал Роман.

Я не ответил. Мне казалось неправильным угадывать причину ее печали, я надеялся, что это не развод, не смерть и даже не неудачный день. Мне хотелось ей только хорошего, потому что, казалось, у нее давным-давно не бывало ничего хорошего.

Занявшись другими посетителями, я перестал смотреть на нее. Я так поступил, чтобы не мешать ей, но она использовала эту возможность, чтобы оставить на стойке деньги и ускользнуть.

Я несколько секунд смотрел на пустой барный стул и десятку чаевых. Она ушла, а я не знаю ее имени, ее историю, не знаю, увижу ли ее снова, и вот он я – кинулся через весь бар, насквозь, в главный выход, через который она только что вышла.

Когда я выбежал на улицу, небо полыхало. Я прикрыл глаза ладонью, забыв, каким ярким бывает свет, если выйти из бара до наступления темноты.

Когда я заметил ее, она обернулась. Она стояла метрах в пяти от меня. Она не заслоняла глаз, потому что солнце светило за ее спиной, освещая ее голову, точно нимбом.

– Я оставила деньги на стойке, – сказала она.

– Знаю.

Мы молча смотрели друг на друга. Я не знал, что сказать. Просто стоял там как дурак.

– Тогда что?

– Ничего, – сказал я. Но тут же пожалел, что не сказал Все.

Она смотрела на меня. Я никогда так не делаю, я не должен так делать, но я знал, что если дам ей уйти, то не смогу перестать думать о печальной девушке, оставившей мне десятку, хотя мне казалось, что она вообще не может позволить себе чаевые.

– Вы должны вернуться сюда в одиннадцать.

Я не дал ей шанса отказать мне, объяснить, почему она не может этого сделать. Я вернулся в бар, надеясь, что мое требование заинтересует ее достаточно, чтобы она вернулась вечером.

5

Кенна

Я сидела на надувном матрасе, держа своего безымянного котенка и перечисляя себе все причины, по которым не должна возвращаться в тот бар.

Я вернулась сюда не для встреч с парнями. Даже такими красивыми, как этот бармен. Я тут ради своей дочери – и все.

Завтра важный день. Завтра мне нужно быть сильной, как Геркулес, но этот бармен, убрав мое вино, нечаянно заставил меня ощутить слабость. Уж не знаю, что такое он разглядел в моем лице, что заставило его забрать мой бокал. Я не собиралась пить вино. Я заказала его, только чтобы посмотреть на него и ощутить аромат, а потом уйти, чувствуя себя сильнее, чем в ту минуту, когда я пришла.

А теперь я нервничала, потому что он заметил, как я смотрела на вино, и по тому, как он забрал бокал, было понятно – он решил, что у меня проблемы с алкоголем.

Но нет. Я много лет не притрагивалась к спиртному, потому что всего один вечер выпивки, смешанной с трагедией, разрушил последние пять лет моей жизни, и эти годы привели меня обратно в этот город. А здесь мне не по себе, и успокоить себя я могу единственным способом – постараться вести себя так, чтобы чувствовать, что все еще контролирую свою жизнь и свои поступки.

Вот почему я не собиралась пить это вино, черт побери.

Теперь я буду плохо спать ночью. Я просто не могу считать, что контролирую события, потому что он заставил меня почувствовать себя ровно наоборот. Если я хочу хорошо выспаться, мне нужно снова отказаться от чего-либо, чего мне хочется.

Или кого-либо.

Я очень-очень давно никого не хотела. С тех пор, как встретила Скотти. Но бармен был крутым, и у него отличная улыбка, и он варил прекрасный кофе, и он уже пригласил меня вернуться, так что очень даже просто прийти – и отказать ему.

И тогда я хорошо высплюсь и буду готова утром встать и встретить самый важный день в своей жизни.

Я пожалела, что не могу взять с собой котенка. Поддержка мне не помешала бы, но котик спал на новой подушке, которую я уже купила.

Я купила немного. Надувной матрас, пару подушек и простыней, сыра и крекеров, корм и наполнитель для котенка. Я решила, что буду жить в этом городе только временами. Пока я не буду знать, что принесет завтрашний день, нет смысла тратить деньги, которые я зарабатывала и копила целых полгода. У меня и так уже осталось немного, и поэтому я решила не вызывать такси.

Я вышла из квартиры, чтобы пойти в бар пешком, но на сей раз не взяла с собой ни сумку, ни блокнот. Мне понадобятся только права и ключ от квартиры. От нее до бара километра три, но дорога хорошо освещена, а погода хорошая.

Я немного беспокоилась, что кто-нибудь сможет узнать меня в баре или даже по дороге туда, но я выглядела совершенно не так, как пять лет назад. Раньше я сильнее беспокоилась о своей внешности, но пять лет тюрьмы научили меня не переживать из-за краски для волос, накладных ресниц и искусственных ногтей.

Я не прожила в этом городе достаточно времени, чтобы подружиться с кем-нибудь, кроме Скотти, так что навряд ли меня могут тут узнать много людей. Конечно, они знали, кто я, но, когда по тебе никто не скучал, трудно ожидать, чтобы тебя узнавали на улице.

Конечно, Патрик и Грейс могли бы узнать меня, если бы увидели, но я встречалась с ними только один раз до того, как попасть в тюрьму.

Тюрьма. Я никогда не привыкну к этому слову. Его так трудно произносить вслух. Когда пишешь буквы одну за другой на бумаге, они не выглядят так ужасно. Но когда произносишь вслух «тюрьма», это какой-то кошмар.

Когда я думаю о том, где провела последние пять лет, я предпочитаю называть это про себя – заведение. Или я думаю об этом времени – Когда меня тут не было – как-то так. Я никогда не привыкну говорить «Когда я была в тюрьме».

Но на этой неделе, когда я стану искать работу, мне придется сказать это. Меня спросят: «Вас когда-нибудь осуждали за преступления?» И мне придется отвечать: «Да, я провела пять лет в тюрьме за непредумышленное убийство».

И они либо наймут меня на работу, либо нет. Скорее всего, нет.

Для женщин даже там, за решеткой, существуют двойные стандарты. Когда женщина говорит, что сидела в тюрьме, люди сразу думают дрянь, шлюха, наркоманка, воровка. А когда мужчина говорит, что был в тюрьме, к этим отрицательным качествам сразу добавляются какие-то символы крутизны типа дрянь, но крутой, наркоман, но классный, вор, но симпа- тичный.

Да, у мужика тоже остается стигма, но женщине никогда не удается обрести и стигму, и символ крутизны.

Судя по часам на здании ратуши, я вернулась в центр города в одиннадцать тридцать. Надеюсь, он еще будет там, хоть я и опоздала на полчаса.

Днем я не обратила внимания на название бара, возможно, потому что было светло и я удивилась, что это больше не книжный. Но там, над дверью, висела небольшая неоновая вывеска «У Уарда».

Я помедлила, прежде чем зайти. Мое возвращение так или иначе подаст этому парню сигнал. А я вовсе не уверена, что хочу его подавать. Но альтернатива-то одна: возвращаться обратно в эту квартиру и оставаться наедине со своими мыслями.

А я за последние пять лет провела достаточно времени с ними наедине. Я тосковала по людям, и шуму, и всему тому, чего у меня не было, а моя квартира немного напоминала мне тюрьму. Там тоже было тихо и одиноко.

Я открыла дверь бара. Там было громче, темнее и больше накурено, чем раньше. Пустых мест не оказалось, так что я протолкалась сквозь толпу, нашла туалет, подождала в коридоре, подождала снаружи, еще потолкалась. Наконец, один из столиков освободился. Я прошла через зал и села там одна.

Я смотрела, как бармен скользит за стойкой. Мне нравилось, каким он казался беззаботным. Двое парней начали ссору, но он нисколько не взволновался – просто указал им на дверь, и они вышли. Он часто так делал. Просто указывал на что-то, и люди делали то, что он им указывал.

Глядя на другого бармена, он указал на двух посетителей. Бармен подошел и рассчитался с ними.

Он указал на пустую полку, одна из официанток кивнула, и через несколько минут полка была заполнена.

Он указал на пол, и второй бармен исчез за дверью, появился со шваброй и вытер пролитое.

Он указал на крючок на стене, и другая официантка, беременная, беззвучно выговорила «спасибо», повесила туда фартук и ушла домой.

Он указывал, и люди делали, и вот наконец прозвенел звонок, и пришло время закрытия. Люди стали уходить. Никто больше не заходил сюда.

Он не взглянул на меня. Ни разу.

Я стала сомневаться, зачем пришла. Он казался занятым, может быть, я его не так поняла. Я просто решила, что, когда он сказал мне вернуться сюда, он что-то имел в виду, но, может быть, он говорит так всем посетителям.

Я поднялась, думая, что мне, вероятно, тоже стоит уйти, но когда он увидел это, то указал мне. Простое движение пальца, показывающее, чтобы я села, – и я села.

Я порадовалась, что интуиция меня не подвела, но чем меньше народу оставалось в баре, тем больше я нервничала. Он считает, что я взрослая женщина, но я не ощущала себя взрослой. Я – двадцатишестилетний подросток, неопытный, начинающий все сначала.

Может, я и не права, раз пришла сюда. Думала, просто приду, пофлиртую с ним и потом уйду, но он был бóльшим соблазном, чем самый навороченный кофе. Я пришла, чтобы отказать ему, но представления не имела, что он будет указывать тут весь вечер и что он будет указывать мне. Я не знала, что это так сексуально.

Интересно, пять лет назад я бы тоже так подумала или теперь любой мужчина может настолько легко понравиться мне?

К полуночи нас осталось только двое. Все остальные ушли, дверь заперли, он нес на кухню поднос с пустыми стаканами.

Я подтянула к себе коленки и обхватила их руками. Я нервничала. Я приехала в этот город не затем, чтобы встретить парня. У меня гораздо более важная цель. А он, похоже, может сбить меня с пути, только указав пальцем.

Но я же только человек. Людям нужна компания, и, хоть я и вернулась в этот город не ради встреч с другими людьми, на этого парня трудно было не обратить внимания.

Он вышел из двери уже по-другому одетый. На нем больше не было бордовой рубахи с воротником и закатанными рукавами, как на других работниках. Он надел белую футболку. Так просто – и так изысканно.

Он улыбнулся, подойдя ко мне, и я почувствовала, как от этой улыбки мне стало тепло, словно меня укрыли одеялом.

– Ты вернулась.

Я постаралась казаться невозмутимой.

– Ну, ты же просил.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

Он провел рукой по волосам, откидывая их назад и глядя на меня. Он выглядел довольно воинственно, и, хоть я и не Швейцария, все равно подошел ко мне. И сел рядом. Совсем рядом. Мое сердце часто забилось, даже чаще, чем когда Скотти много лет назад подошел к моей кассе в четвертый раз подряд.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Я не хотела, чтобы он знал мое имя. С виду ему было столько же лет, сколько могло бы исполниться Скотти, будь он жив. Это означало, что он может узнать мое имя или меня или помнить, что тогда случилось. Я не хотела, чтобы меня кто-то знал, или вспомнил, или предупредил Ландри, что я приехала сюда.

Это не маленький, но и не такой уж огромный город. Мое присутствие недолго останется незамеченным. Но мне нужно пробыть незамеченной достаточно долго, так что я немного соврала и назвалась ему своим средним именем.

– Николь.

Я не спросила, как зовут его, потому что мне все равно. Мне это не понадобится. Я никогда больше сюда не вернусь.

Нервничая от такой близости к кому-то другому, я начала теребить прядь своих волос. Мне казалось, я совсем забыла, что надо делать, и у меня вырвалось то, что я пришла сказать:

– Я не собиралась его пить.

Он наклонил голову, не понимая, о чем я, и я пояснила:

– Вино. Иногда я… – я помотала головой. – Это глупо, но я так делаю, специально заказываю спиртное, чтобы не пить его. У меня нет проблемы с алкоголем. Наверное, это больше про контроль. Так я чувствую себя менее слабой.

Он скользнул взглядом по моему лицу с легким намеком на улыбку.

– Это я уважаю, – сказал он. – Я и сам редко пью по схожим причинам. Я каждый вечер среди пьющих людей, и чем больше я нахожусь с ними, тем меньше мне этого хочется.

– Бармен, который не пьет? Это редкость, верно? Я думала, бармены склонны к алкоголизму больше других. Легкий доступ.

– Это на самом деле строители. Что тоже не добавляет мне очков. Я уже несколько лет строю дом.

– Да, ты, похоже, готов к неудаче.

Он улыбнулся.

– Похоже на то. – Он откинулся на спинку скамьи поглубже. – А чем ты занимаешься, Николь?

В этот момент я должна была уйти. Прежде чем он спросит еще о чем-то, до того, как я скажу что-то лишнее. Но мне нравился его голос, и он сам, и мне казалось, что здесь я отвлекаюсь, а мне так нужно отвлечься. Я только не хотела разговаривать. Разговоры в этом городе не доведут меня до добра.

– Ты действительно хочешь знать, чем я занимаюсь? – Я считала, что он предпочел бы просто запустить руку мне под юбку, чем слушать, что там девушка может сказать в такой момент. И поскольку я не хотела признаваться в том, что не работаю, потому что пять лет просидела в тюрьме, то скользнула ему на колени.

Он удивился, как будто и в самом деле собирался сидеть тут и болтать со мной целый час подряд.

Потом выражение его лица сменилось с легкого шока на принятие. Его руки легли мне на бедра, и он сжал их. По всему моему телу пробежала дрожь.

Он притянул меня поближе, чтобы я ощутила его сквозь джинсы, и я вдруг засомневалась, что смогу уйти, как считала всего пять минут назад. Я думала, что смогу поцеловать его, а потом пожелать ему доброй ночи и гордо уйти домой. Я только хотела почувствовать себя немного сильнее перед завтрашним днем, но теперь, когда он проводил пальцами по коже у меня на талии, это делало меня все слабее и слабее и, черт, совершенно бездумной. Не бездумной, словно мне плевать, а бездумной, как будто у меня в голове пустота, а в груди росло ощущение, как будто во мне разгорается огненный шар.

Его правая рука скользнула по моей спине, и я ахнула, потому что ощутила, как меня охватил какой-то непонятный поток. Теперь он прикасался к моему лицу, водил пальцем по скулам, легонько трогал губы кончиками пальцев. И смотрел на меня, как будто пытался сообразить, откуда он меня знает.

А может, это все моя паранойя.

– Кто же ты? – прошептал он.

Я уже говорила ему это, но все равно повторила мое среднее имя:

– Николь.

Он начал было улыбаться, но потом, перестав, ответил:

– Я знаю твое имя. Но откуда ты? Почему мы никогда раньше не встречались?

Мне не хотелось этих расспросов. У меня не было честных ответов на них. Я подвинулась ближе к его губам. – А кто ты?

– Леджер, – ответил он, и тут же разорвал надвое мое прошлое, вытащил то, что еще оставалось от моего сердца, бросил на пол и поцеловал меня.

Говорят «упасть в любовь», но, если подумать, упасть – такое грустное слово. Падать плохо. Можно упасть на пол, упасть на спину, упасть до смерти.

Кто бы ни был тот первый человек, сказавший «упасть в любовь», он, должно быть, из нее выпал. Иначе бы он назвал это как-нибудь получше.

Скотти сказал мне, что любит меня, где-то посередине наших отношений. В тот вечер я должна была в первый раз встретить его лучшего друга. Я уже познакомилась с его родителями, и он был в восторге, но не в таком, как сейчас, когда он собирался представить меня своему лучшему другу, которого считал братом.

Но этой встречи так и не случилось, я уже не помню почему. Это было давно. Его друг не смог прийти, и Скотти огорчился, так что я испекла ему печенье, мы выкурили косяк, и я утешила его. Я была лучшей на свете подружкой.

Пока не убила его.

Но это было за три месяца до его смерти, и в тот вечер он, хоть и грустил, был очень даже живым. У него билось сердце, стучал пульс, вздымалась грудь, а в глазах стояли слезы, когда он сказал: Черт, Кенна, я люблю тебя. Люблю больше, чем кого-либо на этом свете. Я всегда скучаю по тебе, даже когда мы вместе.

Я помню это. Я всегда скучаю по тебе, даже когда мы вместе.

Я думала, это единственное, что я запомнила из того вечера, но я ошибалась. Я запомнила кое-что еще. Имя. Леджер.

Лучший друг, который так и не пришел. Лучший друг, которого я так и не встретила.

Лучший друг, который только что засунул язык мне в рот, руку мне под майку и свое имя мне в грудь.

6

Леджер

Яне понимаю, как устроено влечение.

Что, что привлекает людей друг к другу? Почему десятки женщин еженедельно входят в двери этого бара и мне даже не хочется лишний раз посмотреть на них? Но потом появляется эта девушка, и я не могу оторвать от нее своих чертовых глаз.

А теперь и губ не мог от нее оторвать.

Не знаю, почему и для чего я нарушил свое же собственное правило «никаких шашней с клиентами». Но что-то в ней говорило, что у меня единственный шанс. Я чувствовал, что она в городе проездом либо не собирается возвращаться сюда. А сегодняшний вечер стал исключением из ее привычного образа жизни, и если я упущу сейчас возможность, то буду жалеть об этом до самой старости.

Она казалась тихоней, но не из тех стеснительных тихонь. Она была тихой, как пламя, как шторм, что подбирается к тебе, а ты не замечаешь этого до тех пор, пока не начнешь до костей дрожать от грома.

Она была молчаливой, но все равно сказала достаточно, чтобы мне захотелось услышать остальное. На вкус она была, как яблоки, хоть раньше и пила кофе, а яблоки – мои любимые фрукты. А теперь вообще, наверное, моя любимая пища. Точка.

Мы целовались уже несколько секунд, и, несмотря на то что она сделала первый шаг, она все еще казалась изумленной тем, что мои губы касаются ее губ.

Может, она хотела, чтобы я подождал с этим немного дольше, а может, не ожидала, что это окажется вот так – надеюсь, она чувствует то же самое, – думаю, она тихонько ахнула перед нашим поцелуем не потому, что не хотела этого.

Она немного нерешительно отстранилась, но потом, казалось, что-то решила и снова подвинулась ко мне, и поцеловала снова, с большей решимостью.

Но эта решимость тоже исчезла. Слишком быстро. Она снова отстранилась, и на сей раз у нее в глазах читалось сожаление. Она быстро замотала головой и уперлась руками мне в грудь. Я накрыл ее ладони своими, и она прошептала: «Прости».

Соскользнув с меня так, что ее бедро задело мою ширинку, отчего я затвердел еще сильнее, она вышла из-за столика. Я поймал ее за руку, но ее пальцы скользнули по моим, и она отошла еще дальше.

– Я не должна была приходить.

Она отвернулась от меня и направилась к двери.

Я опешил.

Я не успел запомнить ее лицо и не мог допустить мысли, что она уходит без меня, не успел как следует запомнить форму ее губ, которые только что касались моих.

Я оттолкнул стол и пошел за ней.

Она не могла открыть дверь. Дергала ручку и толкала ее, как будто хотела убежать от меня как можно быстрее. Я хотел попросить ее остаться, но и хотел помочь ей уйти, так что открыл верхний замок и толкнул ногой дверь, откинув защелку нижнего. Дверь распахнулась, и она вылетела наружу.

Глубоко вздохнув, она повернулась и поглядела на меня. Я впился глазами в ее рот, жалея, что не обладаю фотографической памятью.

Ее глаза больше не были цвета ее майки. Теперь они стали светлее, потому что наполнились слезами. И снова я не знал, что делать. Я никогда не видел девушки, которая за такое короткое время оказалась бы везде, но при этом без малейшей навязчивости. Каждое ее движение, каждое чувство производило впечатление, что ей хотелось бы взять их обратно и спрятать.

Она казалась смущенной.

Она тяжело дышала, пытаясь вытереть слезы, которые собирались у нее в глазах, и поскольку я не знал, что надо сказать, то просто обнял ее.

Ну что я еще мог поделать?

Я прижал ее к себе, и она на секунду замерла, но потом, почти сразу, подалась ко мне, вздохнув, и расслабилась.

Мы стояли там только вдвоем. Было после полуночи, все остальные уже спали по домам, смотрели кино, занимались любовью. А я стоял на главной улице города, прижимал к себе очень печальную девушку, думал, почему же она так печальна, и хотел, чтобы она не казалась мне такой прекрасной.

Ее лицо прижималось к моей груди, руки крепко обнимали меня за талию. Ее лоб приходился как раз на высоту моих губ, но она наклонила голову, и я касался подбородком ее макушки.

Я погладил ее руки.

Мой грузовик стоял за углом. Я всегда паркуюсь там, в проезде, но она была расстроена, и мне не хотелось вести ее за собой, когда она плачет. Я прислонился к столбу навеса и привлек ее к себе.

Прошло минуты две, может, три. Она не отпускала меня. Она прижималась ко мне, впитывая то утешение, которое давали ей мои руки, и грудь, и плечи. Я гладил ее по спине вверх и вниз, а мой голос все еще не мог вырваться у меня из гортани.

С ней было что-то не то, что-то не так. Я даже не знал, хочу ли знать об этом, но что-то такое было. И я не мог просто бросить ее на улице и уехать прочь.

Я думал, что она перестала плакать, когда она вдруг сказала:

– Мне надо домой.

– Я подвезу тебя.

Она замотала головой и отстранилась от меня. Я придержал руками ее ладони и заметил, что она, сложив руки на груди, двумя пальцами коснулась моей правой кисти. Очень быстрое движение, но неслучайное, словно она хотела еще раз дотронуться до меня на прощание.

– Я живу недалеко. Я пройдусь.

Если она собралась идти пешком, она ненормальная.

– Слишком поздно, чтобы ходить одной. – Я указал в проезд. – Мой грузовик тут в пяти метрах.

По понятным причинам она немного помедлила, но потом, взяв мою протянутую руку, пошла со мной за угол. Увидев мой грузовик, она остановилась. Я обернулся – она озабоченно смотрела на него.

– Если хочешь, могу вызвать тебе «Убер». Но клянусь, я просто хотел подвезти тебя домой. Никаких ожиданий.

Она смотрела куда-то себе под ноги, но шла за мной в сторону грузовика. Я открыл ей пассажирскую дверь. Забравшись в кабину, она не смотрела вперед. Она продолжала смотреть на меня, а ее ноги мешали мне закрыть дверцу. Она глядела так, словно что-то разрывало ее. Ее брови были изломаны. Не думаю, что когда-нибудь видел кого-то в такой печали.

– Ты в порядке?

Откинув голову на спинку сиденья, она взглянула на меня.

– Буду в порядке, – тихо сказала она. – Завтра у меня важный день. Я просто волнуюсь.

– А что будет завтра? – спросил я.

– У меня будет важный день.

Она явно не собиралась откровенничать, и я кивнул, уважая ее скрытность.

Она сосредоточилась на моей руке. Коснулась края моего рукава, и я положил руку ей на колено, потому что мне хотелось коснуться ее, и колено казалось наиболее безопасным местом, пока она не даст мне понять, где именно ей нужна моя рука.

Я не понимал, что ей нужно. Большая часть людей приходит в бар, ясно обозначая свои намерения. Сразу можно сказать, кто пришел, чтобы завязать знакомство, а кто – чтобы подраться.

А эту девушку я не понимал. Казалось, она случайно открыла дверь бара и оказалась там, совершенно не зная, чего ей хочется сегодня вечером.

Может, она просто хотела провести со мной сегодняшний вечер и оказаться сразу в завтрашнем дне с тем важным делом, которое ее ожидало.

Я ждал, что она подскажет мне, что я должен для нее сейчас сделать. Я собирался отвезти ее домой, но она не смотрела вперед. Вроде бы ей хотелось, чтобы я снова поцеловал ее. Но мне не хотелось, чтобы она снова заплакала. Но мне хотелось снова поцеловать ее.

Я коснулся ее лица, и она прижалась к моей руке. Я все еще не был уверен, что ей хорошо, и помедлил, пока она не потянулась ко мне. Я встал у нее между ног, и она обхватила коленями мои бедра.

Я понимаю намеки.

Я скользнул языком по ее губам, и она втянула меня в себя, сладко выдохнув мне в рот. Она все еще была яблочной на вкус, но ее рот стал солонее, а язык – настойчивее. Она отдалась моему поцелую, и я вжался в грузовик, в нее, и она медленно откинулась на сиденье, увлекая меня за собой. Я наклонился над ней, стоя у нее между ног, прижимаясь к ней.

То, как она втягивала в себя воздух, не прерывая поцелуя, сводило меня с ума.

Она направила мою руку себе под майку, и я обхватил ее грудь, а она закинула на меня ноги, и мы катались туда-сюда, словно чертовы старшеклассники, которым больше некуда пойти.

Мне хотелось затащить ее обратно в бар и сорвать с нее одежду, но это было бы слишком. Нечто большее было бы слишком. Для нее. А может, и для меня. Не знаю, но я просто чувствовал, что ее губ и грузовика пока достаточно.

Спустя минуту я оторвался от нее настолько, чтобы увидеть среди темноты, что ее глаза закрыты, а губы раскрыты. Я продолжал ритмично прижиматься к ней, а она поднимала бедра мне навстречу, и, готов поклясться, даже в одежде этого оказалось достаточно, чтобы начался пожар. Ее бедра были такими жаркими, и я не мог остановиться. Не думаю, что и она могла. Мы бы просто свели друг друга с ума, если бы не нашли способа стать еще ближе друг к другу – ну или прекратить все полностью.

Я бы пригласил ее к себе домой, но родители были в городе, а к этой парочке я никого и близко не подпущу.

– Николь, – прошептал я. Мне было неловко даже думать об этом, я не могу валяться с ней тут, в проезде, как будто она недостойна нормальной постели. – Мы можем вернуться в бар.

Она замотала головой.

– Нет. Мне нравится твой грузовик. – И снова поймала губами мои губы.

Ну, если ей нравится мой грузовик, то я его обожаю. Мой грузовик сейчас – второе самое любимое мое место в этом мире.

А первое – ее рот.

Она подвела мою руку к молнии своих джинсов, и я, подчиняясь, расстегнул их, не отрывая языка от ее рта. Я засунул руку в ее джинсы и коснулся пальцами трусиков. Она застонала, и это прозвучало так громко в тишине спящего города.

Я сдвинул трусики набок и был встречен гладкостью кожи, теплом и стоном. Делая вдох, я ощущал дрожь собственного дыхания.

Я зарылся лицом в ее шею, и тут нас осветили фары.

– Черт. – Грузовик стоял в боковом проезде, но нас все равно могли заметить с улицы. И мы внезапно вернулись в реальность. Я вытащил руку из ее джинсов, и она застегнула их. Я помог ей сесть, и она начала поправлять волосы, глядя перед собой.

Я закрыл дверцу и обошел грузовик. Машина подъехала, притормозила и остановилась прямо у начала проезда. Я взглянул на нее – это была патрульная машина Грэйди. Он опустил окно, и я подошел к его машине.

– Долгий вечер? – спросил он, наклоняясь на пассажирское сиденье, чтобы лучше увидеть меня с водительского места.

Я оглянулся на Николь в кабине и снова посмотрел на него.

– Ну да. Только закрыл. Ты до утра?

Он приглушил радио.

– Уитни взяла еще дежурство в госпитале, так что я пока буду по ночам. Мне нравится. Все спокойно.

Я постучал по капоту и отошел.

– Рад слышать. Пойду. Увидимся завтра?

Грэйди заметил, что что-то происходит. Обычно я не так быстро сворачиваю беседу. Он наклонился вперед, оглядываясь по сторонам и пытаясь разглядеть, кто у меня в грузовике. Шагнув вправо, я перекрыл ему обзор.

– Доброй ночи, Грэйди. – И указал ему на дорогу, давая понять, что он может продолжить патрулирование.

Он ухмыльнулся.

– Ага. И тебе.

Я не пытался ее спрятать. Но я просто знаю, что жена Грэйди – сплетница, а мне не хотелось завтра же стать предметом всеобщих обсуждений.

Я забрался в кабину. Она сидела, подняв ноги на панель, и смотрела в окно, избегая встречаться со мной взглядом. Мне не хотелось, чтобы она испытывала неловкость. Это последнее, чего я хотел. Я наклонился к ней и заправил ей за ухо прядь волос.

– Все нормально?

Она кивнула, но кивок получился вымученным. И улыбка тоже.

– Я живу возле «Сефко».

Это была заправка почти в четырех километрах отсюда. Она говорила, что живет близко, но четыре километра ночью – это совсем не близко.

– «Сефко», которая на Бельвью?

Она пожала плечами.

– Наверное. Я не знаю названий всех улиц. Я только сегодня туда переехала.

Тогда понятно, почему я ее не знаю. Мне хотелось спросить что-то вроде Откуда ты? Что привело тебя сюда? Но я не сказал ничего такого, потому что мне показалось, она не хочет ничего этого слышать.

Четыре километра без пробок – это всего пара минут, а пара минут длится совсем недолго, но они могут показаться вечностью, если ты в грузовике с девушкой, которую почти трахнул. И это не был бы хороший перетрах. Это почти наверняка был бы быстрый, липкий, ничего-хорошего-для-нее-не-представляющий перетрах.

Я хотел извиниться, но не был уверен, за что именно, и мне не хотелось, чтобы она обо всем этом жалела. Я-то жалел только о том, что везу ее домой, а не к себе.

– Я живу здесь, – сказала она, указывая на «Райские апартаменты».

Я нечасто бываю в этой части города. Она в другой стороне от моего дома, и я редко езжу этой дорогой. Я искренне думаю, что это место проклято.

Я въехал на парковку и собирался выключить мотор и открыть для нее дверцу, но она выскочила из грузовика еще до того, как я повернул ключ.

– Спасибо, что подвез, – сказала она. – И… за кофе. – Она захлопнула дверцу и повернулась идти, как будто мы так сейчас и расстанемся.

Я распахнул свою дверь.

– Эй. Погоди.

Она остановилась, но не оборачивалась ко мне, пока я не догнал ее. Она стояла, обхватив себя руками, закусив губу, нервно почесывая плечо. Она посмотрела на меня.

– Можешь ничего не говорить.

– В смысле?

– Ну… Я же знаю, что это было. – Она махнула рукой в сторону грузовика. – Можешь не просить мой телефон, у меня все равно его нет.

Откуда ей знать, что это было? Я и сам этого не знаю. Мой мозг все еще пытается осознать хоть что-нибудь. Может, надо спросить у нее. А что это было? Что это значит? Оно может случиться снова?

Я шел по неизведанной территории. У меня бывали одноразовые перетрахи, но перед сексом все обсуждалось заранее. И это всегда происходило в постели или на чем-то подобном.

Но с ней все почти случилось, а потом прервалось, и не где-нибудь, а в проезде позади бара. И я чувствовал себя козлом.

Я понятия не имел, что говорить. Я не знал, куда девать руки, потому что мне хотелось обнять ее на прощание, но было похоже, что она теперь не хочет ко мне прикасаться. Я сунул руки в карманы джинсов.

– Я бы хотел снова тебя увидеть.

И это не было ложью.

Ее взгляд метнулся от меня к зданию.

– Я не… – она вздохнула, и просто сказала: – Нет, спасибо.

Она говорила так вежливо, что я даже не смог обидеться.

Я стоял перед домом и смотрел, как она уходит, пока она не поднялась по ступенькам и не вошла в подъезд, и я больше ее не видел. Но даже тогда я продолжал стоять на том же месте, потому что думал, что потрясен, или, по крайней мере, ошеломлен.

Я вообще ее не знал, но она была мне интереснее, чем все, кого я встречал. Я бы хотел расспросить ее. Она не ответила ни на один вопрос о себе, который я ей задавал. Кто она, на фиг, такая?

И почему мне кажется, что я должен узнать о ней больше?

7

Кенна

Дорогой Скотти.

Когда говорят, что мир тесен, это не шутка. Он крошечный. Малюсенький. И перенаселенный.

Рассказываю тебе все это только потому, что знаю – ты этого не сможешь прочитать, – но я увидала сегодня грузовик Леджера и думала, что разрыдаюсь.

Вообще-то я и так уже плакала, потому что он назвал свое имя, и я поняла, кто он, и целовалась с ним и чувствовала себя виноватой, и выбежала на улицу, и у меня чуть не случилась паническая атака.

Но да. Этот чертов грузовик. Не могу поверить, что он все еще ездит на нем. Я помню, как ты подъехал на нем, когда мы шли на наше первое свидание. Я еще смеялась, потому что он такой ярко-оранжевый, и не могла поверить, что кто-то может выбрать такой цвет для своей машины.

Я написала тебе больше трех сотен писем и только сегодня, перебирая их, поняла, что ни в одном нет подробностей нашей встречи. Я писала про наше первое свидание, но никогда не вспоминала о том, как мы увиделись в первый раз.

Я работала кассиром во «все-за-доллар». Это была первая работа после моего приезда сюда из Денвера. Я никого не знала, но это не важно. Я жила в новом штате, в новом городе, и никто не относился ко мне с предубеждением. Никто не знал моей матери.

Когда подошла твоя очередь, я сразу тебя даже не заметила. Я редко смотрела на покупателей, особенно на своих ровесников. Парни моего возраста до сих пор только разочаровывали меня. Я думала, может, мне просто нравятся мужчины постарше, а может, вообще женщины, потому что ни с одним парнем своего возраста не чувствовала себя хорошо. После многочисленных свистков в свой адрес и сексуальных притязаний я совершенно утратила веру в мужское население своего возраста.

В этом маленьком магазине, где все стоило доллар, люди обычно приносили на кассу полную корзинку всего. А ты отстоял очередь ради тарелки. Я еще подумала, что за человек покупает всего одну тарелку. Понятно же, что люди приглашают в гости друзей или хотя бы надеются на это. А тот, кто покупает одну тарелку, что, думает всегда есть один?

Я пробила тарелку, завернула ее, положила в пакет и протянула тебе.

Но взглянула тебе в лицо я только спустя несколько минут, когда ты снова подошел к моей кассе. Ты покупал вторую тарелку. И я как-то успокоилась за тебя. Я пробила вторую тарелку, ты дал мне доллар и какую-то мелочь, я вручила тебе пакет, и тут ты мне улыбнулся.

И в этот момент ты меня и завоевал, хотя, возможно, сам этого и не понял. От твоей улыбки меня всю охватило теплом. Это было и опасно, и утешительно, и я не знала, что мне делать со всеми этими чувствами, и поэтому просто отвернулась.

Спустя две минуты ты снова стоял у моей кассы с третьей тарелкой.

Я пробила чек. Ты заплатил. Я завернула тарелку, вручила тебе пакет и на сей раз сказала:

– Приходите еще.

Ты усмехнулся и ответил:

– Ну, раз вы настаиваете.

Ты обошел кассу и направился к стойке с тарелками. Других покупателей не было, и я смотрела на эту стойку, пока ты не появился с четвертой тарелкой и не принес ее на кассу.

Я пробила тарелку и сказала:

– Знаете, вам необязательно покупать их по одной.

– Знаю, – ответил ты. – Но мне была нужна только одна.

– Тогда почему же вы покупаете уже четвертую?

– Потому что хочу набраться храбрости и пригласить вас куда-нибудь.

Я очень на это надеялась. Я протянула тебе пакет, ожидая, что твои пальцы коснутся моих. И они коснулись. Это получилось так, как я себе и представляла, словно наши руки были намагничены. Мне пришлось приложить усилие, чтобы убрать руку.

Я пыталась казаться безразличной к твоим ухаживаниям, потому что всегда так вела себя с мужчинами, и сказала:

– Политика нашего магазина запрещает работникам встречаться с покупателями.

В моем голосе не звучало никакой искренней убежденности, но, думаю, тебе понравилась эта игра, потому что ты сказал:

– Ладно. Дайте мне минутку, чтобы это исправить.

Ты подошел к другой кассирше, всего в нескольких метрах от меня, и я услыхала, как ты говоришь:

– Будьте любезны, я хочу вернуть эти тарелки.

Кассирша разговаривала по телефону во время твоих четырех походов к моей кассе, и я не уверена, что она знала, что ты придуриваешься. Она взглянула на меня и скорчила гримаску. Я пожала плечами, как будто не знала, в чем дело и почему у этого парня четыре чека на четыре тарелки, а потом и вовсе отвернулась, чтобы обслужить нового покупателя.

Через несколько минут ты подошел к моей кассе и положил передо мной квитанцию.

– Я больше не покупатель. И что теперь?

Я взяла квитанцию, притворяясь, что внимательно ее изучаю. Потом вернула ее тебе и сказала:

– Я заканчиваю в семь.

Ты сложил квитанцию и, не глядя на меня, сказал:

– Увидимся через три часа.

Мне надо было сказать, что в шесть, потому что я ушла с работы пораньше. И провела лишний час в соседнем магазине, выбирая новый наряд. Но ты не появился даже в двадцать минут восьмого, так что я сдалась и уже шла к своей машине, когда ты влетел на парковку и тормознул прямо рядом со мной. Опустил окно и закричал:

– Прости, что я опоздал!

Я и сама постоянно опаздывала, так что не мне было судить тебя за непунктуальность, но я уж точно осудила этот твой грузовик. Я подумала, ты или ненормальный, или слишком уж в себе уверен. Это был старый «Форд F-250». С большой двойной кабиной, самого мерзкого оранжевого цвета, какой я только видела.

– Мне нравится твоя машина. – Я не была уверена, вру я или говорю правду. Этот грузовик выглядел настолько уродливым, что я его просто возненавидела. Но именно поэтому мне даже понравилось, что ты приехал за мной на нем.

– Это не моя. Это машина моего лучшего друга. А моя в ремонте.

Я почувствовала облегчение от того, что это не твоя машина, но и некоторое разочарование, потому что цвет был такой забавный. Ты жестом пригласил меня сесть в кабину. Ты казался гордым, и от тебя пахло леденцами.

– Так ты потому и опоздал? У тебя сломалась машина?

Ты покачал головой и ответил:

– Нет. Я должен был расстаться со своей подружкой.

Я уставилась на тебя:

– У тебя есть подружка?

– Больше нет. – Ты смущенно взглянул на меня.

– Но когда ты приглашал меня, еще была?

– Да, но когда я покупал третью тарелку, то уже понял, что мне придется с ней расстаться. И давно было пора, – сказал ты. – Мы оба уже какое-то время были к этому готовы. Просто неохота было начинать. – Ты включил поворотник, заехал на заправку и встал у колонки. – Моя мама расстроится. Она ей нравилась.

– А я обычно мамам не нравлюсь, – призналась я. Ну или, скорее, предупредила.

Ты улыбнулся.

– Это я вижу. Мамам обычно нравится видеть рядом с сыном скромных девушек. А ты слишком секси, чтобы мама не переживала.

Я не из тех, кто обижается, когда парень называет меня секси. А в тот день я долго старалась, чтобы так выглядеть. Я потратила кучу денег на лифчик и купленную полчаса назад майку с глубоким вырезом, такую, чтобы мои сиськи выглядели не хуже накладных.

Так что я оценила комплимент, хоть, может, и слегка вульгарный.

Пока ты заправлял бензином машину своего друга, я думала о скромного вида девушке, чье сердце ты только что разбил просто потому, что я согласилась пойти с тобой на свидание, и в эту минуту ощущала себя какой-то змеей.

Но, даже чувствуя себя змеей, я не собиралась никуда уползать. Мне так нравилась твоя энергия, что я собиралась обвиться вокруг тебя и никуда не отпускать.

Когда Леджер сегодня вечером проговорил мне в губы свое имя, я едва не переспросила его: «Леджер, друг Скотти?» Но этот вопрос прозвучал бы бессмысленно, потому что я и так сразу поняла, что это был твой Леджер. Ну сколько тут может быть Леджеров? Я никогда больше ни одного не встречала.

Меня переполняли вопросы, но Леджер целовал меня, и это раздирало меня изнутри, потому что мне хотелось ответить на его поцелуй, но еще больше хотелось расспросить его о тебе. Я хотела спросить: «А каким Скотти был в детстве? Что тебе нравилось в нем? А вы говорили с ним обо мне? А ты общаешься с его родителями? Ты видел мою дочку? Ты можешь помочь мне собрать все осколки моей прежней жизни?»

Но я не могла ничего сказать, потому что твой лучший друг сунул в мой рот свой обжигающе горячий язык, словно отмечая меня словом ПРЕДАТЕЛЬ.

Не знаю, почему мне казалось, что я тебя предаю. Ты умер уже пять лет назад, а я целовалась с охранником в тюрьме, так что твой поцелуй даже не был для меня последним. Но от поцелуя с охранником мне не казалось, что я тебя предаю. Может, это потому, что охранник не был твоим лучшим другом.

А может, я предательница потому, что взаправду почувствовала поцелуй Леджера. Меня всю словно покалывало, как бывало от твоих поцелуев, но сейчас еще добавлялось понимание того, что я предатель, лгунья и дрянь, потому что Леджер не знал, кто я. Леджер просто целовался с проезжей девушкой, на которую не мог перестать смотреть целый вечер.

А я целовалась с крутым барменом, чей лучший друг погиб из-за меня.

Все взорвалось. Мне казалось, я разлетаюсь на мелкие кусочки. Я позволила Леджеру трогать меня, отлично зная, что он скорее бы заколол меня, если бы знал, кто я такая. А отстраняться от его поцелуев смахивало на попытку тушить лесной пожар атомной бомбой.

Я хотела попросить прощения, я хотела убежать.

Я едва не теряла сознание, думая о том, что Леджер, наверное, знал тебя гораздо лучше, чем я. Просто ужасно, что единственный парень, с которым я заговорила в этом городе, оказался человеком, которого мне лучше бы избегать.

Но Леджер не отвернулся от меня, когда я заплакала. Он сделал то, что сделал бы ты. Он крепко обнял меня и позволил мне остаться собой, и это было приятно, потому что никто так не обнимал меня после тебя.

Я закрыла глаза и представила, что твой лучший друг был и моим другом. Что он на моей стороне. Я представила, что он обнимает меня, несмотря на то что я с тобой сделала, и что он хочет мне помочь.

А еще я позволила случиться всему этому, потому что, если Леджер все еще в этом городе и все еще ездит на той же машине, в которой мы с тобой встретились много лет назад, это означает, что он – человек привычек. И весьма вероятно, что наша дочь – тоже одна из его привычек.

Может ли быть так, что Диэм всего в одном человеке от меня?

Если ты можешь видеть эти страницы, на которых я пишу тебе, то ты видишь и пятна от слез. Плакать, похоже, осталось единственным в жизни, что у меня получается. Плакать и принимать плохие решения.

Ну и, конечно, я еще пишу плохие стихи. Вот тебе еще одно, которое я написала в автобусе, пока ехала обратно в этот город.

Дочку свою я в руках не держала.

Запах ее я не ощущала.

Имя ее вслух не называла.

А ее мать ее вмиг потеряла.

С любовью,

Кенна.

8

Леджер

Вернувшись домой, я не стал заезжать в гараж. Диэм любит, проснувшись утром, выглянуть из окна, чтобы убедиться, что я дома, а если машина в гараже, то она огорчается, как говорит Грейс.

Я живу напротив них с тех пор, как Диэм исполнилось восемь месяцев, но, если не считать времени, когда я уезжал в Денвер, то я живу в этом доме всю жизнь.

Мои родители уже несколько лет не живут тут, даже притом что сейчас они оба спят в гостевой спальне.

Когда отец вышел на пенсию, они купили трейлер и теперь путешествуют по стране. Вернувшись, я выкупил у них дом, они погрузились в трейлер и уехали. Я думал, это продлится в лучшем случае год, но прошло уже больше четырех, и они не проявляют никакого желания останавливаться.

Если бы только они еще предупреждали, когда появятся. Может, стоит поставить в их телефоны приложение с GPS, чтобы я мог получать какие-то предупреждения? Не то чтобы я не радовался их приездам. Но все же лучше, если бы я мог к ним подготовиться.

Вот почему в своем новом доме я делаю потайной вход.

На всякий случай.

Строительство идет небыстро, потому что мы с Романом много делаем сами. Каждое воскресенье, с восхода и до заката, мы с ним приезжаем туда, в Чешир-Ридж, и работаем. Самые трудные вещи я отдаю на заказ, но большую часть постройки мы сделали сами. После двух лет такой воскресной работы дом начал принимать законченный вид. Так что, может, еще полгода, и я туда перееду.

– Куда ты идешь?

Я обернулся уже у самой двери в гараж. Отец стоял на пороге гостевой спальни. В одних трусах.

– У Диэм бейсбол. Не хотите тоже пойти?

– Не-а. Слишком сильное похмелье, чтоб иметь дело с детьми, да и нам надо ехать дальше.

– Вы уже уезжаете?

– Мы через пару недель вернемся. – Отец обнял меня. – Твоя мать еще спит, но я передам ей, что ты попрощался.

– Может, если вы в следующий раз заранее сообщите, что приедете, я возьму выходной.

Отец покачал головой.

– Не, нам нравится изумление на твоем лице, когда мы приезжаем внезапно.

Он ушел в ванную и закрыл дверь.

Я вышел через гараж и пошел через улицу к дому Грейс и Патрика.

Я только надеялся, что у Диэм не будет охоты поболтать, потому что мне было чертовски трудно сконцентрироваться. Я мог думать только о той девушке из бара и о том, как я хочу снова увидеть ее. Интересно, это очень по-дурацки, если я оставлю записку у нее на двери?

Я постучал в дверь Грейс и Патрика и вошел. Мы постоянно ходим в дома друг к другу, и в какой-то момент нам надоело кричать: «Открыто!» У нас всегда открыто.

Грейс была на кухне. Диэм сидела посреди стола, скрестив ноги и с миской яиц на коленях. Она никогда не сидит на стуле. Она всегда сидит сверху чего-то вроде спинки дивана, кухонной стойки, обеденного стола. Она верхолаз.

– Ты еще в пижаме, Ди. – Я забрал у нее миску и указал в сторону коридора. – Давай одевайся, нам уже пора. – Она убежала в свою комнату надевать бейсбольную форму.

– Мне казалось, игра в десять, – сказала Грейс. – Я бы ее переодела.

– Так и есть, но я сегодня дежурю, раздаю им напитки, так что мне надо заскочить в магазин, а потом еще подобрать Романа. – Опершись на стойку, я взял мандарин и начал чистить его. Грейс загружала посудомойку. Она сдула со щеки упавшую прядь волос.

– Она хочет качели, – сказала Грейс. – Такие большие, нелепые, вроде тех, что были у вас во дворе. У ее школьной подружки Найлы есть такие, а ты же знаешь, мы не можем ей отказать. Это будет ее пятый день рождения.

– Они все еще у меня.

– Правда? Где?

– Они разобраны и лежат в сарае, но я могу помочь Патрику их собрать. Не должно быть так уж сложно.

– Думаешь, они еще в нормальном виде?

– Ну, когда я их разбирал, то были. – Я не сказал ей, что разобрал их из-за Скотти. После его смерти, глядя на них, я всякий раз злился. Сунув в рот очередную дольку мандарина, я подумал о другом. – Не могу поверить, что ей уже пять.

Грейс вздохнула.

– Знаю. Невозможно. Нечестно.

Патрик заглянул в кухню и взъерошил мне волосы, как будто мне не тридцать без малого и я не выше него сантиметров на десять. – Грейс тебе сказала, что мы не идем на игру?

– Еще нет, – ответила Грейс. Округлив глаза, она расстроенно взглянула на меня. – Моя сестра в больнице. Все в порядке, плановая операция, но нам нужно отвезти ее домой и покормить ее кошек.

– А что она делает на этот раз?

Грейс помахала рукой перед лицом.

– Что-то с глазами. Кто знает? Она на пять лет старше меня, а выглядит на десять моложе.

Патрик закрыл ей рот.

– Брось. Ты прекрасна. – Грейс, рассмеявшись, отбросила его руку.

Я никогда не видел, чтобы они ссорились. Даже когда Скотти был маленьким. Мои родители часто спорили, пусть даже в шутку, но за все двадцать лет, что я знаю Грейс и Патрика, они и этого никогда не делали.

Я тоже хочу так. Когда-нибудь. Хотя у меня нет на это времени. Я слишком много работаю, и иногда мне кажется, что я медленно закапываю себя в землю. Если я хочу прожить с девушкой столько времени, чтобы у нас сложилось, как у Грейс с Патриком, надо что-то менять.

– Леджер! – закричала Диэм из своей комнаты. – Помоги! – Я пошел в коридор, чтобы посмотреть, что ей нужно. Она рылась в шкафу, стоя на коленях. – Я не могу найти второй сапог – мне нужен сапог.

Она держала в руках красный ковбойский сапог и копалась вокруг в поисках второго.

– Зачем тебе сапоги? Тебе нужны щитки.

– Я сегодня не хочу щитки. Я хочу надеть сапоги.

Щитки лежали у нее на кровати, и я взял их.

– В бейсболе не носят сапоги. Давай прыгай на кровать, я помогу тебе надеть их.

Она поднялась и швырнула на кровать второй красный сапог.

– Нашла! – Захихикав, она взобралась на кровать и начала натягивать сапоги.

– Диэм, это бейсбол. В бейсбол не играют в сапогах.

– А я играю. Сегодня я буду в сапогах.

– Нет, не бу… – Я замолчал. У меня не было времени с ней спорить, и я знал, что, когда она придет на поле и увидит остальных детей в щитках, она даст мне снять эти сапоги. Я помог ей надеть сапоги и взял щитки с собой, вынося ее из комнаты.

Грейс ждала нас у двери. Она протянула Диэм пакетик сока.

– Хорошего дня. – Она поцеловала Диэм в щеку и тут заметила ее сапоги.

– Не спрашивай, – сказал я, открывая входную дверь.

– Пока, Нана, – сказала Диэм.

Патрик был в кухне, но, когда Диэм не попрощалась с ним, он драматически побежал за нами:

– А как же НоНо?

Когда Диэм начала говорить, Патрик хотел, чтобы она называла его Папа, но почему-то она стала называть Грейс Нана, а Патрика – НоНо, и это получалось настолько смешно, что мы с Грейс поощряли прозвища, и так они и закрепились.

– Пока, НоНо, – хихикая, сказала Диэм.

– Может, мы не успеем вернуться раньше вас, – сказала Грейс. – Если нет, оставишь ее у себя?

Не знаю, почему Грейс вообще спрашивает меня об этом. Я никогда не отказывался. И никогда не скажу ей нет.

– Не торопитесь. Мы сходим куда-нибудь пообедать. – Когда мы вышли на улицу, я опустил Диэм на землю.

– В «Макдоналдс»! – сказала она.

– Я не хочу в «Макдоналдс», – ответил я, пока мы переходили улицу, направляясь к моему грузовику.

– «Макдоналдс», прямо в машине!

Я открыл заднюю дверцу и помог ей забраться в детское кресло.

– А как насчет мексиканской еды?

– Не-а. «Макдоналдс».

– А китайской? Мы давно не ели китайскую.

– «Макдоналдс».

– Знаешь, что? Если ты наденешь на игру свои щитки, то мы пойдем в «Макдоналдс». – Я пристегнул ее в кресле.

Она замотала головой.

– Нет, я хочу в сапогах. И я все равно не хочу есть, я сыта.

– К обеду проголодаешься.

– И нет, я съела целого дракона. Я всегда буду сытой.

Иногда меня беспокоит, сколько она всего выдумывает, но она делает это так убедительно, что я чаще удивляюсь, а не волнуюсь. Я не знаю, в каком возрасте ребенок должен понимать разницу между враньем и выдумкой, но я надеюсь на Грейс и Патрика. Мне не хочется бороться с моим любимым в ней качеством.

Я выехал на улицу.

– Ты съела дракона? Целого дракона?

– Ага, но только это был маленький дракон, детеныш, и поэтому он уместился в мой живот.

– Где это ты нашла детеныша дракона?

– В «Волмарте».

– Они продают там детенышей драконов?

Она начала рассказывать, как в «Волмарте» продают детенышей драконов, но только надо иметь специальный купон, и их могут есть только дети. Когда я доехал до Романа, она объясняла, как надо их готовить.

– С шампунем и солью, – сказала она.

– Но шампунь же не едят.

– Так ты его и не ешь – ты в нем готовишь дракона.

– А-а-а. Я глупый.

Роман сел в машину с таким счастливым видом, точно ехал на похороны. Он ненавидит бейсбол. Он и детей-то не особо любит. Он помогает мне тренировать их только потому, что никто из других родителей не стал это делать. А поскольку он работает на меня, то я просто внес это в круг его служебных обязанностей.

Он единственный из моих знакомых, кому платили бы за работу детского тренера, но, похоже, сам он к этому не стремится.

– Привет, Роман, – нараспев сказала Диэм с заднего сиденья.

– Я выпил только одну чашку кофе; не разговаривай со мной.

Роману двадцать семь, но они с Диэм в своих отношениях, полных любви и ненависти, встречаются где-то посередине, потому что оба ведут себя как будто им по двенадцать.

Диэм начала барабанить по его подголовнику.

– Проснись, проснись, проснись!

Роман повернул голову и поглядел на меня.

– Вся эта фигня, которой ты занимаешься в свое свободное время, чтобы помочь детям, не принесет тебе никакой пользы в загробной жизни, потому что религия – всего лишь социальный конструкт, созданный обществом, которое желает контролировать людей, так что рай – это всего лишь условность. А мы сейчас могли бы спокойно спать.

– Вау. Не хотел бы я увидеть тебя до кофе. – Я выехал с его двора задним ходом. – Если рай всего лишь условность, что же тогда ад?

– Бейсбольное поле.

9

Кенна

Еще нет и десяти утра, а я уже побывала в шести местах в поисках работы. И везде одно и то же. Они давали мне заявление. Спрашивали насчет опыта. Я говорила, что у меня его нет. И объясняла почему.

Тогда они извинялись и отказывали, но прежде оглядывали меня с ног до головы. Я знаю, что они думали. То же самое, что сказала моя квартирная хозяйка Рут, когда увидела меня в первый раз. Не думала, что ты будешь выглядеть вот так.

Люди думают, что женщина, побывавшая в тюрьме, выглядит определенным образом. Что мы все одинаковые. Но мы матери, жены, дочери, люди.

И все, что мы хотим, – это просто чертова передышка.

Хотя бы одна.

Седьмым местом, куда я пришла, стал продуктовый магазин. Он находился чуть дальше от моего дома, чем мне хотелось, примерно в шести километрах, но я уже попробовала все, что можно, между ним и домом.

Входя туда, я была вся потная, так что зашла в туалет умыться. Я мыла руки, когда в туалет зашла невысокая женщина с шелковистыми темными волосами. Она не пошла в кабинку. Просто прислонилась к стене и закрыла глаза. На ее табличке было написано «Эми».

Когда она открыла глаза, то заметила, что я смотрю на ее туфли. Она надела пару мокасин с вышивкой белыми и красными бусинами.

– Нравится? – спросила она, подняв ногу и покачивая ею из стороны в сторону.

– Да. Очень красиво.

– Их делает моя бабушка. Мы тут должны носить кроссовки, но старший менеджер не возражал против моих туфель. Думаю, он меня боится.

Я посмотрела на свои грязные кроссовки. Мне стало противно. Я даже не понимала, что хожу в такой грязной обуви.

В таком виде нельзя искать работу. Я сняла одну кроссовку и начала мыть ее в раковине.

– Я прячусь, – сказала женщина. – Так-то обычно я не торчу в туалете, но там в магазине сейчас одна старуха, которая всегда на все жалуется, а я, ну честно, сегодня не в состоянии выносить всю эту фигню. У меня дома двухлетка, и она не спала всю ночь, и я правда хотела взять больничный, но я старшая по смене, а старшим по смене больничный не положен. Так что мы приходим.

– И прячемся в туалете.

– Именно, – ухмыльнулась она.

Я поменяла кроссовки и начала мыть вторую. С комком в горле я спросила:

– А вы нанимаете персонал? Я ищу работу.

– Вообще да, но у нас, наверное, нет ничего для тебя.

Она не должна заметить мое отчаяние.

– А кого же вы нанимаете?

– Упаковщика продуктов. Это не полная ставка, мы обычно держим их открытыми для подростков с особыми потребностями.

– А. Ясно. Нет, конечно, я не хотела бы отнимать у кого-то работу.

– Да не в этом дело, – сказала она. – У нас не так-то много желающих из-за малого количества часов, но нам действительно нужен кто-то на частичную ставку. Вроде двадцати часов в неделю.

Этого не хватило бы даже на квартплату, но, если я стану хорошо работать, то, может, и смогу дослужиться до другой позиции.

– Я могу поработать, пока не появится кто-то с особыми потребностями. Мне бы сейчас не помешали деньги.

Эми оглядела меня сверху вниз.

– А почему тебе так это нужно? Платят очень фигово.

Я стала обуваться.

– Ну, я… – Я завязала кроссовку, оттягивая неизбежное признание. – Я только что вышла из тюрьмы. – Я постаралась произнести это быстро и уверенно, как будто меня это особо не волновало. – Но я не… Я смогу это делать. Я никого не подведу, и от меня не будет неприятностей.

Эми рассмеялась довольно громко, но когда я не засмеялась вместе с нею, она сложила руки на груди и наклонила голову.

– Черт. Да ты что, серьезно?

Я кивнула.

– Ага. Но если это против правил, я полностью понимаю. Ничего страшного.

Она отмахнулась.

– Да ну. У нас и правил-то особых нет. Мы не сетевой магазин – мы можем нанимать кого хотим. Если честно, я обожаю смотреть этот сериал, Оранжевый – новый черный, так что если ты мне расскажешь, что там не так, то я дам тебе заполнить заявление.

Я чуть не расплакалась. Но вместо этого изобразила улыбку.

– Я слышала столько шуток про эту передачу. Думаю, мне надо ее посмотреть.

Эми закивала.

– Да. Да. Да. Лучшее кино, и актеры отличные. Пошли со мной.

Мы с ней пришли к стойке обслуживания клиентов у входа в магазин. Она порылась в ящиках, нашла бланк заявления и протянула мне вместе с ручкой.

– Если заполнишь прямо на месте, я поставлю тебя на инструктаж уже в понедельник.

Я взяла у нее заявление. Мне так хотелось поблагодарить ее, обнять, сказать, что она изменила всю мою жизнь. Но я просто улыбнулась и тихо пошла с заявлением на лавочку возле входа.

Я вписала свое полное имя, но возле среднего имени поставила кавычки, чтобы они поняли, что меня надо называть Николь. Я не могу носить в этом городе табличку с именем «Кенна». Кто-нибудь узнает его. И начнутся разговоры.

Я успела заполнить половину первой страницы, когда меня прервали.

– Привет.

Услышав этот голос, я крепко сжала ручку пальцами. Я медленно подняла голову – и передо мной стоял Леджер с тележкой, в которой лежала дюжина упаковок «Гаторейда»[1].

Я перевернула листок, надеясь, что он не успел прочесть вписанное туда имя. Сглотнув, я постаралась продемонстрировать более спокойное состояние по сравнению со вчерашним. Я указала на «Гаторейд».

– В баре сегодня особый заказ?

Казалось, он испытал облегчение, как будто ожидал, что я пошлю его к черту. Он постучал по упаковке.

– Тренирую детишек в бейсбол.

Я отвернулась, этот ответ почему-то смутил меня. Он не походил на детского тренера. Повезло этим мамашкам. Нет. Он тренирует детей. Разве у него есть ребенок? Ребенок и жена? Я что, едва не переспала с женатым бейсбольным тренером? Я постучала ручкой по скамейке.

– А ты, что… х-м-м… Разве ты женат?

Его ухмылка сказала мне, что нет. Он мог даже не говорить этого, но он покачал головой и сказал:

– Нет. – А потом кивнул на заявление у меня на коленках. – Ты нанимаешься на работу?

– Ага. – Я взглянула в сторону стола обслуживания. Эми смотрела на меня. Мне так нужна была эта работа, и я боялась, что она может подумать, что я стану отвлекаться на симпатичных барменов во время работы. Я отвернулась, боясь, что разговор с Леджером испортит все мои шансы. Я снова перевернула заявление, но положила его так, чтобы он не видел моего имени. И начала писать адрес, надеясь, что он уйдет.

Но Леджер не ушел. Он отодвинул тележку в сторону, чтобы люди могли ходить мимо него, прислонился плечом к стене и сказал:

– Я надеялся снова встретить тебя.

Нет, я не сделаю этого.

Я не буду давать ему никаких подсказок, пока он не понимает, кто я.

И не буду подвергать опасности эту работу, заигрывая с посетителями. – Ты можешь уйти? – прошептала я, но так, чтобы он услышал.

Он скорчил гримасу.

– Я сделал что-то не так?

– Нет, но мне правда нужно это сделать.

Он напряг челюсть и оттолкнулся от стены.

– Мне просто показалось, что ты сердишься, и я как-то неловко чувствовал себя после вчерашнего, так что…

– Все в порядке. – Я снова оглянулась на стойку, и Эми продолжала смотреть на меня. Обернувшись к Леджеру, я взмолилась: – Мне правда очень нужна эта работа. А прямо сейчас мой будущий босс смотрит сюда, и – ничего личного, но ты весь в татуировках и выглядишь не очень, а мне надо, чтобы она не подумала, что от меня у нее возникнут неприятности. Мне плевать, что было вчера вечером. Все было по согласию. Все было нормально.

Он медленно кивнул и схватился за ручку тележки.

– Это было нормально, – повторил он, заметно обиженный.

Я почувствовала некоторую неловкость, но не собиралась ему врать. Он засунул руку мне в джинсы, и, если бы нам не помешали, мы бы, наверное, закончили бы тем, что трахнулись. В его грузовике. Ну и как бы все это было?

Но он прав – это было больше, чем нормально. Я даже не могла взглянуть на него, чтобы не залипнуть на его губы. Он отлично целовался, я не могла отпустить эту мысль, а ведь у меня столько гораздо более важных дел в жизни, чем пялиться на его рот.

