Джоанна Рэйкофф

Мой год с Сэлинджером

Copyright © 2014 by Joanna Smith Rakoff

© Змеева Ю.Ю., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик»,2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

* * *

Кириллу — с него начинается эта история и им же заканчивается

«Весь этот день, видит Бог, был не только днем каких-то внезапных предзнаменований и символических явлений, но он весь был построен на широчайшем использовании письменности как средства общения»[1].

Дж. Д. Сэлинджер. «Выше стропила, плотники»

От автора

Абигейл Томас пишет, что в своих мемуарах старалась рассказать «правду, насколько это возможно», вот и я в этой книге стараюсь рассказать правду, насколько это возможно. В работе над книгой мне помогли интервью с людьми, которых я знала в описанный в ней период, и собственные дневники того времени и последующих лет.

В повествовательных целях я немного изменила хронологию событий и изменила имена и характерные черты внешности большинства упомянутых в книге людей.

Не считая этих мелких нюансов, это совершенно правдивая история моего года с Сэлинджером.

Все мы были девчонками

Нас были сотни, тысячи. Мы тщательно одевались в сером утреннем свете в Бруклине, Квинсе, Нижнем Ист-Сайде, выходили из квартир с сумками, пухлыми от рукописей, и читали эти рукописи, стоя в очереди в польской булочной, греческой кулинарии, закусочной на углу или кофейне в ожидании утренней чашки кофе, некрепкого и сладкого, и дэниша, чтобы съесть его в поезде метро, где, если повезет, нам уступили бы место, чтобы мы могли продолжить читать рукописи по пути в офис в Мидтауне, Сохо или на Юнион-сквер. Мы были девчонками, естественно, совсем девчонками; сходили с поезда шестого маршрута[2] на Пятьдесят первой улице и шли мимо «Уолдорф-Астории» и Сигрем-билдинг на Парк-авеню, одетые одинаково в одну из вариаций на тему — отглаженная юбка и свитер, как у Сильвии Плат с фотографии из колледжа Смит. И юбку, и свитер покупали наши родители, жившие в обеспеченном пригороде, поскольку наших мизерных зарплат едва хватало, чтобы заплатить за квартиру, не говоря уж об обедах в ресторанах поблизости наших контор или ужинах в кафе даже в дешевых районах, где мы делили многокомнатные квартиры на весь этаж с такими же девчонками — ассистентками в других литературных агентствах, издательствах и реже в некоммерческих литературных организациях. Весь день мы просиживали нога на ногу на крутящихся стульях, отвечали на звонки, встречали авторов, выдерживая нужную пропорцию энтузиазма и отстраненности и ничем не выдавая правды — а правда заключалась в том, что мы пошли работать в этот бизнес не потому, что мечтали подавать воду другим писателями, а потому, что сами хотели стать писателями и работа в издательстве или литературном агентстве представлялась наиболее социально приемлемым способом достичь этой цели, хотя почти сразу становилось ясно, что это, вероятно, не лучший способ. В прошлую эпоху, как верно подмечали наши родители — а мои родители твердили каждый день, — нас называли бы секретаршами. Как и секретаршам в эпоху наших родителей, почти никому из нас не светило повышение и буквально единицам грозило выбиться, что называется, из грязи в князи. Мы шептались о тех, кому повезло, о тех, чьи боссы разрешили им читать рукописи, вести клиентов и обучили ремеслу, о тех, кто проявил небывалую инициативу и сломал систему; и все мечтали оказаться на месте этих везунчиков, думали, что, если очень захотеть и перетерпеть годы нищенской оплаты труда, годы на побегушках у начальства, у нас получится оказаться по ту сторону, оказаться писателем, уверенно стучащимся в дверь кабинета начальника, — но захотели бы мы оказаться там после всего этого? Вот в чем вопрос.

Зима

Всем нужно с чего-то начинать. Я начинала с темной комнаты с книжными шкафами от пола до потолка; бесконечные ряды книг, рассортированных по авторам, книги из всех возможных периодов двадцатого века с обложками, хранящими приметы эпохи, когда они вышли в свет, — филигранная графика 1920-х, скучный горчичный и бордовый переплет конца 1950-х, воздушные акварели 1970-х. Книги определяли мои дни и дни всех, кто работал в нашей тесной и темной кроличьей норе. Имена с книжных корешков мои коллеги произносили голосами приглушенными и почтительными, ибо для людей из литературных кругов эти имена были богоподобными: Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Дилан Томас, Уильям Фолкнер. Но наша кроличья нора была — и остается — литературным агентством, а это значит, что имена с корешков означали кое-что еще — кое-что, что заставляло всех говорить тоном приглушенным и почтительным, кое-что, что, как мне раньше казалось, никак не связано с книгами и литературой: деньги.

Три дня снегопада

В первый день работы в агентстве я оделась тщательно, выбрав костюм, казавшийся мне подходящим для офиса: короткая шерстяная юбка в сине-зеленую клетку и темно-зеленая водолазка, застегивающаяся на молнию на спине, модель 1960-х годов из лондонского секонд-хенда. Образ довершали плотные черные колготки и черные замшевые мокасины родом из Италии, которые купила мне мама, считавшая приличную обувь не роскошью, а необходимостью. Прежде я никогда не работала в офисе, но была актрисой и в детстве, и в колледже, и после колледжа и воспринимала этот наряд как сценический костюм. Я играла Смышленую Молодую Ассистентку, Офисную Помощницу На Все Руки.

Я, пожалуй, зря уделила так много внимания костюму, потому что ничего не знала о работе, которая ждала меня, и об агентстве, которое меня наняло. Я даже не успела осознать, что меня приняли на работу: все произошло так быстро. За три месяца до этого я бросила аспирантуру — или получила степень магистра, если с другой стороны посмотреть, — и прилетела домой из Лондона, вернувшись в родительский дом в пригороде почти без багажа, зато с огромной коробкой книг. «Хочу писать свои стихи, а не анализировать чужие», — призналась я своему бойфренду из колледжа, позвонив ему по старинному телефону-автомату, установленному в коридоре моей общаги в Хэмпстеде. Своим родителям я в этом признаваться не стала. Им я сказала, что мне просто было одиноко в Лондоне. А они, в соответствии с принятым в нашей семье кодексом молчания, не стали расспрашивать меня о моих планах. Вместо этого мать повела меня по магазинам: в «Лорд энд Тэйлор» мы выбрали костюм из шерстяного габардина с бархатной отделкой — юбка-карандаш, приталенный жилет, как у Кэтрин Хепберн в «Ребре Адама», — и остроносые замшевые туфли на шпильке. Пока портной подкалывал мне рукава, чтобы подогнать костюм по фигуре, я поняла, что мать надеется, будто приличный костюм обеспечит мне приличное трудоустройство.

За неделю до Рождества подруга Селеста привела меня на вечеринку, где ее старая знакомая, не вдаваясь в особые подробности, рассказала, что устроилась на работу в научно-фантастическую редакцию крупного издательского концерна. «Как ты туда попала?» — спросила я. На самом деле мне не хотелось ничего знать о процессе найма, просто показалось странным, что человек с дипломом по английской филологии, интересующийся серьезной литературой, согласился на такую работу. Вместо ответа подруга Селесты дала мне карточку.

— Это агентство по трудоустройству, — сказала она. — Через него редакторы ищут ассистентов. Надо будет — позвони.

Наутро я нехотя позвонила. Я не планировала работать в издательском бизнесе — по правде говоря, я пока ничего не планировала, — но мне нравилось верить в то, что судьба приведет меня, куда нужно, — заблуждение, которое в самом скором времени принесло мне неприятности и довлело надо мной много лет, пока я наконец от него не избавилась. Я сочла знаком свыше, что на той вечеринке оказалась в одном углу с подругой Селесты, потому что мы обе были тихонями и чувствовали себя неуютно среди шума и веселья.

— А вы можете прийти сегодня после обеда? — спросила женщина, взявшая трубку. Выговор у нее был очень благородный — не совсем британский акцент, но близко к тому.

Вскоре я, одетая в новый костюм, вручала наспех составленное резюме элегантной даме в таких же, как у меня, юбке и жакете.

— Вы только что закончили филологический? — нахмурилась она; темные прямые волосы упали на лицо.

— Да.

— Что ж… — Дама вздохнула и отложила мое резюме. — Это плюс для некоторых издателей, а для кого-то — минус. Но мы вам что-нибудь подыщем. — Она откинулась на спинку стула. — Позвоню ближе к Новому году. Накануне Рождества никто не ищет сотрудников.

Но она позвонила раньше: я только-только успела вернуться домой.

— Есть вакансия, — выпалила она. — Не хотите работать в литературном агентстве вместо издательства?

— Запросто, — ответила я, хотя понятия не имела, что такое литературное агентство.

— Прекрасно, это очень хорошее агентство. Старое и уважаемое. Мне кажется, даже самое старое в Нью-Йорке. Ассистентка требуется агенту, который очень давно в этом бизнесе. — Дама ненадолго замолчала. — Некоторые ассистентки признавались, что работать с ней трудно, но были и те, кто ее просто обожал. А вы, кажется, хорошо ей подходите. Она хочет нанять помощницу до Рождества.

Потом я узнала, что литературная агентесса, о которой идет речь, подбирала себе помощницу уже несколько месяцев. Но в тот холодный декабрьский день я об этом не подозревала, поэтому, зажав телефонную трубку ухом, повесила свой приличный костюм в душ, чтобы пар разгладил складочки.

На следующий день, застегнутая на все пуговицы, в приличном костюме, я села на поезд до угла Пятьдесят первой и Лексингтон-авеню, перешла Парк-авеню и оказалась на Мэдисон-авеню, где меня ждала вышеупомянутая агентесса.

— Итак, — сказала она и зажгла длинную коричневую сигарету — жест, напомнивший мне одновременно дона Корлеоне и Лорен Бэколл. Пальцы у агентессы были длинные, тонкие, белые, с невидимыми костяшками и ногтями идеальной овальной формы. — Печатать умеете?

— Умею, — подтвердила я и робко кивнула.

Я рассчитывала на более сложные вопросы, беседу на абстрактные темы, вроде моей профессиональной этики и привычек, или продуманные возражения центральным постулатам моей магистерской диссертации.

— На машинке? — уточнила агентесса, выпятив губы и выпуская клубочки легкого белого дыма. На губах ее играла едва заметная улыбка. — Это совсем не то, что на… на… — ее лицо скривилось от отвращения, — компьютере.

Я нервно кивнула:

— Вы правы.

Через час, когда стемнело и город опустел в преддверии праздника, я лежала на диване и перечитывала «Доводы рассудка»[3], надеясь, что мне никогда больше не придется надевать этот костюм и тем более колготки, без которых его нельзя было носить.

И тут зазвонил телефон. Меня взяли на работу.

Так и вышло, что в первый понедельник после Нового года я проснулась в семь утра, приняла душ, стараясь никого не разбудить, и спустилась по ветхой каменной лестнице нашего дома. А выйдя на улицу, обнаружила, что мир остановился: вся улица была в снегу. Я, разумеется, знала, что надвигался буран, а может, и не знала, ведь у меня не было телевизора и радио, а мои знакомые обычно не говорили о погоде. В моих кругах дискутировали по более важным, глобальным вопросам; погоду обсуждали наши бабушки и скучные соседи из пригорода. Будь у меня радиоприемник, я бы знала, что весь город перекрыли, Департамент образования впервые за почти двадцать лет отменил уроки в школах из-за снегопада, а по всему побережью много людей погибли или погибали в этот самый момент, запертые в машинах, необогреваемых домах, или, поскальзываясь на нерасчищенных улицах, ломали шеи. В агентстве, куда меня взяли на работу, в экстренных ситуациях вроде этой использовали систему оповещения «сверху вниз»: президент компании — моя начальница, хотя я поняла, что она президент, лишь проработав в компании несколько недель, так как в агентстве любую информацию приходилось считывать не явно, вслух никто ничего не говорил, — итак, моя начальница звонила следующему по званию, и известие передавалось далее вниз по иерархической лестнице от вышестоящего к нижестоящему, пока и секретарша Пэм, и все ассистенты агентов, и наш чудаковатый депрессивный курьер Иззи не узнавали, что приходить на работу не нужно. Поскольку снегопад случился в мой первый рабочий день, я еще не успела вникнуть в эту систему.

В городе объявили чрезвычайное положение, но поезда пришли вовремя — поезд L с Лоример-стрит и экспресс номер пять с Юнион-сквер. В восемь тридцать я прибыла на Центральный вокзал, где все киоски, торговавшие кофе, выпечкой и газетами, оказались зловеще закрыты. Я направилась на север и вошла в зал ожидания с его роскошным звездным пологом над головой; стук моих каблуков по мраморному полу разносился по залу звонким эхом. Я дошла до середины — до центральной стойки информации, где мы с друзьями часто назначали встречи в старших классах, — и только тогда поняла, почему от моих каблуков столько шума: я одна или почти одна стояла в зале, где обычно слышен стук сотен и тысяч каблуков. Я замерла в центре зала и не услышала вокруг ни звука. Я единственная производила шум.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь западного выхода и вышла на пронизывающий ледяной ветер. По глубокому снегу медленно побрела дальше на запад по Сорок третьей улице, и вскоре взгляду моему открылось нечто еще более странное, чем тихий, пустынный Центральный вокзал, — тихая, пустынная Мэдисон-авеню. Снегоуборщики сюда еще не добрались. Слышалось лишь завывание ветра. Нетронутый снежный покров тянулся ровно от дверей магазинов на востоке до дверей магазинов на западе: ни одного отпечатка ботинка, ни фантика, ни даже листика.

Ковыляя по сугробам дальше на север, я наткнулась на трех банкиров, бежавших — или пытавшихся бежать — по глубокому снегу с радостными криками; их пальто развевались за спиной, как супергеройские плащи.

— Эй! — окликнули они меня. — Мы играем в снежки! Идите к нам!

— Мне на работу надо, — ответила я и чуть не добавила: «Сегодня мой первый день», — но вовремя остановилась. Пусть думают, что я опытная, давно работаю здесь. Теперь я была одной из них.

— Так все закрыто же, — крикнули они. — Пойдемте поиграем!

— Хорошего вам дня!

Я помахала мужчинам рукой и медленно пошла дальше к Сорок девятой улице, где находилось ничем не примечательное здание агентства. Лобби представляло собой узкий коридор, ведущий к паре скрипучих лифтов. Помимо агентства в здании расположились страховые конторы, импортеры африканской резной мебели, пожилые семейные врачи, ведущие частную практику, и гештальт-терапевты. Агентство занимало целый этаж. Я вышла из лифта, подергала ручку двери и обнаружила, что та заперта. Но часы показывали без пятнадцати девять, а я знала, что офис открывается в девять. В пятницу, в канун Рождества, меня попросили прийти подписать документы и забрать кое-какие вещи, в том числе ключ от входной двери. Я еще подумала, что странно, что они предлагают ключ совершенно незнакомому человеку, но прикрепила его к брелоку к другим ключам в скрипучем лифте и вот сейчас достала и очутилась в темном, беззвучном офисе. Мне сразу захотелось порассматривать книги, стоящие на полках, но я боялась, что кто-нибудь придет и обнаружит меня за занятием, которое сразу выдаст во мне аспирантку филологического факультета, которой я совсем недавно была. Поэтому я заставила себя пройти мимо стойки в приемной, потом вдоль длинного коридора, уставленного стеллажами с книгами Росса Макдональда в мягкой обложке, свернуть направо в маленькую кухню, миновать бухгалтерию с линолеумом на полу и войти в восточное крыло офиса, где находились святая святых — кабинет моей новой начальницы — и комнатка, где предстояло сидеть мне.

Там я долго сидела, с прямой спиной и мерзнущими в промокшей обуви ногами, и изучала содержимое ящиков своего нового стола — скрепки, степлер, большие розовые картотечные листки с загадочными кодами и таблицами. Я боялась достать книгу и начать читать: вдруг новая начальница войдет и застанет меня за этим занятием? Я читала книги Джин Рис и воображала себя одной из ее героинь, нищих, вынужденных неделями питаться одними круассанами и кофе со сливками, что подавали на завтрак в меблированных комнатах, где несчастные девушки жили за счет бывших женатых любовников, оплачивающих им ренту в компенсацию за разрыв отношений. Я подозревала, что моя начальница не одобрит Джин Рис; на собеседовании она спросила, что я читаю сейчас и какие книги предпочитаю, на что я ответила:

— Я все читаю. Люблю Флобера, недавно дочитала «Воспитание чувств» и поражена, каким современным кажется этот роман. Но мне нравятся и Элисон Лури[4], и Мэри Гейтскилл[5]. А выросла я на детективах. Мои любимчики — Дональд Уэст-лейк и Дэшил Хэммет.

— Что ж, Флобер — это, конечно, хорошо, но если хочешь работать в издательстве, надо читать тех, кто еще жив. — Начальница замолчала, и я поняла, что ответила неправильно. Как всегда, я плохо подготовилась. Я ничего не знала об издательском бизнесе и тем более о литературных агентствах, в том числе о том, куда меня приняли на работу. — Я тоже люблю Уэстлейка, — добавила она и закурила. — Чувство юмора у него отменное. — И она улыбнулась впервые с тех пор, как я вошла в ее кабинет.

Я нерешительно разглядывала книги на полке, висевшей над моей головой, — детективы Агаты Кристи в мягких обложках и, кажется, серию любовных романов, — и тут на моем столе зазвонил громоздкий черный телефон. Я сняла трубку и тут же поняла, что не знаю, как в агентстве принято приветствовать звонящих. Поэтому я сказала просто:

— Алло?

— О нет! — раздался крик в трубке. — Ты пришла? Так и знала, что ты придешь. Иди домой. — Звонила начальница. — Офис закрыт. Увидимся завтра.

Повисла тишина, я не знала, что сказать.

— Жаль, что тебе пришлось тащиться в такую даль. Езжай домой греться. — С этими словами она отключилась.

Банкиры, игравшие в снежки, ушли — видимо, тоже отправились домой греть промокшие ноги. Мощные порывы ветра проносились по Мэдисон-авеню, трепали мои волосы, задувая их в глаза и в рот, но на улице было так тихо, бело и прекрасно, что я не спешила идти к вокзалу и шла очень медленно до тех пор, пока у меня не закоченели руки, ноги и нос. Я поняла, что последний раз в понедельник в половине десятого утра мне не надо находиться на работе, да и торопиться домой ни к чему.

В Нью-Йорке и позднее были снегопады, но они уже не парализовали город и не приводили к абсолютному безмолвию. Только тогда, один-единственный раз, я стояла на углу и чувствовала себя последним человеком на земле; больше такого не повторялось. Когда следующий буран аналогичного масштаба надвинулся на город, мир успел измениться: полная тишина стала невозможной.

Я вернулась домой в Бруклин. Согласно официальной версии, я проживала в Верхнем Ист-Сайде с Селестой — так думали мои родители. Закончив колледж, я переехала в Лондон учиться в аспирантуре, а Селеста, о которой мои родители отзывались как о «хорошей, милой девочке», устроилась на работу в детский сад и сняла студию с фиксированной арендной платой на Семьдесят третьей улице в Ист-Сайде, между Первой и Второй улицами. Когда я вернулась в Нью-Йорк, Селеста разрешила перекантоваться у нее на диване, обрадовавшись компании, а потом предложила остаться и поделить аренду пополам. Кроме того, согласно официальной версии — опять же для родителей — у меня был бойфренд, тоже «хороший и милый мальчик», с которым мы встречались еще в колледже, композитор, талантливый, веселый аспирант из Калифорнии. План был такой: я возвращаюсь домой из Лондона, получив степень магистра, накоротке заезжаю к родителям и перебираюсь в Беркли, в квартиру в нескольких кварталах от Телеграф-авеню[6], которую нашел для нас бойфренд. Там многоквартирный дом стоял кольцом, а в центре был дворик, где по логике должен был находиться бассейн. Но бассейна не было. И я отступила от плана. Я вернулась в Нью-Йорк и поняла, что не хочу уезжать. А потом встретила Дона.

