Михаил Каюрин

Шёл 911-й день войны

Танковый батальон, в котором служил Иван Березин, на предельной скорости двигался по просёлочной дороге в сторону Курска. Где-то там, между селом Лучки и хутором Калинин, было очень жарко. После стремительного наступления немецких войск в течение суток им удалось смять оборону 51-й стрелковой дивизии и взять её в кольцо. Полки были обескровлены, потеряли оперативную связь между собой и действовали обособленно друг от друга, безуспешно пытаясь вырваться из окружения.

Иван гнал свою «тридцатьчетвёрку» в составе колонны без остановок уже целый час. Стоял июльский зной, обожжённые солнцем просёлочные дороги превратились в толстый слой пыли. В смотровую щель ничего, кроме густого пыльного облака, не было видно. Впереди идущий танк виднелся лишь тёмными очертаниями.

В сталинградской мясорубке Иван Березин и Виктор Родин чудом уцелели, в отличие от нескольких сотен их однополчан, которые выжили в бою на правобережном пятачке и сложили свои головы уже потом, в развалинах разрушенного города. Из всего полка, переправившегося тогда через Волгу, на конец сталинградского сражения в живых остались единицы.

За тот памятный бой на плацдарме Иван был награждён медалью «За отвагу». Её он получил за подбитые им два немецких танка. Потом было много боёв, не менее страшных и ожесточённых, с рукопашными схватками внутри разрушенных домов, артобстрелами и авиаударами с воздуха. Но больше всего ему запомнился первый бой. Сейчас, мчась на выручку гибнущей дивизии, он вспомнил то жестокое сражение…

… Заменив винтовки на автоматы и получив дополнительно по три связки гранат, Иван с Виктором Родиным, сползли на дно окопа и ждали начала контратаки. Им казалось, что для них бой закончился и всё самое страшное осталось уже позади. Пройдёт какое-то время, закончится артобстрел с левого берега, в небо взлетят сигнальные ракеты и полк ринется на позиции немцев. В том, что полку на сей раз удастся смять немцев и обратить их в бегство, друзья ничуть не сомневались. Пугающая внезапность прошла, во время большой передышки командиры, конечно же, успели тщательно проработать предстоящий бросок и учли всё до мелочей.

Гранаты они получили на случай появления танков. Но танки их не страшили. Им почему-то казалось, что, если даже и прорвутся несколько танков — они далеко не пройдут. Их тут же уничтожат миномётчики или бойцы с левого фланга из противотанковых ружей. Они с Родиным находились «во втором эшелоне», и гранаты им выдали так, на всякий случай.

Наши артиллеристы с левого берега подолбили позиции немцев с четверть часа и умолкли. Спустя несколько минут раздалась протяжная команда: «В атаку! Вперед!». Солдаты повыскакивали из траншении и под прикрытием дымовой завесы побежали на немецкие позиции. Иван и Виктор высунулись из окопа и стали наблюдать за продвижением полка.

Немецкие танки появились совсем неожиданно. Они прорвались к береговой полосе незамеченными на правом фланге, рассчитывая, вероятно, зайти с тыла и ударить в спину ушедшим в атаку красноармейцам. Танки шли с потушенными фарами и на малой скорости. Подойдя совсем близко к бойцам «второго эшелона», танки включили фары и через несколько секунд из стволов пушек начали извергаться языки пламени, заработали их пулемёты, с немецкой стороны в небо ушли несколько осветительных ракет.

— Танки с правого фланга! — послышался голос старшины Белоглазова. — Приготовить гранаты к бою! Не дрейфь, бойцы! Ща мы…

Последние слова старшины утонули в грохоте разорвавшегося снаряда. Там, где только что виднелась высунувшаяся из окопа его голова, зияла воронка. Земля дымилась, и в этой дымке в отблесках осветительной ракеты было хорошо различимо обезглавленное тело старшины.

— Ё-моё, Ванька! Старшине голову снесло! — заорал испуганно Родин.

— Вижу, не слепой, — отозвался Иван. — Не ори, он тебя уже не услышит. Командовать теперь некому, придётся драться самостоятельно.

Друзья насчитали десять танков. Шесть из них, не доходя до окопов, под прямым углом отвернули в сторону и, включив полные обороты двигателя, на большой скорости помчались догонять ушедший в наступление полк. Оставшиеся четыре танка, не доходя до крайнего окопа, остановились и открыли пулемётный огонь вдоль всей линии одиночных укрытий. Экипажи этих машин, по всей вероятности, не воспринимали серьёзно горстку бойцов, засевших в вырытых на скорую руку мелких и тесных земляных укрытиях. Они собирались по-быстрому расправиться с маленькой группой безумцев и пуститься догонять своих.

Солдаты, засевшие в двух крайних окопах, уловили небольшую паузу между очередями, бросили в сторону танков по связке гранат и тут же скрылись в окопах. Гранаты не долетели до цели. Снопы от взрыва взметнулись далеко от бронированных машин. Два танка прекратили стрельбу и устремились на те окопы, из которых только что были брошены гранаты. Ревущие машины быстро достигли окопов смельчаков и принялись их утюжить, вращаясь на одной гусенице.

— Смотри что творят, суки немецкие! — прокричал в испуге Васька, сползая по стенке окопа. — Они и нас так раздавят!!

— Не паникуй, а шевели мозгами, дурень! — выдохнул Иван.

— Как?! Швырнуть гранату не получится! Пулемёты лупят так, что башки не поднять. Высунешься — в секунду мертвец!

— Немцы на это и рассчитывают! Слушай сюда: как только танк приблизится к нашему окопу — у нас будет момент, когда мы окажемся под прикрытием его брони от дальнего пулемёта и будем уже вне зоны обстрела самого танка. Нужно воспользоваться этим моментом. Выскочим перед ним и откатимся в воронку слева от нас. Понял, братуха?

Простой расчёт Ивана спас их от верной гибели. Когда танк, отутюжив два крайних окопа и похоронив в нём заживо недавних хозяев, был на расстоянии нескольких метров, Иван и Виктор, рискуя попасть под гусеницы, резким броском выбросились из окопа и молниеносно перекатились в большую воронку. Танк лязгнул гусеницами совсем рядом, обдав друзей смрадным горячим выхлопом. Родин с перепугу уткнулся лицом в землю и прикрыл затылок руками. Иван же не растерялся, выполз из воронки и швырнул связку гранат вдогонку прогремевшему танку.

Когда он высунулся вновь, танк чадил. С брони танка в спешном порядке скатывались немцы в чёрных комбинезонах.

— Васька, бей гадов! — азартно прокричал Иван, ткнув друга ногой, и прицелился в одного из них. Едва он успел выстрелить в крайнего немца, как другой фашист, уже стоя на земле, резко развернулся и выпустил по Ивану короткую очередь из автомата. Пули просвистели совсем рядом. Иван скатился обратно в воронку. Васька приподнялся и с осторожностью выглянул наружу.

— А в кого стрелять-то? — с шумом выдохнул он.

— В фашистов с подбитого танка! — рыкнул на друга Иван. — Как крысы брызнули в разные стороны.

— Так нету уже никого.

— Как нету? Куда они могли подеваться?

Немецких танкистов действительно не было видно. Даже того, в которого Иван выстрелил.

«Трупа нет, видать, я промазал, — мелькнуло у него в голове. — Может, ранил? Где же они, чёрт возьми?»

Внимательно приглядевшись, он заметил немцев под дымящимся танком. Они спрятались за гусеницы и изредка огрызались короткими очередями из автомата и одиночными выстрелами из пистолета.