Он пару секунд постоял молча, а потом вытащил из тележки пакет и достал коричневую бутылку.

– Я купил карамель. На случай, если ты снова зайдешь. – Он кинул бутылку в тележку. – В любом случае – удачи.

Он неуверенно повернулся и вышел за дверь.

Я попыталась продолжить заполнять заявление, но поняла, что вся дрожу. Мне казалось, будто во мне застряла бомба, которая начинает тикать в присутствии Леджера, приближаясь к тому, чтобы взорваться и выдать ему все мои тайны.

Я заполнила заявление, хотя почерк не получился четким, потому что руки дрожали. Когда я вернулась к стойке и отдала его Эми, она спросила:

– Это твой приятель?

Я изобразила дурочку.

– Кто?

– Леджер Уард.

Уард? Бар назывался «У Уарда». Он хозяин бара?

В ответ на вопрос Эми я помотала головой.

– Нет, я его почти не знаю.

– Жаль. Он тут у нас лакомый кусочек, с тех пор как они с Леа разошлись.

Она сказала это так, будто я должна была знать эту Леа. Наверное, в таком городке все знают всех. Я поглядела на дверь, в которую ушел Леджер.

– Я не ищу лакомых кусочков. Мне бы обычную работу.

Эми рассмеялась и просмотрела мое заявление.

– Ты выросла здесь?

– Нет, я из Денвера. Я приехала сюда учиться в колледже. – Я врала, ведь я никогда не ходила ни в какой колледж – но это был университетский город, и когда-то я собиралась пойти учиться. Просто этого так и не случилось.

– А, да? И что ты учила?

– Я не закончила. Потому и вернулась, – снова соврала я. – Хочу записаться со следующего семестра.

– Тогда эта работа для тебя идеальна; можно составить удобное расписание. Приходи в понедельник в восемь на инструктаж. У тебя есть права?

Я кивнула.

– Да, я принесу. – Я не стала говорить, что получила права только месяц назад, после того как много месяцев их восстанавливала. – Спасибо. – Я попыталась сказать это как можно более искренне. Пока у меня все получалось. У меня было жилье, и вот работа.

Теперь только осталось найти мою дочь.

Я повернулась, чтобы уйти, но Эми сказала:

– Погоди. Ты что, не хочешь узнать, сколько тебе будут платить?

– Ой. Да, конечно.

– Минимальная оплата. Я знаю, это смешно. Я тут не хозяйка, иначе я бы добавила. – Она наклонилась и понизила голос. – Знаешь, может, попробуешь найти работу на складе у Лоу? Они платят вдвое больше даже начинающим.

– Я на той неделе подавала заявление онлайн. Они не берут таких, как я.

– О. Черт. Ладно. Тогда до понедельника.

Прежде чем уйти, я еще задала ей вопрос, который, наверное, не должна была задавать.

– Еще одно. Вы знаете того парня, с которым я разговаривала? Леджера?

Она удивленно подняла бровь.

– А что?

– У него есть дети?

– Племянница или что-то такое. Она иногда приходит с ним сюда. Милая малышка, но я уверена, что он не женат и без детей.

Племянница?

А может, дочка его умершего лучшего друга?

И он приходит сюда с моей дочкой?

Я выдавила улыбку, несмотря на всю бурю раздиравших меня эмоций. Еще раз поблагодарила и быстро выскочила, надеясь, что каким-то чудом грузовик Леджера все еще стоит на улице и что моя дочь там вместе с ним.

Я оглядела парковку, но они уже уехали. Во мне все поникло, но я все еще ощущала, как по моему телу бежали волны адреналина, маскирующегося под надежду. Потому что я знала, раз он тренирует детей, то Диэм, скорее всего, будет в его команде, потому что с чего бы еще он тренировал их, если у него нет своих детей?

Я подумала, не пойти ли мне прямо на бейсбольное поле, но решила, что все нужно делать правильно. Сперва я хотела поговорить с Патриком и Грейс.

10

Леджер

Я вытаскивал из мешка оборудование, стоя на краю поля, когда Грэйди подошел с той стороны забора из сетки и вцепился в него пальцами.

– Ну? И кто это был?

Я притворился, что не понимаю, о ком он говорит.

– Кто был кто?

– Девица, которая вчера была в твоем грузовике.

Глаза Грэйди были красными. Похоже, на нем начали сказываться ночные смены.

– Посетительница. Я просто подвез ее домой.

Уитни, жена Грэйди, стояла с ним рядом. По крайней мере, возле нее не обнаруживалось остальной бригады мамашек, но по ее взгляду я немедленно понял, что меня обсуждает все бейсбольное поле. Я могу выдерживать нападение только одного семейства одновременно.

– Грэйди сказал, у тебя в машине вчера была девушка.

Я окинул Грэйди взглядом, и он беспомощно поднял руки, как будто его жена вытащила из него эту информацию под пытками.

– Да никто это не был, – повторил я. – Просто подвез посетительницу до дома. – Интересно, сколько раз мне придется сегодня это повторить.

– Кто она такая? – спросила Уитни.

– Ты ее не знаешь.

– Мы тут всех знаем, – сказал Грэйди.

– Она не местная, – сказал я. Может, я и соврал – а может, сказал правду. Я и сам не знал, потому что ничего не знал о ней. Ну, кроме того, какая она на вкус.

– Дестин отрабатывал замах, – сказал Грэйди, переводя разговор на своего сына. – Вот погоди, увидишь, как у него получается.

Грэйди хочет, чтобы все отцы ему завидовали. Мне этого не понять. Детский бейсбол должен проходить весело, а люди подобного типа устраивают из него такое состязание, что губят весь интерес.

Пару недель назад Грэйди чуть не подрался с судьей. И ударил бы его, если бы Роман не вытеснил его с поля.

Я сомневаюсь, что такие страсти вокруг детской игры производят хорошее впечатление. Но Грэйди очень серьезно относится к спортивным занятиям сына.

А я… не так. Иногда я думаю, может, это потому, что Диэм мне не дочь. Будь это так, сердился бы я из-за спортивной игры, где даже счет не ведут? Не знаю, способен ли я любить своего биологического ребенка больше, чем Диэм, но мне спортивные достижения совсем не важны. Кто-то из родителей считает, раз я профессионально играл в футбол, то должен быть более честолюбивым. Да я всю жизнь имел дело с честолюбивыми тренерами. Я и согласился тренировать эту команду только затем, чтобы никакой честолюбивый придурок не мог прийти и подать Диэм плохой пример.

Дети должны были разминаться, но Диэм стояла перед первой отметкой, рассовывая мячи в карманы своих бейсбольных штанов. В каждом кармане у нее уже лежало по парочке, и теперь она пыталась засунуть третий. От их веса штаны начинали сползать.

Я подошел и присел перед ней на колени.

– Ди, ты не можешь забрать себе все мячи.

– Это драконьи яйца, – сказала она. – Я посажу их у себя в саду и выращу маленьких дракончиков.

Я перекидал мячи Роману один за другим.

– Драконы растут не так. На яйцах должна сидеть мама-дракониха. Их не закапывают в саду.

Диэм нагнулась за камушком, и я заметил, что она засунула еще два мяча себе за пазуху. Я расстегнул ей рубашку, и мячи упали к ее ногам. Я кинул их Роману.

– А я тоже выросла в яйце? – спросила она.

– Нет, Ди. Ты человек. Люди не вылупляются из яиц – мы растем… – Я замолчал, потому что собирался сказать Мы растем у нашей мамы в животе, но я всегда старался избегать разговоров про отца и мать с Диэм. Мне не хотелось, чтобы она начала задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

– Где мы растем? – спросила она. – На деревьях?

Черт.

Я положил ей руку на плечо и проигнорировал ее вопрос, потому что понятия не имел, что говорили ей Грейс и Патрик о том, откуда берутся дети. Это не мое дело. Я был не готов к этому разговору.

Я закричал, чтобы дети строились, и Диэм, к счастью, отвлеклась на свою подружку и убежала от меня.

Я с облегчением выдохнул, поскольку разговор закончился.

Романа я высадил в баре, чтобы избавить его от посещения «Макдоналдса».

Да, мы пошли в «Макдоналдс», хотя Диэм так и не надела свои щитки за всю игру, потому что со мной она поступает по-своему чаще, чем наоборот.

Говорят, выбирай свои битвы, но что делать, если ты выбираешь не биться?

– Я больше не хочу играть в бейсбол, – вдруг ни с того ни с сего проговорила Диэм. Когда это пришло ей в голову, она макала чипсы в мед и, конечно, перемазалась сладким.

Я пытался заставить ее есть чипсы с кетчупом, потому что его гораздо легче вытирать, но Диэм не была бы собой, если бы не делала все самым неудобным образом.

– Тебе больше не нравится бейсбол?

Она отрицательно покачала головой и облизала пальцы.

– Это нормально. Но нам осталось всего несколько игр, и у тебя есть обязательство.

– Что такое обязательство?

– Это когда ты соглашаешься что-то делать. Ты согласилась стать частью команды. Если ты бросишь посередине сезона, твоим друзьям будет тяжело. Как ты думаешь, сможешь ты доиграть этот сезон?

– Если мы будем ходить в «Макдоналдс» после каждой игры.

Я прищурился.

– Почему мне кажется, что меня тут обводят вокруг пальца?

– Что значит обводить вокруг пальца? – спросила она.

– Это значит, что ты пытаешься заставить меня водить тебя в «Макдоналдс».

Диэм усмехнулась и доела последнюю чипсину. Я собрал мусор на поднос. Взял ее за руку, чтобы идти на улицу, и вспомнил про мед. Ее ладошки были липкими, как бумага для мух. Именно поэтому у меня в машине лежат влажные салфетки.

Спустя пару минут она сидела пристегнутой в своем кресле, а я оттирал ее руки мокрой салфеткой, и тут она спросила:

– А когда у моей мамы будет машина побольше?

– У нее и так минивэн. Куда ей еще больше-то?

– Не Нана, – сказала Диэм. – Моя мама. Скайлар говорит, моя мама никогда не приходит на игру, а я сказала, что она придет, когда у нее будет машина побольше.

Я перестал вытирать ей руки. Она никогда не говорила о матери. А сегодня мы затрагиваем эту тему уже второй раз.

Наверное, она доросла до такого возраста, но я не знаю, что Грейс и Патрик говорили ей про Кенну, и понятия не имел, почему она спрашивает про машину своей матери.

– А кто тебе сказал, что твоей маме нужна машина побольше?

– Нана. Она говорит, у мамы совсем небольшая машина, и поэтому я живу с ней и с НоНо.

Это было странно. Я покачал головой и выбросил салфетки в мусор.

– Не знаю. Спроси у Наны. – Я закрыл дверь, и, обходя машину, отправил Грейс сообщение: «Почему Диэм считает, что не видит свою мать из-за того, что той нужна машина побольше?»

Мы отъехали от «Мака» несколько километров, когда Грейс позвонила. Я проверил, что телефон не на громкой связи.

– Привет. Мы с Диэм уже едем домой. – Таким образом, я дал Грейс понять, что не могу толком говорить.

Грейс втянула воздух, словно готовясь к долгому разговору.

– Ладно. На прошлой неделе Диэм спросила, почему она не живет с мамой. Я не знала, что сказать, и сказала, что она живет со мной, потому что мы все не помещаемся в машину ее мамы. Это первая ложь, что пришла мне в голову. Леджер, я была в панике.

– Надо думать.

– Мы собирались ей рассказать, но как можно сказать ребенку, что его мать в тюрьме? Она же даже не знает, что такое тюрьма.

– Да я не осуждаю, – сказал я. – Я просто хотел убедиться, что мы говорим об одном и том же. Но нам, наверное, нужно придумать какую-то более аккуратную версию правды.

– Знаю. Но она еще такая маленькая.

– Она начинает интересоваться.

– Знаю. Просто… Если она опять спросит, скажи, что я все объясню.

– Я так и сказал. Готовься к вопросам.

– Отлично, – вздохнула она. – Как прошла игра?

– Хорошо. Она была в красных сапогах. И мы поехали в «Макдоналдс».

– Ты продул, – рассмеялась Грейс.

– Ага. Тоже мне новости. До встречи. – Я закончил звонок и оглянулся на заднее сиденье. Диэм выглядела сосредоточенной.

– О чем задумалась, Ди?

– Я хочу быть в кино, – сказала она.

– Да что ты? Ты хочешь стать актрисой?

– Нет, я хочу быть в кино.

– Ну да. Это называется быть актрисой.

– Ну тогда да, я хочу быть этим. Актрисой. Я хочу быть в мультиках.

Я не стал говорить ей, что мультфильмы – это просто картинки и голоса.

– Я думаю, ты будешь классной актрисой мультиков.

– Буду. Я собираюсь стать лошадью, драконом или русалкой.

– Или единорогом, – предложил я.

Она улыбнулась и отвернулась к окну.

Мне нравилось ее воображение, но она точно унаследовала его не от Скотти. Он мыслил прямо и конкретно, как тротуар.

11

Кенна

Я никогда не видела фотографии Диэм. Не знаю, похожа ли она на меня или на Скотти. Голубые у нее глаза или карие? Такая же открытая улыбка, как у ее отца? Смеется ли она так, как я?

Счастлива ли она?

Это моя единственная надежда. Я так хотела, чтобы она была счастлива.

Я полностью доверяла Грейс и Патрику. Я знаю, что они любили Скотти, и, очевидно, любят Диэм. Они полюбили ее еще до того, как она родилась.

Они начали борьбу за опеку над ней в тот же день, как им сообщили, что я беременна. У младенца еще не развились полноценные легкие, а они уже боролись за его первый вздох.

Я проиграла борьбу за опеку еще до рождения Диэм. У матери не так много прав, если она приговорена к нескольким годам тюрьмы.

Судья решил, что из-за всей ситуации и из-за горя, которое я причинила семье Скотти, он не может с чистой совестью удовлетворить мою просьбу о праве на посещения. И он не станет заставлять родителей Скотти поддерживать связь между мной и моей дочерью, пока я нахожусь в тюрьме.

Мне сказали, что я могу подать прошение в суд о восстановлении родительских прав после освобождения, но, поскольку меня лишили этих прав, вероятно, тут нельзя ничего поделать. Между рождением Диэм и моим освобождением прошло почти пять лет, так что никто не может да и не будет мне помогать.

У меня осталась только иллюзорная надежда, которую я, как ребенок, пыталась удержать в руках.

Я молилась о том, что родителям Скотти просто нужно время. Я наивно предполагала, что они рано или поздно поймут, что я нужна Диэм.

Пока я жила в изоляции от мира, я не могла ничего поделать, но теперь, когда я вышла, я долго и всерьез думала о том, как должна поступить. Я понятия не имела, чего мне ожидать. Я даже не знала, что они за люди. Я видела их только однажды, когда мы встречались со Скотти, и эта встреча прошла не слишком удачно. Я пыталась найти родителей Скотти в Сети, но их данные были скрыты. Я не смогла обнаружить ни единой фотографии Диэм. Я даже просмотрела профили всех друзей Скотти, чьи имена смогла вспомнить, но многих забыла, да и все равно их данные тоже оказались скрытыми.

Я очень мало знала про жизнь Скотти до нашей встречи и не прожила с ним настолько долго, чтобы как следует узнать его семью и друзей. Шесть месяцев из двадцати двух лет его жизни.

Почему все данные его близких закрыты? Из-за меня? Они боятся, что случится именно это? Что я появлюсь? Что стану надеяться стать частью жизни своей дочери?

Я знаю, что они ненавидят меня, и у них есть полное на это право, но часть меня все равно живет с ними последние четыре года в Диэм. Я надеялась на то, что через мою дочь они найдут в себе хотя бы толику прощения для меня.

Время лечит все раны, верно?

Вот только я нанесла им не просто рану. Я нанесла им увечье. Такое тяжелое, что с большой вероятностью его никогда нельзя простить. Но очень трудно не цепляться за надежду, когда все, что я могла – это жить в ожидании этого момента.

И он либо починит меня, либо уничтожит окончательно. Другого не дано.

Еще четыре минуты, и я узнаю.

В этот момент я нервничала больше, чем тогда, в суде, пять лет назад. Я стиснула в руке резиновую морскую звезду. Это единственная игрушка, которая продавалась на заправке возле моего дома. Я могла бы попросить таксиста заехать в большой универмаг, но оба находились в городе в другой стороне от места, где, как я надеялась, до сих пор живет Диэм, а я не могла позволить себе длинных поездок на такси.

После того как меня наняли на работу в магазине, я пошла домой и поспала. Я не хотела приходить к Грейс и Патрику, пока Диэм там не было, а если Эми права и у Леджера нет своих детей, то разумно предположить, что девочка, которую он тренирует в бейсбол – моя дочь. И судя по тому, сколько «Гаторейда» он покупал, он готовился к долгому дню со многими командами, что, используя дедуктивный метод, говорит нам, что Диэм еще несколько часов не вернется домой.

Я ждала, сколько могла. Я знала, что бар открывается в пять, следовательно, Леджер, скорее всего, отвезет Диэм домой раньше пяти. Я не хотела, чтобы он был там, когда я приду, и рассчитала так, чтобы такси привезло меня туда в пять пятнадцать.

Я не хотела приезжать позже, потому что не хотела появиться, когда они будут ужинать или потом, когда она ляжет спать. Я стремилась сделать все правильно. Я не хотела сделать ничего, что могло бы заставить Грейс и Патрика бояться меня больше, чем они, наверное, и так боялись.

Я не хотела, чтобы они велели мне уйти до того, как я хотя бы выскажу им свою просьбу.

В идеальном мире они открыли бы мне дверь и позволили бы мне встретиться с моей дочерью, которую я даже никогда не держала в руках.

В идеальном мире… Их сын все еще был бы жив.

Я подумала, что же я увижу в их глазах, когда появлюсь у них на пороге. Шок? Ненависть?

Насколько сильно Грейс может ненавидеть меня?

Иногда я пытаюсь поставить себя на ее место.

Я пытаюсь вообразить себе степень ее ненависти ко мне – как все это должно восприниматься с ее стороны. Иногда, лежа в постели, я закрываю глаза и пытаюсь оправдать все причины, по которым эта женщина старается удержать меня подальше от моей дочери, чтобы не возненавидеть ее в ответ.

Я думаю: Кенна, представь, что ты – Грейс.

Вот прекрасный молодой человек, которого ты любишь больше жизни, больше, чем все на свете. Он красивый, он состоявшийся. Но, что еще важнее, он добрый. Все говорят об этом. Другие родители мечтают, чтобы их дети походили на него. Ты улыбаешься, потому что гордишься им.

Ты гордишься им, даже когда он приводит домой новую подружку, которая слишком громко стонет посреди ночи. Подружку, которая разглядывает комнату, пока все молятся перед обедом. Подружку, которую ты ловишь в одиннадцать вечера с сигаретой во дворе, но ничего не говоришь ей; ты просто надеешься, что она скоро надоест твоему прекрасному сыну.

Представь, что тебе звонит сосед твоего сына по квартире, спрашивая, не знаете ли вы, где он. Он должен был рано утром прийти на работу, но по какой-то причине не явился.

Представь, как ты волнуешься, потому что твой сын всегда приходит куда надо.

Представь, что он не отвечает на мобильный, когда ты звонишь, чтобы узнать, почему он не вышел на работу.

Представь, как идет время и ты начинаешь паниковать. Обычно ты чувствуешь его, но сегодня это не удается. Ты полна страха, а места для гордости не остается.

Представь, что ты начинаешь звонить. Ты звонишь в университет, звонишь ему на работу, ты бы позвонила даже его подружке, на которую тебе наплевать, если бы знала ее телефон.

Представь, что ты слышишь, как захлопывается дверь машины, и с облегчением выдыхаешь только затем, чтобы упасть на пол, увидев полицейского возле своей двери.

Представь слова вроде «Мне очень жаль», «несчастный случай», «машина разбита» и «не выжил».

Представь, что ты не умерла в эту минуту.

Представь, что тебе пришлось жить, и пережить этот ужасный вечер, и проснуться на следующий день, и тебя попросят опознать тело сына.

Его безжизненное тело.

Тело, которое ты создала, в которое вдохнула жизнь, которое выросло у тебя внутри, научилось ходить, говорить, бегать и любить других.

Представь, что касаешься его холодного, ледяного лица, твои слезы падают на полиэтиленовый мешок, в который его засунули, молчаливый крик застывает в горле, а потом возвращается к тебе в ночных кошмарах.

А ты все живешь. Как-то.

Как-то живешь без той жизни, которую ты создала. Скорбишь. У тебя не хватает сил даже организовать его похороны. Ты не можешь понять, как же твой сын, добрый, идеальный сын мог оказаться таким безрассудным.

Ты в таком отчаянии, но твое сердце продолжает биться, снова и снова напоминая тебе обо всех ударах сердца, которых уже не ощутит твой сын.

Представь, что все еще хуже.

Только представь.

Представь, как ты думаешь, что ты уже на самом дне, и тут ты видишь новый утес, с которого тебе предстоит упасть, когда тебе говорят, что твой сын даже не сам вел машину, слишком быстро вылетевшую тогда на обочину.

Представь, что тебе говорят, что в аварии виновата она. Девчонка, которая курила, не закрывала глаз во время молитвы и слишком громко стонала у тебя в доме.

Представь, что тебе говорят, что это она так неосторожно и зло обошлась с жизнью, которую ты создала.

Представь, что тебе говорят – она бросила его там. Говорят «убежала с места аварии».

Представь, тебе говорят, что нашли ее на следующий же день в постели, с похмелья, перепачканную землей, грязью и кровью твоего сына.

Представь, тебе говорят, что у твоего идеального сына был идеальный пульс, и он мог бы прожить идеальную жизнь, если бы только попал в аварию с другой, идеальной девушкой.

Представь, что ты понимаешь, что этого не случилось.

Он же даже не умер. По их оценке, он прожил еще шесть часов. Он прополз несколько метров в поисках тебя. Нуждаясь в твоей помощи. Истекая кровью. Умирая.

Часами.

Представь, что ты узнаешь, что та девица, которая слишком громко стонала и курила в одиннадцать вечера у тебя во дворе, могла спасти его.

Один телефонный звонок, которого она не сделала.

Три цифры, которые она так и не набрала.

Она отсидела за его жизнь пять лет, а ты растила его целых восемнадцать и еще четыре любовалась, как он живет сам по себе, и, может, могла бы делать это еще лет пятьдесят, если бы она не прервала это.

Представь, что после всего этого тебе надо жить дальше.

А теперь представь, что эта девица… Та, про которую ты надеялась, что она надоест твоему сыну… Представь, что после всего, что она тебе причинила, она решает снова появиться в твоей жизни.

Представь, что ей хватает наглости постучаться к тебе.

Улыбнуться тебе в лицо.

И спросить о своей дочери.

Ожидая, что ей позволят стать частью крошечной прекрасной жизни, которая чудом осталась после твоего сына.

Просто представь все это. Представь, что тебе пришлось посмотреть в глаза девице, бросившей твоего умирающего сына ползти по дороге, пока она спала в своей постели.

Представь, что бы ты сказала ей после всего этого.

Представь, как бы ты хотела причинить ей ответную боль.

Очень легко понять, почему Грейс меня ненавидит.

И чем ближе я к их дому, тем больше начинаю себя ненавидеть.

Я даже не понимала, почему я иду сюда, не подготовившись как-то получше. Это будет очень непросто, и хотя я готовила себя к этому моменту каждый день в течение пяти лет, я никогда не репетировала его по-настоящему.

Такси повернуло на бывшую улицу Скотти. Мне казалось, что меня вжимает в заднее сиденье тяжестью, которой я никогда раньше не ощущала.

Когда я увидала их дом, мой страх стал слышен. Откуда-то из глубины моей глотки вырвался звук, который изумил меня саму, и мне потребовалась вся сила, чтобы удержать слезы.

В этом доме прямо сейчас может быть Диэм.

Я сейчас пройду по двору, где она играет.

Я постучу в дверь, которую она открывала.

– Ровно двенадцать долларов, – сказал водитель.

Я вытащила из кармана пятнадцать и сказала, что сдачи не надо. Мне казалось, я выплыла из этой машины, не чувствуя себя. Это было такое странное ощущение, что я даже обернулась, чтобы убедиться, что не осталась на заднем сиденье.

Я подумала, не попросить ли водителя подождать, но это означало бы заранее признать поражение. Потом я придумаю, как попасть домой. Сейчас же я продолжала цепляться за недостижимую мечту, что до того, как меня попросят уйти, пройдет несколько часов.

Как только я захлопнула дверцу, такси тут же уехало, и я осталась стоять на другой стороне улицы, напротив их дома. На закатном небе все еще ярко светило солнце.

Я пожалела, что не дождалась темноты. Я ощущала себя открытой мишенью. Беззащитной перед тем, что может случиться со мной.

Мне хотелось спрятаться.

Мне нужно еще время.

Я даже не репетировала, что я им скажу. Я постоянно думала об этом, но ничего не проигрывала вслух.

Мне становилось все труднее дышать. Я положила руки на затылок и сделала вдох и выдох, вдох и выдох.

Занавески в гостиной были задернуты, так что меня, наверное, еще никто не увидел. Я присела на бордюр и попыталась собраться перед тем, как пойти туда. Мои мысли рассыпались передо мной, и нужно было собрать их по одной и расположить в правильном порядке.

1. Извиниться.

2. Выразить свою благодарность.

3. Умолять их о милости.

Надо было бы лучше одеться. Я была в джинсах и той же самой майке, что и вчера. Это самая чистая моя одежда, но теперь, глядя на себя, мне хотелось заплакать. Я не хочу впервые встретиться со своей дочерью в несвежей майке. Как Патрик и Грейс могут отнестись ко мне всерьез, если я даже одеться прилично не могу?

Я не должна была мчаться сюда. Я должна была все продумать лучше. Я начала паниковать.

Вот если бы у меня был друг.

– Николь?

Я повернулась на этот голос. И вытянула шею, пока не встретилась с Леджером взглядом. В обычных обстоятельствах встреча с ним здесь шокировала бы меня, но я и так была в потрясенном состоянии, и поэтому мой мыслительный процесс пошел в направлении типа Ну конечно. Офигеть.

В том, как он смотрел на меня, чувствовалась какая-то напряженность, и от этого по моим рукам побежали мурашки.

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

Черт. Черт. Черт.

– Ничего. – Черт. Я быстро взглянула на ту сторону улицы. Потом я поглядела Леджеру за спину, на дом, вероятно, принадлежащий ему. Я вспомнила, Скотти говорил, что Леджер жил напротив него. С какой вероятностью он все еще живет там?

Я понятия не имела, что же делать. Я поднялась. Казалось, на моих ногах висят гири. Я посмотрела на Леджера, но он больше не смотрел на меня. Он смотрел через улицу, на бывший дом Скотти.

Он провел рукой по подбородку, и на его лице появилось озабоченное выражение. Он спросил:

– Почему ты смотришь на этот дом? – Сам он посмотрел вниз, на землю, потом через улицу, а потом на солнце, а потом, когда я так и не ответила, снова перевел взгляд на меня – и это был совершенно другой человек, чем тот, которого я видела сегодня утром в магазине.

Он больше не был тем парнем, который двигался по бару, словно гимнаст на роликах.

– Тебя зовут не Николь, – сказал он с каким-то печальным осознанием.

Я моргнула.

Он все сложил.

А теперь, казалось, хотел разорвать все на кусочки.

Он указал на свой дом.

– Пошли.

Это прозвучало резко и требовательно. Я шагнула на улицу, в сторону от него. Я чувствовала, что меня начинает трясти, и тут он тоже шагнул на улицу, сокращая расстояние между нами. Он снова посмотрел на дом напротив и обхватил меня рукой, твердо прижав ее к моей спине. Он начал подталкивать меня, одновременно кивая на другую сторону, где жила моя дочь.

– Пошли, пока они тебя не увидели.

Я ожидала, что рано или поздно он все поймет. Жалко, что он не сообразил всего этого прошлой ночью. А не теперь, когда я всего в тридцати метрах от нее.

Я поглядела на его дом, потом на дом Грейс и Патрика. У меня отсутствовала возможность избавиться от него. Последнее, чего я хотела – это устроить тут сцену. Моя задача была появиться тихо и мирно, чтобы все прошло по возможности гладко. А Леджер, судя по всему, хотел обратного.

– Пожалуйста, оставь меня в покое, – сказала я сквозь сжатые зубы. – Это не твое дело.

– Да ни хрена, – прошипел он.

– Леджер, пожалуйста. – Мой голос дрожал от страха и слез. Я боялась его, боялась всего происходящего, боялась, что все это окажется гораздо труднее, чем я опасалась. Почему он утаскивает меня от их жилья?

Я обернулась на дом Грейс и Патрика, но ноги несли меня в сторону дома Леджера. Я бы поборолась с ним, но сейчас не была уверена, что готова встретиться с Ландри. Раньше, когда я только садилась в такси, я думала, что готова, но сейчас, здесь, рядом с разозленным Леджером, я была совершенно к этому не готова. За последние несколько минут стало ясно, что они могли ожидать моего появления и совершенно мне не рады.

Наверное, их известили сразу же, как только меня перевели на временное содержание. И они ждали, что я могу появиться.

В ногах у меня больше не было тяжести. Мне казалось, я снова парила высоко в воздухе, как воздушный шар, и следовала за Леджером, как будто он тянул меня за ниточку.

Мне было стыдно, что я пришла сюда. Настолько стыдно, что я шла за Леджером, словно у меня нет ни своих мыслей, ни голоса. В эту минуту я точно не ощущала даже малейшей уверенности в себе. И моя майка была слишком дурацкой для такого значимого момента. Я сама была слишком уж дурой, если думала, что это нужно сделать именно так.

Как только мы вошли в гостиную, Леджер закрыл за нами дверь. Казалось, ему было противно. Уж не знаю, при виде меня или при мысли о прошлой ночи. Он расхаживал по гостиной, прижав руку ко лбу.

– Так ты поэтому явилась в мой бар? Пыталась обмануть меня, чтобы я вывел тебя на нее?

– Нет, – жалким голосом проговорила я.

Он раздраженно провел рукой по лицу. Помолчал и пробормотал: «Черт побери».

Он был так зол на меня. Ну почему я всегда совершаю самые идиотские поступки?

– Ты пробыла в городе всего один день, – он швырнул на стол ключи. – Ты что, правда считаешь, что это хорошая идея? Так сразу явиться сюда?

Так сразу? Ей уже четыре года.

Я прижала руку к своему урчащему животу. Я не знала, что делать. Что мне делать? Что я могу сделать? Должно же что-то найтись. Какой-нибудь компромисс. Они же не могут вот так, все вместе, решить, что лучше для Диэм, даже не спросив меня?

Или могут?

Да могут, конечно.

В этом сценарии неразумно веду себя я. Но слишком сильно боюсь в этом признаться. Мне хотелось спросить Леджера, могу ли я сделать хоть что-нибудь, чтобы они хотя бы выслушали меня, но от того, как он на меня смотрел, я чувствовала себя полностью неправой во всем. И начала уже думать, имею ли я право вообще задавать какие-нибудь вопросы.

Его взгляд упал на резиновую морскую звезду, которую я все еще держала. Он подошел ко мне и протянул руку. Я положила звезду ему на ладонь. Не знаю, зачем я ее отдала. Может, если он увидит, что я принесла игрушку, то поверит, что я пришла с добрыми намерениями.

– Серьезно? Кольцо для зубов? – Он швырнул ее на диван, как будто это самое глупое, что он видел в жизни. – Ей уже четыре. – Он прошел в кухню. – Я отвезу тебя домой. Жди здесь, пока я выведу машину из гаража. Я не хочу, чтобы они тебя увидели.

Мне больше не казалось, что я парю в воздухе. Я стала тяжелой и окоченевшей, как будто мои ноги увязли в бетонном фундаменте этого дома.

Я глянула в окно на дом Грейс и Патрика.

Я была так близко. Нас разделяла только улица. Пустая улица, безо всяких машин.

Мне стало ясно, что произойдет дальше. Грейс и Патрик не хотят иметь со мной никакого дела, настолько, что предупредили Леджера, чтобы он остановил меня. Это значит, никаких переговоров не случится. И того прощения, которое, как я надеялась, могло найти свой путь в их сердца, тоже нет и не будет.

Они все так же меня ненавидят.

И, что очевидно, все остальные вокруг них – тоже.

Единственный способ, каким я могла бы увидеть свою дочь – это каким-то чудом прорваться сквозь судебную систему, а на это нужны деньги, которых у меня пока нет, и годы, о которых я даже думать не могу. Я уже так много упустила.

Если я вообще хочу увидеть Диэм, то это мой единственный шанс. Если мне нужна возможность взмолиться о прощении к родителям Скотти, то это или сейчас, или никогда.

Сейчас или никогда.

Леджер может еще какое-то время не замечать, что я не пошла за ним в гараж. И я могу успеть прежде, чем он поймает меня.

Я выскользнула наружу и со всех ног помчалась через улицу.

Я уже в их дворе.

Ноги несли меня по траве, на которой играет Диэм.

Я стучу в их входную дверь.

Я звоню в их звонок.

Я пытаюсь заглянуть в окно, чтобы хоть увидеть ее.

– Ну пожалуйста, – прошептала я, стуча еще сильнее. Мой шепот перешел в панику, когда я услышала приближающиеся сзади шаги Леджера. – Простите меня! – закричала я, стуча в дверь. Мой голос был полон мольбы. – Простите, простите, только дайте мне взглянуть на нее.

Меня оторвали и затем понесли обратно в дом через улицу. Даже пытаясь его побороть, пытаясь вырваться из его рук, я смотрела на эту дверь, которая все удалялась и удалялась… Я надеялась хоть на полсекунды увидеть мою маленькую девочку.

Но я так и не увидела в их доме никакого движения, а потом оказалась в помещении. Меня снова внесли в дом Леджера и бросили на диван.

Держа в руках телефон, он ходил по гостиной и набирал номер. Только три цифры. Он звонит в полицию.

Я испугалась.

– Нет, – взмолилась я. – Нет, нет, нет. – Я кинулась через всю гостиную, пытаясь схватить телефон, но он просто положил руку мне на плечо и вернул меня на диван.

Я села и обхватила руками колени, поднеся дрожащие пальцы ко рту.

– Пожалуйста, не надо звонить в полицию. Пожалуйста. – Я сидела очень тихо, стараясь не выглядеть так, словно я угрожаю кому-нибудь, надеясь, что он посмотрит мне в глаза и сможет разглядеть там всю мою боль.

Он встретился со мной взглядом, когда слезы уже начали стекать у меня по щекам. Он подождал, прежде чем нажать последнюю цифру. Он смотрел на меня… изучающе. Вглядывался в меня в поисках обещания.

– Я больше не приду. – Если он позвонит в полицию, для меня это будет совсем плохо. Я не могу еще сильнее испортить свою историю, даже если и не нарушала никаких законов. Но появления здесь непрошеной гостьей будет достаточно, чтобы испортить мою позицию.

Он сделал шаг в мою сторону.

– Ты не смеешь больше появляться тут. Поклянись, что мы никогда больше не увидим тебя, иначе я звоню в полицию.

Я не могу. Не могу обещать ему это. Что у меня осталось в жизни, кроме дочери? Она все, что у меня есть. Почему я еще живу.

Этого не может быть.

– Пожалуйста, – заплакала я, даже не зная, чего именно прошу. Мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь послушал меня. Чтобы выслушал. Понял бы, как сильно я страдаю. Мне хотелось, чтобы он снова стал таким, каким я встретила его вчера в баре. Чтобы прижал меня к своей груди, и мне бы показалось, что у меня есть союзник. Чтобы он сказал мне, что все будет в порядке, хотя я всей душой знаю, что все никогда, никогда уже таким не будет.

Несколько минут прошли в смятении поражения. Меня захлестнули эмоции.

Я села в машину Леджера, и он увез меня из квартала, где моя дочь выросла и прожила всю свою жизнь. Наконец, после всех этих лет, я оказалась с ней в одном городе, но я никогда не чувствовала себя дальше от нее, чем в эту минуту.

Я прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза, мечтая, чтобы я могла начать все сначала.

С самого начала.

Или хотя бы тогда оказаться уже в самом конце.

12

Леджер

Людей обычно хвалят после смерти. Иногда превознося их заслуги до уровня героизма. Но ничего из того, что говорили про Скотти, не преувеличили ради того, чтобы память о нем осталась доброй. Он был именно таким, как о нем говорили. Милым, веселым, спортивным, честным, харизматичным, хорошим сыном. И отличным другом.

Не проходило и дня, чтобы я не жалел о том, что не могу поменяться с ним местами в жизни и в смерти. Я бы отдал свою жизнь в одно мгновение, если бы взамен Скотти мог бы провести хотя бы день с Диэм.

Не знаю, злился бы я так же сильно – и так сильно защищал бы Диэм, – если бы Кенна просто устроила эту аварию. Но она сделала гораздо хуже. Она села за руль, когда не имела на это права, она была пьяна, она превысила скорость и опрокинула машину.

А потом сбежала. Она бросила Скотти умирать на дороге, ушла домой и забралась в постель, потому что думала, что сумеет так избежать наказания. Мой друг умер потому, что она боялась возможных неприятностей для себя.

А теперь она ищет прощения?

Я не могу даже думать о подробностях смерти Скотти сейчас, когда она сидит рядом со мной в машине. Потому что я скорее умру, чем позволю ей познакомиться с Диэм. Если для этого мне понадобится скинуть грузовик вместе с нами обоими с моста, я вполне могу пойти и на такое.

Меня бесило то, что она считала нормальным вот так взять и прийти сюда. И злился из-за того, что она вообще объявилась тут, но, думаю, психовал еще и потому, что понял – она еще вчера ночью знала, кто я такой. Когда мы целовались, когда я ее обнимал.

Надо было слушать свои инстинкты. С ней с самого начала что-то шло не так. Она не походила на ту Кенну с газетных фотографий пятилетней давности. У девушки Скотти были светлые волосы. Но тогда я не особо вглядывался в ее лицо. Я никогда не видел ее живьем, но мне казалось, что даже фотография девушки, убившей моего лучшего друга, останется в моей памяти навсегда.

Я чувствовал себя идиотом. Я злился, мне было больно, меня использовали. Даже сегодня, в магазине, она знала, кто я, но и намеком не дала мне понять, кто она.

Я приоткрыл окно, надеясь, что свежий воздух немного успокоит меня. Костяшки моих рук, сжимающих руль, побелели.

Она безучастно смотрела в окно. Может быть, плакала. Не знаю.

Мне плевать.

Плевать.

Это не та девушка, которую я встретил вчера. Той девушки не существует. Она притворялась, и я попался в ее ловушку.

Несколько месяцев назад, когда мы узнали, что ее выпускают, Патрик забеспокоился. Он думал, что это может случиться – что она может появиться, желая увидеть Диэм. Я даже установил на своем доме камеру, направленную на вход в их дом. Так я и узнал, что кто-то сидит на тротуаре.

А я еще говорил Патрику, что беспокоиться не о чем. Она не появится тут. После всего, что наделала.

Я еще крепче сжал руль. Может, Кенна и принесла Диэм в этот мир, но на этом ее права на дочь кончились.

Когда впереди появился ее дом, я подъехал к обочине и остановился. Я не выключал мотор, но Кенна не попыталась выйти из машины. Я думал, она выскочит даже раньше, чем я остановлюсь, как сделала прошлой ночью, но, кажется, она хотела что-то сказать. А может, боялась идти в эту свою квартиру так же, как, может, боялась оставаться в машине.

Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Потом подняла руку и отстегнула ремень, но продолжала сидеть в той же позе.

Диэм похожа на нее. Я всегда так думал, потому что не видел в ее чертах Скотти, но до сегодняшнего дня не понимал, как же она похожа на свою мать. У них один рыжеватый оттенок русых волос, прямых и ровных, без малейшего завитка. У Диэм глаза Кенны.

Может, поэтому я вчера почувствовал какую-то опасность. Мое подсознание узнало ее раньше, чем я.

Когда взгляд Кенны скользнул по моему лицу, я ощутил где-то глубоко внутри укол разочарования. Диэм очень походила на мать, когда грустила. Как будто я смотрел в будущее, на то, кем станет Диэм однажды.

И мне не нравилось, что человек, которого я ненавижу больше всех на свете, так похож на человека, которого я люблю больше всех.

Кенна вытирала глаза, но я не стал наклоняться и открывать бардачок, чтобы достать салфетки. Пусть вытирается своей майкой, которую носит уже второй день.

– Я не знала, кто ты, когда пришла вчера в твой бар, – проговорила она дрожащим голосом. – Клянусь. – Она откинула голову на подлокотник и смотрела прямо перед собой. Ее грудь тяжело вздымалась от дыхания. Она выдохнула в тот момент, когда мои пальцы коснулись кнопки замка на двери. Это был намек, чтобы она уходила.

– Мне плевать, что было прошлой ночью. Я волнуюсь за Диэм. И все.

Я смотрел, как слеза стекает на ее подбородок. Я ненавидел себя за то, что знал, каковы ее слезы на вкус. Ненавидел, что какая-то часть меня хочет нагнуться и вытереть эту слезу.

Интересно, а уходя от Скотти той ночью, она тоже плакала?

Изящным печальным движением она наклонилась вперед и закрыла лицо ладонями. От этого движения кабина наполнилась ароматом ее шампуня. Пахло фруктами. Яблоками. Я оперся локтем об окно и отвернулся от Кенны, прикрыв рукой рот и нос. Я смотрел в окно, не желая ничего больше знать о ней. Я не хочу знать, чем она пахнет, как звучит ее голос, на что похожи ее слезы, что я чувствую от ее боли.

– Они не хотят тебя в своей жизни, Кенна.

Стон, похожий на вздох, прозвучал так, словно в нем заключались целые годы боли. Она сказала:

– Это моя дочь.

Ее голос теперь звучал совсем по-другому. Он больше не походил на вздох, вырывающийся из груди. В нем звучали отчаяние и паника.

Я сжал руль и постучал по нему большим пальцем, думая, что же мне сказать, чтобы она поняла.

– Диэм – их дочь. Тебя лишили всех прав. Вылезай из моей машины и, сделай одолжение, уезжай обратно в свой Денвер.

Я не был уверен в ее искренности, услышав, как она всхлипнула. Она вытерла щеки, открыла дверь и вышла из моего грузовика. Но перед тем как захлопнуть дверь, она повернулась ко мне и выглядела точно как Диэм; даже ее глаза стали на тон светлее, как у Диэм, когда она плакала.

Этот ее взгляд глубоко проник в меня, но я понимал – это только потому, что она так похожа на Диэм. Мне больно за Диэм. А не за эту женщину.

Казалось, Кенна разрывается между желанием уйти, ответить мне что-нибудь или закричать. Она обхватила себя руками и смотрела на меня огромными отчаянными глазами. Потом закинула лицо вверх, к небу, и сделала глубокий вдох.

– Иди к черту, Леджер. – От боли, звучащей в ее голосе, меня буквально передернуло, но я изо всех сил сдерживался, стараясь не подать никакого виду.

Это был даже не крик. Скорее тихое, яростное заявление.

Она захлопнула дверцу машины, а потом ударила по стеклу обеими руками.

– Черт тебя побери!

Я не стал дожидаться третьего раза. Сдал назад и развернулся на улицу. Мой живот словно стянуло узлом, а саму веревку она держала в руке. И чем дальше я уезжал от нее, тем туже затягивался узел.

Не знаю, чего я ожидал. Все эти годы я представлял ее совсем не так. Девица, которая не жалеет о содеянном. Мать, не имеющая никакой привязанности к ребенку, которого произвела на свет.

Пять лет твердого предубеждения не так-то легко преодолеть. В моем сознании Кенна была такой и только такой. Ни о чем не жалеющей. Не любящей. Плюющей на все. Никчемной.

Та эмоциональная буря, которую она явно переживала от того, что не могла быть частью жизни Диэм, не укладывалась у меня в голове вместе с тем презрением, с каким она отнеслась к жизни Скотти.

Я уезжал, думая про миллион разных вещей, которые я должен был сказать. О миллионе вопросов, на которые у меня так и не нашлось ответов.

Почему ты не позвала на помощь?

Почему ты бросила его там?

Почему ты считаешь, что имеешь право снова врываться в жизни, которые уже разрушила?

Почему мне все равно хочется тебя обнять?

13

Кенна

Похоже, мне удалось воплотить наихудший из всех возможных сценариев. Я не только не встретилась сегодня с дочкой, но единственный человек, который мог бы привести меня к ней, стал теперь моим главным врагом.

Ненавижу его. Ненавижу, что позволила ему вчера трогать меня. Ненавижу, что за то короткое время, что провела с ним вчера, я дала ему основания считать меня лгуньей, шлюхой и алкоголичкой. Как будто мало того, что я убийца.

Конечно, он сейчас же отправится к Грейс и Патрику и только усилит их ненависть ко мне. Поможет им выстроить еще более высокую, прочную, толстую стену между мной и моей дочкой.

А на моей стороне никого. Ни единого человека.

– Привет.

Я замерла посередине лестницы. На ступеньках сидела девочка-подросток. У нее был синдром Дауна, и она радостно улыбалась мне, как будто это не худший день в моей жизни. На ней была такая же форменная рубашка, как на Эми в продуктовом магазине. Наверно, она тоже там работала. Эми говорила, что они берут на работу людей с особенностями.

Я вытерла слезы со щек, ответила «Привет!» и обошла ее. Обычно я стараюсь быть дружелюбней с соседями, особенно если мне еще и работать с этой девочкой, но у меня в горле слез было больше, чем слов.

Я открыла дверь своей квартиры, зашла, захлопнула ее за собой и упала на свой полусдувшийся матрас лицом вниз.

Я даже не могла сказать, что вернулась на тот же ход. Я чувствовала, что меня отбросило на один ход назад.

Дверь вдруг распахнулась, и я тут же села. Девочка с лестницы без приглашения зашла в мою квартиру.

– Почему ты плачешь? – Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, с любопытством осматривая мою квартиру. – А почему у тебя ничего нет?

Хотя она и вломилась ко мне без разрешения, у меня не было сил расстраиваться еще и из-за этого. Она не признает границ. Ну, учту.

– Я только въехала, – сказала я, объясняя отсутствие вещей.

Девочка подошла к холодильнику и открыла его. Увидала открытую пачку печенья, которую я не доела утром, и схватила ее.

– Можно мне это?

По крайней мере, она подождала разрешения, прежде чем начать есть.

– Конечно.

Она откусила печенье, но тут ее глаза расширились, и она кинула пачку на стол.

– Ой, у тебя котенок! – Она подбежала к котенку и взяла его на руки. – А мне мама не разрешила. Ты взяла его у Рут?

В любое другое время я бы ей обрадовалась. Но у меня правда совершенно не осталось сил на дружелюбие в один из самых тяжелых моментов моей жизни. Мне нужно было выплакаться, а при посторонней девочке этого не сделать.

– Пожалуйста, не могла бы ты уйти? – сказала я как можно вежливее, но все равно просить кого-то оставить тебя в покое вежливо не получится.

– Однажды, когда мне было типа пять, а сейчас мне семнадцать, но, когда мне было пять, у меня был котенок, но у него были глисты, и он умер.

– Мне очень жаль.

А холодильник она так и не закрыла.

– А как его зовут?

– Я пока его не назвала.

Она что, не слышала, что я просила ее уйти?

– А почему ты такая бедная?

– С чего ты решила, что я бедная?

– У тебя нет ни еды, ни постели, ничего.

– Я была в тюрьме.

Может, это ее напугает.

– Мой папа тоже в тюрьме. Ты его видела?

– Нет.

– Но я не сказала тебе, как его зовут.

– Я была в женской тюрьме.

– Эйбл Дарби. Это его имя, ты его знаешь?

– Нет.

– Почему ты плачешь?

Я поднялась с матраса, пошла и закрыла холодильник.

– Тебя кто-то обидел? Почему ты плачешь?

Я не могла поверить, что собираюсь ей отвечать. Мне казалось, это совсем уж убого, отвечать постороннему подростку, который зашел в мою квартиру без спроса. Но оказалось, если сказать это вслух, то становится легче.

– У меня есть дочка, а мне не разрешают ее увидеть.

– Ее у тебя похитили?

Я хотела ответить «да», потому что мне иногда так казалось.

– Нет. Пока я была в тюрьме, моя дочка жила у других людей, но теперь я вышла, а они не хотят, чтобы мы с ней виделись.

– А ты хочешь?

– Да.

Она поцеловала котенка в макушку.

– Может, ты должна радоваться. Я не люблю маленьких детей. Мой брат сует мне в туфли арахисовое масло. Как тебя зовут?

– Кенна.

– А я Леди Диана.

– Тебя правда так зовут?

– Нет, вообще-то Люси, но Леди Диана мне больше нравится.

– Ты работаешь в магазине? – спросила я, указав на ее майку.

Она кивнула.

– Я тоже с понедельника начну.

– Я работаю там уже два года. Я коплю на компьютер, но пока ничего не скопила. Я пойду обедать. – Она сунула мне котенка и пошла к двери. – У меня есть бенгальские огни. Хочешь, зажжем вместе, когда стемнеет?

Я оперлась на стол и вздохнула. Мне не хотелось отвечать отказом, но я чувствовала, что наверняка проплачу до самого утра.

– Может, в другой раз.

Леди Диана ушла. На сей раз я заперла дверь и тут же схватила свой блокнот и написала Скотти письмо. Это единственное, что могло удержать меня от отчаяния.

Дорогой Скотти.

Мне бы так хотелось рассказать тебе, как выглядит наша дочка, но я все еще этого не знаю.

Может, я сама виновата, что соврала вчера Леджеру насчет своего имени. Похоже, он воспринял это как своего рода предательство, когда сегодня понял, кто я. Мне даже не удалось увидеть твоих родителей, потому что он страшно разозлился из-за того, что я вообще пришла.

А я хотела просто увидать нашу дочь, Скотти. Просто взглянуть на нее. Я не пришла забирать ее, хотя, думаю, ни Леджер, ни твои родители не представляют себе, как это – месяцами носить в себе крошечного человечка, чтобы потом его вырвали у тебя из рук и унесли, не дав тебе даже посмотреть на него.

Знаешь, когда заключенные женщины рожают в тюрьме и если их срок подходит к концу, то им иногда позволяют оставить ребенка с ними. Такое чаще бывает в колониях, где сроки заключения меньше. Иногда в тюрьмах тоже, но редко.

А в моем случае я родила Диэм в самом начале своего срока, поэтому ее нельзя было оставить со мной. Она была недоношенной, и, едва она родилась, у нее обнаружились проблемы с дыханием, и ее тут же забрали в реанимацию. А мне дали аспирина, такие огромные таблетки, и быстро увезли меня обратно в камеру с пустыми руками и пустой маткой.

В зависимости от обстоятельств иногда матерям разрешают сцеживать молоко, его сохраняют и передают ребенку. Но мне и тут не повезло. Мне не разрешили сцеживаться и не дали ничего, что могло бы остановить приход молока.

Через пять дней после рождения Диэм я сидела в уголке тюремной библиотеки и плакала, потому что молоко пришло, моя одежда промокла насквозь, я была физически измучена и эмоционально убита.

И тогда я встретила Иви.

Она была тут уже давно и знала про всех охранников, кого о чем можно попросить и кто что позволит. Она увидела, что я плачу и читаю книжку о послеродовой депрессии. Потом она увидала мою мокрую рубашку, отвела меня в ванную и помогла вымыться. Она аккуратно складывала полотенца квадратиками и давала мне по одному, чтобы я засовывала их в лифчик.

– Мальчик или девочка? – спросила она.

– Девочка.

– Как ты ее назвала?

– Диэм.

– Хорошее имя. Сильное. Она здорова?

– Она недоношена, и ее забрали, как только она родилась. Но акушерка сказала, с ней все в порядке.

Когда я сказала это, Иви моргнула.

– Они дадут тебе ее увидеть?

– Нет. Не думаю.

Иви покачала головой. Тогда я еще этого не знала, но Иви умела выражать отдельные слова и целые фразы, просто по-разному качая головой. Постепенно, за годы, я выучила все это, но в тот день я еще не знала, что то, как она покачала тогда головой, означало: «Вот же сволочи».

Она помогла мне высушить рубашку, а когда мы вернулись в библиотеку, она посадила меня на мое место и сказала:

– Вот что ты теперь сделаешь. Ты прочтешь все книги в этой библиотеке. И довольно скоро ты начнешь жить в разных ярких мирах этих книг, а не в тусклом мире этой тюрьмы.

Я никогда особенно много не читала. И ее план мне не понравился. Я кивнула, но она заметила, что я ее не слушаю.

Она взяла с полки книгу и протянула мне.

– Они забрали твоего ребенка. Ты никогда этого не забудешь. Так что решай здесь и сейчас. Ты хочешь жить со своей тоской или хочешь умереть от нее?

Этот вопрос ударил меня под дых – в самое нутро, где больше не было моей дочери. Иви не читала мне мораль. Во многом это вышло как раз наоборот. Она не говорила, что я переживу то, что чувствую, или что потом станет легче. Она говорила, что это – несчастье, которое сейчас со мной, – и есть моя новая реальность. И я могу или научиться жить с ней, или позволить ей поглотить меня.

Я сглотнула и ответила:

– Я буду с этим жить.

Иви улыбнулась и сжала мне плечо.

– Ну вот то-то, мамочка.

Иви не знала, что в тот день своей грубой честностью она спасла мне жизнь. Она была права. Моя реальность никогда уже не станет прежней. Она не была прежней с тех пор, как я потеряла тебя, а утрата дочери только оттолкнула меня еще дальше от хоть какого-то внутреннего равновесия.

То, что я чувствовала, когда ее забрали у меня – это такое же полное несчастье, какое я чувствую сейчас.

Леджер и понятия не имеет, насколько то, что он сделал сегодня, разбило несколько оставшихся от меня кусочков.

Иви так и не знает, насколько те ее слова, сказанные почти пять лет назад, до сих пор как-то спасают меня.

Может, я так и назову своего котенка. Иви.

С любовью,

Кенна.

14

Леджер

Пока я ехал домой, Патрик позвонил мне три раза, но я не стал отвечать, потому что слишком сильно злился на Кенну, чтобы еще и разговаривать про нее. Я надеялся, что Ландри не слышали, как она билась в их дверь, но, судя по всему, слышали.

Когда я подъехал к дому, Патрик ждал меня во дворе. Он заговорил, когда я еще не вышел из машины.

– Чего ей надо? – спросил он. – Грейс в ужасе. Как ты думаешь, она будет бороться против лишения прав? Адвокат говорил, что это невозможно. – Идя за мной в кухню, он продолжал сыпать вопросами.

Я кинул ключи на стол.

– Патрик, я не знаю.

– Не стоит ли нам получить запрет на приближение?

– Не думаю, что у вас есть основания. Она никому не угрожает.

Патрик мерил шагами кухню, а мне казалось, что он становится меньше ростом. Я налил стакан воды и дал ему. Он выпил его залпом, сел на стул и закрыл голову руками. – Последнее, что нужно Диэм, чтобы эта женщина появлялась и исчезала из ее жизни. После того, что она сделала со Скотти… Мы не можем…

– Она тут больше не появится, – сказал я. – Она слишком боится того, что мы вызовем полицию.

Мое замечание только обеспокоило его еще больше.

– Почему? Она что, старается не испортить свою историю на случай, если сможет подать на нас в суд?

– Она живет в дыре. Не думаю, чтоб у нее были деньги на адвоката.

Он поднялся.

– Так она живет тут?

Я кивнул.

– В «Райских апартаментах». Не знаю, сколько она собирается тут оставаться.

– Черт, – пробормотал он. – Это убьет Грейс. Я не знаю, что делать.

У меня не было для него совета. Как бы я ни участвовал в их жизни, я не был отцом Диэм. Я не растил ее с тех пор, как она родилась. Это не моя битва, хоть я каким-то образом и оказался в нее замешан.

Может, у меня нет законных прав, но у меня есть мнение. И уверенное. Поскольку вся ситуация не имеет ни одного решения, устраивающего всех, простая правда заключается в том, что участие в жизни Диэм – это привилегия. Которую Кенна утратила в ту ночь, когда решила, что ее свобода ценнее, чем жизнь Скотти.

У Грейс не достанет сил общаться с Кенной. Патрику может их хватить, но Патрик всегда старался хотя бы делать вид, что он силен настолько, насколько это нужно Грейс.

В ее присутствии он никогда не бывал сильно расстроенным. Он старался держать себя в руках после смерти Скотти, пока это не становилось слишком тяжело. В такие минуты он уходил и плакал один на заднем дворе.

Иногда я видел, как они оба начинают сдавать. Это всегда случалось в феврале, месяце, когда Скотти родился. Но потом приближался день рождения Диэм, в мае, и это снова вдыхало в них жизнь.

И Кенна должна это понять. Грейс и Патрик живут только ради Диэм. Она – та ниточка, которая держит их здесь.

И в этой картине Кенне нет места. Что-то можно простить, но иногда поступок бывает настолько тяжел, что сама память о нем может разрушить человека даже спустя десять лет. Патрик и Грейс живы потому, что мы с Диэм помогаем им забыть, что случилось со Скотти, настолько, что они могут прожить каждый следующий день. Но если Кенна будет рядом, его смерть будет бить им в лицо снова, снова и снова.

Патрик сидел с закрытыми глазами, сложив руки и поставив на них подбородок. Казалось, он молился про себя.

Я наклонился к нему и постарался, чтобы мой голос прозвучал убедительно:

– Диэм сейчас в безопасности. Кенна слишком боится полиции, и у нее нет средств начать борьбу за опеку. У вас есть преимущество. Я уверен, после сегодняшнего она сделает вывод и уедет обратно в Денвер.

Секунд десять Патрик смотрел вниз, на пол. Я видел, как на его плечах лежит тяжесть всего, что ему пришлось пережить.

– Надеюсь, – только и сказал он. Встал, прошагал через кухню и вышел. Когда за ним закрылась дверь, я выдохнул и закрыл глаза.

Все, что я сказал ему в утешение, было ложью. Судя по тому, что я уже знал о Кенне – хотя и очень мало, – у меня возникло ощущение, что до финала еще очень далеко.

– Ты какой-то рассеянный, – сказал Роман. Он взял у меня стакан и налил пива клиенту, который уже три раза заказывал его мне. – Может, тебе передохнуть. Ты тормозишь всю работу.

– Я в порядке.

Роман знал, что это не так. Всякий раз, оглядываясь на него, я ловил на себе его взгляд. Он пытался понять, что же со мной происходит.

Я еще час пытался сосредоточиться, но в баре было шумно, и, даже несмотря на то что у нас по субботам работал третий бармен, Роман не ошибся: я тормозил и только мешал всем, так что пришлось-таки взять чертов перерыв.

Я сидел на ступеньках в проезде, смотрел на небо и думал, что бы сейчас сделал Скотти. Он всегда был такой рассудительный. Хотя не думаю, что это в нем от родителей. А может, и так, не знаю. Может, после того, как у них разбились сердца, им стало труднее оставаться рассудительными.

За моей спиной открылась дверь. Я оглянулся через плечо – на улицу вышел Роман. Он сел рядом со мной, ничего не говоря. Это его манера показать, что он готов слушать.

– Кенна вернулась.

– Мать Диэм?

Я кивнул.

– Черт.

Я потер пальцами глаза, пытаясь ослабить головную боль, которая нарастала весь день.

– Я едва не трахнул ее вчера вечером. В моей машине после закрытия бара.

Он никак не среагировал на это. Я взглянул на него, но он смотрел куда-то перед собой. Потом поднял руку и с силой потер подбородок.

– Ты что?

Роман поднялся и прошел по проезду, глядя под ноги, словно до него только что начали доходить мои слова. Он казался таким же потрясенным, как и я, когда сложил два и два возле своего дома.

– Я думал, ты ненавидишь мать Диэм.

– Вчера вечером я не знал, что это ее мать.

– Как ты мог этого не знать? Она же была девушкой твоего лучшего друга?

– Я никогда ее не видел. Только однажды на фото. Ну и в газетах тоже. Но тогда у нее были длинные светлые волосы – она выглядела совсем по-другому.

– Вау, – сказал Роман. – А она знала, кто ты?

Я не знал, что ответить, и просто пожал плечами. Она, кажется, не удивилась, увидев меня у моего дома. Она расстроилась.

– Она явилась сегодня и попыталась увидеть Диэм. И теперь… – Я покачал головой. – Я бешусь, Роман. Патрик с Грейс этого не заслужили.

– У нее есть родительские права?

– Она лишена прав из-за долгого срока заключения. Мы надеялись, что она не появится и не захочет влезть в жизнь дочери. В смысле, они этого боялись. Мы все. Думаю, мы сейчас поняли, что получили предупреждение.

Роман кашлянул.

– Ну, знаешь, если по совести, то эта женщина родила Диэм. Как по мне, это и было предупреждение. – Роман любит во всем играть в адвоката дьявола. Так что и сейчас меня это не удивило. – И какой у них план? Они собираются дать Диэм встретиться с матерью, узнав, что она хочет этого?

– Патрику с Грейс будет слишком тяжело, если Кенна вернется в их жизнь.

Роман сморщился.

– А как к этому относится Кенна?

– Я не знаю, что там чувствует Кенна. Но никого нельзя заставить устраивать встречи ребенка с убийцей его отца, их сына.

Роман приподнял бровь.

– Убийцей. Это слегка перебор. Да, ее действия привели к смерти Скотти. Но эта девушка все же не хладнокровный убийца. Мне всегда казалось, что они уж слишком жестоко относятся к ней.

Мы с Романом не были знакомы в то время, когда умер Скотти. Он знал только саму историю. Но если бы он был тут пять лет назад и видел, как это на всех повлияло, и все равно сказал бы то, что сказал, я бы его ударил.

Но Роман – это Роман. Адвокат дьявола. Неофициальный.