На второй день я снова пришла слишком рано, поскольку страшно боялась опоздать. На этот раз я вставила ключ в замок, чуть-чуть приоткрыла дверь и, убедившись, что в офисе еще темно, а в приемной за стойкой никого нет, быстро закрыла дверь, села в лифт и спустилась в лобби. По Мэдисон-авеню прошлись снегоуборщики, как и по Пятой авеню и остальному Мидтауну, но город еще не проснулся, на обочинах высились громадные сугробы, а пешеходы медленно семенили по узким проходам, расчищенным на тротуарах. В лобби было кафе, где имелись свежие круассаны, и сейчас сонные посетители разглядывали стеклянную витрину под недружелюбным взглядом продавщицы южноазиатской внешности с волосами, убранными под сетку. Я присоединилась к ним, раздумывая, не выпить ли вторую чашку кофе.

Когда я наконец поднялась в офис, секретарша включала лампы в фойе; она еще не успела снять коричневое пальто. В кабинете напротив стойки тоже горел свет.

— О, здравствуйте, — произнесла она не слишком приветливо, расстегнула пальто, повесила на локоть и пошла прочь по коридору.

— Я новая ассистентка, — крикнула я ей вслед. — Мне просто… идти на свое место? Или…

— Минутку, пальто повешу, — отозвалась секретарша.

Через несколько минут она вернулась и взъерошила короткие волосы.

— Как вас зовут, напомните. Джоан?

— Джоанна.

— Точно, Джоанна. — Секретарша плюхнулась на стул. Высокая, с фигурой, как выразилась бы моя мать, китайской статуэтки, она была одета в водолазку и приталенный брючный костюм, какие носили в 1970-е: с расклешенными брюками и широкими лацканами. Восседая на стуле, она, казалось, возвышается над стойкой и довлеет над ней, впрочем, как и надо всей приемной. Рядом с телефоном на столе стоял толстенный вращающийся каталог с визитными карточками. — Ваша начальница еще не пришла. Она приходит в десять.

— Мне сказали, что рабочий день начинается в полдесятого, вот я и пришла полдесятого.

— Можете подождать здесь, — со вздохом добавила секретарша, как будто я причиняла ей огромное неудобство, и задумчиво скривила губы. — Хотя, наверно, можете и пойти за свой стол. Знаете, где это?

Я кивнула.

— Ладно, туда и идите. Но ничего не трогайте. Ваша начальница скоро придет.

— Я ее провожу, — раздался голос из освещенного кабинета, и на пороге показался высокий молодой человек. — Меня зовут Джеймс, — представился он и протянул руку.

У него были курчавые светло-каштановые волосы, он носил очки в золотой оправе, модные в том году, а лицо заросло густой рыжеватой бородой, что делало его похожим на мистера Тумнуса, благородного фавна из книги «Лев, колдунья и волшебный шкаф».

Я пожала его руку.

— Идите за мной, — предложил Джеймс, и я последовала за ним по основному коридору мимо рядов кабинетов, где свет еще не горел.

Как и накануне, мне захотелось задержаться и рассмотреть книги на стеллажах вдоль стен; я с восторгом увидела знакомые имена — Перл Бак[7], Лэнгстон Хьюз — и была заинтригована незнакомыми, например, Найо Марш, а в животе затрепетали бабочки, как в детстве, когда мы ходили в местную библиотеку: там было столько книг и каждая по-своему интересна, а я могла взять любую.

— Ого! — вырвалось у меня почти непроизвольно.

Джеймс замер, а потом обернулся.

— Ага, — ответил он с искренней улыбкой. — Я тут шесть лет и до сих пор хожу и удивляюсь.

Как и было предсказано, моя начальница явилась в десять, закутанная в золотистую норковую шубу, в громадных темных очках и шелковом шарфе с узором в виде лошадей, накинутом на голову.

— Здрасьте, — сказала я и приподнялась над стулом, словно приветствуя королевскую особу или папу Римского.

Но начальница пронеслась мимо меня и скрылась в кабинете, притворившись, что не заметила меня.

Через двадцать минут дверь ее кабинета открылась, и она появилась на пороге уже без шубы, а на смену темным очкам пришли такие же громадные, но с прозрачными стеклами. Они занимали половину ее бледного лица и подчеркивали голубизну глаз.

— Так-так, — произнесла она, закуривая и присаживаясь на край моего Г-образного стола. — Пришла, значит.

Я бодро улыбнулась:

— Пришла.

И я встала, немного нетвердо держась на ногах, так как на мне были сапоги, которые я одолжила у Ли, соседки Дона. Свои мокасины я оставила сохнуть на батарее в квартире парня, и те скрючились в форме полумесяца и застыли так навсегда. Собственно, там я и жила на самом деле, а не по официальной версии, — в бруклинской квартире Дона.

— У нас много дел, — сказала начальница и длинным пальцем убрала с лица блестящий локон. — Я знаю, ты умеешь печатать на машинке. — Я с энтузиазмом закивала. — А ты когда-нибудь расшифровывала микрокассеты?

— Нет, — честно ответила я. Я даже никогда о таком не слышала. Разве что в шпионских фильмах. На собеседовании, кажется, никто ничего не говорил про микрокассеты. — Но наверняка смогу научиться.

— Научишься, не бойся, — заверила меня начальница, выпуская облако дыма, сам вид которого несколько противоречил ее уверенному заявлению. — Хотя могут возникнуть трудности.

Она одной рукой поддела жесткую полупрозрачную крышку на белой пластиковой коробочке, стоявшей рядом с печатной машинкой на моем столе. Под ней оказалось нечто вроде допотопного кассетного магнитофона с кучей проводов и огромными наушниками; привычных кнопок воспроизведения, паузы и перемотки я не увидела. Был отсек, куда вставлять кассету, и все. Прибор, как и многие технические достижения 1950-х и 1960-х, выглядел одновременно умилительно архаичным и пугающе футуристичным.

— Смотри, — сказала начальница со странным смешком, — это диктофон с микрокассетами. Чтобы перемотать вперед-назад, нажимай на эти педали. Кажется, тут еще скорость можно регулировать…

Я кивнула, хотя не видела перед собой никаких педалей и регуляторов скорости.

— Если запутаешься, Хью покажет, как этим пользоваться.

Я даже не знала, кто такой Хью, и не понимала, что мне нужно делать с этими микрокассетами, но снова кивнула.

— Работы там полно; я дам тебе пленки, и начинай. Потом поболтаем.

Начальница пошла в кабинет и вернулась с тремя кассетами и новой сигаретой, которую пока не закурила.

— Вот, держи. Все это нужно напечатать. — И с этими словами она скрылась в арке слева от моего стола.

Арка вела в бухгалтерию, затем на кухню и в противоположное крыло, где находились кабинеты других агентов и дверь во внешний мир.

Вообще-то, печатать я не умела. Я соврала, что умею печатать, — меня надоумила женщина из агентства по трудоустройству.

— В твоем возрасте никто не умеет печатать на машинке, — сказала она и пренебрежительно сморщила свое красивое лицо. — Вы же выросли, когда уже были компьютеры. Но ты там скажи, что печатаешь со скоростью шестьдесят слов в минуту. За неделю научишься.

На самом деле когда-то я умела печатать со скоростью шестьдесят слов в минуту. В то время все ученики средних школ в Нью-Йорке проходили обязательный курс машинописи в восьмом классе. Потом я несколько лет печатала курсовые на машинке в папином офисе, не глядя на клавиши. В старших классах мы купили «Макинтош II», и, как истинное дитя цифровой эпохи, я деградировала до расхлябанной печати двумя пальцами и напрочь позабыла о технике.

Я стащила противопылевой чехол с машинки «Селектрик». Это был громадный агрегат с гораздо большим количеством кнопок и рычажков, чем у машинок, на которых я училась. И все же одну кнопку я никак не могла найти — кнопку включения. Я ощупала машинку спереди, с боков и сзади. Ничего! Встала и рассмотрела ее со всех сторон, перегнувшись через стол. Затем села и попробовала снова: ощупала, подняла машинку и наклонила — вдруг выключатель находится снизу? Подмышки зеленой водолазки промокли от пота, лоб взмок, а в носу предательски защипало, что могло означать только одно: слезы на подходе. Наконец, решив, что кнопки вкл/выкл попросту нет и надо только включить машинку в розетку, я залезла под стол и стала нащупывать шнур в темноте.

— Помощь нужна? — раздался тихий нерешительный голос, а я тем временем нашла на полу пыльный шнур.

— Хм… возможно, — ответила я и как можно изящнее выползла из-под стола.

Рядом стоял мужчина неопределенного возраста, так сильно похожий на мою начальницу, что я не удивилась бы, если он оказался ее сыном: те же волчьи глаза и прямые пепельно-каштановые волосы, дряблые щеки и болезненно бледная кожа, в его случае покрытая шрамами от акне.

— Кнопку ищете? — спросил он, волшебным образом угадав мои мысли.

— Да, — призналась я, — и чувствую себя очень глупо.

Мужчина сочувственно покачал головой:

— Она хорошо спрятана в очень странном месте. Ее никто не может найти. И когда сидишь за столом, не дотянуться. Вот она.

Он обошел стол и встал рядом, оставаясь, впрочем, на почтительном расстоянии, просунул руку слева от машинки, словно хотел ее обнять, и с громким щелчком повернул рычажок. Машинка громко заурчала, как спящий кот, и отчетливо завибрировала — вибрации можно было увидеть невооруженным глазом.

— Большое спасибо, — сказала я, пожалуй, слишком эмоционально.

— Не за что, — ответил мужчина.

Я вжалась в стол, чтобы ему хватило места пролезть, и он неуклюже протиснулся мимо, споткнувшись о пластиковый коврик, на котором стоял мой стул, а потом еще и о валяющийся шнур. Он вздохнул и протянул руку; на его безымянном пальце я увидела простой золотой ободок — обручальное кольцо, — что меня удивило. Он выглядел очень одиноким.

— Хью, — представился мой спаситель, — а вы, наверно, Джоанна.

— Да, — подтвердила я и взяла его за руку; та была теплой, сухой и очень-очень белой.

— Я сижу вот здесь, — Хью указал на дверь прямо напротив моего стола, которую я сначала приняла за дверь шкафа. — Если что-то понадобится, обращайтесь. Ваша начальница иногда плохо… — он тяжело вздохнул, — объясняет. Так что, если что-то будет непонятно, спросите меня. — Его лицо вдруг изменилось, он улыбнулся. — Я здесь давно и знаю, как все устроено в этом офисе. Как все работает.

— Насколько давно? — спросила я, не успев подумать, что, наверно, это бестактно. — Долго вы здесь работаете?

— Посмотрим, — Хью скрестил руки на груди и задумчиво сморщил лоб. Он и так говорил медленно, а теперь заговорил еще медленнее. — Я пришел в 1977 году на место ассистента Дороти… — Я кивнула, делая вид, что знаю, кто такая Дороти. — Потом ушел ненадолго… кажется, в 1986-м. Или в 1987-м. Но потом вернулся. — Он снова вздохнул. — Двадцать лет, значит. Уже двадцать лет здесь работаю.

— Ого! — ахнула я. Мне самой было двадцать три года.

Хью рассмеялся:

— Ого! Точнее и не скажешь. — Он пожал плечами. — Мне здесь нравится. Кое-что не нравится, конечно, но мне подходит это место. Работа, которой я здесь занимаюсь.

Я хотела спросить, чем именно Хью занимается, но решила, что это все-таки бестактно. Мама учила никогда не допытываться, сколько человек зарабатывает и какая у него должность. Поскольку разговор происходил в литературном агентстве, я сделала вывод, что Хью — литературный агент.

Снова оставшись одна — свет из кабинета Хью успокаивающе падал на ковер справа от моего стола, — я взяла микрокассету и, повозившись немного, вставила ее в диктофон, после чего снова принялась искать кнопку. Нет, только не это опять, подумала я; на диктофоне тоже не оказалось ничего — ни рычажка, ни каких-нибудь педалей, о которых говорила начальница, — лишь колесико без опознавательных знаков. Я подняла гладкую пластиковую коробку и осмотрела ее со всех сторон, но не увидела ровным счетом ничего.

Я тихо постучала в полуоткрытую дверь кабинета Хью.

— Входите, — сказал он, и я вошла.

Хью сидел за Г-образным столом, похожим на мой, но заваленным грудой бумаг, такой высокой, что за ней не было видно ни его груди, ни шеи. Здесь были распечатанные и нераспечатанные конверты, их надорванные края махрились и напоминали оторвавшиеся от платья оборки; письма, сложенные втрое и полуразвернутые; желтые листки, напечатанные под копирку, и черная копировальная бумага; большие розовые и желтые картотечные карточки; бумажки, бумажки, бумажки… Их было так много, что я встряхнула головой, не в силах поверить, что этот бумажный хаос существует на самом деле.

— Работы накопилось, — бросил Хью. — Рождество!

— Ясно, — кивнула я. — Я насчет диктофона…

— Там ножные педали, — со вздохом пояснил мужчина. — Под столом. Как у швейной машинки. Одна воспроизводит, вторая перематывает назад, третья вперед.

Все утро я слушала низкий аристократичный голос своей начальницы, вещавший из допотопных наушников диктофона, — весьма своеобразный и интимный опыт. Начальница надиктовывала письма, а я печатала их на бумаге с шапкой литературного агентства, желтоватой, тонкой, как рисовая, уменьшенного формата. Иногда письмо занимало несколько страниц, иногда печатать приходилось всего одну или две строчки. «Как мы договаривались, прилагаю два экземпляра вашего контракта с „Сент Мартинз Пресс“ на книгу „Кровные братья“. Просим подписать оба экземпляра и выслать нам в удобные вам сроки». Самые длинные письма предназначались издателям; в них моя начальница требовала внести сложные и порой необъяснимые изменения в контракт, вычеркивала слова и целые параграфы, особенно если те касались «электронных прав» — термин, ни о чем мне не говоривший. Работа была невыносимо скучной; форматирование и соблюдение межстрочных интервалов требовало гимнастической ловкости, но вместе с тем это занятие меня успокаивало, ведь я почти не понимала содержание напечатанного, а сам процесс — удары пальцев по клавишам, звук, с которым молоточки ударяли по бумаге, — завораживал меня. Дама из агентства по трудоустройству оказалась права: раз научившись печатать на машинке, разучиться было невозможно, как кататься на велосипеде; пальцы вспомнили расположение клавиш и порхали по ним, словно направляемые невидимой силой. К полудню у меня образовалась аккуратная стопочка готовых писем — результат расшифровки одной микрокассеты; я прикрепила к каждому подписанные конверты, как научил меня Хью.

Я достала первую кассету и вставила вторую, и тут зазвонил телефон. Я похолодела, ведь я так и не выяснила, как тут положено отвечать на звонки.

— Алло, — с притворной уверенностью произнесла я, зажав плечом трубку. Мой первый настоящий рабочий звонок!

— Джоанна? — послышался веселый голос.

— Папа? — удивилась я.

— Та, ето есть йа, — ответил он голосом Бориса Карлоффа[8]. В молодости отец был актером; его комедийная труппа выступала в Катскиллских горах, колониях бунгало[9] и на курортах. Некоторые из членов труппы прославились: Тони Кертис, Джерри Стиллер. А папа стал дантистом. Дантистом с отменным чувством юмора. — Твой старый папка. Как первый рабочий день?

— Да ничего вроде. — Стоило только сказать родителям, что я устроилась на работу, как те попросили мой рабочий номер телефона. Но я не думала, что они станут названивать в первый же рабочий день. — Пока только письма печатала.

— Еще бы, ведь ты теперь секретарша, — рассмеялся папа. Мои родители сделали научную карьеру, и каждый мой шаг, кажется, безмерно веселил их. — Ах, прости, ассистентка.

— Мне кажется, моя работа все же отличается от работы секретарши, — серьезно ответила я, и мой тон мне совсем не понравился.

В семье из-за этого надо мной смеялись, мол, Джоанна все воспринимает слишком серьезно, шуток не понимает. Да мы просто пошутили, Джоанна! Не заводись. Но я всегда заводилась.

— Я буду читать рукописи, — добавила я. Чтение рукописей было единственным несекретарским занятием, что пришло мне в голову. Вообще-то, начальница пока не предлагала мне этим заниматься, но все, с кем я общалась в те несколько недель, что последовали за моим трудоустройством, подчеркивали, что ассистентка литературного агента, безусловно, должна читать рукописи, это ее основная обязанность. Про печатание на машинке мне никто ничего не говорил. — Ну, и все такое прочее. Они искали человека с таким образованием, как у меня. Филолога.

— Ага, ага, — пропел папа. — Конечно. Слушай, я тут подумал… Сколько тебе платят?

Я огляделась и убедилась, что рядом никого нет:

— Восемнадцать пятьсот.

— Восемнадцать тысяч долларов? — воскликнул папа. — Не думал, что так мало. — Он издал гортанное бульканье, призванное означать отвращение, — папа вырос в доме, где говорили на идише, и оттуда перенял такие вот характерные междометия. — Восемнадцать тысяч в год?

— Восемнадцать тысяч пятьсот.

Мне сумма казалась огромной. В колледже я получала пятнадцать сотен в семестр, подрабатывая репетитором по писательскому мастерству, а в аспирантуре за минимальную зарплату наливала пиво в пабе и подбирала размеры горных ботинок в туристическом магазине на Оксфорд-стрит. Сумма в восемнадцать тысяч пятьсот долларов казалась невообразимым количеством денег, может, потому, что я представляла все эти деньги как одну большую стопку хрустящих новеньких купюр.

— Знаешь, Джо, на такую зарплату не проживешь. Может, попросишь побольше?

— Пап, я уже начала работать.

— Знаю, но ты могла бы сказать, что проанализировала свои расходы и поняла, что на такую мизерную зарплату не прожить. Посмотрим… — Папа умел производить сложные расчеты в уме. — Это получается пятнадцать сотен в месяц. За вычетом налогов не больше восьмиста — девятиста. Они хоть страховку оплачивают?

— Не знаю.

Мне сказали, что агентство предоставляет медицинскую страховку, но через три месяца после начала работы, а может, через шесть, я забыла. Но по правде говоря, финансовые подробности меня не очень интересовали. Гораздо больше радовал тот факт, что у меня появилась настоящая работа. В 1996 году страна переживала экономический спад. Нормальной работы не было почти ни у кого из моих знакомых. Друзья учились в аспирантуре, получали свои магистерские степени по литературе или докторские по теории кино и работали в кофейнях в Портленде, продавали футболки в Сан-Франциско или жили с родителями в Верхнем Ист-Сайде. Работа — настоящая, с девяти до пяти, — казалась большинству недостижимой абстракцией.

— Насчет страховки надо выяснить.

Я чувствовала, что папа теряет терпение.

— Если они не оплачивают страховку, выходит, ты почти за бесплатно работаешь. Сколько ты отдаешь Селесте за квартиру?

Я судорожно сглотнула. Я переехала к Дону — неофициально, разумеется, — не успев заплатить Селесте даже за один месяц, хотя в ее шкафу осталось несколько моих платьев и одно хорошее пальто. Мои родители про Дона ничего не знали, не знали даже, что моего парня зовут Дон. Они полагали, что я без пяти минут замужем за своим бывшим бойфрендом из колледжа, чью красоту, доброту и ум они всецело одобряли. Когда родители звонили Селесте, меня никогда не оказывалось дома, но они списывали это на причуды современной молодежи, что вечно где-то пропадает.

— Триста пятьдесят, — сказала я, хотя мы с Селестой договаривались на триста семьдесят пять — ровно половину арендной платы.