«Вот идиоты, — подумал Иван об укрывшихся под чадящим танком фашистов. — Совсем скоро рванёт боекомплект и разнесёт вас на куски!»

Тем временем два танка, обходя слева и справа чадящую машину, вознамерились доделать работу своего предшественника. Всё повторилось, как и в предыдущий раз. Едва бойцы высунулись из окопов для броска гранат, как тут же были расстреляны. Один солдат сумел-таки выскочить из укрытия и, извиваясь ужом, пополз навстречу танку. Но и ему не удалось завершить замысел до конца. Оторвавшись от земли для броска, он вдруг дёрнулся от настигшей его пулемётной очереди и упал ничком вместе с гранатой.

Танки, вероятно, легко подавили бы и остальных защитников санитарного пункта, если бы вовремя не начали стрелять по ним миномётчики с левого фланга. Первый танк сразу же был подбит. Второй, отстреливаясь, попятился задом вслепую, норовя завалиться правой гусеницей в воронку, приютившую Ивана с Виктором.

— Ваньша, сигай скорее, он раздавит нас, сука стальная! — в ужасе закричал Виктор и ринулся из воронки.

— Дурак! Наверху тебя нашей миной накроет! — прохрипел Иван, стаскивая друга за ноги обратно в воронку и тут же, не теряя ни секунды, швырнул гранату под гусеницы надвигающегося танка. Гусеница от взрыва лопнула, скатилась с опорных катков и вытянулась на земле во всю длину. Ревущая махина крутанулась на одном месте и остановилась у самого края воронки.

— Теперь не зевай! — прокричал Иван и нацелил автомат на верхний люк. — Держи на прицеле механика- водителя, я лупану по верху.

— Есть! — отозвался Виктор, будто получил приказ командира.

Фашисты не ожидали сюрприза из воронки и были уничтожены в считанные секунды. Четвёртый танк, который стрелял из пушки и поливал свинцом вдоль линии окопов с дальней позиции, развернулся и пошёл в обратном направлении. Миномётчики с левого фланга выпустили по нему ещё несколько мин, но немецкий механик-водитель, лавируя между деревьями, удачно уполз в лес.

… — Березин, заснул что ли? — раздался в наушниках голос командира, который вывел Ивана из воспоминаний.

— Нет, товарищ старший лейтенант, не сплю и даже носом не клюю, — бодро отозвался Иван.

— Если не спишь, чего тогда чуть не поцеловал задницу «пятнадцатого?»

— Так ни хрена ж не видно, товарищ старший лейтенант! Дорогу будто кто пеплом посыпал, забивает всё вокруг. Едем, как сквозь песчаную бурю в пустыне. Песок на зубах скрипит, в горло лезет.

— Ладно, кончай базар, — незлобно проворчал старший лейтенант Саюшкин. — Буря в пустыне! Взбредёт же такое в голову! Гляди в оба, сержант, целоваться будем после войны!

«Да, целоваться будем после войны», — мысленно повторил Иван слова командира и вспомнил о последнем письме от Таисии. Его он получил ещё в марте, находясь в стрелковой части. До сих пор оно лежит у него в левом кармане гимнастёрки.

Таисия писала, что не смогла выдержать душевных пыток от разлуки с ним, записалась на курсы радисток, а после окончания ушла на фронт. Письмо было отправлено в день её отъезда, и больше весточек от неё он не получал. Причины могло быть две. Первая, наиболее объяснимая, заключалась в том, что у него сменился номер полевой почты. После освобождения Сталинграда их обескровленную дивизию отправили за Волгу на переформирование, они с Родиным попали во вновь сформированную танковую бригаду.

У Таисии, естественно, не было его нового адреса, ему же не был известен номер её полевой почты. Они потерялись в жестоком круговороте войны. Найти друг друга теперь можно было только через родственников.

Второй причиной, которой Иван страшился больше всего, могла быть отправка Таисии за линию фронта, ведь она хорошо владела немецким языком. Он понимал, что оттуда вестей можно ждать очень долго, и это тяготило его больше всего.

«Интересно, как она выглядит в военной форме? — подумал Иван и почувствовал, как по телу растекается тёплая волна нежности. — Что стало с её косами? Заставили обрезать или разрешили оставить? Скорее всего, сама обрезала, знала ведь, куда направляется и что её может ожидать в тылу у немцев».

«А ещё я заходила перед отъездом к твоей маме, — сообщила Таисия в конце письма. — Приходила Катерина, мы пили чай и много смеялись. Когда прощались, я растрогалась и шепнула на ушко Евдокии Андреевне, что люблю тебя больше жизни и не удержалась, рассказала ей о нашей договорённости насчёт свадьбы после войны. Скажи, Ванечка, я правильно поступила, раскрыв нашу тайну твоей маме? Ты ведь не станешь ругать меня за это, правда? Не откажешься от своих слов, не отвергнешь меня, верно? Хотелось бы узнать твой ответ как можно скорее. Всё. Пока. Целую также нежно и ласково, как целовала тебя в нашем любимом гнёздышке на берегу Чусовой. А как это было, знаем только мы четверо: ты, я, река, да закатное солнышко. Твоя Таисия».

Колонна сбросила скорость и через полкилометра съехала с дороги в низину, остановилась. Саюшкин выбрался из танка, побежал в голову колонны.

Отсутствовал он недолго. Получив приказ от комбата, старший лейтенант поставил задачу перед экипажем, и танк понёсся в сторону разъезда Беленихино. Танк, в котором механиком-водителем был Виктор Родин, ушёл на выручку окружённой дивизии.

Пока батальон был в пути, немцам удалось занять село Лучки, они оттеснили остатки 51-й дивизии к хутору Калинин, сжав кольцо ещё плотнее, и двинулись к разъезду Беленихино, рассчитывая захватить его с ходу.

Танковая колонна разделилась на две части. Одна часть во главе с комбатом двинулась к хутору Калинин, чтобы обеспечить прорыв остаткам дивизии из кольца, вторая часть с командиром роты на предельной скорости помчалась наперерез немецким танкам, движущимся к разъезду Беленихино.

Они успели вовремя. Немецкие танки были уже на подходе. Они выползали из балки, пройдя по ней незамеченной колонной, и разворачивались в ряд для наступления. Иван хорошо видел их в смотровую щель.

«Сейчас сойдёмся», — с волнением подумал Иван и вспомнил рассказы о танковых боях старшего сержанта Калиновского, с которым он лежал в госпитале. Механику-водителю перебило обе ноги пулемётной очередью, когда он выполз из горящего танка.

Калиновский был весельчак и балагур. Его нескончаемых баек и анекдотов хватало для всех категорий персонала госпиталя. Но главное, что уловил Иван во всех рассказах о танковых сражениях, была тактика поведения танкиста. Её он усвоил прочно и сейчас готов был применить наставления на деле.

Волнение возникло вовсе не от страха быть убитым. Этот страх у него если не пропал совсем, то выветрился из головы основательно уже через месяц уличных боёв в Сталинграде. Сегодня предстоял его первый бой в качестве механика-водителя, и он ни в коем случае не мог подвести своих товарищей, просто не имел на это права.

«Главное, Ванчик, держать нервы в кулаке, — давал совет Калиновский, узнав, что Иван собирается переходить к танкистам. — Железные нервы должны быть у тебя. Идёшь на немца в лоб до последнего. У фашиста нервишки слабые, он первым в штаны наложит и отвернёт со страха, подставится тебе боком. Тут уж не должен зевать пушкарь — должен успеть вмазать ему в бочину «по самое не могу».

Немецких танков было вдвое больше.