– И что было, когда она пришла? Что они ей сказали?

– Она до них не добралась. Я перехватил ее на улице и отвез домой. И велел ей убираться обратно в Денвер.

Роман засунул руки в карманы. Я вгляделся ему в лицо, ища ответа.

– Когда это произошло? – спросил он.

– Часа четыре назад.

– И ты о ней не подумал?

– О ком? О Диэм?

Он, слегка рассмеявшись, качнул головой, как будто я не понял.

– Я говорю про Кенну. У нее есть тут родные? Друзья? Или ты просто бросил ее на дороге и велел убираться?

Я встал и отряхнул джинсы сзади. Я понял, к чему он клонит, но это все-таки не моя проблема. По крайней мере, я так себе говорил.

– Может, тебе сходить проверить, как она, – предложил он.

– Я не собираюсь ее проверять.

Роман, казалось, был разочарован.

– Ты лучше, чем хочешь казаться.

Я почувствовал, как пульс забился у меня в горле. Не знаю, на кого я сейчас злился больше – на него или на Кенну.

Роман сделал шаг ко мне.

– Она виновата в случайной смерти человека, которого любила. И, как будто этого мало, она отправилась за это в тюрьму, и у нее отняли ребенка. И вот она наконец вернулась, надеясь увидеть ее, и ты делал с ней в машине один бог знает что, а потом помешал ей увидеть дочь и потом еще велел отправляться к черту. – Он пошел вверх по ступенькам, но прежде чем уйти, обернулся ко мне, и сказал: – Знаешь, Леджер, только благодаря тебе я не умер где-то в канаве. Ты дал мне шанс, когда от меня отказались все остальные. Ты не представляешь, как я тебе благодарен и как смотрю на тебя снизу вверх. Но сейчас мне трудно это делать. Ты ведешь себя как придурок. – И зашел обратно в бар.

Я несколько секунд смотрел на закрытую дверь, а потом ударил ее кулаком.

– Черт!

Я начал ходить по проезду. И, чем больше ходил, тем более виноватым себя чувствовал.

Я однозначно был на стороне Грейс и Патрика с того самого дня, когда узнал, что случилось со Скотти, но чем больше секунд проходило между словами Романа и моим следующим решением, тем бóльшую неловкость я ощущал.

У меня в голове боролись две возможности. Первая – что Кенна именно такая, какой я ее считал, и она явилась сюда, думая только о себе и вообще не желая знать, что ее присутствие может сделать с Патриком, Грейс и даже Диэм.

А вторая возможность предполагала, что Кенна – отчаявшаяся, скорбящая мать, которая просто жаждет увидеть своего ребенка. И если все так, то не знаю, правильно ли я сегодня поступил.

А что, если Роман прав? Если я вырвал у нее последние крохи надежды? И если это верно, то что с ней будет? Одна, в квартире без всяких перспектив на будущее?

Не должен ли я беспокоиться?

Не должен ли проверить, как она?

Я еще какое-то время походил по проезду позади бара, пока наконец не задал себе вопрос, с которого и начинал. А что бы сделал Скотти?

Скотти всегда видел в людях только хорошее, даже в тех, в ком я ничего хорошего увидеть не мог. Будь он тут, могу только представить, что бы он подумал обо всем этом.

Леджер, ты слишком жесток. Каждый имеет право хотя бы на сомнение, Леджер. Если она покончит с собой, как ты будешь жить дальше, Леджер?

– Черт, – выругался я. – Черт, черт, черт!

Я совсем не знал Кенну как человека. Ее реакция могла вообще быть спектаклем. Но она и вправду может впасть в полное отчаяние, и моя совесть не даст мне спокойно уснуть.

Расстроенный и раздраженный, я снова сел в машину и поехал обратно к ее дому.

Может, убедившись в том, что Роман не прав, я должен был испытать облегчение, но я только разозлился еще сильнее.

Кенна вовсе не пряталась в своей квартире. Она была на улице и выглядела так, словно у нее нет никаких забот. Она играла с бенгальскими огнями. Фейерверками. Вместе с какой-то девушкой она вертелась в траве, как ребенок, а не взрослый человек, который несколько часов назад вел себя так, словно у него рухнул мир.

Она не видела, как я подъехал, потому что стояла спиной к парковке, и несколько минут не замечала, что я там.

Она зажгла для девочки очередной огонь, и та начала размахивать им как ненормальная, а потом побежала куда-то за угол, оставляя за собой светящийся след.

Как только Кенна осталась одна, она прижала ладони к глазам, закинула голову к небу и стояла так, не шевелясь. А потом вытерла глаза подолом майки.

Девочка вернулась, и Кенна снова улыбалась, девочка убежала, и лицо Кенны снова исказилось болью.

Она как будто снова и снова включала и выключала это, и мне не понравилось, что она притворялась, что ей совсем не грустно всякий раз, когда девочка подбегала к ней. Может, Роман все же прав.

Девочка снова вернулась и протянула ей очередной бенгальский огонь. Зажигая его, Кенна подняла голову и увидала мой грузовик. Ее тело сразу как будто бы сжалось, но она выдавила улыбку для девочки и махнула ей, призывая бежать вокруг дома. Как только та убежала, Кенна направилась в мою сторону.

Было ясно, что я сидел и наблюдал за ней. Я даже не пытался это скрывать. Я отпер дверь, она подошла к машине, залезла в кабину и захлопнула дверь.

– Ты привез мне хорошие новости?

Я поерзал на сиденье.

– Нет.

Она открыла дверь и начала вылезать.

– Кенна, подожди.

Она помедлила, но закрыла дверь и осталась в кабине. Было тихо. От нее пахло спичками и порохом, и в кабине возникло странное напряжение, настолько ощутимое, что, казалось, весь чертов грузовик сейчас взлетит на воздух. Но нет. Ничего не случилось. Мы молчали.

Наконец, я кашлянул.

– С тобой все в порядке? – Я скрыл свое беспокойство под внешне ледяным фасадом, так что понимал, что мой вопрос кажется натужным, как будто мне плевать, что я услышу в ответ.

Кенна снова попыталась вылезти из кабины, но я поймал ее за руку. Она посмотрела мне в глаза.

– С тобой все в порядке? – повторил я.

Она смотрела на меня красными опухшими глазами.

– Ты… – Она помотала головой, явно не понимая. – Так ты что, приехал сюда, потому что боялся – я покончу с собой?

Мне не понравилось, что она, похоже, смеялась над моим волнением.

– Боюсь ли я, что у тебя не все дома? – переспросил я, перефразируя ее вопрос. – Ага. Боюсь. И хотел убедиться, что ты в порядке.

Слегка наклонив голову вправо, она обернулась всем телом на сиденье так, что оказалась со мной лицом к лицу. Ее прямые волосы длиной до плеч взметнулись в воздух.

– Это не так, – сказала она. – Ты боялся, что если я покончу с собой, то ты будешь чувствовать себя виноватым, что поступил со мной так неоправданно жестоко. Вот почему ты вернулся. Так-то тебе плевать, убью я себя или нет – ты просто не хочешь стать причиной моего решения. – Хрипло рассмеявшись, она покачала головой. – Вот что ты делаешь. Ты меня проверяешь. Но твоя совесть может быть спокойна. Прощай.

Она начала открывать дверь, и тут у машины вдруг появилась девочка, которой она зажигала огни. Она прижалась носом к стеклу.

Я повернул ключ зажигания, чтобы открыть окно. Девочка просунула голову внутрь и улыбнулась.

– Ты папа Кенны?

Ее вопрос звучал так нелепо, что я не удержался от смеха. Кенна тоже рассмеялась.

У Диэм были улыбка и смех Скотти. Смех Кенны был ее собственным. Таким, какого я до сих пор не слыхал. Таким, какой я хотел бы услышать снова.

– Он точно мне не папа, – сказала Кенна, метнув в меня взглядом. – Это тот парень, о котором я тебе говорила. Тот, что не дает мне увидеть мою девочку. – Кенна распахнула дверь и выскочила из машины.

Она захлопнула дверь, и тут девочка снова сунула голову в окно и сказала:

– Дебил.

Кенна схватила ее за руку и оттащила от машины.

– Пошли, Леди Диана. Он не на нашей стороне. – Кенна с девочкой ушла, не оборачиваясь. А я и хотел и не хотел, чтобы она обернулась, и, черт побери, мой мозг свернулся в улитку.

Я не уверен, что мог бы остаться на ее стороне, даже если бы захотел. Во всей этой ситуации столько крючков и подвохов, углов и ловушек, что я подумал: если я начну выбирать сторону, это станет концом для всех.

15

Кенна

Тут такое дело.

Не важно, если мать неидеальна. Даже не важно, если в прошлом она совершила какую-то большую, ужасную ошибку, ну или много маленьких. Если она хочет видеть своего ребенка, ей должны разрешить, хотя бы однажды.

Я знаю по опыту, что если уж тебе выпало расти с неидеальной матерью, то лучше жить, зная, что твоя неидеальная мать будет бороться за тебя, чем взрослеть, понимая, что ей на тебя наплевать.

Два года своей жизни – не подряд – я провела под опекой в приемной семье. Моя мать не алкоголичка и не наркоманка, она просто была не особо хорошей матерью.

Ее халатность заметили, когда мне исполнилось семь и она оставила меня одну на неделю, потому что какой-то парень, которого она встретила в автомагазине, где работала, предложил свозить ее на Гавайи.

Соседка заметила, что я дома одна, и, хоть мать и велела мне врать всем, кто начнет спрашивать, я слишком испугалась обманывать работников социальной службы, когда они пришли ко мне.

На девять месяцев меня отдали в приемную семью, пока моя мать пыталась вернуть себе родительские права. Там было много детей, масса разных правил, и все это напоминало суровый летний лагерь, так что, когда мать наконец вернула себе опеку надо мной, я обрадовалась.

Второй раз я попала в приемную семью в десять лет. На сей раз я была единственным ребенком, и меня отдали женщине под шестьдесят по имени Мона. Я прожила у нее целый год.

В Моне не было ничего особенного, но она просто иногда смотрела со мной кино, каждый вечер готовила ужин и стирала – все это гораздо больше того, что делала моя родная мать. Мона казалась совершенно обычной. Тихоня, не особо веселая – у нее вообще в доме не бывало так уж весело, – но она была. И с ней я чувствовала, что обо мне заботятся.

За год, проведенный с Моной, я поняла, что мне не нужно, чтобы моя мать была замечательной или даже прекрасной. Я просто хотела мать, нормальную в той мере, чтобы государство не вмешивалось в ее воспитательный процесс. Не такое уж огромное требование к тому, кто дал ребенку жизнь. Просто будь нормальной. Не бросай меня одну. Дай мне выжить.

Когда моя мать снова вернула себе опеку и мне пришлось уехать от Моны, я восприняла это совсем по-другому, не так, как в первый раз. Я не пришла в восторг, увидев ее. Пока я жила у Моны, мне исполнилось одиннадцать, и я вернулась домой, испытывая все те чувства, которые положены одиннадцатилетке по отношению к такой матери, как моя.

Я знала, что возвращаюсь туда, где мне придется отстаивать свои границы. И это совсем не радовало: меня возвращали матери, которая не была даже нормальной.

Наши отношения после этого никогда уже не стали хорошими. Мы не могли просто поговорить без того, чтобы не начать ссориться. Через несколько лет такой жизни, когда мне исполнилось четырнадцать, она вообще перестала воспитывать меня, и, казалось, я просто стала ее врагом.

Но к тому времени я уже стала достаточно самостоятельной и не нуждалась в том, чтобы мать пару раз в неделю приходила ко мне и притворялась, что может мне что-то указывать. Она ничего не знала о моей жизни или о том, какой я человек. Мы жили вместе, пока я не окончила школу, но мы не дружили. У нас вообще не было никаких отношений. Когда она что-то говорила мне, то старалась обидеть. Из-за этого я вообще перестала с ней разговаривать. Я предпочитала, чтобы она не замечала меня, а не оскорбляла.

Когда я встретила Скотти, я уже два года не слышала ее голоса.

Я думала, что никогда уже больше ее не увижу, не потому, что у нас произошла какая-то крупная ссора, но потому, что отношения были сложными, и, думаю, когда они рухнули, мы обе считали, что получили свободу.

Я не могла представить себе, в каком отчаянии однажды окажусь.

Мы не общались уже почти три года, когда я разыскала ее, находясь в тюрьме. Я была в отчаянии и на седьмом месяце беременности при этом. Грейс и Патрик уже подали на опеку, и я узнала, что они также требуют лишить меня родительских прав, потому что у меня слишком долгий срок заключения.

Я понимала, почему они это делают. Ребенку нужно будет где-то жить, и я сама предпочитала семью Ландри всем остальным вариантам, и уж особенно своей матери. Но, узнав, что они хотят навсегда лишить меня родительских прав, я ужаснулась. Это означало, что я никогда не увижу свою дочь. У меня не будет на нее никаких прав, даже когда я освобожусь. Но, поскольку мне дали такой большой срок и не было больше никого, кому я могла бы поручить опеку, мне пришлось обратиться к единственному своему родственнику, способному мне помочь.

Я подумала, если моя мать получит права на посещения в качестве бабушки, у меня останется хоть какой-то контроль над тем, что будет происходить с моим ребенком. И, может, если у моей матери будет право видеть мою дочь, она сможет иногда приносить малышку в тюрьму, чтобы я могла хоть как-то общаться с ней.

Когда в тот день моя мать вошла в комнату для посещений, она мрачно ухмылялась. Это не была улыбка, говорящая «Кенна, я соскучилась по тебе», нет, она скорее означала «Почему я не удивлена?»

Но выглядела она хорошо. Надела платье, а волосы стали длиннее, чем в нашу последнюю встречу. Мне казалось странным смотреть на нее как на равную, а не глазами подростка.

Мы не обнялись. Между нами осталось столько напряжения и враждебности, что мы не понимали, как общаться.

Она села и указала на мой живот.

– Это у тебя первый?

Я кивнула. Казалось, она не в восторге, что станет бабушкой.

– Я тебя погуглила, – сказала она.

Так выглядел ее способ сообщить Я знаю, что ты наделала. Я вонзила ногти в ладони, чтобы не сказать чего-нибудь, о чем потом пожалею. Но мне пришлось бы пожалеть о любом сказанном слове, так что мы долго-долго сидели молча, пока я пыталась сообразить, с чего начать.

Она начала нетерпеливо постукивать пальцами по столу.

– Ну? Кенна? Для чего я сюда пришла? – Она снова указала на мой живот. – Ты хочешь, чтобы я растила твоего ребенка?

Я покачала головой. Я не хотела, чтобы она воспитывала мою дочь. Я надеялась, что это смогут сделать люди, которые вырастили такого человека, как Скотти. А еще я мечтала видеть своего ребенка, и потому, как бы мне ни хотелось подняться и уйти от нее, я не сделала этого.

– Нет. Опеку над ней получат родители ее отца. Но… – У меня пересохло во рту. Я чувствовала, как губы склеиваются, но все же сказала: – Я надеялась, что ты подашь просьбу о праве на посещения, как бабушка.

Мать наклонила голову.

– Зачем?

В этот момент ребенок во мне шевельнулся, как будто умолял меня не просить, чтобы эта женщина имела к ней хоть какое-то отношение. Я чувствовала себя виноватой, но у меня не было других вариантов. Сглотнув, я положила ладони на живот.

– Они хотят лишить меня родительских прав. Если они это сделают, я никогда ее не увижу. Но если у тебя будут права бабушки, ты смогла бы иногда приносить ее сюда, чтобы я посмотрела на нее. – Я говорила, как будто мне шесть лет. Я боялась мать, но она была мне нужна.

– Да тут пять часов езды, – сказала она.

Я не понимала, куда она клонит этим своим замечанием.

– Кенна, у меня своя жизнь. У меня нет времени раз в неделю таскать твоего ребенка по пять часов в одну сторону навещать мать в тюрьме.

– Я… не надо каждую неделю. Только когда ты сможешь.

Мать поерзала на стуле. Она казалась рассерженной или раздраженной. Я знала, что она устанет от поездки, но подумала: а вдруг, увидев меня, она решит, что наша встреча того стоила. А может – я надеялась, – она захочет как-то оправдаться передо мной. А может, узнав, что станет бабушкой, она почувствует, что можно все начать сначала, и на этот раз станет лучше стараться.

– Ты за три года мне даже ни разу не позвонила, Кенна. А теперь просишь об одолжениях?

Она мне тоже ни разу не звонила, но я не стала об этом говорить. Я знала, что только рассержу ее. Вместо этого я сказала: – Ну пожалуйста. Они хотят забрать моего ребенка.

Но в глазах моей матери ничего не проявилось. Ни симпатии. Ни эмпатии. И тогда я поняла – она рада, что избавилась от меня, и не собиралась становиться бабушкой. Я ожидала этого, но надеялась, что за годы, что мы не виделись, в ней проявится совесть.

– Теперь ты поймешь, что я испытывала, когда тебя забирали у меня. Оба раза я столько всего испытала, чтобы вернуть тебя, а ты никогда этого не ценила. Даже «спасибо» ни разу не сказала.

Она что, и правда хотела благодарностей? Хотела, чтобы я благодарила ее за то, что она была такой плохой матерью, что государство дважды помещало меня под опеку?

Я встала и вышла из комнаты. Она что-то говорила мне вслед, но я не расслышала, потому что сильно злилась на саму себя за то, что в своем отчаянии позвала ее. Она не изменилась: все та же эгоистичная, нарциссическая женщина, с которой я выросла.

А я оставалась сама по себе. Целиком и полностью.

И даже ребенок, растущий в моем животе, мне не принадлежал.

16

Леджер

Мы с Патриком начали собирать качели у меня на заднем дворе. День рождения Диэм только через несколько недель, но мы решили, что если получится все собрать до праздника, то ей будет где поиграть с подружками.

План был хорош, но никто из нас даже не подозревал, что собрать качели – почти то же самое, что построить целый чертов дом. Только куча частей и никаких инструкций, и даже Патрик несколько раз грубо выругался себе под нос. А он редко использует такие слова.

До сих пор мы избегали разговоров про Кенну. Он не начинал, ну и я не начинал тоже, но я знал, что они с Грейс только об этом и думают со вчерашнего дня, когда она показалась на нашей улице.

Но я понял, что молчание по этому поводу закончено, когда Патрик прекратил работу и сказал: «Что ж».

Патрик всегда говорит так, когда начинает разговор, которого не хочет, или собирается сказать что-то, чего говорить не должен. Я узнал это еще подростком. Он заходил в комнату Скотти, чтобы сказать мне, что пора домой, но никогда не говорил сразу то, что собирался. Он начинал издалека. Например, стучал в дверь и говорил:

– Что ж. Наверное, вам обоим завтра надо в школу.

Патрик сел в один из моих уличных шезлонгов и положил инструменты на стол.

– Сегодня тихо, – заметил он.

Я уже научился читать то, чего он не говорил вслух. И понимал, он имеет в виду то, что сегодня Кенна не показывалась.

– Как там Грейс?

– На грани, – ответил он. – Вчера вечером мы позвонили адвокату. Он уверяет, что по закону она ничего сделать не может. Но, думаю, Грейс больше беспокоит, что она наделает каких-нибудь глупостей, вроде того, что утащит Диэм с бейсбольного поля, как только мы отвернемся.

– Кенна не сделает такого.

Патрик не очень искренне рассмеялся.

– Леджер, мы же ее не знаем. Не знаем, на что она способна.

Я-то знал ее лучше, чем он думал, но я бы никогда не признался в этом. Но Патрик мог быть и прав. Я знаю, что такое целоваться с ней, но я понятия не имею, что она за человек.

Вроде бы намерения у нее добрые, но Скотти наверняка тоже так думал до того, как она бросила его, когда он нуждался в ней больше всего.

У меня какие-то перепады лояльности. В один момент я сочувствую Грейс и Патрику. В другой – переживаю за Кенну. Должен найтись какой-то способ отыскать компромисс, причем так, чтобы Диэм не пострадала.

Я отхлебнул воды, чтобы протянуть паузу, а потом кашлянул.

– А вам не интересно, чего ей надо? Может, она вовсе не хочет забирать Диэм? Что, если она просто хочет повидаться с ней?

– Не наша забота, – резко ответил Патрик.

– А что – ваша?

– Наша забота – это наши мучения. Кенна Роуэн не может войти ни в нашу жизнь, ни в жизнь Диэм без того, чтобы мы не утратили рассудок. – Он смотрел вниз, словно прокручивая в голове все то, что слетало у него с языка. – Не то что мы думаем, что из нее получится плохая мать. Хотя я лично уверен, что хорошей она тоже не будет. Но что станет с Грейс, если ей придется делить нашу девочку с этой женщиной? Смотреть каждую неделю ей в глаза? Или, что еще хуже… Что, если Кенна каким-то образом сумеет разжалобить судью и ее восстановят в родительских правах? Что тогда станет с нами? Мы уже потеряли Скотти. Мы не можем потерять и его дочь. Это не стоит такого риска.

Я понимал, о чем он. Целиком и полностью. Но я видел, что всего после пары дней, что я знаю Кенну, ненависть, которую я испытывал к ней, начала становиться чем-то другим. Возможно, превращаться в сочувствие. И мне казалось, что с Патриком и Грейс, если дать им шанс, может произойти нечто подобное.

Прежде чем я придумал, что сказать, Патрик распознал выражение моего лица.

– Леджер, она убила нашего сына. Не заставляй нас испытывать вину за то, что мы не можем ее простить.

От этой фразы я моргнул. Очевидно, своим молчанием я задел что-то больное, но не мне заставлять его испытывать вину за решения, что они приняли.

– Я никогда не сделал бы такого.

– Я хочу, чтобы она исчезла из этого города и из нашей жизни, – сказал Патрик. – И мы не успокоимся, пока это не произойдет.

Настроение Патрика совершенно испортилось. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что вообще предложил задуматься о планах Кенны. Она явилась сюда, ожидая от всех понимания ее ситуации, но было бы куда проще и не так болезненно, если бы она просто смирилась с последствиями своих поступков и уважала бы решения родителей Скотти.

Я подумал, а чего хотел бы он сам, если бы мог предвидеть такие последствия? Мы понимали, что авария, даже если ее можно было предотвратить, все же была несчастливой случайностью. Но злился ли Скотти на нее из-за того, что она его бросила? Умер ли он, ненавидя ее?

Или ему было бы стыдно за своих родителей – и за меня, – что мы не пускаем Кенну к Диэм?

Я никогда не узнаю ответа, и никто не узнает. Именно поэтому я всегда стараюсь отвлечься на что-то другое, когда начинаю думать, не поступаем ли мы противоположно тому, чего хотел бы сам Скотти.

Откинувшись на спинку шезлонга, я задумчиво смотрел на кучу металлических конструкций, которые, надо надеяться, скоро примут более законченную форму. Глядя на них, я думал о Скотти. Потому-то я их тогда и разобрал.

– Мы со Скотти выкурили на этих качелях свою первую сигарету, – сказал я Патрику. – Когда нам было по тринадцать.

Патрик рассмеялся и тоже откинулся в шезлонге. Казалось, он обрадовался, что я сменил тему разговора. – Где вы вообще взяли сигареты в тринадцать лет?

– В машине моего отца.

Патрик покачал головой.

– И свое первое пиво мы тоже выпили тут. И в первый раз накурились травы. И, если не ошибаюсь, Скотти в первый раз целовался тоже там.

– А с кем? – спросил Патрик.

– С Даной Фримен. Она жила дальше по улице. Я тоже в первый раз целовался с ней. Наша со Скотти единственная ссора случилась из-за нее же.

– А кто целовался с ней первым?

– Я. А потом Скотти налетел на нее, как чертов орел, и увел у меня. Я страшно злился, но не потому, что так уж влюбился. Мне просто не нравилось, что она предпочла его. Мы, наверное, часов восемь не разговаривали.

– Ну, это честно. Он же был гораздо красивее тебя.

Я рассмеялся.

Патрик вздохнул, и теперь мы оба думали о Скотти, что подавляло наше настроение. Черт, как же часто это происходит. Интересно, когда-нибудь такое начнет случаться реже?

– Как ты думаешь, Скотти хотелось бы, чтобы я был другим? – спросил Патрик.

– В смысле? Ты отличный отец.

– Ну, я всю жизнь работал в офисе, сводя унылые цифры продаж. Иногда я думаю, может, ему хотелось бы, чтобы я был кем-то получше, вроде пожарного. Или спортсмена. Я ведь не из тех отцов, которыми можно хвастаться.

Я почувствовал сожаление от того, что думал Патрик насчет сына. Я подумал о бесконечных разговорах, которые мы со Скотти вели о нашем будущем, и вдруг вспомнил один из них.

– Скотти не хотел никуда уезжать, – сказал я Патрику. – Он хотел встретить девушку, завести детей, возить их в кино по выходным и в Диснейленд каждое лето. Помню, когда он сказал это, я еще подумал, что он ненормальный, потому что я-то мечтал о большем. Я сказал, что хочу играть в футбол, путешествовать по миру и завести собственный бизнес, чтобы у меня была куча денег. Я не хотел простой жизни, как он. И помню, когда сказал ему, каким важным хочу стать, он ответил: «А я не хочу быть важным. Я не хочу всего этого напряга. Я хочу уйти с радаров, как папа, потому что он по вечерам возвращается домой в хорошем настроении».

Патрик немного помолчал и потом сказал:

– Да ты все врешь. Никогда он так не говорил.

– Клянусь, – рассмеялся я. – Он все время говорил что-то такое. Он любил вас такими, какие вы есть.

Патрик наклонился, сжал руки и смотрел куда-то вниз.

– Спасибо тебе. Даже если это неправда.

– Правда, – заверил я его. Но он все еще продолжал грустить. Я постарался вспомнить какую-нибудь веселую историю про Скотти. – А однажды, когда мы сидели тут на этих качелях, откуда-то прилетел голубь и сел во дворе. Метрах в двух от нас. Скотти посмотрел на него и говорит: «Это что, чертов голубь?» И тут, не знаю почему, может, потому, что мы тогда накурились, мы начали жутко хохотать. Ржали прямо до слез. И потом много лет, до самой его смерти, когда мы видели что-нибудь, что не имело смысла, Скотти говорил: «Это что, чертов голубь?»

Патрик рассмеялся.

– Так вот почему он всегда это говорил?

Я кивнул.

Патрик засмеялся еще сильнее. Он хохотал прямо до слез.

А потом заплакал.

Когда Патрика вот так охватывают воспоминания, я всегда ухожу и оставляю его одного. Он не из тех, кто в тоске ищет утешений. Ему нужно одиночество.

Я ушел в дом и закрыл дверь, думая, станет ли им с Грейс когда-нибудь полегче. Прошло только пять лет, но будет ли он так же плакать в одиночестве через десять? Через двадцать?

Мне очень хотелось, чтобы им стало легче, но рана от потери ребенка не заживает никогда. И я подумал – а что, Кенна тоже плачет, как Патрик и Грейс?

Испытала ли она такую же боль потери, когда у нее забрали Диэм?

Потому что если это так, то я не могу представить себе, что Патрик и Грейс хотят, чтобы она продолжала испытывать такие чувства. Именно потому, что они не понаслышке знали, что это такое.

17

Кенна

Дорогой Скотти.

Сегодня я вышла на новую работу. Вообще-то я и сейчас тут. Я на инструктаже, и это ужасно скучно. Мне уже два часа показывают видео, как надо правильно паковать продукты, укладывать яйца, заворачивать мясо, и я стараюсь смотреть, не закрывая глаз, но я так плохо спала этой ночью.

К счастью, я догадалась, что видео будут крутиться, даже если я уменьшу окошко. И вот я пишу тебе это письмо в Microsoft Word.

Я распечатала на здешнем принтере все письма, которые написала тебе раньше, еще в тюрьме. Я сунула их в сумку и положила в свой ящик на работе, потому что не уверена, что мне можно тут что-то печатать.

Почти все, что я о тебе помню, уже записано. Все наши важные разговоры. Все наши памятные моменты до твоей смерти.

Я писала тебе все пять лет, стараясь сохранить все свои воспоминания на случай, если Диэм однажды захочет узнать о тебе. Я знаю, что твои родители могут рассказать ей о тебе гораздо больше, но мне все равно кажется – то, что знаю о тебе я, того стоит.

Когда я на днях проходила по центру города, то заметила, что антикварного магазина больше нет. Теперь там продают инструменты.

И я вспомнила, как мы зашли туда в первый раз и ты купил мне эти крошечные резиновые ручки. Было несколько дней до полугода, как мы познакомились, но мы отмечали заранее, потому что на выходных я работала и у меня не было бы времени куда-то сходить.

К тому времени мы уже признались друг другу в любви. Уже прошли первый поцелуй, первое занятие любовью, первую ссору.

Мы поели в новом суши-ресторане в центре и гуляли, разглядывая витрины антикварных магазинов, потому что на улице было еще светло. Мы держались за руки, время от времени останавливались и целовались. Мы были все еще в той головокружительной фазе отношений – я никогда раньше не доходила до этой фазы. Мы были счастливы, влюблены, переполнены гормонами и надеждой.

Это было блаженство. И мы думали, что оно продлится вечно.

В какой-то момент ты завел меня в один из антикварных и сказал:

– Выбери себе что-нибудь. И я тебе куплю.

– Мне ничего не нужно.

– Это не для тебя. Это для меня, я хочу тебе что-нибудь купить.

Я знала, что у тебя немного денег. Ты заканчивал колледж и собирался в аспирантуру. Я продолжала работать в магазине «Все-за-доллар» за минимальную зарплату. Так что я подошла к ювелирному прилавку, надеясь, что найду что-то недорогое. Может, браслет или пару сережек.

Но мое внимание привлекло это кольцо. Оно было золотым и таким изящным, что его легко можно было представить на пальце кого-нибудь прямо из 1800-х годов. Посередине блестел розовый камень. Ты заметил, что я смотрю на него, потому что я затаила дыхание.

– Тебе оно нравится? – спросил ты.

Оно лежало на витрине среди других колец, и ты спросил у продавца, не могли бы мы взглянуть на него. Тот вынул его и протянул тебе. Ты надел его на безымянный палец моей правой руки. Оно идеально подошло.

– Какое красивое, – сказал ты. И, если честно, это было самое красивое кольцо, какое я видела.

– Сколько стоит? – спросил ты продавца.

– Четыре штуки. Ну, может, пару сотен я могу скинуть. Оно лежит уже несколько месяцев.

У тебя округлились глаза.

– Четыре штуки? – недоверчиво переспросил ты. – Это что, чертов голубь?

Я прыснула со смеху, потому что не знала, отчего ты всегда говоришь эту фразу, но слышала ее, наверное, уже третий раз. А еще потому, что кольцо стоило четыре тысячи долларов. Я не была уверена, что хоть что-то во мне стоило бы четыре тысячи долларов.

Ты схватил меня за руку и сказал.

– Так. Быстро. Снимай его, пока не поломала. – Ты вернул его продавцу. В соседней витрине, рядом с кассой, лежала куча крошечных резиновых ручек. Такие штучки, которые надеваются на кончики пальцев, и у тебя получается не десять, а пятьдесят пальцев. Ты взял одну и спросил: – А это сколько стоит?

Продавец ответил:

– Два бакса.

И ты купил мне десять штук. По одной на каждый палец. Это был самый дурацкий подарок, который я получала в жизни, но он до сих пор – мой самый любимый.

Когда мы вышли из магазина, мы оба хохотали.

– Четыре тысячи долларов, – бормотал ты, качая головой. – Это кольцо что, привозят вместе с машиной? Это все кольца столько стоят? Мне что, уже надо начинать копить на помолвку? – Причитая о ценах на драгоценности, ты надевал мне на пальцы резиновые ручки.

Но я все равно улыбалась твоим бормотаниям, потому что ты в первый раз заговорил о помолвке. Я думаю, ты и сам понял, что сказал, потому что вдруг как-то притих.

Когда все резиновые ручки были надеты, я коснулась руками твоих щек. Это вышло ужасно смешно. Ты улыбнулся, обхватил обеими руками мои запястья и поцеловал каждую ладонь.

А потом поцеловал ладошки всех десяти моих резиновых ручек.

– У меня теперь вон сколько пальцев, – сказала я. – Сможешь купить по кольцу на каждый из них?

Ты рассмеялся и обнял меня.

– Я что-нибудь придумаю. Ограблю банк. Или своего лучшего друга. Этот счастливчик скоро станет богатым.

Ты говорил про Леджера, хотя я не уверена, что знала это тогда, потому что не была с ним знакома. Он только что подписал контракт с «Бронко». А я ничего не понимала в спорте и ничего не знала о твоих друзьях.

Мы были настолько поглощены друг другом, что у нас не оставалось времени больше ни на кого. Весь день ты учился, а я работала, и те несколько часов, что мы могли встречаться, мы проводили только вдвоем.

Я думала, со временем это изменится. Просто в тот момент нашей жизни мы стояли друг у друга на первом месте, и никто из нас не видел в этом ничего плохого, потому что это было прекрасно.

Ты показал на что-то в витрине магазина на другой стороне улицы, схватил меня за одну из крошечных резиновых ручек, и мы пошли в ту сторону.

Я мечтала, как ты однажды сделаешь мне предложение и мы поженимся, заведем детей и будем вместе растить их в этом городе, потому что ты любил его, а мне нравилось место, где хотел жить ты. Но ты умер, и мы не дожили до исполнения нашей мечты.

И теперь она никогда не исполнится, потому что жизнь – очень жестокая штука и сама выбирает, кого уничтожить. Тебе выдают какие угодно дерьмовые обстоятельства, а общество заявляет, что ты тоже можешь исполнить Американскую мечту. Вот только забывает добавить, что мечты почти никогда не сбываются.

Вот поэтому это все и зовут Американской мечтой, а не Американской реальностью.

А наша реальность в том, что ты умер, а я сижу на инструктаже на дерьмовую работу за минимальную плату, а нашу дочь растят другие люди, а не мы.

До чертиков депрессивная реальность.

Как и эта работа.

Но я, наверное, все равно должна к ней вернуться.

С любовью,

Кенна.

Когда закончились три часа инструктажа, Эми сразу поставила меня на участок. Сначала я боялась, потому что думала, что в первый день буду работать под чьим-то присмотром, но Эми просто сказала:

– Клади тяжелые вещи на дно, береги хлеб и яйца, как младенцев, и все будет нормально.

И она оказалась права. Я уже два часа паковала продукты и носила их в машины покупателей, и это была обычная низкооплачиваемая работа.

Но никто не предупредил меня о рабочих осложнениях этого первого дня.

Это осложнение звали Леджер, и, хотя я не видела его самого, я заметила на парковке его оранжевый грузовик.

Мой пульс забился, потому что мне не хотелось, чтобы он устроил скандал. Я не видела его с тех пор, как он явился в воскресенье ко мне домой.

Думаю, что я неплохо держалась. Кажется, он испытывал неловкость из-за того, что так обошелся со мной, но я сохраняла спокойствие и держала себя в руках, хотя его возвращение сильно выбило меня из колеи.

Это дало мне какую-то надежду. Если он переживает, что плохо со мной обошелся, может быть, все же есть вероятность, что постепенно он сможет проникнуться сочувствием к моему положению.

Я понимаю, что это очень небольшой шанс, но все же это шанс.

Может быть, я не должна избегать его. Если он будет видеть меня, то сможет понять, что я не такое уж чудовище, как он считает.

Я вернулась в магазин и поставила тележку на стойку. Эми стояла у окошка помощи покупателям.

– Можно мне сходить в туалет?

– Ты можешь не спрашивать разрешения пописать, – ответила она. – Помнишь, где мы с тобой встретились? Я притворяюсь, что мне надо писать каждый час, что я тут. Это единственный способ не спятить.

Она правда мне нравилась.

Мне не нужно было в туалет. Я хотела пройтись и увидеть Леджера. Какая-то часть меня надеялась, что Диэм будет с ним, но я знала, что это навряд ли. Он видел, что я нанимаюсь сюда на работу, и это означало, что он, скорее всего, никогда больше не приедет в этот магазин с Диэм.

Я обнаружила его в ряду с хлопьями. Я собиралась последить за ним, пока он делает покупки, но он стоял у того же края ряда, к которому подошла и я, и мы заметили друг друга одновременно. Мы стояли метрах в двух один от другого, он держал пачку фруктовых колечек.

Может быть, для Диэм.

– Ты получила работу, – сказал Леджер. В его голосе не прозвучало ни малейшего намека на то, что он чувствует – радуется за меня или беспокоится. Но я уверена, если бы его это беспокоило, он бы пошел за покупками куда-нибудь еще. Он же знал, что я пытаюсь устроиться в этот магазин.

А если ему это не нравится, он может найти себе другой магазин, потому что я не собираюсь никуда уходить. Я просто не могу. Меня нигде больше не наймут.

Я подняла глаза от коробки в его руках и тут же пожалела об этом. Сегодня он казался другим. Может, из-за флюоресцентного освещения, а может, из-за меня. Я старалась не рассматривать его. Но тут, в магазине, он был очень ярко освещен.

Это свинство, что под искусственным светом он выглядит еще лучше. Как такое вообще возможно? Но его глаза казались дружелюбнее, рот – еще более манящим, а мне совсем не нравилось, что я хорошо думаю про человека, который уволок меня от дома, где жила моя дочь.

Я отошла от ряда с хлопьями, ощущая в горле новый комок.

Я передумала: не хочу общаться с ним по-хорошему. Он осуждал меня все эти пять лет. И я не стану уговаривать его переменить мнение обо мне между рядами продуктового магазина, и мне слишком неуютно в его присутствии, чтобы произвести на него хоть сколько-то хорошее впечатление.

Я попыталась рассчитать время так, чтобы оказаться занятой, когда он придет на кассу, но карма устроила так, что в этот момент все остальные раскладчики продуктов оказались загружены делами. Меня вызвали к его кассе паковать покупки, что означало – я должна пойти с ним к его машине, разговаривать с ним и вести себя дружелюбно и мило.

Я не смотрела ему в глаза, но чувствовала, что он наблюдает, как я раскладываю его продукты по пакетам.

В том, что ты знаешь, кто и что покупает себе в этом городе, есть нечто интимное. Мне казалось, что я могу по товарам понять, что представляет собой каждый посетитель магазина. Одинокие женщины покупают много полезных продуктов. Одинокие мужчины покупают стейки и замороженные готовые обеды. Большие семьи покупают сырое мясо и готовят сами.

Леджер купил несколько замороженных обедов, стейк, вустерский соус, чипсы, сухое печенье в виде зверушек, фруктовые колечки, молоко, шоколадное молоко и упаковку спортивных напитков. Судя по продуктовому набору, этот одинокий мужчина много времени проводит с моей дочерью.

Последними кассир посчитал три банки готовых спагетти. Я даже позавидовала тому, что Леджер знает вкусы моей дочери, и эта зависть выразилась в том, что я засунула эти банки в пакет и грохнула его в тележку с громким стуком.

Пока Леджер расплачивался, кассир покосился на меня. Леджер взял чек, сложил его и на ходу убрал в бумажник.

– Я сам донесу.

– Я должна, – без выражения ответила я. – Так положено.

Кивнув, он пошел по направлению к машине.

Мне не нравилось то, что я продолжаю считать его привлекательным. Пока мы шли по парковке, я старалась смотреть куда угодно, только не на него.

Когда я сидела тем вечером в баре, еще не зная, кому он принадлежит, я не могла не заметить, какие разные люди здесь работают. И это заставило меня уважать хозяина бара. Два бармена, Рейзи и Роман, были черными, одна из официанток – испанкой.

Мне нравилось, что Леджер участвует в жизни моей дочери. Мне хочется, чтобы ее растили хорошие люди, и даже притом что я едва знаю Леджера, он кажется очень достойным человеком.

Когда мы подошли к машине, Леджер взял упаковку напитков и поставил в багажник, пока я укладывала остальные покупки на заднее сиденье, рядом с детским креслом Диэм. На полу валялась бело-розовая резинка для волос. Сложив все пакеты, я поглядела на нее несколько секунд и протянула к ней руку.

В резинке застряло несколько русых волосков. Я потянула за них: они были сантиметров по двадцать длиной и точно такого же цвета, как у меня.

У нее мои волосы…

Я услышала, что Леджер подошел ко мне сзади, но мне было все равно. Мне хотелось залезть на это заднее сиденье и сидеть там, рядом с ее креслом и ее резинкой, и, может быть, я бы нашла там еще что-то от нее, что подсказало бы мне, как она выглядит и какой жизнью живет.

Я обернулась, все еще держа резинку в руках.

– Она похожа на меня?

Я взглянула на него. Он смотрел на меня, нахмурив брови. Его рука лежала на крыше машины, и я находилась как бы взаперти между ним, дверцей и продуктовой тележкой.

– Да. Похожа.

Он не сказал, насколько и чем она похожа на меня. У нее мои глаза? Рот? Волосы? Или в целом? Мне хотелось спросить, похожи ли мы как люди, но он же совсем меня не знает.

– А сколько ты ее знаешь?

Он сложил руки на груди и опустил глаза, как будто ему было неловко отвечать на такие вопросы.

– С тех пор как ее привезли домой.

Зависть, бурлящая во мне, казалась буквально зримой. Я с дрожью втянула воздух и, сдерживая слезы, задала следующий вопрос.

– Какая она?

Он тяжело вздохнул.

– Кенна. – Он произнес только мое имя, но ясно дал понять, что хватит вопросов. Отвернувшись от меня, он оглядел парковку. – Ты что, ходишь на работу пешком?

Какая удобная смена темы.

– Да.

Теперь он смотрел на небо.

– Сегодня днем обещали дождь.

– Прекрасно.

– Ты можешь вызвать «Убер». – Он снова взглянул мне в глаза. – А «Убер» уже был, когда ты… – Он не договорил.

– Села в тюрьму? – Закончила я за него, округлив глаза. – Да. «Убер» уже существовал. Но у меня все равно нет телефона, так что я не могу его вызвать.

– У тебя нет телефона?

– Был, но я месяц назад его уронила, а новый купить не могу, пока не получу зарплату.

Кто-то с удаленного пульта открыл машину, стоящую неподалеку от нас. Я оглянулась и увидела, что туда идет Леди Диана с полной тележкой покупок и какой-то пожилой парой. Мы им не мешали, но я воспользовалась предлогом, чтобы закрыть дверцу.

Леди Диана, открывая багажник, заметила Леджера. Схватив один из пакетов, она пробормотала:

– Дебил.

Я улыбнулась. Глянула на Леджера, и мне показалось, он тоже улыбается. Мне не нравилось, что он, судя по всему, не был козлом. Было бы гораздо проще ненавидеть его, если бы он им был.

– Резинку оставлю себе, – сказала я, разворачивая тележку.

Мне так хотелось сказать ему, если он собирается здесь закупаться, пусть в следующий раз привезет с собой мою дочь. Но, когда он рядом, я не могла понять, надо ли мне быть вежливой, потому что он – единственное звено, связывающее меня с дочерью, или же лучше быть грубой, потому что он – одно из препятствий, отделяющее меня от нее.

Наверное, мне пока лучше не говорить ничего, даже если хочется высказаться полностью. Направляясь в магазин, я обернулась на него, а он так и стоял, опираясь на машину, и смотрел мне вслед.

Я зашла внутрь, вернула тележку на стойку, завязала хвост на голове резинкой Диэм и носила его так до конца смены.

18

Леджер

Едва я зашел в бар, как увидел десяток шоколадных кексов.

– Черт, Роман.

Он каждую неделю таскается в пекарню дальше по улице и покупает эти кексы. Только затем, чтобы иметь предлог пообщаться с хозяйкой пекарни, он же даже их не ест. Что означает, задача поедать их остается за мной. Ну и обычно я беру те, что выжили за ночь, для Диэм.

Я цапнул кекс, как раз когда Роман вышел из двойной двери позади бара.

– Почему ты просто не пригласишь ее куда-нибудь? С тех пор как ты ее встретил, я прибавил пять кило.

– Ее мужу это может не понравиться, – сказал Роман.

Ах вот оно что, она еще и замужем.

– Разумно.

– Ты же знаешь, я с ней даже не разговаривал. Я просто покупаю у нее кексы, потому что считаю, она клевая, и, может, мне нравится мучиться.

– Да ты точно кайфуешь от этих мучений. Ты и здесь работаешь по той же причине.

– Именно, – спокойно ответил Роман, опершись о стойку. – Ну? Есть новости про Кенну?

Я обернулся через плечо.

– Кто-то еще пришел? – Мне не хотелось говорить про Кенну при других. Последнее, что мне было нужно, это чтобы до Ландри дошло, что я общаюсь с ней втайне от них.

– Нет. Мэри Энн придет в семь, а Рейзи сегодня выходной.

Я откусил кекс и сказал с набитым ртом:

– Она устроилась работать в продуктовый на Кантрелл. У нее нет машины. И телефона. Думаю, у нее нет никаких родных. Она ходит на работу пешком. Кексы чертовски вкусные.

– Ты бы видел, какая женщина их печет! – сказал Роман. – Бабушка с дедом Диэм решили, что делать?

Я сунул оставшиеся полкекса обратно в коробку и вытер салфеткой рот.

– Я вчера пытался поговорить с Патриком, но он не собирается даже затрагивать эту тему. Он хочет, чтобы она просто исчезла из города и из их жизни.

– А ты сам?

– Я хочу как лучше для Диэм, – тут же ответил я.

Я всегда хотел того, что лучше для нее. Только не знал, действительно ли то, что, по моему мнению, хорошо для нее, еще и самое для нее лучшее.

Роман ничего не ответил. Он смотрел на кексы. Потом сказал:

– К черту, – и взял один.

– Думаешь, она и готовит так же вкусно, как печет?

– Надеюсь, однажды я это выясню. Практически каждая вторая пара разводится, – сказал он с надеждой в голосе.

– Готов поспорить, Уитни легко найдет тебе хорошую одинокую девушку.

– Иди ты, – пробормотал он. – Я уж лучше подожду, пока распадется брак Хозяйки Кексов.

– А имя-то у нее есть?

– Имя у всех есть.

Это был самый тихий вечер за очень долгое время, может, потому, что был понедельник и шел дождь. Обычно я не замечаю, как открывается дверь в бар, но, поскольку в зале сидело всего три посетителя, то, когда она появилась прямо из-под дождя, на нее обратились все взгляды.

Роман тоже ее заметил. Мы оба смотрели в ее сторону, когда он произнес:

– Мне почему-то кажется, Леджер, что твоя жизнь вот-вот немыслимо усложнится.

Кенна приближалась. Она промокла насквозь. Она села на то же место, что и в свой первый визит сюда. Она стащила с волос резинку Диэм, наклонилась над стойкой бара и схватила стопку салфеток.

– Ну что ж. Ты был прав насчет дождя, – сказала она, вытирая лицо и руки. – Меня нужно подвезти домой.

Я растерялся. Выскочив из моей машины, она так разозлилась на меня, что я был уверен – она никогда в жизни больше в ней не окажется.

– Я должен подвезти?

Она пожала плечами.

– Ты. Или «Убер». Или такси. Мне все равно. Но сперва я хочу кофе. Я слышала, у вас тут теперь есть карамель.

Она была в радостном настроении. Я дал ей чистое полотенце и начал варить ей кофе, пока она вытиралась. Я взглянул на часы – с тех пор, как я ходил в магазин, прошло часов десять. – Ты что, только закончила работать?

– Ага, кто-то заболел, и я взяла вторую смену.

Продуктовый закрывался в девять, а ей почти час идти до дома.

– Тебе не стоит ходить пешком домой так поздно.

– Ну так купи мне машину, – отрезала она.

Я поглядел на нее, а она с вызовом подняла бровь. Я украсил ее кофе вишенкой и пододвинул ей чашку.

– Давно у тебя этот бар? – спросила она.

– Несколько лет.

– А раньше ты занимался профессиональным спортом?

Ее вопрос рассмешил меня. Может, потому, что моя короткая двухлетняя карьера в качестве игрока Национальной лиги часто бывает единственной темой для разговоров с посетителями бара, а Кенна упомянула об этом между делом. – Ага. Играл в футбол за «Бронко».

– И хорошо играл?

Я пожал плечами.

– Ну, в Нацлигу-то меня взяли, значит, не подводил. Но был не настолько хорош, чтобы они продлили мой контракт.

– Скотти тобой гордился, – сказала она. Она смотрела в свою чашку, обнимая ее ладонями.

В первый вечер Кенна показалась мне очень закрытой, но теперь ее личность проявлялась понемногу то там, то тут. Она съела вишенку и отхлебнула кофе.

Я хотел сказать, что она может подняться наверх в квартиру Романа и высушить там одежду, но мне казалось неправильным быть с ней любезным. В последние пару дней у меня в голове шла постоянная борьба на тему, как меня может притягивать к кому-то, кого столько времени ненавидел.

Может, потому, что влечение зародилось в прошлую пятницу, до того, как я узнал, кто она.

А может, потому, что я начал задавать себе вопросы о причинах того, почему же я ее столько ненавидел.

– У тебя есть друзья в городе, которые могли бы возить тебя на работу? Или родные?

Она опустила чашку.

– В этом городе я знаю двух человек. Одна из них – моя дочь, но ей всего четыре, и она пока не умеет водить. А второй – это ты.

Мне не понравилось, что сарказм почему-то сделал ее еще привлекательнее. Мне нужно прекратить с ней общаться. Мне не нужно, чтобы она сидела в моем баре. Кто-нибудь увидит, что я с ней разговариваю, и это дойдет до Грейс и Патрика.

– Когда допьешь кофе, я отвезу тебя домой.

И я ушел в другой конец зала, чтобы оказаться подальше от нее.

Через полчаса мы с Кенной вышли из бара и пошли в сторону моей машины. Мы закрывались через час, но Роман сказал, что обо всем позаботится. Мне просто нужно было увезти Кенну из бара и подальше от себя, так, чтобы никто не видел нас вместе.

Дождь все еще лил, так что я взял зонт и держал его над нею. Хотя это ничего не меняло – она все равно уже насквозь промокла.

Я открыл ей пассажирскую дверцу, и она забралась в грузовик. Когда мы встретились взглядами, нам обоим стало неловко, потому что мы оба не могли не думать о том, что произошло, когда мы в прошлый раз были в этой машине.

Я закрыл дверцу и постарался не вспоминать о том вечере, и о ней, и о том, какая она на вкус.

Когда я сел в машину, она поставила ноги на приборную доску, а в руках крутила резинку Диэм. Я вырулил на улицу.

Я все не мог перестать думать о ее словах – о том, что, кроме меня, она знает в этом городе только Диэм. Если это правда, то ведь она даже не знает дочку. Просто знает, что Диэм существует, а по-настоящему знакома в этом городе только со мной.

И мне это не нравилось.

Людям нужны другие люди.

Где ее семья? Где ее мать? Почему никто из ее родных так и не попытался познакомиться с Диэм? Я никогда не понимал, почему никто, ни другие бабушка с дедушкой, ни хотя бы дядя или тетя так и не попытались связаться с Грейс и Патриком насчет встреч с Диэм.

А если у нее нет телефона, то с кем же она разговаривает?

– Жалеешь, что целовал меня? – спросила она.

Едва она это проговорила, я оторвал взгляд от дороги и уставился на нее. Она выжидательно смотрела на меня, и я только крепче сжал руль и снова повернулся к дороге.

Я кивнул, потому что действительно жалел об этом. Может, и не по тем, как она думала, причинам, но все равно жалел.

После этого всю дорогу до ее дома мы молчали. Припарковав машину, я поглядел на нее. Она сидела, опустив глаза на резинку. Она надела ее на запястье и, даже не взглянув на меня, пробормотала:

– Спасибо, что подвез. – Открыла дверцу и выскочила из машины раньше, чем я обрел голос, чтобы пожелать ей доброй ночи.

19

Кенна

Иногда я думаю похитить Диэм, и даже не знаю, почему не решаюсь. Не то чтобы моя жизнь может стать хуже, чем она уже есть. По крайней мере, пока я сидела в тюрьме, у меня была причина не видеть свою дочь.

А сейчас единственная мешающая мне причина – люди, которые ее растят. Очень больно ненавидеть их. Не хочу быть им врагом. Еще в тюрьме мне было трудно винить их, я только чувствовала благодарность к людям, которые заботятся о ней.

Но сейчас, в этой пустой квартире, очень трудно не думать, как было бы здорово забрать Диэм и сбежать. Даже если всего на несколько дней, пока нас не поймают. Я могла бы дать ей все что угодно, пока мы были бы вместе. Мороженое, подарки, может, поездку в Диснейленд. У нас была бы потрясающая праздничная неделя, пока я не сдалась бы властям, и она запомнила бы ее навсегда.

Запомнила бы меня.

А потом, когда я вышла бы из тюрьмы за похищение, она уже выросла бы. И, может, простила бы меня, потому что ну кто не оценит матери, готовой снова сесть в тюрьму только за то, что рискнет провести со своей дочерью одну прекрасную неделю?

Меня останавливает только вероятность того, что Патрик и Грейс все-таки смогут передумать. А если это произойдет, я смогу встретиться с Диэм, не нарушая закон.

Ну и еще тот факт, что она же совсем не знает меня. Она же даже меня не любит. Я оторву ее от тех родных, которых она знает, и то, что может казаться мне привлекательным, для Диэм, скорее всего, станет просто ужасным.

Я не хочу принимать такие эгоистичные решения. Я хочу стать для Диэм хорошим примером, потому что однажды она все равно узнает, кто я и что я хотела присутствовать в ее жизни. Пусть даже пройдет тринадцать лет до времени, когда она сможет сама решать, хочет ли иметь со мной дело… Но только ради этого я готова прожить тринадцать лет так, чтобы она могла мной гордиться.

Я обняла Иви и попыталась заснуть, но не смогла. В моей голове плавало столько разных мыслей, и ни одна из них не успокаивала. С той ночи, как умер Скотти, я мучилась бессонницей.

Я проводила все ночи без сна, думая о Диэм и Скотти.

А сейчас к этому добавились еще и мысли про Леджера.

Отчасти я все еще страшно зла на него за то, что он помешал мне в тот день возле их дома. Но отчасти, находясь с ним рядом, я чувствую какое-то подобие надежды. Кажется, он не так уж сильно ненавидит меня. Ну да, он жалеет, что целовался со мной, но мне наплевать. Я даже не знаю, зачем спросила у него об этом. Только мне интересно, он жалеет, потому что Скотти был его лучшим другом или из-за того, что я сделала Скотти? А может, и то и другое.

Мне бы хотелось, чтобы Леджер увидел во мне то, что видел Скотти, чтобы кто-то стоял и на моей стороне.

Ужасно одиноко, когда твои друзья – только котенок и девочка-подросток.

Наверное, я должна была лучше вести себя с мамой Скотти, когда он был жив. Может, тогда все сложилось бы по-другому.

Вечер, когда я познакомилась с родителями Скотти, стал, наверное, самым дурацким в моей жизни.

Раньше я видела такие семьи только по телевизору, но в жизни – никогда. Честно, я и не знала, что так бывает. Родители, которые не ссорятся и, кажется, любят друг друга.

Они встретили нас у машины. Скотти не был дома недели три, но они, похоже, соскучились так, будто не видели его много лет. Они обнимали его. Не так обнимали, типа, привет, а по-настоящему: мы соскучились. Ты лучший сын на свете.

Меня они тоже обняли, но по-другому. Такое быстрое типа привет, рады тебя видеть, объятие.

Когда мы вошли в дом, Грейс сказала, что должна закончить с готовкой, и я знала, что должна предложить помощь, но я совсем ничего не умела делать на кухне и боялась, что она заметит, какая я безрукая. Так что вместо этого я, как приклеенная, ходила за Скотти. Я нервничала и чувствовала себя не в своей тарелке, а он казался наиболее привычным из всего вокруг.

Они даже молились. Скотти читал молитву. Для меня это стало таким потрясением – сидеть за столом и слушать, как мой парень благодарит бога за пищу, свою семью и меня. Это было настолько нереально, что я не могла закрыть глаз. Я хотела впитать все это, увидеть, как выглядят люди, когда возносят молитву. Мне так хотелось смотреть на эту семью, потому что я не могла поверить тому, что, если выйду замуж за Скотти, эта семья станет моей. Это будут мои родители, я буду помогать готовить еду, научусь благодарить бога за пищу и за Скотти. Я так хотела этого. Всем существом.

Нормальность.

Нечто, с чем я совершенно не знакома.

Я видела, что Грейс приоткрыла глаза в конце молитвы и заметила, что я глазею по сторонам. Я тут же зажмурилась, но в этот момент Скотти сказал «Аминь», и все взяли вилки, но Грейс уже успела составить обо мне мнение, а я была слишком юной и перепуганной, чтобы понять, как можно изменить его.

За ужином было видно, что им трудно смотреть на меня. Не следовало мне надевать ту майку с глубоким вырезом, что я выбрала. Скотти она нравилась. Всю ту трапезу я старалась наклониться пониже над тарелкой, потому что стыдилась себя и всего того, чем не была.

Потом мы со Скотти сидели на террасе за домом. Родители пошли спать, и, едва в окне их спальни погас свет, я облегченно вздохнула. Я все время чувствовала, что меня оценивают.

– Подержи, – сказал Скотти, передавая мне сигарету. – Пойду пописаю. – Он иногда курил. Я не возражала, хотя сама не курила. На улице было темно, и он ушел за угол дома. Я стояла на террасе, облокотившись на перила, и тут его мама вышла из задней двери.

Я выпрямилась и попыталась спрятать сигарету за спину, но она уже все увидела. Она ушла, а потом вернулась через минуту с красной пластиковой кружкой.

– Стряхивай пепел сюда, – сказала она, протягивая ее мне. – У нас нет пепельниц. Никто из нас не курит.

Я была в ужасе и только смогла пробормотать «спасибо» и взять кружку. Она закрыла дверь, и тут же Скотти вернулся за своей сигаретой.

– Твоя мама меня ненавидит, – сказала я, возвращая ему сигарету и кружку.

– Да ничего подобного, – он поцеловал меня в лоб. – Вы с ней еще будете лучшими подругами. – Он затянулся в последний раз, и мы с ним пошли в дом.

Он нес меня вверх на спине, но, когда я увидела все его фотографии, висевшие вдоль лестницы, я заставила его останавливаться перед каждой, чтобы я могла их рассмотреть. Они были такими счастливыми. Его мама на фотографиях смотрела на него точно так же, как и сейчас на него взрослого.

– Ты был такой очаровательный, – сказала я. – Им надо было бы завести троих таких, как ты.

– Они пытались, – ответил он. – Но, судя по всему, и я-то появился на свет чудом. Иначе они бы завели семь или восемь.

И мне стало грустно за Грейс.

Мы вошли в его комнату, и Скотти ссадил меня на кровать. И сказал:

– Ты никогда не рассказывала о своей семье.

– У меня нет семьи.

– А родители?

– Мой отец… он неизвестно где. Ему надоело платить алименты, и он сбежал. А с матерью мы не ладим. Я уже пару лет с ней не общалась.

– Почему?

– Мы плохо сочетаемся.

– Как это? – Скотти растянулся на постели рядом со мной. Казалось, его действительно интересует моя жизнь, и я хотела рассказать ему правду, но не хотела отпугнуть его. Он вырос в таком нормальном доме; я не была уверена, что ему понравится, что я росла совсем не так.

– Я много бывала одна, – сказала я. – Она заботилась, чтобы у меня было что поесть, но я была настолько заброшена, что меня дважды отдавали под опеку в приемные семьи. Но оба раза меня потом возвращали к ней. Она была фиговой, но недостаточно фиговой матерью. Думаю, именно после того, как я побывала в других семьях, я начала понимать, что она не была хорошей мамой. Или даже хорошим человеком. И нам стало действительно трудно вместе. Она как будто считала меня соперницей, а не своей дочерью. Очень утомительно. Когда я от нее съехала, мы какое-то время общались, а потом она перестала мне звонить. Ну и я перестала. И вот мы уже два года не разговаривали.

Я взглянула на Скотти. Он выглядел очень печальным и ничего не сказал, а просто тихо погладил меня по голове. Я спросила:

– Как это бывает, когда у тебя хорошая семья?

– Я не уверен, что до сих понимал, насколько она хорошая, – ответил он.

– Ты все понимал. Ты же любишь своих родителей. И этот дом. Это же видно.

Он ласково улыбнулся.

– Не знаю, как объяснить. Но когда я тут… Это как будто я могу быть настоящим, больше всего самим собой. Я могу плакать. Могу быть в плохом настроении, грустным, счастливым. Все это тут нормально. Я не ощущаю такого больше нигде.

От того, что он описывал, мне стало грустно, что у меня такого никогда не было.

– Я не знаю, как это, – сказала я.

Скотти наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Я дам тебе все это, – сказал он. – У нас с тобой когда-нибудь будет свой дом. И ты сама будешь все в нем выбирать. Мы покрасим его так, как ты захочешь. Ты сможешь запирать дверь и пускать туда только тех людей, каких захочешь. И это будет самое уютное место на свете для тебя.

Я улыбнулась.

– Звучит, как рай.

И он поцеловал меня. И мы занялись любовью. И как бы я ни старалась потише, дом все равно был тише меня.

Когда на следующее утро мы уезжали, мать Скотти не могла смотреть мне в глаза. Ее неловкость передалась и мне, и в этот момент я точно поняла, что я ей не нравлюсь.

Когда мы отъехали от дома, я прижалась лбом к пассажирскому стеклу.

– Все вышло просто ужасно. Думаю, твоя мама слышала нас прошлой ночью. Ты видел, какая она напряженная?

– Ей нелегко, – ответил Скотти. – Она моя мать. Она не может представить, что я трахаюсь с любой девушкой. Это не имеет отношения конкретно к тебе.

Я откинулась на сиденье и вздохнула.

– Твой папа мне очень понравился.

Скотти рассмеялся.