По своему обыкновению, я согласилась на эти условия, толком не подумав, и только потом поняла, что это несправедливо. Платить половину аренды за квартиру, в которой не было ничего моего, где я не могла даже толком вытянуть ноги на диване, было неразумно. Я не смогла бы долго прожить в квартире, где не было ни малейшей возможности уединиться. Селесте, напротив, нравилось столь близкое соседство — подобно Хью, она казалась очень одинокой. Она вечно оставалась один на один со своими тревогами, а кроме того, была одинокой в буквальном смысле, физическом, — ее единственным спутником жизни был старый ожиревший кот с парализованными задними лапами, таскавшийся по квартире, как некое мифологическое существо: верх пушистый, грива, как у льва, а зад и задние лапы выбриты налысо, так как бедняга не мог себя вылизывать. Однажды вечером я приехала к Селесте после встречи с подругой в центре Манхэттена и обнаружила ее в кровати во фланелевой ночнушке в цветочек; она смотрела повтор некогда популярного ситкома, гладила своего странного кота и плакала.

— Что с тобой? — прошептала я, присев на край кровати осторожно, как будто она была инвалидом. — Селеста, что не так?

— Не знаю, — ответила подруга. Ее круглое веснушчатое лицо — что называется, кровь с молоком, — от слез покраснело и опухло.

— Что ты сегодня делала? Дома сидела? Что-то случилось?

Селеста покачала головой:

— Пришла домой с работы. Сварила спагетти…

Я кивнула.

— И подумала: сварю-ка всю пачку сразу и буду есть их и завтра, и послезавтра. — Одинокая слеза скатилась по пухлой щеке Селесты. — Я поела немного, потом положила добавку, еще добавку… — Она печально посмотрела на меня. — И не успела оглянуться, как съела все. Полкило макарон. Я одна умяла полкило спагетти.

За год после окончания школы мы обе прибавили в весе, но я знала, что не это подругу тревожило, не полкило макарон, которые грозили превратиться в полкило на весах. Ее пугало стечение обстоятельств, из-за которого она не побоялась съесть целую кастрюлю макарон: независимость и безусловная свобода ее жизни, в которой никто — ни мать, ни сестра, ни соседка по комнате, ни профессор, ни приятель — не следил за ее привычками и поведением, никто не спрашивал: «Может, хватит уже?», — не предлагал поделить ужин пополам, перекусить вместе, не интересовался даже, что она ела на ужин. Селеста просыпалась, шла на работу и возвращалась домой — одна!

— Триста пятьдесят долларов? — воскликнул отец. — За студию? Ты разве не на диване спишь?

— В этом районе квартиры еще дороже стоят, между прочим, — заметила я.

— В общем, мы с мамой все обсудили, и… — Кажется, папа все-таки потерял терпение. — Если ты согласишься на эту работу («Я уже согласилась, пап», — подумала я), ты должна жить дома. В город можешь ездить на автобусе; будешь экономить и откладывать на свою квартиру. Может, купишь свое жилье. Снимать квартиру — все равно что деньги выбрасывать.

— Я не могу жить дома, пап, — ответила я, взвешивая каждое слово. — На автобусе ехать почти два часа. Мне придется выходить полседьмого.

— Ну и что? Ты же жаворонок.

— Пап, — тихо проговорила я, — не могу я. У меня должна быть своя жизнь. — Я покосилась на коридор, по которому шла моя начальница, направляясь в свой кабинет. — Мне пора, — бросила я, — прости!

— Нельзя получить все, что хочешь, — сказал папа.

— Ага, — как можно тише ответила я. Я очень любила папу, и мне вдруг страшно захотелось его увидеть, почувствовать его присутствие. — Ты прав.

Но на самом деле я думала то же, что все дети, когда им говорили: «Это тебе нельзя», — «А я получу все, что хочу, вот увидишь».

Груда писем на моем столе высилась; прошел час, другой. В половине второго начальница надела шубу, вышла и вернулась с маленьким коричневым пакетом. «Когда же меня отпустят на обед?» — подумала я. И должна ли я сделать то же самое? Купить еду навынос, принести ее в офис и съесть за столом? Мне уже стало казаться, что внешнего мира не существовало. Остались лишь мы с диктофоном; я печатала письма одно за другим, крутила колесико, замедляя голос начальницы, и тот менялся с альта на бас, а мне меньше приходилось перематывать. Я умирала от голода, пальцы болели, но сильнее всего болела голова. Из кабинета начальницы в сторону моего стола плыла плотная дымовая завеса. У меня зачесались глаза, как после ночи в прокуренном баре.

В половине третьего я приступила к расшифровке последней пленки, а начальница подошла к моему столу. Несколько раз она выходила из кабинета и проходила мимо, словно меня не замечая, — странное ощущение, как будто я превратилась в предмет окружающей обстановки.

— Как много ты сделала, — сказала начальница. — Дай взглянуть.

Она взяла письма и удалилась к себе.

Через минуту Хью выглянул из своего кабинета.

— Ты пообедала? — спросил он.

Я покачала головой.

Хью вздохнул:

— Тебе должны были объяснить. Ты можешь уйти на обед в любое время. Твоя начальница обычно обедает рано. Я обедаю позже, но часто приношу обед из дома. — Меня это почему-то не удивило. Я прямо представила, как он ест сэндвич с арахисовым маслом и конфитюром, нарезанный на ровные треугольнички и завернутый в вощеную бумагу. — Иди сейчас. Ты наверняка проголодалась.

— Точно можно? — шепотом спросила я. — Она, — я кивнула в сторону кабинета начальницы, — только что забрала письма.

— Письма подождут, — ответил Хью. — Эти кассеты тут месяц лежали. Иди и купи себе сэндвич.

Я вышла на Мэдисон и стала глазеть на витрину кулинарии, где сэндвичи стоили слишком дорого; впрочем, тогда для меня все стоило слишком дорого, потому что денег у меня совсем не было. Папа дал мне несколько долларов протянуть до первой зарплаты; я надеялась получить ее в конце недели. Я даже банковский счет в Нью-Йорке пока не завела. С моими грошами это казалось бессмысленным. Я пока не закрыла свой лондонский счет, и на нем оставались деньги, но я не помнила сколько и не знала, как их забрать: тогда никаких интернет-банков еще не было. В бумажнике лежали две кредитки, но я хранила их на экстренный случай и в жизни бы не стала использовать их для такой роскоши, как обед, хотя проголодалась страшно.

В конце концов я решила купить чашку кофе и яблоко. Потрачу максимум пару долларов. В западной части Мэдисон-авеню я вошла в кулинарию и стала разглядывать кучу перезрелых бананов.

— Что вам предложить? — с улыбкой спросил мужчина в белой форме, стоящий за прилавком с сэндвичами.

— Сэндвич с индейкой на круглой булочке, пожалуйста, — выпалила я вопреки себе, и сердце забилось от собственного безрассудства. — Проволоне, латук, помидор и немного майонеза. Совсем немного. И горчицы.

На кассе я дала десятку и получила сдачу — два доллара и два четвертака. Я только что потратила на скромный сэндвич на несколько долларов больше, чем намеревалась. Пульс участился — я уже жалела о содеянном. Обед должен стоить пять баксов, не больше. Семь пятьдесят — это уже ужин.

Вернувшись за стол, я положила сэндвич и сняла пальто. Выдвинула стул, и тут на пороге кабинета возникла начальница.

— О, ты вернулась, прекрасно, — сказала она. — Зайди-ка ко мне. Надо поговорить.

Печально взглянув на сэндвич, плотно завернутый в белую бумагу, я зашла в ее кабинет и села на стул с прямой спинкой.

— Итак, — сказала она, расположившись на своем стуле за огромным столом, — нам надо поговорить о Джерри…

Я кивнула, хотя понятия не имела, кто такой Джерри.

— Тебе будут звонить всякие и спрашивать его адрес и телефон. Будут спрашивать, как с ним связаться. Или со мной. — Начальница рассмеялась, будто сама мысль об этом казалась ей абсурдной. — Будут названивать репортеры. Студенты. Аспиранты. — Она подчеркнула это слово и закатила глаза. — Они станут говорить, что хотят взять у него интервью или вручить приз, почетную степень и Бог знает что еще. Продюсеры тоже будут звонить по поводу прав на экранизацию. И все попытаются тебя обойти. Станут убеждать, манипулировать. Но ты ни за что… ни за что и никогда… — Тут женщина прищурилась и склонилась над столом, как карикатурный гангстер, а в ее голосе зазвучала угроза: — Ты ни за что и никогда… ни при каких условиях… не должна выдавать его адрес и телефон. Ничего никому не говори. Не отвечай на вопросы. Просто постарайся как можно быстрее отделаться от них. Ясно?

Я кивнула:

— Я поняла.

Хотя на самом деле ничего не поняла, так как не знала, о каком Джерри идет речь. На дворе был 1996 год, и первое, что пришло на ум, — это Джерри Сайнфелд[10], но Джерри Сайнфелд вряд ли был клиентом литературного агентства, хотя мало ли…

— Хорошо. — Начальница откинулась на спинку стула. — Хорошо, что ты поняла. Теперь иди. А я посмотрю корреспонденцию. — И она указала на аккуратную стопку писем, что я напечатала за утро.

Глядя на них, я, как ни странно, ощутила гордость за себя. Они были такие красивые — пухлая стопочка желтой бумаги, сплошь покрытой чернильно-черными строчками.

Я вышла из кабинета, разглаживая юбку, и взгляд мой упал на книжный стеллаж справа от двери, он стоял прямо напротив моего стола с печатной машинкой. Весь день я смотрела на этот стеллаж, смотрела, да не видела, так как слишком увлеклась печатанием. На полках стояли книги, подобранные по цветам — горчичный, бордовый, цвет морской волны, — с надписями на корешках крупными черными буквами. Эти книги я видела много раз — они стояли в книжном шкафу дома у моих родителей, в кабинете английского в школе, во всех книжных магазинах и библиотеках, где мне довелось побывать, и, разумеется, я часто видела их в руках у друзей. Сама я никогда их не читала, сначала просто потому, что так вышло, а потом осознанно. Эти книги стали такой обязательной приметой любой современной книжной полки, что я их почти не замечала: «Над пропастью во ржи», «Фрэнни и Зуи», «Девять рассказов».

Сэлинджер. Агентство представляло Сэлинджера.

Я вернулась за стол, и только тогда до меня дошло.

Так вот что за Джерри!

Дон жил в Бруклине, в большой задрипанной квартире на пересечении двух больших задрипанных улиц — Гранд и Юнион — в Вильямсбурге. Спален в квартире было три: маленькая, с выходом в гостиную, ее оккупировал сам Дон; большая, проходная, там жила соседка Дона Ли, которая, собственно, и являлась нашим субподрядчиком; и центральная, дверь в которую всегда была закрыта крепко-накрепко, как в триллерах Дафны дю Морье или древнегреческих мифах. Поначалу я решила, что там живет третий жилец — в Нью-Йорке комнаты так просто не запирали: слишком дорого стоила жилплощадь, — но однажды вечером поздней осенью я обнаружила дверь открытой и увидела, что комната завалена кипой одежды… нет, даже не кипой, а целой горой Эверест. Одежда вся была мятая, скомканная, перекрученная, завязанная в узлы, и с трудом можно было различить отдельные предметы: майку, юбку, свитер. Судя по цветам и принтам, одежда была старая, из 1940-х и 1950-х, и я спросила Дона, была ли она здесь изначально. Может, он нашел ее в сундуке на чердаке и она принадлежала давно умершему жильцу?

— Это шмотки Ли, — ответил Дон и закатил глаза. — Ей сил не хватает убирать одежду в шкаф, поэтому она просто бросает ее на пол. Иногда ее пробивает, и она решает разобрать вещи и отнести их в химчистку. Обычно ее хватает на час; потом она бросает это дело. — И он рассмеялся, покачав головой.

Наша соседка Ли была высокой и худой — такой худой, что вены проступали под бледной кожей, как топографическая карта. Светлые волосы падали на плечи немытыми клоками. В каком бы часу я ни приходила, она всегда выглядела как будто только что проснувшейся и сонно входила в гостиную в помятом шелковом кимоно или выцветшей мужской пижаме. Большие голубые глаза казались еще больше за толстыми стеклами очков в такой страшно старомодной оправе, что она уже перешла в категорию суперстильных. Ли редко выходила из квартиры, только за сигаретами и молоком, и делала это, накинув поверх пижамы старое мужское пальто. Как она платила за все эти блага — в карманах ее пижам, пальто и старых кошельках всегда валялись скомканные банкноты — оставалось для меня загадкой, так как явных источников дохода у нее не было. Дон говорил, что она была богачкой, реальной богачкой, но отцу надоело содержать дочурку незадолго до того, как я появилась на пороге ее квартиры в октябре. «Он велел ей найти работу», — пояснил Дон, смеясь, хотя мне это показалось не смешным, а грустным, а Ли напоминала героинь Эдит Уортон, просто не созданных для жизни в постиндустриальную эпоху.

Ли так и не нашла работу, хотя периодически я видела, как она обводила объявления в «Войс». В последнее время она питалась только кофе, черным и густым; она варила его из дешевого молотого эспрессо в старой капельной кофеварке. К этой основе рациона добавлялись сигареты и изредка макароны с сыром для микроволновки самой дешевой марки.

— Если задуматься, это идеальная пища, — объясняла Ли. — В ней есть и белок, и углеводы, — она загибала пальцы, перечисляя эти полезные составляющие, — а если добавить пакет замороженного шпината, получится полноценный обед.

Высокое происхождение Ли выдавали ее рекомендации. Так, она знала, где выпить настоящего абсента, сделать идеальную стрижку и зашить кашемировый свитер. Хотя все это было ей уже не по карману, она знала пароли и явки. Сама Ли пила дешевое вино, которое обычно покупал кто-то другой, например, я, носила поношенные свитера и не стриглась навскидку лет десять.

В середине декабря, как раз накануне моего собеседования в агентстве, у меня заболело колено — старая травма, давшая о себе знать из-за долгой ходьбы пешком. Мне было так плохо, что я едва могла передвигаться, и врач выписал мне обезболивающее. Я выпила одну таблетку, колену лучше не стало, зато у меня заболел живот и помутился рассудок, я не могла ни читать, ни думать, только спать, я словно впала в кому, где меня преследовали мрачные, страшные кошмары: за мной неустанно гналось безымянное безликое зло. Я проснулась с пересохшим горлом и не смогла пошевелиться, не смогла даже сесть на кровати. Стала звать Дона, но пришла Ли.

— Что с тобой? — спросила она и положила мне на лоб ледяную белую руку.

— Обезболивающее приняла, — хрипло ответила я. — Ужасная штука.

Тут на моих глазах выражение лица Ли сменилось с дружеского беспокойства на расчетливый интерес.

— Какое обезболивающее? — спокойно спросила она.

— Пузырек там, — махнула я рукой.

— Викодин, — благоговейно произнесла Ли, взяв пузырек и зажав его в ладони. — Так я и знала. — Она замолчала и встряхнула янтарный пузырек. Тот задребезжал, как погремушка. — Если не будешь больше принимать, можно я их себе возьму?

Мое сердце, которое и так билось часто, забилось еще сильнее. Зачем ей таблетки, которые выписал мне ортопед от боли в колене? Что она будет с ними делать?

— Мм… я, пожалуй, их оставлю, — ответила я. — Вдруг еще понадобятся?

— А можно одну? — спросила Ли умоляющим тоном, напугавшим меня не на шутку.

— Может быть, — уклончиво ответила я, — мне надо подумать.

Ли неохотно поставила пузырек и обиженно вышла.

— Мне они могут понадобиться! — крикнула я вслед.

Через несколько часов меня разбудил звук бьющегося стекла; через секунду послышались крики. Я вышла в коридор; порыв ледяного ветра вмиг развеял мой наркотический ступор. Ли сидела в своей спальне под разбитым окном и смотрела на руку, залитую кровью; из руки торчали осколки стекла.

— О господи! — выпалила я; меня затошнило.

Я переводила взгляд с лица Ли на руку и на окно, поеживаясь на холодном ветру.

— Что случилось? — потрясенно спросила я.

Я никак не могла понять, как такое могло произойти.

— Я разбила окно рукой, — ответила Ли, разглядывая свою руку, как редкий экспонат, и словно удивляясь, что она у нее есть.

— Но как? — спросила я. — И зачем?

Я подумала, что нам не надо сейчас разговаривать, а надо отвезти Ли в больницу. Крови было много, очень! Интересно, есть кто-то в здании, кроме нас? Вызвать ли «скорую»? И где Дон?

— Захотелось… Там, за окном, было так красиво. Я знала, что больно не будет; и мне совсем не больно.

Тут в дверь постучали, повернулась ручка — Ли опять не заперла дверь, — и вошел высокий красивый мужчина азиатской внешности. Черные волосы красиво завивались у ушей, на них сверкали белые снежинки, еще не успевшие растаять. Одет он был слишком легко, не по погоде, в хлопковую армейскую куртку. Мы уже встречались однажды накоротке, и я знала, что это друг Ли по Антиохскому университету; теперь он учился в Принстоне в аспирантуре. На пороге мужчина остановился, заглянул на кухню, затем в комнату Ли, где я застыла, словно проглотив язык.

— Где она? — спросил он.

— Тут, — ответила я, — у нее кровь идет.

— Ли! — воскликнул мужчина, скорее раздраженно, чем встревоженно, и прошел мимо меня в ее комнату. — Ты что наде… — Но не успел он подойти к окну, как его взгляд упал на секретер, и я увидела, куда он смотрит — на янтарный пузырек. «Не может быть, это не мое лекарство, она не могла его взять», — подумала я, а мужчина схватил пузырек. — Викодин? — устало произнес он. — Где ты его раздобыла?

Ли взглянула на меня и улыбнулась:

— У Джоанны. Она мне дала… — Она улыбнулась еще шире: — Спасибо, Джоанна. Ты такая добрая. — Улыбка превратилась в гримасу. — А вот Дон — настоящий говнюк. Бросай его. Ты для него слишком красивая.

Друг Ли, которого, как я вспомнила, звали Панкадж[11], встряхнул пузырек, открыл его, высыпал таблетки на ладонь и пересчитал.

— Сколько ты приняла? — спросил он.

Ли показала три кровавых пальца.

— Три? Три?

Ли кивнула.

Панкадж посмотрел на меня:

— А сколько всего было таблеток?

Я точно не знала.

— Может, десять? — предположила я. — Я приняла одну. Сегодня утром. У меня травма колена. Я не… — Тут я замолчала, не зная, стоит ли объяснять, что я Ли таблеток не давала.

— Зачем она их приняла? — Панкадж пересчитывал таблетки и как-то странно смотрел на меня.

— Мне от них было плохо, — призналась я. — Даже стошнило. Только и могла, что спать. Даже читать не могла. И снились кошмары.

— А мне было весело, — сказала Ли.

Ее друг покачал красивой головой и вздохнул:

— Скажи спасибо, что она их не продала. — И он повернулся к Ли: — Ладно, поехали в больницу.

Когда они вернулись — Ли с перевязанной белоснежными бинтами рукой, — и сели на кухне пить холодное пиво, Панкадж объяснил, что Ли позвонила ему, голос у нее по телефону был очень странный, и он понял — что-то не так. Одолжил машину и приехал в Бруклин из Принстона, несмотря на снегопад.

— Предчувствие, — объяснил он.

Я кивнула. Дона по-прежнему не было дома.

В пять часов вечера зазвонил телефон, и я, вздрогнув, очнулась от своих мрачных размышлений.

— Эй, привет, как дела? — раздался в трубке низкий голос Дона. — Как работа?

Он произнес последнее слово с усмешкой, как будто я не по-настоящему устроилась на работу, а играла во взрослую работающую девушку. Дон считал настоящей работой работу на стройке, металлозаводе, труд уборщицы. Дон был социалистом.