«На каждый наш приходится по две штуки, — размышлял Иван, мёртвой хваткой вцепившись руками в рычаги управления. — А если кого-то из наших подожгут в самом начале, на мою долю придётся уже три немецких коробочки, чтобы выиграть этот бой. Славная драчка получается!»

Но задача перед ними не стояла, чтобы уничтожить все немецкие танки. Им предстояло задержать немцев на неопределённый период, не дать им прорваться к Беленихино до подхода подкрепления. Часть батальона, которая отправилась к хутору Калинин, после обеспечения прорыва должна была, как можно скорее, зайти к немцам в тыл.

Иван не отрывал глаз от своей цели — немецкого танка Т-3, который шёл прямо на него и который предстояло уничтожить. Он находился от него уже на расстоянии около пятисот метров и с каждой секундой становился всё ближе и ближе. Ивану казалось, пройдёт ещё немного времени, и он увидит сверкающие глаза немецкого танкиста в узкой смотровой щели, неподвижно уставившиеся прямо на него.

— Сержант, видишь цель? — раздался в шлемофоне до удивления спокойный голос старшего лейтенанта Саюшкина.

— Вижу, товарищ старший лейтенант, — ответил Иван.

— Иди на него в лоб, не виляй. Держи машину ровно.

— Есть!

— Смотри-ка, хоботом не водит по сторонам, в нас упёрся стволом, гадёныш, — со злостью проговорил командир танка. — Сейчас стрельнёт пристрелочным.

И действительно, сначала Иван увидел клубок дыма, выскочивший из ствола пушки немецкого танка, затем столб огня и земли поднялся впереди, чуть левее траектории движения его тридцатьчетвёрки.

«Промазал, — с облегчением подумал Иван и снова напрягся в ожидании второго выстрела. Он знал, что лобовая броня его Т-34 способна выдержать снаряд немецкого танка, но было всё равно как-то не по себе. — А что будет дальше? Стрельнёт ещё раз, возможно, опять промажет, но будет и третий, окончательный. К тому времени мы с ним сойдёмся вплотную, врежет в смотровую щель, не промахнётся».

Иван на секунду представил, как танки на большой скорости влепятся друг в дружку и вздрогнул от страшной картинки.

«Главное, Ванчик, держать нервы в кулаке. Железные нервы должны быть у тебя. Немец первым наложит в штаны. Идёшь на немца в лоб до конца», — всплыли в памяти слова балагура Калиновского.

«А чего ждать? — задался вопросом Иван. — Лупить надо встречным! Пугануть гада, может он вильнёт, тут ему и влупить в бочину»!

— Березин! — прокричал Саюшкин. — Видишь овражек впереди?

— Ну?

— Гвозди гну! Дави на педаль до конца! Надо подскочить туда в тот момент, когда фриц нырнёт в эту ямку, либо захочет её обойти.

— Понял!

Расчёт командира танка оказался точным. Немец решил обойти стороной овражек и всего лишь на полминуты показал свой бок. Этого было достаточно для пушкаря-виртуоза из Казани. Татарин Байбеков влепил сходу снаряд в немецкий танк. Тот задымил, крутанулся на единственной гусенице и встал.

— Молодец, Азат! — воскликнул радостно Саюшкин. — Березин, быстро разворачивайся, начинается ад!

Иван дернул за рычаг, стальная махина послушно развернулась, понеслась в указанном направлении. Классическая схема боя пошатнулась, поле завертелось перед глазами Ивана. Пот обильными струями стекал по лицу, в голове звенело от ударов двух снарядов, которые ударили в броню по касательной. Танки горели с обеих сторон. Вокруг всё гремело, грохотало и скрежетало, удушливый дым пробивался в танк через смотровую щель, застилал глаза, разъедал горечью горло…

Немцы, несмотря на преимущество в численности, потеряли большое количество машин и, дрогнув, в спешном порядке стали отходить. Пуститься в преследование было заманчиво, но задача перед батальоном стояла иная. Не исключалась возможность и повторного наступления немцев на разъезд, а артиллеристы ещё не успели занять оборону.

Когда бой утих, танкисты повылазили из танков, расположились на земле, загалдели, кто-то стал сворачивать самокрутки, кто-то принялся стягивать сапоги, чтобы просушить влажные портянки, а кто-то просто лёг на спину и уставился неподвижным взглядом в бездонное небо.

Уцелевшие танкисты с сожжённых машин собрались в отдельную группу и устроились поодаль. Лица их были мрачные и скорбные, у некоторых головы были обмотаны бинтами. После передышки им предстояло похоронить погибших товарищей.

Экипаж старшего лейтенанта Саюшкина расположился в тени с левой стороны своего танка.

— Ну, что орёлики? У всех портки сухие или кому-то требуется просушка исподнего на солнышке? — с издевкой спросил он и остановил свой взгляд на Иване Березин. Ивану этот взгляд не понравился, показался если не презрительным, то явно издевательским.

За Саюшкиным водился грешок высокомерия и несдержанности. Ему ничего не стоило публично оскорбить человека, отматерить или даже ударить. Но как командир танка он был отменный и удачливый, имел две медали и два ордена. За эти качества ему многое прощалось. Зная взрывной характер молодого офицера, люди предпочитали не связываться с ним. Так было до тех пор, пока в его новом экипаже не появился Иван Березин.

Участник сталинградских боёв не захотел мириться с выходками Саюшкина, решив при первом же удобном случае сбить с него спесь. Если бы его командир был кадровым офицером, солидным дядькой старшего возраста, такое решение вряд ли бы созрело в голове Ивана. В Сталинграде он научился прощать вспышки гнева изнурённых боями людей, уважать бесстрашных командиров. Но здесь был другой случай.

Саюшкин ничем не отличался от него самого. Отсутствие специального образования, незначительная разница в возрасте, не новичок на фронте. Иван тоже мог бы стать младшим офицером. На фронте это дело случая.

Поведение Саюшкина сформировалось ещё в детдоме, где он воспитывался. В борьбе за выживание у воспитанников инстинктивно вырабатывалось стремление быть выше всех и сильнее всех. Такая установка утвердилась в его голове навсегда. Он добился своего: стал вначале верховодить пацанами, затем командовать взрослыми людьми. Но отношение к подопечным осталось прежним.

На срочной службе будущий командир был механиком-водителем, на войне стал командиром орудия. В начале сорок второго его направили на курсы младших лейтенантов, доверили танк. Звание старшего лейтенанта Саюшкин получил месяц назад, когда после госпиталя его направили во вновь формирующуюся отдельную танковую бригаду, в составе которой было всего три танковых батальона.

Березин лежал с ним в одном госпитале, они часто виделись на прогулках, но близкого знакомства не заводили. Иван знал о всех злоключениях Саюшкина в госпитале, о которых не знали его товарищи.

Однажды Иван оказался случайным свидетелем позорного поражения будущего командира в любовной схватке с медсестрой. Та отвесила бравому танкисту пощёчину и спустила нахального ухажёра с лестницы. Саюшкин знал об этом, поэтому относился к Ивану с настороженностью.

— А вы прощупайте, товарищ старший лейтенант, — не удержался Иван, принимая подковырку на свой счёт. — Просуньте руку в штаны и сразу определите. Может, у кого и мокро под задницей, только признаться в этом человек стесняется. Вы сразу выведете его на чистую воду.

— А ты, Березин, оказывается, и язва ко всему прочему, — сбросив улыбку с лица, сказал Саюшкин.

— Каков есть, другого из меня не выстругать, товарищ старший лейтенант, — занозисто произнёс Иван и пристально посмотрел в глаза командира. — И ещё мне хотелось бы знать: что вы подразумеваете под «всем прочим»?