– Да ты и маму полюбишь. Когда мы поедем к ним в следующий раз, я специально трахну тебя до того как мы приедем, и она сможет считать, что я ничем таким не занимаюсь.

– И может, ты бросишь курить.

Скотти сжал мою руку.

– Я могу. В следующий раз она полюбит тебя и только и будет говорить, что о свадьбе и внуках.

– Да-а-а, – мечтательно сказала я. Может быть. Но я лично в этом сомневалась.

Девушки вроде меня, похоже, никакой семье не подходят.

20

Леджер

Прошло три дня с тех пор, как она была в баре, а я в последний раз – в продуктовом. Я решил, что больше не пойду туда. Просто продолжу закупаться в «Волмарте», и все. Но после того как прошлым вечером я ужинал с Диэм, я не мог перестать думать про Кенну.

Я заметил, что с тех пор как она в городе, чем больше времени я общаюсь с Диэм, тем больше любопытства у меня вызывает Кенна.

Теперь, когда я знал и девочку, и ее родителей, я не мог перестать их сравнивать. Даже сама Диэм как личность, казалось, стала для меня более понятной. Скотти был прямым. Жил реальностью. Он не обладал особо богатым воображением, но мне это даже нравилось. Ему хотелось знать, как работает то или это и почему. Он не тратил времени на что-нибудь, что не было научно обосновано.

Диэм же являла собой полную противоположность ему, и я до сих пор не задумывался, не получила ли она это от своей матери. Кенна настолько же реалистична, как Скотти, или любит использовать воображение? Выдумщица ли она? Есть ли у нее другие мечты, кроме встречи с дочерью?

И, что важнее, добрая ли она?

Скотти был добрым. Из-за событий той ночи я всегда считал, что Кенна – нет. Единственный случай и его последствия. Единственный ее ужасный выбор.

Но что, если мы просто искали, кого обвинить, только потому, что испытывали невыносимую боль?

Мне никогда не приходило в голову, что Кенне могло быть так же больно, как и нам.

У меня возникло столько вопросов к ней. Вопросов, на которые я не должен был желать ответов, но мне требовалось узнать больше и про ту ночь, и про ее намерения. Я чувствовал, что она не покинет наш город без борьбы, и, как бы Грейс с Патриком ни хотели бы замести все это под ковер, оно не могло само собой исчезнуть.

Может, из-за всего этого я и сидел тут, в своем грузовике, глядя, как она грузит покупки в машины клиентов. Не знаю, заметила ли она, что я уже полчаса торчу на парковке. Наверное, да. Мой грузовик не особо сливается с окружением.

Кто-то постучал мне в стекло. Я дернулся. И встретился взглядом с Грейс. Она держала на руках Диэм, и я открыл им дверцу.

– Что вы тут делаете?

Грейс недоуменно поглядела на меня. Наверняка она ожидала, что я обрадуюсь, а не встревожусь.

– Мы приехали за покупками. И увидали твою машину.

– Я хочу пойти с тобой, – сказала Диэм. Она потянулась ко мне, я вышел из грузовика и взял ее из рук Грейс. И тут же оглядел парковку, чтобы убедиться, что Кенны поблизости нет.

– Вам надо уехать, – сказал я Грейс. Она запарковалась неподалеку, и я пошел к ее машине.

– Что-то не так? – спросила Грейс.

Я обернулся к ней и постарался аккуратно выбирать слова.

– Она работает здесь.

Сперва в лице Грейс мелькнуло непонимание, а потом она поняла. Как только до нее дошло, о ком я, ее лицо начало бледнеть.

– Что?

– И сейчас как раз ее смена. Надо скорее увезти отсюда Диэм.

– А я хочу пойти с тобой, – сказала Диэм.

– Я попозже тебя заберу, – сказал я, берясь за ручку дверцы. Машина Грейс была заперта. Я ждал, чтобы она открыла ее, но она стояла, замерев на месте, как в трансе. – Грейс!

Она быстро очнулась и начала рыться в сумке в поисках ключей.

И тут я увидел Кенну.

И Кенна увидела меня.

– Быстрее, – тихо сказал я.

Руки Грейс, которыми она нажимала на кнопку замка, тряслись.

Кенна остановилась. Она просто стояла посреди парковки и смотрела на нас. Когда она поняла, что видит свою дочь буквально в нескольких метрах, она бросила тележку и пошла в нашу сторону.

Грейс наконец отперла машину, я распахнул заднюю дверцу и усадил Диэм в кресло. Не знаю почему, но мне казалось, что мое время на исходе. Не то чтобы Кенна могла забрать ее у нас прямо тут, среди бела дня. Мне просто не хотелось, чтобы они с Грейс встретились. Уж точно не на глазах у Диэм.

Это не время и не место для первой встречи Кенны с дочерью. Все слишком запутанно. И могло бы напугать Диэм.

Я услыхал, как Кенна кричит:

– Погодите!

Диэм даже была еще не пристегнута, но я сказал:

– Уезжайте! – и захлопнул дверцу.

Грейс дала задний ход и выехала с парковки, как раз когда Кенна дошла до нас. Кенна пробежала мимо меня и погналась за машиной, и, как бы мне ни хотелось схватить ее и задержать, я даже не прикоснулся к ней. Я все еще жалел о том, что утащил ее тогда от их двери.

Кенна успела подбежать к машине и принялась колотить по капоту, умоляя:

– Подождите! Грейс, подождите! Пожалуйста!

Но Грейс не стала ждать. Она уехала, и было очень больно смотреть, как Кенна колебалась, бежать ли ей за машиной. Когда она поняла, что их не остановить, она обернулась и посмотрела на меня. По ее лицу текли слезы.

Она закрыла рот ладонями и затряслась, всхлипывая.

Меня раздирало напополам. Я был доволен, что она не успела догнать машину, но сострадал ей, что она этого не успела. Мне хотелось, чтобы Кенна увидела свою дочь, но не хотелось, чтобы Диэм встретилась с матерью, хотя это одно и то же.

Я был и чудовищем Кенны, и защитником Диэм.

Казалось, Кенна сейчас упадет от горя. Она явно была не в состоянии доработать свою смену. Я указал ей на грузовик.

– Я отвезу тебя домой. Как зовут твою начальницу? Я пойду скажу ей, что тебе плохо.

Она вытерла руками глаза, сказала: «Эми». – И, побежденная, пошла в сторону трака.

Думаю, что я знал, про какую Эми она говорит. Я видел ее в магазине и раньше.

Тележка, которую бросила Кенна, так и стояла на том же месте. Пожилая женщина, покупки которой она везла, стояла возле своей машины, глядя, как Кенна садится в мой грузовик. Наверное, она не понимала, что за чертовщина тут происходит.

Я подбежал к тележке и прикатил ее женщине.

– Извините.

Женщина кивнула и открыла багажник.

– Надеюсь, с ней все в порядке.

– Да. – Я выложил покупки в багажник и вернул тележку в магазин. Потом подошел к стойке обслуживания покупателей и нашел там Эми.

Я попытался улыбнуться ей, но во мне бурлило столько противоречивых эмоций, что я не смог изобразить даже фальшивую улыбку.

– Кенне стало нехорошо, – соврал я. – Я отвезу ее домой. Я просто хотел предупредить вас.

– Ой, нет. С ней все в порядке?

– Будет. Вы не знаете, может, мне надо взять какие-то ее вещи? Ну, вроде сумочки?

Эми кивнула.

– Да, ее ящик – двенадцатый в комнате отдыха. – Она указала мне на дверь позади прилавка.

Я обошел его и прошел в дверь комнаты отдыха. Там сидела девочка из дома Кенны. Она посмотрела на меня и, честное слово, оскалилась.

– Дебил, что ты делаешь в нашей комнате отдыха?

Я даже не стал защищаться. Она уже решила, кто я такой, и в этот момент я был с ней согласен. Я открыл шкафчик номер двенадцать, чтобы взять сумку. Она выглядела как мешок, раскрытый сверху, и я увидел внутри толстую пачку бумаги.

Это выглядело, как рукопись.

Я изо всех сил старался не смотреть, но мои глаза против воли скользнули по верхней странице.

Дорогой Скотти

Мне хотелось прочесть побольше, но я закрыл сумку, уважая чужую частную жизнь. Идя к выходу, я сказал девочке:

– Кенна заболела. Я отвезу ее домой, но, может, ты вечером зайдешь ее проведать?

Девочка посмотрела на меня в упор. И наконец кивнула.

– Ладно, Дебил.

Мне хотелось рассмеяться, но слишком уж многое мешало этому смеху.

Когда я вернулся к Эми, она сказала:

– Передай ей, что я отметила ее смену, и пускай позвонит мне, если ей что-то понадобится.

У нее не было телефона, но я кивнул.

– Да. Спасибо, Эми.

Когда я вернулся к грузовику, Кенна сидела, скорчившись на переднем сиденье, и смотрела в окно перед собой. Когда я открыл дверь, она вздрогнула. Я поставил сумку между нами, и она забрала ее. Она все еще плакала, но ничего не сказала, и я тоже молчал. Я даже не знал, что сказать. Извини? Ты в порядке? Я придурок?

Я выехал с парковки, но не проехал еще и пары километров, как Кенна вдруг пробормотала что-то вроде «Остановись».

Я взглянул на нее, но она смотрела в окно. Когда я не включил поворотник, она повторила «остановись!». Теперь ее голос прозвучал требовательно.

– Через две минуты ты будешь дома.

Она пнула ногой панель.

– Остановись!

Я больше ничего не стал говорить. Я сделал, что она просила – включил поворотник и остановился на обочине.

Она схватила сумку, выскочила из грузовика и захлопнула дверь. И пошла в сторону своего дома. Когда она опередила грузовик на несколько метров, я включил мотор и медленно поехал вдоль обочины, опустив окно.

– Кенна. Садись обратно в машину.

Она продолжала идти.

– Это ты велел ей уехать! Ты увидел, что я иду, и велел ей уехать! Почему ты так поступаешь со мной? – Я продолжал ехать с той же скоростью, что и она, и она наконец повернулась и посмотрела через окно мне в лицо. – Почему? – повторила она.

Я нажал на тормоз. У меня начали трястись руки. То ли от адреналина, то ли от чувства вины.

А может быть, от злости.

Я остановил машину, потому что Кенна, похоже, была готова к разговору.

– Ты что, всерьез думаешь, что могла бы разговаривать с Грейс посреди парковки продуктового магазина?

– Ну, я пыталась сделать это у нее дома, но мы оба знаем, что из этого вышло.

Я покачал головой. Я имел в виду вовсе не место. Впрочем, я и сам не знаю, что имел в виду. Мне было трудно собраться с мыслями. Мне было неловко, потому что думал, что она может оказаться права. В первый раз она пыталась мирно поговорить с ними, и я тоже помешал ей.

– У них нет сил ни на что, ради чего ты приехала, даже если ты не собираешься забирать ее у них. У них нет сил, чтобы разделить ее с тобой. Они дали Диэм хорошую жизнь, Кенна. Она счастлива и в безопасности. Разве этого мало?

Кенна молчала, затаив дыхание, ее грудь тяжело вздымалась. Она посмотрела на меня, а потом зашла за грузовик, и я не видел ее лицо. Она постояла там, а потом пошла в траву у обочины дороги и просто села на землю. Поджала колени, обхватила их руками и уставилась куда-то в пустое поле.

Я не понимал, что она делает. Может, ей надо было подумать. Я дал ей несколько минут, но она не шевелилась и не вставала, и я наконец вышел из машины.

Подойдя к ней, я не стал ничего говорить. Просто тихо сел с ней рядом.

Машины на дороге и весь остальной мир продолжали двигаться мимо нас, но перед нами было большое пустое поле, и мы оба смотрели вперед и не смотрели друг на друга.

Опустив глаза, она сорвала в траве маленький желтый цветок. Она вертела его в пальцах, и я понял, что просто смотрю на нее. Она сделала глубокий вдох, потом выдохнула и, не глядя на меня, заговорила.

– Другие матери рассказывали мне, как это будет, – сказала она. – Они говорили, что меня возьмут на роды в больницу, а потом у меня будет пара дней с ней. Целых два дня, только она и я. – У нее по щеке сползла слеза. – Не могу передать тебе, как я ждала этих двух дней. Это единственное, что было у меня впереди. Но она родилась преждевременно… Не знаю, знаешь ли ты об этом, но она недоношена. На шесть недель. Ее легкие были… – Кенна шумно выдохнула. – Сразу, как она родилась, ее пришлось перевести в реанимацию, в другую больницу. И я провела эти два дня одна в палате, где меня сторожил вооруженный охранник. А потом, когда два дня прошли, меня отправили обратно в тюрьму. И я так даже и не подержала ее. Никогда даже не взглянула в глаза человеку, которого мы со Скотти произвели на свет.

– Кенна…

– Не надо. Что бы ты ни собирался сказать, не надо. Поверь мне. Я совру, если скажу, что приехала сюда, не имея дурацкой надежды, что, может, они примут меня в свою жизнь и у меня будет в ней какая-то роль. Но я знаю, кому она принадлежит, и была бы благодарна за любую малость. Я была бы так благодарна за то, что наконец вижу ее, даже если бы это было все, что мне позволили. И не важно, что думаете вы с родителями Скотти насчет того, заслужила я это или нет.

Я закрыл глаза, потому что даже слушать ее было больно. А смотреть и видеть муку в ее лице, когда она говорила, было гораздо хуже.

– Ты не представляешь, – сказала она. – Как я им благодарна. Всю беременность мне не нужно было беспокоиться, какие люди станут растить ее. Это те самые люди, что вырастили Скотти, а он был идеальным. – Она пару секунд помолчала, и я открыл глаза. Она посмотрела прямо на меня, покачала головой и добавила: – Леджер, я неплохой человек. – В ее голосе звучало столько сожаления. – Я тут не потому, что думаю, что заслуживаю ее. Мне просто хотелось ее увидеть. Вот и все. Вот и все. – Она вытерла глаза подолом майки и потом сказала: – Иногда я думаю, что бы сказал Скотти, если бы мог нас увидеть. Я только надеюсь, что загробной жизни не существует, потому что иначе Скотти был бы в этом раю самым печальным.

Это ударило меня в самое нутро, потому что я в ужасе подумал, что она может быть права. С тех пор, как она появилась тут, настал черед моего самого большого кошмара. И я начинал видеть в ней ту женщину, которую Скотти любил, а не ту, которая бросила его умирать.

Я поднялся с земли, оставив Кенну сидеть там. Подошел к машине, открыл бардачок. Вынул свой телефон и вернулся к сидящей Кенне.

Я снова сел рядом с ней, открыл приложение с фотографиями, а потом папку, куда складывал все видео с Диэм, которые записывал. Открыв последнее, сделанное вчера за ужином, я нажал на воспроизведение и протянул Кенне телефон.

Я никогда даже не мог представить себе, что значит для матери впервые увидеть своего ребенка. От вида Диэм на экране у Кенны захватило дыхание. Она прижала руку ко рту и начала плакать. Она плакала так сильно, что ей пришлось придерживать телефон коленками, чтобы майкой вытирать глаза от слез.

Прямо тут, на моих глазах, Кенна стала другим человеком. Как будто становилась матерью у меня на глазах. И это, возможно, было самым прекрасным из того, что я видел.

И я чувствовал себя полнейшим чудовищем из-за того, что не дал ей пережить этот момент гораздо раньше.

Прости меня, Скотти.

Она просмотрела четыре видео, сидя в траве. Все это время она плакала, но и улыбалась тоже. И смеялась всякий раз, когда Диэм что-то говорила.

Я отдал ей телефон, чтобы она продолжала смотреть, пока я везу ее домой.

Я поднялся вместе с ней в квартиру, потому что не мог забрать у нее телефон, и она смотрела видео дома еще примерно час. Квартира была переполнена ее эмоциями. Она смеялась, плакала, была и счастлива, и печальна.

И я не знал, как мне получить телефон обратно. И даже не был уверен, что хочу этого.

Я пробыл в ее квартире так долго, что котенок заснул у меня на коленях. Я сидел на одном краю дивана, а Кенна на другом, и я смотрел, как она смотрит видео про Диэм, преисполненный гордости, словно отец, потому что знал, что Диэм здоровая, смешная, счастливая и развитая, и было приятно видеть, как Кенна понимает все это про свою дочь.

Но в то же самое время я чувствовал, что предаю двух самых важных в своей жизни людей. Если бы Патрик и Грейс узнали, где я сейчас и что я показываю Кенне видео ребенка, которого они вырастили, они, наверное, перестали бы со мной разговаривать. И мне было бы трудно их винить.

Из этой ситуации невозможно выйти так, чтобы я не чувствовал, что кого-то предаю. Я предавал Кенну, удерживая от нее Диэм. Я предавал Грейс и Патрика, давая Кенне взглянуть на Диэм. Я предавал даже Скотти, хотя еще толком не понимал, как именно. Мне только еще предстоит понять, откуда берется это чувство вины.

– Она такая счастливая, – сказала Кенна.

Я кивнул.

– Да. Она очень счастлива.

Подняв на меня глаза, Кенна вытерла их мятой салфеткой, которую я дал ей еще в машине.

– Она когда-нибудь спрашивала обо мне?

– Не специально, но она начинает интересоваться, откуда она взялась. На прошлой неделе она спрашивала, выросла она на дереве или вылупилась из яйца.

Кенна улыбнулась.

– Она еще слишком мала, чтобы понимать, как устроена семья. У нее есть я, Грейс и Патрик, и пока я не думаю, что она ощущает, что кого-то не хватает. Не знаю, то ли это, что ты хочешь услышать. Но это то, что есть.

Кенна покачала головой.

– Все нормально. На самом деле я рада, что она не знает, что меня нет в ее жизни. – Она посмотрела еще одно видео и неохотно вернула мне телефон. Встала с дивана и ушла в ванную. – Пожалуйста, не уходи пока.

Я кивнул, заверяя ее, что никуда не уйду. Когда она закрыла дверь ванной, я снял с колен котенка и встал. Мне надо было что-нибудь выпить. После двух последних часов я чувствовал себя обезвоженным, хотя плакал не я, а Кенна.

Я открыл ее холодильник, но он оказался пуст. Вообще. Я открыл морозилку, и там тоже было пусто.

Когда она вышла из ванной, я просматривал ее пустые полки. Они были так же пусты, как и вся квартира.

– Извини. У меня пока ничего нет. – Казалось, она испытывала неловкость. – Просто… Я потратила все, что было, на переезд сюда. Мне скоро заплатят, и я постепенно собираюсь переехать куда-нибудь получше, и купить телефон, и…

Я поднял руку, понимая, что она решила, будто я ее осуждаю. Думаю, что она не способна позаботиться о себе. Или о Диэм.

– Кенна, все нормально. Я восхищаюсь твоей решимостью переехать сюда, но ты должна что-то есть. – Я сунул телефон в карман и указал на дверь. – Пошли. Я угощу тебя ужином.

21

Кенна

Диэм похожа на меня. У нас одинаковые волосы, одинаковые глаза. У нее даже такие же тонкие пальцы, как у меня.

Я рада, что у нее улыбка и смех Скотти. Я смотрела видео с ней, и у меня возникало ощущение, что оживают новые воспоминания о нашей со Скотти истории. Прошло столько времени, и у меня в тюрьме не было его фотографий, и я уже начала забывать, как он выглядел. Но я увидела его в ней и благодарна за это.

Я порадовалась тому, что, когда Грейс с Патриком смотрят на Диэм, они могут видеть в ней сходство со своим сыном. Я всегда волновалась, что, если она растет очень похожей на меня, они могут не видеть в ней Скотти.

Я думала, что, увидев ее наконец, я почувствую себя по-другому. Надеялась, что у меня появится чувство какой-то завершенности, но получилось так, словно кто-то расчесал старую рану. Я думала, если я увижу, что она счастлива, то и сама стану счастливее, но мне стало только еще грустнее, хоть это и эгоистично.

Совсем не трудно любить ребенка, которого ты родила, даже если ты никогда его не видела. Но очень трудно, наконец увидев, как он выглядит, говорит, и вообще увидев, ожидать, что ты теперь сможешь просто так повернуться и уйти.

А это именно то, чего они все от меня ждали. То, чего они от меня хотели.

При этой мысли мне показалось, что мой желудок набит тугими веревками, затянутыми в узлы, и все они вот-вот порвутся.

Леджер прав, мне нужна еда. Но вот я сижу тут с этой едой, а могу только одно – думать о последних двух часах. И я не знаю, получится ли у меня проглотить хоть что-то. Меня мутит, я измотана, переполнена адреналином и эмоциями.

Леджер проехал мимо закусочной и заказал нам бургеры навынос. Мы сидели в его машине на парковке у парка и ели.

Я понимала, что он не хочет водить меня ни в какие общественные места. Если его увидят со мной, наверное, бабушка и дед Диэм не смогут хорошо отнестись к этому. Не то чтобы в этом городе жило много моих знакомых, но все же достаточно людей могли бы меня узнать.

Если этого не произошло до сих пор. Тогда у меня было несколько знакомых на работе, и, даже если я не видела Леджера, я познакомилась с несколькими друзьями Скотти. А поскольку это совсем небольшой город, меня с легкостью может узнать любой, кто откопает где-нибудь мою фотографию.

Люди любят разносить слухи, а если я и была в чем-то успешна, так это в том, чтобы стать пищей для пересудов.

Я никого не виню в этом, кроме себя. Все сложилось бы по-другому, если бы я той ночью не впала в панику. Но я это сделала, и это – последствия, и я принимаю их. Первые несколько лет своего заключения я провела, перебирая каждое принятое мной решение и желая вернуться обратно и получить второй шанс.

Иви как-то сказала мне: Сожаления держат тебя на паузе. И тюрьма тоже. Когда выберешься отсюда, не забудь включить пуск, чтобы не забыть, как надо двигаться вперед.

Но я боюсь. Что, если я могу двигаться вперед, только оставив Диэм позади?

– Можно тебя спросить? – сказал Леджер. Я посмотрела на него, он почти доел свою порцию. А я даже пару раз от своего бургера не откусила.

Леджер красив, но не так, как Скотти. Скотти был таким парнем по соседству. А Леджер не такой. Он выглядит как парень, который может отлупить парня по соседству. Он резкий, и то, что он владеет баром, тоже не смягчает его образ.

Но когда он начинает говорить, это не очень вяжется с его обликом, и это, наверно, самое важное.

– Что будет, если они не дадут тебе встретиться с ней? – спросил он.

Мне совершенно расхотелось есть. Одна только эта мысль вызывала тошноту. Я пожала плечами.

– Ну, думаю, я уеду. Не хочу, чтобы они чувствовали какую-то угрозу. – Я заставила себя съесть ломтик картошки только потому, что не знала, что еще сказать.

Леджер отхлебнул чая. В машине было тихо. Казалось, в воздухе между нами висят извинения, но непонятно чьи.

Леджер поерзал на сиденье и сказал:

– Мне кажется, я должен извиниться перед тобой, что помешал тебе…

– Ничего, – оборвала я его. – Ты сделал то, что считал должным, чтобы защитить Диэм. Как бы я ни злилась… Я рада, что в жизни Диэм есть люди, готовые ее защищать.

Он смотрел на меня, слегка опустив голову. Осмысливал мой ответ, ничем не выдавая, что думает. Потом качнул головой в сторону моей нетронутой еды. – Ты что, не голодная?

– Думаю, что сейчас не смогу ничего проглотить. Я возьму это с собой. – Я сунула бургер в пакет вместе с остатками картошки. Свернула пакет и положила на сиденье между нами. – А мне можно тебя спросить?

– Конечно.

Я откинулась на сиденье и посмотрела ему в лицо.

– Ты меня ненавидишь? – Я сама удивилась, когда этот вопрос вырвался у меня, но мне нужно было знать, на каком мы свете. Иногда, вот как тогда, у него дома, мне кажется, он ненавидит меня так же, как родители Скотти.

А иногда, вот как сейчас, он смотрит на меня, как будто может сочувствовать моему положению. А мне важно понимать, кто мой враг, знать, есть ли хоть кто-нибудь на моей стороне. Если у меня тут только враги, то что я вообще здесь делаю?

Леджер откинулся на сиденье, свесив локоть в раскрытое окно. Глядя прямо перед собой, он потер подбородок.

– После смерти Скотти у меня сложилось твердое мнение о тебе. И все эти годы ты была, как какой-то человек, допустим, онлайн – некто, кого я могу осуждать и обвинять, даже не зная его по-настоящему. Но теперь, когда мы лицом к лицу… Я не уверен, что хочу высказать тебе все то, что всегда хотел сказать.

– Но ты продолжаешь все это чувствовать?

Он затряс головой.

– Кенна, я не знаю. – Он повернулся на сиденье, так что все его внимание переключилось на меня. – В тот первый вечер, когда ты зашла ко мне в бар, я подумал, что ты самая загадочная девушка, какую я видел. Но потом, на следующий день, когда я встретил тебя у дома Грейс и Патрика, я думал, что ты самый отвратительный человек на свете.

От его честности у меня стиснуло сердце.

– А сегодня? – тихо спросила я.

Он поглядел мне в глаза.

– Сегодня… Мне начинает казаться, что ты самая грустная из девушек, каких я когда-либо видел.

Я улыбнулась, и, возможно, это была очень болезненная улыбка, просто потому, что я хотела не заплакать.

– Это верно.

Его улыбка выглядела такой же болезненной.

– Боюсь, что так. – В его взгляде читался вопрос. Множество вопросов. Мне пришлось отвернуться, чтобы избежать их.

Леджер собрал мусор, вышел из машины и подошел к помойному баку. Он помедлил, прежде чем вернуться к машине. Когда он подошел к водительской дверце, то не стал садиться. Просто стоял, держась за крышу, и смотрел на меня.

– А если тебе придется уехать? Каковы твои планы? Твой следующий шаг?

– Не знаю, – со вздохом ответила я. – Я так далеко не задумывалась. Я так боялась расстаться с надеждой, что они могут передумать. – Но, похоже, все начинало двигаться именно в эту сторону. И Леджер лучше всех понимал ход их мыслей. – Как ты думаешь, они когда-нибудь могут дать мне шанс?

Леджер не ответил. Не покачал головой, не кивнул. Он просто полностью проигнорировал мой вопрос, сел в машину и выехал с парковки.

Оставить меня без ответа – тоже ответ.

Я думала об этом всю дорогу до дома. Когда я подведу последнюю черту? Когда приму, что моя жизнь, возможно, совсем не пересечется с жизнью Диэм?

Когда мы подъехали к моему дому, в горле у меня было сухо, а в голове – пусто. Леджер вылез из грузовика, обошел его и открыл мою дверь. Он просто стоял там, покачиваясь взад-вперед. Казалось, он хочет что-то сказать. Скрестив руки на груди, он смотрел себе под ноги.

– Ну, это все не важно выглядело… Его родителям, судье, всем, кто был на суде… Казалось, что ты… – Он не смог закончить фразу.

– Казалось, я – что?

Он встретился со мной взглядом.

– Что ты ни о чем не сожалеешь.

От этих слов я лишилась дыхания. Как кто-то мог подумать, что я не сожалею? Меня буквально уничтожили.

Мне казалось, я сейчас снова заплачу, а я и так сегодня достаточно плакала. Мне надо уйти отсюда. Я схватила сумку и остатки еды, Леджер отступил в сторону, чтобы я могла вылезти. Едва коснувшись ногами земли, я тут же пошла прочь, стараясь обрести дыхание. Я не могла, не хотела и не знала, что ответить на то, что он только что мне сказал.

Так они поэтому не дают мне увидеть мою дочь? Они думают, что мне все равно?

Я слышала за спиной его шаги, но от этого только шла быстрее, пока не поднялась по лестнице и не зашла в квартиру. Я только положила вещи на стол – а Леджер уже стоял в дверях.

Я вцепилась руками в стол и еще раз повторила у себя в голове его слова. Затем посмотрела на него через всю комнату.

– Скотти был лучшим, что произошло в моей жизни. Я не то что не сожалела. Просто была слишком убита, чтобы говорить. Адвокаты говорили, что мне надо написать обращение в суд, но я не могла спать неделями. Я не могла нанести на бумагу ни единого слова. Мой мозг, он просто… – Я прижала руку к груди. – Леджер, я была разбита. Ты должен в это поверить. Слишком разбита, чтобы даже защищаться или думать, что произойдет с моей жизнью. Я не была спокойна, я была убита.

И это началось снова. Слезы. Меня уже тошнило от собственных слез. Я отвернулась от него из-за уверенности в том, что его тоже от них тошнит.

Я услышала, как закрылась дверь. Он что, ушел? Я обернулась, но Леджер стоял тут, в моей квартире. Он медленно подошел ко мне и присел рядом на край стола. Он сложил руки на груди, скрестил ноги в щиколотках и молча смотрел на пол перед собой. Я схватила со стола салфетку, которой уже пользовалась.

Леджер взглянул на меня.

– Ну и кому от этого будет польза?

Я подождала, чтобы он пояснил, потому что не понимала его вопроса.

– Патрику и Грейс не будет никакой пользы, если они разделят с тобой опеку. Это внесет в их жизнь такой стресс, что я не уверен, что они это выдержат. А Диэм… Будет ли ей польза? Потому что сейчас она и понятия не имеет, что в ее жизни чего-то не хватает. У нее есть два человека, которых она считает родителями, и все их родственники, которые любят ее. У нее есть я. Если бы тебе позволили посещения, может, это бы что-то значило для нее, когда она вырастет. Но сейчас… И я говорю это не из ненависти, Кенна… Но ты изменишь мирное существование, которое они выстроили с таким трудом после смерти Скотти. Стресс, который будут испытывать Патрик с Грейс, отразится на Диэм, как бы они ни старались скрыть это от нее. Так что… Кто выиграет от твоего присутствия в жизни Диэм? Кроме тебя?

Я чувствовала, как сердце сжимается в моей груди от его слов. Не потому, что злилась на него, а потому, что боялась, что он прав.

Что, если ей и правда лучше жить без меня? Что, если мое появление станет ненужным вторжением в ее жизнь?

Он знает Грейс и Патрика лучше всех, и если он говорит, что мое появление изменит тот образ жизни, который они создали, то кто я такая, чтобы оспаривать это?

Я и так опасалась всего, что он сейчас сказал, но услышать в реальности эти слова на самом деле оказалось и больно, и стыдно. Хотя он прав. Мое появление тут – чистый эгоизм. И он знал это. И они знают.

Я тут не для того, чтобы заполнить пустоту в жизни моей дочери. Я тут, чтобы заполнить пустоту в своей.

Я сморгнула слезы и глубоко выдохнула.

– Я знаю, что не должна была приезжать. Ты прав. Но я не могу просто так уехать. Я потратила на приезд сюда все, что у меня было, и теперь застряла тут. Мне некуда ехать, и у меня нет денег, потому что в продуктовом я работаю только на полставки.

В его взгляде мелькнуло сочувствие, но он молчал.

– Если они не хотят видеть меня, я уеду. Но на это потребуется время, потому что у меня совсем нет денег, и из-за моей истории меня не берут ни на одну работу.

Леджер оттолкнулся от стола. Он сложил руки на затылке и сделал несколько шагов. Мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я прошу денег. Это был бы самый ужасный результат нашего разговора.

Но если он предложит мне денег, я не уверена, что смогу отказаться от них. Если они хотят, чтобы я уехала, настолько сильно, что готовы за это заплатить, то я подведу черту и уеду.

– Я могу дать тебе восемь часов по вечерам в пятницу и субботу. – Казалось, он пожалел о своем предложении, как только оно сорвалось у него с языка. – Это работа на кухне. В основном посуда. Но ты должна будешь оставаться в задней комнате бара, никто не должен знать, что ты там работаешь. Если Ландри узнают, что я тебе помогаю…

Я поняла, что он предлагает мне возможность быстрее уехать из города. Он не делает мне одолжение; это забота о Грейс и Патрике. Но я старалась не думать о причинах.

– Я никому не скажу, – быстро поговорила я. – Клянусь.

Неуверенное выражение на лице Леджера сменилось сожалением. Казалось, он вот-вот готов был сказать забудь об этом, так что я заспешила и начала благодарить его, пока он не передумал. – По пятницам и субботам я кончаю работать в четыре. И могу быть у тебя в четыре тридцать.

Он кивнул:

– Тогда заходи через заднюю дверь. А если кто спросит, говори, что тебя зовут Николь. И я так скажу всем остальным.

– Ладно.

Он покачал головой, как будто только что совершил величайшую ошибку своей жизни, и направился к двери. Он пожелал мне доброй ночи, но его голос звучал скованно. А потом он закрыл за собой дверь.

Иви терлась об мои ноги, так что я нагнулась и подняла ее. Прижала к груди и обняла.

Может, Леджер и предложил мне работу, чтобы я побыстрее уехала из города, но я сидела на своем диване с улыбкой, потому что сегодня увидела лицо дочки. И не важно, каким тяжелым стал остаток дня, я наконец получила кусочек того, о чем молилась все эти пять лет.

Я схватила блокнот и написала самое важное письмо из тех, что писала Скотти.

Дорогой Скотти.

Она похожа на нас обоих, но смеется так же, как ты.

Она совершенно идеальна.

Мне так жаль, что ты никогда ее не увидишь.

С любовью,

Кенна.

22

Леджер

Кенна могла появиться с минуты на минуту. С той ночи, как я ее нанял, у Романа был выходной, так что я не успел предупредить его. Да я и сам, с той минуты, как пообещал ей работу, непрерывно спорил сам с собой, не стоит ли отменить свое решение.

Роман только что пришел. Кенна обещала подойти около половины пятого, так что, наверное, сейчас настал лучший момент сообщить ему об этом, чтобы он не попал в неловкую ситуацию.

Я резал лаймы и апельсины, чтобы сделать запас на весь вечер. Роман еще не успел зайти за барную стойку, когда я сказал ему: «Я влип». Я-то хотел сказать «Я нанял Кенну», но смысла это не меняло.

Роман подозрительно посмотрел на меня.

Я не мог продолжать такой разговор, одновременно нарезая фрукты, и я отложил нож, пока не оттяпал себе палец.

– Я нанял Кенну. На почасовую работу, но тут никто не должен знать, кто она. При других называй ее Николь. – Я снова взял нож, потому что уж лучше было смотреть на лаймы, чем на выражение лица, с которым Роман глядел на меня в эту минуту.

– Хм. Вау. А зачем?

– Долгая история.

Я услышал, как он кинул на стойку ключи и телефон и выдвинул себе стул.

– Удачно, что мы оба сегодня работаем до полуночи. Можешь начать рассказывать.

Я подошел к барной стойке и заглянул в кухню, чтобы убедиться, что мы тут только вдвоем. Пока никто еще не пришел, я быстро рассказал ему, что произошло на парковке у продуктового, как я показал ей видео с Диэм, купил бургер, как пожалел ее и предложил работу, чтобы помочь побыстрее уехать из города.

Я рассказывал, а он все это время молчал.

– Я сказал ей держаться подальше от посетителей, – сказал я. – Не могу рисковать, чтобы Грейс и Патрик узнали, что она тут работает. Я не боюсь, что они придут сюда – они никогда не приходили. Но предпочитаю, чтобы она оставалась в тени. Может мыть посуду и помогать Эрону.

Роман рассмеялся.

– Выходит, ты нанял бармена, которому нельзя показываться в баре.

– Там полно дел, чтобы занять ее.

Я услышал, как Роман забрал со стойки свои ключи и телефон. Перед тем как уйти через двойные двери на кухню, он сказал:

– Я не желаю больше слышать ни одного слова про чертовы кексы.

И исчез, прежде чем я успел заметить, что тот факт, что он сдвинулся на замужней хозяйке пекарни, несколько отличается от того, что я нанял Кенну, чтобы она могла быстрее уехать из города.

Когда я зашел в кухню, Кенна стояла у двери, ведущей из проезда, со своей сумкой, крепко сжимая рукой запястье другой руки. Она казалась нервной, но какой-то другой. То ли намазала губы блеском, то ли еще что-то. Не знаю, в чем было дело, но я не мог отвести взгляда от ее рта, так что кашлянул, отвернулся и небрежно сказал: «Привет».

– Привет, – ответила она.

Я указал на каморку, где работники держали свои вещи.

– Можешь положить сумку туда.

Я выдал ей фартук, стараясь держаться как можно профессиональней.

– Пошли, я быстро тебе все покажу.

Она молча шла за мной, и я повел ее по кухне. Объяснил, как нужно складывать вымытую посуду. Провел по кладовой. Показал, где находится мой офис. Вывел в проезд, чтобы показать, какие мусорные баки наши.

Мы как раз возвращались, когда в проезде появился Эрон. Он замер, увидев меня рядом с Кенной.

– Эрон, это Николь. Она будет помогать тебе на кухне.

Эрон прищурился, оглядывая Кенну сверху донизу.

– А мне нужна помощь на кухне? – спросил он.

Я оглянулся на Кенну.

– По выходным мы подаем какую-то еду, и это обычно забота Эрона. Ты просто будь на подхвате, если ему понадобится помощь.

Кенна кивнула и протянула Эрону руку.

– Рада познакомиться. – Эрон ответил на рукопожатие, но продолжал смотреть на меня с подозрением.

Я взглянул на Кенну и указал взглядом на дверь, давая понять, что хотел бы поговорить с Эроном. Кивнув, Кенна скользнула внутрь. Я обернулся к Эрону.

– Она проработает всего несколько недель. Ей нужна помощь.

Эрон поднял руку.

– Все нормально, босс. – По дороге к бару он приобнял меня за плечи и исчез за дверью.

Я показал Кенне все, что было нужно, чтобы занять ее на этот вечер. И теперь там был Эрон. Он сделает все остальное и не оставит ее без внимания.

Мне не хотелось снова проходить через кухню и смотреть на Кенну, так что я обошел бар и зашел в парадную дверь. Сегодня в основном будут работать Рейзи с Романом, потому что мне нужно уйти. Нанимая Кенну с сегодняшнего дня, я не учел, что меня не будет почти всю смену.

– Вернусь около девяти, – сказал я Роману. – Я обещал поужинать с ними после концерта.

Роман кивнул.

– Мэри Энн уже спрашивала, – сказал он. – Она хотела, чтобы ты нанял на подсобные работы ее племянника. Ей это не понравится.

– Скажи Мэри Энн, что Кенна… Николь у нас временно. Это все, что ей нужно знать.

Роман покачал головой.

– Как-то ты это все не продумал, Леджер.

– Нормально я все продумал.

– Может, и так, но ты явно думал не той головой.

Я ушел, не реагируя на это замечание.

Несколько месяцев назад Диэм решила, что хочет пойти в школу танцев. Грейс говорила, это потому, что туда ходила ее лучшая подружка, а не потому, что Диэм нравилось танцевать.

После ее сегодняшнего выступления стало ясно, что танцы ее не увлекают. На сцене она была везде. Я не уверен, что на занятиях она вообще обращала хоть сколько-то внимания на то, чему там учили. Все остальные дети по крайней мере пытались следовать ритму, но Диэм бегала по сцене взад и вперед, подражая движениям из своего любимого фильма «Величайший шоумен».

Весь зал хохотал. Грейс и Патрик пришли в ужас, но с трудом удерживались от смеха. В какой-то момент Грейс наклонилась ко мне и прошептала:

– Сделай так, чтобы она больше не видела этот фильм.

Ну и, конечно же, я снимал видео.

Все время, снимая Диэм, я ощущал затаенное предвкушение того, как я покажу это Кенне. Но жизнь девочки принадлежала не мне, и не мне делиться ее подробностями. Я должен помнить об этом, как бы ни было здорово тогда, несколько дней назад, смотреть на обочине дороги, как Кенна впервые увидела Диэм.

По закону все решения за Диэм принимали Патрик и Грейс, и это вполне правомерно. Если бы я узнал, что кто-то из моих близких делится с кем-то информацией про нее после того, как я попросил не делать этого, я пришел бы в ярость. И тут же вычеркнул бы его из своей жизни.

И я не мог рисковать этим с Патриком и Грейс. Я и так сделал достаточно втайне от них, дав Кенне эту работу.

– Думаю, что больше не хочу танцевать, – заявила Диэм. На ней все еще был лиловый костюм для танцев, но теперь по его грудке стекал сырный соус. Я вытер жирные пятна, потому что она сидела рядом со мной.

– Ты не можешь пока бросить танцы, – сказала Грейс. – Мы заплатили за три месяца вперед.

Диэм любит пробовать что-то новое. Я не думаю, что в той легкости, с какой она бросает свои занятия, есть что-то отрицательное. Мне кажется, в том, что она хочет пробовать все, что видит, есть своя сила.

– Я хочу заниматься такой штукой с саблями, – сказала Диэм, размахивая в воздухе вилкой.

– Фехтование? – спросил Патрик. – В нашем городе нет уроков фехтования.

– Меня может учить Леджер, – сказала Диэм.

– У меня нет сабель. И времени. Я и так тренирую твою бейсбольную команду.

– К черту бейсбол, – сказала Диэм.

Я подавился смешком.

– Так нельзя говорить, – прошептала Грейс.

– А Роман так говорит, – возразила Диэм. – Мне надо в туалет.

Дверь в туалет было видно с нашего места, так что Диэм пролезла под столом и направилась туда. Грейс наблюдала, как она скрылась за дверью. Это был туалет на одного, и Диэм могла запереть дверь изнутри, только поэтому Грейс не пошла с ней вместе. Обычно она так и делает, но в последнее время Диэм начала требовать самостоятельности. Она стала заставлять Грейс ждать ее у входа в туалет, так что теперь, когда мы бываем в этом ресторане, то просим столик недалеко от туалета, чтобы Грейс могла позволить Диэм самой делать свои дела, но при этом наблюдать за ней.

Патрик заговорил, но я видел, что внимание Грейс все еще приковано к двери туалета.

– Мы подали против матери Диэм запрос на запрет на приближение.

Я сумел удержать свою ответную реакцию, хотя это было трудно. Я проглотил все слова с очередным куском пищи и сделал глоток воды.

– Но почему?

– Мы хотим быть готовы ко всему, что она решит сделать, – сказал Патрик.

– Но что она может сделать? – По тому, как наклонила голову Грейс, я понял, что, вероятно, этого не стоило говорить. Но разве судья выдаст запрет на приближение только потому, что подан запрос? Мне казалось, для того, чтобы такой запрос одобрили, от Кенны потребовалось нечто большее, чем просто присутствие.

– Она гналась за нами на парковке у продуктового, – сказала Грейс. – Леджер, я боюсь ее.

Ох. Я и забыл об этом, но почему-то чувствовал необходимость защищать Кенну, как будто виноват в том, что мы все оказались в таком положении.

– Мы поговорили с Грейди, – сказал Патрик. – Он сказал, что может уговорить судью одобрить запрос, и, возможно, на этой неделе ей уже вручат запрет.

Мне много чего хотелось сказать, но сейчас явно не время. И я понятия не имел, когда для этого вообще настанет время. И надо ли мне вообще что-нибудь говорить.

Я сделал еще глоток и ничего не сказал про их новости. Я просто сидел, стараясь не выдавать своих предательских чувств. Потому что именно им я сейчас и был. Предателем. Других вариантов нет.

– Давайте сменим тему, – сказала Грейс, глядя, как Диэм возвращается к нашему столу. – Как поживает мама, Леджер? Я даже не успела поговорить с ней, когда они приезжали в город.

– Отлично. Они поехали в Йеллоустоун, так что, наверное, еще заедут сюда на обратном пути.

Диэм забралась к Грейс на колени.

– Я была бы рада ее повидать. Давайте поужинаем все вместе, когда они приедут.

– Я ей скажу.

Грейс протянула Диэм чипс и сказала:

– А дата-то приближается. И что ты чувствуешь?

Я дважды моргнул. Я понимал, что она говорит о чем-то, не связанном со Скотти, но не мог понять, о чем именно.

– Леа? – переспросила Грейс. – Ваша отмененная свадьба?

– Ах, это. – Я пожал плечами. – Я нормально. Она нормально. Так всем будет лучше.

Грейс слегка нахмурилась. Ей всегда нравилась Леа, хотя не думаю, что она хорошо ее знала. Не то чтобы Леа была плоха. Если бы я так считал, то не сделал бы ей предложения.

Она просто была недостаточно хороша для Диэм, и, знай это Грейс, то поблагодарила бы меня за отмену помолвки, а не начинала бы эти разговоры в надежде, что я передумаю.

– А как продвигается дом? – спросил Патрик.

– Отлично. Думаю, через несколько месяцев смогу переехать.

– А когда ты выставишь этот свой дом на продажу?

При этой мысли я немного сгорбился на своем кресле. Выставить дом на продажу – все равно что продать кусок самого себя. По многим причинам.

– Пока не знаю.

– Я не хочу, чтоб ты переезжал, – сказала Диэм.

Эти слова ударили меня в самое сердце.

– Но ты сможешь гостить у него в новом доме, – сказала Грейс, пытаясь ее уговорить. – Это совсем недалеко.

– Мне нравится его дом сейчас, – надулась Диэм. – Туда я могу ходить сама.

Диэм уставилась себе на руки. Мне хотелось взять ее с колен Грейс, прижать к себе и сказать, что я никогда ее не оставлю, но это было бы неправдой.

Я жалел, что не подождал полгода с началом строительства, когда Диэм была совсем маленькой. Шести месяцев было бы достаточно, чтобы понять – девочка, которую взяли растить Грейс и Патрик, настолько проникла в мою жизнь и мое сердце, как будто я сам произвел ее на этот свет.

– С Диэм все будет нормально, – заверила меня Грейс. Она правильно поняла выражение моего лица. – Это всего двадцать минут. Ничего же не изменится.

Я посмотрел на Диэм, а она на меня, и, клянусь, у нее на глазах показались слезы. Но она закрыла глаза и спрятала лицо на груди у Грейс прежде, чем я убедился в этом.

23

Кенна

Подписывая бумаги, я обнаружила, что Леджер решил платить гораздо больше, чем мне платят в продуктовом.

Из-за этого, ну и потому что у меня такой характер, я весь вечер даже не присела. Я навела везде порядок. Никто меня не просил, но я мыла посуду быстрее, чем она снова пачкалась, так что между партиями грязных тарелок я перебрала все полки, кладовку и все в шкафах.

У меня было пять лет опыта. Я не сказала Леджеру про свой опыт, потому что мне всегда неловко об этом говорить, но в тюрьме я работала на кухне. Так что пара-тройка десятков посетителей бара – это прогулка в парке по сравнению с несколькими сотнями женщин.

Сначала я не знала, каково будет оставаться тут вместе с Эроном, потому что он, с его мощными плечами и темными суровыми бровями, казался очень грозным. Но оказался просто плюшевым мишкой.

Он рассказал мне, что работает тут несколько лет, с первого дня, как Леджер открыл этот бар.

Эрон женат, у него четверо детей и две работы. На неделе он работает ремонтником в соседней школе, а по пятницам и субботам – тут. Все его дети уже выросли и разъехались, но он говорит, что продолжает работать, чтобы откладывать деньги, и они с женой когда-нибудь поедут в отпуск навестить ее семью в Эквадоре.

Он любит танцевать во время работы, так что музыка все время звучит на полную громкость, поэтому он не разговаривает, а орет. Что очень забавно, потому что обычно он говорит о других работниках. Он сказал мне, что Мэри Энн уже семь лет встречается с одним парнем и у них будет уже второй ребенок, но она отказывается выходить за него замуж, потому что ей не нравится его фамилия. Он растрепал, что Роман помешан на замужней женщине, хозяйке пекарни дальше по улице, так что все время приносит на работу кексы.

Он как раз собирался рассказать мне про другого бармена, Рейзи, когда кто-то зашел в кухонную дверь и сказал: «Черт возьми». Я обернулась и увидела официантку, Мэри Энн, оглядывающуюся вокруг.

– Это все ты сделала?

Я кивнула.

– Я и не понимала, какой у нас тут был бардак. Вау. Леджер будет впечатлен своим поспешным решением, когда вернется.

А я даже не знала, что он уходил. Мне не видно, что происходит в баре, а никто из барменов пока в кухню не заходил.

Мэри Энн сложила руки на животе и пошла к холодильнику. Она была беременна месяце на пятом. Открыв пластиковый контейнер, она вытащила горсть маленьких помидорок. Сунула одну в рот и сказала:

– Обожаю помидоры. Соус маринара. Пицца. Кетчуп. – Она предложила помидорку и мне, но я помотала головой. – От помидор у меня колики, но я не могу перестать их есть.

– Это твой первый? – спросила я.

– Нет, у меня уже есть мальчик, ему два. И это тоже мальчик. А у тебя есть дети?

Я не знаю, что отвечать на этот вопрос. С тех пор как я вышла из тюрьмы, его не часто мне задавали, но несколько раз мне пришлось отвечать. Я говорила «да» и быстро переводила тему разговора. Но я не хотела, чтобы они тут начали задавать вопросы, так что просто помотала головой и перевела разговор на нее. – А как ты его назовешь?

– Пока не знаю, – она съела еще помидор и убрала контейнер в холодильник. – А кто ты вообще? – спросила она. – Ты тут новенькая? Ты замужем? Встречаешься с кем-нибудь? Сколько тебе лет?

На каждый такой вопрос у меня были разные ответы, так что я кивала, потом качала головой, и в конце концов получилось, что, когда она закончила бомбардировать меня вопросами, моя голова болталась на шее во все стороны, как у китайского болванчика.

– Я только недавно сюда приехала. Двадцать шесть. Никого.

Она подняла бровь.

– А Леджер знает, что ты не замужем?

– Наверно.

– Хм, – сказала она. – Может, это все объясняет.

– Что объясняет?

Мэри Энн и Эрон переглянулись.

– Почему Леджер тебя нанял. А мы-то все думаем.

– И почему он меня нанял? – Мне было интересно ее мнение.

– Я не имею в виду ничего плохого, – сказала она. – Но у нас вот уже два года работают одни и те же люди. И он никогда не говорил, что нам не хватает рук, так что моя теория в том, что он нанял тебя, чтобы Леа заревновала.

– Мэри Энн. – Эрон произнес ее имя, как предупреждение.

Она только отмахнулась.

– Леджер должен был жениться в этом месяце. Когда свадьбу отменили, сперва он вроде был в порядке, но в последнее время его что-то явно беспокоит. Он какой-то странный. А тут ты пришла искать работу, и он нанимает тебя притом что нам не нужны лишние руки. – Она пожала плечами. – В этом есть смысл. Ты красотка. У него разбито сердце. Думаю, ему хотелось заполнить пустоту.

Вообще-то в этом не было никакого смысла, но мне показалось, что Мэри Энн любопытна по натуре, а мне не хотелось сказать ничего такого, что вызвало бы у нее еще больший интерес насчет моего появления здесь.

– Не обращай внимания, – сказал Эрон. – Мэри Энн обожает сплетни почти так же, как помидоры.

Она рассмеялась.

– И верно. Люблю поболтать. Но я не имею в виду ничего такого, я просто от скуки.

– А почему отменили свадьбу? – спросила я. Очевидно, в этой кухне любопытной была не только она.

Она опять пожала плечами.

– Не знаю. Леа, его бывшая, всем говорила, что они не подходят друг другу. А Леджер об этом не говорит. Он крепкий орешек.

В дверь заглянул Роман, и она отвлеклась.

– Мэри Энн, там ребята тебя заждались.

Она закатила глаза.

– Фу. Ненавижу этих студентов. От них никаких чаевых не дождешься.

Через три часа моей смены Эрон предложил мне сделать перерыв, и я решила провести его, сидя на ступеньках, выходящих в проезд. Я не знала точно, будет ли у меня перерыв или сколько часов я вообще проработаю, так что, уходя из магазина, захватила чипсы и бутылку воды.

В проезде было тише, но звуки басов от играющей в баре музыки доносились и сюда. Мэри Энн снова заходила поболтать со мной и заметила, что я засунула в уши кусочки бумажных полотенец, чтобы приглушить музыку, пока я работала. Я соврала ей, что у меня то и дело бывает мигрень, но на самом деле я просто не люблю никакую музыку.

Любая песня напоминает мне о чем-то плохом из моей жизни, так что я предпочитаю вообще их не слышать. Она сказала, что у нее есть наушники и она может завтра принести их мне. Но пока музыка была единственным, что мне не нравилось здесь. Если в тюрьме и было что хорошее – так это отсутствие музыки.

Роман открыл заднюю дверь и, казалось, удивился, увидев меня сидящей на ступеньках, но все равно спустился в проезд, перевернул одно из ведер, сел на него и вытянул свои длинные ноги.

– Ну, как первый рабочий вечер? – спросил он.

– Хорошо. – Я заметила, что Роман прихрамывал и сейчас вытянул ноги так, словно они болели. Я не знала, новая ли это травма, но подумала, что если да, то ему надо бы как-то поберечь себя сегодня. Он бармен; им никогда не удается присесть. – У тебя болит нога?

– Это старая травма. Начинает ныть по погоде. – Он засучил штанину и показал длинный шрам на колене.

– Ой. Как это случилось?

Роман откинулся на кирпичную стену здания.

– Травма футболиста-профи.

– Ты тоже играл в профессиональный футбол?

– Я играл за другую команду, чем Леджер. Я б лучше сдох, чем играл бы за «Бронко». – Он указал на свое колено. – Это случилось через полтора года. И моя футбольная карьера завершилась.

– О, мне очень жаль.

– Издержки профессии.

– А как получилось, что ты работаешь тут у Леджера?

Он смерил меня взглядом.

– Я мог бы спросить то же самое у тебя.

Ну что ж, справедливо. Я не знала, что именно Роман знает про меня, но Леджер упоминал, что он единственный тут, кто знает, кто я такая. Следовательно, он знал все.

А говорить о себе мне не хотелось.

Но, к счастью, и не пришлось, потому что проезд осветили фары, и грузовик Леджера встал на свое обычное место. Почему-то именно в этот момент Роман вернулся в бар и оставил меня в одиночестве.

С уходом Романа и появлением Леджера я напряглась. Мне было неловко, что я сижу тут на лестнице. Едва Леджер открыл дверцу машины, я сказала:

– Я работаю, клянусь. Просто ты подъехал как раз, когда у меня перерыв.

Леджер вышел из машины и улыбнулся так, словно мое объяснение показалось ему излишним. Не знаю, почему я так отреагировала на его улыбку, но у меня внутри все сжалось. В его присутствии во мне все начинало гудеть, как будто меня наполняла нервная энергия. Может, потому, что Леджер был единственным звеном, связывающим меня с дочерью. Может, потому, что я начинала думать о том, что произошло между нами в этом проезде всякий раз, закрывая ночью глаза.

А может, потому, что он теперь мой босс и я не хочу потерять эту работу, а сама сижу тут, ничего не делая. Я внезапно ощутила себя убогой тупицей.

Мне больше нравилось, когда его тут не было, так мне спокойней.

– Как тут дела? – Он оперся о свой грузовик, как будто никуда не спешил.

– Хорошо. Со мной все очень милы.

Он приподнял бровь, словно бы не поверил мне.

– Что, и Мэри Энн?

– Ну… Со мной она очень милая. А вот о тебе, может, кое-чего и сказала. – Я улыбнулась, чтобы он понял, что я шучу. Но она и правда намекала, что он взял меня на работу только потому, что считает меня хорошенькой и пытается заставить ревновать свою бывшую. – А кто такая Леа?

Леджер откинул голову к машине и зарычал.

– Ну и кто из них заговорил про Леа? Мэри Энн?

Я кивнула.

– Она сказала, вы в этом месяце должны были пожениться.

Казалось, Леджеру неловко, но я не собиралась заканчивать этот разговор из-за его неловкости. Если он не хочет говорить об этом, он не обязан. Но я заинтересовалась, так что выжидала, какой ответ он придумает.

– Если честно, когда я смотрю на это, то все выглядит очень глупо, – сказал он. – Все это расставание. Мы поссорились из-за детей, которых у нас даже еще не было.

– И из-за этого разорвали помолвку?

Он кивнул.

– Ага.

– Как же вы поссорились?

– Она спросила, стану ли я любить наших будущих детей больше, чем Диэм. А я сказал, нет, я буду любить их точно так же.

– И она рассердилась?

– Ее беспокоило, сколько времени я провожу с Диэм. Она сказала, когда у нас будет своя семья, мне придется меньше думать о Диэм и больше – о нашей семье. И тут у меня будто открылись глаза. Я понял, что она не видит Диэм в нашей будущей семье, как я. И после этого я… ну, просто… наверное, вычеркнул ее.

Не знаю, почему я ожидала, что их ссора произошла из-за чего-то более серьезного. Люди обычно не расстаются из-за гипотетических ситуаций, но то, что Леджер видел свое счастье связанным с Диэм и не стал связывать жизнь с тем, кто не уважал этого его решения, многое говорило о нем.

– Леа, судя по всему, изрядная стерва, – полушутя сказала я, и Леджер рассмеялся. Но, чем больше я об этом думала, тем больше меня это раздражало. – Хотя, знаешь, если серьезно. Пусть лопнет, раз думала, что Диэм не достойна такой же любви, как дети, которых даже вообще еще нет.

– Именно. Когда я расстался с ней, все думали, что я спятил, но для меня это стало предвестником грядущих проблем, с которыми мы бы встретились по пути. – Он улыбнулся мне. – Смотри-ка, а ты тоже сумасшедшая мамаша. Теперь я не чувствую себя таким уж психом.

Едва он сказал это – признал меня матерью Диэм, – мое сердце провалилось куда-то в пустоту. Такая простая фраза, но услышать такое от него оказалось для меня всем.

Даже если это вырвалось у него случайно.

Леджер выпрямился и запер машину.

– Пойду-ка в бар. На парковке много машин.

Он не сказал, куда уезжал на несколько часов, но я почему-то чувствовала, что это имело отношение к Диэм. Но вообще-то он мог пойти и на свидание, что волновало меня почти в той же степени.

Пусть я не могу стать частью жизни своей дочери, но та, с кем встречается Леджер, войдет в ее жизнь, что автоматически вызывало мою ревность к этой девице, кем бы она ни была.

По крайней мере это не Леа.

Чтоб ей лопнуть.

Роман втащил в кухню полный ящик стаканов и поставил возле раковины.

– Я ухожу, – сказал он. – Леджер сказал, что подвезет тебя домой, если ты подождешь. Ему осталось примерно полчаса до закрытия.

– Спасибо, – ответила я. Роман снял фартук и сунул его в корзину, куда уже легли все фартуки работавших сегодня на смене.

– А кто это стирает? – Я не знала, входит ли это в мои обязанности. Сегодня вечером Леджер не давал мне указаний, а все остальные только показывали на то или другое, чтобы я это сделала, так что я занималась всем, чем только приходилось.

– Наверху есть стиралка и сушилка, – сказал Роман.

– У бара есть еще этаж? – я не видела никакой лестницы.

Он указал на дверь, ведущую в проезд.

– Выход на лестницу снаружи. Наполовину это просто склад, а вторая часть – небольшая квартирка со стиралкой и сушилкой.

– Значит, мне надо отнести это наверх и выстирать?

Он качнул головой.

– Обычно я делаю это с утра. Я там живу. – Он стянул с себя майку и кинул в корзину, и тут в кухню зашел Леджер.

Роман без майки переодевался в уличную одежду, а Леджер смотрел прямо на меня. Я понимала, что все выглядит так, будто я пялюсь на переодевающегося Романа, но мы вообще-то разговаривали. Я не пялилась на него, потому что он снял майку. Не то чтобы это имело значение, но я ощутила неловкость, отвернулась и занялась оставшейся посудой.

Они поговорили, но я не поняла о чем, хотя услышала, как Роман попрощался и вышел. Леджер снова исчез в баре.

Я осталась одна, и мне так было комфортней. Рядом с Леджером я нервничала гораздо сильнее.

Я закончила свои дела и вытерла все вокруг в последний раз. Была половина первого ночи, а я не знала, сколько еще ждать, пока Леджер освободится. Мне не хотелось приставать к нему, но я слишком устала, чтобы идти домой пешком, так что ждала, чтоб он подвез меня.

Я собрала свои вещи и села за стойку. Вытащила свой блокнот и ручку. Я не знала, что буду делать со всеми этими письмами Скотти, но они помогали мне расслабиться.

Дорогой Скотти.

Леджер просто придурок. Мы это выяснили. Ну, в смысле, это он сделал бар в книжном магазине. Ну какой урод так делает?

Но… я начинаю думать, что в нем есть и светлая сторона. Может, вы с ним потому и были лучшими друзьями.

– Что ты пишешь?

При звуке его голоса я захлопнула блокнот. Леджер, глядя на меня, снимал фартук. Я сунула блокнот в свою сумку и пробормотала:

– Ничего.

Он наклонил голову, и в его глазах мелькнуло любопытство.

– Ты любишь писать?

Я кивнула.

– Ты считаешь себя натурой художественного или научного склада?

Странный вопрос. Я пожала плечами.

– Не знаю. Наверно, художественного. А что?

Леджер взял чистый стакан и прошел к раковине. Налил воды и сделал глоток.

– У Диэм дикое воображение. Я всегда думал, не от тебя ли она его получила.

Мое сердце исполнилось гордости. Мне так нравилось, когда он открывал мне даже самые маленькие подробности о ней. И мне нравилось, что кто-то ценил ее воображение. Когда я была маленькой, у меня было живое воображение, но мать подавила его. И до тех пор, пока Иви не стала поощрять меня снова открыть в себе эти качества, я не встречала никакой поддержки.

Скотти бы тоже поддержал меня, но, думаю, он даже не знал про мою художественную натуру. Мы встретились в то время, когда эта часть меня еще лежала в глубокой спячке.

Но теперь оно пробудилось. Благодаря Иви. Я все время писала. Я писала стихи, писала письма Скотти. Я записывала сюжеты книг, хотя совсем не знала, смогу ли когда-нибудь воплотить их. Может быть, это писание и спасло меня от себя самой.