На первом свидании мы ужинали в итальянском ресторане с огромной коллекцией часов на авеню Эй, который Дон выбрал из-за близости к книжному магазину социалистической направленности, где он работал. В тот раз он как раз закончил смену и сообщил мне об этом сразу, сев напротив.

— Погоди, — спросила я, пока мы ждали наши макароны, — а вы, современные социалисты, неужели верите, что сможете свергнуть федеральное правительство?

Дон покрутил вино в бокале, сделал маленький глоточек и поморщился:

— Нет, то есть да, некоторые верят. Но большинство нет.

— Тогда в чем смысл вашей партии?

Мне правда было интересно. В 1930-е годы моя бабушка баллотировалась в Сенат от социалистической партии, а двоюродного дядю застрелили во время профсоюзных беспорядков у Форвард-билдинг на Бродвее. К отцу явились из ФБР, когда тот записался добровольцем на войну в Корее. Но никто из моих близких не говорил о политике. 1950-е поумерили их пыл[12].

— Чем вы занимаетесь, кроме книготорговли? — спросила я немного погодя.

— Ведем просветительскую деятельность. Рассказываем о классовом обществе. Боремся с материализмом. Сотрудничаем с профсоюзами и помогаем рабочим создавать свои организации. — Потом Дон вдруг взял меня за руку, и его голос, и без того гортанно-низкий, бархатный, стал еще ниже. — Мы предлагаем альтернативу… Альтернативу всему этому. Мы смотрим на мир иначе.

Сейчас я слышала этот низкий, тягучий голос в трубке. Дон говорил с хрипотцой, как заядлый курильщик, хотя не курил и терпеть не мог курильщиков.

— Послушай, — предложил он, — давай после работы встретимся в «Эль». — «Эль» — так называлось кафе в Вильямсбурге. Дон сделал его своей вечерней резиденцией: сидел там, писал в дневнике и пил столько кофе, что у него начинала дергаться нога. — Я говорил с агентом по недвижимости, и тот подобрал нам квартирку.

— Нам? — удивилась я. Мы с Доном познакомились всего пару месяцев назад. У меня был бойфренд в Калифорнии, к которому я планировала переехать когда-нибудь… в далеком будущем. — Нам квартирку?

— Нам, — уверенно ответил парень. — Ты, что ли, не слышала это слово? Нам — значит, мне и тебе, — подчеркнуто медленно проговорил он.

Начальница ушла ровно в пять, коротко махнув мне на прощание.

— Не задерживайся допоздна, — бросила она, уходя.

Я все еще печатала с микрокассет. Диктофон тихонько жужжал. Через несколько минут вышел Хью в свитере и пуховике.

— Иди домой, — сказал он, — ты уже много сегодня сделала.

В коридоре послышались смех, шорох сумок и пальто — бухгалтеры и курьер уходили домой, — а потом в офисе стало тихо и темно. В нашем крыле горела лишь одна лампа — на моем столе. Я закончила печатать письмо и вынула бумагу из машинки, надела висевшее на спинке стула пальто и направилась к выходу.

У стеллажа с Сэлинджером я задержалась и стала рассматривать знакомые корешки. Почти все эти книги были у моих родителей: «Над пропастью во ржи», «Выше стропила, плотники» и «Симор: введение» в мягких обложках; «Фрэнни и Зуи» — в твердой, причем книга в таком идеальном состоянии, будто ее никто никогда не открывал. Но все они прошли мимо меня. Почему? Почему я до сих пор не прочла Сэлинджера? Так сложились обстоятельства. В старших классах учительница литературы никогда не давала нам задание читать «Над пропастью во ржи». У меня не было старших братьев и сестер, которые торжественно вручили бы мне томик на четырнадцатилетие и сказали: «Ты должна это прочесть». А потом подходящий момент для Сэлинджера прошел — я об окошке между двенадцатью и двадцатью годами, ведь именно тогда подростки, любящие читать, сходят с ума по Холдену Колфилду. Теперь меня интересовала сложная и мрачная литература, большие толстые романы, соцреализм. Я читала Пинчона, Эмиса, Дос Пассоса, Фолкнера, Дидион и Боулза — писателей, чьи депрессивные и унылые романы резко контрастировали с тем, как я себе представляла Сэлинджера. А мне он казался невыносимо милым, нарочито причудливым, и как-то уж слишком все его боготворили. Мне совершенно не хотелось читать волшебные сказки Сэлинджера о старом Нью-Йорке и не по годам развитых детках, анализирующих дзенские коаны и теряющих сознание на диване, не в силах вынести тиранию материального мира. Я бы никогда не открыла книжку, героев которой звали Бу-Бу и Зуи. И я не могла симпатизировать семилетке-вундеркинду, цитирующему Бхагавад-Гиту[13]. Даже названия рассказов казались какими-то подростковыми и заумными: «Хорошо ловится рыбка-бананка», «Дядюшка Виггили в Коннектикуте».

Я не нуждалась в развлекательном чтении. Я любила провокационную литературу.

Агент по недвижимости подвел нас к красивому рядному дому[14] на Северной Восьмой улице, в квартале от железнодорожной станции и рядом с большой польской булочной. Голые деревья отбрасывали тени на снег в свете уличных фонарей.

— Это здесь, — сказал он, отпер парадную дверь и прошел мимо изящной лестницы, ведущей наверх, мимо квартир первого этажа к двери в задней части дома.

«Куда мы идем?» — подумала я, ступая позади моих спутников. Нас провели во внутренний дворик, утопающий в снегу; там, в глубине, стоял крошечный трехэтажный домик, весь разваливающийся и заброшенный, как избушка на курьих ножках, — тайный домишко, спрятанный от глаз людских.

Сама квартира оказалась маленькой и странной, с деревянными полами, свежеокрашенными в необычный для пола цвет красного кирпича, — в комнатах все еще чувствовался сильный запах краски. Дверей не было, а комнаты разделяли арки. В гостиной я увидела встроенный шкаф, в крошечной кухне — мини-плиту и холодильник; окна маленькой спаленки выходили в цементный двор и почти упирались в стену дома, через который мы прошли. Пол был кривой, это было видно невооруженным глазом.

— И сколько? — спросил Дон агента. — Пять сотен?

— Пятьсот сорок, — ответил тот.

— Берем, — кивнул Дон.

Я вытаращилась на него, не веря ушам своим:

— Вообще-то, нам нужен хотя бы день, чтобы все обсудить. Сравнить с другими квартирами…

— Нет, — смеясь, ответил Дон, — эта нас устраивает. Какой депозит?

Снаружи холодный воздух приятно обжег щеки. «Не верю, что мы на это согласились», — подумала я. Но при одной мысли о том, чтобы вернуться к Селесте — даже чтобы забрать вещи, — у меня чуть не случился приступ паники. Спагетти. Слишком мягкий диван. Парализованный кот.

Через пару минут мы сидели в офисе агента по недвижимости и заполняли бумаги.

— Договор будет на ее имя, — заявил Дон, а я встревоженно взглянула на него, и сердце забилось сильнее.

Если квартира на мое имя, значит, ответственность за внесение платы на мне, а Дон тут вроде как ни при чем. Меня это страшно пугало, ведь сумма в пятьсот сорок долларов составляла больше половины моей зарплаты.

— Только у тебя есть настоящая работа, — пояснил Дон, когда мы возвращались в его старую квартиру, взявшись за руки. — И хорошая кредитная история.

— Откуда ты знаешь, какая у меня кредитная история? — спросила я.

— Просто знаю, и все. — Дон остановился и достал из кармана поношенные кожаные перчатки. — Уж точно лучше моей.

— Что значит «уж точно лучше моей»?

Дон глубоко вдохнул морозный воздух.

— Я отказался выплачивать студенческий кредит, — сообщил он.

— Ты отказался выплачивать студенческий кредит?

— Ну да, так я и сказал. — Дон встряхнул головой и широко улыбнулся. — Подумаешь, велика беда. Банки — зло, они наживаются на восемнадцатилетних несмышленышах. Ну, недосчитаются они моих двадцати тысяч… для них это вообще не деньги. — Он поцеловал меня холодными губами в правую щеку. — Детка, ты слишком буржуазно мыслишь. Серьезно, ерунда это все. Мне было не до студенческих кредитов. Я роман писал.

Я не знала, что на это ответить; не знала, что и думать, по правде говоря.

— Я сглупил, конечно. — Дон снова взял меня за руку, и мы пошли по Северной Девятой улице к Макри-Трайнгл — участку клочковатой травы, населенному крысами, который почему-то считался у городских властей общественным парком. — У меня не было денег, вот я и оформил отсрочку. Это можно делать сколько угодно раз. Просто каждые полгода заполняешь документы. Но мне надоело.

Я думала об аренде. По правде говоря, я не знала, как Дон зарабатывал на жизнь. Почти все время он проводил в зале — был боксером, «как Мейлер, но лучше»[15], по его собственным словам, — или просиживал в кафе, работая над романом, который, опять же по его словам, почти дописал. Раньше он преподавал английский как иностранный взрослым — русским эмигрантам, латиноамериканским домохозяйкам, — но сейчас у него осталось лишь несколько частных учеников. Деньги на вино или кофе у Дона всегда водились, но я также заметила, что он не разбрасывается наличкой. Кредитками он не пользовался. Теперь я знала почему.

— Высшее образование должно быть бесплатным, — добавил Дон. — В Европе никто не платит двадцать штук в год за бакалавриат. Мои друзья из Европы считают нас, американцев, ненормальными.

Дон часто упоминал своих европейских друзей, но никого из них я еще ни разу не видела. Те его друзья, с кем мы регулярно общались, были родом из Нью-Йорка, Хартфорда, где Дон вырос, и Сан-Франциско, где он жил вплоть до переезда в Нью-Йорк около года тому назад. Большинство этих друзей учились в колледжах, где стоимость обучения превышала двадцать штук в год. Так, его подруга Эллисон, дочь знаменитого писателя и влиятельного редактора, выросла в таунхаусе в Верхнем Ист-Сайде и училась в Беннингтоне с Марком, лучшим другом Дона из Провиденса, из профессорской семьи. Подобно Дону, эти ребята стремились стряхнуть с себя внешние атрибуты привилегированного детства: Эллисон жила в чердачной студии на Мортон-стрит и жаловалась на бедность, но каждый вечер ужинала в ресторанах, а Марк бросил престижный колледж, выучился на краснодеревщика и основал компанию по производству дорогой дизайнерской мебели, офис которой находился в лофте на Четырнадцатой улице, стоившем явно не гроши.

— А тебе не показалось, что с этой квартирой что-то не так? — спросила я.

— Там пол немного наклонный. — Дон пожал плечами, обнял меня и прижал поближе. — Ну и что? За пятьсот баксов в месяц мы все равно ничего лучше не найдем. А тут и станция близко. И все близко. И такой красивый квартал — Северная Восьмая улица! Столько деревьев.

— Деревья, — с улыбкой повторила я, хотя помнила лишь мрачные тени от голых веток на снегу.

Дома Ли и Панкадж сидели за столом и пили пиво с Марком и Эллисон, которых Дон пригласил в гости, но забыл об этом… или забыл сказать мне. Марк и Эллисон нравились мне гораздо больше большинства друзей Дона, но я очень устала.

— Дональд! — воскликнула Ли и помахала забинтованной рукой. — Джоанна! Садитесь с нами, выпейте пива! Мы отмечаем!

Она встала и прижалась к моей холодной щеке своей теплой. На ней было одно из ее очень красивых платьев — глубокого бордового цвета, креповое, с крошечными тканевыми пуговками впереди, — и полный макияж: тональный крем, сгладивший неровности на ее подбородке, тушь, благодаря которой у нее появились ресницы, и темно-красная помада. Ли вымыла голову и высушила волосы; те лежали блестящими волнами. Теперь она выглядела не просто прилично, но восхитительно.

— Я нашла работу, — сообщила она.

— Ого! — удивилась я. Я не считала ее способной на такое. — И что за работа?

— Какая разница? — весело воскликнула Эллисон и чокнулась с Панкаджем, который в ответ ул ыбн улся.

На нем по-прежнему были тонкая армейская куртка и шарф, хотя в квартире было очень жарко. Я попыталась поймать его взгляд. Мы же вместе пережили чрезвычайную ситуацию, значит, между нами теперь должно быть особое понимание. Но Панкадж смотрел куда угодно, только не на меня — на стол, на колени, на свое пиво.

— Эй, дружище, — наконец обратился он к Дону, — как там партия?

Через несколько минут они вышли — сначала Панкадж, потом Ли.

— Мне надо переодеться, — заявила она. — Весь день в этом платье хожу.

— А знаешь, кого представляет мое агентство? — крикнула я ей вслед.

— Томаса Пинчона, — ответила за нее Эл лисон.

Она пила вино из большого синего кубка — единственной посуды в квартире, отдаленно напоминавшей винный бокал. Приходя в гости, Эллисон всегда брала его себе.

— Почти угадала, — ответила я. — Сэлинджера.

Повисла тишина. Эллисон, Марк, Дон — все таращились на меня, разинув рты.

— Возьми, — наконец проговорил Марк и подтолкнул мне пиво.

— Джерома Дэвида Сэлинджера? Серьезно? — Дон наконец очнулся от оцепенения и потрясенно покачал головой.

Я кивнула:

— Он клиент моей начальницы.

Все в комнате заговорили разом.

— А ты с ним разговаривала? — спросил Марк. — Он звонил?

— Он пишет новый роман? — поинтересовалась Эллисон. Губы у нее посинели от вина, как у упыря. — Ходят слухи…

— А сколько лет твоей начальнице? — спросил Дон. — Сэлинджер же начал писать в сороковые.

— И какой он — милый? — подхватила Эллисон. — Многие на него злятся, но мне всегда казалось, что он очень приятный человек, просто хочет, чтобы его все оставили в покое.

— Да никакой он не писатель. Так, много шума из ничего, — с улыбкой произнес Дон.

Марк раздраженно прищурился:

— Ты это серьезно? — Он глотнул пива. — Человек хочет, чтобы его оставили в покое, но это не делает его пустышкой.

Марк, как и Дон, был невысоким, мускулистым и очень привлекательным. Он был похож на кинозвезду 1970-х: голубые глаза, точеные скулы, длинный нос, волнистые светлые волосы. На самом деле он был так красив, что даже мужчины это замечали. А вот его невеста Лиза обладала совершенно непримечательной внешностью — я бы даже сказала, редко встретишь людей столь невзрачных, — и была сдержанной и молчаливой ровно настолько, насколько Марк — открытым и словоохотливым. Дону она не нравилась в том числе поэтому, и он не сомневался, что Марк отменит свадьбу.

— Пару лет назад моя подруга Джесс недолго работала в «Литтл Браун». — Эллисон взглянула на Марка. — Это издатели Сэлинджера. — Марк кивнул. — Она была всего лишь ассистенткой и с Сэлинджером дел не имела, его книгами не занималась. Но ее стол стоял рядом с приемной, и вот однажды она задержалась на работе, а телефон на стойке зазвонил… и звонил очень долго. А было уже полдесятого вечера. Кто звонит в офис так поздно? Наконец она сняла трубку и услышала, как кто-то кричит — реально кричит, — на том конце. «С РУКОПИСЬЮ ВСЕ В ПОРЯДКЕ! — кричал человек. — Я ЕЕ СПАС!» Он говорил еще что-то про пожар и нес всякую малопонятную белиберду, но главное, не говорил, а орал. Джесс решила, что звонил какой-то сумасшедший. — Мы кивали. — И вот на следующий день приходит она на работу, и оказывается…

— Звонил Сэлинджер, — угадал Дон.

— Звонил Сэлинджер, — подтвердила Эллисон, недовольная тем, что сенсационный момент ее истории предугадали. — В его доме был пожар. Дом сгорел. Или полдома… не помню. Но суть в том, что дом горел в тот самый момент, когда он звонил в издательство, то есть представьте: твой дом горит, а ты звонишь издателям и сообщаешь, что рукопись новой книги не пострадала. Не семью бежишь спасать, не звонить пожарным — нет!

— Откуда ты знаешь, что он сперва не спас семью и не позвонил пожарным? — спросил Дон.

— Мне Джесс сказала, — ответила Эллисон.

— А что такого странного в том, чтобы позвонить издателям и сообщить, что рукопись не сгорела? — не унимался Дон.

— Это еще не самое странное, Дон, — простонала Эллисон. — Он позвонил полдесятого, когда в офисе не было никого. То есть он, видимо, решил, что в «Литтл Браун» должны знать, что в маленьком городке в Нью-Гемпшире случился пожар…

— А знаешь что? — И без того сиплый голос Дона от выпитого охрип еще сильнее. — Я думаю, это все чушь собачья. Не пишет Сэлинджер никакой новый роман. Зачем это ему? Он же миллионер десятикратный, разве нет? Твоя подруга все выдумала.

— О господи, Дон! — воскликнула Эллисон; ее темные глаза были совсем пьяными, щеки раскраснелись. — Зачем ей это выдумывать? И как можно такое выдумать? В доме Сэлинджера был пожар, все об этом знают. Даже мама моя об этом рассказывала. В газетах писали. Я сама об этом читала. И моя подруга.

— Вот именно, — с улыбкой произнес Дон.

— Я тоже что-то такое читал. — Марк откинул со лба непослушную прядь волос. — Кажется… Сейчас вспомню… Наверно, в «Таймс»? Он говорил, что пишет книги, но не хочет публиковаться. И пишет для себя. А публиковаться ему уже ни к чему.

Снова повисла тишина. Лицо Дона посерьезнело. Он взглянул на меня и улыбнулся. Я знала, что это совпадает с его собственными взглядами на писательство.

— Писатель — тот, кто пишет, — сказал он, глядя на меня. — Кто встает по утрам и пишет, тот писатель. Не издатель делает тебя писателем. Издательский бизнес — всего лишь бизнес.

— Эй! — раздался голос в прихожей.

Мы обернулись и увидели Ли; она стояла там одна в своем старом халате, атласном, потрепанном, коричнево-голубом. Она по-прежнему была накрашена, но двигалась, точно в замедленной съемке.

— Что тут происходит? — спросила она; язык у нее заплетался.

Она пьяна, подумала я с неожиданной ясностью. Я видела Ли такой много раз, но мне никогда не приходило в голову, что ее состояние может объясняться такой простой причиной. Я думала, она просто устала. Вот я, например, очень устала. И проголодалась. Хотя я выпила всего полкружки пива, а то и меньше, у меня вдруг закружилась голова. Неудержимо захотелось прилечь.

— Я сейчас, — сказала я и осторожно поднялась.

Прошла по коридору мимо комнаты с брошенными скомканными платьями и открыла дверь в ванную, где обнаружила Панкаджа, сидевшего на унитазе.

— Ох, прости! Прости, — воскликнула я.

Панкадж как-то странно на меня посмотрел, безжизненно, и тут я увидела его руку, перехваченную резиновым жгутом, какой используют в больницах, а из сгиба локтя торчала иголка. Его лицо выражало одновременно боль и ее отсутствие.

— О! — снова глупо воскликнула я.

Мы смотрели друг на друга, и пустая отстраненность на лице мужчины сменилась печалью, затем гневом, а потом я ушла, и не на кухню, где за столом сидели Дон, Ли и остальные, а в комнату Дона. Там я тяжело опустилась на его кровать, точнее, футон без каркаса, легла и уставилась в потолок.

Когда Дон зашел посмотреть, как я, я повернулась к нему лицом:

— Ладно, — проговорила я, — давай переедем.

* * *

На следующее утро ближе к полудню я тихонько постучалась в открытую дверь кабинета начальницы и протянула допечатанные письма. С утра она снова прошла мимо меня, не поздоровавшись, и даже ничего не сказала про письма, что я отдала ей накануне. Они лежали на ее столе аккуратной стопочкой и ждали ее подписи.