По лицу Саюшкина пробежала волна негодования, желваки угрожающе пошевелились на щеках несколько раз. Однако, он сдержался, чтобы не нагрубить заносчивому подчинённому.

— Смелость, выдержка и неплохое вождение танка во время боя, сержант, — зло прищурившись, ответил Саюшкин. — А ты что подумал?

— Ничего я не подумал, просто полюбопытствовал. Не люблю недосказанность и тайные мысли.

— Я тоже не люблю, Березин. И не только это.

Наступила неловкая пауза. Заряжающий Житников, пригладив большой заскорузлой рукой жиденькие волосы на голове, задумчиво произнёс:

— Эх, жизнь ты, наша жизнь. Только что стояли в одной очереди для отправки на небеса, а через минуту уже и позабыли, что ворота туда ещё никто не затворил.

— Ты это о чём? — с недоумением в глазах спросил стрелок-радист Андрей Голдобин.

— О том, что человек многого не может понять в своей жизни, — многозначительно произнёс Житников, глубоко затягиваясь ядрёным самосадом. Выпустив две густых струи дыма через нос, добавил:

— Пока не окажется в одночасье у этих самых ворот.

Житников Игнат Ерофеевич призвался на фронт из Архангельской области, из поморов, и было ему больше сорока лет. Он сам напросился в танкисты.

— Быстро бегать я не могу, а вот снаряды подтаскивать, да в ствол пушки отправлять — справлюсь, пожалуй. Силёнкой, да выносливостью природа не обидела, — заявил он на призывном пункте. Так и очутился он в танкистах, сменив несколько танков и два командира. Саюшкин стал у него третьим.

Все члены экипажа годились Житникову в сыновья, в том числе и старший лейтенант Саюшкин, которому месяц назад исполнилось двадцать пять лет. К советам Житникова прислушивались все, включая и командира, если эти советы касались организации фронтового быта. В технические премудрости он носа не совал, потому что в технике не разбирался и большую часть времени оставался молчалив. Однако, иногда этот седоусый и жилистый заряжающий удивлял своих товарищей странными размышлениями, за что и получил прозвище Мудрец. Вот и сейчас он затеял витиеватый разговор, смысл которого сложно было понять с первых слов.

— Ты, Игнат Ерофеевич, как всегда начинаешь напускать туман в наши головы, — насмешливо высказался Голдобин. — Не пойму я тебя.

— А что тут понимать? — бесцветным голосом произнёс Житников, пыхнув самокруткой в очередной раз. — Жизнь человека на войне и гроша ломаного не стоит. Никто не может знать, когда погаснет его парус жизни. А коли так, надо каждую минутку направлять свежий ветер в паруса друг дружки, проживать эти минутки в мире и согласии. А вы, как молодые петухи, наскакиваете один на другого, бьётесь клювами, гордыню свою выпячиваете. К чему всё это? Люди все разные, и умом, и характером, и житейским опытом, но цель у них сейчас должна быть единой: бить фашистов. И точка. А кто из нас тут смелее, да храбрее — швейцар у небесных ворот потом определит.

Игнат Ерофеевич докурил самокрутку до ногтей, затушил её о каблук сапога и затолкал в пыль. Все члены экипажа уткнулись глазами в то место, где под слоем пыли скрылся огарок самокрутки. У них был вид пристыженных учеников. С минуту они молчали.

— Ерофеич, а про какие-такие паруса жизни ты тут нам наплёл? — спросил Голдобин, тряхнув белесым чубом. В его ярко-голубых глазах светилась хитринка. Он не относил на свой счёт слова укора Житникова, потому что никогда не вступал в противоречия ни с кем из танкистов. Был весел и сговорчив.

— Поверье есть у поморов, — не заставил себя ждать с ответом Игнат Ерофеевич. — При рождении ребёнка ангел прикрепляет к его спине тень своих крыльев в виде паруса и отпускает в плавание по широкой реке жизни. Каждый человек волен плыть туда, куда ему заблагорассудится. Только вот парус этот изначально настроен таким образом, чтобы можно было плыть только по прямой линии. Чтобы свернуть в сторону, нужно сперва научиться правильно им управлять. Вот и осваивает такую науку каждый человек по-разному. Кто-то тычется в крутые берега и потом долго карабкается по круче наверх, кто-то попадает в омут и уходит на дно в начале своего пути, а кто-то на протяжении всей жизни плывёт только прямо и никуда не сворачивает. Вот такую притчу услышал я в детстве от своего деда.

— Да-а, любопытная притча, — задумчиво произнёс Голдобин. — Только, Ерофеич, что-то не возьму я в толк, как же правильно поступать со своим парусом? Плыть, куда кривая вынесет, или же почаще дёргать за канаты, чтобы жизнь была прекрасной?

— Этого не дано знать ни одному человеку на земле, — многозначительно заявил пожилой помор. — В познании и есть весь смысл жизни человека.

Пока танкисты рассуждали о смысле жизни, к их позиции подкатила «эмка», из неё выскочил офицер, передал что-то на словах командиру роты и снова укатил в сторону Беленихино.

Капитан Садырин, который остался с ними за комбата, собрал командиров танков и поставил новую задачу.

Через час, отдав почести погибшим в бою танкистам, передав раненых в медсанбат подоспевшей стрелковой части, поредевшая колонна снялась с позиции и двинулась в направлении хутора Калинин. Там было очень горячо…

***

Когда до хутора оставалось совсем небольшое расстояние, Иван через смотровую щель увидел на горизонте большие клубы дыма. Горел хутор. Ещё более мрачная картина предстала перед глазами, когда они подошли ближе.

В северной части большого поля на незначительном удалении друг от друга чадили несколько десятков неподвижно застывших машин с обеих сторон. Между ними неуклюже ползали немецкие и наши танки. Они огрызались вспышками выстрелов, пятились назад, прячась за бронёй чадящих машин, потом снова высовывались, опять стреляли и осторожно выдвигались вперед. Казалось, бой был неуправляемый. Танки, словно кровожадные пауки, рыскали по полю в поисках добычи самостоятельно. Советская артиллерия, которая занимала позиции на окраине хутора была основательно разбита. Искорёженные орудия, задрав в небо стволы или уткнувшись ими в землю замерли в неестественном облике. Всё поле заволокло дымом и было усеяно трупами немецких и советских солдат. Казалось, пехота с обеих сторон была полностью уничтожена. С краю поля, на левом фланге, уцелело около полдесятка советских пушек. Они периодически стреляли по немецким танкам, экономя снаряды.

— Да-а, покрошили тут наших мужичков в окрошку! — послышался голос Саюшкина. — Намолола фаршу калининская мясорубка!

«Где-то здесь должен находиться Васька Родин, — мелькнула тревожная мысль у Ивана. — Жив ли ты, верный мой товарищ и земляк?»

Едва он успел подумать о друге, как раздалась команда Саюшкина:

— Березин! Разворачивай машину влево! Будем заходить с фланга вслед за командиром!

Иван моментально рванул рычаг на себя, машина резко повернулась влево, затем полетела вперёд. Такой же манёвр сделали и две передних машины. Они понеслись к группе немецких танков, которые стремительно продвигались к позиции наших артиллеристов.

«Надумали подавить пушкарей, сволочи, — догадался Иван. — Командир решил пойти на выручку».

В этот момент рядом ухнул сильный взрыв. Танк подпрыгнул, Ивана швырнуло с сиденья, он ударился головой о стальной борт и потерял сознание.