– В основном я пишу письма. – Я пожалела о сказанном в ту же секунду, как сказала это, но Леджер, кажется, не заметил моего признания.

– Я знаю. Письма Скотти. – Он поставил стакан воды на стол и скрестил руки на груди.

– Откуда ты знаешь, что я пишу ему?

– Я видел одно, – сказал он. – Не бойся, я его не читал. Я просто увидал одну страницу, когда забирал твою сумку из шкафчика в магазине.

Я подумала, заметил ли он всю пачку писем. Испугалась, что он подсмотрел, но он сказал, что не читал, и я почему-то поверила ему.

– И сколько писем ты ему написала?

– Больше трех сотен.

Он недоверчиво покачал головой, но потом улыбнулся чему-то.

– Скотти ненавидел писать. Он даже платил мне, чтобы я делал за него письменные работы.

Я рассмеялась, потому что, пока мы были вместе, я тоже написала за него пару работ. Было так странно говорить с кем-то, кто знал Скотти с той же стороны, что и я. Я никогда еще не испытывала такого. Было здорово смеяться, а не плакать от мыслей о нем. Я хотела бы больше знать о том, каким был Скотти, когда еще не знал меня.

– Из Диэм может когда-нибудь вырасти писатель. Она любит придумывать слова, – сказал Леджер. – Если она не знает, как что-нибудь называется, она просто придумывает для этого свое слово.

– Это как?

– Солнечные лампы, – сказал он. – Ну, такие, что горят вдоль тротуаров. Не знаю почему, но она называет их патчелы.

Я улыбнулась, но испытала легкую боль от зависти. Я так хотела знать ее так же, как он.

– А еще? – Я говорила очень тихо, потому что старалась скрыть то, что вся дрожу.

– Мы как-то катались с ней на велосипеде, и у нее все время соскальзывала с педали нога, и она сказала: – Моя нога все время шлепзит. – Я спросил, что такое шлепзит, и она сказала, что, когда она в шлепанцах, ее нога все время из них скользит. И она думала, что насквозь значит «очень». Она может сказать «Я насквозь устала» или «Я насквозь голодная».

Было так больно даже смеяться этому. Я выдавила улыбку, но, думаю, Леджер почувствовал, что рассказы про дочь, с которой мне нельзя познакомиться, рвут меня на части. Он перестал улыбаться, подошел к раковине и вымыл стакан.

– Ты готова?

Я кивнула и соскочила со стола.

По дороге домой он спросил:

– А что ты собираешься делать с этими письмами?

– Ничего, – тут же ответила я. – Мне просто нравится их писать.

– А о чем они?

– Обо всем. Иногда ни о чем. – Я отвернулась к окну, чтобы он не сумел прочесть на моем лице правды. Но что-то внутри меня желало вести себя с ним честно. Я хотела, чтобы Леджер мне верил. Мне нужно было многое доказать. – Я думаю, что, может быть, когда-нибудь соберу их и сделаю из них книгу.

Он помолчал.

– У нее будет счастливый конец?

Не отворачиваясь от окна, я ответила:

– Это будет книга о моей жизни, так что я не знаю, как такое возможно.

Не отводя глаз от дороги, Леджер спросил:

– А в каком-нибудь из писем говорится, что случилось той ночью, когда Скотти умер?

Я помолчала между этим вопросом и своим ответом.

– Да. В одном говорится.

– Можно мне прочесть его?

– Нет.

Леджер быстро взглянул мне в глаза. Затем снова перевел взгляд на дорогу и включил поворотник, сворачивая на мою улицу. Он остановился у дома, не заглушая мотор. Я не понимала, надо ли мне быстрее выйти или между нами осталось что-то недосказанное. Я положила руку на ручку двери.

– Спасибо тебе за эту работу.

Леджер побарабанил пальцами по рулю и кивнул.

– Я бы сказал, ты ее заслужила. Кухня не бывала в таком порядке с того дня, как я купил это здание, а ты проработала всего один вечер.

Комплимент было приятно услышать. Я это оценила и пожелала Леджеру доброй ночи.

Как бы мне ни хотелось поглядеть на него, выходя из машины, я так и не повернула головы. Я слушала, сдает ли он назад, но он не делал этого, и я подумала, что он смотрит, как я иду к своему дому.

Как только я вошла в квартиру, Иви кинулась мне навстречу. Я взяла ее на руки и, не зажигая света, подошла и выглянула в окно.

Леджер так и сидел в машине, глядя на мои окна. Я тут же отпрянула и прижалась спиной к стене. Наконец я услышала, как взревел его мотор, когда он задним ходом выезжал со стоянки.

– Иви? – прошептала я, почесывая ее за ухом. – Что же мы делаем?

24

Леджер

– Леджер!

Я поднял глаза от инвентаря и тут же начал паковать его еще быстрее. Ко мне направлялась бригада мамашек. Когда они собирались такой командой, это всегда не к добру. Их было четверо, у всех одинаковые складные стулья с именами детей, написанными на спинках. Они либо собирались сказать мне, что я недостаточно хорошо тренировал их деток, либо собирались попытаться свести меня с какой-нибудь своей незамужней подружкой.

Я кинул взгляд на поле – Диэм все еще играла там в салки со своими друзьями. За ней приглядывала Грейс, так что я запихал в пакет последний шлем, но было слишком поздно делать вид, что я не заметил, как они направляются ко мне.

Уитни заговорила первой:

– Мы слышали, объявилась мать Диэм.

Я быстро взглянул ей в глаза, но постарался не выдать никакого удивления, что они знают о возвращении Кенны. Никто из них не знал Кенну в то краткое время, что она встречалась со Скотти. Да никто из них и Скотти-то не знал.

Но они знали Диэм, и знали меня, и знали нашу историю. Так что считали, что им положено узнать всю правду.

– Где вы такое слышали?

– Сотрудница Грейс сказала моей тете, – ответила одна из мамашек.

– Не могу поверить, что ей хватило наглости вернуться сюда, – сказала Уитни. – Грейди сказал, что Грейс с Патриком подали на оформление запрета на приближение.

– Правда? – Я изобразил дурака, это все же лучше, чем показывать им, сколько мне известно. Они только бы начали расспрашивать дальше.

– И я их понимаю, – сказала она. – Что, если она попробует украсть Диэм?

– Она не станет, – сказал я. Закинул мешок в багажник и захлопнул крышку.

– Я бы не была так уверена, – ответила Уитни. – Наркоманы способны на всякое.

– Она не наркоманка. – Я произнес это слишком твердо. И слишком быстро. И тут же увидел в глазах Уитни подозрение.

Жалко, что на этой игре не было Романа. Сегодня он не смог прийти, а обычно именно он – мой предлог, чтобы избавиться от бригады мамашек. Часть из них дружат с Леа, так что из уважения к ней они не кокетничают со мной напрямую. Но на Романа запрет не распространяется, так что обычно я кидаю волчицам его.

– Передавай Грейди привет. – Я ушел от них и направился к Диэм и Грейс.

Я не знаю, как защищать Кенну в таких ситуациях. И не знаю, надо ли. Но мне кажется неправильным позволять всем вокруг думать о ней самое худшее.

Я не говорил Кенне, что подвезу ее сегодня на работу. Но я и сам об этом не знал до тех пор, пока не выехал в бар и не сообразил по пути, что ее смена в магазине вот-вот закончится.

Я заехал на парковку, и не прошло и двух минут, как она вышла из магазина. Она не заметила мой грузовик и направилась в сторону дороги, так что я поехал ей навстречу.

Она увидела меня и, готов поклясться, сделала гримасу, когда я указал ей на пассажирскую дверь. Открыв ее, она пробормотала: «Спасибо». А потом сказала:

– Меня необязательно подвозить. Я нормально хожу.

– Я только что с бейсбола и все равно ехал мимо.

Она поставила сумку между нами и застегнула ремень.

– Она хорошо играет?

– Ага. Хотя, думаю, ей нравится не столько сама игра, сколько возня с друзьями. Но если она будет заниматься, то сможет играть хорошо.

– А чем еще она занимается, кроме бейсбола?

Я не мог винить Кенну за любопытство. Я сам поставил себя в такое положение, поделившись с ней слишком многим, но теперь эти мамашки заронили мне в голову зерно сомнений.

Что, если она выспрашивает у меня все это, чтобы выяснить расписание Диэм? Чем больше она будет знать про ее занятия, тем легче ей будет внезапно украсть ее. Я чувствовал вину за сами мысли об этом, но Диэм – важнее всего в моей жизни, и мне становилось еще хуже из-за того, что я недостаточно прочно защищаю ее.

– Прости, – сказала Кенна. – Я не должна задавать вопросы, на которые тебе неудобно отвечать. Это не мое дело.

Она отвернулась к окну, а я выехал на дорогу. Она сжимала пальцы одной руки другой. Диэм делает то же самое. Невероятно, как два человека, которые даже никогда не встречались, могут иметь одинаковые манеры.

В машине было шумно, и, набрав скорость, я прикрыл свое окно. Я считал, что должен предупредить ее.

– Они подали против тебя запрос на запрет приближаться к ним.

Она покосилась на меня краем глаза.

– Ты серьезно?

– Да. Я хотел предупредить тебя до того, как тебе вручат бумаги.

– Почему они это сделали?

– Думаю, происшествие на стоянке испугало Грейс.

Она покачала головой и снова отвернулась к окну. И больше не сказала ничего, пока мы не свернули в проезд позади бара.

У меня было чувство, что я подвел ее, испортив ей настроение, как только она села ко мне в машину. Не нужно было говорить ей про этот запрет до начала смены, но мне казалось, она имеет право об этом знать. Она действительно не сделала ничего, чтобы подпасть под такой запрет, но сам факт ее присутствия в одном городе с Диэм – достаточно серьезная причина для семьи Ландри обратиться в суд.

– Она занимается танцами, – сказал я, отвечая на ее вопрос про Диэм. Я заглушил мотор и включил видео со вчерашнего концерта. – Вот где я был вчера. На концерте, – и протянул Кенне телефон.

Первые несколько секунд она смотрела с напряженным лицом, а потом расхохоталась.

Я злился, что мне так нравится глядеть на лицо Кенны, смотрящей видео с Диэм. Со мной что-то происходило. Заставляло чувствовать то, чего я не должен был. Но само чувство нравилось мне и вызывало желание увидеть, как Кенна общалась бы с Диэм в реальной жизни.

Кенна просмотрела видео трижды, широко улыбаясь.

– Она ужасная!

Я рассмеялся. В ее голосе звучала радость, которой там обычно не бывало, и я подумал, стала бы эта эмоция привычной, если бы Диэм стала частью жизни Кенны.

– Она любит танцевать? – спросила Кенна.

Я покачал головой.

– Нет. Когда концерт кончился, она сказала, что хочет бросить танцы и заниматься «этой штукой с саблями».

– Фехтованием?

– Она хочет пробовать все. Постоянно. Но никогда нигде не задерживается, ей становится скучно, и она думает, что что-то другое будет интереснее.

– Говорят, скука – признак ума, – сказала Кенна.

– Она очень умная, так что в этом есть смысл.

Кенна улыбнулась, но, когда она возвращала мне телефон, ее улыбка померкла. Она открыла дверь и направилась ко входу в бар, и я пошел за ней.

Я открыл ей дверь бара, и Эрон поздоровался с нами.

– Привет, босс. Привет, Ник.

Кенна подошла к нему, он поднял руку, и они хлопнули друг друга по ладоням, как будто знакомы гораздо дольше, чем всего один общий рабочий день.

Роман зашел в кухню, неся поднос с пустыми бутылками. Он кивнул мне.

– Как все прошло?

Роман привлек внимание Кенны.

– Там были без глютена. Я отложил тебе три штуки в холодильник.

– Спасибо, – сказала Кенна. И это был первый, который я заметил, намек на радость, не имевший отношения к Диэм. Меня вчера не было тут три часа, и, похоже, за это время она успела подружиться со всеми вокруг.

И почему это Роман покупает ей три чего бы там ни было, о чем там они говорят?

Почему меня слегка раздражает мысль, что Кенна с Романом могли подружиться? Что он может влюбиться в нее? Есть ли у меня право ее ревновать? Когда я вчера вернулся, у них обоих был перерыв. Роман что, нарочно это устроил?

Как раз когда я подумал об этом, на свою смену пришла Мэри Энн. Она вручила Кенне нечто, похожее на противошумные наушники. Кенна сказала:

– Ты мой спаситель.

– Я знала, что у нас дома валяется лишняя пара, – ответила Мэри Энн. Проходя мимо меня, она сказала:

– Привет, босс, – и направилась в бар.

Кенна повесила наушники на шею и повязала фартук. Наушники даже ни к чему не подключались, у нее ведь и телефона-то не было. Я не понимал, как она собирается слушать через них музыку.

– Для чего это? – спросил я.

– Чтобы приглушить музыку.

– Ты не хочешь слушать музыку?

Она смотрела в раковину, но я успел заметить, как у нее исказилось лицо.

– Ненавижу музыку.

Она ненавидит музыку? Такое бывает?

– Почему ты ненавидишь музыку?

Она обернулась через плечо.

– Потому что от нее грустно. – Она надела наушники и начала наливать в раковину воду.

Музыка – одно из того, что всегда меня успокаивало. Я не могу себе представить, как обходился бы без нее, но Кенна в чем-то права. Большинство песен – про любовь или разлуку, и обе эти вещи, наверное, очень тяжелы для нее в любых проявлениях.

Я оставил ее делать ее дело и пошел в бар делать свое. Мы еще не открывались, так что в баре было пусто. Пока Мэри Энн отпирала входную дверь, я подошел к Роману.

– Три чего?

Он поглядел на меня.

– А?

– Ты сказал, что отложил в холодильник три чего-то для Кенны.

– Николь, – поправил он, взглянув в сторону Мэри Энн. – И я говорил про кексы. Ее квартирной хозяйке запрещен глютен, а она старается налаживать с ней отношения.

– Зачем?

– Не знаю, что-то там, связанное со счетом за электричество. – Роман покосился на меня и отошел.

Я порадовался тому, что она так хорошо ладит со всеми, но какая-то малая часть меня жалела, что я вчера уходил почти на всю смену. Мне казалось, теперь они все знают Кенну так, как я ее не знаю. Не понимаю только, почему это так меня волнует.

Я подошел к музыкальному аппарату, чтобы включить несколько песен до того, как придет толпа. Это электронный аппарат, там есть доступ к тысячам песен, но я вдруг понял, что у меня ушел бы весь вечер на то, чтобы выбрать десяток, которые так или иначе не напомнили бы Кенне про Скотти или Диэм.

Она права. В конце концов, если в твоей жизни нет ничего хорошего, то почти каждая песня будет вызывать тоску, и не важно, о чем она.

И я включил произвольный выбор под стать своему настроению.

25

Кенна

Я получила зарплату. Совсем небольшую, только за часть недели, но этого хватало, чтобы наконец купить телефон.

Я сидела за столом возле нашего дома и изучала аппликации. Сегодня я работала в первую смену, так что между магазином и баром получилось несколько свободных часов, и я проводила их на улице. Я старалась получать как можно больше витамина Д, потому что предыдущие пять лет провела в основном в помещении. Наверное, мне нужно купить витамин Д в таблетках, чтобы восполнить его нехватку.

На стоянку въехала машина, и я увидела, что Леди Диана отчаянно машет мне с переднего сиденья. К сожалению, большую часть времени мы с ней попадаем в разные смены. Неплохо бы попросить ее маму подвозить меня с работы и на работу, но я заканчиваю обычно позже, чем девочки. Леджер пару раз подбрасывал меня, но с тех пор, как он высадил меня у дома в прошлую субботу после моего второго рабочего дня, я больше его не видела.

Я никогда еще не встречала маму Леди Дианы. На вид она казалась немногим старше меня, ну, может, чуть за тридцать. Она улыбнулась и пошла за Леди Дианой по газону в мою сторону. Дочка указала ей на телефон у меня в руках.

– У нее телефон! А почему мне нельзя?

Ее мама присела рядом со мной.

– Она уже взрослая, – ответила она, глядя на меня. – Привет. Я Аделина.

Я не понимала, как представиться. На обеих моих работах я Николь, но в самый первый раз я назвалась Леди Диане Кенной, и хозяйке Рут тоже. Когда-нибудь я с этим нарвусь, так что надо бы придумать, как сделать изо лжи правду.

– Кенна, – сказала я. – Но я отзываюсь на Николь. – Вроде ничего. Отчасти ложь, отчасти правда.

– А у меня новый друг на работе, – сказала мне Леди Диана. Переполненная энергией, она подпрыгивала на носочках. Ее мать застонала.

– Правда?

Леди Диана кивнула.

– Его зовут Джил, он работает с нами, такой, с рыжими волосами, он попросил меня стать его подружкой. У него тоже синдром Дауна, как у меня, он любит видеоигры, и я, наверно, выйду за него замуж.

– Не торопись так, – сказала ей мать.

Леди Диана выпалила все это одной быстрой фразой, так что я не поняла, о чем мать просит ее – помедленнее говорить или не спешить со свадьбой.

– Он хороший? – спросила я.

– У него есть плейстейшн.

– Но он хороший?

– И куча карточек с покемонами.

– Но он хороший? – повторила я.

Девочка пожала плечами.

– Не знаю. Я у него спрошу.

Я улыбнулась.

– Да. Обязательно. Ты должна выйти замуж только за хорошего человека.

Аделина посмотрела на меня.

– А ты знаешь этого мальчика? Джил? – она произнесла его имя слегка издевательски, и я рассмеялась.

Я покачала головой.

– Нет. Но я присмотрюсь к нему. – Я взглянула на Леди Диану. – И сама проверю, хороший ли он.

Аделина с облегчением вздохнула.

– Спасибо. – Она поднялась. – Придешь на ланч в воскресенье?

– На какой ланч?

– У нас тут будет небольшой ланч в честь Дня матери. Я сказала Леди Диане пригласить тебя.

При упоминании о празднике я ощутила легкую боль. Я старалась не думать о нем. Я впервые буду переживать его не в тюрьме и в одном городе с Диэм.

Леди Диана сказала:

– А дочку Кенны похитили, и я не стала ее приглашать.

Я тут же замотала головой.

– Ее не похитили. Просто… Это долгая история. У меня сейчас нет родительских прав. – Я запаниковала, и Аделина заметила это.

– Не волнуйся, это ланч для всех, кто тут живет, – сказала она. – Мы устраиваем его в основном для Рут, потому что ее дети живут так далеко.

Я кивнула, потому что поняла, что, если я соглашусь прийти, она не станет меня расспрашивать. И может, мне не придется объяснять, почему Леди Диана сказала, что мою дочь похитили.

– Что мне принести?

– У нас все готово, – сказала она. – Рада была познакомиться. – Она пошла прочь, но обернулась. – Вообще-то, может, ты знаешь, у кого-нибудь есть лишний стол и несколько стульев? Думаю, нам понадобятся еще места.

Я хотела сказать «нет», потому что не знаю никого, кроме Леджера. Но я не хотела, чтобы она поняла, насколько я одинока, так что кивнула и сказала:

– Я спрошу.

Аделина сказала, что рада наконец познакомиться со мной, и пошла к своей квартире, но Леди Диана задержалась. Когда ее мать скрылась из виду, она потянулась к моему телефону.

– Можно мне поиграть?

Я дала ей телефон, и она уселась на траву рядом со столом. Мне надо было собираться на смену в баре.

– Я пойду переоденусь. Можешь поиграть, пока я не вернусь. – Леди Диана кивнула, не глядя на меня.

Я бы хотела накопить на машину и не ходить больше на работу пешком, но деньги мне нужны, чтобы уехать ради спокойствия Ландри. И это заметно нарушает мои финансовые планы.

Я пришла в бар раньше, но заднюю дверь уже открыли.

После работы на прошлой неделе я уже точно знала, что мне делать. Я надела фартук и начала наполнять раковину, когда из бара вошел Роман.

– Ты рано, – заметил он.

– Ага. Не была уверена в пробках.

Роман рассмеялся. Он знал, что у меня нет машины.

– А кто мыл посуду до того, как Леджер нанял меня? – спросила я.

– Да все. Мы все мыли, когда выдавалась свободная минутка или ждали до конца вечера и оставались тут по очереди, чтобы убраться. – Он взял свой фартук. – Сомневаюсь, что после тебя кто-то снова захочет все это делать. Очень здорово уходить сразу после закрытия бара.

Я подумала, знает ли Роман, что моя работа только временная. Наверное, да.

– Сегодня будет много народу, – предупредил он. – Последний день выпускных экзаменов. Сдается мне, к нам тут набегут толпы студентов.

– То-то Мэри Энн обрадуется. – Я налила в раковину жидкого мыла. – Эй. У меня вопрос. – Я обернулась к нему. – У нас в доме в воскресенье будет общий ланч. Им там нужен лишний стол. Может, у вас тут найдется один?

Роман закинул голову к потолку.

– Думаю, наверху, на складе. – Он взглянул на свой телефон. – У нас есть немного времени до открытия. Пошли посмотрим.

Я выключила воду, и мы вышли в проезд. Он вынул из кармана связку ключей и стал перебирать их.

– Прости за беспорядок, – сказал он, вставляя ключ в замок. – Обычно у меня тут все же почище, на случай последышей, но этого давно не случалось. – Он открыл дверь, и я увидела освещенную лестницу.

– Что такое последыш? – спросила я, поднимаясь вслед за ним. Лестница изгибалась, и дверь наверху открывалась в помещение размером примерно с кухню бара внизу. Расположение было точно такое же, но тут оборудовали жилую квартиру.

– Последышами мы называем пьяниц, которые остаются в баре, засыпают, и их никто не уводит. Иногда мы кладем их тут на диване, пока они не проспятся и не вспомнят, куда им идти. – Он зажег свет, и я сразу же увидела диван. Довольно старый и потрепанный, но даже по виду было ясно, что удобный. В нескольких метрах от него стояла большая двойная кровать и тумба с плоским телевизором.

Это была полноценная квартира, с кухней, маленькой столовой и окном, которое выходило на улицу перед баром. Она была вдвое больше моей и довольно уютная.

– Классно, – я указала на столик, где вдоль стены стояло примерно штук тридцать кофейных кружек. – Ты подсажен на кофе или только на кружки?

– Долгая история. – Роман снова перебирал ключи. – За этой дверью у нас склад. Когда я смотрел последний раз, там вроде был стол, но я ничего не обещаю. – Он отпер дверь, и, когда она распахнулась, мы увидели два шестиногих стола, вертикально прислоненных к стене. Я помогла Роману вытащить один из них. – Тебе нужны оба?

– Одного хватит. – Мы прислонили стол к дивану, и Роман закрыл и запер дверь.

Мы взялись за стол, чтобы снести его вниз.

– Можем пока поставить его внизу, у лестницы, а потом закинуть в кузов Леджерова грузовика, – сказал он.

– Отлично. Спасибо.

– Что это за ланч-то?

– Да просто сборище. – Мне не хотелось говорить, что это в честь Дня матери. А то получилось бы, что я его праздную, а мне не хотелось, чтобы меня осуждали.

Хотя Роман, казалось, был не из тех, кто осуждает. Он казался очень достойным человеком и очень симпатичным, и, если бы я уже не знала, как это – целоваться с Леджером, то, может быть, смотрела бы на него другими глазами.

Я не могу смотреть на губы другого парня и не хотеть, чтобы это были губы Леджера. Мне противно, что он все еще нравится мне так же, как в тот первый вечер, когда я только зашла в этот бар. Было бы намного проще, если бы мне нравился кто-то другой. Кто угодно другой.

Роман поставил стол внизу лестницы.

– А стулья тебе тоже нужны?

– Стулья. Черт. Да. – Я и не подумала про стулья. Он снова пошел наверх, и я за ним. – Так откуда вы с Леджером знаете друг друга?

– Это он травмировал меня во время матча.

Я замерла на ступеньке лестницы.

– Он оборвал твою футбольную карьеру, и вы с ним… друзья? – Я не понимала, как мог произойти такой поворот.

Снова отпирая дверь склада, Роман внимательно посмотрел на меня.

– Ты что, и правда об этом не знаешь?

Я покачала головой.

– Я несколько лет была в некотором роде занята.

Он тихо рассмеялся.

– Ну да. Наверное. Я тебе выдам сокращенную версию. – Он открыл дверь и начал доставать стулья. – После этой травмы я перенес операцию на колене, – сказал он. – Было очень больно. Я подсел на болеутоляющие таблетки и потратил на эту зависимость до последнего пенни все, что заработал в НФЛ. – Он выставил за дверь два стула и взял еще два. – Скажем так, я профукал всю свою жизнь. Слухи об этом дошли до Леджера, и он разыскал меня. Думаю, он чувствовал себя отчасти ответственным, хотя он повредил мне колено ненамеренно. Но он появился, когда все от меня отступились. И добился, чтобы я получил необходимую помощь.

Не зная, что делать с тем, что услышала, я отреагировала проще некуда:

– О… Вау!

Прежде чем снова закрыть дверь, Роман вынес и прислонил к стене всего шесть стульев. Он взял четыре, я два, и мы снова пошли вниз.

– Леджер дал мне работу и предоставил эту квартиру, когда я вышел из реабилитационной клиники два года назад. – Мы поставили стулья у стены и вышли наружу. – Если честно, я уже не помню, с чего это началось, но он покупает мне кофейную кружку за каждую неделю моей трезвости. Он дарит мне по одной каждую пятницу, но теперь делает это просто назло, потому что знает, что у меня уже нет на них места.

«Надо же, как мило», – подумала я. А вслух произнесла:

– Надеюсь, ты хоть кофе любишь.

– Я живу на кофе. Ты не захочешь оказаться поблизости от меня, если я его не выпью. – Роман поглядел на что-то позади меня. Я обернулась, и увидела, что Леджер стоит между своим грузовиком и дверью в бар. И смотрит на нас.

Роман, в отличие от меня, не замер на месте. Он так и продолжил идти к задней двери бара.

– Кенна попросила одолжить у нас стол и стулья для чего-то там у них в воскресенье. Мы поставили их у лестницы. Захвати, как поедешь.

– Николь, – поправил его Леджер.

– Николь. Не важно, – сказал Роман. – Не забудь. Стол. Стулья. Подвезти до дому. – И исчез в баре.

Прежде чем посмотреть на меня, Леджер какое-то время смотрел вниз.

– Для чего тебе понадобился стол?

Я засунула руки в задние карманы джинсов.

– Это просто ланч в воскресенье. В нашем доме.

Он продолжал смотреть на меня, как будто ему нужно было еще что-то объяснить.

– В воскресенье День матери.

Я кивнула и пошла к двери.

– Ага. Почему бы мне не отметить его с женщинами из нашего дома, я же все равно не могу отпраздновать со своей дочерью. – Мой голос прозвучал сдавленно. Может, слегка обвиняюще. Дверь закрылась за мной с громким хлопком, а я пошла прямо к раковине и включила воду. Я схватила наушники, которые Мэри Энн принесла мне на той неделе, и на сей раз воткнула их в свой телефон, потому что теперь он у меня был. Я включила аудиокнигу, которой должно было хватить на всю смену.

Я ощутила легкий ветерок по спине, когда Леджер зашел в кухню. Подождав несколько секунд, я поглядела через плечо, где он и что делает.

Он шел в бар, глядя прямо перед собой. Когда у него это каменное выражение лица, я не могу понять, о чем он думает. Дело в том, что я видела не так много выражений его лица с того первого вечера, когда он работал за стойкой. Тогда он казался расслабленным и беззаботным. Но с того момента, когда он узнал, кто я, в моем присутствии он всегда непроницаем. Как будто бы делает все возможное, чтобы спрятать от меня свои мысли.

26

Леджер

Тем вечером все мои суставы, казалось, задеревенели, и я двигался неуклюже, точно с похмелья. Но у меня не было никакого похмелья. Просто я был… раздражен? Правда, что ли?

Я веду себя как придурок. Я и сам это знал, и Роман тоже, но, похоже, вся моя разумность взяла и подевалась куда-то.

Как долго Кенна там пробыла? Как долго они были у Романа в квартире? Почему она казалась со мной резкой? Какого черта меня вообще это волнует?

Я не знал, как поступать со всеми этими чувствами, так что я проглотил их, и они застряли у меня в глотке, ну или в животе, или где там у людей застревает эта фигня. Еще только не хватало выйти на эту смену в таком настрое. Это конец последней недели экзаменов. Сегодня тут и так будет сумасшедший дом.

Я включил музыкальный аппарат, и первая же песня оказалась той, что осталась со вчерашней ночи. «Если б мы были вампиры» Джейсона Исбелла.

Отлично. Песня о великой любви. Как раз то, что нужно Кенне.

Я заглянул на кухню и увидел, что она в наушниках. Я взял фрукты, которые обычно нарезаю в начале смены, и унес их в бар.

Я резал лайм, может, немного злобно, когда Роман спросил:

– Ты нормально?

– Отлично, – я пытался говорить как ни в чем не бывало, но не знаю, что бы сказал в таком случае, потому что Роман никогда не спрашивает, нормально ли я. Обычно со мной всегда все нормально.

– Тяжелый день? – спросил он.

– Отличный день.

Вздохнув, он протянул руку и забрал у меня нож. Я оперся о стойку обеими руками и повернулся к нему. Он стоял, опираясь на локоть, и небрежно крутил нож на пальце, глядя на меня.

– Ничего не было, – сказал он. – Она взяла там стол и стулья. Мы и пробыли наверху, может, минуты три.

– Я ничего не спрашивал.

– Да тебе и не надо. – Он хохотнул. – Черт, мужик, я никогда не относил тебя к ревнивцам.

Я забрал у него нож и продолжил резать лаймы.

– Это не имеет отношения к ревности.

– А к чему ж тогда? – спросил он.

Я хотел было ответить ему, может, соврать какую-нибудь фигню, но тут распахнулись двери, и в бар ввалилось четверо парней. Громких, готовых праздновать, возможно, уже выпивших. Я оборвал разговор и приготовился к смене, для которой у меня совершенно не было настроения.

Спустя восемь часов мы с Романом закидывали стол и стулья в кузов моего грузовика. Весь вечер нам и думать-то было некогда, не то чтобы закончить этот наш разговор.

Так что мы ничего особо не сказали друг другу. Мы оба устали, но чем больше я думал о нем и Кенне вместе в квартире наверху, тем больше это меня беспокоило.

Я видел, что Роману она нравилась. И я не знал Кенну так уж хорошо, но, возможно, она в достаточном отчаянии, чтобы привязаться к кому угодно, кто может послужить ей поводом остаться в этом городе.

И мне было стыдно за эти мысли.

– Мы будем говорить об этом? – спросил Роман.

Я захлопнул кузов, а потом взялся одной рукой за грузовик, а другой – за свой подбородок. Заговорив, я старался очень тщательно выбирать слова.

– Если ты замутишь с ней что-нибудь, она найдет предлог не уезжать из этого города. А она работает здесь именно для того, чтобы собрать денег и уехать как можно скорее.

Роман помотал головой, как будто того, что он выпучил глаза, было недостаточно, чтобы выразить его возмущение.

– Ты что, думаешь, я с ней кручу? Думаешь, я сделал бы такое, после всего, что ты для меня сделал?

– Я не потому это говорю, что ревную. Мне надо, чтобы она уехала как можно скорее, чтобы жизнь Патрика и Грейс снова стала нормальной.

Роман рассмеялся.

– Да не морочь мне голову. Ты играл в НФЛ. У тебя успешный бизнес. Ты строишь себе этот свой дурацкий чертов дом. Ты же не нищий, Леджер. Если бы ты хотел, чтоб она уехала, ты бы просто выписал ей чек и избавился от нее.

Я был дико напряжен, и мне пришлось повертеть головой из стороны в сторону, чтобы расслабить шею.

– Она бы не взяла у меня отступных.

– А ты пытался?

Мне и не требовалось. Кенна не взяла бы отступных, я знал.

– Просто будь с ней осторожней, Роман. Она готова на все ради участия в жизни Диэм.

– Ну, хотя бы в этом мы сходимся, – сказал он и тут же исчез на своей лестнице.

Ну и черт с ним.

Черт с ним, потому что он прав.

Как бы я ни пытался это отрицать, я веду себя так не потому, что боюсь, что Кенна задержится тут надолго. Я расстроен потому, что мысль об ее отъезде напрягает меня больше, чем мысль о том, что она рядом.

Как такое могло произойти? Как я перешел от полной ненависти к этой женщине к совершенно противоположному чувству? Неужели я такой убогий друг Скотти? Такой неверный помощник Грейс и Патрику?

Я нанял Кенну не потому, что хотел, чтобы она уехала. Я нанял ее потому, что мне нравится, когда она рядом. Потому, что каждую ночь, едва коснувшись головой подушки, думаю об ее поцелуях. Потому, что надеюсь – Грейс и Патрик передумают, и я хочу быть рядом, когда это произойдет.

27

Кенна

Яотошла от двери с пылающим лицом.

Я слышала все, что Леджер сказал Роману. И даже те слова, которых он не сказал.

Когда я услыхала, как он подымается по лестнице, то зашла в чулан и взяла свою сумку. Когда он открыл дверь, я могла думать только о том, какие же мысли возникают у него в голове всякий раз, когда он видит меня.

С той минуты, как Леджер предложил мне эту работу, я считала, что он ненавидит меня и хочет, чтобы я уехала из города, но Роман прав. Он мог бы заплатить мне и отправить куда подальше, если бы на самом деле этого хотел.

Так почему же я еще здесь?

И почему он предупреждает Романа насчет меня, как будто у меня дурные намерения? Я не просила эту работу. Он мне ее предложил. Если он считает, что я могу использовать Романа, чтобы добраться до своей дочери, то этот намек можно воспринять как пощечину. Хотя я не уверена, намекал ли он вообще на что-то или же просто заявлял на меня какие-то права.

– Готова? – спросил Леджер. Он выключил свет и распахнул передо мной дверь. Когда я проходила мимо него, между нами повисло какое-то новое напряжение. Кажется, оно относилось уже не только к Диэм. Это напряжение, казалось, возникало только потому, что мы оказывались близко друг от друга.

Пока мы ехали к моему дому, мне не хватало воздуха. Мне хотелось открыть окно, но я боялась, что если сделаю это, то он догадается, что мне трудно дышать рядом с ним.

Я пару раз взглянула на него, стараясь быть незаметной, но в линии его челюсти проглядывала какая-то новая необычная жесткость. Он думает о словах Романа? И расстроен, потому что соглашается с ним или потому что Роман совершенно не угадал?

– Тебе уже вручили запрет на приближение? – спросил он.

Я откашлялась, чтобы освободить в горле место для крошечного слова нет.

– Я погуглила в телефоне и узнала, что оформление такого запрета может занять от одной до двух недель.

Я смотрела в окно, и тут Леджер спросил:

– Ты купила телефон?

– Ага. Пару дней назад.

Он вытащил свой телефон и протянул мне.

– Введи сюда свой номер.

Мне не понравился его начальственный тон. Я не стала брать его телефон. Вместо этого я посмотрела на телефон и потом на него.

– А если я не хочу, чтоб у тебя был мой номер?

Он уставился на меня.

– Я твой босс. Мне нужно иметь контакты моих работников.

Я фыркнула, потому что разозлилась из-за его правоты. Схватила его телефон и отправила себе сообщение, чтобы у меня тоже был его номер, но, сохраняя информацию, записала себя как Николь, а не Кенну. Я же не знаю, у кого есть доступ к этому телефону. Лучше поостеречься, чем потом жалеть.

Он как раз заезжал на стоянку у дома, когда я вернула ему телефон.

Выключив мотор, он распахнул свою дверь и начал вытаскивать стол. Я пыталась помочь, но он сказал:

– Я справлюсь. Куда его поставить?

– Ты не против поднять его наверх?

Он направился туда, а я схватила пару стульев. Когда я поднялась к себе на площадку, он уже спускался, чтобы отнести остальные стулья. Он отступил в сторону, прижавшись к перилам, чтобы дать мне пройти, и, проходя мимо, я учуяла его запах. Аромат лаймов и плохих решений.

Стол стоял у стены рядом с моей дверью. Я отперла квартиру, поставила стулья у стены и выглянула из окна. Леджер снимал с грузовика остальные стулья. Я быстро огляделась, проверяя, не нужно ли что-нибудь убрать, пока он не вернулся. На диване валялся лифчик, и я прикрыла его подушкой.

Иви мяукала у меня под ногами, и я заметила, что ее миски с едой и водой пусты. Я стала наполнять их, и тут Леджер постучал, открыл дверь и занес стулья, а потом и стол.

– Что-то еще? – спросил он.

Я поставила миску с водой на пол ванной, и Иви тут же пошла к ней. Я заперла ее в ванной, чтобы она не выскочила на лестницу.

– Нет. Спасибо за помощь.

Я пошла к двери, чтобы закрыть ее за Леджером, но он не уходил, а стоял там, держась за дверную ручку.

– Когда ты завтра заканчиваешь работу в продуктовом?

– В четыре.

– Наш бейсбол кончится примерно тогда же. Я могу тебя подвезти, но, может, немного опоздаю.

– Да ничего. Я пройдусь. Завтра должна быть хорошая погода.

Он сказал:

– Ладно. – Но все равно продолжал как-то неловко топтаться на пороге.

Может, сказать ему, что я подслушала? Наверное, надо. Если чему жизнь и научила меня за эти пять лет, так это тому, что я не хочу больше тратить ни единой секунды оставшейся мне жизни на то, чтобы бояться конфликтов. Моя жизнь стала такой, как она есть, в очень большой степени из-за моей собственной трусости.

– Я не собиралась подслушивать, – сказала я, обхватывая себя руками. – Но я слышала ваш разговор с Романом.

Леджер поднял на меня глаза, как будто ему стало неловко.

– Почему ты сказал ему, чтобы он был со мной осторожен?

Леджер плотно сжал губы. Сглотнул так, что у него дернулся кадык, но промолчал. Он выглядел смятенным, на лице появилось выражение боли. Он прислонил голову к косяку и смотрел себе под ноги.

– А разве я не прав? – его вопрос прозвучал чуть громче шепота, но отозвался во мне криком. – Разве ты не пойдешь на все ради Диэм?

Я раздраженно выдохнула. Хитрый вопрос. Конечно, ради нее я сделаю все, что угодно, но не за счет других. Я не размышляла.

– Это нечестный вопрос.

– Роман – мой лучший друг, – сказал он. – Без обид, Кенна, но с тобой я едва знаком.

Может, он меня и не знает, но для меня-то он единственный, кого знаю я.

– Я до сих пор не знаю – было ли то, что произошло между нами в тот первый вечер, настоящим или же ты устроила это, чтобы подобраться к Диэм.

Я тоже прислонилась затылком к стене и наблюдала за выражением лица Леджера. Он смотрел на меня спокойно, безо всякого осуждения. Как будто действительно пытался понять, был ли наш поцелуй настоящим. Как будто это действительно что-то для него значило.

Он был настоящим, но как бы и не существовал.

– Я не знала, кто ты, пока ты не сказал, – сказала я. – Я буквально уже сидела у тебя на коленях, когда поняла, что ты знал Скотти. Так что твое соблазнение не было частью хитрого плана.

Он обдумал мой ответ и кивнул.

– Рад узнать это.

– Да? – я прижалась спиной к стене. – Потому что как-то непохоже, что это имеет значение. Ты все равно не хочешь, чтобы я увиделась с дочерью. И все равно надеешься, что я уеду.

Ничего не имеет значения.

Леджер опустил голову, и мы снова встретились взглядами. Глядя мне в глаза, он сказал:

– Да ничего на свете не сделало бы меня счастливее, чем твоя встреча с Диэм. Если бы я знал, как убедить их передумать, я бы сделал это тут же, Кенна.

У меня перехватило дыхание. Это его признание стало всем, что я хотела услышать. Я закрыла глаза, потому что не хотела расплакаться и не хотела, чтобы он уходил, но до этого момента я вообще не знала, что он хочет увидеть меня в жизни Диэм.

Я ощущала тепло его руки возле своей щеки и, не открывая глаз, делала частые мелкие вдохи. Я слышала его дыхание, а потом почувствовала его на своей щеке и на шее, как будто он опускался ниже.

В этот момент я ощущала себя окруженной им и боялась, что, если открою глаза, то увижу, что выдумала все это, а на самом деле он уже давно ушел. Но тут он выдохнул, и тепло пробежало по моей шее и плечу. Я приоткрыла глаза и обнаружила, что он возвышается надо мной, упираясь руками в стену по обе стороны от моей головы.

Он стоял, как будто не мог решить – то ли уйти, то ли возобновить тот поцелуй с вечера нашей встречи. А может, ждал, пока я не сделаю какого-либо движения, или решения, или ошибки.

Не знаю, что заставило меня поднять руку и положить ее ему на грудь, но когда я сделала это, он вздохнул, словно именно этого и хотел. А я и сама не знала, касаюсь ли я его груди, потому что хочу оттолкнуть его или притянуть ближе.

Но в любом случае от его дыхания между нами возникло тепло, и он слегка прижался своим лбом к моему.

В это крошечное пространство между нами со времени нашей встречи проникло столько выборов, чувств и последствий – но Леджер прорвался сквозь них и прижался губами к моим губам.

Меня охватило жаром, и я выдохнула в его губы. Его язык скользнул по моей верхней губе, и мысли затуманились. Он обхватил мою голову, поцелуй стал глубже, и это была отрава. Его рот казался горячее, чем запомнилось мне с первого нашего поцелуя. Руки были ласковее, касания языка – нежнее.

В его поцелуе была забота – но я уже боялась думать об этом, потому что у меня и так кружилась голова от нахлынувших чувств. Его тепло окружило меня, но, когда я приникла к нему, он отстранился.

Я хватала ртом воздух, а он смотрел на меня. Словно пытался прочесть мое лицо, изучал его в поиске признаков сожаления или желания.

Уверена, что он видел и то и другое. Мне хотелось его поцелуя, но самой мысли о том, что мне придется проститься с большим, чем Диэм, было достаточно, чтобы я остановилась. Потому что чем ближе мы с Леджером душевно и физически, тем более серьезному риску я подвергала его отношения с Диэм.

Что бы я ни испытывала от его поцелуев, это все же ничто в сравнении с болью, которая придет, если Ландри узнают, что он встречается со мной втайне от них. А мне совесть не позволяла так поступить.

Он снова потянулся ко мне, и все мое тело стало невесомым, но я каким-то образом нашла в себе силы замотать головой.

– Не надо, – прошептала я. – И так уже очень больно.

Леджер замер, не коснувшись моих губ. Отстранился, поднял руку и ласково провел кончиками пальцев по моему подбородку.

– Я знаю. Прости.

Мы оба молчали. Не шевелились. Мне хотелось бы в этот момент думать о том, как сделать, чтобы у нас все получилось, но я думала, как сделать, чтобы не пришла боль. Потому что получиться ничего не могло.

Наконец он оттолкнулся от стены и шагнул в сторону от меня.

– Я чувствую себя так… – Он провел рукой по волосам, словно подыскивая слово. – Беспомощно… Бесполезно. – Сказав эти два слова, он вышел за дверь. – Мне так жаль, – бормотал он, спускаясь по лестнице.

Я закрыла дверь, заперла ее и выпустила наружу все вздохи, которые сдерживала все это время. Мое сердце колотилось. В квартире стало очень жарко.

Я выключила отопление и выпустила Иви из ванной. Мы свернулись рядышком на диване, и я достала свой блокнот.

Дорогой Скотти.

Должна ли я извиниться перед тобой за то, что сейчас произошло?

Я даже не уверена, что именно это было. У нас с Леджером был некий момент, но хорошо ли это? Или плохо? Скорее грустно.

Что, если это произойдет снова? Я не уверена, что у меня хватит сил попросить его не касаться меня так, как мы, возможно, касались бы друг друга прямо сейчас, если бы я не выдавила из себя «не надо».

Но если дать ход тому, что мы чувствуем, то рано или поздно ему придется выбирать. И он выберет не меня. Я ему не позволю. И буду думать о нем гораздо хуже, если он не выберет Диэм.

А что будет со мной, когда это случится? Я потеряю не только свои шансы на Диэм, но и Леджера тоже.

Я уже потеряла тебя. Это очень тяжело.

Сколько потерь может вынести человек прежде, чем бросит чертово полотенце, Скотти? Потому что я начинаю думать, что тут мне не выиграть.

С любовью,

Кенна

28

Леджер

Диэм крепко держалась за мою шею, я нес ее на закорках через парковку к машине Грейс. Игра в бейсбол закончилась, и Диэм заставила меня нести ее, потому что сказала, что ее ноги насквозь болят.

– Я хочу пойти с тобой на работу, – сказала она.

– Нельзя. Детей не пускают в бар.

– Но я же раньше ходила в твой бар.

– Да, когда он был закрыт, – уточнил я. – Это не считается. А сегодня он будет открыт, и туда придет много народу, и мне будет некогда за тобой смотреть. – Это не говоря о том, что ее мать, о существовании которой она не знает, тоже будет там. – Когда тебе исполнится восемнадцать, ты сможешь прийти работать там у меня.

– Это еще очень, очень, очень долго; ты тогда умрешь.

– Эй, ну-ка, – строго сказала Грейс. – Я гораздо старше Леджера, но даже я не собираюсь умирать, когда тебе будет восемнадцать.

Я пристегнул Диэм в ее сиденье.

– А сколько мне будет лет, когда все умрут? – спросила она.

– Никто не знает, когда он умрет, – сказал я. – Но мы все доживем до старости и состаримся все вместе.

– А сколько мне будет, когда тебе будет двести?

– Смертельно много, – сказал я.

Она раскрыла глаза, и я тут же покачал головой.

– К тому времени мы все умрем. Никто не может прожить двести лет.

– Моей учительнице двести.

– Миссис Бредшоу моложе меня, – отозвалась Грейс с переднего сиденья. – Перестань врать.

Диэм наклонилась вперед и прошептала:

– Миссис Бредшоу правда двести лет.

– Верю. – Я поцеловал ее в макушку. – Сегодня ты отлично играла. Я тебя люблю.

– И я тебя тоже; я хочу с тобой на работу… – Я закрыл дверь до того как Диэм закончила фразу. Обычно я не обрываю ее, но, пока я нес ее по парковке, я получил сообщение от Кенны.

Там было написано только «Пожалуйста, забери меня».

Еще не было четырех часов. Когда я вчера спросил ее, она сказала, что ее не нужно подвозить, так что, получив сообщение, я начал волноваться.

Когда Грейс с Диэм уехали, я уже был в машине. Патрик сегодня не пришел на игру, потому что собирал качели. Я собирался вернуться домой на пару часов посмотреть, как дела, и помочь ему до того, как идти в бар, но сейчас поехал в продуктовый проведать Кенну.

Я пошлю Патрику сообщение, что не смогу подъехать. Мы почти закончили сборку качелей. День рождения Диэм приближался, и это означало, что великий день должен был настать сегодня. Наша свадьба с Леа. Мы собирались на неделю улететь на Гавайи, и я помню, что волновался, успеем ли мы вернуться до дня рождения Диэм.

Это был еще один повод для ссор у нас с Леа. Ей не нравилось, что пятый день рождения Диэм имел для меня такое же значение, как наш медовый месяц.

Я уверен, что Грейс и Патрик охотно согласились бы перенести праздник, но Леа вела себя так, будто день рождения Диэм мешал ей отметить медовый месяц. Причем еще даже до того, как она спросила, не перенесут ли они празднование, и в конце концов это стало для меня одним из первых красных флажков.

После расставания я подарил Леа эту поездку на Гавайи. Я все равно уже за нее заплатил, но не был уверен, что она поедет. Я надеялся, что все-таки поедет, но мы уже три месяца не общались, и я понятия не имел, что сейчас происходит в ее жизни. Не то чтобы я хотел это знать. Так странно – участвовать в чьей-то жизни вплоть до мелочей, а потом вдруг не знать совсем ничего.

А еще странно, когда думаешь, что знаешь кого-то, а потом понимаешь, что, возможно, не знал о нем совсем ничего. У меня так случилось с Леа, и вот теперь я начинал чувствовать это по отношению к Кенне, только наоборот. С Кенной мне казалось, что я с самого начала судил ее слишком строго. А с Леа – что я был к ней слишком снисходителен.

Может быть, мне стоило написать Кенне, что я еду, потому что увидел ее идущей по обочине дороги примерно в полукилометре от магазина. Она шла, опустив голову, и обеими руками держала ремень своей сумки. Я остановился на другой стороне дороги, но она даже не заметила моего грузовика, так что я посигналил ей. Она услыхала гудок, поглядела по сторонам, перешла дорогу и забралась в грузовик.

Когда она закрыла дверь, у нее вырвался тяжелый вздох. От нее пахло яблоками, так же, как прошлым вечером на пороге ее квартиры.

Я готов врезать себе за прошлый вечер.

Она бросила сумку между нами, вытащила из нее конверт и сунула мне.

– Я его получила. Запрет на приближение. Мне вручили его, когда я вышла из магазина и несла покупки клиенту в машину. Леджер, это было ужасно.

Я начал читать бумаги, не понимая, как судья мог утвердить это, но, увидев там имя Грейди, понял, в чем дело. Он наверняка замолвил словечко за Грейс с Патриком и даже мог в чем-то приукрасить правду. Он такой. Готов поспорить, его жене это нравится. Удивляюсь, что она не рассказывала об этом сегодня на поле.

Я сложил бумаги и сунул их в ее сумку.

– Все это ничего не значит, – сказал я, пытаясь успокоить ее своей ложью.

– Это значит все. Это послание. Они хотят дать мне понять, что не передумают, – она застегнула ремень. Ее глаза и щеки покраснели, но она не плакала. Похоже, она успела отплакать.

Я выехал на дорогу с тяжелым чувством. Все, что я говорил прошлым вечером насчет ощущения бессмысленности, было наиболее точным описанием того, что я ощущал. Я не мог помочь Кенне больше, чем уже помогал ей.

Патрик и Грейс не передумают. И всякий раз, когда я пытался говорить с ними на эту тему, они немедленно замыкались в себе. Мне приходилось очень трудно – я понимал, почему они не хотят видеть Кенну, – но я яростно не соглашался с ними.

Они скорее смогут вычеркнуть меня из жизни Диэм, чем согласятся впустить в нее Кенну. Вот что пугало меня больше всего. Если я стану слишком давить или если они узнают, что я хоть немного на стороне Кенны, то, боюсь, они просто увидят во мне угрозу, точно так же, как видят ее в Кенне.

А самое худшее то, что я не могу винить их ни в чем. Последствия решений Кенны разрушили их жизнь. Но последствия их решений точно так же разрушают ее жизнь.

Черт. Тут нет правильного ответа. Каким-то образом я вляпался в самую глубину неразрешимой ситуации. Такой, что имела бы хотя бы одно решение, при котором не пострадал бы ни один человек.

– Не хочешь взять отгул на этот вечер? – Я бы понял ее, если бы она не хотела идти на работу, но она помотала головой.

– Мне нужна работа. Я в порядке. Просто это очень тяжело и стыдно, хоть я и знала, что так произойдет.

– Ага, но я думал, у Грейди хватит совести вручить тебе это дома. Не то чтобы на самом верху документа не стоял твой домашний адрес. – Я повернул направо, к бару, но что-то подсказало мне, что, вероятно, Кенне понадобится еще около часа, чтобы после одной работы начать другую. – Не хочешь мороженого?

Я не думал, что такая дурацкая штука может помочь в таком серьезном случае, но для нас с Диэм мороженое всегда было верным ответом.

Кенна кивнула, и мне показалось, я увидел намек на улыбку.

– Ага. Мороженое – звучит отлично.

29

Кенна

Ясидела в грузовике, прислонившись головой к окну, и смотрела, как он идет к киоску с мороженым, во всех своих татуировках, такой секси, и заказывает два рожка с цветной посыпкой. Ну почему он делает все, чтобы казаться еще привлекательнее?

Я как-то однажды была здесь со Скотти, но Скотти, заказывая мороженое, совершенно не выбивался из пейзажа. Мы сели за столик, который раньше стоял слева от киоска, а сейчас там парковка, а столика больше нет. Вместо него вокруг все заставлено пластиковыми стульями и розовыми зонтиками.

Я написала Леджеру с просьбой подвезти меня только из-за Эми.

Она нашла меня в туалете, где у меня едва не началась паническая атака, и спросила, что случилось. Я не могла сказать ей, что кто-то оформил запрет на мое приближение, и вместо этого сказала правду. Что у меня иногда бывают панические атаки, но это пройдет, что я очень извиняюсь и практически стала умолять ее не увольнять меня.

Она огорчилась, но одновременно и рассмеялась.

– С чего бы мне тебя увольнять? Ты единственная из моих рабочих, которая всегда хочет взять вторую смену. Подумаешь, большое дело, что у тебя панические атаки.

Она велела мне найти кого-нибудь, чтобы меня отвезли домой, потому что боялась отпускать одну пешком. Я не хотела говорить, что знаю в этом городе только Леджера, и просто написала ему сообщение в основном для того, чтобы убедить Эми, что я не одна. Так хорошо, когда о тебе кто-то беспокоится.

Я знаю, что должна быть благодарна жизни за многое, и Эми – одна из этого перечня. Хотя довольно трудно благодарить, когда хочешь одного, а получается, что оно от тебя все дальше и дальше.

Леджер вернулся к грузовику с мороженым. Мой рожок сиял радугой, и, хотя это мелочь, я обратила на нее внимание. Может быть, если я стану замечать все хорошее, не важно, даже самые мелочи, то все это в сумме как-то сумеет сделать все плохое в моей жизни менее болезненным.

– Ты когда-нибудь приводил сюда Диэм? – спросила я.

Он указал ложечкой вдоль улицы.

– Там, через квартал, танцевальная студия. Я отвожу ее туда, а Грейс забирает. Ей трудно отказать, так что я тут постоянный клиент. – Он сунул ложку в рот, открыл бумажник и вытащил визитку. На ней были напечатаны маленькие рожки. – Скоро смогу получить бесплатный, – сказал он, убирая ее обратно.

Я рассмеялась.

– Впечатляет. – Я пожалела, что не пошла с ним заказывать мороженое хотя бы для того, чтобы увидеть, как он дает им свою карточку, чтобы получить новый штампик.

– Банан и лимонад, – откусив, посмотрел он на меня. – Это ее любимое сочетание.

Я улыбнулась.

– А желтый – любимый цвет?

Он кивнул.

Я сунула ложечку в желтую часть своего мороженого. Я всегда так ценю эти крошечные обрывки информации о ней. Каждый из них – небольшая часть целого, и, может, если Леджер даст их мне достаточно много, мне будет не так больно, когда я уеду.

Я попыталась придумать тему для разговора, которая не касалась бы Диэм.

– А какой дом ты строишь?

Леджер вынул телефон, посмотрел, сколько времени, и сдал грузовик назад.

– Я отвезу тебя туда и покажу. Рейзи с Романом немного побудут без нас.

Я откусила еще немного и ничего не сказала, но, думаю, он не понял, что означала для меня эта его готовность показать мне свой новый дом.

Пусть Ландри и оформили запрет на приближение, но хотя бы Леджер мне доверял.

И я могла держаться за это и держалась изо всех сил.

Когда мы отъехали от города километров на тридцать, мы свернули в поселок, где на больших деревянных воротах было написано Чешир Ридж, и начали взбираться вверх по серпантину дороги. Дорогу скрывали деревья, которые словно обнимали ее. По сторонам там и тут через каждый километр стояли почтовые ящики.

Отсюда не было заметно никаких домов. Единственным признаком жилья оставались эти самые ящики, потому что густые деревья закрывали все вокруг. Все выглядело очень мирно и уединенно. Я понимала, почему Леджер выбрал это место.

Мы подъехали к участку, где деревья росли так плотно, что с дороги было не рассмотреть даже поворота к дому. В земле торчал столб, на котором, как я поняла, когда-нибудь появится почтовый ящик. И еще колонны, выглядевшие так, словно когда-нибудь станут основой для ворот.

– У тебя тут нет соседей поблизости?

Он покачал головой.

– Нет, по крайней мере на километр в каждую сторону. Это десятиакровый участок.

Мы въехали во двор, и постепенно из-за деревьев начал появляться дом. Совсем не такой, как я ожидала. Это не был привычный средний дом с островерхой крышей. Он простирался по сторонам, с плоской крышей, необычный, из какого-то странного материала, который я не могла распознать.

Я никогда бы не подумала, что Леджер захочет что-то настолько современное и необычное. Не знаю почему, но я представляла себе бревенчатую хижину или что-то такое, традиционное. Может быть, оттого, что он упоминал, что они с Романом строят сами, я ожидала увидеть нечто менее… сложное.

Мы вышли из машины, и я попыталась представить тут Диэм, которая бегает по двору, играет в патио, жарит зефирки на задней террасе.

Леджер стал показывать мне все вокруг, но я не могла представить себе этот образ жизни даже для своей дочери. Одни кухонные стойки в открытой кухне, выходящей на заднюю террасу, возможно, стоили больше, чем все, что у меня было в жизни, вместе взятое.

В доме оказалось три спальни, но меня впечатлила основная, со встроенной гардеробной, по размеру ничуть не меньше самой комнаты.

Я восхищалась домом и слушала, как он восторженно рассказывает, как и что они с Романом сделали тут своими руками, и все это выглядело просто потрясающе, но отчего-то вызывало тоску.

В этом доме будет проводить время моя дочь, что означает – я сама, скорее всего, никогда в него не вернусь. И как бы я ни любовалась Леджером, показывающим мне свое жилье, мне одновременно не хотелось видеть этот дом.

И еще, если честно, я грустила из-за того, что он не станет жить через улицу от Диэм. Он все больше нравился мне как человек, и меня утешала мысль, что он постоянно присутствует в ее жизни. Но, когда он переедет сюда, его больше не будет рядом с моей дочкой, и я боялась, что это ее огорчит.

Задняя дверь, ведущая в огромное патио, выходящее на расстилающиеся впереди холмы, складывалась гармошкой. Леджер сдвинул ее в сторону, и я вышла на террасу. Солнце почти садилось, открывая, наверное, самый красивый вид на закат в этом городе. Лучи солнца падали на верхушки деревьев под нами, и казалось, они полыхают ярким пламенем.

В патио еще не было мебели, так что я устроилась на ступеньках, а Леджер присел рядом. Я особо ничего не сказала, но ему комплименты и не требовались. Он знал, как прекрасно это место. Я даже представить себе не могла, во сколько все это ему обошлось.

– Так ты богатый? – вырвалось у меня. Я тут же потерла лицо ладонями и быстро добавила. – Прости. Это было невежливо.

Он рассмеялся и уперся локтями в колени.

– Ничего. Дом обошелся дешевле, чем он выглядит. Мы с Романом сделали большую часть работ своими руками за последние пару лет, но я удачно вложил деньги, полученные за футбольный контракт. Они почти все ушли, но я сделал на них свой бизнес, а теперь вот и дом. Так что не могу пожаловаться.

Я порадовалась за него. Хоть у кого-то в жизни все удается.

С другой стороны, у каждого свои неудачи. Интересно, какие были у Леджера.

– Погоди, – сказала я, вспомнив по крайней мере то одно, что у него не вышло. – Разве ты не должен был жениться в эти выходные?

Леджер кивнул.

– Строго говоря, два часа назад.

– Тебе из-за этого грустно?

– Ну конечно, – сказал он. – Я не жалею о своем решении, но мне жаль, что у нас не вышло. Я ее люблю.

Он так и сказал – люблю – в настоящем времени. Я подождала, что он исправит ошибку, но он не сделал этого, и тогда я поняла, что это не было ошибкой. Он продолжал ее любить. Наверное, осознание того, что твоя жизнь не сочетается с чьей-то еще жизнью не уничтожает тех чувств, что возникли между вами.

Но у меня в груди внезапно вспыхнул пусть и маленький, но все же огонек ревности.

– А как ты сделал ей предложение?

– Нам непременно надо говорить об этом? – рассмеялся он, как будто эта тема была более неловкой, чем грустной.

– Да. Я любопытная.

Он шумно выдохнул.

– Сперва я спросил позволения у ее отца. А потом купил ей кольцо, на которое она не так уж прозрачно намекала. Я пригласил ее на ужин во вторую годовщину нашего знакомства и запланировал сделать это торжественное предложение в парке через улицу от ресторана. Там ждали все ее друзья и родные, и я встал на одно колено и сделал предложение. И это была классическая помолвка для «Инстаграма».

– А ты плакал?

– Нет. Я слишком нервничал.

– А она?

Он склонил голову набок, как бы припоминая.

– Не думаю. Ну, может, слезинку-другую? Стемнело, чего я не учел, так что съемка получилась плоховатой. На следующий день она была недовольна тем, что у нее нет красивого видео и что я должен был сделать все это до заката.

– Она забавная.

Леджер улыбнулся.

– Если честно, она бы, наверное, тебе понравилась. Я рассказываю о чем-то, где она выглядит не лучшим образом, но нам вместе бывало весело. Когда мы были вместе, я не так много думал о Скотти. И поэтому с ней многое казалось легче.

Когда он сказал это, я отвернулась.

– А я только напоминаю тебе о нем?

Леджер не ответил. Он не хотел обижать меня и предпочел ничего не говорить, но даже от его молчания мне захотелось убежать. Я начала подыматься, потому что была готова уйти, но он тут же поймал меня за руку и ласково удержал на месте.

– Сядь. Давай побудем тут до захода солнца.

Я села обратно на ступеньку. Солнце окончательно зашло за деревья минут через десять. Все это время мы оба молчали. Просто смотрели, как исчезают лучи, а вершины деревьев вновь обретают свой натуральный цвет безо всякого пламени. Наступили сумерки, и без электрического освещения дом позади нас стал быстро темнеть.

Леджер с каким-то смущенным видом сказал:

– Я чувствую себя виноватым.

Добро пожаловать в мой мир.

– Почему?