— Присядь, — велела она.

Я села. Она достала из ящика стола пачку сигарет и принялась медленно снимать целлофан.

— Знаешь, некоторые, — начальница бросила на меня многозначительный взгляд, словно я была в числе этих «некоторых», — устраиваются на эту работу, надеясь когда-нибудь встретиться с Джерри. Или даже, — она улыбнулась, — подружиться с ним. Они думают, он каждый день сюда звонит. — Начальница внимательно смотрела на меня поверх очков. — Но он не позвонит, не надейся. А если позвонит, Пэм переведет звонок на меня. Если же меня не окажется на месте и случайно звонок переведут на тебя, не разговаривай с ним. Он звонит не для того, чтобы с тобой поболтать. Ясно?

Я кивнула.

— Не хочу, чтобы ты воображала, будто каждый день станешь разговаривать с Джерри или, чего доброго, — она рассмеялась, — пойдешь с ним на обед или что-то в этом роде. Некоторые ассистентки даже придумывали поводы, чтобы ему позвонить, естественно, ничего не сказав об этом мне. Этого нельзя делать ни в коем случае. Наша работа — не беспокоить его. Мы заботимся о его делах, чтобы ему не приходилось делать это самостоятельно. Ясно?

— Да.

— Поэтому никогда не надо ему звонить. Если возникнет ситуация, которая, как тебе кажется, потребует его внимания — хотя я даже представить не могу, что это может быть, — ты должна сказать мне, а я уж решу, говорить ему или нет. Но напрямую ему не звони никогда. И не пиши. Если он сам позвонит, надо сказать: «Да, Джерри, я передам начальнице». Ясно?

Я кивнула, сдерживая улыбку. Мне бы в голову не пришло болтать с Джеромом Сэлинджером по телефону без повода, не говоря уж о том, чтобы самой ему звонить.

Начальница очень серьезно посмотрела на меня и рассмеялась своим странным низким смешком:

— И читать твои рассказы он не будет. И ему неинтересны твои восторги по поводу «Над пропастью во ржи».

— Я не пишу рассказы, — ответила я и почти не соврала. Я писала рассказы, но ни один не дописала.

— Вот и хорошо, — кивнула начальница. — Писатели — худшие ассистенты.

Я все сделала неправильно. Два дня печатала, напечатала целую гору писем. И везде неправильно отмерила поля, ошиблась в именах собственных — в общем, наделала кучу ошибок. Не было ни одного письма, которое не пришлось бы перепечатывать.

— Будь внимательнее, ладно? — сказала начальница, и я улыбнулась, сглатывая слезы.

Сделав упор на качество, а не на скорость, я начала заново и проверяла каждую строчку, а телефон в кабинете начальницы звонил беспрестанно. «С Новым годом! — повторяла она в десятый, в сотый раз. — Как прошли каникулы?» Эти односторонние беседы отвлекали меня больше, чем если бы за стеной разговаривали двое людей. Я мысленно отвечала на вопросы своей начальницы и угадывала, что могли ответить ей люди на том конце провода. Кое-что стало проясняться. Так, начальница часто упоминала некоего Дэниела, который, кажется, перенес болезнь, и довольно серьезную, но после лечения пошел на поправку. Может, Дэниел — ее муж? Или брат? Чуть реже всплывало имя Хелен; о ней говорили менее подробно. Я так и не поняла, кем она может приходиться начальнице. Как бы то ни было, ее слова начали просачиваться в мои письма. «Спасибо, что прислали подписанный сэндвич», — напечатала я. «Мы свяжемся с вами через две недели и обсудим детали обивки». Снова и снова мне приходилось рвать полузаконченное письмо и начинать заново. «Закрой дверь, пожалуйста», — мысленно умоляла я начальницу. «Хватит звонить!» — просила я телефон. Но тот упрямо зазвонил снова.

— Джерри! — крикнула начальница. Почему она кричала? Я заметила, что в течение дня громкость ее голоса повышалась. «Хватит кричать», — подумала я. — Джерри, я так рада тебя слышать. Как дела?

В этот момент мое желание сбылось: начальница встала и закрыла дверь.

Бум! Дверь кабинета распахнулась, раздался крик.

— Хью! — позвала начальница, появившись на пороге с сигаретой, живописно зажатой между пальцев. — Хью! Хью! — Она подошла к двери его кабинета; кажется, я никогда не видела, чтобы она передвигалась так быстро. — Где он? — пробормотала она.

Я ничего не ответила, хотя точно знала, что он у себя.

— Секундочку, — спокойно откликнулся Хью из-за двери.

— У меня нет секундочки, — отрезала начальница, кажется, стыдясь собственной несносности. — Хью, Бога ради!

— Ладно, иду. — Он появился на пороге. — Ты что-то хотела?

— Ах, Хью! — Начальница не удержалась и рассмеялась. — Джерри звонил.

— Джерри звонил? — Всякое желание шутить тут же у Хью отпало. Как будто начальница сообщила ему, что в коридоре его ждет офицер с документами о досрочном освобождении.

— Да, — женщина удовлетворенно кивнула. — Он хочет, чтобы ему прислали отчет по роялти… — она сверилась с бумажкой, которую держала в руках, — за «Девять рассказов» и «Выше стропила, плотники». С 1979 по 1988 год.

— Ладно. — Хью переминался с ноги на ногу. — В мягких обложках или в твердых?

Начальница нетерпеливо покачала головой:

— Не знаю. Собери все. Сколько времени на это уйдет?

Хью уставился перед собой, витая мыслями где-то в более приятном месте, где можно было спокойно сидеть и лениво перебирать бумаги без необходимости выполнять утомительные задачи для невидимого хозяина. Начальница нетерпеливо постучала ножкой, на удивление маленькой, почти как копытце, затянутое в бежевый ортопедический ботинок.

— Завтра к концу дня подготовлю, — ответил Хью, — возможно, раньше. А зачем они ему?

— Откуда мне знать? — пожала плечами начальница. — Он любит проверять «Литтл Браун». Ему кажется, что они ошибаются. И это правда — они ошибаются. — Она вдруг заметила в своей руке догоревшую до фильтра сигарету. Когда пепел стал падать на ковер, стряхнула его в маленькую черную пепельницу, стоявшую на комоде у входа в кабинет Хью, но несколько серых хлопьев все-таки попали на ее ботинки и ковер. — Черт! — тихо выругалась она. — Просто подготовь отчеты. Неважно, зачем они ему понадобились.

— Ладно, — ответил Хью и впервые за все время разговора взглянул на меня и улыбнулся. — Слово Джерри — закон.

Офисная техника

Неделями я печатала, печатала, печатала. Я печатала так много, что мне стала сниться печатная машинка. Во сне я ударяла пальцами по клавишам, но буквы на бумаге не появлялись, хотя машинка работала и лента была в порядке. Вместо букв на бумаге из машинки вылетали птицы; они чирикали и били крыльями. Белые пыльные мотыльки, гигантские и крошечные, вспархивали роями и расселялись по всему офису. Жужжание машинки заполняло мои дни и становилось фоном для всех разговоров, всех прочитанных текстов; когда в конце дня я выключала «Селектрик» и накрывала машинку пластиковым чехлом, воцарившаяся тишина наполняла меня необыкновенной радостью.

Джеймс разбирался в офисной технике, и его часто звали решать всевозможные технические вопросы — чинить сломавшийся факс или доставать из копировального аппарата застрявшую бумагу. Оба этих прибора появились в офисе относительно недавно; Джеймс рассказал, что еще пару лет назад связь агентства с британским филиалом осуществлялась посредством громоздкого телекса. В документах я нашла письма образца конца 1980-х, напечатанные на длинных узких рулонах бумаги для телекса прелестным старомодным крупным шрифтом, шрифтом, который ассоциировался у меня с другой эпохой — эпохой «Тонкого человека»[16] и пароходного транспорта. Наше агентство, казалось, всеми силами цеплялось за эту эпоху с ее лисьими воротниками и прочими атрибутами и продолжало цепляться до сих пор. Но современность наступала со всех сторон. Несколько лет назад один агент — теперь он был на пенсии, — убедил коллег в необходимости приобретения факсового аппарата, мол, без него никак не получится заниматься правами на экранизацию, а именно этим он и занимался. В Голливуде все общение происходило только по факсу; почта США не успевала за скоростью заключения сделок. Так рядом с кофеваркой появился факс, а телекс отправился на покой, хотя еще много лет лежал где-то в офисе на случай, если вдруг опять понадобится.

Копировальный аппарат тоже был относительно недавним приобретением. Еще несколько лет назад ассистенты печатали все письма в двойном экземпляре, вставляя в машинку «бумажный сэндвич», состоящий из толстой кремовой «хорошей» бумаги, тоненькой черной копирки и мягкой, дешевой желтой бумаги, на которой отпечатывалась угольная копия. Копии всех писем, даже записок, в которых просто говорилось: «Прилагаем подписанный договор», хранились неукоснительно и подшивались в папки; у каждого писателя в агентстве имелась своя такая папка. Теперь нам, ассистентам, больше не приходилось работать с копиркой, мы печатали письмо и делали копию на аппарате. Как нам повезло! Начальница, Хью, Джеймс и другие сотрудники агентства время от времени напоминали нам об этом — мол, ваше поколение избаловано современными удобствами!

Джеймс пришел в агентство шесть лет назад и состоял ассистентом у Кэролин, агента по продаже прав за границу. Кэролин работала в агентстве даже дольше моей начальницы, с 1960-х точно, а то и дольше — точно никто уже не помнил. Миниатюрная, как ребенок, она говорила тихо, с благородным южным акцентом, и красила волосы в оттенок красной ржавчины, который, судя по ее веснушчатому лицу, соответствовал ее натуральному цвету волос в молодости. Молодость ушла, хотя давно ли — было не совсем ясно; я подозревала, что Кэролин лет семьдесят, но она могла быть и старше, и моложе; миниатюрная фигурка и морщины курильщицы — как моя начальница, она курила длинные и тонкие сигареты «Мор», — не давали возможности угадать верно. После обеда Кэролин часто засыпала за столом, уткнувшись головой в подмышку, как птичка, закрывающая голову крылом; когда я впервые застала ее в этой позе, проходя мимо ее кабинета на пути в туалет, то испугалась и решила, что она, возможно, не просто уснула, а кое-что похуже. Но потом она смачно рыгнула.

Хотя Джеймс с тех пор переселился в свой чудесный, уставленный книжными стеллажами кабинет, официально он по-прежнему считался ассистентом Кэролин. Я обнаружила это однажды утром, проходя мимо его кабинета; он спокойно и быстро печатал с диктофона, и наушники на его большой львиной голове выглядели нелепо. Ему было тридцать лет — ровесник Дона; он был женат и все же работал ассистентом, несмотря на диплом университета Лиги Плюща и шесть лет работы в агентстве. И жену!

Когда я это поняла, то стала смущенно отворачиваться, увидев, как Джеймс печатает или подшивает корреспонденцию в папки, хранившиеся в больших металлических ящичках за столами бухгалтеров. Но Джеймс, оказалось, совсем не возражал против того, чтобы печатать письма для Кэролин; он сам мне в этом признался однажды вечером в феврале, когда в офисе было темно, как в полночь, хотя часы показывали всего четыре. Начальница ушла домой по делам, связанным с людьми, которых она часто упоминала в разговоре, Дэниелом и Хелен; я так и не разобралась, кем они ей приходились и какое место занимали в ее жизни, но ясно было, что она тратила на них много времени. Она также часто уходила пораньше, чтобы навестить Дороти. Дороти была бывшим руководителем агентства, знаменитостью в литературном мире и легендарным агентом; ей исполнилось девяносто, и она недавно пережила инсульт. У нее не было ни мужа, ни детей. «Она вышла замуж за агентство», — сказал мне однажды Джеймс. А теперь агентство в лице моей начальницы, ее преемницы, заботилось о ней. Сама Дороти была преемницей основателя агентства и человека, который, собственно, и открыл Сэлинджера. Сэлинджер посылал свои рассказы в «Нью-Йоркер», пока наконец Уильям Максвелл не взял один из них — «Легкий бунт на Мэдисон-авеню» (впоследствии Сэлинджер дополнил его, и получилось «Над пропастью во ржи»). «Это есть на карточке», — взволнованно сообщил Хью. В агентстве существовала странная и очень сложная система учета произведений, как «больших» книг, так и рассказов, печатавшихся в журналах, хотя последние постепенно сходили на нет. Для этого использовали гигантские розовые картотечные карточки, именно их я обнаружила в ящике стола в первый рабочий день. На карточке значились имя редактора, читавшего произведение, дни, когда редактор справлялся о том, как идет работа, дата продажи, условия контракта и так далее. Эти карточки, видимо, изобрел основатель агентства, и изготавливали их специально для нас. Вносить информацию в карточки приходилось, естественно, ассистентам, вмещая огромное ее количество в крошечные таблички и строчки. «Хочешь узнать кое-что интересное? — с озорным блеском в глазах спросил Хью. — Найди карточку „Над пропастью во ржи“». Эту сделку, разумеется, тоже заключила Дороти. Ее кабинет когда-то находился в большом офисе с окнами во всю стену, который мы теперь использовали как переговорную. Когда Хью только пришел в агентство на должность ассистента Дороти, он сидел там вместе с ней и печатал под ее диктовку. Может, и правы были «старички»: нам, современным ассистентам, действительно повезло, ведь у нас были диктофоны и копировальные машины.

— Печать на машинке сродни медитации, — рассуждал Джеймс, закинув руки за голову и водрузив на стол ноги в мокасинах. — В жизни я слишком много думаю. И редактирую. Или решаю сложные задачи. Приятно иногда просто включить машинку, и… — он похлопал ее, как друга по плечу, — попечатать немного. Меня это расслабляет. — Джеймс выпрямился и улыбнулся. Он очень серьезно воспринимал себя и нашу работу. Его улыбка всегда заставала меня врасплох. То же самое было с Хью. — И все же какой абсурд, что в этом офисе до сих пор нет компьютеров.

— Ты так считаешь? — осторожно спросила я.

Я впервые слышала такое мнение от сотрудника агентства и боялась, что это ловушка.

— Естественно, — рассмеялся Джеймс. — А ты разве нет?

Я тоже так считала. Разумеется. И все же в тот момент я не знала, что думать. Я совсем запуталась. Я чувствовала — смутно подозревала и даже сама себе не решалась в этом признаться, — что это имеет отношение к работе и моей начальнице. Я понимала, что, чтобы стать кем-то — а мне отчаянно хотелось стать в этом агентстве своей, мне давно уже так ничего не хотелось, и я толком не знала почему, — я должна отказаться от части себя, от своих желаний и наклонностей.

Мы перевезли всего пару коробок, и тут я поняла, что не так с новой квартирой, почему она казалась такой странной: на кухне не было раковины. Как мы могли не обратить на это внимания, когда смотрели квартиру?

— Я заметил, — признался Дон. — Но какая разница, в самом деле? За пятьсот-то баксов в месяц! Посуду можно мыть в ванной.

— Мне кажется, надо попросить владельца квартиры установить раковину, — возразила я. — Жить без раковины очень неудобно.

— С какой стати владельцу устанавливать раковину? — фыркнул Дон, поражаясь моей наивности. — Найдутся жильцы, которым не нужна раковина. Раз, и найдутся. — Он щелкнул пальцами, подчеркивая, как легко они найдутся. — Можешь спросить, конечно, только сдается мне, этого не будет. И владелец нас возненавидит.

Вечером возникла более насущная проблема: мы не смогли понять, как включается отопление. В полу имелись вентиляционные отверстия, но теплый воздух из них не шел. В коридоре за дверью мы нашли термостат и включили его, но ничего не произошло.

А было холодно. Необычайно холодно для Нью-Йорка в январе. И стены нашей маленькой избушки, кажется, не имели совсем никакой термоизоляции. Я надела самую теплую пижаму, теплый свитер, навалила на кровать гору одеял, но все равно не согрелась.

— Я включу духовку и открою дверцу, — предложил Дон.

— А это безопасно? — спросила я. — А если огонь погаснет? Мы не отравимся газом?

Дон пожал плечами:

— Ничего не случится. Квартира хорошо продувается. Тут хорошая вентиляция даже с закрытыми окнами.

— Ладно, — нервно согласилась я.

Наутро мы проснулись живыми в теплой квартире: она была такая маленькая, что духовка отлично ее прогревала. Но, придя на работу, я первым делом позвонила агенту по недвижимости, и тот пообещал позвонить хозяйке. Ее звали Кристина. «Весьма колоритный персонаж», — добавил он.

Вечером я пришла домой и застала Дона за беседой с приземистой тетенькой, платиновой блондинкой с пышным начесом и складками загорелой плоти, вываливающейся из обтягивающей красной майки на тонких бретельках.

— Драсьте, — сказала она с сильным польским акцентом. — Вы, значит, жена. А я Кристина. Рада знакомству. Хорошо, что вы у меня поселились, такие молодые, такие умные, образованные, работящие ребята. Уже познакомились с парнем из квартиры снизу?

— Мм… нет, — сказала я, снимая пальто.

Духовка по-прежнему горела, и в квартире было тепло. Дон что, оставил ее включенной на весь день? Пока нас не было дома?

— Он мексиканец. Неплохой парень, но пьет. Мексиканцы, знаете ли, работящие, но пьющие. Поляки — те совсем не любят работать, но все равно пьют. Наверху у меня живет поляк, но он нормальный. Старый. — Кристина прищурилась, и ее челюсть выдвинулась, а лицо исказила гримаса отвращения. — Парень, что жил в этой квартире до вас… он ее уничтожил. Оставил дыры в стенах. — Она выпятила губы, ее брыли обвисли, и она с отвращением покачала головой. А потом вдруг повернулась к Дону — тот сидел за письменным столом, в круглых очках в проволочной оправе, в клетчатой рубашке и джинсах, моих, между прочим, мы с ним носили один размер, — и спросила: — Вы еврей?

Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Я? — с улыбкой ответил Дон. — Нет. Не еврей.

— Ну, конечно же, еврей! — воскликнула Кристина и всплеснула голыми руками. — Вы себя в зеркало видели? — Она повернулась ко мне с заговорщической улыбкой: — Он думает, что я не люблю евреев, потому что я полячка. Но это неправда. Я люблю евреев. Евреи — отличные жильцы. Платят вовремя, тихие, книжки читают. — И женщина указала на письменный стол: тот действительно был завален умными книжками. — Лучшие жильцы — евреи.

Она повернулась ко мне и улыбнулась, будто бы и я была хозяйкой дешевого пансиона и знала, какие жильцы лучшие. Я улыбнулась в ответ.

— Он же еврей, да? — спросила хозяйка меня.

— Она еврейка, — ответил Дон, рассмеявшись, и показал на меня.

«О боже, — подумала я. — Он это серьезно?»

— Она? — Кристина задумчиво сморщила нос. — Ну нет. Взгляни на нее. Такая хорошенькая. — И она сурово взглянула на Дона: — Вы смеетесь надо мной. Прекратите.

— Мм… вообще-то, мы хотели спросить, как тут включается отопление, — встряла я, пока этот разговор не зашел слишком далеко. — Мы видели термостат в коридоре, включили его, но теплее не стало.

Кристина горячо затрясла головой:

— Он остался с тех времен, когда дом не был поделен на квартиры. Теперь он не работает. Мы его отключили.

— А… прекрасно, — ответила я. Я по-прежнему стояла у двери, не зная, стоит ли садиться. — И как включить отопление?

Кристина снова затрясла своим платиновым осиным гнездом на голове, причем пуще прежнего:

— Отопление? Зачем вам отопление? Квартира маленькая. Здесь же тепло. Даже жарко. — Она обвела рукой свои круглые телеса. — Посмотрите, что на мне надето. И мне жарко. Здесь нет отопления, да вам оно и не нужно.