Когда очнулся — в танке было полно дыма, мотор молчал.

— Что это было, командир?! — крикнул он и тут же схватился за голову. Она, казалось, готова была развалиться на части. Иван посмотрел на руки, они были в крови.

— Ваня! Живой, чертяка!? — обрадованно откликнулся стрелок-радист Голдобин. — А я уж подумал, нашёл и тебя осколок через смотровую щель. Вся башка в крови, лежишь, как мертвяк. Давай вываливайся наружу быстрее — каюк нашей коробочке. Бомбой «Юнкерс» угостил. Гусеница перебита, башню заклинило, чудом не загорелись. Отличной мишенью стал теперь наш танк для немцев. Командир высунулся из башни — так его сразу осколком и срезало. Насмерть.

— Житников где? Что с Азатом? — спросил Иван, задыхаясь от дыма. — Они живы?

— Вываливайся скорее, пока не вспыхнули! В любую секунду огонь доберётся до топливного бака!

Иван открыл люк, выполз из него на землю, успел глотнуть пару раз полной грудью, и собрался отползти подальше от танка, но не успел. Рядом разорвался снаряд…

…Очнулся он уже в санитарной машине. Грузовик, натужно урча и подпрыгивая на ухабах, тащился по просёлочной дороге. Кузов был полностью устелен ранеными.

Иван сразу вспомнил, что с ним произошло.

«Андрей! Что с ним? — мелькнула мысль о Голдобине. — Успел выбраться или остался в танке? Что с Житниковым и Байбековым? Живы ли»?

Он медленно повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь взглядом отыскать среди раненых хотя бы одно знакомое лицо. Никого из членов экипажа среди них не оказалось.

«Что со мной?» — подумал Иван, когда вдруг почувствовал боль в ушах. Кроме пульсирующей боли в ушах слышалось непрерывное попискивание, будто рядом билась в отчаянии попавшая в мышеловку мышь. Попробовал по очереди пошевелить конечностями — они к величайшей радости повиновались ему. Правда, левая нога выше колена отозвалась резкой пронзительной болью, а в правом плече забилась горячими толчками кровь. Иван скосил глаза вдоль тела и увидел толстый слой окровавленных бинтов на бедре.

— Очнулся, слава богу, — послышался знакомый голос позади.

Иван попытался повернуть голову назад, чтобы взглянуть на говорившего человека, но резкая боль не позволила ему сделать этого. Он непроизвольно вскрикнул.

— Лежи Березин, лежи не шевелись, — тяжёлая заскорузлая рука легла ему на забинтованную голову. — Это я, Житников Игнат.

— Ерофеич, — радостно произнёс Иван. — Куда мы едем?

— В полевой госпиталь, — невесело отозвался пожилой заряжающий. — Куда же ещё мы можем ехать в таком состоянии?

— Как наши? — спросил Иван, спустя некоторое время. — Где они?

— Вдвоём мы с тобой остались, Ваня, — печальным голосом выдавил из себя Житников и немного передвинулся по днищу кузова, чтобы Иван мог сбоку видеть его лицо.

— Как…вдвоём? — переспросил Иван. До него не сразу дошёл смысл слов Игната Житникова. — Пересадили на другой танк?

— В другой мир они перешли, Ваня. Нет больше ни Андрюши, ни Азата. И Саюшкину ты больше никогда уже ничего не докажешь…

— Как их убило? — хриплым голосом спросил Иван.

Игнат ответил не сразу. Вероятно, он восстанавливал в памяти ушедший бой по минутам, чтобы ничего не упустить и рассказать всё то, что видел собственными глазами.

— Когда «Юнкерс» положил бомбу и танк наш умолк, командир решил осмотреться, что к чему. Долго возился с люком, пока смог открыть. А как открыл — его тут же сразило осколком. Я вытащил Саюшкина, положил в воронку рядом с танком, а сам отполз в небольшой овражек неподалёку. Стал ждать, когда вы появитесь, чтобы прикрыть в случае чего. Азат спрыгнул удачно, успел вовремя укрыться за гусеницей — вслед за ним очередь автоматная брызнула. Он тебя должен был вытаскивать. К этому времени из дымов выскочила небольшая группа уцелевших немецких танкистов. Они бежали прямо на нас. Голдобин был ещё в танке, срезал их из пулемёта. Через пару минут я увидел тебя и Голдобина. Он успел вылезти. И Азат в это время тебя заметил, из-под танка выполз следом за тобой. Тут вас всех и накрыло одним снарядом.

Житников умолк. Рядом с Иваном застонал раненый, потом стал бредить, громко выкрикивая отдельные слова.

— А ты как со мной оказался? — спросил Иван.

— Когда разорвался этот проклятый снаряд, я, грешным делом, подумал, что всех вас поубивало. Лежал в овражке и ждал, когда стрельба немного утихнет. Потом пополз, чтобы забрать оружие и сумку командира. У меня в магазине оставалось совсем мало патронов. Голдобин и Байбеков были мертвы, а ты оказался жив. Я и потащил тебя в овражек. А тут, откуда ни возьмись, немецкая пехота поперла на хутор вслед за танками. Заметили нас тобой. Пальнули. Я тебя успел столкнуть в овражек, а сам словил две пули. Одну — в руку, другую — в ногу. Слава богу, кости не задели. Обе навылет прошли. Распластался я, прикинулся убитым. Немцы мимо прошли. Потом перевязал себя, тебе ногу перетянул. Крови ты потерял много, потому и очнулся только сейчас.

— Что было потом?

— Часа полтора пролежали мы с тобой в овражке. Ты в себя не приходил, всё время бредил, звал какую-то Таисью. С тобой я уже не мог уйти, и в одиночку ходок из меня получился никудышный. Так и лежали рядышком. Потом наши вдруг окрысились, в контратаку пошли. Отбросили немцев от хутора, тут же санитаров выслали с машиной. Подобрали нас. Едем вот на сортировку. Километров пять осталось. Там у нас железяки немецкие повытаскивают и развезут по тыловым госпиталям. Меня, думаю, поближе к передовой оставят, а тебя дальше отправят. Тяжёлое твоё ранение. Контузия, как-никак, ногу разворотило шибко и плечо порезало. Месяца два-три проваляешься на койке.

— Спасибо, Ерофеич, — тихо произнёс Иван. — Ты мне жизнь спас.

— Ты, Ваня, молчи лучше, — сказал Житников. — Тебе нельзя много говорить. Узнал, что хотел, и ладно. В госпитале успеешь ещё наговориться.

Весь оставшийся путь прошёл, как в тумане. Иван то впадал в забытье, и перед глазами тотчас вставало улыбающееся лицо Таисии, то вновь приходил в себя и видел озабоченный взгляд Ерофеича.

Машина остановилась у приземистого навеса с дощатой крышей. Вместо стен по бокам был натянут брезент. Это и был полевой госпиталь, возведённый наспех. Вокруг него стояли машины и подводы с ранеными, сновали санитары с носилками. Тут же располагалась прачечная, на которой трудились пятёрка женщин среднего возраста. В их распоряжении были два пожилых солдата, которые таскали из ручья воду в вёдрах и выносили помои. На натянутых между деревьями множественных верёвках были развешаны выстиранные простыни, халаты, полотенца, бинты и разное тряпьё.

— Большое тут хозяйство, — удивлённо проговорил Игнат Житников, обратив свои слова неизвестно к кому.

К их машине подошли четыре солдата-санитара, открыли задний борт, приставили деревянный трап. Двое поднялись в кузов, двое остались внизу с носилками.