– Ну, что я построил этот дом. Мне кажется, Скотти разочаровался бы во мне. Диэм каждый раз так огорчается, когда заходит разговор о том, что я выставляю свой старый дом на продажу.

– Так почему же тогда ты его строишь?

– Долгое время это была моя мечта. Я купил землю и начал продумывать дизайн, когда Диэм была еще совсем крошкой. До того, как я понял, насколько люблю ее. – Он взглянул мне в глаза. – Не пойми меня неверно, я и тогда ее любил, но совсем не так. Она начала ходить и говорить, и ее уникальная личность начала проявляться, и мы стали неразлучны. И со временем это место стало все меньше казаться мне моим будущим домом и все больше… – Он попытался закончить фразу, но не смог.

– Тюрьмой?

Леджер взглянул на меня так, словно я была первой, кто его понял.

– Да. Именно. Мне кажется, будто я заперт тут, и мысль, что я не буду видеть Диэм каждый день, начинает все больше угнетать меня. Это изменит наши с ней отношения. С моим расписанием я буду видеть ее раз в неделю, и то если повезет. Думаю, может, я поэтому строю все это так долго. Я не уверен, что действительно жду не дождусь переезда сюда.

– Ну так продай его.

Он рассмеялся, как будто услышав нелепую идею.

– Я серьезно. Я бы предпочла, чтобы ты жил напротив моей дочери, чем через весь город. Я знаю, что не могу остаться в ее жизни, как мне бы того ни хотелось, но знание, что в ней есть ты, все же как-то утешает.

После этих слов Леджер посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поднялся и протянул мне руку.

– Пора на работу.

– Ага. Не надо сердить начальство. – Я схватилась за его ладонь, поднялась и внезапно оказалась слишком близко к нему. Он не отстранился, и не выпустил мою руку, и теперь смотрел на меня с расстояния в несколько сантиметров, так, что я ощутила холодок в районе позвоночника.

Леджер переплел наши пальцы, и, когда ладони соприкоснулись, меня охватил такой прилив чувств, что я даже моргнула. Леджер тоже ощутил это; я поняла это по тому, как его глаза наполнились мукой.

Удивительно, как нечто настолько прекрасное в неправильных обстоятельствах может вызывать такую боль. А наши обстоятельства правильными никак не назовешь. Но я все равно сжала его руку, давая ему понять, что чувствую то же самое, что и он, и меня точно так же разрывает на части.

Леджер опустил голову, прижавшись лбом к моему, мы оба закрыли глаза и просто молча дышали, дожидаясь, когда этот момент пройдет. Каким-то образом я ощутила наш поцелуй, которого не было. Но если мы вернемся к тому, что происходило – или не происходило – между нами прошлым вечером, это раскроет наши раны еще шире, так, что может ничего не остаться.

И он не хуже меня знал, что это плохая идея.

– Что ты собираешься делать, Леджер? Прятать меня у себя в шкафу, пока ей не исполнится восемнадцать?

Он поглядел на наши все еще сцепленные руки и пожал плечами.

– Это такой огромный шкаф.

Секунда прошла в тишине, а потом ее разорвал мой смех.

Он усмехнулся и повел меня сквозь темный дом обратно к машине.

30

Леджер

Я сидел у себя в офисе, оформляя зарплаты, разбираясь с мыслями, перебирая все ошибки, которые совершил в эти несколько недель.

Роман прав, говоря, что если бы я хотел убрать ее, то просто дал бы ей денег. Может, и надо было, потому что чем больше времени я провожу с ней, тем больше ложных надежд ей подаю.

Ландри в ближайшем времени не смирятся с мыслью хоть как-то принять ее. А если она так и останется тут, продолжая работать у меня, мы оба рискуем, что нас засекут.

Не знаю, о чем я вообще думал, нанимая ее. Я надеялся, она сможет тихо сидеть на кухне, но Кенна не из тех девушек, которых легко спрятать. Она выделяется. Она заметная. Кто-нибудь увидит ее. Кто-нибудь узнает.

И тогда мы оба будем пожинать последствия этой лжи.

Я взял телефон и послал Кенне сообщение. «Зайди в мой офис, когда будет время».

Я поднялся и начал ходить по кабинету. И ходил так все тридцать секунд, которые понадобились ей, чтобы подняться ко мне. Я закрыл за ней дверь, подошел к столу и присел на край.

Она остановилась у двери, сложив руки на груди. Казалось, она нервничала. Я не хотел пугать ее. Я указал ей на кресло у стола, она неуверенно подошла к нему и присела.

– Кажется, у меня неприятности, – сказала она.

– Никаких неприятностей. Просто… Я тут подумал. Насчет того, что говорил Роман, когда ты услышала. И мне кажется, я должен сказать тебе, что ты можешь больше не приходить на работу.

Она удивилась:

– Ты меня увольняешь?

– Нет, конечно. – Я сделал глубокий вдох, готовясь честно все высказать. – Кенна, мы же оба знаем, что я нанял тебя из эгоистических соображений. Если ты готова уехать и для этого нужны только деньги, тебе надо просто сказать об этом. Ты не должна их зарабатывать.

Она посмотрела на меня так, словно я дал ей под дых. Потом встала и начала ходить, продолжая разговор.

– А ты хочешь, чтобы я уехала?

Черт. Я позвал ее, чтобы упростить ей жизнь, но я все, буквально все сделал не так. Я помотал головой: «Нет». Потом протянул руку и поймал ее за запястье, чтобы она перестала расхаживать тут.

– Тогда зачем ты говоришь мне все это?

Я мог бы назвать несколько причин. Потому что ты должна знать, что у тебя есть выбор. Потому что, если ты останешься, тебя кто-нибудь в конце концов узнает. Потому что, если мы так и будем работать вместе, мы совсем разрушим то, что осталось от наших шатких границ.

Но я не сказал ничего из этого. Я просто смотрел на нее, проводя большим пальцем по ее запястью.

– Ты знаешь зачем.

Ее грудь вздымалась и опускалась в ритме дыхания.

Но тут раздался стук в дверь, и она вырвала у меня руку. Я тут же выпрямился, а Кенна сложила руки на груди. Наша реакция была такой, будто мы в чем-то виноваты.

На пороге стояла Мэри Энн, вертя головой от одного из нас к другому. Ухмыльнувшись, она спросила:

– Я чему-то помешала? У вас рабочее совещание?

Я обошел свой стол и сделал вид, что смотрю на экран компьютера.

– Что тебе нужно, Мэри Энн?

– Ну. Может быть, сейчас не время об этом говорить, но там пришла Леа. Ну, та женщина, на которой ты собирался жениться как раз сегодня. Она спрашивает тебя.

Мне потребовались все силы, чтобы не посмотреть, как отреагирует Кенна. Каким-то образом мне удалось, глядя только на Мэри Энн, ответить:

– Скажи ей, сейчас буду.

Мэри Энн, пятясь задом, вышла за дверь, но оставила ее открытой. Кенна тут же последовала за ней, не взглянув на меня.

Мне было неловко, потому что я не знал, что могло понадобиться Леа. Чего она хочет? Переживает, кому из нас сегодня тяжелее?

Я сам-то вообще об этом почти не думал. И мне казалось, это доказывает правильность моего решения. Ну, по крайней мере, для меня.

Я вышел из офиса, но по пути в бар мне пришлось пройти мимо Кенны. Мы на пару секунд пересеклись взглядами, а потом она отвернулась.

Я вышел из кухни и оглядел бар, но не нашел там Леа. Когда я уходил в офис заниматься зарплатами, народу в зале было гораздо меньше, так что я с минуту осматривался вокруг, прежде чем пройти за барную стойку. Мэри Энн была в дальнем конце помещения, и я не мог спросить у нее, где Леа.

Роман увидел меня и указал на компанию в углу.

– Я еще не принял у них заказ.

– А где Леа?

Роман не понял.

– Леа? Что?

Мэри Энн подошла ко мне. Ухмыльнувшись, она наклонилась ко мне через стойку.

– Роман тут зашивался, и попросил меня сходить за тобой. Я пошутила насчет Леа. Просто пыталась набить тебе цену. Девушкам это нравится. На здоровье. – Она взяла поднос, уставленный напитками, и понесла его к очередному столику.

Я тряхнул головой, не понимая, что чувствую. Меня злило, что она соврала, потому что теперь возникла тысяча разных вариантов того, что может вступить Кенне в голову. Но я был и рад, что она соврала. Я совсем не хотел видеть Леа.

Я остался в баре, принял несколько заказов и закрыл несколько счетов, но, как только Роман снова начал справляться, я вернулся обратно. Кенны в кухне не было. Я огляделся, ища ее, и Эрон указал мне на заднюю дверь, давая понять, что у нее перерыв.

Когда я распахнул дверь, ведущую в проезд, то сразу увидел Кенну, стоявшую со скрещенными на груди руками у стены. Она заметила меня, как только я вышел, и на ее лице тут же появилось облегчение.

Она ревновала. Она попыталась скрыть это, изобразив улыбку, но я видел выражение ее лица до того, как она это сделала.

Я подошел к ней и встал в ту же позу, что и она, опершись о стену.

– Мэри Энн наврала. Леа тут не было, она все выдумала.

Кенна непонимающе прищурилась.

– Но зачем она… – И тут она осеклась, и на ее губах мелькнула улыбка. – Ох уж эта Мэри Энн. – Казалось, она не рассердилась, что Мэри Энн наврала. Кажется, ее это даже впечатлило.

Глядя на ее улыбку, я тоже улыбнулся и сказал:

– А ты ревновала.

Кенна сделала большие глаза.

– Вот уж нет.

– Да, да.

Она оттолкнулась от стены и пошла к лестнице, но остановилась возле меня. Она смотрела прямо мне в глаза, и я не мог понять выражения ее лица.

Я не знал, что она собирается сделать, но, если она попытается поцеловать меня, это сделает мне весь вечер. Мне надоели эти наши качели. Я устал прятать Кенну. Я готов все отдать за возможность получше узнать ее, не беспокоясь о последствиях, за возможность задавать ей вопросы не только про Скотти или Ландри. Я хотел открыто целовать ее, хотел привести ее к себе в дом, узнать, каково засыпать с ней рядом и просыпаться с нею рядом тоже.

Она мне нравилась, черт возьми, и чем больше я был с ней рядом, тем больше мне не хотелось расставаться с ней.

– Я увольняюсь. Предупреждаю за две недели, – сказала она.

Черт. Я закусил губу, чтобы убедиться, что не кинусь сейчас перед ней на колени, умоляя остаться.

– Почему?

Помедлив, она сказала:

– Ты знаешь почему.

И исчезла в здании, а я остался сидеть со своими идиотскими чувствами.

Я смотрел на свой грузовик, испытывая непреодолимое желание немедленно поехать к Грейс и Патрику и рассказать им про Кенну. Рассказать, какая она бескорыстная. Как много и тяжело работает. Как она готова прощать нас всех, хотя каждый из нас по-своему превращает ее жизнь в ад, а она нисколько не сердится за это.

Я хотел бы рассказать им все то хорошее, что узнал о ней, а еще больше хотел бы сказать ей, что был не прав, говоря, что Диэм ничего не выиграет, если Кенна войдет в ее жизнь.

Кто я такой, чтобы говорить такое матери про ее собственного ребенка?

Да кто я, на фиг, такой, чтобы выносить такие приговоры?

31

Кенна

Когда мы ехали домой, пошел дождь. Звук капель, падающих на стекло, был единственным шумом в кабине, потому что мы оба молчали. С тех пор как мы ушли вечером из проезда, мы не сказали друг другу ни слова.

Я думала, сердится ли он, узнав о моем увольнении. Не понимаю, с чего бы ему сердиться; он же сам начал этот разговор. Но он был таким тихим, что мне было неуютно.

Но я же не могу продолжать у него работать. Как можно рассчитывать на мой грядущий отъезд, если мы начинаем искать общества друг друга? Я и раньше думала, что все очень запутанно, но если так будет продолжаться, все станет гораздо сложнее.

Когда он заехал на парковку, кабина грузовика буквально переполнилась этой невысказанной энергией, бурлящей между нами. Иногда, подвозя меня домой, он даже не выключает мотора, пока я выхожу. Но сегодня он его выключил, и вынул ключи, и отстегнул ремень, и взял зонтик, и вылез из грузовика.

Ему понадобилось лишь несколько секунд, чтобы оказаться возле пассажирской дверцы, но в эти несколько секунд я решила, что не хочу, чтобы он провожал меня. Я могу дойти сама. Так будет лучше. А то я себе не доверяю.

Он открыл мне дверцу, а я протянула руку к зонтику, но он отстранил его.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Дай зонтик. Я сама дойду.

Он отступил, чтобы я могла выйти из машины.

– Нет. Я тебя провожу.

– Не знаю, надо ли.

– Конечно, не надо, – сказал он. Но все равно пошел. Продолжая держать надо мной зонт.

У меня захватило дыхание еще до того, как мы дошли до верхней ступеньки лестницы. Я нашарила в сумке ключи, не зная, собирается ли он зайти или попрощается прямо тут. Но оба варианта лишали меня почвы под ногами. Каждый был бы слишком. Каждый бы подошел.

У моей двери он закрыл зонтик и подождал, пока я отопру. Прежде чем открыть дверь, я обернулась к нему, будто бы собиралась попрощаться, не предлагая ему зайти.

Он указал на мою дверь, не говоря ни слова.

Глубоко вздохнув, я распахнула дверь в свою квартиру. Он зашел вслед за мной и закрыл за собой дверь.

Теперь он вел себя очень уверенно. И это было совершенно противоположно тому, что чувствовала я. Я подхватила на руки Иви и отнесла ее в ванную, чтобы она не выскочила наружу, если Леджер, уходя, откроет дверь.

Закрыв дверь ванной, я обернулась. Леджер стоял у стола, проводя пальцем по стопке писем, которые я распечатала.

Я не хотела, чтобы он читал их, так что подошла, перевернула пачку и отодвинула ее в сторону.

– Это все письма? – спросил он.

– Большая часть. Но что-то есть только в компьютере. Пару месяцев назад я набрала их все и сохранила в Гугле. Я боялась их потерять.

– А ты можешь прочесть мне одно из них?

Я замотала головой. Это очень личные письма. Он уже второй раз просил меня прочесть одно из них, но я опять отказалась.

– Твоя просьба все равно как если бы я попросила тебя дать мне прослушать одну из записей твоих бесед с психотерапевтом.

– Я не хожу на терапию, – сказал Леджер.

– А может, стоило бы.

Он закусил губу и задумчиво кивнул.

– Может, и так.

Я обошла его и открыла холодильник. Я постепенно наполняла его продуктами, так что сейчас там лежало не только печенье.

– Хочешь чего-нибудь попить? У меня есть вода, чай, молоко. – Я взяла почти пустой пакет сока. – И немного яблочного сока.

– Я не хочу пить.

Я тоже не хотела, но допила сок прямо из пакета в качестве предупредительной меры, потому что мне казалось, если он простоит в моей квартире вот так еще немного, я могу спечься. От одного его присутствия у меня просто пересыхало в горле.

На работе это получалось как-то по-другому. Там были другие люди, и это мешало моим мыслям идти в том направлении, куда они шли сейчас.

Но теперь, когда мы в моей квартире только вдвоем, все, о чем я могла думать, было только то, как мы близко друг от друга, и сколько понадобится сердцебиений до того, как он подойдет поближе и поцелует меня.

Я поставила пустой пакет на стол и вытерла губы.

– Так ты поэтому на вкус, как яблоки?

Когда он сказал это, я взглянула прямо ему в глаза. Это вышло очень интимно. Признаться вслух, что ты знаешь, каков на вкус кто-то еще. Под его взглядом я ощутила себя неопытным, ошалевшим подростком и опустила глаза, потому что не смотреть на него было проще.

– Леджер, чего ты хочешь?

Он очень спокойно прислонился к столу. Мы стояли всего в метре друг от друга, и он сказал:

– Хочу узнать тебя лучше.

Я не ожидала таких слов, тут же взглянула на него и немедленно пожалела об этом, потому что он стоял так близко от меня.

– И что же ты хочешь узнать?

– Больше о тебе. Что ты любишь, что не любишь, чего хочешь добиться. Что ты собираешься делать со своей жизнью.

Я не удержалась и рассмеялась. Я-то думала, что он спросит про Скотти, или о чем-то, связанном с Диэм, или о моей нынешней ситуации. Но он просто поддерживал светскую беседу, и я не знала, как мне себя вести.

– Ну, мне всегда хотелось стать слесарем.

Леджер рассмеялся.

– Слесарем?

Я кивнула.

– Но почему слесарем-то?

– Потому что никто не может сердиться на слесаря. Они приходят, чтобы помочь людям в беде. Я думала, что это хорошая, благодарная работа, когда ты приходишь, и жизнь людей становится немного лучше.

Леджер понимающе кивнул.

– Пожалуй, я никогда не встречал никого, кто хотел бы стать слесарем.

– Ну вот. Теперь встретил. Следующий вопрос.

– А почему ты выбрала имя Диэм?

Но прежде чем ответить, я задала ему встречный вопрос.

– А почему Ландри решили не менять имя, которое я ей дала?

– Они думали, что, возможно, вы обсуждали со Скотти, как ее назвать, и имя Диэм выбрал ей Скотти.

– Скотти так и не узнал, что я была беременна.

– А ты знала, что беременна? – спросил он. – До того, как Скотти погиб?

Я покачала головой. И ответила шепотом:

– Нет. Если бы я знала, что беременна, то никогда в жизни не признала бы свою вину.

Он ухватился за мой ответ.

– А почему ты вообще признала вину?

Я обхватила себя руками. У меня защипало глаза, и я сделала паузу, чтобы вдохнуть и прорваться сквозь воспоминания, прежде чем ответить.

– Я была не совсем в порядке, – призналась я. Хотя не стала ничего уточнять. Я просто не могла.

Леджер не стал ничего спрашивать Он дал тишине наполнить комнату, а потом разорвал ее, сказав:

– Что было бы с нами сейчас, если бы я не знал Скотти?

– Что ты имеешь в виду?

Его глаза метнулись к моему рту. Взгляд мимолетный, но я увидела его. Ощутила его.

– Тот вечер, когда мы встретились в баре. Ты говоришь, что не знала, кто я. А если бы я был просто парнем, который не знает ни Диэм, ни Скотти, ни тебя? Как ты думаешь, что бы тогда могло произойти между нами той ночью?

– Гораздо больше того, что произошло, – признала я.

Он дернул кадыком, словно проглатывая мой ответ. Он уставился на меня, и я ответила ему прямым взглядом, с беспокойством ожидая следующего вопроса, мысли или движения.

– Иногда я думаю, разговаривали бы мы сейчас вообще, если бы я не знал Диэм.

– Почему это имеет значение? – спросила я.

– Потому что в этом вся разница между тем, хочешь ли ты быть со мной ради меня самого или же хочешь просто использовать меня ради моих связей.

Я сжала зубы. Мне пришлось отвести взгляд от него, потому что я разозлилась.

– Если бы мне были нужны твои связи, я бы давно уже тебя трахнула. – Я оттолкнулась от стола. – Уходи. – Я пошла в сторону двери, но Леджер поймал меня за руку и притянул обратно.

Я развернулась, но прежде, чем закричать на него, я увидела выражение его глаз. Оно было виноватым. И грустным. Он притянул меня к себе и обхватил, утешая. Я напряглась, прижавшись к нему, не понимая, что делать с нарастающей во мне яростью. Он провел ладонями по моим плечам и рукам, а потом, приподняв их, обвил вокруг своей талии.

– Я не хотел обидеть тебя, – сказал он, дыша мне в щеку. – Я просто высказал свои мысли вслух. – Он прижался щекой к моей макушке, и я закрыла глаза, потому что это было здорово. Я уже забыла, как это, когда я кому-то нужна. Кто-то хочет меня. Я кому-то нравлюсь.

Продолжая прижимать меня к себе, Леджер сказал:

– Всего за несколько недель я перешел от ненависти к тебе к мечте отдать тебе целый мир, так что прости, если все эти чувства иногда перемешиваются.

Я понимала это лучше, чем он мог подумать. Мне и самой иногда хотелось кричать на него за то, что он встает стеной между мной и моей дочерью, но в то же самое время мне хотелось расцеловать его за то, что он любит ее так, что готов вставать стеной на ее защиту.

Его палец опустился на мой подбородок, и он приподнял мое лицо.

– Мне хотелось бы взять обратно, что я сказал тебе насчет того, что Диэм ничего не выиграет, если в ее жизни появишься ты. – Его руки скользнули в мои волосы, он смотрел на меня с глубокой искренностью. – Если бы в ее жизни была такая женщина как ты, ей повезло бы. Ты щедрая, добрая и сильная. Я хочу, чтобы Диэм когда-нибудь стала такой, как ты. – Он смахнул слезу, покатившуюся по моей щеке. – Не знаю, как заставить их изменить решение, но я стараюсь. Я буду сражаться за тебя, потому что знаю – Скотти хотел бы, чтобы я это делал.

Я не знала, что мне делать с чувствами, которые вызвали во мне эти слова.

Леджер не поцеловал меня только потому, что я поцеловала его первой. Я прижалась губами к его рту, потому что никакие слова не могли бы сказать, насколько я ценю то, что сейчас услышала от него. Даже одно то, что он признал, что хочет нашей встречи, было бы достаточно, но он пошел на миллион шагов дальше, сказав, что хочет, чтобы она была похожа на меня.

Это самое лучшее, что мне вообще когда-то говорили.

Его язык скользнул мне навстречу, и тепло его рта пульсацией отозвалось внутри меня. Я притянула его к себе, так что наши тела соприкоснулись, но этой близости все равно было мало. Я и не знала, что меня ограждает от Леджера всего одна вещь – мне не хватало уверенности, что он в меня верит. Теперь, когда я знала, что это так, во мне не осталось ни единой части, которая не хотела бы его всего целиком.

Не прерывая поцелуя, Леджер поднял меня и пошел через всю комнату к дивану.

Было так приятно ощущать его тело, прижатое к моему. Я начала стаскивать с него рубашку, потому что хотела прижаться прямо к коже, но он убрал мою руку.

– Погоди, – сказал он, чуть отстраняясь. – Погоди, погоди, погоди.

Уронив голову на диван, я застонала. Я больше не могла выносить эти качели. Я наконец пришла к тому, чтобы позволить ему сделать со мной все, что он хочет, а теперь он пытался уклониться.

Он поцеловал меня в подбородок.

– Может, я опережаю события, но если мы собираемся заняться сексом, то мне надо спуститься в машину и взять там презервативы до того, как ты меня разденешь. Если только у тебя нет презервативов прямо тут.

Узнав, почему он остановился, я почувствовала облегчение и слегка подтолкнула его.

– Давай. Только быстро.

Он вскочил с дивана и исчез за дверью. Я использовала эту минуту для того, чтобы посмотреть на себя в зеркало в ванной. Иви спала в своей корзинке, которую я поставила под раковиной.

Я выдавила немного зубной пасты и почистила зубы и язык.

Мне хотелось быстро написать Скотти небольшое письмо. Мне казалось, надо предупредить его, что может произойти. Что, конечно, выглядело очень глупо, потому что он умер пять лет назад, и я могла заниматься сексом с кем хочу, но он был последним, с кем у меня был секс, и все это казалось очень важно.

Не говоря уж о том, что это его лучший друг.

– Скотти, мне так жаль, – прошептала я. – Но не настолько, чтобы прекратить это.

Я услышала, как открывается дверь, вышла из ванной и увидела, что Леджер запирает дверь. Когда он повернулся ко мне, я рассмеялась, потому что он насквозь промок от дождя. Вода заливала глаза, и он откинул волосы назад.

– Наверное, надо было захватить зонтик, но я не хотел тратить время.

Я подошла к нему и помогла снять рубашку. Он ответил тем же и помог мне с моей. На мне был мой красивый лифчик. Я надевала его всякий раз, когда шла на работу в бар, потому что хотела быть готовой, если это случится.

Я пыталась убедить сама себя, что ничего такого не случится, но в глубине души надеялась, что все же да.

Леджер наклонился и поцеловал меня влажными от дождя губами. Они были холодными, потому что он промок, но его язык составлял с замерзшими губами обжигающий контраст.

Он запустил руку мне в волосы и приподнял мое лицо, чтобы поцеловать меня еще глубже. Внутри у меня все сжалось. Я опустила руки к его джинсам и торопливо расстегнула их, желая ощутить его рядом с собой. Боясь, что я забыла, как все это бывает.

Прошло столько времени с тех пор, как я занималась сексом, что мне казалось, надо предупредить его. Он начал продвигаться вместе со мной к надувному матрасу. Опустив меня, он начал снимать с меня оставшуюся одежду. Когда он стаскивал с моих ног джинсы, я сказала:

– После Скотти у меня никого не было.

Стянув джинсы, он взглянул мне в глаза, и в его взгляде ощущалась успокаивающая уверенность. Он опустился на меня и нежно поцеловал.

– Если ты передумала, все в порядке.

Я покачала головой.

– Нет. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я давно… Ну, если я не очень…

Он перебил меня новым поцелуем. А потом сказал:

– Кенна, ты уже превзошла все мои ожидания. – Его рот скользнул на мою шею, и я почувствовала, как его язык движется по ней.

И мои глаза сами закрылись.

Его язык изучал каждую клеточку моего тела между шеей и животом, и в это время он успел снять мои трусики с лифчиком и свои джинсы. Когда он снова начал целовать меня в губы, я ощутила его твердость и замерла в предвкушении. Я поцеловала его долгим, глубоким, многозначительным поцелуем, и он просунул между нами руку и надел презерватив.

Он оказался возле меня, но пока не входил. Вместо этого он скользнул в меня пальцем, и это было так неожиданно, что я выгнула спину и застонала.

Мой стон утонул в раскате грома, донесшегося из окна. Дождь лил еще сильнее, но мне нравилось, что нашим фоновым шумом стала гроза. Почему-то от этого все воспринималось еще острее.

Леджер продолжал водить пальцем то по мне, то внутри меня, и эти ощущения оказались настолько яркими, что я даже не могла поцеловать его. Раскрыв рот, я стонала, хватая воздух. Леджер прижался губами к моим губам и начал толчками входить в меня.

Ему нелегко было проникнуть внутрь. Это получалось медленно, почти болезненно. По мере его продвижения я прижалась губами к его плечу.

Когда он весь оказался во мне, я откинула голову на подушку, потому что боль перешла в наслаждение. Он медленно выходил и входил снова, каждый раз с чуть большим усилием. Он делал резкие выдохи, и его дыхание обжигало мое плечо и щекотало кожу.

Я приподняла бедра, стараясь больше раскрыться ему навстречу, и он снова вонзился в меня.

– Кенна. – С трудом открыв глаза, я посмотрела на него. Он коснулся губами моих губ и прошептал: – Так хорошо. Черт. Черт, я должен остановиться. – Он выскользнул из меня, и, когда это случилось, я хныкнула. Я не была готова к этой внезапной пустоте. Леджер остался лежать на мне и сунул в меня два пальца, так что, не успев даже пожаловаться, я уже снова застонала. Он поцеловал меня за ухом. – Прости, но если я останусь в тебе, меня надолго не хватит.

А мне было уже все равно. Мне только хотелось, чтобы он продолжал делать то, что делал. Я обхватила его за шею и притянула к себе. Мне хотелось ощущать на себе его вес.

Он ввел в меня большой палец, и меня как будто пронзило молнией. Я укусила его за плечо. Он застонал, когда мои зубы вонзились в него, и от этого стона я словно куда-то унеслась.

Наши губы встретились в яростном поцелуе, он глотал мои стоны, я вся дрожала от его касаний, а он снова вонзался в меня. Волны моего оргазма все еще катились по мне, когда он приподнялся на колени и, схватив меня за руку, притянул к себе.

Господи, как он прекрасен. Мышцы его рук напрягались одновременно с каждым движением бедер. Он закинул мою ногу себе на плечо. Мы на секунду встретились взглядами, он тут же отвернулся и провел языком мне по бедру.

Я не ожидала этого. Мне захотелось, чтобы он снова так сделал, но он опустил мою ногу и снова оказался поверх меня.

Теперь он смог войти в меня еще глубже под другим углом. Через несколько секунд он приблизился к финалу. Он напрягся и налег на меня всем весом.

– Черт, – зарычал он, и снова повторил: – Черт. – Потом поцеловал меня. Поцелуй сперва был жестким, но потом, когда он вышел из меня, становился все нежнее. Мягче. Медленней.

Мне уже хотелось, чтобы все повторилось снова, но мне требовалось перевести дыхание. Может, что-нибудь попить. Мы целовались еще пару минут, и нам было трудно остановиться, ведь мы впервые могли наслаждаться друг другом без того, чтобы все внезапно оборвалось.

Ну и то, что дождь, не переставая, стучал по окнам, создавая идеальный фон, тоже способствовало. Я хотела, чтобы все это не кончалось. Думаю, что и Леджер тоже, потому что всякий раз, как я думала, что он перестанет целовать меня, он начинал все снова.

Наконец, он все же остановился, но только затем, чтобы пойти в ванную снять презерватив. Вернувшись, он лег рядом, обнял меня и поцеловал в плечо.

Он сплел пальцы с моими и прижал наши руки к моему животу.

– Я бы не возражал, чтобы мы занесли повтор в наше расписание на сегодняшний вечер.

Я рассмеялась над тем, как он построил эту фразу. Не знаю, почему это показалось мне так смешно.

– Да. Давай скажем Сири занести это в наши календари примерно через час, – поддразнила я.

– Эй, Сири! – закричал он. Оба наши телефона пискнули одновременно. – Назначь через час секс с Кенной! – Я расхохоталась и толкнула его локтем, а потом перевернулась на спину. Он, приподнявшись, улыбнулся мне. – Во второй раз меня хватит на дольше. Обещаю.

– А меня, возможно, нет, – призналась я.

Леджер поцеловал меня и зарылся лицом мне в волосы, прижимая меня к себе.

Я долго лежала, глядя в потолок.

Может быть, полчаса. Может, дольше. Дыхание Леджера стало ровным, похоже, он задремал.

Дождь все не прекращался, но я была слишком возбуждена, чтобы успокоиться и заснуть. Я услышала, как Иви мяукает в ванной, соскользнула с матраса и выпустила ее.

Она вскочила на диван и свернулась калачиком.

Я подошла к столу и раскрыла свой блокнот. Взяла ручку и начала писать. Это было короткое письмо, но когда я закончила и закрыла блокнот, я увидела, что Леджер смотрит на меня. Он лежал на животе, положив подбородок на руки.

– Что ты пишешь? – спросил он.

Уже в третий раз он попросил меня прочесть ему что-нибудь. И первый, когда я чувствовала, что могу согласиться.

Я открыла блокнот на том письме, которое написала только что. Провела пальцем по имени Скотти.

– Тебе может это не понравиться.

– Там написана правда?

Я кивнула.

Леджер указал на место возле него на матрасе.

– Тогда я хочу это услышать. Иди сюда.

Я приподняла бровь, потому что не все могут воспринять правду так легко, как им это кажется. Но он сохранял уверенность, и я села рядом с ним на постель. Он перекатился на спину, а я села рядом с ним, скрестив ноги, и начала читать.

Дорогой Скотти.

Сегодня у меня был секс с твоим лучшим другом. Я не уверена, что ты будешь рад узнать об этом. А может, и будешь. У меня такое чувство, что, если бы ты мог слышать эти письма там, где ты есть, ты бы хотел, чтобы я была счастлива. А Леджер сейчас единственное в моей жизни, что делает меня счастливой. Если это может послужить утешением, секс с ним был классным, но с тобой никто не сравнится.

С любовью,

Кенна.

Я закрыла блокнот и положила его на колени. Леджер лежал тихо, мужественно глядя на потолок.

– Ты же написала это, только чтобы не обидеть его, да?

Я рассмеялась.

– Ну конечно. Если это то, что ты хочешь услышать.

Он взял блокнот и отложил его в сторону, а потом обхватил меня рукой и притянул к себе на грудь.

– Но ведь тебе было хорошо, верно?

Я прижала палец к его губам и приблизила губы к его уху.

– Лучше всех, – прошептала я.

В ту же секунду, как я это сказала, с небес донесся оглушительный раскат грома. Так громко, что я услышала его всеми внутренностями. Момент был выбран с удивительной точностью.

– Ой, черт, – рассмеялся Леджер. – Скотти это не нравится. Лучше возьми свои слова назад. Скажи ему, я отстой.

Я тут же соскользнула с него и легла на спину.

– Скотти, прости! Клянусь, ты лучше Леджера!

Мы вместе рассмеялись, потом оба вздохнули и какое-то время молча слушали дождь. Потом Леджер положил руку мне на бедро и перекатил меня к себе. Прежде чем поцеловать меня в шею, он слегка прикусил мне нижнюю губу.

– Кажется, мне все же нужна еще одна попытка. – Его поцелуи спускались все ниже и ниже, пока один из моих сосков не оказался у него во рту.

Второй раз был гораздо дольше и, кажется, даже еще лучше.

32

Леджер

Котенок всю ночь проспал у Кенны на руках. Может, это и странно, но мне нравилось смотреть, как она обращается с Иви. Она заботится о ней. Всегда проверяет, чтобы у Иви не было возможности выскочить за дверь, пока никто не видит.

Мне ужасно интересно, как бы она вела себя с Диэм. Потому что я уверен, что однажды смогу это увидеть. Может, это случится не так уж скоро, но я найду способ. Она заслуживает этого, и Диэм тоже, и я верю в свои внутренние ощущения больше, чем в свои сомнения.

Я осторожно потянулся за телефоном, чтобы проверить время. Почти семь утра, Диэм скоро проснется. И увидит, что моей машины нет на месте. Наверное, мне стоит вернуться домой до того, как они уедут навещать мать Патрика. Но мне не хотелось уходить, пока Кенна спит. Если она после этой ночи проснется одна, я буду чувствовать себя козлом.

Я осторожно поцеловал ее в уголок рта и откинул с ее лица прядь волос. Она пошевелилась и застонала, и я понял, что она просыпается, но эти звуки очень походили на звуки во время секса, и теперь мне совсем не хотелось уходить. Никогда.

Она наконец открыла глаза и посмотрела на меня.

– Мне надо идти, – тихо сказал я. – Я могу потом еще вернуться?

Она кивнула.

– Я буду тут. У меня сегодня выходной. – Она послала мне воздушный поцелуй. – Я потом поцелую тебя как следует, но сперва я хочу почистить зубы.

Я рассмеялся и поцеловал ее в щеку. Прежде чем подняться, мы обменялись быстрыми взглядами, и у меня возникло чувство, что она думает о чем-то, чего не хочет говорить вслух. Я поглядел на нее, ожидая, что она что-то скажет, но она молчала, и я снова поцеловал ее в губы

– Я вернусь днем.

Я слишком долго возился. Когда я подъехал к дому, Диэм и Грейс уже встали и были у себя во дворе. Диэм увидала меня раньше всех и побежала через улицу, пока я сворачивал во двор и выключал мотор.

Я распахнул дверцу, подхватил ее и поцеловал в макушку, а она обхватила меня и стиснула за шею. Богом клянусь, на свете нет ничего даже близко похожего на объятия этой девочки.

Ну разве что объятия ее матери могут подойти довольно близко.

Грейс вошла в мой двор через несколько секунд. Она хитровато взглянула на меня, как будто знала, где я провел ночь. Может, она и думает, что знает, но если бы она на самом деле могла догадаться, то смотрела бы на меня не так.

– Похоже, тебе не удалось особо поспать, – сказала она.

– Я отлично выспался. Выброси это из головы.

Грейс рассмеялась и дернула Диэм за косичку.

– Ну что ж, ты как раз вовремя. Она хотела попрощаться с тобой перед отъездом.

Диэм снова обняла меня.

– Не забывай меня, – сказала она, отпуская руки, чтобы я мог спустить ее на землю.

– Ди, тебя не будет всего одну ночь. Как я могу тебя позабыть?

Диэм потерла лицо руками.

– Ну, ты старый, а старые люди все забывают.

– Я не старый, – ответил я. – Грейс, погоди немного. – Я отпер свою дверь, зашел в кухню и взял цветы, которые купил для нее еще вчера. Я никогда не пропускал ни День матери, ни День отца, чтобы не купить что-нибудь для нее или Патрика.

Она всю жизнь была мне как мать, и я покупал бы ей цветы, даже если бы Скотти был жив.

– С Днем матери, – вручил я ей цветы. Она удивилась, обрадовалась и обняла меня, но я не расслышал ее благодарностей сквозь удар раскаяния, охвативший меня в этот момент.

Я забыл, что сегодня День матери. Я проснулся утром рядом с Кенной, и ничего ей не сказал. Все же я придурок.

– Надо до отъезда поставить их в воду, – сказала Грейс. – Не хочешь пока посадить Диэм в машину?

Взяв Диэм за руку, я повел ее через улицу. Патрик уже ждал в машине. Грейс понесла цветы в дом, а я открыл заднюю дверцу и посадил Диэм в ее кресло.

– А что такое День матери? – спросила она.

– Это праздник, – кратко объяснил я, но мы с Патриком переглянулись.

– Я знаю. Но почему ты и НоНо дарите Нане цветы в день матери? Ведь ты говорил, что твоя мама – Робин?

– Моя мама – Робин, – сказал я. – А твоя бабушка Ландри – мама НоНо. И поэтому вы едете сегодня к ней в гости. Но в День матери ты покупаешь цветы всем матерям, которых любишь, даже если это не твоя мама.

Диэм сморщила нос.

– А я должна подарить цветы моей маме? – Похоже, в последнее время она всерьез размышляла о своем фамильном древе, и это умиляло, но вызывало беспокойство. Вскоре она неизбежно обнаружит, что ее семейное дерево пережило серьезный удар молнии.

Патрик наконец-то вмешался:

– Но мы с тобой вчера подарили Нане цветы, разве ты не помнишь?

Диэм покачала головой.

– Нет, я говорю о своей маме, которой тут нет. У которой маленькая машина. А ей я должна подарить цветы?

Мы с Патриком снова переглянулись. Я уверен, он решил, что выражение боли на моем лице вызвано неловкими вопросами Диэм. Я поцеловал ее в лоб, и тут к машине вернулась Грейс.

– Твоя мама получит цветы, – сказал я Диэм. – Я тебя люблю. Передавай привет бабушке Ландри.

Диэм улыбнулась и похлопала меня по щеке своей крошечной ручкой.

– Хорошего Дня матери, Леджер!

Я отошел от машины и пожелал им хорошей дороги. Но, глядя им вслед, я чувствовал тяжесть на сердце, потому что слова Диэм проникали в меня все глубже.

Она начинает задумываться о своей матери. Начинает беспокоиться. И даже если Патрик решил, что я просто успокаивал ее, обещая, что ее мать получит цветы, я на самом деле пообещал. И не нарушу этого обещания.

Сама мысль о том, что Кенна проведет этот день и никто даже не будет знать о ее материнстве, да и вся эта ситуация вызывали во мне все большую злость.

Иногда мне хотелось напрямую обвинить в этом Грейс и Патрика, но это тоже нечестно. То, что они делают, необходимо им, чтобы выжить.

Мы имеем то, что имеем. Жуткая ситуация, в которой некого винить. Мы все – лишь кучка несчастных людей, которые делают все, что могут, чтобы дожить до следующего дня. Некоторым из нас хуже, чем другим. Некоторые могут простить других с большей готовностью.

Таить злобу тяжело, но для людей, которым больнее всех, простить, наверное, еще тяжелее.

Через несколько часов я подъехал к дому Кенны и на полпути к лестнице заметил ее. Она вытирала стол, который я одолжил ей. Она тоже увидела меня. При виде цветов у меня в руках она замерла. Я подошел к ней, но она продолжала смотреть на цветы. Я вручил их ей.

– С Днем матери. Я заранее поставил цветы в вазу, потому что не был уверен, что у нее дома найдется ваза.

Глядя на выражение ее лица, я испугался, что, может быть, не стоило покупать ей цветы. Может быть, ей неприятно отмечать День матери до того, как она хотя бы увидит своего ребенка. Не знаю, мне показалось, что я должен был как-то лучше продумать все это.

Она взяла их у меня так осторожно и неуверенно, словно ей никогда раньше ничего не дарили. Потом посмотрела на меня и очень тихо сказала:

– Спасибо. – И это прозвучало искренне. То, как ее глаза немедленно наполнились слезами, убедило меня, что я все сделал правильно.

– Как прошел ланч?

Она улыбнулась.

– Весело. Нам было весело. – Она кивнула головой в сторону своей квартиры. – Не хочешь зайти?

Я поднялся вслед за ней по ступенькам. Когда мы оказались в квартире, она долила в вазу немного воды и поставила ее на стол. Поправляя букет, она спросила:

– Что ты сегодня делаешь?

Я хотел сказать: «То же, что и ты», – но не знал, в каком она настроении после прошлой ночи. Иногда сначала все кажется прекрасно, но потом, когда пройдет несколько часов, радость может перейти в нечто совершенно иное.

– Я собираюсь поехать в новый дом, немного поработать с полами. Патрик и Грейс повезли Диэм к его матери, так что их до завтра дома не будет.

Сегодня Кенна надела розовую блузку, которая казалась совсем новой, и длинную белую развевающуюся юбку. Я никогда не видел ее ни в чем, кроме джинсов и майки, но в этой блузке у нее даже был крошечный намек на декольте. Я изо всех сил старался не пялиться на него, но, черт возьми, это было непросто. Мы немного помолчали. Потом я сказал:

– Хочешь поехать со мной?

Она неуверенно взглянула на меня.

– А ты хочешь, чтобы я поехала?

Я понял, что ее неуверенность может объясняться не тем, что она сама о чем-то сожалеет, а тем, что боится, не сожалею ли я.

– Ну конечно. – Услышав уверенность в моем голосе, она улыбнулась, и эта ее улыбка разрушила разделявшую нас стену. Я прижал ее к себе и поцеловал. Как только мои губы коснулись ее, она заметно расслабилась.

Мне было так неприятно, что из-за меня она хоть на секунду усомнилась в себе. Я должен был поцеловать сразу, отдав ей цветы.

– А мы можем по дороге купить мороженое? – спросила она.

Я кивнул.

– А карточка у тебя с собой? – поддразнила она меня.

– Я никогда не выхожу без нее из дому.

Она рассмеялась, взяла свою сумку и погладила Иви на прощание.

Спустившись вниз, мы с Кенной сложили стол и стулья и загрузили их в кузов грузовика. Вышло очень удачно, потому что я все равно собирался как-нибудь перевезти в новый дом какой-нибудь из столов.

Я как раз нес к машине последние стулья, когда откуда-то появилась Леди Диана. Она встала между нами с Кенной и грузовиком.

– Ты что, уезжаешь с Дебилом? – спросила она у Кенны.

– Можешь перестать называть его дебилом. Его зовут Леджер.

Леди Диана оглядела меня с ног до головы и пробормотала «Дебжер».

Кенна, делая вид, что не слышит, сказала:

– До завтра, увидимся на работе.

Когда мы сели в машину, я рассмеялся.

– Дебжер. Довольно умно.

Пристегивая ремень, Кенна сказала:

– Ну да, она умная и злопамятная. Опасное сочетание.

Я сдал назад, думая, не пора ли отдать ей другой подарок, который я приготовил для нее. Сейчас, когда мы сидели вдвоем в кабине, это выглядело как-то более неловко, чем когда я это придумал. А то, что я провел за этим столько времени с утра, только добавляло неловкости, так что мы отъехали от ее дома уже на пару километров, когда я наконец набрался храбрости и сказал:

– Я кое-что для тебя сделал.

Остановившись на следующем светофоре, я переслал ей ссылку. Ее телефон пискнул, она открыла ссылку и несколько секунд молча смотрела на экран.

– Что это? Плейлист?

– Ага. Я сделал его этим утром. Тут примерно двадцать песен, которые не имеют ни малейшего отношения к тому, что может напомнить тебе о чем-нибудь грустном.

Глядя на экран телефона, она перелистывала песни. Я ждал от нее какой-нибудь реакции, но ее лицо ничего не выражало. Она отвернулась к окну и прикрыла рот рукой, словно скрывая смешок. Я продолжал поглядывать на нее, но наконец уже больше не вытерпел.

– Ты смеешься? Это глупо, да?

Она повернулась ко мне, улыбаясь, но в ее глазах, кажется, сверкали слезы.

– Это совсем не глупо.

Протянувшись через сиденье, она взяла меня за руку и снова отвернулась к окну. Я километров пять старался подавить улыбку. Но потом, на шестом километре, я уже пытался не хмуриться, потому что такая мелочь, как плейлист, не должна вызывать у нее слезы.

Ее одиночество начинало мучить меня. Я хотел видеть ее счастливой. Я хотел умудриться сказать Грейс и Патрику все нужные слова о том, почему они должны дать ей шанс. Но то, что я до сих пор так и не знал ее со Скотти истории, оставалось одной из причин, по которой я боялся не достичь результата, которого мы оба с ней желали.

Всякий раз, когда мы разговаривали, у меня на кончике языка висели эти вопросы. «Что произошло? Почему ты оставила его?» Но то момент оказывался неподходящим, то, даже если момент позволял, эмоции зашкаливали. Я хотел спросить об этом прошлой ночью, когда задавал все остальные вопросы, но так и не смог. А иногда она казалась слишком грустной, чтобы заставлять ее говорить о вещах, способных еще сильнее огорчить ее.

Но мне важно это знать. Я понимал, что не могу всецело защищать ее или бороться вслепую за ее право присутствия в жизни Диэм, пока точно не узнаю, что и почему произошло той ночью.

– Кенна? – Мы одновременно повернулись друг к другу. – Мне нужно знать, что произошло той ночью.

Казалось, воздух вокруг стал тяжелым, и даже вдыхать его стало трудно.

Думаю, от моего вопроса ей тоже стало тяжело дышать. Она сделала глубокий вдох и выпустила мою руку. Сжала и разжала пальцы и схватилась за бедра.

– Ты говорила, что написала об этом. Прочтешь мне?

Похоже, она переполнилась чем-то, похожим на ужас, словно она боится возвращаться в ту ночь. Или боится взять меня туда с собой. Я не винил ее, мне и самому было нехорошо от своего вопроса, но я хотел это знать.

Я должен это знать.

Если я собираюсь упасть на колени перед Грейс и Патриком, умоляя их дать ей шанс, я должен знать все о том человеке, ради которого это делаю, за которого борюсь. Даже если сейчас она не может сказать ничего, что изменило бы мое мнение о ней. Я знаю, что она хороший человек. Хороший человек, которому выпала одна плохая ночь. Это случается даже с лучшими из нас. И с худшими тоже. Со всеми. Просто одним везет больше, чем другим, и наши плохие моменты не имеют таких тяжелых последствий.

Я крепче сжал руль, и сказал:

– Ну пожалуйста. Мне надо это знать, Кенна.

Какое-то время прошло в полной тишине, но потом она взяла телефон. Прокашлялась. Я закрыл свое приоткрытое окно, чтобы в машине стало потише.

Кенна выглядела очень взволнованной. Прежде, чем она начала читать, я протянул руку и убрал ей за ухо прядь волос, чтобы выразить свою солидарность… ну или не знаю, что-то такое. Мне просто хотелось коснуться ее, дать ей понять, что я ее не осуждаю.

Я просто должен был знать, что там случилось. Вот и все.

33

Кенна

Дорогой Скотти.

Не знаю, говорила ли я тебе об этом, но твоя машина была для меня самым любимым местом на свете.

Это единственное место, где мы были по-настоящему одни. Я так ждала тех дней, когда наши расписания совпадали и ты забирал меня с работы. Я садилась в твою машину, и это было такое же чувство, как если бы я вернулась в уютный дом. У тебя всегда была газировка для меня, а в те дни, когда ты знал, что я не успела поесть, ты заказывал мне картошку из «Макдоналдса» в стаканчике, потому что знал, что это мои любимые чипсы.

Ты был таким милым. Ты всегда делал для меня все эти милые вещи. Крошечные жесты тут и там, на которые большинство людей даже не обращают внимания. Ты был лучше, чем я того заслуживала, хотя ты бы с этим не согласился.

Я столько раз перебирала в голове день, когда ты умер, однажды я даже расписала весь этот день до каждой секунды. Большая часть, конечно, получилась приблизительной. Я не знаю, действительно ли я чистила зубы в тот день ровно полторы минуты. Или что мой перерыв на работе продолжался пятнадцать минут секунда в секунду. Или что мы провели на той вечеринке, куда пошли вечером, ровно пятьдесят семь минут.

Я уверена, что ошиблась в своих вычислениях на несколько минут туда-сюда, но по большей части все равно могу отчитаться за все, что происходило в тот день. Даже о том, что я хотела бы позабыть.

Парень, с которым ты вместе учился, устраивал вечеринку, а ты жил с ним в одной комнате в первый год обучения и сказал, что должен заглянуть к нему. Мне было грустно из-за того, что надо идти на эту вечеринку, но задним числом я была рада, что ты повидал в тот вечер многих своих друзей. Я знаю, что после твоей смерти это, наверное, было для них важно.

Но даже притом что тебе нужно было там появиться, они уже перестали быть твоей компанией, и я знала, что тебе не хотелось туда. Ты уже прошел стадию вечеринок и больше заботился о других, более важных моментах жизни. Ты только начал учиться в аспирантуре и проводил все свое время либо в занятиях, либо со мной.

Я знала, что мы пробудем там недолго, так что нашла стул в уголке гостиной и присела, пока ты обходил всех знакомых. Не знаю, знал ли ты об этом, но я наблюдала за тобой все пятьдесят семь минут, что мы там были. Ты был таким привлекательным. Когда люди смотрели на тебя, у них загорались глаза. Вокруг тебя собирались толпы, а когда ты видел кого-то, с кем еще не поздоровался, то шел к нему, и он начинал чувствовать себя самым главным персонажем этой вечеринки.

Я не знаю, тренировался ли ты специально так себя вести, но мне казалось, ты даже не знаешь, что у тебя есть такая сила. Сила давать людям почувствовать себя важными и желанными.

Примерно на пятьдесят седьмой минуте нашего пребывания там ты заметил, что я сижу в углу и улыбаюсь тебе. Ты подошел ко мне, забыв обо всех, кто тебя окружал, и я внезапно ощутила себя в центре твоего внимания.

Ты смотрел только на меня, и я знала, что важна тебе. Я была важной. Ты сел на стул рядом со мной, поцеловал меня в шею и прошептал на ухо:

– Прости, что я бросил тебя одну.

Но ты не бросал меня. Я все это время была с тобой.

– Хочешь уйти? – спросил ты.

– Если тебе весело, то нет.

– А тебе весело? – спросил ты.

Я пожала плечами. Я могла придумать множество других дел, повеселее этой вечеринки. По твоей улыбке я поняла, что ты думаешь точно так же.

– Хочешь поехать на озеро?

Я кивнула, потому что это три мои любимые вещи. Это озеро. Твоя машина. И ты.

Ты стянул упаковку пива, мы ускользнули оттуда, и ты поехал на озеро.

У нас было там любимое место, где мы иногда проводили вечер, в конце старой боковой дороги. Ты говорил, что знаешь о нем, потому что иногда ночевал там с друзьями в палатке. Это было недалеко от места, где я жила со своими соседками, так что иногда ты появлялся в моей квартире посреди ночи, и мы шли туда, и занимались сексом на мостках, или в воде, или в твоей машине. А иногда оставались там и встречали рассвет.

В тот конкретный вечер у нас было пиво, которое ты взял с вечеринки, и какие-то остатки чипсов в пакетиках, которые на прошлой неделе ты взял у своего приятеля. Мы включили музыку и валяли дурака, плескались в воде. Мы даже не занимались в тот вечер сексом. Иногда мы просто обнимались, и это ужасно нравилось мне в тебе, потому что я всегда ненавидела в отношениях именно то, что когда начинается секс, то все обнимашки сразу прекращаются.

Но с тобой обнимашки были такими же прекрасными, как и секс.

Ты целовал меня в воде так, словно это наш последний поцелуй. Я потом думала, не было ли у тебя своего рода предчувствия или страха, и поэтому ты целовал меня именно так. А может, мне просто так запомнилось, потому что это и был наш последний поцелуй.

Мы вылезли из воды и лежали голыми на мостках в лунном свете, а мир кружился у нас над головой.

– Хочу котлету, – сказал ты.

Я засмеялась такому неожиданному желанию.

– Котлету?

Ты усмехнулся и сказал:

– Ну да. Разве это не здорово? Котлету с картофельным пюре. – Ты сел на досках и протянул мне мою сухую майку. – Поехали поужинаем.

Ты выпил больше, чем я, и попросил меня сесть за руль. Мы обычно не ездили на машине пьяными, но, думаю, в ту ночь мы казались себе неуязвимыми. Мы были молоды и влюблены, и, конечно же, никто не может умереть, когда он так счастлив.

Но мы выпили пива, так что наши решения в тот вечер были немного неадекватными, и, как бы там ни было, ты попросил меня сесть за руль. И, как бы там ни было, я не сказала тебе, что так делать нельзя.

Я села в эту машину, хотя знала, что едва не упала, поскользнувшись на гравии, когда открывала ее. Но я села за руль, хотя мне пришлось моргать изо всех сил, чтобы убедиться, что я включила нужную передачу, а не задний ход. И я все же повезла нас от озера, хотя была слишком пьяной, чтобы вспомнить, как же выключить или хотя бы приглушить музыку. И она орала так громко, что у меня болели уши.

Мы даже не успели особо далеко отъехать, когда все это случилось. Ты знал дорогу лучше меня. Там был гравий, а я ехала слишком быстро, и я не знала, что этот поворот такой резкий.

Ты сказал:

– Притормози, – но сказал очень громко, почти крикнул, я напугалась и ударила по тормозам. Теперь я знаю, что резкое торможение на гравийной дороге может привести к полной потере контроля над управлением, особенно если ты пьян. Я вывернула руль направо, но машину продолжало нести влево, как будто она скользила по льду.

Очень многим в авариях везет, и они не помнят никаких подробностей. Они могут вспомнить то, что случилось прямо перед аварией и после нее, но со временем я сумела вспомнить каждую секунду той ночи, они все вернулись ко мне, хотела я этого или нет.

Верх твоего кабриолета был опущен, и когда машина слетела в кювет и ее завертело, все, что, как я могла вспомнить, я почувствовала, это необходимость как-то защитить лица, потому что осколки лобового стекла могут нас поранить.

В тот момент это был мой самый большой страх. Осколок стекла. У меня перед глазами вовсе не закружилась вся моя жизнь. И даже твоя жизнь тоже не закружилась. В тот момент я беспокоилась только о том, что случится с лобовым стеклом.

Потому что, конечно же, никто не может умереть, когда он так счастлив.

Я почувствовала, что мир вокруг меня завертелся, а потом ощутила гравий у себя под щекой.

Музыка продолжала орать.

Двигатель продолжал работать.

Воздух застрял у меня в горле, и я не могла даже закричать, но и не думала, что мне надо это делать. Я все думала про твою машину и про то, как ты, наверное, рассердишься на меня. Помню, что я шептала: «Прости пожалуйста», как будто твоей самой большой неприятностью было то, что нам придется вызывать тягач.

Все случилось очень быстро, но я в тот момент не нервничала. Думала, что и ты тоже. Я ждала, что ты спросишь, все ли со мной в порядке, но мы лежали в перевернувшемся кабриолете, и все, что я выпила той ночью, взболталось у меня в животе, и я ощущала давление гравитации так сильно, как никогда в жизни. Мне казалось, меня сейчас вырвет, и мне надо было выпрямиться, так что я пыталась отстегнуть ремень, и, когда я наконец отщелкнула его, то помню, что упала. Всего, может, сантиметров на пять, но это вышло неожиданно, я вскрикнула.

А ты все еще не спросил, в порядке ли я.

Вокруг было темно, и я поняла, что, может быть, мы попали в ловушку, и я протянула руку и коснулась твоей руки, чтобы следовать за тобой. Я знала, что ты найдешь выход. В этом я полностью полагалась на тебя. Я полагалась на тебя во всем и оставалась спокойной только потому, что ты рядом. Я даже больше не переживала из-за твоей машины, потому что знала – ты будешь волноваться за меня больше, чем за машину.

И ведь не то чтобы я превышала скорость или как-то неосторожно вела. Я просто выпила немного лишнего и была слегка пьяной, хотя, конечно, очень глупо считать, что немного лишнего – это не слишком.

Мы перевернулись только потому, что попали в глубокий кювет, но, поскольку верх машины был опущен, я думала, что наверняка урон окажется не слишком большим. Ну, может, неделя-другая в ремонте, и машина, которую я так любила, машина, которая была нашим домом, снова будет в порядке. Как и ты. Как и я.

– Скотти. – Позвав тебя, я потрясла тебя за руку. Я хотела, чтобы ты понял, что я в порядке. Я думала, может, ты в шоке и потому ведешь себя так тихо.

Когда ты не пошевелился, я поняла, что твоя рука просто прижата к дороге, которая каким-то образом превратилась в наш потолок, и подумала, что ты без сознания. Но, когда я вытянула свою руку обратно, чтобы попробовать понять, как выбираться отсюда, она была покрыта кровью.

Той кровью, которая должна была течь в твоих венах.

Я не могла осознать это. Не могла вообразить, что глупая авария на обочине проселочной дороги, где нас выкинуло в кювет, могла реально повредить нам. Но это была твоя кровь.

Я тут же перебралась поближе к тебе, но, поскольку ты был вверх ногами, и все еще пристегнут, я не смогла подтянуть тебя к себе. Я пыталась, но ты не поддавался. Я повернула к себе твое лицо, но ты, казалось, спал. Губы были слегка приоткрыты, а глаза закрыты, и ты выглядел точно так же, как когда я проводила у тебя ночь и просыпалась, а ты продолжал спать рядом со мной.

Я пыталась тащить тебя, но ты не поддавался, потому что машина лежала сверху. Твое плечо и рука были зажаты, и я не могла вытащить тебя настолько, чтобы отстегнуть ремень. Даже притом что было темно, я поняла, что лунный свет отражается от крови так же, как отражался бы в океане.

Твоя кровь была повсюду. А то, что машина перевернулась, создавало еще большую неразбериху. Где твои карманы? Твой телефон? Мне нужен был телефон, и я возилась и шарила везде, и эти поиски казались мне целой вечностью, но под руки попадались только стекло и камни.

Все это время я продолжала бормотать твое имя сквозь стучащие зубы.

– Скотти, Скотти, Скотти, Скотти. – Это была молитва, хотя я и не умела молиться. Меня никто этому не учил. Я просто вспомнила молитву, которую вы возносили за семейным ужином у твоих родителей, и те молитвы, которые я слышала в доме Моны, своей приемной матери. Но все, что я слышала, было благословление пищи, а я хотела, чтобы ты очнулся, так что просто повторяла твое имя снова и снова, надеясь, что Бог услышит меня, хоть и не была уверена, что могу привлечь его внимание.

Смахивало на то, что той ночью нас никто не заметит.

То, что я испытывала в этот момент, невозможно описать. Можно думать, что знаешь, как поведешь себя в ужасной ситуации, но это совсем другое. Ты не можешь вообразить эту ужасную ситуацию. Возможно, именно поэтому в моменты полного ужаса мы настолько отключаемся от реальности. Потому что это было именно то, что я ощущала. Отключенность. Какие-то части моего тела двигались совершенно без всякой связи с мозгом. Руки шарили вокруг в поисках чего-то, но при этом я даже не понимала, что именно ищу.

Я начинала впадать в истерику, потому что с каждой секундой все больше и больше начинала понимать, насколько изменится моя грядущая жизнь. Как всего одна секунда может изменить тот курс, которому мы следовали, и все никогда не будет прежним, и все те части меня, которые рассыпались в этой катастрофе, никогда уже не соберутся вместе.

Я выползла из машины через щель между землей и моей дверью, и, едва я оказалась снаружи и встала на ноги, меня вырвало.

Фары машины освещали ряд деревьев впереди, но от этого света не было никакого толку. Я подбежала к пассажирской стороне, чтобы вытащить тебя, но у меня не вышло. Твоя рука торчала из-под машины. Лунный свет блестел в луже твоей крови. Я схватила тебя за руку и сжала ее, но она была холодной. Я все еще бормотала твое имя: «Скотти, Скотти, нет, нет». Я подошла к лобовому стеклу и попыталась выбить его ногой, но, хоть оно уже треснуло, я не смогла разбить его, чтобы залезть внутрь и вытащить тебя.

Я встала на колени, прижалась лицом к стеклу и увидела, что же я сделала с тобой. Это было ужасное осознание – не важно, насколько ты любишь кого-то, ты все равно можешь сделать с ним нечто неописуемое.

По мне как будто пошла волна самой сильной, невыносимой боли, какую только можно вообразить. Я утонула в ней. Она началась в голове и прокатилась по всему телу, до кончиков пальцев. Я скорчилась, и застонала, и завыла, и, когда снова вернулась к машине, чтобы снова коснуться твоей руки, там не было ничего. В запястье не было пульса. В ладони не слышалось сердцебиения. В пальцах не было тепла.

Я закричала. Я так сильно кричала, что вообще перестала слышать другие звуки.

А потом впала в панику. Это единственный способ описать то, что со мной произошло.

Я не могла найти ни один из наших телефонов, так что я просто побежала в сторону шоссе. Чем дальше я уходила, тем больше теряла ориентацию. Я не могла понять, было ли реальностью то, что произошло, или же то, что происходит сейчас. Я бежала по шоссе в одной туфле. Я видела сама себя, как будто была где-то впереди и бежала навстречу самой себе, и при этом, будто в кошмаре, не двигаясь, оставалась на месте.

Потом я долго не могла вспомнить не саму аварию, а вот этот момент. Ту часть ночи, которая утонула в выбросе адреналина и истерике, которые бурлили во мне. Я издавала звуки, на которые, казалось бы, не была способна.