Дон начал нервно посмеиваться:

— Жарко, потому что мы включили духовку. Мы не нашли, как включается отопление, включили духовку и открыли дверцу.

Глазки Кристины превратились в щелочки на мясистом лице. Она скрестила руки на груди и вздохнула, неприветливо поджав губы. Кажется, мы перестали быть ее друзьями и лучшими жильцами.

— Я узнаю, как оно включается. Но зачем оно вам? — Кристина широко улыбнулась. — Есть же духовка. Вот и включайте ее. Это ж все равно что обогреватель. — Она взяла красную нейлоновую кофту с белыми полосками на рукавах от спортивного костюма, надела и застегнула на молнию до подбородка. — Еврейка, значит? — Она еще раз посмотрела на меня и улыбнулась: — За дурочку меня держите.

С тех пор как Сэлинджер попросил составить отчет по роялти, он не звонил больше ни разу, и мы так и не узнали, зачем ему понадобился отчет. Джеймс и Хью списали это на очередную его странность. Зато начали звонить самому Сэлинджеру, как и предупреждала моя начальница.

Некоторые из звонивших были пожилыми людьми, ровесниками самого Сэлинджера, и, наверно, просто не знали, каких масштабов достигла его самоизоляция от мира. В их представлении он все еще был страждущим молодым писателем с обложки «Тайм», будущим мэтром американской литературы. Эти звонившие чувствовали с Сэлинджером близкое родство, ибо они тоже сражались во Второй мировой или росли в Верхнем Ист-Сайде в 1930-е. Часто у них имелось к нему личное дело: так, этим людям казалось, что прототипом героя одного из его рассказов стал их двоюродный брат, или их двоюродный брат служил с Сэлинджером в тренировочном лагере перед отправкой на фронт, или они жили на соседней улице в Вестпорте в 1950-е. Теперь, с пришествием старческого слабоумия, они хотели связаться с этим человеком, чьи произведения так много значили для них в юности. Или перечитали «Над пропастью во ржи» и лишь теперь поняли, что в этом произведении Сэлинджер описал пережитое им самим во время войны. Или открыли «Рыбку-бананку» и разрыдались, узнав себя, ведь у них тоже возникали суицидальные мысли после Арденнской операции. Никто не должен был видеть то, что видели они.

Безобидными были и редакторы школьных учебников и антологий, бесхитростно просившие разрешения включить «Тедди» в подборку рассказов о браке и разводе или отрывок из «Над пропастью во ржи» в новое издание «Нортонской антологии американской литературы».

— Можно же разрешить включить кусок из «Пропасти» в Нортонскую антологию? — крикнула я Хью.

— Конечно, нет! — завопил тот. — Нельзя! Ты же не ответила, что можно? — Он аж раскраснелся от негодования.

— Нет, конечно, нет, — ответила я. — Но разве не стоит спросить у него самого, может, он хочет, чтобы отрывок попал в антологию?

Как-никак, то была не какая-нибудь антология, а Нортонская. Программный учебник всех американских университетов.

— Нет, — Хью покачал головой и закусил верхнюю губу. — Никаких антологий. Никаких отрывков. Хотят читать Сэлинджера? Пусть покупают книги.

Последнюю категорию звонивших я называла просто чокнутыми. Эта группа была хоть и не самой многочисленной, но отнимала больше всего моего времени. Иногда с первой секунды становилось ясно, что у звонившего не все дома, и тогда я старалась быстро закончить разговор и бросала трубку с приятным тихим дребезжанием. Но, бывало, я отвечала и завязывала беседу вроде бы с нормальным человеком, говорившим вежливо: «О да, здравствуйте! Большое спасибо, что ответили!» Например, один звонивший представился деканом государственного колледжа из южного Нью-Джерси.

— Мы бы хотели пригласить мистера Сэлинджера почетным гостем на церемонию вручения дипломов. Церемония состоится двадцать восьмого мая; мы, разумеется, можем предложить небольшой гонорар и размещение в очень хорошем отеле.

Он начал рассказывать об истории колледжа, студентах, что ныне там обучались, но я прервала его речь, стоило ему остановиться перевести дух:

— Прекрасно, что вы вспомнили про мистера Сэлинджера в этой связи, но, боюсь, в данный момент он не принимает приглашения.

— Я знаю. — Тут вежливый тон декана мгновенно сменился агрессивным. — Но решил, что для нас он сделает исключение, потому что… — За этим обычно следовала любая причина, вставьте свою; в данном случае причина была следующей: — Как я уже говорил, среди наших студентов много ветеранов войны в Заливе, а поскольку мистер Сэлинджер сам ветеран войны и писал о трудностях адаптации ветеранов к жизни в гражданском обществе…

Звонивший что-то недоговаривал. В этот момент я поняла, что он преследовал свои цели.

— Я вас прекрасно понимаю. Но мистер Сэлинджер сейчас не принимает такие приглашения. Без исключений.

— Но не могли бы вы хотя бы дать мне его контакты, чтобы я лично его пригласил? Уверен, если я объясню ему ситуацию, он будет рад приехать к нам. Всех гостей мы размещаем в прекрасной гостинице…

— Боюсь, я не смогу дать контакты мистера Сэлинджера. Он дал нам четкие указания не раскрывать его адрес и телефон.

— А если я пришлю приглашение в письменном виде, вы перешлете?

Я набрала воздуха. Проще было бы солгать: «Конечно же, перешлем», — а потом выбросить приглашение в мусорку, и пусть винит Сэлинджера за то, что тот так ему и не ответил. Но я продолжала говорить так, как мне велели. Было в этом даже какое-то извращенное удовольствие.

— Увы, не могу. Мистер Сэлинджер просил не пересылать ему почту.

— А если пришлю приглашение, что вы с ним сделаете? — Я буквально чувствовала, как наливаются кровью глаза моего собеседника. Тогда я поняла, что он воспринимает это дело как личное. Речь не о приглашении почетного гостя в маленький колледж; звонивший возомнил, что у него с Сэлинджером есть некие отношения, какая-то только ему известная связь. — Отправите обратно? Что вы с ним сделаете?

Должна ли я была сказать, что его приглашение отправят обратно по адресу, выкинут в круглую мусорную корзину под столом моей начальницы (если оно, конечно, дойдет до нее), или же оно затеряется в груде бумаг на столе Хью?

Да, должна.

— Но разве это не незаконно? Вы разве не обязаны передавать мистеру Сэлинджеру его корреспонденцию, если письмо отправлено Почтой США? — Этот аргумент мне предъявляли часто.

— Мистер Сэлинджер нанял нас как своих агентов. Он нанял нас представлять его интересы. Наша работа — делать все так, как он хочет.

— Но откуда вы знаете, чего он хочет? — Декан уже орал, а у меня под мышками расплывались темные круги. — Откуда вы знаете, чего он хочет? Да кто вы такие?

— Мистер Сэлинджер дал нам подробные указания, а мы просто исполняем их, — спокойно отвечала я. Но в словах декана была доля правды. Откуда нам — и мне особенно — знать, чего хочет Сэлинджер? Что, если он на самом деле хочет отправиться в эти Сосновые Пустыри, куда его зовут, выступить на мероприятии перед ветеранами и остановиться в хорошей гостинице? Вдруг он именно в этот раз решил бы передумать? — Простите, декан… — Я назвала его имя, так как давно обнаружила, что если запомнить имена звонивших и называть их по имени, то это может помочь утихомирить их гнев. — Мистер Сэлинджер недвусмысленно велел нам отвечать «нет» на все подобные предложения. Было приятно пообщаться, уверена, вы найдете другого почетного гостя, который с удовольствием выступит на церемонии.

Я повесила трубку. Свитер под мышками промок насквозь, хоть отжимай, хотя начальница решила проветрить свой кабинет, и ледяной ветер ворвался в ее окно и теперь кружил вокруг моего стола. Сквозняк просочился мне под свитер, и я задрожала. И тут меня осенило: я не разнервничалась из-за звонка декана, я заболела. У меня поднялась температура. В детстве я тоже заболевала на ровном месте, раз — и голова становилась как ватой набитая.

Я встала со стула, и ноги предательски подкосились. Я прошла половину офиса и поняла, что бегу, подгоняемая адреналином. «Тише», велела я себе. Под бледным светом флуоресцентных светильников в ванной я умылась, заметив, что лоб у меня холодный, и взглянула на свое отражение в кривом зеркале с отслаивающейся амальгамой. Мои щеки раскраснелись, глаза блестели. Я была не больна. И не нервничала.

Я была рада!

Наконец в моей жизни начало происходить что-то интересное. Я не становилась частью чего-то большого. Я уже стала его частью.

Дженни, с которой мы были лучшими подругами в школе, работала в паре кварталов от нашего офиса в здании «Макгроу-Хилл»: редактировала учебники по обществознанию. Точнее, один учебник: весь срок своего пребывания в должности она работала над одним громадным проектом — учебником для пятых классов, который адаптировали для общеобразовательных школ Техаса. Очевидно, Техас был настолько влиятельным штатом — протяженным, богатым, с большим количеством школ и учеников, — что мог потребовать, чтобы учебники переделывали специально для него; например, там была целая глава о битве за Аламо[17] и еще одна — об истории штата, а главу о гражданских правах — о ужас! — просто вырезали. Обо всем этом мне рассказала Дженни, которую крайне тревожило такое положение вещей; вместе с тем она очень любила свою работу, а также совещания, где требовалось ее присутствие. В колледже она училась кое-как, дважды переходила с факультета на факультет и приобрела несколько психических расстройств, зато теперь в ее жизни была цель. Теперь у нее был Техас.

— Так здорово вести нормальную жизнь, — призналась подруга несколько месяцев назад, когда я только вернулась из Лондона.

В школе нам меньше всего хотелось вести нормальную жизнь. Мы высмеивали нормальных людей. Презирали всякую нормальность.

— Да, — задумчиво кивнула я, но внутренне не согласилась.

Я все еще не желала быть нормальной. Мне хотелось быть экстраординарной: писать романы, снимать кино, говорить на десяти языках и путешествовать по миру. Я хотела иметь все. И мне казалось, что Дженни раньше хотела того же.

Впрочем, в работе ей нравилась не только ее нормальность, но и деньги, заработанные своим трудом. У нее были плохие отношения с родителями — хуже, чем у большинства наших друзей, — и она раньше всех начала жить отдельно. А редактируя учебники, как выяснилось, можно было заработать намного больше, чем согласившись на любую другую литературную вакансию из тех, что предлагали выпускникам Суортмора[18] со специализацией «поэзия», а у Дженни была как раз такая специализация. Поэтому она приняла взвешенное решение и пошла трудиться в куда менее престижной сфере учебной литературы. Тогда я подругу совсем не понимала, как и ее взвешенное решение переехать в новостройку на Стейтен-Айленде, в скучном, далеком от центра событий и культурной жизни пригороде с одинаковыми квартирками с фанерными стенами. Дорога в центр Нью-Йорка отнимала у Дженни целых полтора часа, и это только в одну сторону, теперь с ней нельзя было встретиться после работы и сходить в «Анжелику» на новый фильм Хэла Хартли, или опрокинуть по рюмочке в «Вон», или сходить на концерт в «Меркьюри Лаунж». Каждый вечер они с Бреттом, ее женихом, встречались на платформе и начинали свой утомительный путь домой.

Но жизнь на Стейтен-Айленде была дешевле, чем в любом из кварталов, куда переезжали мои друзья, в основном в Бруклине: в Кэрролл-Гарденз, Коббл-Хилл, Парк-Слоуп со стороны Пятой авеню, Форт-Грин и Клинтон-Хилл, на туманной площади рядом с Флэтбушем, которую мы в итоге приучились называть Проспект-Хайтс. Но больше всего наших друзей жили в моем районе, Вильямсбурге, и в соседнем Гринпойнте, что тянулся к северу. Их было так много — друзей, друзей друзей, шапочных знакомых и бывших выпускников Оберлина, Барда и Вассара, — что невозможно было купить чашку кофе в «Эль», не наткнувшись на нескольких знакомых. В воскресенье утром я часто ходила завтракать в средиземноморскую кафешку на углу; к столику меня провожала танцовщица, которая училась в моей школе на класс старше, а обслуживал художник, тоже из моей школы, но на два класса старше. По вечерам мы с Доном встречались с Лорен в тайской забегаловке или с Ли и Эллисон — в баре времен «Крысиной стаи» в Бедфорде выпить джин-тоника; там выступал альтернативный цирк с участием всех моих друзей по колледжу — один глотал огонь, другой демонстрировал клоунаду в стиле Жака Лекока, третий катался на уницикле и играл на тромбоне. Я считала свой район раем, но в раю не хватало одного — Дженни на соседней улице.

Дженни все это, напротив, казалось адом. Она считала ребячеством подобные развлечения. Рай для нее, призналась она, и глаза ее засияли — приехать в огромный супермаркет, купить еды на неделю, а потом выгрузить кучу пакетов у дома, припарковавшись на собственном парковочном месте. Как и я, Дженни была ребенком 1970-х; ее мать носила прическу афро, была феминисткой, публиковала свои стихи в «Лилит» и заведовала приютом для женщин. Но сама Дженни, кажется, решила стать домохозяйкой 1950-х, причем добровольно, и она уже планировала роскошную свадьбу в ресторане на воде в Центральном парке.

В один не по сезону теплый день ближе к концу марта, когда понимаешь, что весна, возможно, когда-нибудь наступит, и зима не будет длиться вечно, я пересекла Сорок девятую улицу и очутилась на Шестой авеню, зарегистрировалась у охраны, поднялась на лифте на очень высокий этаж и встретилась с Дженни в ее просторном, белом, новеньком офисе, отделенном перегородкой от десятков таких же мини-офисов в гигантском помещении открытой планировки. Перегородки эти были увешаны фотографиями бойфрендов, мужей и улыбающихся детей и открытками из далеких стран. У Дженни висело фото Бретта и ее сестры Натали; та глупо улыбалась. Но все же рабочего в ее офисе было гораздо больше, чем личного: рядом с фотографиями висели распечатанные электронные письма.

Подруга показала на них, скорчила гримасу и простонала:

— Блин!

— Что? — смеясь, спросила я.

— Начальница решила, что у нас будет безбумажный офис, — пояснила Дженни.

— Но как это возможно?

В наше время этот вопрос звучит абсурдно. Но в 1996-м действительно казалось, что удалить всю бумагу из офиса нереально. Особенно из офиса компании, занимающейся производством книг.

— Будем переписываться по электронной почте. Никаких больше меморандумов. — Дженни указала на свой стол. — Меня это сводит с ума. Теперь я каждые две секунды получаю письмо ни о чем. Я работаю, а начальница присылает документы, которые нужно просмотреть, — новые таблицы стилей, например, — и мне приходится их распечатывать. А на этом этаже нет принтера, и я посылаю документы на печать, а кто-то другой их забирает; приходится возвращаться и печатать снова, потом спускаться и… а-а-а… как же меня это бесит!

Мне показалось, что она преувеличивает проблему, но я ничего не ответила. Я работала в компании, где копировальный аппарат считали чудом техники, — что я могла знать о безбумажном офисе?

— Но знаешь, что мне совсем не нравится? Мы перестали друг с другом разговаривать. Никто здесь больше не разговаривает. — Красивые карие глаза подруги округлились, а рот растянулся в саркастической усмешке. — Моя начальница сидит там, — Дженни показала на пустой офис за перегородкой напротив ее собственного, — но, вместо того чтобы встать, пройти пять метров до моего стола и сказать: «Дженнифер, скоро уже будет готова глава о мексиканской иммиграции?», — она отправляет мне электронное письмо. Находясь в той же комнате! И я тоже должна отвечать ей по электронной почте, находясь в той же комнате. — Она ударила себя по лбу, подчеркивая абсурдность происходящего.

— А ты можешь просто встать, подойти к ней и ей лично ответить? — спросила я.

— А вот и нет! Я пыталась, а она посмотрела на меня как на странную и сказала: «Я сейчас не могу говорить. Напиши по электронной почте».

— Точно ненормальная, — подтвердила я.

Дженни надела пальто — темно-синий дафклот, который она носила уже много лет и выглядела в нем двенадцатилетней. Мы вышли в коридор и спустились на таком быстром лифте, что у меня уши заложило. В лобби настроение подруги изменилось, от бодрости и веселости не осталось и следа. Мы покидали ее территорию и выходили в большой мир, где могло случиться что угодно. В школе и колледже мы с Дженни говорили обо всем, говорили часами, например стоя в длинных автомобильных поездках, иногда болтали всю ночь напролет. Вдвоем мы противостояли всему миру. Но теперь мы уже не составляли одно целое и не знали, как должна противостоять миру каждая по отдельности.

История старая как мир.

Мы с Дженни молча прошлись по улице с южной стороны Рокфеллер-центра, остановились у витрины «Дин и Делука» и стали разглядывать сэндвичи, аккуратно завернутые в бумагу. Я старалась не смотреть на цены — тут все стоило дорого, так что можно было даже не прицениваться, — и выбрала сэндвич с помидорами и моцареллой, так как вегетарианское всегда стоило дешевле всего.

— Хм… — пробормотала Дженни, — даже не знаю, что выбрать — тарелку супа за девять долларов или сэндвич за восемь? — Она остановилась на сэндвиче. — Пожалуй, этот очень маленький сэндвич за восемь — то что надо. — Подруга вскинула брови. — Или огромный пончик за три доллара?

Я снова прониклась к ней симпатией, хоть она и собиралась замуж за человека, который признался, что не читает художественную литературу, — мол, ему сложно смириться, что «там все неправда».

— Как Дон? — спросила Дженни с притворной веселостью. Ей очень нравился мой бойфренд из колледжа, и она не понимала, как я могла предпочесть ему Дона. Ее жених Бретт только что отправил заявку на поступление в юридическую школу. — Как его роман?

— Почти готов, кажется. — Дженни и сама вроде бы сочиняла. В старших классах и колледже она не мыслила жизни без поэзии. Ее стихи были прекрасными, талантливыми, необычными. Но после знакомства с Бреттом она почти не говорила о поэзии. — Он вносит последние правки. Редактирует каждое предложение по тысяче раз.

— Угу. — Дженни подперла щеку рукой. Я заметила, что она выглядела усталой. Хотя ее щеки, как всегда, румянились, а глаза сияли, лицо осунулось и под глазами залегли круги. — А ты сама его читала?

— Он мне не дает. Не хочет, чтобы роман читали, пока он не довел его до ума.

— Дона можно понять. — Подруга задумчиво жевала сэндвич на тонком маслянистом хлебе. Он выглядел гораздо аппетитнее моего. — А ты вообще читала хоть что-то из его сочинений?

Я замялась. Вообще-то на прошлой неделе Дон дал мне почитать свой рассказ — впервые за время нашего знакомства. Я пришла с работы и увидела, что он пролистывает бумаги, лежащие на столе. Дон нервно соединил несколько листков скрепкой и протянул мне, не успела я снять пальто, потом положил одну руку мне на плечо, другую — на бедро, и усадил на диван.

— Садись, — смеясь, сказал он. Но сам садиться не стал и начал шагать по комнате взад и вперед. — Я давно написал этот рассказ — два года назад, может быть, три, — и он очень отличается от книги, над которой я работаю сейчас. Но, вероятно, это мой единственный удачный рассказ. — Дон замолчал и провел рукой по волосам. Без бриолина его каштановые волосы выглядели тонкими и безжизненно висели, в них просматривалась седина. — Я не автор рассказов, я романист. — Он улыбнулся. — Мыслю масштабно. По-крупному. Большими идеями. Рассказы — слишком камерный для меня жанр.

Я кивнула.

— И ты хочешь, чтобы я прочла его? — спросила я. — Прямо сейчас?

Он улыбнулся:

— Можешь снять пальто.