— С прибытием, мужики, — выговорил один из них, стараясь придать голосу бодрый тон. — Из Вологодской волости есть кто?

Никто из раненых ему не ответил, и он замолчал.

Санитары сделали четыре ходки, прежде чем Иван оказался у них на носилках. Они подняли носилки и понесли под навес. Житников, опираясь на палку, попытался проследовать за ними.

— Тебе там делать нечего, — хмуро сказал один из санитаров. — Этого сейчас будут резать, а ты дожидайся своей очереди вон там.

Игнат посмотрел в том направлении, куда показал кивком головы санитар и увидел большую группу раненых, расположившихся прямо на земле.

— Я дождусь тебя, Ваня, — громко произнёс он вдогонку и поковылял к легкораненым.

А машины с ранеными всё прибывали и прибывали…

***

Иван Березин пролежал в госпитале больше трёх месяцев и вернулся в родную часть лишь в конце октября. Танковый батальон, форсировав Днепр, к этому времени успел продвинутся далёко вперёд. Старых боевых друзей Иван не застал — личный состав батальона обновился полностью.

Стремительное наступление, в котором поучаствовал Иван, длилось до первых чисел декабря, а потом замедлилось. Встретив упорное сопротивление немцев, передовые части механизированного корпуса остановились на подступах к Кировограду.

Деревня Новогригорьевка лежала впереди на расстоянии двух километров от исходной позиции танкового батальона.

На полпути к ней земля вспучилась небольшой возвышенностью. На карте она значилась, как высота 107, 2. Эта высота за прошедшие сутки боёв несколько раз переходила из рук в руки немецких и советских солдат. К вечеру после очередной контратаки ею вновь завладели немцы.

Подступы к деревне были укреплены основательно. С северной стороны перед въездом в деревню немцы успели подтащить артиллерию, которая держала на прицеле всё пустое пространство между высотой и кромкой лесного массива на северо-востоке. Пустым, правда, оно было пару дней назад. Сейчас всё поле было изрыто разрывами снарядов и вспорото гусеницами тяжёлых танков. Разбитые и искорёженные машины в большом количестве замерли в смертельном облике. Часть из них, подбитая сравнительно недавно, продолжала ещё дымиться. Между сожжёнными танками земля была сплошь усеяна трупами обеих противоборствующих сторон.

Вечером прошёл небольшой снег, который припорошил следы ушедшего боя, словно в срочном порядке позаботился спрятать от сторонних глаз картину кровавой бойни. Через час эта страшная картина была накрыта скорбным саваном.

От батальона, в котором служил Иван Березин, осталось всего шесть танков Т-34. Остальные были сожжены или стояли посреди поля без стволов и башен. Другой батальон, шедший за ними во втором эшелоне, где-то затерялся.

Стрелковый полк, к которому был прикомандирован танковый батальон, занимал передовые позиции немцев, которые удалось отбить несколько суток назад.

Пехота полка и танкисты, выдворив немцев с первой линии обороны, без промедления прогулялись по ходам сообщений и заглянули в блиндажи, которые немцы покинули в спешном порядке. Поражало убранство помещений. В отличии от наших блиндажей, в них имелась входная дверь, а не плащ-палатка, прикрывающая проём. Внутри имелись настоящие кровати и мебель, на столах оставалась посуда из фарфора. Потолок был сооружён из толстых брёвен в три наката и обшит изнутри досками. Блиндажи были тёплыми, люди могли спать здесь без верхней одежды.

Немцы обосновались в этой деревне основательно. Они, по всей вероятности, не допускали мысли, что войска Красной Армии смогут форсировать Днепр до начала ледостава. Тем более не мыслили о том, что русские окажутся способными совершить столь стремительный прорыв вглубь территории от правого берега Днепра.

Танкисты заняли один из таких блиндажей и не предполагали, что придётся провести в нём не одну ночь. До этого в ходе операции по расширению плацдарма на правом берегу Днепра их танковая бригада двигалась вперёд по пять-десять километров за сутки. Переночевав в одной деревне, на следующий день танкисты с ходу брали другой населённый пункт и ночевали уже в нём. Так они шли от самого Днепра.

Наступление застопорилось два дня назад. Это не стало полной неожиданностью для всех. Если широко шагать — штаны непременно порвутся.

Новогригорьевка оказалась хорошо укреплённым пунктом, взять который с ходу не удалось. Кроме ожесточённого сопротивления немцев ещё сказывались и негативные факторы, которые складывались на всём пути от Верхнеднепровска, который был захвачен сходу после форсирования Днепра. Говоря языком солдат — выдохлись.

Кухня не поспевала, бойцы неделю питались одними сухарями. Люди не успевали выспаться, как поступал новый приказ на выдвижение. Заспанная, голодная пехота взгромождалась на броню, и танковая колонна с десантом снова мчалась вперёд. Сказывались значительные потери личного состава и техники.

Второй эшелон не поспевал за ними и не мог восполнить всех потерь. У пехоты тоже не намечалось существенного подкрепления. Все подразделения армии двигались своими коридорами, намеченными заранее. Пополнение формировали по ходу за счёт местного населения освобождённых территорий.

Иван лежал на топчане в углу блиндажа, накрывшись ватником, и не мог уснуть. Впервые за последние три месяца у него появилось какое-то незнакомое тревожное чувство. Он перебирал в памяти все последние события и не мог понять, отчего вдруг в груди образовалось это странное волнение. Ему давно казалось, что он уже перестал бояться смерти, а ежедневные атаки воспринимал, как обычную работу, которую научился делать хорошо. Его теперь трудно было чем-либо испугать, тем более — удивить.

За год боёв перед глазами прошло столько ужасающих картин смерти, что, казалось, более страшных событий уже не будет никогда, потому что страшнее того, что ему пришлось испытать просто не может быть.

Завтра они обязательно отнимут высоту у немцев. Туда затащат свои пушки артиллеристы, а они, подминая гусеницами бегущих по склону фашистов, помчатся дальше брать эту неприступную Новогригорьевку. Только на сей раз не так безрассудно, как они пытались ломиться напролом прошедшие два дня.

Сегодня Ивану удалось засечь, откуда в деревне лупили в них «Фердинанды». Они стояли посредине деревни в замаскированных сараях. Таких самоходок было несколько. Их экипажу чудом удалось выйти из зоны обстрела этих «Фердинандов». Два Т-34, которые шли слева от него, сгорели у Ивана на глазах.

«Мне опять повезло, — мелькнула неожиданная мысль. — Уже больше года удача сопутствует. Сколько времени она может ещё продлиться?»

То, что это было везение — сомневаться не приходилось.

В Сталинграде погибли все его сослуживцы, с которыми он переправлялся через Волгу. Потом приходило пополнение на смену погибшим, но и оно в связи с ежедневной гибелью бойцов успело обновиться несколько раз.

Из того пекла они с Васькой Родиным выбрались, казалось, совсем случайно. Но и друга теперь больше нет рядом с ним. Он погиб тогда в бою под хутором Калинин, его обгоревшее тело извлекли из танка и похоронили в братской могиле. Васька остался лежать в курской земле навсегда.

Об этом Иван узнал лишь после возвращения из госпиталя. В тот день он впервые за время пребывания на фронте смахнул со щеки накатившуюся слезу. С трудом справившись с комком в горле, он дал себе клятву: будет теперь не просто воевать, выполняя поставленную задачу, а убивать этих гадов при любой возможности, с упоением давить гусеницами бегущие перед ним фигуры серо-зелёного цвета. С потерей друга в нём появилось беспощадное ожесточение не только против всяких гансов и фрицев, но и ко всему немецкому — танкам, пушкам, машинам, блиндажам…

— Что, Березин, не спится? — спросил его командир орудия Арефин. — В башке дурные мысли вертятся?