Я не могла дышать, потому что ты умер, а как же я могла дышать, если в тебе нет воздуха? Это было одно из худших пережитых мной ощущений, и я упала на колени и долго кричала в темноту.

Я не знаю, сколько времени провела на обочине дороги. Мимо меня проезжали машины, мои руки все еще были в твоей крови, я была напугана, сердита и постоянно видела перед собой лицо твоей матери. Я убила тебя, и все теперь будут тосковать по тебе, а тебя не будет, чтобы показать всем, как они важны и ценны, и это я во всем виновата, и я просто хотела умереть.

Мне было наплевать на все остальное.

Я просто хотела умереть.

Думаю, где-то около одиннадцати вечера я выскочила на шоссе, и какой-то машине пришлось вильнуть в сторону, чтобы не задеть меня. Я пыталась сделать это трижды, с тремя разными машинами, но ни одна из них не задела меня, и все они только злились, что я бегаю в темноте по шоссе. Они гудели мне и орали на меня, но никто не избавил меня от моего несчастья, и никто не помог мне. Я прошла уже, наверное, пару километров и не знала, как далеко я от дома, но подумала, что если попаду туда, то могу выйти со своего балкона на четвертом этаже. Потому что это единственное, о чем я могла в тот момент думать. Я хотела быть с тобой, но у меня в голове ты больше не был зажат под машиной, попавшей в аварию. Ты был где-то еще, летал там вокруг в темноте, и я собиралась присоединиться к тебе, потому что иначе какой же смысл? Ты был моим единственным смыслом.

И с каждой проходящей секундой я начала уменьшаться, пока не стала невидимой.

И это последнее, что я помню. Дальше начинается долгая полоса ничего между тем, как я оставила тебя, и тем, что я поняла, что оставила тебя.

Часы.

Твоим родным сказали, что я вернулась домой и заснула, но это было не совсем так. Я почти уверена, что потеряла сознание от шока, потому что, когда следующим утром полиция начала стучать в мою спальню и я открыла глаза, я лежала на полу. Я заметила там, на полу, небольшую лужицу крови возле моей головы. Должно быть, падая, я ушиблась, но у меня не было времени разбираться в этом, потому что в мою комнату зашли полицейские, и один из них схватил меня за руку и поднял на ноги.

И тогда я видела свою комнату в последний раз.

Я помню, как моя соседка Кларисса смотрела на меня в ужасе. Не потому, что она боялась за меня. Она боялась за себя. Как будто она все это время жила с убийцей и понятия об этом не имела. Ее приятель, чье имя мы никак не могли запомнить, то ли Джейсон, то ли Джексон, то ли Джастин, утешал ее, как будто я разрушила ей жизнь.

Я едва не извинилась перед ней, но не могла собраться с мыслями и связать их с голосом. У меня были вопросы, я ничего не понимала, от слабости плохо себя чувствовала. Но самым сильным из всех чувств, переполнявших меня в тот момент, было осознание одиночества.

Тогда я еще не знала, что это чувство станет постоянным. Вечным. Когда меня посадили на заднее сиденье полицейской машины, я понимала, что моя жизнь достигла своего пика, когда я была с тобой, и больше ничего из того, что произойдет потом, значения не имеет.

Было до тебя, и было с тобой. Почему-то я не могла подумать о том, что будет после тебя.

Но оно было, и я оказалась в нем.

И буду теперь в нем всегда.

Письмо не кончилось, но у меня пересохло в горле, и нервы были на взводе, и я боялась, что же теперь Леджер думает обо мне. Он так сжимал руль, что костяшки пальцев совсем побелели.

Я взяла бутылку с водой и сделала большой глоток. Леджер уже проехал всю дорогу, ведущую к дому, и, остановившись возле него, остановил машину и оперся локтем о свою дверь. Не глядя на меня, он проговорил:

– Дальше.

У меня начали дрожать руки. Я не знала, смогу ли продолжать чтение, не заплакав, но, думаю, ему было все равно, даже если бы я читала сквозь слезы. Я сделала еще глоток и начала читать следующую часть.

Дорогой Скотти.

В комнате для допросов все это выглядело вот так.

Они: Сколько вы выпили?

Я: Молчание.

Они: Кто отвез вас домой после аварии?

Я: Молчание.

Они: Принимали ли вы какие-нибудь запрещенные вещества?

Я: Молчание.

Они: Обратились ли вы за помощью?

Я: Молчание.

Они: Вы знали, что он был еще жив, когда вы покинули место аварии?

Я: Молчание.

Они: Вы знали, что, когда мы нашли его полтора часа назад, он был еще жив?

Я: Крики.

Долгие, громкие крики.

Я кричала до тех пор, пока они не вернули меня в камеру и не сказали, что вернутся за мной, когда я успокоюсь.

Когда я успокоюсь.

Но я не успокоилась, Скотти.

Я

Думаю

Я

В

Тот

День

Немного

Повредилась

В

Рассудке.

За следующие двадцать четыре часа они еще дважды водили меня в комнату для допросов. Я не спала, я была совершенно убита, я не могла ни есть, ни пить.

Я просто. Хотела. Умереть.

А потом, когда они сказали мне, что, если бы я вызвала помощь, ты бы выжил, я умерла. Кажется, это был понедельник. Через два дня после аварии. Иногда мне хочется купить себе могильный камень и написать на нем эту дату, хотя я до сих пор притворяюсь живой. Там будет написано: Кенна Николь Роуэн, умершая через два дня после кончины ее любимого Скотти.

Я даже не пыталась позвонить матери. Я была слишком подавлена, чтобы вообще кому-то звонить. Как я могла рассказать своим друзьям о том, что я наделала?

Мне было тяжело и стыдно, и в результате никто из той моей жизни – жизни до встречи с тобой – не узнал, что я сделала. Тебя больше не было, твоя семья ненавидела меня, и поэтому ко мне никто не приходил.

Мне назначили адвоката, но у меня не было никого, чтобы внести залог. Даже если бы я могла внести залог, мне все равно некуда было бы идти. Там, в тюремной камере, мне было спокойнее, так что я не возражала. Если я не могу оказаться с тобой в твоей машине, то единственным местом, где мне хочется быть, стала эта одиночная камера, где я могу отказываться от еды, которую мне приносили, и, может быть, когда-нибудь мое сердце перестанет биться, так же, как перестало твое, как я думала той ночью.

Но, как выяснилось, твое сердце продолжало биться. Умерла только твоя рука. Я могу обдумывать эти трагические детали, думать, как она была покалечена и изуродована во время аварии, так, что кровообращение в ней нарушилось… Именно поэтому я, потрогав тебя, решила, что ты умер, но, несмотря на все это, ты все же как-то пришел в себя, выбрался из машины и попытался найти помощь, которую я так к тебе и не привела.

Если бы только я осталась с тобой дольше или старалась бы лучше. Если бы я не впала в панику, не побежала, не позволила бы адреналину захлестнуть меня настолько, что я вышла за пределы реальности.

Если бы я смогла быть спокойной, как ты всегда, ты все еще был бы жив. Мы бы, наверное, вместе растили бы нашу дочь, о зачатии которой ты даже не узнал. У нас, возможно, было бы уже двое детей или даже трое, и я, наверное, стала бы учительницей, или медсестрой, или писателем, или еще кем-нибудь, кем ты, без сомнения, дал бы мне уверенность в том, что я могу стать.

Боже, как мне тебя не хватает.

Я так скучаю по тебе. Пусть даже этого никогда не заметно в моих глазах настолько, чтобы кто-то это увидел. Иногда мне кажется, что мое душевное состояние сыграло на руку моему приговору. Я была совершенно пустой изнутри, и, я уверена, эта пустота отражалась в моих глазах все то время, что я должна была общаться с кем-то.

Меня вообще не волновало первое судебное заседание через две недели после твоей смерти. Адвокат говорил мне, что мы будем бороться – что мне надо только признать себя невиновной, и он докажет, что я в ту ночь была не в себе, мои действия не были предумышленными, и что я очень, очень, очень, очень, очень, очень сожалею.

Но мне было плевать на слова адвоката. Я хотела оказаться в тюрьме. Я не хотела возвращаться в мир, где мне снова придется видеть машины, дороги с гравием, слышать музыку по радио и думать обо всем том, что мне придется делать без тебя.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что была в состоянии глубокой и опасной депрессии, но не думаю, что тогда кто-то заметил это, ну или всем было наплевать. Все были в «команде Скотти», как будто мы с тобой вообще не были одной командой. Всем хотелось справедливости, и, к сожалению, справедливость и сострадание не могли поместиться в одном зале заседаний суда.

Но самое забавное, что и я была на их стороне. Я хотела справедливости для них. Я сострадала им. Твоей матери, твоему отцу, всем людям в твоей жизни, которые пришли в этот тесный зал.

Я признала свою вину, к возмущению адвоката. Должна была. Когда они начали говорить о том, что тебе пришлось вынести после того, как я убежала, я поняла, что скорее умру, чем вынесу все заседания, слушая эти подробности. Это было невыносимо, как будто я заново проживала какой-то фильм ужасов, а не собственную жизнь.

Скотти, прости меня.

Я просидела там, все время повторяя эту фразу на разные лады у себя в голове снова и снова. Прости меня, Скотти. Прости меня, Скотти. Прости меня, Скотти.

Для вынесения приговора назначили новое заседание, и где-то между этими двумя датами я вдруг заметила, что у меня какое-то время нет месячных. Я решила, что у меня сбился цикл, так что не стала никому об этом говорить. Если бы я раньше поняла, что во мне растет частичка тебя, я уверена, что я нашла бы в себе силы выйти на суд и бороться за себя. Бороться за нашу дочь.

Когда пришел день вынесения приговора, я изо всех сил старалась не слушать, как твоя мама читала заявление пострадавшего, но каждое ее слово до сих пор отпечатано у меня на костях.

Я все время думала о том, что ты сказал мне, пока нес меня на спине вверх по лестнице той ночью у нее дома – про то, как они хотели много детей, но ты стал их единственным чудо-сыном.

Это все, о чем я тогда могла думать. Я убила их чудо-сына, и теперь у них нет больше детей, и это моя, только моя вина.

Я должна была выступить с последним словом, но я была слишком слаба и слишком несчастна, так что, когда пришло время вставать и говорить, я не смогла. Физически, душевно, эмоционально. Я словно прилипла к стулу, хотя и пыталась встать. Адвокат схватил меня за руку, чтобы я не упала в обморок, и, кажется, он что-то зачитал вслух вместо меня, но я не знаю, я не уверена. Я до сих пор не помню точно, что происходило тогда в том зале заседаний, потому что тот день так походил на ту ночь. Кошмар, который я каким-то образом наблюдала на расстоянии.

У меня было туннельное зрение. Я знала, что вокруг меня люди, и знала, что судья произносит речь, но мой мозг был настолько истощен, что я не могла воспринять ни одного слова. Даже когда судья огласил приговор, я никак не реагировала, потому что не могла понять его. Только уже потом, когда мне поставили капельницу от обезвоживания, я обнаружила, что меня приговорили к семи годам тюремного заключения с возможностью досрочного освобождения.

Я помню, что подумала: «Семь лет. Это какая-то ерунда. Это же недостаточно долго».

Я старалась не думать, каково тебе было там, в той машине, когда я бросила тебя. Что ты должен был подумать обо мне? Подумал ли ты, что меня выбросило из машины? Искал ли ты меня? Или знал, что я бросила тебя там одного?

Я знала, что время, которое ты провел там один в ночи, терзало нас всех, потому что мы никогда не узнаем, через что тебе пришлось пройти. О чем ты думал. Кого звал к себе. Какими были твои последние минуты.

Я не могу представить себе ничего более тяжелого, чем то, с чем должны теперь жить твои родители до конца своей жизни.

Иногда я думаю, что, может быть, Диэм потому и появилась на свет. Может, Диэм – это твой способ сделать так, чтобы твоим родителям стало легче.

Но, если так рассуждать, это значит, что отсутствие Диэм в моей жизни значит, что ты хотел наказать меня. Это ничего. Я это заслужила.

Я собираюсь бороться с этим, но знаю, что заслужила это.

Каждое утро я просыпаюсь и молча прошу прощения. У тебя, у твоих родителей, у Диэм. А в течение дня я молча благодарю твоих родителей за то, что они растят нашу дочь, раз мы не можем. А каждую ночь перед сном я снова прошу прощения.

Простите меня. Спасибо. Мне очень жаль.

И это мой день, каждый день, снова и снова.

Простите меня. Спасибо. Мне очень жаль.

Учитывая, как ты умер, мой приговор несправедлив. Справедливостью стала бы вечность. Но я только надеюсь, что твои близкие знают, что мои действия в ту ночь не были эгоизмом. Ужас, шок, потеря ориентации, страх и мука увели меня в ту ночь от тебя. Но это никогда не было эгоизмом.

Я не плохой человек, и знаю, что, где бы ты ни был, ты знаешь об этом. И знаю, что ты простишь меня. Потому что ты тот, кто ты есть. Я только надеюсь, что однажды наша дочь тоже меня простит. И твои родители тоже.

И тогда, может быть, каким-то чудом я тоже смогу начать прощать себя.

А до тех пор я люблю тебя. И скучаю.

Прости меня.

Спасибо.

Прости меня.

Спасибо.

Прости меня.

И так без конца.

34

Кенна

Я закрыла текст. Не могла больше читать. Мои глаза были полны слез. Я удивлялась, что сумела столько прочитать, не заплакав, но я старалась не вникать в слова, а просто произносила их вслух.

Я отложила телефон и вытерла глаза.

Леджер сидел, не шевелясь. Все в той же позе, опираясь локтем на водительскую дверцу, глядя прямо перед собой. Мой голос больше не наполнял кабину грузовика. Теперь в ней стояла густая и неприветливая тишина, и, кажется, Леджер больше не мог ее выносить. Он распахнул дверцу и выскочил из машины. Подошел к кузову и, так и не произнеся ни слова, начал вынимать стол.

Я смотрела на него в зеркальце заднего вида. Когда стол оказался на земле, он взял один из стульев. Через какой-то момент он швырнул этот стул прямо на стол. Тот упал с громким треском, который отозвался в моей груди.

Потом схватил второй стул и сердито швырнул его через весь двор. Леджер страшно разозлился. Я не могла на это смотреть.

Наклонившись вперед, я прижала ладони к лицу, страшно жалея, что прочла ему даже одно слово. Я не знала, злится ли он на все случившееся, или на меня, или же швыряет стулья только для того, чтобы выпустить сдерживаемые пять лет чувства.

– Черт! – закричал он, и я услышала треск ломающегося последнего стула. Крики Леджера отражались от густых крон окружающих участок деревьев.

Грузовик затрясся от удара.

И наступила тишина. Полнейшая.

Я слышала только свое частое дыхание. Я боялась выходить из машины, потому что не хотела оказаться с Леджером лицом к лицу, если его ярость была направлена на меня.

Если бы я это знала.

Когда я услышала звук его приближающихся шагов по гравию, то с трудом сглотнула вставший в горле комок. Он подошел к моей двери и открыл ее. Я так и сидела, наклонившись вперед и закрыв лицо ладонями, но потом убрала их и осторожно взглянула на него.

Он стоял, наклонившись над открытой дверью и опираясь о крышу кабины. Его голова лежала на сгибе руки. Глаза покраснели, но в их выражении отсутствовали злоба или ненависть. Они даже сердитыми не были. Они скорее казались виноватыми, словно Леджер понимал, что выплеск его ярости сильно напугал меня, и теперь он испытывал неловкость.

– Я не на тебя злюсь. – Он сжал губы и опустил взгляд, медленно качая головой. – Просто все это очень тяжело осознать.

Я кивнула, но не могла ничего сказать, так сильно билось мое сердце, и так сухо было во рту. Ну и я не была уверена, что вообще стоит говорить.

Продолжая смотреть себе под ноги, он отпустил крышу машины. Он нагнулся в кабину, посмотрел мне в глаза, положил правую руку на мое левое бедро, а левую – под правое колено и притянул меня к краю сиденья, так, что я оказалась лицом к нему.

Потом Леджер взял в ладони мое лицо и приподнял так, что я смотрела прямо на него. Он медленно выдохнул, как будто ему было трудно сказать то, что он собирался сказать.

– Я очень сожалею о твоей утрате.

После этого я уже не могла сдержать слез. Первый раз кто-то отметил, что я тоже потеряла Скотти в ту ночь. Слова Леджера значили для меня гораздо больше, чем он сам, наверное, мог это оценить.

Когда он продолжил говорить, его лицо искажала мука.

– А если бы Скотти видел, как мы все обращались с тобой? – У него по щеке поползла слеза. Всего одна, но мне стало так грустно при виде нее. – И я тоже часть всего, что терзало тебя все эти годы, и мне так жаль, Кенна. Прости меня.

Я положила руку ему на грудь, прямо на сердце.

– Ничего. Ведь то, что я написала, ничего не меняет. Я все равно виновата.

– Это не ничего. Ничего из этого не «ничего». – Он обхватил меня руками и прижался щекой к моей макушке. Его правая рука успокаивающе гладила мою спину.

И он долго-долго держал меня вот так. Я не хотела отпускать его.

Он стал первым, с кем я смогла поделиться событиями той ночи, и я не знала, стало от этого лучше или хуже. Но сейчас мне было получше, так что, наверное, это что-то значило.

Мне казалось, давящая на меня тяжесть немного приподнялась. Это была не та тяжесть, которая, будто якорь, удерживала меня под поверхностью – она не поднимется до тех пор, пока я не обниму свою дочь. Но небольшую часть боли излечила его симпатия, и мне казалось, будто он физически приподнял меня вверх, на воздух, давая мне сделать несколько вдохов.

Немного отстранившись, он посмотрел на меня. И, наверное, увидел в моем лице что-то, что вызвало в нем желание утешить меня, потому что он тихо поцеловал меня в лоб и ласково убрал волосы с лица. Потом поцеловал в кончик носа и слегка коснулся моих губ.

Не думаю, что он ожидал поцелуя в ответ, но в этот момент мои чувства к нему стали сильными, как никогда раньше. Я вцепилась в его рубашку обеими руками и молча молила его о более крепком поцелуе. И он дал мне его.

Этот его поцелуй казался и прощением, и обещанием. Думаю, что мои казались ему извинениями, потому что всякий раз, как мы отрывались друг от друга, он возвращался за ними снова и снова.

В конце концов я оказалась на спине, а он – наполовину в кабине, склоняясь надо мной, и наши губы слились воедино.

Все окна в машине запотели. Он оторвался от моей шеи и окинул меня быстрым взглядом. Очень быстрым – мелькнувшим, как вспышка. Но даже по этому быстрому взгляду я поняла, что он хочет большего, и я хотела этого тоже, так что я кивнула, и он отстранился и открыл бардачок. Вынув презерватив, он начал открывать его зубами, опираясь на одну руку. Я в это время стащила трусики и задрала свою длинную юбку до талии.

Он раскрыл пакетик, но вдруг остановился.

Секунды тянулись, а он так и смотрел на меня, задумавшись о чем-то.

Потом он отбросил презерватив и снова опустился на меня, прижавшись к моим губам нежным поцелуем. Обжигая дыханием мою щеку, он прошептал:

– Ты достойна кровати.

Я запустила руку ему в волосы.

– Но у тебя же тут нет кровати?

Он помотал головой.

– Нет.

– И даже надувного матраса?

– Два наших первых раза были на надувном матрасе. Ты достойна нормальной кровати. И нет, надувного матраса тоже нет.

– А как насчет гамака?

Он улыбнулся, но покачал головой.

– Коврик для йоги? Я не привередлива.

Рассмеявшись, он чмокнул меня в подбородок.

– Перестань, иначе все кончится тем, что мы будем трахаться в грузовике.

Я обхватила его ногами за талию.

– И что в этом плохого?

Он застонал, а я приподняла бедра, и тут он сдался.

Он снова схватил презерватив и быстро открыл его. Пока он занимался этим, я расстегнула ему джинсы.

Надев презерватив, он подтянул меня к краю сиденья. Его грузовик оказался подходящей высоты. Никому из нас не пришлось ни приспосабливаться, ни менять позу. Он просто сжал мои бедра и рывком вошел в меня, и, хоть это и не была нормальная кровать, все вышло так же здорово, как прошлой ночью.

35

Леджер

Даже не знаю, как я нашел в себе силы оторваться от нее, чтобы пойти в дом и заняться полами.

Думал, она будет сидеть рядом и смотреть на меня или писать в своем блокноте, но, как только я сказал, что мне нужно закончить работу, она тут же спросила, чем она может помочь.

Так прошло три часа. Большую часть времени мы работали, иногда делая перерыв, чтобы попить и еще поцеловаться, но в основном закончили то, что станет полом в гостиной.

Мы бы и совсем все закончили, если бы на ней не было этой блузки и этой юбки. Она ползала по полу, помогая мне вставлять доски в пазы, и всякий раз, когда я смотрел на нее, я видел все, что под блузкой. И это так отвлекало, что я удивляюсь, как мне удалось не покалечиться.

Выйдя из грузовика, мы уже не обсуждали ничего важного. Как будто мы оставили все это там, внутри, и решили не нести в дом никакой тяжести.

Это был долгий, трудный день; и я старался сделать все возможное, чтобы стало полегче. Мы оба старались. После того, как мы вошли в дом, я не заговаривал о письме. Она не вспоминала про запрет на приближение, я не упоминал День матери, мы не разговаривали о своих отношениях и о том, что теперь будем со всем этим делать. Думаю, мы оба понимали, что такие разговоры неизбежны, но сейчас нам казалось, что мы на одной волне, и сегодня хотели только удержаться на этой волне, не потеряв ощущения друг друга.

Думаю, нам с Кенной этот день был просто необходим. Особенно Кенне. Она всегда выглядела так, словно несет на плечах всю тяжесть этого мира, но сегодня она, казалось, парила в воздухе. Как будто гравитация была бессильна против нее.

За эти последние часы она улыбалась и смеялась больше, чем за все время со дня нашей встречи. Я даже подумал, не был ли я сам частью ее тяжелой ноши.

Кенна уложила на место очередную доску со своей стороны и потянулась за бутылкой воды. Заметила, что я пялюсь на ее грудь, и рассмеялась.

– Похоже, тебе теперь трудно смотреть мне в глаза.

– Думаю, я подсел на эту твою рубашку. – Обычно она носила простые майки, но эта блузка была сшита из какого-то шелковистого материала с глубоким вырезом, а после того, как она проработала в ней три часа, начала прилипать к телу во всех местах, где выступил пот. – Она чертовски красива.

Кенна рассмеялась, и мне снова захотелось поцеловать ее. Я пополз к ней, и когда добрался, то впился в нее таким поцелуем, что она свалилась на пол. Несмотря на ее хохот, я целовал ее до тех пор, пока не оказался на ней.

Так жаль, что у меня тут никакой мебели. В конце концов все произошло на досках пола, которые мы укладывали, и это было здорово, но я все бы отдал, чтобы поцеловать ее на чем-то более комфортабельном. Таком же мягком, как ее губы.

– Ты так никогда не закончишь эти полы, – прошептала она.

– К черту полы. – Мы целовались несколько минут, и все становилось лучше и лучше. Ласки, касания, движения, все совсем спуталось, и ее блузка, которая так мне нравилась, оказалась где-то на полу около нас.

Теперь я любовался ее лифчиком, целовал нежную кожу над ним, и тут она прошептала:

– Мне страшно. – Ее руки были в моих волосах, и так и остались там, когда я приподнял ее, чтобы заглянуть ей в лицо. – Что, если они узнают про нас до того, как мы сами успеем им все сказать? Мы так неосторожны.

Мне не хотелось, чтобы она думала об этом сегодня, потому что сегодня все хорошо и их не было в городе – так что нечего переживать, пока они не вернутся. Я поцеловал ее в лоб.

– От лишнего беспокойства ситуация лучше не станет, – сказал я. – Их нет в городе. Что должно случиться – случится, будем ли мы сейчас вместе или нет.

При этих словах она улыбнулась.

– Разумно. – Она обхватила меня руками за шею и притянула к своим губам.

Я опустился на нее и прошептал:

– В самом худшем случае мне придется прятать тебя тут всегда. Ты же видела мою гардеробную, Кенна. Она огромная. Тебе там понравится.

Она рассмеялась мне в губы.

– Я могу поставить тебе там телевизор и небольшой холодильник. Когда они будут приезжать, ты просто будешь уходить туда и делать вид, что уехала отдыхать.

– Ты просто кошмар, если можешь так шутить, – сказала она, но при этом все равно смеялась. Я целовал ее до тех пор, пока она не перестала смеяться, а потом соскользнул с нее и лег рядом, наклонившись над ней.

Впервые мы по-настоящему смотрели друг на друга, не чувствуя желания отвести глаза. И она, черт возьми, была безупречна.

Но я не стал говорить этого, потому что не хотел принижать ни одну ее прекрасную часть, делая особый комплимент ее лицу. Потому что считал, что она умная, стойкая, храбрая и добрая.

Отведя глаза от ее прелестного лица, я медленно провел губами посередине выреза ее блузки, и у нее побежали мурашки по коже.

– Надо закончить эти полы. – Я провел рукой по ее груди и ласково сжал ее. – Перестань отвлекать меня всем этим. Надень рубашку.

Она рассмеялась, и в тот же самый момент кто-то кашлянул в другом конце комнаты.

Я тут же сел, стараясь загородить Кенну от того, кого угораздило зайти в мой дом.

Подняв голову, я обнаружил стоящих у входа своих родителей. Они смотрели на потолок. Кенна отскочила от меня и схватила свою рубашку.

– Господи, – прошептала она. – Кто это?

– Мои родители, – буркнул я. Клянусь, это их хобби – ставить меня в дурацкое положение. Я повысил голос, чтобы они услышали меня: – Очень мило с вашей стороны предупредить меня о своем визите!

Я помог Кенне подняться. Родители продолжали смотреть куда угодно, только не на нас, пока я помогал ей натянуть блузку.

Мой отец сказал:

– Ну я же кашлянул, когда мы зашли. Каких тебе еще надо предупреждений?

Я был не в таком ужасе, в каком, наверное, должен бы. Может, я уже заполучил иммунитет к их выходкам. Но у Кенны его пока не было.

Теперь, когда она оделась и стояла у меня за спиной, отец указал рукой на нашу работу. – Похоже, у вас тут большой прогресс… На полу-то.

– Во всех смыслах, – восхищенно добавила мать. Кенна спрятала лицо мне в плечо. – Кто эта твоя подруга, Леджер? – Мать улыбалась, но у нее было много разных улыбок, и они не всегда означали что-то хорошее. Эта казалась улыбкой довольства. Такой, ну-и-веселье-у вас-тут улыбкой.

– Это… хм… – Я не знал, как представить им Кенну. Я даже не знал, какое имя назвать. Если я скажу Кенна, они совершенно точно ее узнают, но я не был уверен, что они и так не узнали ее в лицо, так что врать им было бесполезно. – Это… Моя новая работница. – Мне надо было узнать у Кенны, как она хочет, чтобы я разруливал это. Обхватив ее рукой за плечи, я увел ее в спальню. – Простите, нам нужно сверить наши показания, – сказал я родителям, обернувшись.

Мы с Кенной скрылись в спальне у них с глаз. Она посмотрела на меня с ужасом и прошептала:

– Ты не должен говорить им, кто я такая.

– Я не могу им врать. Мама с большой вероятностью узнает тебя, когда рассмотрит получше. Она была тогда в суде, а у нее хорошая память на лица. И она знает, что ты вернулась в город.

Казалось, Кенна хочет сложиться вдвое. Она начала ходить туда-сюда по комнате, и я увидел, как ей на плечи снова легла тяжесть всего мира. Она посмотрела на меня полными ужаса глазами:

– Они тоже меня ненавидят?

Ее вопрос вонзился мне прямо в сердце в основном потому, что она снова начала терзаться. И я только в этот момент понял, что она считала: каждый, кто знал Скотти, должен ее ненавидеть.

– Нет, конечно. Они вовсе не ненавидят тебя.

При этих словах я подумал, что это не обязательно правда. Когда Скотти погиб, мои родители очень переживали. Он был им так же дорог, как и я Патрику и Грейс. Но, кажется, мы с родителями никогда не обсуждали, что они думают о Кенне. Это случилось больше пяти лет назад. Я уже не помню, что мы тогда говорили или что они думали. И позднее мы это больше не обсуждали.

Кенна заметила мои размышления и начала паниковать.

– Ты не можешь отвезти меня домой? Я могу выскочить через заднюю дверь и подождать тебя у машины.

Не важно, узнали родители ее или нет, она сама не знала, что они за люди. Она не понимала, что ей не о чем волноваться.

Я взял ее лицо в ладони.

– Кенна. Это мои родители. Даже если они тебя узнали, они все равно будут на моей стороне, что бы ни случилось. – Эти слова немного ее успокоили. – Сейчас я представлю тебя им как Николь, потом отвезу домой, а потом разберусь с ними и с этой правдой. Договорились? Они хорошие. И ты тоже.

Она кивнула, я быстро поцеловал ее, взял за руку и вывел из спальни. Они теперь перешли в кухню, изучая все то, что мы с Романом успели сделать со времени последнего их визита. Заметив нас, они небрежно оперлись о полки, предвкушая знакомство.

Я махнул рукой в сторону Кенны.

– Это Николь. – Я махнул рукой в сторону родителей. – Робин, моя мама. Бенджи, папа.

Кенна улыбнулась и пожала им руки, но потом снова спряталась за меня, как будто боялась отойти от меня. Я взял ее за руку и сжал ее, спрятав за спиной, чтобы обеспечить ей хоть немного защиты.

– Такой приятный сюрприз, что ты тут не один, – сказала мать. – Мы-то думали, что ты тоскуешь в полном одиночестве.

– А почему я должен тосковать?

Мать рассмеялась и обернулась к отцу.

– Бенджи, с тебя десятка. – Она протянула руку, отец вынул бумажник и шлепнул ей на ладонь десятидолларовую купюру. Она засунула ее в карман джинсов. – Мы поспорили, вспомнишь ли ты, что должен был уехать сегодня в свой медовый месяц.

Ну почему я даже не удивлен?

– А кто из вас ставил на то, что я забуду про День матери?

Мать подняла руку.

– Так вот, я не забыл. Проверь почту. Я послал тебе открытку, потому что понятия не имел, куда высылать тебе цветы.

Мать вынула десятку из кармана и отдала обратно отцу. Потом подошла ко мне и наконец обняла.

– Спасибо. – Она не успела взглянуть на Кенну, потому что во время объятий ее внимание привлек вид из двери патио. – О, вау! Это еще лучше, чем я себе представляла! – Она выпустила меня и побежала раздвигать дверь-гармошку.

Отец продолжал общаться с нами. Я видел, что он старается быть вежливым и как-то вовлечь Кенну в беседу, но я знал, что ей сейчас хочется оставаться незамеченной.

– Николь надо вернуться на работу, – ляпнул я. – Я подвезу ее, а потом можем встретиться дома.

Я услышал, как мать фыркнула у меня за спиной.

– Да мы только приехали, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты провел нас по дому и показал, что успел сделать.

Отец продолжал общаться с Кенной.

– А чем вы занимаетесь, Николь? Ну, кроме… – он махнул рукой в мою сторону. – Кроме обслуживания Леджера.

Кенна тихо ахнула:

– Ой. Ну да. Но я не… не обслуживаю Леджера.

Я снова сжал ее руку, потому что отец имел в виду не это. Но, если быть точным, то…

– Думаю, он имел в виду, что ты еще делаешь, кроме… работы у меня. – Она смотрела на меня, не понимая. – Потому что я раньше сказал, что ты работаешь у меня, а потом соврал и сказал, что тебе надо на работу, а они знают, что мой бар по воскресеньям закрыт, вот он и решил, что у тебя есть другая работа, кроме бара, и спросил, чем еще ты занимаешься… – Я путался в словах, и от этого все стало только хуже, потому что родители слышали наш разговор, и я знал, что они наслаждаются каждым словом.

Мать снова подошла к отцу, сияя от удовольствия.

– Пожалуйста, отвези меня домой, – взмолилась Кенна.

– Конечно, – кивнул я. – Это какой-то ужас.

– А для меня это такая радость, – сказала мать. – Думаю, это самый лучший День матери в моей жизни.

– А мы-то еще думали, что он сидит тут грустит, потому что так и не женился, – сказал отец. – Как ты думаешь, что у него в запасе на День отца?

– Могу себе представить, – ответила мать.

– Вы оба – просто кошмар. Мне без малого тридцать. Когда уже это кончится?

– Тебе двадцать восемь, – ответила мать. – Это не без малого тридцать. Без малого тридцать – это двадцать девять.

– Пошли отсюда, – сказал я Кенне.

– Нет, пригласи ее на ужин, – попросила мать.

– Она не голодна, – я повел Кенну к дверям. – Встретимся дома!

Мы почти дошли до машины, когда я сообразил – получается, что родители остались там вдвоем. Я остановился и сказал:

– Сейчас вернусь. – Я указал Кенне на машину, чтобы она садилась туда без меня, а сам повернулся и побежал в дом. Там я встал в дверях. – И не смейте заниматься сексом в моем доме.

– Да ну что ты, – сказал отец. – Мы и не думали.

– Я серьезно. Это мой новый дом, и будь я проклят, если крестить его будете вы.

– Мы ни за что, – сказала мать, показывая жестом, чтобы я уходил.

– Да мы все равно уже слишком стары для такого, – добавил отец. – Мы старые. Нашему сыну без малого тридцать.

Я вышел и сделал им знак тоже уходить.

– Выходите. Давайте. Я вам не доверяю. – Я подождал, чтобы они вышли на улицу, и запер за ними входную дверь. И указал им на их машину. – Встретимся дома.

И, не обращая внимания на их болтовню, пошел к грузовику. Подождал, чтобы они выехали со двора. И мы с Кенной хором облегченно вздохнули.

– Иногда они могут действовать на нервы, – признал я.

– Да… Это было…

– Совершенно типично для них. – Я посмотрел на нее. Она улыбалась.

– Мне было очень стыдно, но они мне понравились, – сказала она. – Но все же ужинать с ними я не поеду.

Я ее не винил. Сдав машину назад, я указал ей на середину сиденья. Теперь, когда мы стерли все линии, которые провели на песке между нами, мне хотелось быть с ней как можно ближе. Подвинувшись на сиденье, она прижалась ко мне, я положил руку ей на колено и направил машину по дороге.

– Ты так часто это делаешь, – сказала она.

– Что делаю?

– Ты все время указываешь. Это так грубо. – Но она казалась не возмущенной, а довольной.

– Я не все время указываю.

– Все время. Я заметила это еще в самый первый вечер, когда пришла в твой бар. Я потому и позволила тебе поцеловать меня, потому что подумала, это круто. То, как ты всем указываешь.

Я усмехнулся.

– Ты же сказала, это грубо. Значит, грубо – это круто?

– Нет. Я думаю, что круто – это доброта. Может, грубо – неправильное слово. – Она опустила голову мне на плечо. – Твое указывание показалось мне секси.

– Да? – я отпустил ее колено и указал на почтовый ящик. – Видишь этот ящик? – Затем указал на дерево. – А это дерево? – Мы подъехали к знаку «Стоп», и я затормозил рядом с ним. – И посмотри вот туда, Кенна. Что это? Это чертов голубь?

Наклонив голову набок, она посмотрела на меня с любопытством. Когда я остановился у знака, она сказала:

– Скотти иногда тоже так говорил. Что это означает?

Я покачал головой.

– Ну, просто мы так иногда говорили. – Патрик был единственным, кому я рассказал, что означает эта фраза, и, хоть тут и не было никакого особенного секрета, мне все же хотелось сохранить его. Кенна не настаивала. Просто потянулась и поцеловала меня перед тем, как я выехал на шоссе. Она улыбалась, и было так здорово видеть ее улыбку. Я посмотрел на дорогу и снова положил руку ей на колено.

Она опустила голову мне на плечо и, помолчав, сказала:

– Жаль, что я не видала вас со Скотти вместе. Наверняка это было прикольно.

Хорошо, что она сказала это. Это было приятно слышать, потому что в какой-то момент нам всем придется пережить тот факт, что Скотти умер так, как он умер. Думаю, я сам уже подошел к тому, чтобы вспоминать его только с хорошими светлыми чувствами. Я хочу говорить о нем с другими, особенно с его отцом, но так, чтобы это не заставляло Патрика плакать.

Мы все знали Скотти, но все с разных сторон. У всех нас остались о нем разные воспоминания. И я думаю, что Патрику и Грейс было бы хорошо услышать то, что помнила о Скотти Кенна, потому что она знала о нем то, чего не знал никто из нас.

– А я бы хотел увидеть тебя со Скотти, – признался я.

Кенна поцеловала меня в плечо и снова опустила на него голову. Мы молчали, пока я не поднял руку и не указал на парня на велосипеде.

– Посмотри на этот велосипед. – Я указал на приближающуюся заправку. – Посмотри на эту заправку. – Я указал на облако. – Посмотри на это облако.

Кенна испустила наполовину смех, наполовину стон.

– Хватит. Ты убиваешь всю интимность обстановки.

Два часа назад я неохотно высадил Кенну около ее дома. Мне понадобилось минут пятнадцать на то, чтобы перестать целоваться с ней и вернуться к машине, но мне не хотелось уезжать. Мне хотелось провести тут с ней весь вечер, а может, и всю ночь, но мои родители – упрямые козлы, которые не верят в расписание и вечно появляются в самый неподходящий момент.

По крайней мере на сей раз они хоть явились среди дня. Однажды они приехали в три часа ночи, и я, проснувшись, обнаружил их жарящими стейки на заднем дворе под музыку «Нирваны».

Сегодня отец пожарил бургеры, и час назад мы закончили ужинать. За ужином я ждал, что они начнут расспрашивать меня про Кенну. Ну или Николь. Но никто из них даже не начал. Мы говорили только про их приключения по дороге и про мои последние новости с Диэм.

Они огорчились, узнав, что Ландри с Диэм нет в городе. Я предложил, чтобы они в следующий раз позвонили заранее, когда решат заехать. Так всем было бы проще.

Мои родители всегда хорошо ладили с родителями Скотти, но Скотти родился у Ландри довольно поздно, так что они были старше моих родителей. Я бы сказал, они были еще и более зрелыми, хотя незрелость – неправильное слово, чтобы описывать моих родителей. Они просто более беспечные и внезапные. Но даже если я не могу назвать их отношения достаточно близкими, все же из-за нас со Скотти они довольно тесно общались.

Ну и поскольку Диэм была мне как дочь, моим родителям она была как внучка. Что означало – Диэм важна для них, и они хотят ей только хорошего.

И наверное, поэтому, как только отец ушел на двор убирать гриль, мать села на барный стул рядом со мной и улыбнулась мне одной из многих своих улыбок. Той, которая «У тебя есть секрет, лучше рассказывай».

Я сделал вид, что не замечаю ни ее, ни этой улыбки, и пошел мыть посуду. Но она сказала:

– Брось ты это и лучше поговори со мной, пока отец не вернулся.

Я вытер руки и сел на высокий стул напротив нее. Она посмотрела на меня так, словно уже знала все мои секреты. Это меня не удивило. Когда я говорил, что мать никогда не забывает лица, я говорил не просто так. Это ее суперспособность.

– А Ландри знают? – спросила она.

Я притворился идиотом.

– О чем?

Она наклонила голову набок.

– Леджер, я знаю, кто она. Я узнала ее еще в тот день, когда она зашла в твой бар.

Стоп. Что?

– Это когда вы там напились?

Она кивнула. Теперь я вспомнил, что она во все глаза смотрела на Кенну, которая зашла в бар. Почему она тогда ничего мне не сказала? Она промолчала, даже когда я через несколько дней говорил с ними по телефону и рассказал, что Кенна вернулась в город.

– Когда мы говорили в последний раз, ты сказал, что она уезжает, – заметила мать.

– Ну да. – Я чувствовал себя виноватым, говоря это, потому что от всей души надеялся, что это не так. – Ну или она собиралась. Я уже не знаю.

– А Патрик и Грейс знают, что вы с ней…

– Нет.

Мать резко и долго выдохнула.

– И что ты вытворяешь?

– Я и сам не знаю, – честно признался я.

– Это хорошо не кончится.

– Знаю.

– Ты ее любишь?

Я испустил долгий тяжелый вздох.

– Ну уж точно я ее больше не ненавижу.

Она сделала глоток вина и немного помолчала.

– Ну, надеюсь, ты поступаешь правильно.

Я приподнял бровь.

– А что тут правильно?

Мать пожала плечами.

– Не знаю. Но надеюсь, ты делаешь именно это.

Я коротко усмехнулся.

– Ну спасибо, что не лезешь с советом.

– Я тут не для этого. А чтобы ходить на цыпочках вокруг того, что называют родительством. – Улыбнувшись, она протянула руку и сжала мою ладонь. – И я понимаю, что ты сейчас хочешь быть с ней. Так что мы не возражаем, если ты уедешь.

Я немного помедлил, не потому, что не хотел ехать к Кенне, но потому, что удивился – мать знает, кто она, но не возражает против этого.

– Ты не винишь Кенну? – спросил я ее, помолчав.

Мать искренне поглядела на меня.

– Скотти был не моим сыном, так что мне жаль всех, кого это коснулось. И Кенну тоже. Но если бы то, что случилось со Скотти, случилось с тобой, я не могу сказать, что вела бы себя иначе, чем Патрик и Грейс. Думаю, что в такой большой трагедии есть место для того, чтобы все были и правы, и виноваты. Но, – добавила она, – я твоя мать. И если ты нашел в ней что-то особенное, значит, я уверена, в ней это что-то особенное есть.

Я дал ее словам дойти до меня, но потом взял ключи и телефон и чмокнул ее в щеку.

– Вы завтра еще будете тут?

– Ага, мы останемся дня на два-три. Я передам папе, что ты пожелал нам спокойной ночи.

36

Кенна

Принимая душ, я услышала стук в дверь. Я испугалась, потому что звук больше походил на то, что в дверь кто-то дубасил. Леди Диана не стала бы так стучать, а она была единственным человеком, который вообще мог бы сюда прийти. Ну, кроме Леджера.

Я только-только смыла кондиционер, так что приоткрыла дверь ванной и крикнула:

– Подождите! – Потом судорожно вытерлась и замотала волосы полотенцем, чтобы с них не капало, пока я дойду до двери.

Я натянула белье, схватила джинсы и подошла к двери, чтобы взглянуть в глазок. Увидев Леджера, я отперла, продолжая натягивать джинсы.

Казалось, его поразило то, что я не одета. Он стоял и пялился на меня во все глаза, пока я не застегнула джинсы. Я улыбнулась.

– Ты что, прогнал родителей?

Он притянул меня к себе и поцеловал, но при этом сумел застать врасплох, потому что его поцелуй был больше, чем просто поцелуем. Словно он не видел меня несколько недель, хотя прошло только каких-то три часа.

– Ты так хорошо пахнешь, – сказал он, прижимаясь лицом к моим мокрым волосам. Обхватив мои бедра, он приподнял меня и закинул мои ноги себе за спину. Подошел к дивану и опустился на него.

– Но это же не кровать, – поддразнила я.

Он прикусил мне нижнюю губу.

– Ничего, я больше не такой разборчивый, как старался быть сегодня днем. Теперь я стану заниматься с тобой сексом где угодно.

– Если так, то, может, лучше перебраться на надувной матрас? А то этот диван какой-то сомнительный.

Он тут же послушался. Поднял меня и перенес на матрас, но, когда он целовал меня, Иви вдруг замяукала. Забралась на матрас и начала лизать Леджеру руку. Он перестал целовать меня и посмотрел на котенка.

– Как-то неловко.

– Я отнесу ее в ванную. – Я отнесла котенка в ванную и закрыла там, поставив ей еду и питье. На сей раз я оказалась поверх Леджера. Я оседлала его, а он водил руками по моим бедрам вверх-вниз, пожирая меня взглядом.

– Тебе все еще нравится все это? – спросил он.

– Ты о чем? О нас?

Он кивнул.

– Мне никогда все это не нравилось. Это ужасно.

Он схватил меня за майку спереди и притянул к себе так, что наши губы соприкоснулись. И обхватил меня сзади другой рукой.

– Я серьезно.

Я улыбнулась: ну как можно ожидать каких-то серьезных разговоров, прижимаясь друг к другу?

– Ты что, собираешься вести со мной серьезные разговоры, когда я сижу на тебе верхом?

Он перевернулся и теперь возвышался надо мной.

– Я принес презервативы. Я хочу снять с тебя всю одежду. Я хочу снова заниматься сексом с тобой, но еще мне кажется, что я все-таки должен поговорить с Ландри, пока все это не зашло слишком далеко.

– Это просто секс.

Он вздохнул и сказал:

– Кенна. – Он произнес мое имя так, словно воспитывал меня, но тут же снова прижался к моим губам, и его рот был мягким, и нежным, и поцелуй не походил на все наши предыдущие поцелуи.

Я понимала, что он хочет сказать, но, думаю, уже так устала от всех наших одних и тех же обсуждений, что не хотела больше думать об этом хотя бы какое-то время. Всякий раз, когда мы вместе, я только и думаю, что обо всей этой ситуации. Это очень напрягает и, если честно, пугает.

Я провела рукой по его щеке, снимая с нее пушинку от дивана.

– Ты правда хочешь знать, что я чувствую?

– Ну да. Я потому и спрашиваю.

– Мы оба только и ходим взад-вперед. Ты беспокоишься, и я беспокоюсь, и тогда ты тоже беспокоишься, но беспокойством всего этого не решить. Я чувствую, что все это хорошо не кончится. А может, и кончится. В любом случае, нам хорошо вместе, так что, пока это не кончится – хорошо, или ужасно, я не хочу тратить наше время на то, чтобы ходить по кругу, обсуждая будущее, которое мы не в силах предсказать. Так что просто раздевайся и давай любить друг друга.

Леджер покачал головой, но улыбнулся.

– Ты как будто прочла мои мысли.

Может, и так, но то, что я сказала, было совсем не тем, что я чувствовала.

Потому что я чувствовала ужас. Конечно, я знала, что ничего из того, что он может сказать, не изменит мнения Ландри обо мне. Они ведь правы. Принятое ими решение правильное, потому что именно оно приносит им наиболее возможный покой.

И я буду уважать их решение.

После сегодняшней ночи.

Но теперь я побуду эгоисткой и останусь с тем единственным в мире человеком, который видит меня такой, какой я бы хотела, чтобы меня видели все. И если это значит, что я должна соврать ему, притворяясь, что у этой истории вероятен хороший финал, значит, именно так я и поступлю.

Я стянула с него рубашку, за ней последовала моя, за ними – наши джинсы, и через несколько секунд мы оба были голыми, и он надевал презерватив. Не знаю почему, но мы делали все в страшной спешке. Целовались, касались друг друга, хватали губами воздух, словно наше время заканчивалось.

Он целовал меня ниже и ниже, пока его голова не оказалась у меня между ног. Он поцеловал мои бедра, а потом медленно разделил их языком. Ощущение было таким мощным, что я уперлась пятками в матрас и поползла вверх, и он схватил меня за бедра и вернул мое тело снова к себе. Я искала, во что бы вцепиться, но рядом не было даже одеяла, так что я опустила руки ему в волосы и держала их там, двигаясь в одном ритме с его головой.

Очень скоро я кончила, и пока по мне катилась волна ощущений и я вся напряглась, Леджер только усилил движения языком. Я тряслась и стонала, пока уже больше не могла выносить наслаждения. Мне нужно было ощутить его внутри себя. Я потянула его за волосы, и он лег на меня, и в этот раз оказался во мне одним быстрым движением.

Он бился во мне, сильно, снова и снова, и, когда все закончилось, мы каким-то образом оказались на полу рядом с надувным матрасом, покрытые потом и задыхающиеся.

Мы пошли вместе в душ и стояли там. Я прижималась спиной к его груди. Он обнимал меня, а вода текла и текла по нашим телам.

При мысли о том, что мне придется проститься с ним, мне хотелось сжаться в комок и заплакать, и я попыталась убедить себя, что заблуждаюсь насчет Ландри. Я пыталась обмануть себя, говоря, что, может быть, у нас еще все как-то наладится. Может, еще не завтра, не через месяц, но, может быть, Леджер все же прав. Может, в один прекрасный день они все-таки передумают.

Может быть, то, что он скажет им, заронит в них семя, и это семя прорастет и будет расти, пока они не найдут в себе какого-то сочувствия ко мне.

Что бы ни случилось, я всегда буду благодарна ему за то прощение, что получила от него, и не важно, получу ли я его от кого-то еще.

Я повернулась к нему лицом. Подняла руку и провела по его щеке.

– Я влюбилась бы в тебя, даже если бы ты не любил Диэм.

Его лицо дрогнуло, и он поцеловал мою ладонь.

– Я влюбился в тебя за то, сколько ты всего делаешь.

Черт возьми, Леджер.

И я поцеловала его за это.

37

Леджер

Забавно, как бывает в жизни. Сейчас я должен был бы проснуться на океанском курорте возле своей молодой жены, проводя с ней наш медовый месяц.

Но вместо этого я проснулся на надувном матрасе в пустой неуютной квартире рядом с женщиной, которую много лет ненавидел. Если бы кто-то год назад показал мне этот момент в хрустальном шаре, я бы не понял, что же такого могло случиться, какие ужасные решения я принял, чтобы цепь событий привела бы меня к такому.

Но сейчас, находясь в этом моменте, я понимаю, что я тут потому, что наконец обрел ясность понимания. Я никогда еще не был так уверен в выборе, который делаю в жизни, как сейчас.

Я не хотел пока будить Кенну. Она так мирно спала, а мне надо было выработать план на сегодня. Я хотел начать борьбу не откладывая.

Да, я боялся того, к чему все это может привести, и огромная часть меня хотела подождать хотя бы пару недель, прожить их с Кенной в тайном счастье, надеясь, что все как-нибудь образуется само в ее пользу.

Но чем дольше мы будем ждать, тем более скользким станет наш путь. И последнее, чего бы я хотел, это чтобы Патрик и Грейс узнали, что я им врал, до того, как я изложил бы им ход своих рассуждений.

Кенна шевельнула рукой, прикрывая глаза, и перевернулась на бок. Уткнувшись в меня, она простонала:

– Тут такой яркий свет. – Ее голос звучал сексуально хрипловато.

Я провел рукой по ее талии, по бедру, сжал его и закинул на себя ее ногу. Поцеловал ее в щеку.

– Ты выспалась?

Она рассмеялась мне в плечо.

– Выспалась? У нас был секс трижды, а потом мы вдвоем заснули на одноместном надувном матрасе. Хорошо, если мне удалось поспать хотя бы час.

– Сейчас больше девяти. Ты проспала больше часа.

Кенна села.

– Что? Я думала, солнце только взошло. – Она отшвырнула одеяло. – В девять мне нужно быть на работе.

– Черт. Я тебя подвезу. – Я схватился за одежду. Я нашел рубашку, но на ней свернулся калачиком котенок. Я взял Иви, переложил на диван и начал натягивать джинсы. Голая Кенна чистила зубы в ванной, не закрыв дверь, и я замер, не закончив одеваться, потому что у нее была просто идеальная задница.

Она заметила в зеркало, что я пялюсь на нее, и рассмеялась, а потом закрыла дверь в ванную ударом ноги.

– Одевайся!

Я оделся и присоединился к ней в ванной, потому что мне тоже была нужна хотя бы зубная паста. Она подвинулась у раковины, и я хотел было выдавить немного пасты на палец, но она открыла шкафчик и вынула новую зубную щетку в упаковке.

– Я купила двойную упаковку. – Она вручила мне щетку и вышла из ванной.

Потом мы столкнулись у двери.

– Когда ты кончаешь работу? – спросил я. От нее пахло мятной свежестью.

– В пять. – Мы поцеловались. – Если меня не уволят. – Мы снова поцеловались. – Леджер, мне надо ехать, – пробормотала она в мой рот. Но мы снова поцеловались.

В магазин мы добрались без четверти десять. Она опаздывала на сорок пять минут, но, когда мы закончили прощаться, опоздание составило уже пятьдесят минут.

– Я приеду в пять, – сказал я ей вслед.

Она улыбнулась.

– Ты не обязан меня возить только потому, что я подала заявление об уходе.

– Я начал возить тебя еще до того.

Она закрыла дверцу, но подошла к моей стороне машины. Я опустил стекло, она просунулась ко мне и поцеловала меня в последний раз. Потом на секунду замерла, как будто хотела что-то сказать, но раздумала. Просто молча посмотрела на меня несколько секунд, словно что-то вертелось у нее на языке, а потом повернулась и побежала в магазин.

Я был в паре километров от дома, когда понял, что всю дорогу еду с идиотской улыбкой во все лицо. Я убрал ее, но эта улыбка продолжала появляться всякий раз, как я думал о Кенне. А все мои мысли этим утром были только о ней.

Трейлер родителей занимал всю нашу парковку, так что я встал прямо перед домом.

Грейс и Патрик уже вернулись. Они поливали во дворе цветы, а Диэм сидела неподалеку с коробкой мела в руках.

Усилием воли я стер улыбку с лица. Не то чтобы она могла выдать все, что со мной случилось за последние двадцать четыре часа, но Патрик знал меня достаточно хорошо, чтобы догадаться, что я веду себя так из-за девушки. И тогда он стал бы задавать вопросы. И мне пришлось бы врать ему еще больше, чем я и так уже врал.

Когда я закрывал дверь машины, Диэм повернулась ко мне.

– Леджер! – Прежде чем побежать ко мне через улицу, она поглядела по сторонам. Я подхватил ее на руки и крепко обнял.

– Тебе было весело у бабушки НоНо?

– Да, и мы нашли черепаху, и мне позволили взять ее домой. Она в моей комнате, в такой стеклянной штуке.

– Покажи, – я опустил ее на землю, она схватила меня за руку, но прежде, чем мы подошли к дому, я встретился взглядом с Патриком.

И мое сердце упало.

Его лицо выглядело напряженным. Он не поздоровался со мной. Он был таким сердитым, каким я его никогда не видел.

Он взглянул на Диэм и сказал:

– Ты покажешь ему черепаху потом. Нам с Леджером надо поговорить.

Диэм не заметила его напряжения и побежала в дом, а я застыл на краю газона, который Патрик продолжал поливать, не глядя на траву. Даже когда дверь дома закрылась, он ничего не сказал. Просто продолжал поливать, словно ожидая, что я сам признаюсь в своем промахе.

Я беспокоился по многим причинам. Его поведение ясно давало понять, что что-то неладно, но если я начну первым, то смогу выдать себя. Неладно могло быть все, что угодно. Может, его мать заболела или они получили какие-то плохие новости, о которых не хотели говорить при Диэм.

Его поведение могло быть никак не связано с Кенной, так что я ждал, чтобы он все же высказал то, что, казалось, ему было так нелегко произнести.

Он выключил воду и бросил шланг. Направился в мою сторону, и каждый его шаг отдавался эхом в моем сердце. Он остановился примерно в метре от меня, но мое сердце продолжало стучать. Мне не нравилось это длящееся молчание. Я видел, что он готов напасть на меня, а Патрик не из агрессивных людей. Сам факт, что он не собирается ходить вокруг да около и не начинает фразу со своего обычного Что ж, уже вызывал во мне беспокойство.

Его что-то беспокоило, и явно что-то серьезное. Я попытался разрядить напряжение, небрежно спросив:

– Вы давно вернулись?

– Утром, – сказал он. – Где ты был? – Он спросил это так, словно был моим отцом и злился на меня из-за того, что я удрал куда-то посреди ночи.

Я даже не знал, что ответить. Я пытался подыскать какую-то подходящую ложь, но ни одна как-то не подходила. Я не мог сказать, что машина была в гараже, потому что в проезде стоял трейлер родителей. Не мог сказать, что был дома, потому что машины нигде не было.

Патрик покачал головой. Его явно переполняли возмущение и разочарование.

– Леджер, он был твоим лучшим другом.

Я попытался сдержать резкий вдох. Засунул руки в карманы и опустил глаза. Почему он это говорит? Я не знал, что сказать. Не знал, о чем он знает. Не знал, как он узнал это.

– Мы видели утром твой грузовик возле ее дома, – сказал он тихо, не глядя на меня. Как будто не мог видеть стоящего перед ним человека. – Я был уверен, что это просто совпадение. Что у кого-то, кто тут живет, есть такой же грузовик, но, когда мы подъехали к нему поближе, чтобы взглянуть, я увидел в нем кресло Диэм.

– Патрик…

– Ты спишь с ней, да? – Его голос звучал ровно и монотонно, и это очень пугало.

Я обхватил себя руками и вцепился в плечи. В груди стало так тесно, что, мне казалось, легкие не могут впустить в себя воздух.

– Думаю, нам всем троим стоит сесть и поговорить обо всем этом.

– Ты спишь с ней? – повторил он, на сей раз громче.

Я провел рукой по лицу, расстроенный тем, как все это повернулось. Я нуждался всего в нескольких часах, чтобы приготовиться поговорить с ними об этом. И это вышло бы гораздо лучше.

– Мы все были не правы насчет нее. – Я произнес это очень неубедительно, потому что знал – любые мои слова он не воспримет. Теперь, когда он так зол.

Он испустил неискренний смешок, но потом его лицо исказилось от боли, брови сошлись вместе.

– Да? Вот как? Мы были не правы? – Он сделал шаг в мою сторону и наконец взглянул мне в глаза. Его глаза переполняла обида. – Разве она не бросила моего сына умирать? Разве твой лучший друг не провел свои последние часы на земле один, на пустой дороге, с трудом дыша, и все из-за нее? – У него по щеке покатилась слеза, и он сердито смахнул ее. Он был так зол, что ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не заорать на меня.

– Патрик, это был несчастный случай, – почти прошептал я. – Она любила Скотти. Она запаниковала и совершила ошибку, но она заплатила за нее. Когда мы перестанем обвинять ее?

Он предпочел ответить мне кулаком. И ударил меня прямо в челюсть.

Я ничего не сделал в ответ, потому что чувствовал себя таким виноватым из-за того, что они узнали обо всем вот так, что дал бы ему ударить меня миллион раз и не стал бы защищаться.

– Эй! – мой отец бежал к нам из нашего дома. Патрик снова ударил меня, и тут из их дома выбежала Грейс. Мой отец встал между нами до того, как Патрик ударил меня в третий раз.

– Какого черта, Пат? – закричал он.

Патрик не смотрел на него. Он смотрел на меня без капли сожаления. Я шагнул к нему, чтобы сказать что-то, потому что не хотел, чтобы этот разговор теперь, когда все прояснилось, закончился вот так, но на улицу выбежала Диэм. Патрик не заметил ее, пока она не кинулась ко мне.

– Господи! – закричал мой отец, отталкивая его. – Прекрати!

Диэм, увидев, что происходит, заплакала. Грейс кинулась к ней и попыталась забрать ее в дом, но Диэм хотела ко мне. Она вцепилась в меня, и я не знал, что делать.

– Я хочу к Леджеру, – плакала Диэм.

Грейс обернулась и посмотрела на меня. Я видел по ее обиженному измученному лицу, что она переживает все это еще тяжелее, чем Патрик.

– Грейс, пожалуйста. Выслушайте меня.

Она отвернулась от меня и вместе с девочкой скрылась в доме. Я даже через закрытую дверь слышал плач Диэм, и мне казалось, что меня просто разрывает на части.

– Не смей навязывать нам свой выбор, – сказал Патрик. – Ты можешь выбрать эту женщину, а можешь выбрать Диэм, но не смей пытаться навязать нам вину за то решение, которое помогло нам выжить пять лет назад. Ты сам устроил себе все это, Леджер. – Патрик развернулся и тоже ушел в дом.

Мой отец выпустил мою руку и встал передо мной. Наверняка он хотел как-то успокоить меня, но я не дал ему этой возможности. Я сел в машину и уехал.

Я поехал в бар, но вместо того чтобы войти туда, постучал в заднюю дверь к Роману. Я стучал и стучал, пока он не открыл мне. Он казался сонным, но, увидев мою разбитую губу, сказал: «Вот черт», отступил в сторону, впустил меня и поднялся по лестнице вслед за мной.

Я зашел в кухню, взял бумажные полотенца и вытер кровь с губы.

– Что случилось?

– Я провел ночь у Кенны. А Ландри об этом узнали.

– Это сделал Патрик?

Я кивнул.

Роман прищурился.

– Но ты же не дал ему сдачи, да? Ему лет шестьдесят.

– Конечно, нет, но не из-за возраста. Он чуть ли не сильнее меня. Я не дал ему сдачи, потому что это заслужил. – Я отнял ото рта пропитавшееся кровью полотенце. Я прошел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Глаз выглядел не так уж страшно. Наверное, будет синяк-другой, а вот губа была разбита изнутри. Наверное, он ударил меня так, что я прокусил ее. – Черт. – У меня изо рта лилась кровь. – Наверное, придется зашивать.

Роман осмотрел мой рот и кивнул.

– Да, мужик. – Он взял чистую тряпку, намочил ее, дал мне и сказал: – Поехали, отвезу тебя в приемный покой.

38

Кенна

Слегка пританцовывая, я вышла из магазина и сразу же заметила на стоянке грузовик Леджера.

Он тоже увидел, что я вышла, и поехал по стоянке, чтобы забрать меня. Я вскочила в машину и потянулась поцеловать его через сиденье. Он не повернулся ко мне, и мои губы скользнули по его щеке.

Я бы села посередине, но его консоль была опущена, и в подстаканнике стоял стакан с чем-то, так что я села на пассажирское место и пристегнулась.

Он надел темные очки и так и не повернулся ко мне. Я забеспокоилась, но он взял меня за руку, и я расслабилась. Я уже начала думать, что, может, он успел за день пожалеть о прошлой ночи, но по тому, как он сжал мне ладонь, я поняла, что он рад меня видеть. Паранойя – это очень утомительно.