Рассказ оказался коротким, всего на несколько страниц; в нем было очень много слов, но толком ничего не происходило. Кажется, в нем описывался роман между невысоким темноволосым американцем из рабочего класса и высокой и очень красивой шведкой, чьи пепельные волосы, «идеальный зад» и странная пассивность вводили американца в эротический раж. Помню, что в рассказе он срывал с нее трусы. Больше никаких событий не происходило. Мне показалось, что это даже не рассказ толком, ведь в нем не было завязки, кульминации и развязки. Он скорее смахивал на этюд или упражнение, исследование противоречивых чувств героя — страсти и отвращения, чувства собственной неполноценности и собственного превосходства. После прочтения мне стало не по себе, и дело было не только в описании сексуальных сцен. Я увидела в рассказе бессознательное желание наказать эту идеальную блондинку. Этот рассказ был злым.

Не знаю, чего я ждала от Дона — Дона, который цитировал Гегеля и Канта, любил Пруста, — но точно не этого.

— Нормально, — осторожно произнесла я, дочитав и протянув ему несколько сложенных листков.

Дону стоило большого труда не стоять надо мной, пока я читала.

— И это все? — воскликнул он и странно усмехнулся: — Нормально? Тебе хоть понравилось?

Я пожала плечами:

— Эта твоя героиня… она похожа на мужскую фантазию. Блондинка с идеальным телом, которая говорит: «Делай со мной все, что хочешь».

— Забавно, что тебе так показалось. — Лицо Дона помрачнело, ноздри расширились. — Забавно, правда. Ведь эта история целиком списана с реальной жизни. А героиня — моя бывшая из Сан-Франциско. Грит.

— Грит? — Имя показалось мне странным даже для шведки. — Ее правда звали Грит?

— Гри-и-т, — поправил Дон. — Более долгое «и». Гортанное. Сложно правильно произнести, если не говоришь по-шведски.

Насколько я знала, Дон сам не говорил по-шведски…

— На прошлой неделе он показал мне один свой рассказ, — сказала я Дженни. — Но старый, он не имеет отношения к роману. С тех пор его стиль сильно изменился. — Я разглядывала свой сэндвич, взятый из холодильника, на жестком резиновом хлебе. — А ты показываешь Бретту свои стихи?

Подруга вздрогнула и холодно посмотрела на меня:

— Нет, не показываю. — Я почувствовала за собой маленькую — совсем крошечную — победу, но мне бы хотелось, чтобы Дженни ответила «да». — Но я и не пишу стихи больше, — добавила она, прожевав хлебную корочку.

Я кивнула. Я и так это знала.

Когда я вернулась на рабочее место с чашкой невкусного и дорогого кофе, подошел Хью и положил передо мной стопку писем. Я вопросительно взглянула на него. Я уже привыкла, что в офисе все молчали и никто ничего не объяснял.

— Письма Сэлинджеру, — сказал он.

— А… — протянула я.

— Сэлинджеру. От его поклонников. — Хью вздохнул и поудобнее подхватил стопки бумаг, которые держал в руках. — Мы должны на них отвечать.

— Хорошо. — Я отпила кофе. — А есть какие-то указания по поводу того, что отвечать?

Хью напряженно кивнул:

— Есть специальная форма. Где-то была. Сейчас найду.

Я не переставала удивляться способности Хью выудить любую нужную бумажку из груды бумаг на столе. Через несколько минут он вернулся с ветхим листочком желтой бумаги, которую мы использовали для копий; края от частого обращения обтрепались, выцвели и истончились.

Дорогая мисс такая-то!

Благодарим за ваше письмо мистеру Сэлинджеру. Как вам, наверно, известно, мистер Сэлинджер не желает получать от читателей письма. Поэтому мы не можем передать ему ваше любезное письмо. Спасибо за ваш интерес к книгам мистера Сэлинджера.

Всего доброго, агентство.

Наверху значилась дата: 3 марта 1963 года.

— Значит, так и напечатать? Слово в слово?

Хью кивнул:

— Да. Под копирку можно не делать. — Копировальный аппарат появился в агентстве совсем недавно, и многие сотрудники все еще говорили «под копирку» — мне это нравилось. — И сами письма тоже можно выкинуть.

— Правда? — удивилась я. В агентстве никогда ничего не выбрасывали. Все письма подшивали, предварительно сделав копию. Тем более не верилось, что можно выбросить что-то, связанное с Сэлинджером. — Просто в мусорку?

— Да. Не можем же мы их оставить. — Хью улыбнулся. — Тогда они займут весь офис. Или понадобится отдельное помещение для архива.

— Да, писем много, — согласилась я, указав на стопку, все еще лежавшую там, где Хью ее оставил, — на краю моего стола.

— Это только за сегодня, — усмехнулся Хью.

Я рассмеялась, решив, что он пошутил:

— Ну да, конечно.

— Да, — кивнул Хью, — это правда только за сегодня.

— Не может быть. А где же остальное?

Хью печально вздохнул — эти вздохи я слышала от него постоянно.

— В моем кабинете. Где-то там. Я пытался ответить хотя бы на некоторые в декабре.

— И столько писем приходит каждый день?

Если это действительно было так, мне отныне пришлось бы все дни напролет перепечатывать один и тот же текст — тот, что я сейчас держала в руках.

— Нет. Бывает больше, бывает меньше. Но после Нового года обычно много.

— Ясно, тогда прямо сейчас начну.

Я подвинула к себе стопку и начала снимать резинку с верхней пачки.

— Спешить некуда, — пожал плечами Хью. — Займись ими в свободное время. Может, в пятницу, когда у начальницы выходной. Когда тебе нечем заняться. — Он вздохнул и наклонил голову вбок — хотел, видимо, похрустеть позвонками. Либо я прежде не замечала этой его нервной привычки, либо он проделал это впервые. — Это просто письма от поклонников. В иерархии твоих дел это наименее важное.

— Ясно, — сказала я, но, как только Хью ушел в свой кабинет, сняла все-таки резинку с верхней пачки и просмотрела письма, пестревшие марками со всего света.

Я увидела марки Шри-Ланки, Малайзии, Японии, всех Скандинавских стран, Германии, Франции, Нидерландов — назовите любую страну. Я бережно открывала конверты, поддевая клапан большим пальцем, разворачивала письма и читала. Они были длинными, гораздо длиннее, чем я ожидала, хотя чего я могла ожидать? Сама я никогда не писала письма авторам. Что я могла об этом знать? Некоторые письма были напечатаны на машинке и напоминали корреспонденцию агентства. Другие выглядели более современно — лазерная печать, простая белая бумага. Были и письма на особой бумаге — розовой, голубой, тонкой для авиапочты, кремовой из «Смитсон»[19], с котенком «Хеллоу, Китти», собачкой Снупи, облачками и радугами, — сплошь исписанные небольшие плотные листы. В одном конверте оказалась фенечка, сплетенная из вышивальных ниток, в другом — фотография маленькой белой собачки. Я также обнаружила монетки, приклеенные скотчем к листу порванной грязной бумаги.

На следующий час я пропала, забросила машинку и документы, сердилась на звонивший телефон. Я читала письма. Часто писали ветераны, в основном американцы, но попадались и иностранцы; они рассказывали о пережитом в ходе боевых действий. Как и Сэлинджеру, им было по семьдесят — восемьдесят лет, и в конце жизни они стали чаще вспоминать друзей, погибших у них на руках, истощенных узников лагерей смерти, которых они освободили, отчаяние, охватившее их, когда они вернулись домой, ощущение, что никто не понимал, что им пришлось пережить, — никто, кроме Сэлинджера. Некоторые — многие! — перечитывали его рассказы, и с каждым разом те нравились им все больше. Они хотели, чтобы писатель знал, чтобы понял все это, и в их словах подчас было столько отчаяния, что мне становилось не по себе.

Что еще ему писали? Кто писал? Были письма, которые я про себя называла трагическими: их авторы рассказывали про своих близких, которые читали Сэлинджера и находили утешение в его книгах, годами борясь с раком; они читали «Фрэнни и Зуи» умирающим дедушкам, заучили наизусть «Девять рассказов» в первый год после смерти детей, супругов, сестер и братьев. Были и чокнутые; те писали тупыми карандашами, разглагольствовали о Холдене Колфилде, а из сложенных писем на мой темный стол выпадали их грязные локоны.

Но самой многочисленной категорией фанатов Сэлинджера были, пожалуй, подростки — подростки, чье эмоциональное состояние можно было коротко охарактеризовать так: «Холден Колфилд — единственный литературный персонаж, который на меня похож. А вы, мистер Сэлинджер, должно быть, очень на него похожи. Значит, мы с вами подружимся». Школьницы признавались Холдену в любви. Они писали, что понимают его и мечтают встретить такого парня — чтобы тот видел всю неискренность этого мира, понимал, что у людей есть чувства. Но им попадались только придурки вроде Стрэдлейтера[20]. «Мама говорит, что вы ни за что мне не ответите, — писала одна канадская школьница. — Но я сказала: ответит, вот увидишь! Я знаю, что вы ответите, потому что вы понимаете, каково это — когда вокруг тебя одни пустышки».

Даже язык этих писем напоминал «Над пропастью во ржи». Эти девушки и юноши не стеснялись повторять коронные колфилдовские словечки: «блин», «убожество», «до чертиков» и, разумеется, «пустышка». У мальчишек такое подражательство встречалось чаще, чем у девчонок, ибо все мальчишки, писавшие Сэлинджеру, мечтали быть Холденом, а девочки — быть с Холденом.

Одно письмо меня особенно зацепило:

Я читал вашу книгу «Над пропастью во ржи» три раза. Это шедевр; надеюсь, вы им гордитесь. Вам стоит им гордиться, поверьте. Сейчас издают по большей части такое дерьмо, что аж тошно читать. По части искренности большинству современных писателей до вас далеко.

Меня поразила дерзость этого мальчишки из города Уинстон-Салем в Северной Каролине. Он не побоялся написать самому знаменитому из ныне живущих американских авторов и сообщить, что его любимое детище, его бестселлер всех времен — шедевр и он должен им гордиться. Я была потрясена. Но я также поняла, что эта дерзость напускная, она была навеяна образом Холдена. Мальчик пытался поразить Сэлинджера своим сходством с его героем.

Я почти дочитала письмо — в конце мальчик спрашивал у Сэлинджера совета в любовных делах («Я при девчонках раньше страшно нервничал»), — когда вернулся Хью; он возник над моим столом так внезапно, что я вздрогнула, словно увидела привидение.

— Забыл сказать. Ты письма-то читай.

— Все? — спросила я и показала на свой стол, сплошь заваленный письмами.

— Да. Так, на всякий случай. — Хью на миг выпрямился, словно держал книгу на голове, а потом снова ссутулился, как обычно. — В основном они безобидные, но иногда его угрожают убить. В 1960-е Сэлинджер получал страшные угрозы, знаешь… Угрожали убить его и его детей. — Хью поморщился.

— А что делать, если мне встретится такое письмо?

Хью задумался.

— Принеси мне. А я решу, стоит ли беспокоить твою начальницу. После Марка Дэвида Чэпмена мы стараемся быть осторожнее.

Я кивнула со знающим видом, но лишь потом вспомнила, кто такой Чэпмен: он застрелил Джона Леннона, а потом сел на ступеньки «Дакота Апартментс»[21] и стал читать «Над пропастью во ржи». Когда полицейские конфисковали книгу, то обнаружили, что Чэпмен нацарапал на титульном листе: «Это мое заявление»[22]. По его словам, Холден Колфилд сподвиг его на убийство.

Я еще раз указала на стол, где лежали письма без конвертов:

— Я уже много прочитала. Мне стало интересно.

— Вот и хорошо, — сказал Хью, но не ушел. Неужели мое лицо, мой голос как-то меня выдали? Может быть, это произошло даже бессознательно? — Только не увлекайся.

Тем вечером я вернулась в пустую квартиру. Дон, скорее всего, тренировался в зале. Через пару недель у него был важный матч, и каждый день он пробегал несколько миль, чтобы сбросить вес, а по вечерам боксировал. Я поставила кипятиться воду для макарон и взяла книгу, лежавшую у него на столе, — «Лондонские поля» Мартина Эмиса. На прошлой неделе я взяла ее в библиотеке, а Дон тут же отобрал. Под книгой обнаружилось письмо, написанное его убористым почерком. На миг — всего на долю секунды — я решила, что письмо предназначалось мне… и он оставил его под книгой — такой романтический жест. «Дорогая моя, mi amor», — прочла я и отшвырнула письмо, и то словно вспыхнуло в моих руках. Этих четырех слов оказалось достаточно — я поняла со всей ясностью, что письмо адресовано не мне. «О боже мой», — произнесла я вслух. Накатила тошнота, как при головокружении на высоте или качке; я медленно подошла к плите и выключила конфорку. Затем взяла письмо и прочитала. Кем бы ни была mi amor, Дон скучал по ней; ему не верилось, что со дня их последней встречи на пляже прошло уже два месяца, и он мог думать только о ее «красивых смуглых плечах». Тут я застыла, не сомневаясь, что меня сейчас стошнит: Дон часто отмечал, какая необычайно бледная у меня кожа. И мы никогда не были вместе на пляже. Хотя на Рождество мы вместе ездили в дом его родителей, где меня смущенно представили его бесчисленным родственникам — смущенно, потому что мы с Доном на тот момент были едва знакомы, и я даже не поняла, зачем он меня туда позвал, — и его старым друзьям: тесной компании парней, большинство которых остались жить в Хартфорде, занимались строительством или работали барменами и в тридцать лет все еще жили с родителями. Только Дон и Марк уехали из родного города и жили самостоятельно.

Я проверила дату на письме: 16 марта 1996 года. Значит, это не послание из далекого прошлого, это письмо было написано пять дней назад. А три месяца назад Дон звонил мне каждый день и говорил: «Давай сбежим и поженимся». Потом я вспомнила: Лос-Анджелес. В декабре он ездил в Лос-Анджелес на неделю якобы собирать материал для романа. Может, он встретил эту девушку — продолжив читать, я узнала, что ее звали то ли Мария, то ли Марианна, — в этой поездке? Может, он брал у нее интервью как у прототипа героини? Или — этот вариант казался намного хуже — он полетел к ней специально, а мне наплел сказочку про сбор материала?

Тем вечером я уснула прежде, чем Дон вернулся домой, но наутро письмо еще лежало на столе, частично скрытое под большой черной тетрадкой, в которой он вел дневник и которую использовал для записи мыслей и наблюдений.

Я ехала на работу на поезде в Мидтаун и вдруг подумала о Марке Дэвиде Чэпмене. Интересно, а он писал письма Сэлинджеру? Одно, а может быть, несколько? Я представила, как в 1980-м или 1979 году такая же ассистентка, как я, методично вскрывает простой белый конверт и обнаруживает внутри исповедь психопата, план убийства или возмущенную тираду, направленную против Джона Леннона. И она отправляет стандартный ответ — вежливый и безликий.

В офисе я спросила об этом Хью. Тот, как обычно, вздохнул:

— Возможно. Скорее всего, так и было. Я не знаю. — И он снова вздохнул. — Вот поэтому мы обычно и сохраняем корреспонденцию. А было бы интересно узнать, да?

Я кивнула.

— Но жизнь — это жизнь, да? — спросил он. Я снова кивнула, не понимая толком, с чем соглашаюсь. — Всего не узнать.

Весна

Обложка, шрифт, переплет

Сколько раз мне твердили, что Сэлинджер никогда не позвонит — никогда и ни за что! — и мне не доведется с ним поговорить.

Столько, что и не сосчитаешь.

И все же однажды утром в пятницу в начале апреля я сняла трубку и услышала странное. Звонивший вопил: «АЛЛО! АЛЛО!» Далее в трубке раздалось что-то неразборчивое. Потом: «АЛЛО! АЛЛО!» Снова неразборчивое бормотание. Постепенно, как во сне, бессмыслица сложилась в слова.

— ЭТО ДЖЕРРИ! — кричал звонивший.

«О господи, — подумала я. — Это он». Я начала слегка дрожать от страха, но не потому, что со мной говорил — точнее, не говорил, а вопил — сам Джером Дэвид Сэлинджер, а потому, что я боялась что-то сделать неправильно и тем самым навлечь на себя гнев начальницы. Я лихорадочно припоминала все связанные с Сэлинджером указания, которые мне дали, но те чаще всего касались других людей, которых я не должна была к нему подпускать, а вот что делать с самим Сэлинджером, оставалось непонятным. Успокаивало одно: я точно не стала бы просить его прочесть мои рассказы или начать распинаться, как я люблю «Над пропастью во ржи» — книгу я так и не прочла.

— КТО ЭТО? — прокричал Сэлинджер, хотя я разобрала его слова не с первой попытки.

— Джоанна, — ответила я раз девять или десять; в третий раз уже орала во всю глотку: — ДЖОАННА! НОВАЯ АССИСТЕНТКА!

— Рад знакомству, Сюзанна, — наконец ответил Сэлинджер, понизив голос до более-менее нормального. — Я хотел бы поговорить с твоей начальницей.

Я, в общем, так и думала. Зачем Пэм перевела его на меня, ведь могла бы просто попросить оставить сообщение? Начальница сегодня не пришла — по пятницам был читальный день, она оставалась дома и читала рукописи.

Я сказала Сэлинджеру об этом, надеясь, что он понял.

— Могу позвонить ей домой и попросить перезвонить сегодня. Или в понедельник, когда она выйдет на работу.

— Можно и в понедельник, — ответил Сэлинджер, и голос его стал почти спокойным. — Рад познакомиться с вами, Сюзанна. Надеюсь, когда-нибудь мы с вами встретимся лицом к лицу.

— Я тоже, — ответила я. — Хорошего дня!

Я никогда никому не говорила «Хорошего дня!». Где я такого нахваталась?

— И ВАМ ТОЖЕ! — Сэлинджер снова кричал.

Я положила трубку и вздохнула глубоко, как меня учили в балетной школе перед выходом на сцену. Я внезапно поняла, что дрожу. Встала и потянулась.

— Джерри? — спросил Хью, выходя из кабинета с чашкой кофе.

— Да! — ответила я. — Надо же.

— Он плохо слышит. Жена установила ему специальный телефон с усилителем, но он им не пользуется. — Хью издал свой фирменный тяжелый вздох. «Быть Хью — значит разочаровываться в жизни каждую минуту», — подумала я. — Чего он хотел?

— Поговорить с начальницей — я пожала плечами. — Я предложила позвонить ей домой, чтобы она перезвонила ему сегодня, но он ответил, что подождет до понедельника.

Хью задумчиво поморщился:

— Хм… а позвони-ка ты ей все равно. Думаю, она захочет знать, что Джерри звонил.

— Хорошо.

Я пролистала карточки на столе в поисках нужного номера.

Начальницы дома не оказалось, и автоответчика у нее не было. Она ими не пользовалась. Как и компьютерами, голосовой почтой и прочими современными изобретениями, о которых в агентстве слыхом не слыхивали. Любой, кто звонил в рабочие часы, попадал на секретаршу Пэм. В нерабочие часы телефон просто продолжал звонить, как сейчас в квартире моей начальницы, расположенной в двадцати кварталах к северу от офиса. Я звонила ей каждый час до конца дня, но так и не дозвонилась. Значит, узнает в понедельник.

Я работала в агентстве уже несколько месяцев, а начальница так ни разу и не попросила меня прочесть рукопись. Поэтому мои обязанности действительно скорее напоминали секретарские, как верно заметил папа, но близость к великим литературным произведениям делала их чуть более сносными. Когда меня спрашивали, чем я занимаюсь на работе, я часто лгала. На вечеринках я говорила, что «очень много читаю» и у меня «всегда с собой рукопись». Мол, читаю одну за другой.