— Вертятся, — ответил Иван. — О жизни размышляю.

— А чего о ней размышлять? Сегодня жив остался — и слава богу. На войне глупо заглядывать далеко вперёд. Нужно радоваться тому, что подфартило сегодня. А завтра — это будет завтра. Так легче жить, Ваня.

— Совсем не думаешь о будущем? — удивился Иван.

— Совсем.

— Как тебе это удаётся?

— Каком кверху, — усмехнулся в полутьме Арефин. — Приказ такой себе объявил. Не выворачивать раньше времени душу наизнанку и точка. Думать начну в первый день после победы. Если, конечно, доживу. В чём я глубоко сомневаюсь.

— Почему? — спросил Иван, ловя себя на мысли, что сам с некоторых пор стал сомневаться в бесконечном везении. Он видел, как быстро сменяются вокруг него люди и не верил в собственную исключительность. К смерти он был готов, и, как ни странно, ему было жаль почему-то не себя, а мать, сестёр, Таисию…

— Потому что статистика — вещь неоспоримая. На войне бессмертных и неуязвимых не бывает. Я на фронте с первых дней, и на сегодня таких как я — уже единицы. А война ещё не скоро закончится. Скоро настанет и мой черёд, — обречённым голосом закончил Арефин. Кстати, которое число сегодня?

— Уже, наверное, пошло 19-е декабря, — ответил Иван.

— Значит, пошел 911-ый день моего пребывания на фронте, — каким-то невзрачным голосом произнёс командир орудия.

Павел Арефин был старше Ивана на четыре года, но выглядел намного старше своих лет. Когда началась война — он заканчивал срочную службу где-то на Украине, до демобилизации оставались считанные дни. Танковый полк, в котором он служил, успел поучаствовать лишь в одном бою. Потеряв все машины, остатки полка попали в окружение и несколько месяцев пробивались к своим. Потом судьба сложилась, как у многих других. Сначала пятились до Волги, потом наступали.

Арефин сменил пять экипажей, дважды отлежал в госпитале. Совсем недавно узнал, что вся его семья погибла в оккупации.

— Настроение у тебя, Паша, совсем не боевое, — сказал Иван. — С таким настроением воевать нельзя, нужно проситься в хозроту.

— Э-э, нет, Ваня, — встрепенулся Арефин. — Стоит мне увидеть цель, а затем хлопнуть по ней — моё настроение враз подскакивает до максимума.

В словах командира орудия была правда. Он действительно преображался в бою, бурно радуясь каждому удачному выстрелу. Арефин громко восклицал, когда его снаряд разносил вдребезги огневую точку немцев, и ругался матом, когда вражеский снаряд ударял по их броне.

Арефин умолк, пытаясь, вероятно, уснуть. Через полтора часа ему предстояло заменить в карауле заряжающего Сотниченко.

Мысли Ивана унеслись в родной посёлок. Вспомнилась Таисия, как наяву проплыло перед глазами их последнее свидание на берегу реки, в уютном гнёздышке.

«Где же ты сейчас, Таисьюшка? Почему не даёшь о себе знать?» — подумал он, представив её в очередной раз в военной форме.

В первое время, когда Таисия сообщила, что отправляется на фронт, Иван не мог представить её в солдатской гимнастёрке. В его памяти она осталась навсегда в ситцевом платье, в котором пришла на проводы. Но позже, увидев однажды молодых медсестёр, он мысленно поставил Таисию рядом с ними и нарисовал для себя её образ.

Иван долго ещё думал о своей девушке, пока не задремал.

В тревожной дрёме он вдруг увидел их встречу в каком-то незнаком городе. Вокруг висел густой туман, домов нельзя было различить. Она бежала ему навстречу с распростёртыми руками и что-то кричала, а он стоял и не мог сдвинуться с места. Наконец, Таисия добежала до него, бросилась на шею, принялась целовать. Но Иван почему-то не чувствовал её поцелуев, как не чувствовал и её объятий. Девушка была холодной и невесомой, казалась какой-то полупрозрачной…

Но это был всего лишь зыбкий фронтовой сон.

Иван встретился во сне с Таисией в то время, когда её уже не было в живых. За две недели до освобождения Киева её арестовало гестапо. После мучительных пыток девушку расстреляли.

В разведывательно-диверсионной группе, где она была радисткой, её звали Анечкой. Аусвайс был выписан в немецкой комендатуре на имя Анны Павловны Семенченко. О Таисии Савельевне Степановой никто из её окружения не знал.

Ещё не рассвело, когда комбат собрал к себе оставшихся командиров танков. Задача перед ними была поставлена очень быстро. Она была такой же, как и день назад, с небольшими поправками на изменение количества наступающих танков и уточнённые данные огневых точек противника.

Командир танка, лейтенант Егоров, был очень молод для своей должности. Он окончил танковое училище незадолго до форсирования Днепра и фронтовой порох нюхал всего два с половиной месяца. До отправки на фронт он работал трактористом где-то в Подмосковье. О своей довоенной жизни он никому не рассказывал. Или стеснялся, или рассказывать было нечего. Егор Егоров был маленьким, щуплым и больше походил на подростка, нежели на командира. По причине своей неказистой внешности он старался держаться солидно и строго, чем вызывал иронические улыбки подчинённых. Однако, внешность вовсе не мешала ему командовать танком грамотно. Парень был смел и решителен, танкисты постепенно привыкли к излишней требовательности командира и перестали шушукаться за его спиной.

— Экипажу построиться! — крикнул Егоров, вернувшись от комбата.

Четверо членов экипажа нехотя повиновались педантичному приказу, встали в одну шеренгу у танка. Лейтенант раскрыл планшет, несколько секунд смотрел на карту.

— Слушай боевой приказ!

В течении минуты он в подробностях объяснил поставленную задачу перед остатками батальона, затем жестом руки подал знак подойти ближе.

Танкисты сгрудились вокруг командира, стали следить за его карандашом. Егоров показал на карте маршрут, по которому должны двигаться два танка, которым предстояло ворваться в деревню с тыла и провести разведку боем. Один из двух танков был их.

— Вопросы есть? — спросил Егоров, обводя строгим взглядом свой экипаж.

— Всё ясно, командир, — отозвался один за всех Павел Арефин. Он единственный из всего экипажа одобрял скрупулёзность в действиях командира и относился к его уставным требованиям без снисходительной ухмылки.

Лейтенант взглянул на часы, крикнул:

— В машину!

Через пару минут все шесть танков двинулись к высоте, стреляя по ней на ходу. За ними следом пошла пехота.

У подножия высоты два танка отвернули вправо и пошли вдоль леска в обход деревни. Их задача заключалась в том, чтобы вначале отвлечь на себя внимание, а потом, когда будет уничтожена артиллерия на высотке, уйти скрытно по дну балки и подойти к деревне с тыла. При благоприятной обстановке прорваться в деревню, по возможности разведать силы противника, затем поднять шум и быстро уйти обратно.

Немецкие артиллеристы, испугавшись захода противника с тыла, стали разворачивать сразу две пушки. Этим промедлением и ослаблением огня незамедлительно воспользовались башнеры тех танков, что шли на высоту прямо. Они очень оперативно расправились со всеми огневыми точками.

«Танки дело сделали, — отметил Иван мысленно. — Артиллерия на высотке разбита. Теперь пусть дерётся пехота. Мы двинемся на разведку боем».

— Березин! — раздался в шлемофоне голос Егорова. — Бери правее, прижимайся к лесу!