– А знаешь что?

– Что?

– Меня повысили. Я теперь кассир. Это на два доллара в час больше.

– Здорово. – Но он все еще не смотрел на меня. Он отпустил мою ладонь и оперся локтем на дверь, положив голову на левую руку, держа руль правой. Я присмотрелась к нему, не понимая, почему он какой-то другой. Какой-то притихший.

У меня начало пересыхать во рту, и я спросила:

– Можно отпить из твоего стакана?

Леджер вынул стакан из подстаканника и протянул мне.

– Это сладкий чай.

Я взяла стакан, посмотрела на него, а потом вернула в подстаканник.

– Что случилось?

Он покачал головой.

– Ничего.

– Ты говорил с ними? Что-то случилось?

– Да ничего, – сказал он голосом, полным лжи. Думаю, он и сам понял, как неубедительно говорит, и, помолчав, добавил. – Давай сперва приедем к тебе.

Я сжалась на сиденье, услышав это. По мне волной прокатилась тревога. Я не стала дальше расспрашивать его, потому что и так боялась узнать, отчего он так напряжен. Всю дорогу до дома я смотрела в окно с тяжелым внутренним чувством, что Леджер Уард подвозит меня домой в последний раз.

Он припарковался и выключил мотор. Я отстегнула ремень, вышла из машины, но, закрыв дверь, поняла, что Леджер все еще в кабине. Он барабанил пальцами по рулю и казалось, задумался. Через несколько секунд он наконец открыл дверь и вышел.

Я подошла к нему, чтобы вглядеться в него получше, но, когда мы оказались лицом к лицу, я застыла.

– Господи! – Я увидела распухшую губу, кинулась к нему, и тут он поднял очки на лоб. И я увидела синяк под глазом. Мне было очень страшно спрашивать, что случилось, и мой голос прозвучал тихо-тихо.

– Что случилось?

Он подошел ко мне, обнял за плечи, прижал к себе и положил подбородок мне на макушку. Мы постояли так немного, и он легонько поцеловал меня в висок.

– Пошли зайдем в дом. – Продолжая обнимать, он повел меня к лестнице.

Когда мы зашли в квартиру, я едва успела закрыть дверь и спросила его снова:

– Леджер, что случилось?

Он прислонился к столу и взял меня за руку. Притянул к себе, пригладил мне волосы.

– Утром они видели мою машину.

Если у меня еще оставалась капля надежды, она тут же испарилась.

– Это он тебя ударил?

Леджер кивнул, и мне пришлось отступить от него, потому что меня затошнило. Мне захотелось плакать. Как же сильно Патрик разозлился, если сумел кого-то ударить? То, что рассказывали о нем Леджер и Скотти, всегда говорило, что он не из тех, кто легко теряет самообладание. А это значит… они ненавидят меня. Так сильно, что при одной мысли обо мне рядом с Леджером всегда спокойный добрый человек настолько вышел из себя, что ударил его.

Я была права. Они заставили его выбирать.

Паника распространилась из центра груди по всему телу. Я глотнула воды и взяла на руки Иви, которая мяукала у меня под ногами. Я стала гладить ее, пытаясь успокоиться. Она единственная останется со мной, потому что вся эта история кончалась именно так, как я и предвидела. Никаких внезапных поворотов сюжета.

Я приехала сюда с единственной целью – попытаться установить отношения с Ландри и с моей дочерью. Но они очень ясно дали мне понять, что не хотят этого. Возможно, они просто не могли этого вынести.

Я опустила Иви на пол и скрестила руки на груди. Я даже не могла посмотреть на Леджера, задавая ему свой вопрос.

– Они просили тебя больше не видеться со мной?

Он выдохнул, и этот выдох сказал мне все, что я хотела знать. Я пыталась сдерживаться, но мне хотелось, чтобы он ушел. Или это мне надо уйти.

Из этой квартиры, этого города, этого штата. Мне надо оказаться как можно дальше от моей дочки, потому что, чем ближе к ней я нахожусь, не имея возможности ее видеть, тем сильнее искушение просто зайти к ним в дом и забрать ее. Я в таком отчаянии, что, если останусь тут еще на какое-то время, то могу натворить каких-нибудь глупостей.

– Мне нужны деньги.

Леджер взглянул на меня, как будто не понял моей просьбы или вообще того, зачем мне могут понадобиться деньги.

– Леджер, мне надо уехать. Я потом верну их тебе, но мне надо уехать, а у меня нет денег, чтобы устроиться на новом месте. Я не могу оставаться здесь.

– Постой, – сказал он, делая шаг ко мне. – Ты уезжаешь? Ты что, сдаешься?

Его вопрос разозлил меня.

– Я считаю, что старалась изо всех сил. Они оформили мне запрет приближаться – я бы не назвала это «сдаваться».

– А как же мы? Ты что, вот так просто уедешь?

– Не придуривайся. Мне тяжелее, чем тебе. У тебя, по крайней мере, останется Диэм.

Он схватил меня за плечи, но я отвернулась, и он провел руками мне по бокам. Потом приподнял мое лицо и заставил меня взглянуть на него.

– Кенна, не надо. Пожалуйста. Подожди еще несколько недель. Давай посмотрим, что будет.

– Мы знаем, что будет. Мы будем встречаться тайком и влюбимся друг в друга, но они не передумают, и мне все равно придется уезжать, но через несколько недель это будет в разы больнее. Лучше я уеду прямо сейчас.

Я подошла к шкафу и вытащила чемодан. Раскрыла его, кинула на надувной матрас и начала швырять в него свое барахло. Я могу уехать на автобусе в соседний город, остановиться там в отеле и потом подумать, как быть дальше.

– Мне нужны деньги, – повторила я. – Леджер, я верну тебе все до цента. Честное слово.

Леджер подскочил ко мне и захлопнул крышку чемодана.

– Перестань. – Он развернул меня к себе лицом, крепко обхватил руками и прижал к себе. – Не надо. Пожалуйста.

Слишком поздно. Это уже очень больно.

Я стиснула в кулаках складки его майки. И заплакала. Я не могла представить, что его больше не будет рядом, я не увижу его улыбку, не буду ощущать его поддержку. Я уже скучала по нему, хотя все еще была здесь, в его объятиях. Но точно в той же мере, как и от мысли о расставании с ним, я плакала о своей дочке. Я всегда о ней плакала.

– Леджер. – Тихо произнесла я его имя, оторвала голову от его груди и посмотрела на него. – Единственное, что ты сейчас можешь сделать, это пойти туда и попросить у них прощения. Ты нужен Диэм. Как бы это ни было больно, если они не могут забыть то, что я им сделала, твоя задача попытаться починить то, что в них разбито. Твоя задача – поддерживать их, а со мной в твоей жизни ты не сможешь этого делать.

Леджер стиснул зубы. Казалось, он старается не заплакать. Но при этом он, похоже, понял, что я права. Он отошел от меня и достал бумажник.

– Дать тебе мою кредитку? – спросил он, вынимая ее. Еще он достал несколько двадцаток. По тому, как сердито он вытаскивал все из бумажника, было видно, как он ужасно расстроен и зол и чувствует себя побежденным. Он бросил карточку и деньги на стол, подошел ко мне, поцеловал в лоб и ушел.

И захлопнул за собой дверь.

Я села, поставила локти на стол, опустила голову на руки и заплакала еще сильнее, потому что сердилась сама на себя за то, что начала на что-то надеяться. Все это случилось больше пяти лет назад. Если бы они вообще когда-то могли простить меня, они бы уже это сделали. Просто они не из тех, кто прощает.

Есть люди, которые находят в прощении утешение, а есть те, кому прощение видится предательством. Простить меня для них аналогично предательству собственного сына. Мне остается только надеяться, что когда-нибудь они могут передумать, но до тех пор моя жизнь выглядит вот так. И вот куда она меня привела.

И отсюда я начну все сначала. Снова. И мне придется делать все это без Леджера, без его веры в меня, без его поддержки. Я продолжала всхлипывать, но все же услышала, как входная дверь снова открылась.

Я подняла голову как раз в тот момент, когда он захлопнул дверь и кинулся ко мне через всю комнату. Он подхватил меня и усадил на стол, так что наши глаза оказались на одном уровне, и стал целовать меня с таким отчаянием, как будто это наш самый последний поцелуй.

Прервав его, он посмотрел на меня с решимостью во взгляде и сказал:

– Я буду для твоей дочери самым лучшим человеком, каким только смогу. Клянусь. Я сделаю ее жизнь самой лучшей, а когда она спросит о своей матери, я расскажу ей, какой ты прекрасный человек. Я уверен, она вырастет, зная, как сильно ты ее любишь.

Я была вся в кусках, потому что понимала, как сильно мне будет его не хватать.

Он прижался ко мне своими разбитыми губами, и я поцеловала его очень нежно, чтобы не причинить ему боль. Мы прижались лбами друг к другу. Он, казалось, с трудом сохранял спокойствие.

– Прости, что не смог сделать для тебя большего. – Он оторвался от меня и пошел к двери, и мне было так больно смотреть ему вслед, что я опустила глаза.

Там, на полу, что-то лежало. Это походило на визитную карточку, и я соскочила со стола и подняла ее. Это была накопительная карточка Леджера на мороженое. Наверное, она выпала из его бумажника.

– Леджер, постой, – я догнала его у двери и отдала ему карточку. – Она тебе понадобится, – сказала я, хлюпая носом. – Ты уже почти заработал бесплатный рожок.

Он рассмеялся, несмотря на боль, и взял у меня карточку. Потом снова прижался лбом к моему лбу.

– Я так сердит на них, Кенна. Это неправильно.

Неправильно. Но не нам решать. Я поцеловала его в последний раз, а потом сжала его руку и умоляюще посмотрела на него. – Только не надо ненавидеть их. Ладно? Они дали моей девочке хорошую жизнь. Пожалуйста, не надо их ненавидеть.

Он с видимым трудом кивнул, но все же кивнул. Когда он выпустил мою руку, я не хотела видеть, как он уходит, поэтому ушла в ванную и закрыла дверь.

Через несколько секунд я услыхала, как входная дверь хлопнула.

Я опустилась на пол и разрыдалась.

39

Леджер

Вернувшись домой, я даже не стал заходить в свой дом. Я сразу подошел к двери Грейс и Патрика и постучал.

Передо мной никогда не стояло выбора. Диэм всегда была самым важным человеком в моей жизни, не важно, что, когда и как происходит. Но это не значит, что прямо сейчас меня не разрывало на чертовы клочья.

Дверь открыл Патрик, но Грейс почти сразу присоединилась к нему. Думаю, она боялась новой драки. Они оба, казалось, слегка удивились виду моих ран, но Патрик не стал извиняться. Да я и не ждал.

Я поглядел им обоим в глаза.

– Диэм хотела показать мне свою черепаху.

Фраза звучала так просто, но значила очень много. Ее следовало понимать как «Я выбрал Диэм. Давайте вернемся к тому, что было раньше».

Патрик пару секунд смотрел мне в глаза, но Грейс отступила в сторону со словами:

– Она у себя в спальне.

Это было прощение и принятие, но на самом деле я хотел от них не прощения. Но принял его.

Когда я заглянул в дверь, Диэм сидела на полу. Черепаха ползла в полуметре от нее, и она пыталась подманить ее поближе зеленым куском Лего.

– Так это твоя черепаха?

Диэм поднялась и просияла.

– Ага. – Она подняла черепаху, и мы сели к ней на кровать. Я откинулся на подголовник. Диэм забралась на середину кровати и сунула мне черепаху, а потом примостилась у меня под боком. Я посадил черепаху себе на ногу, и она поползла в сторону колена.

– Почему НоНо тебя ударил? – спросила Диэм, глядя на мою разбитую губу.

– Взрослые иногда ошибаются, Ди. Я сказал что-то, что обидело его, и он расстроился. Он не виноват. Это моя вина.

– А ты на него сердишься?

– Нет.

– А НоНо еще сердится?

Скорее всего.

– Нет. – Я решил сменить тему. – А как зовут твою черепаху?

Диэм схватила черепаху и посадила к себе на колени.

– Леджер.

Я рассмеялся.

– Ты назвала черепаху в мою честь?

– Да. Потому что я тебя люблю. – Она сказала это таким милым голосом, что у меня сжалось сердце. Как бы я хотел, чтобы Кенна услышала от Диэм эти слова.

Я поцеловал ее в макушку.

– Я тебя тоже, Ди.

Я посадил черепаху в аквариум, снова сел на кровать и побыл с ней, пока она не заснула. И потом я посидел там еще немного, чтобы убедиться, что она спит крепко.

Я знал, что Грейс с Патриком любят ее, и знал, что они любят меня, так что разлучить нас – это последнее, на что они пошли бы. Они могут сердиться, но они знают, как Диэм любит меня, так что, если даже мы трое на сможем разобраться с этим дерьмом, я знаю, что все равно останусь большой частью жизни Диэм. А пока я часть ее жизни, я продолжу биться за то, что считаю лучшим для нее.

Я давно должен был это сделать.

А для Диэм лучше иметь в своей жизни мать.

И потому я сделал то, что сделал, перед тем, как уйти из квартиры Кенны.

Как только она закрыла дверь в ванную, я хлопнул входной дверью, делая вид, что ухожу. Но вместо этого я взял ее телефон. Угадать пароль было несложно – день рождения Диэм. Я открыл текстовые файлы и нашел тот, куда она записывала все письма, которые писала Скотти, и переправил весь файл на свой почтовый адрес, а потом тихонько ушел.

В спальне Диэм я подсоединился со своего телефона к принтеру Грейс и Патрика. Открыл почту, нашел письмо, которое Кенна читала мне, и пролистал остальные письма, которые она писала Скотти. Я все равно нарушил тайну ее переписки, взяв ее телефон и переслав себе эти письма. Но я не собирался читать все остальные, пока она когда-нибудь не разрешит мне.

Сегодня мне было нужно только одно письмо.

Я нажал на кнопку печати, закрыл глаза и слушал, как в кабинете Патрика в комнате напротив оживает и шуршит принтер.

Я дождался конца печати, встал с кровати Диэм, убедился, что она не проснулась, вышел из комнаты и зашел в кабинет Патрика. Вынул письмо из принтера и проверил, что все распечаталось.

– Ну, Скотти, пожелай мне удачи, – прошептал я.

Когда я вышел из коридора, они оба сидели на кухне. Грейс смотрела в свой телефон, а Патрик разбирал посудомойку. Они одновременно взглянули на меня.

– Я должен кое-что вам сказать, и я не хочу кричать, но если придется, то я буду, так что, думаю, нам лучше выйти на улицу, потому что не хотелось бы разбудить Диэм.

Патрик закрыл посудомойку.

– Мы не хотим слышать то, что ты скажешь, Леджер. – Он указал мне на дверь. – Уходи.

Я очень сочувствовал им, но, боюсь, уже достиг своего предела. Я ощутил, как меня захлестывает горячая волна, и попытался успокоиться, но это было нелегко, потому что я столько всего им отдал. И тут я вспомнил слова Кенны, прозвучавшие перед нашим прощанием. Пожалуйста, не надо их ненавидеть.

– Я отдал этой девочке свою жизнь, – сказал я. – И вы должны мне хотя бы это. Я не уйду отсюда, пока мы об этом не поговорим. – Я вышел из двери и стал ждать их во дворе. Прошла минута. Может, две. Я сел на террасе. Они либо вызовут полицию, либо выйдут ко мне, либо пойдут спать, не обращая на меня внимания. Но я буду ждать тут, пока что-нибудь из этого не произойдет.

Через несколько минут я услышал, как за моей спиной открылась дверь. Я встал и обернулся. Патрик вышел из дому ровно настолько, чтобы дать Грейс встать в дверном проеме. Они не казались готовыми выслушать меня, но я все равно скажу то, что должен. Для этого разговора нет подходящего момента. Нет подходящего момента, чтобы защищать девушку, разрушившую их жизнь.

Мне казалось, слова, которые я сейчас скажу, станут самыми важными моими словами. Жаль, что я не мог подготовиться лучше. Кенна заслуживает большего, чем я и моя речь в качестве последнего мостика надежды между ней и Диэм.

Я сделал глубокий вдох.

– Каждое решение, принятое мной – ради Диэм. Я разорвал помолвку с женщиной, которую любил, потому что не был уверен, что она будет хороша для этой девочки. Вы должны понимать, что я никогда не предпочту свое счастье счастью Диэм. Я знаю, что вы это знаете, и знаю, что вы пытаетесь защититься от той боли, что причинил вам поступок Кенны. Но вы берете наихудший момент в ее жизни и по нему судите о том, какая она. Это несправедливо. Несправедливо по отношению к Кенне. Несправедливо по отношению к Диэм. Я даже начинаю думать, что это несправедливо и к Скотти.

Я протянул им пачку листков.

– Она пишет ему письма. Пишет Скотти. Она делает это все пять лет. Это только одно из них, которое я прочел, но мне хватило, чтобы изменить свое мнение о ней. – Я сделал паузу, после чего поправился. – На самом деле, не так. Я простил Кенну еще до того, как узнал содержание этого письма. Но, когда она прочла мне его, я понял, что ей было так же больно, как и всем нам. И мы просто медленно убивали ее, продолжая причинять ей боль. – Я прижал руку ко лбу и произнес с большим чувством, чем собирался. – Мы не пускаем мать к ее ребенку. Это плохо. Скотти бы очень на нас сердился.

Когда я закончил говорить, было тихо. Слишком тихо. Как будто бы они перестали дышать. Я передал Грейс письмо.

– Читать это будет очень трудно. Но я прошу вас прочесть это не потому, что люблю Кенну. Я прошу вас прочесть его потому, что ее любил ваш сын.

Грейс заплакала. Патрик все еще не смотрел на меня, но обнял жену и прижал е себе.

– Я отдал вам последние пять лет своей жизни. Все, что я прошу взамен – двадцать минут. Может быть, вам понадобится даже меньше, чтобы прочесть это письмо. Когда вы прочтете и обдумаете его, мы поговорим. И я буду уважать любое решение, которое вы примете. Клянусь. Но пожалуйста, пожалуйста, дайте мне эти двадцать минут. Вы должны предоставить Диэм возможность иметь в ее жизни еще одного человека, который будет любить ее так же, как любил бы ее Скотти.

Я не дал им возможности возразить или вернуть мне письмо. Я тут же повернулся, пошел к своему дому и исчез в нем. Я даже не стал смотреть в окно, ушли ли они домой или читают письмо на улице.

Меня трясло от волнения.

Я поискал родителей и нашел их на заднем дворе. Отец разложил на траве барахло из трейлера и мыл его из шланга. Мать сидела на диване на террасе и читала.

Я сел рядом с ней. Она подняла глаза от книги и улыбнулась, но, увидев мое лицо, закрыла книгу.

Я уронил лицо на руки и заплакал. Я не мог сдержаться. Мне казалось, будто жизни всех, кого я люблю, в этот момент висят в воздухе, и это было невыносимо.

– Леджер, – сказала мать. – Ох, милый. – И обняла меня.

40

Кенна

Я очень долго плакала ночью и, естественно, проснулась с мигренью.

Я думала, Леджер позвонит или напишет, но он ничего не сделал. Не то чтобы я хотела этого. Окончательный разрыв лучше долгого прощания.

Я была страшно зла, что мои ошибки пять лет назад каким-то образом, спустя все эти годы, снова нанесли мне рану. Сколько еще меня будут преследовать последствия той ночи? Или я всегда стану ощущать ее следы?

Иногда я думаю, что, возможно, мы все рождаемся с одинаковыми запасами добра и зла. Что, если никто из людей не злонамереннее других, и все мы в разное время, разными способами просто испускаем свое зло в окружающий мир?

Может быть, просто одни испускают большую часть своего зла еще в младенчестве, а другие просто ужасны в подростковом возрасте. А есть такие, кто почти не испускает зло, пока не повзрослеет, и даже тогда избавляется от него понемногу. Каждый день по чуть-чуть, до самой смерти.

И тогда получается, что есть и люди вроде меня. Такие, кто испускает все свое зло сразу – в одну ужасную ночь.

Ясно, что, когда все зло вырывается наружу сразу, его проявления будут гораздо сильнее, чем если оно вытекает медленно. Разрушения, которые тогда случаются, занимают гораздо больше места на карте и в памяти других людей.

Я не хочу верить, что есть просто хорошие или плохие люди и какие-то промежуточные между первыми и вторыми люди. Я не хочу верить, что я хуже всех остальных, как будто внутри меня находится ведро со злом, которое само наполняется всякий раз, когда пустеет. Я не хочу верить, что способна повторить то, что совершила в прошлом, но, даже спустя столько лет, из-за меня продолжают страдать другие люди.

Несмотря на то опустошение, в котором я проснулась, я все равно не плохой человек. Я – не плохой человек.

Мне понадобилось пять лет еженедельных занятий с терапевтом, чтобы понять это. И я только недавно научилась произносить это вслух. «Я – не плохой человек».

Я все утро слушала плейлист, который собрал для меня Леджер. И действительно, ни одна песня в нем не напоминала о чем-то грустном. Даже не знаю, как ему удалось найти столько подобных песен. Должно быть, это заняло у него целую вечность.

Я надела наушники Мэри Энн, включила плейлист на произвольный выбор и начала убирать в квартире. Я хотела получить обратно залог, когда пойму, куда переезжаю, и надо было не дать Рут повода удержать его. Так что я оставлю эту квартиру в десять раз чище, чем до моего вселения.

Я убирала уже минут десять, когда начала слышать какой-то стук, не относящийся к мелодии очередной песни. И я еще довольно долго не могла понять, что он доносится не из песни.

Это стук в дверь.

Я сняла наушники и услышала громкий звук. Кто-то совершенно точно колошматил в мою дверь. Мое сердце забилось быстрее, я не хотела, чтобы это был Леджер, но мне так надо было, чтобы это был он. Один поцелуй не убьет меня. Может быть.

Я подошла к двери на цыпочках и заглянула в глазок.

Это Леджер.

Я прижалась лбом к двери и попыталась принять правильное решение. Он поддался слабости, но я не должна так поступать. Если я уступлю его слабости, это станет моим крахом. Мы так и будем без конца дергаться, пока оба совсем не измучимся.

Я взяла телефон и написала ему: «Я не открою».

Я видела в глазок, как он прочел, но выражение его лица не изменилось. Он поглядел в глазок и указал на дверную ручку.

Черт. Почему он все время указывает? Я отодвинула засов и приоткрыла дверь сантиметров на пять.

– Не смей трогать меня, целовать или говорить что-то милое.

Леджер усмехнулся.

– Постараюсь.

Я осторожно приоткрыла дверь, но он даже не попытался зайти внутрь. Он встал там и спросил:

– У тебя есть минутка?

Я кивнула.

– Ага. Заходи.

Он покачал головой.

– Это не мне.

Он отвернулся куда-то и указал на мою квартиру, а потом отошел от двери.

И передо мной появилась Грейс.

Я судорожно прижала ладони ко рту. Я не ожидала увидеть ее и вообще не стояла с ней лицом к лицу с того времени, как погиб Скотти, и даже подумать не могла, что от этого у меня перехватит дыхание.

Я не знала, что это означает. Я отказывалась даже думать, ведь это может значить все что угодно, слишком много моих надежд уже умерло.

Я отступила в квартиру. Слезы застилали мне глаза. Я столько хотела ей сказать. Столько раз попросить прощения. Столько пообещать.

Грейс зашла в квартиру вслед за мной, а Леджер остался снаружи и закрыл дверь, чтобы оставить нас одних. Я схватила салфетку и вытерла глаза. Но это было бесполезно. Кажется, я не плакала так с тех пор, как родила Диэм и смотрела, как ее уносят от меня.

– Я не хотела тебя огорчить, – сказала Грейс. Ее голос был добрым. И выражение лица тоже.

Я помотала головой.

– Это не… Простите. Мне нужна минутка, и мы сможем… поговорить.

Грейс направилась к дивану.

– Можно присесть?

Я кивнула. Мы обе сели на диван. Грейс какое-то время смотрела на меня, может быть, оценивая мои слезы – настоящие они или притворные.

Потом она вынула что-то из кармана. Сперва я думала, что это носовой платок, но потом, приглядевшись, поняла, что это черный бархатный мешочек. Она протянула его мне, хотя я не поняла почему.

Я потянула за завязки, мешочек открылся, и что-то выпало оттуда мне на ладонь.

Я ахнула.

– Что? Но как? – Я держала в руках кольцо, в которое влюбилась еще тогда, давно, когда Скотти привел меня в антикварный магазин. Кольцо за четыре тысячи с розовым камушком, которое он не мог позволить себе купить. Я никогда никому не рассказывала о нем и совершенно не понимала, как же оно могло оказаться у Грейс. – Как оно у вас оказалось?

– В тот день, когда вы его увидели, Скотти позвонил мне. Он сказал, что пока не готов сделать тебе предложение, но уже знает, с каким кольцом его сделает, когда это время наступит. Он не мог его купить, но боялся, что его купит кто-нибудь другой и оно пропадет. Он одолжил у нас денег. Отдал кольцо мне и заставил пообещать, что я буду хранить его до того дня, пока он не сможет расплатиться с нами.

Трясущимися руками я надела кольцо на палец. Не могу поверить, что Скотти сделал это.

Грейс выдохнула воздух.

– Кенна, я буду говорить честно. Когда он умер, я не хотела это кольцо. И не хотела отдавать его тебе, потому что была очень зла на тебя. Но, когда мы узнали, что родится девочка, я решила сберечь его. Чтобы когда-нибудь отдать его ей. Но сейчас, когда я подумала… Это не должно быть мое решение. Я хочу, чтобы оно было у тебя. Скотти купил его тебе.

Мне было сложно воспринять все это, и я не сразу сумела хотя бы немного прийти в себя. Я покачала головой. Я боялась ей поверить. Я даже не позволяла себе до конца понимать ее слова.

– Спасибо.

Грейс протянула руку и дотронулась до меня, чтобы я посмотрела на нее.

– Я обещала Леджеру не говорить тебе, но… Он дал нам письмо, которое ты написала Скотти.

Я замотала головой, даже не дав ей договорить. Откуда у Леджера могло взяться это письмо? И какое именно письмо он им отдал?

– Вчера вечером он заставил нас прочитать его. – Ее лицо застыло. – Услышав твою версию событий, я была еще больше убита и сердита, чем до того, как прочла это. Было очень больно… узнать все подробности. Я проплакала всю ночь. Но утром, когда я проснулась, меня охватило чувство удивительного умиротворения. И сегодняшнее утро стало первым, когда я проснулась и поняла, что больше не злюсь на тебя. – Она смахнула текущие по лицу слезы. – Все эти годы я считала, что ты молчала в суде от безразличия. Я думала, что ты бросила его в машине потому, что беспокоилась только о себе, и не хотела неприятностей с законом. Может быть, я так решила потому, что всегда проще обвинить кого-то в такой ужасной и бессмысленной потере. Кенна, я понимаю, что твое горе не принесет мне покоя. Но теперь мне гораздо проще понять тебя, чем в то время, когда я думала, что ты вообще не горюешь.

Протянув руку, Грейс поправила прядь волос, выбившуюся из-под резинки моего хвостика, и осторожно заправила ее мне за ухо. Это был материнский жест, но я не до конца понимала, что происходит. Как она могла за такое короткое время перейти от ненависти к прощению? Я продолжала сохранять настороженность. Но слезы в ее глазах казались искренними.

– Мне так жаль, Кенна, – искренне сказала она. – Я виновата в том, что столько лет не подпускала тебя к твоей дочери, и этому нет прощения. Единственное, что я могу сделать – это чтобы ты не провела без нее больше ни единого дня.

Я прижала дрожащую руку к груди.

– Я… Я ее увижу?

Грейс кивнула и обняла меня. И тут я расплакалась. Она несколько минут успокаивающе гладила меня по затылку, давая время осознать, что происходит.

Это было все, о чем я только мечтала, и оно свалилось на меня вот так сразу. Это ошеломляло – и физически, и эмоционально. Раньше такое мне только снилось. Во сне Грейс приходила ко мне, прощала и разрешала увидеть Диэм, но потом я просыпалась в одиночестве и понимала, что это был только ночной кошмар. Пожалуйста, пусть в этот раз все будет наяву.

– Леджер, наверное, с ума там сходит, не зная, что у нас тут. – Она встала и пошла открыть ему дверь.

Взволнованные глаза Леджера тут же отыскали мои. Когда я улыбнулась, он заметно расслабился, как будто в моей улыбке заключалось все, что его волновало в этот момент.

Но сперва он обнял Грейс. Я слышала, как он прошептал ей на ухо: «Спасибо».

Прежде, чем выйти из квартиры, она поглядела на меня.

– Я сегодня готовлю лазанью. И хочу, чтобы вы поужинали у нас.

Я кивнула, соглашаясь. Грейс вышла, и Леджер схватил меня в объятия еще прежде, чем она успела закрыть дверь.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – снова и снова повторяла я, потому что знала – без него ничего этого не произошло бы. – Спасибо. – Я поцеловала его. – Спасибо. – Когда я наконец перестала целовать и благодарить его и взглянула ему в глаза, в них стояли слезы. Он тоже плакал. И это наполнило меня такой благодарностью, какой я никогда еще не испытывала.

Я была так благодарна. Ему. За него.

И это был тот самый момент, когда я влюбилась в Леджера Уарда.

– Меня сейчас стошнит.

– Мне остановиться?

Я помотала головой.

– Нет. Поезжай быстрее.

Леджер успокаивающе сжал мне коленку.

Как же ужасно было дожидаться, пока наконец наступит полдень и мы поедем к Грейс и Патрику. Я хотела, чтобы он отвез меня к Диэм, как только Грейс вышла из моей квартиры, но понимала, что все должно происходить так, как нужно им. И я буду настолько терпеливой, насколько надо.

Я буду уважать их порядок. Считаться с их расписанием, их выбором, их желаниями. Я буду уважать их и относиться к ним так же, как они относились к моей дочери.

Я знаю, что они хорошие люди. Скотти любил их. И они покалечены, так что я не стану осуждать их за время, которое им понадобилось для этого решения.

Я боялась сделать что-нибудь не так. Сказать что-то не то. В тот единственный раз, что я была у них в доме, я наделала кучу ошибок, а в этот раз мне требовалось сделать все по-другому, потому что на кону стояло слишком много.

Мы остановились у дома Леджера, но не стали сразу выходить из машины. Он подбадривал меня и поцеловал примерно раз десять, но от этого я стала еще больше нервной и взвинченной, чем уже была, и все эмоции начали путаться. Если я не справлюсь с ними, я взорвусь.

Когда мы переходили улицу, он крепко держал меня за руку. Мы прошли по газону, на котором играет Диэм и постучали в дверь дома, в котором она живет.

Не плакать. Не плакать. Не плакать.

Я стиснула руку Леджера так, словно у меня родовые схватки.

Наконец дверь открылась, и прямо передо мной возник Патрик. Он казался взволнованным, но как-то сумел заставить себя улыбнуться. Он даже обнял меня, и это объятие не было натужным просто потому, что я стояла там, или потому, что жена велела ему это сделать.

Это объятие вмещало много всего. Столько, что, когда Патрик отпустил меня, ему пришлось утереть глаза.

– Диэм на заднем дворе со своей черепахой, – сказал он, указывая мне на проход.

В его голосе не чувствовалось ни отрицания, ни резкости. Я не знала, надо ли мне попросить прощения сейчас, но, поскольку Патрик указывал в сторону Диэм, я решила, что они хотят обсудить все позднее.

Леджер взял меня за руку, и мы зашли в дом. Я уже гостила в этом доме и на этом заднем дворе, и то, что мне все было знакомо, как-то успокаивало. Но все остальное все равно пугало. Что, если я ей не понравлюсь? Что, если она сердится на меня?

Из кухни появилась Грейс, и я остановилась.

– А что вы сказали ей? Насчет того, почему меня не было? Я просто хочу на всякий случай…

Грейс покачала головой.

– Мы вообще с ней о тебе не говорили. Она однажды спросила, почему она не живет с мамой, и я сказала, что у тебя недостаточно большая машина…

Я нервно рассмеялась.

– Что?

У меня недостаточно большая машина? Ну, с этим я справлюсь. Так-то я боялась, что они наговорят ей каких-нибудь гадостей. Плохо же я их знала.

Я улыбнулась и кивнула, стараясь не заплакать. Я посмотрела на Леджера, который, как якорь, стоял рядом и поддерживал меня.

– А ты же пойдешь со мной?

Мы вышли через заднюю дверь. Я увидела, как она сидит на траве. Я смотрела на нее из-за двери, стараясь впитать все, что вижу, перед тем, как сделать следующий шаг. Я боялась этого шага. Чувствовала какой-то ужас. Примерно так же, как в день, когда рожала. Я была напугана, на незнакомой территории, но полна надежды, восторга и любви, которых никогда не испытывала.

Наконец Леджер легонько подтолкнул меня, и я открыла дверь. Диэм подняла голову и увидела нас обоих на террасе. По мне она только скользнула взглядом, но при виде Леджера просияла. Она побежала к нему, и он подхватил ее на руки.

Я ощутила запах клубничного шампуня.

Моя дочка пахнет клубникой.

Леджер вместе с Диэм присел на качели тут же на террасе и указал мне на свободное место рядом с ними. Диэм прижалась к Леджеру и посмотрела на меня.

– Диэм, это Кенна, мой друг.

Диэм улыбнулась мне, и я чуть не упала на пол.

– Хочешь посмотреть мою черепаху? – спросила она, кивая головой по направлению во двор.

– С удовольствием.

Ее крошечная ручка коснулась моих пальцев, она слезла с колен Леджера и потянула меня за собой. Я обернулась на Леджера, и он кивнул мне. Диэм потащила меня по траве и плюхнулась на землю возле черепахи.

Я легла с другой стороны от нее, так, чтобы быть к Диэм лицом.

– А как ее зовут?

– Леджер, – хихикнула она. – Потому что они похожи.

Я рассмеялась. Она пыталась вытащить черепаху из панциря, а я не могла налюбоваться на нее. Видеть ее на видео – одно, а быть с ней рядом и ощущать ее энергию – словно родиться заново.

– А хочешь посмотреть мои качели? Мне подарили их на день рождения – через неделю мне будет пять. – Диэм побежала к качелям, а я пошла за ней. Я обернулась на Леджера, но он так и сидел на террасе, глядя на нас.

Диэм тоже обернулась и сказала:

– Леджер, положи Леджера в его коробку, чтоб он не сбежал.

– Сейчас, – сказал он, вставая.

Диэм схватила меня за руку, потащила к качелям и села на них. Тут мне было как-то уютней. Нас никто не видел, и мне стало проще, ведь никто не приглядывался к тому, как я с ней общаюсь.

– Раньше это были качели моего папы, – сказала Диэм. – А потом НоНо и Леджер снова собрали их для меня.

– Я знала твоего папу.

– Ты была его друг?

Я улыбнулась.

– Я была его подружкой. И очень его любила.

– А я и не знала, что у папы была подружка, – хихикнула Диэм.

Сейчас она была так похожа на Скотти. Своим смехом. Мне даже пришлось отвернуться, потому что на глаза набежали слезы.

Но Диэм все равно заметила.

– Почему ты плачешь? Ты по нему скучаешь?

Я кивнула, утирая слезы.

– Очень скучаю, но плачу я не поэтому. Я плачу, потому что очень рада наконец увидеть тебя.

Диэм наклонила голову набок.

– Почему?

Она сидела от меня в паре метров, а мне так хотелось схватить и обнять ее. Я похлопала по траве возле себя.

– Иди сюда. Я хочу тебе что-то сказать.

Диэм подбежала ко мне и села, скрестив ноги.

– Я знаю, что мы с тобой никогда не виделись, но… – Я даже не знала, как произнести это, и потому сказала самым простым образом. – Я твоя мама.

У Диэм что-то изменилось в глазах, но я не знала, что это означает – изумление или любопытство.

– Правда?

Я улыбнулась ей.

– Да. Ты выросла у меня в животе. А потом, когда ты родилась, о тебе стали заботиться Нана и НоНо, потому что я не могла.

– У тебя теперь большая машина?

Я рассмеялась. Как хорошо, что они сказали мне об этом, иначе я бы не поняла, о чем она говорит.

– У меня вообще больше нет машины. Но скоро будет. Я просто хотела поскорей увидеть тебя, и Леджер меня подвез. Я так давно хотела встретиться с тобой.

Диэм никак особенно не реагировала. Просто улыбалась. А потом встала, побежала по лужайке и начала прыгать в классики, нарисованные возле качелей.

– Приходи на мою игру в бейсбол. Это последняя. – Она прыгнула на новую клетку.

– Я с удовольствием посмотрю, как ты играешь.

– А потом когда-нибудь я буду делать такую штуку с саблями, – сказала Диэм. – Эй, ты знаешь, как в это играть?

Я кивнула и подошла к ней, чтобы прыгать вместе.

Я поняла, что для Диэм этот момент совершенно не такой грандиозный, как для меня. Я прокручивала в своей голове тысячи всевозможных сценариев этой встречи и во всех видела Диэм сердитой или печальной из-за того, что я так долго отсутствовала в ее жизни.

Но она даже не знала, что меня ей не хватает.

И я была благодарна за это. Все эти годы тоски и беспокойства стали для меня какими-то односторонними, а Диэм была целой, счастливой и самодостаточной.

Я не могла хотеть лучшего результата. Как будто я вошла в ее жизнь без малейшей складочки.

Диэм схватила меня за руку и сказала:

– Не хочу больше прыгать, пошли качаться. – Она бросила игру, и мы пошли на качели. Она уселась на них и сказала: – Я забыла, как тебя зовут?

– Кенна, – ответила я с улыбкой, радуясь, что мне больше не надо никому врать про свое имя.

– Раскачай меня.

Я раскачала, и она начала рассказывать мне про кино, которое они недавно смотрели с Леджером.

Леджер вышел на террасу и увидел, как мы разговариваем. Он подошел и встал у меня за спиной, обхватив руками. Он поцеловал меня в макушку, и в этот момент Диэм повернулась и заметила нас.

– Фу!

Леджер снова чмокнул меня в макушку.

– Привыкай, Ди!

Он начал раскачивать Диэм, а я села на другие качели и смотрела на них. Диэм, склонив голову набок, поглядела на Леджера.

– Ты что, хочешь жениться на моей маме?

Наверное, я должна была бы как-то отреагировать на слово жениться, но я заметила только то, что она сказала мама.

– Не знаю. Нам все еще нужно узнать друг друга получше. – Леджер улыбнулся мне. – Может, в один прекрасный день я буду достоин ее.

– Что такое достоин? – спросила она.

– Это значит, достаточно хорош.

– Ты достаточно хорош, – сказала Диэм. – Потому я и назвала черепаху в твою честь. – Она откинула голову. – Я хочу пить, принеси мне сок.

– Поди сходи сама, – ответил он.

Я поднялась.

– Я принесу.

Уходя, я слышала, как он пробормотал ей:

– Ты избалована.

– Вот и нет, – рассмеялась Диэм.

Зайдя в дом, я немного посмотрела на них из двери. Они были очаровательны. Она была прелестна. Я боялась, что проснусь и всего этого вдруг не будет, но я знала, что все это взаправду. И знала, что когда-нибудь свыкнусь с мыслью, что заслужила это. Может быть, когда поговорю обо всем с Ландри.

Я зашла в кухню. Грейс что-то готовила.

– Она просит сока, – сказала я.

Грейс нарезала помидоры для салата.

– В холодильнике.

Я взяла сок. Мне хотелось как-то помочь Грейс в готовке и пообщаться с ней, чтобы это получилось не так, как в тот первый раз, когда я была тут со Скотти.

– Я могу чем-то помочь?

Грейс улыбнулась.

– Не надо. Иди к дочке.

Я пошла из кухни, но мои шаги были тяжелы. Мне столько нужно было объяснить Грейс, договорить то, чего не успела сказать ей сегодня у себя дома. Я обернулась, и фраза простите меня уже была у меня на языке, но я почувствовала, что, если открою рот, то разрыдаюсь.

Мы с ней встретились взглядом, и она увидала муку в моих глазах.

– Грейс, – прошептала я.

Она тут же подошла ко мне и обняла.

Это объятие было потрясающим. Объятие прощения.

– Слушай, – тихо сказала она. – Послушай меня. – Она отстранилась, а мы были почти одного роста, так что оказались лицом к лицу. Она взяла сок у меня из рук и поставила на стол. А потом сжала обе мои ладони. – Мы просто будем жить, – сказала она. – Вот и все. Вот так просто. Я прощаю тебя, а ты меня, и мы пойдем дальше вместе, и дадим этой девочке самую лучшую жизнь, какую только сможем. Хорошо?

Я кивнула, потому что могла это сделать. Я простила их. Я уже давно их простила.

Я была сурова только к себе самой. Но, думаю, я тоже уже пришла к тому, что могла простить и себя тоже.

И я простила.

Кенна, ты прощена.

41

Леджер

Она вписалась. Это было нереально и, если честно, немного ошеломляюще. Мы закончили ужин, но все оставались сидеть за столом. Диэм свернулась клубочком у меня на коленях, а я сидел рядом с Кенной.

Когда мы садились ужинать, она заметно нервничала, но потом успокоилась. Особенно когда Патрик начал рассказывать истории про Диэм, вводя Кенну в курс жизни дочери. Он рассказал, как Диэм полгода назад сломала руку.

– И первые две недели думала, что ей придется теперь носить гипс всегда. Никто из нас не догадался рассказать ей, что переломы срастаются, и Диэм решила, если человек ломает кость, она остается сломанной.

– Ох нет, – рассмеялась Кенна. Она посмотрела на Диэм и погладила ее по голове. – Бедняжечка.

Диэм протянула Кенне руку, и та взяла ее. А потом легко соскользнула с моих колен к Кенне. Это произошло очень быстро и очень тихо. Она прижалась к Кенне, и Кенна обняла ее, как будто это самая обычная вещь на свете.

Мы все смотрели на них, но Кенна не замечала наших взглядов, потому что сидела, прижавшись щекой к макушке Диэм. Клянусь, я чуть не расплакался там же, за столом. Я кашлянул и встал.

И даже не извинился, потому что при попытке заговорить мой голос сорвался бы, так что я просто тихонько встал и вышел на задний двор.

Я хотел оставить их вчетвером. Весь сегодняшний день я служил для них своего рода буфером, но они должны были общаться и без меня. Мне хотелось, чтобы Кенне стало комфортно с ними, чтобы их отношения не были связаны со мной.

Я видел, что Грейс и Патрик приятно удивлены тому, насколько Кенна отличается от того, что они ожидали.

Это только доказывает, что время, расстояние и отчаяние позволяют людям лепить злодеев даже из тех, кого они вовсе не знают. Но Кенна никогда не была злодейкой. Она была жертвой. Такой же, как и мы все.

Время подходило к восьми, хотя солнце еще не село, и Диэм пора было спать. Я думал, что Кенна еще не готова уйти, но все же предвкушал последствия этого дня. Я хотел побыть с ней вдвоем, с ней рядом, когда она начнет понимать то, что, я уверен, стало лучшим днем ее жизни.

Дверь открылась, на террасу вышел Патрик. Он не стал садиться. Оперся на перила и молча смотрел во двор.

Когда прошлым вечером я оставил им с Грейс это письмо, я ожидал какой-то немедленной реакции. Я не знал, какой она будет, но думал, что что-то получу. Сообщение, звонок, стук в дверь.

Но ничего не произошло.

Через два часа я наконец набрался мужества и поглядел в окно на их дом, и там горел свет.

Я никогда не ощущал себя таким беспомощным, как в тот момент. Я думал, все мои усилия оказались напрасными, но утром, после восьми бессонных часов, услыхал стук в дверь.

Когда я открыл ее, там стояла Грейс одна, без Диэм, без Патрика. Ее глаза опухли, похоже, от слез. Она сказала:

– Я хочу видеть ее.

Мы сели в грузовик, и я отвез ее, не зная, чего ожидать, – собирается ли Грейс принять Кенну или отвергнуть ее. Когда мы приехали к Кенне, Грейс обернулась ко мне, не выходя из машины, и спросила:

– Ты ее любишь?

Я кивнул без малейшего колебания.

– За что?

В ответе тоже не было колебаний.

– Увидишь. Ее гораздо проще любить, чем ненавидеть.

Грейс несколько минут молча посидела в машине. Потом мы вышли и вместе поднялись по лестнице. Она нервничала так же, как я. По пути она сказала мне, что хочет поговорить с Кенной наедине. Как ни трудно мне было не знать, что они скажут друг другу, это все же было легче, чем не знать, что думает обо всем этом Патрик.

У нас не было времени поговорить об этом. Думаю, потому он сюда и пришел.

Я надеялся, что они с Грейс заодно, но могло быть и наоборот. Может, он согласился принять Кенну только потому, что этого хотела Грейс.

– Что думаешь? – спросил я его.

Патрик задумчиво поскреб подбородок. И ответил, не глядя на меня.

– Если бы ты задал этот вопрос несколько часов назад, когда вы только приехали, я бы сказал, что все еще зол на тебя. И что не жалею, что врезал тебе.

Он помолчал, сел на верхнюю ступеньку крыльца, зажал ладони между колен и поглядел на меня.

– Но когда я увидел вас вместе, это переменилось. Когда я увидел, как ты на нее смотришь. То, как ты прослезился, когда Диэм залезла к ней на колени после ужина. – Он покачал головой. – Я знаю тебя с тех пор, когда ты был как Диэм, Леджер. И ни разу за все эти годы ты не давал мне повода усомниться в тебе. Если ты говоришь, что Кенна достойна Диэм, я тебе верю. Это самое малое, что я могу сделать.

Черт.

Я отвернулся и утер глаза. Я так и не знаю, что делать со всеми этими чертовыми чувствами. С тех пор как Кенна вернулась, их стало слишком много.

Я понятия не имел, что ему ответить. Может быть, ничего. Может быть, его слов достаточно.

Мы посидели молча пару минут. Но это была другая тишина, чем та, в которой мы сидели обычно. На сей раз она оказалась тихой и уютной и вовсе не грустной.

– Черт возьми, – сказал Патрик.

Я повернулся к нему, но он смотрел на что-то во дворе. Я проследил его взгляд… нет. Не может быть.

– Будь я проклят, – тихо сказал я. – Это что… Это чертов голубь?

Да. Это был он. Настоящий голубь. Настоящий живой бело-серый голубь ходил по двору, как будто бы это не было совершенно не подходящее для птицы время во всей истории птичьего племени.

Патрик рассмеялся. И его смех был полон радости.

Он так смеялся, что я тоже рассмеялся.

Но он не плакал. Впервые он не заплакал при воспоминании о Скотти, и я подумал, что это огромный шаг. Не только потому, что шансы этого странного голубя приземлиться в этом дворе именно в этот момент были меньше, чем один на миллион, но потому, что никогда раньше ни один наш разговор о Скотти не заканчивался моим уходом, чтобы дать Патрику выплакаться в одиночестве.

А сейчас он смеялся – и все, и в первый раз со смерти Скотти я ощутил надежду. За него. За всех нас.

Кенна побывала у меня дома только однажды, в тот раз, когда неожиданно появилась на нашей улице. Особой радости нам это не принесло, так что, открывая дверь и приглашая ее в дом, я хотел, чтобы ей тут понравилось.

Я предвкушал, что мы с Кенной побудем тут одни и наконец на настоящей кровати. Все наши предыдущие встречи и так прошли почти идеально, но мне всегда казалось, что она достойна большего, чем надувной матрас, мой грузовик или твердый пол.

Я хотел показать ей дом, но еще больше хотел поцеловать ее. Едва закрыв дверь, я прижал ее к себе и поцеловал так, как хотел поцеловать весь вечер. И это был наш первый поцелуй, в котором не осталось привкуса грусти или страха.

И это был самый лучший из наших поцелуев. Он продолжался так долго, что я забыл, что хотел показать ей дом, подхватил ее на руки и отнес прямо в кровать. Когда я опустил ее на матрас, она потянулась и вздохнула.

– Господи, Леджер. Тут так мягко.

Я взял пульт, лежащий неподалеку, и включил массажный режим, так что кровать задрожала. Она застонала, но, когда я попытался опуститься на нее, увернулась.

– Дай мне немножко времени, чтобы полностью оценить твою кровать, – сказала она, закрывая глаза.

Я лег рядом с ней и любовался ее улыбкой. Потом провел рукой по ее лицу, ласково обводя контур губ, едва касаясь их. Потом провел пальцами по подбородку и ниже, по шее.

– Я хочу тебе что-то сказать, – тихо сказал я.

Она открыла глаза и улыбнулась в ожидании.

Я снова коснулся ее лица, ее безупречного рта.

– Последние несколько лет я старался быть для Диэм хорошим примером и прочел несколько книг о феминизме. Я узнал, что для девочки может быть неполезно придавать слишком большое значение внешности, и поэтому, вместо того, чтобы говорить ей, какая она красивая, я уделял больше внимания важным вещам, типа какая она умная и какая сильная. И с тобой я стараюсь обращаться так же. Потому и не говорил тебе, как ты хорошо выглядишь и какой красивой я тебя считаю. Но я рад, что не говорил тебе об этом до сих пор, потому что ты никогда еще не была такой красивой, как сейчас. – Я поцеловал ее в кончик носа. – Счастье тебе к лицу, Кенна.

Она с улыбкой коснулась моей щеки.

– И все благодаря тебе.

Я покачал головой.

– Я отвечаю за сегодняшний вечер. Но это не я копил деньги, приехал в этот город, работал целыми днями, и…

– Леджер, я тебя люблю. – Она сказала это так легко, как будто это самая простая вещь на свете. – Можешь не отвечать. Я просто хотела, чтобы ты знал, как…

– Я тоже тебя люблю.

Она улыбнулась и потянулась ко мне губами. Я поцеловал ее в ответ, но она продолжала улыбаться. И как бы я ни хотел сорвать с нее одежду и прошептать я люблю тебя в ее кожу, я предпочел просто держать ее в объятиях и дать нам время снова осознать все, что сегодня произошло.

Столько всего случилось. И столько еще впереди.

– Я не буду переезжать, – сказал я.

– То есть?

– Я не буду продавать этот дом. Я продам новый. Я хочу остаться здесь.

– Когда ты это решил?

– Вот только что. Мои все тут. Это мой дом.

Может, это и безумно, если вспомнить, сколько сил я вложил в строительство, но Роман тоже работал там. Может, я продам его Роману по себестоимости. Он это заслужил. В конце концов, именно Роман стал катализатором всего, что получилось сегодня. Если бы он не заставил меня пойти проведать Кенну тем вечером, может быть, ничего бы так и не произошло.

Кенна продолжала что-то говорить. Она целовала меня и не останавливалась, пока, часом позже, мы, утомленные, вспотевшие, удовлетворенные, не замерли в объятиях друг друга. Я смотрел на нее, пока она не заснула, а потом стал смотреть на потолок, потому что не мог заснуть.

Я не мог перестать думать об этом чертовом голубе.

Существует ли вероятность того, что Скотти имеет к этому какое-то отношение? Или все же нет?

Это могло быть простое совпадение, но мог бы быть и знак. Сообщение от него, где бы он ни был сейчас.

А может, и не важно, совпадение это или знак свыше. Может, лучший способ смириться с потерей тех, кого мы любим, – это умение видеть и находить их везде, где только возможно. И если люди, которых мы потеряли, как-то могут нас слышать, нужно просто не переставать разговаривать с ними.

– Я буду очень беречь твоих девочек, Скотти. Обещаю.

42

Кенна

Я отстегнула ремень Диэм и помогла ей вылезти из грузовика Леджера. В одной руке я уже держала крест, так что другой просто подняла с пола молоток.

– Ты точно не хочешь, чтобы я помог? – спросил Леджер.

Я улыбнулась и помотала головой. Это должны были сделать мы с Диэм.

Я привела ее к обочине дороги, где раньше нашла этот крест, и расшвыряла носком кроссовки грязь и траву, пока не нашла под ними ямку, в которой он стоял. Я дала крест Диэм.

– Видишь эту дырку?

Она наклонилась, рассматривая землю.

– Воткни его туда.

Диэм вставила основание креста в ямку.

– Почему мы ставим его тут?

Я воткнула крест поглубже, убеждаясь, что он стоит крепко.

– Потому что твоя Нана обрадуется, что он тут, если проедет мимо.

– А папа тоже обрадуется?

Я опустилась рядом с ней на колени. Я пропустила такую большую часть ее жизни и теперь хотела, чтобы каждая минута, которую мы проводим вместе, становилась настоящей. И я всегда вела себя с ней правдиво, насколько могла.

– Нет. Наверное, нет. Твой папа думал, памятники – это глупо. Но Нана так не думает, а мы иногда делаем что-то для тех, кого любим, даже если для себя этого не хотели бы.

Диэм потянулась за молотком.

– Я могу это сделать?

Я дала ей молоток, и она несколько раз ударила по кресту. От ее усилий большого толку не получилось, так что, когда она вернула мне молоток, я ударила еще три раза, пока он не углубился в землю как следует.

Я обняла Диэм, и мы смотрели на крест.

– Ты не хочешь что-нибудь сказать своему папе?

Диэм подумала минуту и спросила:

– А что сказать? Загадать желание?

Я рассмеялась.

– Можешь попробовать, но он не джинн и не Санта-Клаус.

– Я хочу маленького братика или сестренку.

Скотти, не смей исполнять это ее желание. Я знакома с Леджером всего-то месяцев пять.

Я взяла Диэм на руки, и мы пошли обратно к машине.

– Для этого нужно больше чем желание.

– Я знаю. Надо купить в «Волмарте» яйцо. Дети растут из них.

Я пристегнула ее в кресле.

– Не совсем. Дети растут в животе у их мам. Помнишь, я говорила тебе, что ты выросла у меня в животе?

– Да, точно. А ты можешь вырастить еще одного?

Я посмотрела на нее, не зная, что ей ответить.

– А может, заведем еще котенка? Иви нужен друг.

Диэм восторженно всплеснула руками.

– Да! Еще котенок!

Я поцеловала ее в макушку и закрыла дверцу.

Когда я села рядом с Леджером, он покосился на меня и указал на середину сиденья, так что я подвинулась к нему и пристегнулась. Он взял меня за руку и сплел наши пальцы. И посмотрел на меня блестящими глазами, как будто идея Диэм привела его в восторг. Потом он поцеловал меня и завел мотор.

Впервые за долгое-долгое время мне хотелось слушать радио. Любые песни, даже грустные. Я потянулась и включила его. Впервые мы в этом грузовике слушали что-то другое, кроме того плейлиста, что сделал мне Леджер.

Когда он понял, что я сделала, он взглянул на меня. А я просто улыбнулась и прижалась к его плечу.

Музыка все еще навевает мне мысли о Скотти, но они меня больше не печалят. Теперь, когда я простила себя, напоминания о нем вызывают у меня только улыбку.

Эпилог

Дорогой Скотти.

Прости, что почти не пишу тебе. Я писала тебе, когда мне было одиноко, так что, наверное, это хорошо, что писем стало мало и они редки.

Но я все равно скучаю по тебе. Я всегда буду скучать по тебе. Но я уверена, что ту пустоту, которая осталась после тебя, ощущаем только мы тут. Ты, где бы ни был, спокоен. И это главное.

Диэм растет так быстро. Ей только что исполнилось семь. Теперь мне трудно даже подумать, что я не знала ее первые пять лет, потому что мне кажется, что я всегда была с ней. За это надо благодарить Леджера и твоих родителей. Они рассказывают мне, как она росла, показывают видео, и иногда мне даже кажется, что я ничего не пропустила.

Я даже не знаю, помнит ли Диэм, как жила без меня. Для нее я всегда была рядом. Потому что все те, кто любил тебя, давали ей все необходимое, даже когда нас с тобой не было рядом с ней.

Она все еще живет у твоих родителей, хотя мы видимся с ней каждый день. Ночует у нас с Леджером не меньше двух раз в неделю. У нее есть своя спальня в обоих домах. И мы ужинаем вместе каждый вечер.

Я бы хотела, чтобы она все время жила со мной, но я понимаю, что важно сохранить ей тот режим, к которому она привыкла. Патрик и Грейс заслужили быть главной частью ее жизни. Я никогда не стала бы забирать ее у них.

С того дня, как они приняли меня в свою жизнь, я ни разу не почувствовала отчуждения. Ни дня, ни даже секунды. Они приняли меня безо всяких условий. Просто приняли, как будто я всегда была среди тех, кто любил тебя.

Скотти, вокруг тебя были такие хорошие люди. Твои родители, твой лучший друг, его родители, – я никогда не видела более любящей семьи.

Люди из твоей жизни вошли теперь и в мою жизнь, и я сделаю все, что могу, чтобы всегда давать им столько же любви и уважения, сколько давал ты. Я отношусь ко всем своим отношениям с людьми с той же степенью ответственности и важности, с какой отношусь к выбору имен.

Ты же знаешь, как серьезно я подхожу к выбору имен. Я долго и трудно думала, как назвать Диэм, когда она родилась. Да я даже про Иви думала целых три дня.

Но последнее имя, которое я дала две недели назад, было одним из самых важных для меня, хотя выбор его стал самым простым.

Когда мне принесли нашего новорожденного сына, я посмотрела на него сквозь слезы и сказала: – Привет, Скотти.

С любовью,

Кенна.

Благодарности

Должно быть, вы заметили, что я ни разу не назвала точно то место, где происходила эта история. У меня никогда раньше так не случалось – чтобы возникала проблема с местом действия. Но я помещала Кенну в разные города во время написания истории, и ни один не казался правильным, потому что они все подходили.

Такие, как Кенна, есть везде, в каждом городе. Люди, чувствующие себя одинокими в мире, где бы они ни находились. Когда я закончила книгу, то поняла, что так и не обозначила место действия, но эта неопределенность каким-то образом казалась мне правильной. Так что вы можете представлять, что действие происходит там же, где живете вы сами. Не важно, насколько довольными жизнью вам кажутся ваши соседи, мы даже не представляем, сколько личных драм сокрыто за внешним спокойствием.

Чтение – это хобби, но для некоторых это еще и способ ускользнуть от проблем. И я хочу поблагодарить всех, кто находит убежище в книгах, за то, что они нашли убежище в этой. А еще я хочу извиниться за то, что никогда не могла написать романтическую комедию, как бы ни старалась. Я начала и эту книгу, думая, что на сей раз у меня выйдет романтическая комедия, но, очевидно, герои были не в настроении. Ну, может, в следующий раз.

Еще я хочу поблагодарить всех тех, кто, прочтя книгу раньше, дал мне очень полезный отзыв – Пэм, Лори, Марию, Челли, Брук, Стеф, Эрика, Линдси, Дана, Сьюзен, Стефани, Мелинду, и, я уверена, есть еще многие, кто прочтет ее и тоже напишет отзыв уже после того, как эти благодарности выйдут в печать, так что я благодарю и вас всех тоже.

Огромное спасибо сестрам Кенне и Роуэн. Я увидала ваши имена в своей читательской группе и похитила их для этой книги, потому что решила, это будет отличное имя для героини, так что, надеюсь, я не посрамила ваших имен!

Я благодарю своего агента Джейн Дистел и агента по моим авторским правам Лорен Абрамо. Дамы, вы и ваши сотрудники так внимательны, терпеливы и замечательны.

Огромное спасибо «Монтлейк Паблишинг», Ан Шулеп, Линдси Фабер, Черил Вейсман, Кристин Дуайер, Эшли Венчек и всем остальным, кто приложил руку к созданию и распространению этой книги. Работать с вами было просто чудо, и я очень ценю всю команду «Монтлейк».

Спасибо вам, мои друзья Стефани и Эрика.

Спасибо, Лорен Левин, за веру в меня. Всегда.

Огромное спасибо всем тем, кто работал в «Букворм Бокс» и «Бук Бонанза». Без вас не было бы этой благотворительной организации.

Спасибо моим сестрам Лин Рейнольдс и Мерфи Феннелл. Вы обе – мои любимые сестры.

Спасибо Мерфи Рай и Джереми Мееркребс за ответы на мои вопросы. Ваш совет лег в основу этой истории, так что спасибо вам обоим!

Хис, Леви, Кейл и Бекэм. Спасибо за то, что возились со мной, как с королевой. Мне повезло получить лучших четверых людей в мире.

Мама. Спасибо, что ты всегда первый и самый восторженный читатель всех написанных мной книг. Не уверена, что дописала бы хотя бы одну из них, если бы не ты.

А еще, хм. ТикТок! Как? Как это устроено? Я даже не знаю, что сказать. Те из вас, кто сидит в книжном сегменте ТикТока, помогли не только моим книгам найти новых читателей, но и стольким другим авторам тоже! Ваша любовь к чтению создает новых читателей и ужасно помогает всей книжной индустрии. На это так приятно смотреть.

И наконец… Спасибо всем участникам моих групп в соцсетях. Вы делаете лучше каждый мой день.

Спасибо тебе, мир, и всем твоим обитателям!

Примечания

1

Популярный спортивный напиток. – Прим. ред.

Content

Колин Гувер
Напоминание о нем

1 Кенна

2 Леджер

3 Кенна

4 Леджер

5 Кенна

6 Леджер

7 Кенна

8 Леджер

9 Кенна

10 Леджер

11 Кенна

12 Леджер

13 Кенна

14 Леджер

15 Кенна

16 Леджер

17 Кенна

18 Леджер

19 Кенна

20 Леджер

21 Кенна

22 Леджер

23 Кенна

24 Леджер

25 Кенна

26 Леджер

27 Кенна

28 Леджер

29 Кенна

30 Леджер

31 Кенна

32 Леджер

33 Кенна

34 Кенна

35 Леджер

36 Кенна

37 Леджер

38 Кенна

39 Леджер

40 Кенна

41 Леджер

42 Кенна

Эпилог

Благодарности

Примечания