Иван рванул рычаг, тяжёлая машина резко развернулась и, набирая скорость, понеслась по низине. Второй танк под номером «30» последовал за ними.

Их предположение оказалось верным. С противоположной стороны деревни стояло только два орудия немцев. По одному на экипаж, как выразился перед боем Арефин.

Второй танк, отделившись от полоски леса, свернул в сторону и понёсся прямо на пушку. Танк Егорова продолжал идти вперёд по балке, не сворачивая. Командир хотел, вынырнув из балки, вынудить немцев развернуть пушку на себя, облегчив второму экипажу выполнение задачи на прорыв слева.

«Тридцатка» неслась вперёд и стреляла по огневой точке. Иван видел, как впереди рвались их снаряды. Они ложились рядом с целью, один из них попал в дом, тот загорелся. Уцелевшая немецкая пушка продолжала стрелять.

— Березин! Немец развернул орудие! Сейчас лупанёт! Выворачивай влево, подставляй лоб! Живо! — торопливо скомандовал Егоров.

Иван повернул корпус машины, старался держать танк ровно, понимая, что сейчас многое зависит от него. В следующую секунду он услышал команду «Огонь!» и тут же их танк сильно тряхнуло, Ивана отбросило на сиденье назад. Немцы оказались проворными. Снаряд, выпущенный немецким артиллеристом одновременно с выстрелом Арефина, ударил по броне с оглушительным грохотом.

— Ах ты, сволочь! — раздался в шлемофоне гневный голос Арефина. Он едва удержался, чтобы не свалиться вниз на боекомплект. — С первого выстрела хотел зажечь?! Хрен тебе на постном масле! Щас я тебе заткну пасть, падла! Понял?

Раздался ещё один выстрел.

— Ну, что я говорил?! — раздался в шлемофоне радостный возглас Арефина.

Иван видел результат его выстрела. Немецкая пушка подскочила вверх и упала на бок, вокруг неё неуклюже копошились несколько человек.

— «Тридцатка» горит, командир, — крикнул Иван, увидев впереди густую завесу дыма над вторым танком.

— Вижу! — ответил Егоров и тут же прокричал:

— Теньков! Не зевай!

— Понял, командир! — ответил стрелок-радист и без промедления нажал на гашетку.

Длинная пулемётная очередь прошила свинцом шевелящиеся фигуры немцев. Они попадали на землю и больше не поднимались.

— Арефин! Бери работу «тридцатого» на себя.

— Есть, командир!

Иван услышал звук поворотного механизма башни. Арефин готовился к выстрелу.

— Огонь!

От выстрела Ивана привычно качнуло на сиденье. Он увидел, как подпрыгнула вторая пушка. Теньков без команды зачистил обслуживающий персонал батареи. Дорога была открыта.

Танк влетел в деревню, сбросил скорость и повернул на главную улицу. Она была в огне и дыму.

— Хорошо поработали наши пушкари, — сказал Егоров. — Теперь нам надо держать ухо востро. Где-то здесь прячутся самоходки. Фрицы наверняка уже извещены о нашем присутствии, и готовятся к стрельбе.

Их танк медленно пополз по улице. Она была на удивление широкой. Вдруг впереди из дымящегося проулка немцы выкатили пушку и принялись разворачивать её в спешном порядке, направляя ствол в сторону их танка.

— Вперёд! — крикнул Егоров. — Давить гадов!

Танк, успев выстрелить один раз, на полном ходу смял пушку и понёсся дальше. Впереди с правой стороны из следующего проулка выползала самоходка, за ней следовал грузовик с солдатами в кузове. Немцы, по всей видимости, перебрасывали резервные силы на левый фланг боя, где разгорелась очередная бойня. Они не ожидали появления русского танка у себя в тылу.

— Арефин! Пушку вправо! По «Фердинанду» бронебойным! Огонь!

Арефин прямой наводкой «влупил» немецкой самоходке в бок. Та сразу же загорелась. Солдаты, завидев русский танк, стали в панике выпрыгивать из кузова. Теньков принялся расстреливать перепуганных солдат.

— Командир, разреши раздавить эту гадину?! — прокричал Иван.

Цель была заманчивой. Очень хотелось подмять под себя грузовик с оставшимися в кузове солдатами.

— Давай! — услышал он в ответ.

Иван развернул танк и на полном ходу врезался в грузовик. В считанные минуты с ним было покончено. В смотровую щель ему были видны обезумевшие глаза немецких солдат. Иван вырулил опять на главную улицу, и танк помчался дальше.

Они успели проскочить ещё несколько сотен метров, как вдруг увидели, как впереди с двух сторон из проулков выползли два «Фердинанда», направляя на их Т-34 свои стволы.

— Так вот вы где, суки крестастые! — воскликнул Арефин, прильнув к орудию. — Выползли из своих нор, нервишки не выдержали, да?

Он успел опередить немецких артиллеристов. Выпущенный им снаряд с первого раза поджёг одно из самоходных орудий. Второй «Фердинанд» ударил по ним, но снаряд разорвался в нескольких метрах от танка, брызнув осколками по броне.

— Мазилы, вашу мать! С сотни метров попасть не можете! — выругался Арефин и тут же выстрелил в ответ. Его снаряд достиг цели, но самоходка чудом уцелела, не загорелась. В следующую секунду она огрызнулась вспышкой огня, её снаряд угодил в лобовую броню танка.

Танк сильно тряхнуло, но броня опять выдержала. Арефин успел выстрелить два раза и поджёг самоходку.

— Вперёд! — прокричал Егоров.

Танк устремился к противоположному краю деревни, чтобы до конца выполнить задачу. В голове Егорова вдруг мелькнула шальная мысль: прорваться к своим на полном ходу через немецкие позиции с тыла. Но этой мысли не суждено было сбыться. В конце деревни на фоне горящего дома появился «Тигр».

— Арефин! — успел прокричать лейтенант и дальнейшие его слова утонули в оглушительном грохоте. Немецкий танк всадил в лоб Т-34 болванку с расстояния около пятидесяти метров.

Когда Иван очнулся, мотор уже молчал. Арефин с разорванным низом живота валялся на днище. Егоров и заряжающий Сотниченко были мертвы. Их посекло осколками. Тенькову снесло голову.

Иван понял, что остался в живых лишь чудом. Снаряд пробил броню на уровне головы стрелка-радиста и прошёл через командира орудия. Ивана от удара сбросило с сиденья, на его долю досталось три осколка. Один попал в колено, второй рассёк правую руку, третий вспорол кожу на лбу.

Танк горел, заполняя внутреннее пространство едким дымом. Дышать становилось трудно. Кровь заливала лицо Ивана, нога была вывернута в колене и не сгибалась. Он попробовал открыть аварийный люк, но его заклинило. Взгляд упал на разбитый бензопровод. Под ним на днище растекалась лужа газойля. В любой момент он мог воспламениться. Иван подтянулся на руках к командирскому люку, распахнул его. Едва он выполз из люка — пламя из танка рванулось наружу. В эту секунду по броне брызнула автоматная очередь. Иван почувствовал, как обожгло левую руку и левую ногу. Он свалился на землю и на какое-то время потерял сознание. Когда очнулся — увидел бушующее пламя вокруг башни. Стиснув зубы от нестерпимой боли, пополз от танка. Он успел преодолеть всего несколько метров, когда раздался оглушительный взрыв. В танке взорвался боекомплект.

Иван Березин погиб мгновенно.

Шёл 911-й день войны…

Content

Михаил Каюрин
Шёл 911-й день войны