В агентстве работала еще одна ассистентка, Оливия, вот та действительно очень много читала, и, жалуясь на перегруженность рукописями, я цитировала ее слова. Красавица, словно сошедшая с полотен прерафаэлитов — призрачно-бледная кожа, пепельные кудри, нездоровая худоба, — Оливия была ужасной ассистенткой и вечно теряла контракты и посылки, подшивала письма не туда и не подходила к телефону, когда тот звонил. У нее был красивый бойфренд-итальянец, с которым они постоянно ругались — я часто проходила мимо ее стола и слышала, как она орет на него и с треском бросает трубку. Иногда итальянец заходил за Оливией в офис и обнимал ее несколько чересчур страстно, на мой взгляд. Хью не мог имени ее произнести, не закатив глаза. Я же мечтала познакомиться с ней поближе или перенять хотя бы частичку ее медлительной грации.

В понедельник бульканье кофеварки сообщило мне о приходе Оливии. Я припасла вопрос для Хью насчет розовых карточек и решила воспользоваться этим предлогом и заговорить с ней.

— О, я всегда заполняю их с ошибками, — беззаботно ответила Оливия, держа чашку черного кофе обеими руками и садясь на стол.

Меня потрясла такая дерзость: я знала, что моя начальница пришла бы в ужас при виде столь фамильярного обращения с офисной мебелью. Сегодня на Оливии были черная шифоновая блузка в крупный белый горох и узкая черная юбка; впрочем, бедра у нее были такие узкие, что юбка на ней висела, а весила девушка так мало, что ноги в красных балетках ступали по ковролину совершенно бесшумно.

— Может, ты зря тревожишься? Никто же не заметит. — Оливия широко зевнула. — Хочешь кофе? Я буду еще.

Я проводила девушку к кофеварке, и она объяснила, что вообще-то она художница и попала в агентство по чистой случайности, как, впрочем, и я сама.

— Мне эта работа совсем не интересна, — сказала Оливия, пожав плечами. — Надо бы уволиться.

— Но ведь читать так здорово, — возразила я, семеня за ней обратно к ее столу.

Оливия снова взгромоздилась на него.

— Хотя бы некоторые рукописи наверняка же интересные? Вот моя начальница совсем не просит меня читать.

— Не-а, — ответила Оливия, закатив свои голубые глаза. — Большинство рукописей хуже некуда. Это становится ясно уже после нескольких страниц.

В тот самый момент, как я и боялась, вошла моя начальница с сигаретой. Время от времени она удивляла меня, да и всех в офисе, заходя через дверь черного хода, ведущую непосредственно в наше маленькое крыло.

— Оливия, ты что это устроила? Немедленно слезай!

Начальница взглянула на меня и вскинула брови, словно говоря: предупреждала же тебя, не братайся с этой никчемной девчонкой.

Оливия служила ассистенткой у двух агентов — Макса и Люси. Мы воспринимали их как единое целое и даже придумали им общее имя — Максилюси; они вечно вместе сидели в кабинете то у Макса, то у Люси, громогласно смеялись над своими шутками и давали друг другу прикурить. Люси занималась правами на экранизацию произведений всех клиентов агентства и представляла детских писателей и нескольких успешных романистов, пользовавшихся любовью критиков. Она начинала карьеру в этом агентстве, работала, как и я, ассистенткой, и, хотя ей было максимум сорок лет, она была чистейшим воплощением свойственного агентству обаяния старины: курила сигареты через мундштук из слоновой кости, картинно зажав его двумя пальчиками, одевалась исключительно в черные креповые платья-футляры, элегантно сидевшие на ее фигуре, и на любой случай у нее имелся подходящий каламбур, как у Дороти Паркер, который она произносила своим низким, как у Лорен Бэкалл, голосом. Макса же позвали в агентство всего несколько лет назад с целью «омолодить» его, и это ни для кого не являлось секретом. Он был звездой, одним из лучших агентов современности, и представлял в том числе моих любимых авторов — Мэри Гэйт скилл, Келли Дуайер, Мелани Тернстром, — а также тех, кого я давно хотела прочитать, например, Джима Кэрролла и Ричарда Бауша. Писатели Макса публиковались в журналах, которые я читала, — «Гранта», «Харперс базар», «Атлантик», — и устраивали чтения в «Кей-Джи-Би»[23] или «Лимбо». Вся жизнь Макса состояла из книжных тусовок. Каждую неделю от него приходил десяток меморандумов о новых сделках, а когда он заглядывал в наше крыло поговорить с моей начальницей, дело обычно касалось завидной «проблемы»: трое редакторов бились за одну и ту же книгу, а автор чуть умом не тронулся, пытаясь решить, какое издательство предпочесть.

Макс и Люси были невероятно шикарными, и мне нравилось просто находиться с ними рядом и слушать, как они болтают, зажав в пальцах сигареты. Макс был невысоким, с небольшой лысиной, окруженной кольцом курчавых волос, а Люси — коренастой, с тусклой от никотина кожей. Но их интеллект, остроумие, пыл, с которым они брались за дело, занимались своими книгами и авторами, делали их привлекательнее и интереснее кинозвезд. А еще они были добры и относились к нам с Оливией не как к мебели, в отличие от других агентов: Люси спрашивала, где я купила свои платья, а Макс интересовался, что я читаю. И вот, когда мы сидели с Оливией и пили кофе, меня осенило: я могла бы читать рукописи для Макса и Люси. Моя начальница явно не собиралась поручать мне подобную работу; Оливию же не интересовало чтение. С этой идеей я направилась прямиком к Хью.

— Логично, — согласился тот, — лишь бы это не помешало твоей основной работе.

— Не помешает, — поклялась я. — Буду читать дома. По вечерам.

— Ну ладно, — кивнул Хью. — Ступай поговори с Максом. Он будет в восторге, вот увидишь. А я решу вопрос с твоей начальницей.

— Здорово! — воскликнула я. — Спасибо. Спасибо огромное.

Но я не успела уйти: начальница появилась на пороге своего кабинета, глаза ее метали молнии.

— Это правда, что Джерри звонил в пятницу?

Я кивнула. Хью тоже испугался.

— Почему мне не сказали?

— Я пыталась. Звонила весь день в пятницу, но вас не было дома. Я звонила раз десять.

— Она не врет, — подтвердил Хью, и я с благодарностью взглянула на него.

— К тому же Джерри велел вас не беспокоить, — заметила я.

Тут начальница очень сердито посмотрела на Хью и уже открыла рот, чтобы заорать на него, но я ее опередила.

— Джерри велел не звонить вам домой, — сообщила я ей. — Сказал, что подождет до понедельника.

— Ну вот, сейчас понедельник! И почему мне никто не сказал?

Через час из кабинета послышались крики, и мы с Хью встали под дверью и прислушались.

— Она все равно придет орать на меня, как только закончит разговаривать, — сказал он. — Можно и здесь подождать.

— Ты уверен, Джерри? — кричала начальница. — Что ж, разумеется, если ты этого хочешь. Мы обо всем позаботимся. Рада была с тобой поговорить. Как всегда.

Дверь открылась, и начальница вышла с задумчивым видом.

— Мне надо поговорить с Кэролин, — очень тихо сказала она. — А может, с Максом.

Начальница направилась в переднее крыло, затем передумала, развернулась и пошла обратно.

— Сэлинджер хочет опубликовать новую книгу, — проговорила она тем же странным мечтательным голосом. — Точнее, старую. Одна старая повесть — «Шестнадцатый день Хэпворта»[24]. К нему обратился издатель, предложил выпустить повесть отдельной книгой. И Джерри хочет это сделать.

— «Шестнадцатый день Хэпворта»? — переспросил Хью, не сумев скрыть изумления. — Он хочет опубликовать «Шестнадцатый день Хэпворта» отдельной книгой?

— Но повесть длинная, — ответила начальница. — Роман, можно сказать. Ее вполне можно издать отдельной книгой.

— Роман — это минимум девяносто страниц, — чопорно заметил Хью и вздохнул особенно печально. — А «Хэпворт»… Шестьдесят? Точно не больше. С очень широкими полями, может, и выйдет опубликовать его отдельной книгой. — Он надул губы. — Но даже если это теоретически возможно, вовсе не значит, что нужно это делать.

— Кажется, Джерри загорелся этой идеей. — Начальница тоже вздохнула.

— Серьезно? — спросил Хью. — Ты уверена, что это не очередная его прихоть? И он завтра не передумает?

— Это вряд ли, — рассмеялась начальница. — Он сказал, что вынашивает эту мысль уже восемь ле т.

Мы с Хью переглянулись.

— Восемь лет? — спросил Хью.

— Так точно. Тот самый издатель обратился к нему восемь лет назад. В 1988 году.

— Обратился напрямую? — Хью изумленно покачал головой.

— Да, — ответила начальница и всплеснула руками. Я не могла понять, радуется ли она такому повороту событий или ужасается ему. — Этот человек — похоже, издательский дом состоит всего из одного сотрудника, — написал ему письмо. — Она подняла палец и улыбнулась: — На печатной машинке, между прочим! Джерри это очень впечатлило.

До сих пор мне не приходило в голову, что политика агентства по использованию печатных машинок, а не компьютеров как-то связана с Сэлинджером. Не могло же быть, чтобы Сэлинджер каким-то образом потребовал, чтобы нас лишили современной офисной техники? Это казалось невероятным, но возможным. А может быть, агентство, как постаревшая звезда школьной футбольной команды, просто остановилось в развитии в период своего расцвета? Оно перестало расти, меняться и адаптироваться и лишь продолжало быть агентством, следовать тем же ритуалам и процедурам, что и в 1942 году, когда Дороти Олдинг заключила первый контракт для Сэлинджера.

— А как издатель раздобыл его адрес? — спросила я.

Хью рассказывал, что несколько лет назад ассис тентку уволили за то, что та выдала адрес Сэлинджера репортеру.

— Он адресовал письмо Дж. Д. Сэлинджеру в Корниш, Нью-Гемпшир. — Начальница щелкнула языком. — А почтальон доставил. Представь?

— С ума сойти. — Я была поражена.

— Почему больше никому не приходило это в голову? — спросил Хью.

— Не знаю, — ответила начальница, достала из кармана пиджака пачку сигарет и сняла целлофан. — Без понятия. Может, и приходило.

Хью аж позеленел от испуга:

— А что за издатель? И почему он не связался с нами?

Начальница рассмеялась:

— Никогда о нем не слышала. Крошечный издательский дом из Виргинии. Кажется, «Оркид пресс». Что-то в этом роде. Издательство совсем маленькое, ну, совсем. Как я уже говорила, кажется, там работает всего один человек.

— «Оркизес пресс»? — неуверенно спросила я.

Там печатали поэтов, которые мне нравились.

Но я ничего не знала о самом издательстве. Даже сомневалась, правильно ли произношу название.

— Да! — воскликнула начальница и удивленно прищурилась: — А ты о них слышала?

— Они печатают стихи, — ответила я. — Современных поэтов. В том числе тех, кто мне нравится.

— Маленький издательский дом, — недоверчиво проговорил Хью. — Маленький издательский дом в Виргинии. И там работает всего один человек. И он собирается издать Сэлинджера? Он сможет справиться со спросом? Осознает ли он, во что ввязывается? Публиковать поэтов и Сэлинджера, знаете ли, это совсем разные вещи.

— Мне можешь не объяснять, — сказала начальница и усмехнулась. Она медленно вытянула сигарету из пачки и зажгла маленькой зажигалкой, которую всегда носила с собой. — Нам многое предстоит узнать. В первую очередь надо понять, не передумал ли этот человек из «Оркизес пресс»… — Тут она сверилась с листочком для записей в руке и прочла имя вслух: — Роджер Лэт бери. Так вот, не передумал ли Лэтбери публиковать Сэлинджера. Все-таки прошло восемь лет. Он решит, что я психопатка, если я ему сейчас позвоню. — Начальница задумалась. — Не надо спешить с этой сделкой. Очень медленно и осторожно — вот как нам нужно себя вести. Мне надо подумать.

Когда она ушла в свой кабинет и я услышала тихий телефонный разговор за ее дверью, я спросила Хью, стараясь, чтобы меня никто не услышал:

— А что за «Шестнадцатый день Хэпворта»? — Название казалось странным. — Похоже на название научно-фантастического романа.

— Это последний опубликованный рассказ Сэлинджера, — пояснил Хью и смахнул со свитера невидимые пылинки. — Его напечатали в «Нью-Йоркере» в 1965 году. Рассказ занял почти целый выпуск.

— Серьезно? — удивилась я. — Целый выпуск? — Мне было трудно вообразить такое.

— Тогда это было еще в порядке вещей, — объяснил Хью. — Ты знаешь, что в «Эсквайре» однажды опубликовали роман Мейлера, поделив на несколько выпусков? — Я покачала головой, хотя на самом деле знала об этом: Дон был фанатом Мейлера. — Во всех журналах печатали рассказы. В женских журналах в том числе. И Сэлинджер печатался везде. Его повесть выходила в «Космополитене». Настоящая длинная повесть.

— В «Космо»? — потрясенно спросила я.

— И в «Мадемуазель», кажется. И в «Домашнем очаге», и в «Лейдис Хоум Джорнал». По крайней мере, в каком-то из них точно. — Хью замолчал, а его рука описала круг, видимо, бессознательно, и я не знала, что должен был означать этот жест.

Разумеется, я знала, что в глянцевых журналах раньше печатали рассказы, главным образом потому, что писала диплом по Сильвии Плат, а у той был пунктик продавать рассказы в глянец. Но Сэлинджер в «Домашнем очаге» — как-то это слишком, решила я, — или в «Космо» с его советами по достижению множественных оргазмов? Это казалось настолько абсурдным, что я чуть не прыснула.

— Ты же знаешь, чем раньше занималась твоя начальница? — спросил Хью внезапно резким голосом.

Я растерянно покачала головой.

— Она была первым сериальным агентом. — Хью кивнул, будто сам с собой соглашался. — Ее наняли как первого сериального агента, она продавала рассказы в журналы. Рассказы всех авторов, которых представляло агентство. Она занималась этим годами, а прежде работала в журнале ассистенткой редактора отдела художественной литературы.

— А в каком журнале? — спросила я.

Хью поднял брови и улыбнулся:

— В «Плейбое».

— В «Плейбое»? — прошептала я.

Решила, что он шутит. Представила начальницу в ее вечных водолазках и свободных брюках в редакции мужского журнала — ну-ну!

Но Хью торжественно кивнул:

— Раньше там публиковали серьезную литературу, между прочим. И до сих пор публикуют. — Он смущенно откашлялся. — Про «Плейбой» всегда шутят, мол, «я читаю его ради текстов», и кажется, что на самом деле так никто не делает. Но они очень хорошо платят, и для них пишут лучшие авторы.

— А «Шестнадцать дней Хэпворта», значит, моя начальница продала? — Почему-то при мысли об этом мое сердце забилось чаще. — В «Нью-Йоркер»?

Хью покачал головой:

— Нет, это было еще до нее. Наверно, Дороти заключила эту сделку. Хотя мне кажется, что в те времена Сэлинджер сам сразу отдавал свои рассказы в «Нью-Йоркер». — Он вздохнул и покачал головой, словно разгоняя туман. — «Шестнадцатый день Хэпворта» — это письмо домой из летнего лагеря, — пояснил Хью, и голос его показался мне каким-то странным, сдавленным. Я поняла, что он сердится. — Сеймур Гласс, мальчик семи лет, пишет родителям из лагеря. Письмо на шестьдесят страниц из летнего лагеря.

— Прямо-таки постмодернизм, — улыбнулась я.

Хью вздохнул и скептически посмотрел на меня:

— Считается, что это его худший рассказ. Честно говоря, не знаю, почему он решил издать его отдельной книгой. — Он покачал головой и указал на стеллаж, уставленный книгами Сэлинджера. — Он утверждает, что не хочет привлекать к себе внимания. Публикация новой книги станет настоящей сенсацией. Не понимаю его.

— Согласна, — кивнула я, но про себя подумала, что, возможно, понимаю Сэлинджера.

Что, если он умирает? Или ему одиноко? Или раньше он не хотел привлекать к себе внимания, а теперь захотел? Может, он понял, что хочет совсем другого, а прежде ошибался.

Наутро начальница задержалась у моего стола, прежде чем удалиться в свой кабинет:

— Позвони этим «Оркизес пресс» и попроси прислать каталог и несколько экземпляров книг.

Я кивнула, но она уже ушла, бесшумно ступая по толстому ковру. Я достала с полки справочник «Литературный рынок» — громадный том толщиной со словарь, где перечислены названия и адреса всех издательств страны и имена редакторов. И действительно, в справочнике нашлось издательство «Оркизес пресс» из Александрии, Виргиния. В графе «сотрудники» значилось «издатель: Роджер Лэтбери», тот самый Роджер Лэтбери, одолевший неприступного Сэлинджера. Других сотрудников не было. Я набрала побольше воздуха в легкие и позвонила по указанному номеру.

— Алло!

Трубку сняли сразу, не дождавшись окончания первого звонка; ответил бодрый высокий голос. Неужели сам Роджер Лэтбери? Я вдруг почувствовала себя глупо и растерялась, не зная, что сказать. Если я представлюсь сотрудницей агентства, поймет ли он, что я звоню от имени Сэлинджера? Впервые я пожалела, что начальница не надиктовала мне, что говорить.

— Здравствуйте, — наконец сказала я. — «Оркизес пресс»?

— Да, — ответил голос.

— Я из агентства… — Когда я произнесла название агентства, ко мне вернулось самообладание. — Мы расширяем клиентскую базу и хотим попросить вас прислать последний каталог и несколько ваших изданий.

— О, — ответил мужчина, — да, буду рад выслать вам эти материалы.

Если он и узнал название агентства, то не подал виду. А может, просто не знал, что агентство представляло Сэлинджера. Ведь они с Сэлинджером переписывались напрямую.

— Ну как, дозвонилась? — спросила начальница, когда я повесила трубку.

Прежде я не догадывалась, что из ее кабинета слышно, как я разговариваю по телефону, и покраснела, представив, какие еще мои разговоры она могла слышать за эти несколько месяцев.

— Да, — крикнула я.

Раздался шорох; начальница встала со стула и подошла к моему столу. Вскоре к ней присоединился Хью.

— Посмотрим, что за птица эти «Оркизес», — сказала она. — Нужно понять, что за книги там издают, в какой компании окажется Джерри. Взглянуть на обложки. Это очень важно для Джерри.

— Правда? — спросила я.

Я-то думала, что обложки Сэлинджера — все выполненные в одном стиле и уникальные, их нельзя было спутать ни с чем, — были изобретением «Литтл Браун». Мне казалось, что дизайном книжных обложек занимаются издательства. А писатели только пишут книги.

— Ох, милая моя! — воскликнула начальница. А Хью рассмеялся. — Ты не знала? У Джерри настоящий пунктик по поводу внешнего вида книг. Не только обложки, но и шрифта, бумаги, ширины полей, переплета… Всего. Никаких иллюстраций на обложке, только текст. Это все прописано в его контракте.

— Не дай Бог на обложке будет фото автора, — добавил Хью. — Он чуть не засудил британских издателей из-за обложки «Девяти рассказов».

— Не преувеличивай, — отмахнулась начальница. — Не стал бы Джерри судиться. Просто это его огорчило.

Вообще-то, на обложке первого издания «Над пропастью во ржи» была иллюстрация, странная и очень красивая, лиричная, я бы сказала, — карусельная лошадка, вставшая на дыбы. Я и сейчас видела ее краем глаза, сидя за столом. Но то была самая первая изданная книга Сэлинджера, а запрет на иллюстрации, видимо, возник потом, пришел вместе со славой, позволяющей авторам диктовать, что размещать на обложках своих книг. И, по правде говоря, я понимала Сэлинджера — он хотел, чтобы его читатели открывали его книгу, не имея никаких образов в голове. Это была благородная мотивация. Прекрасная мотивация. Но это было невозможно. Невозможно для Сэлинджера. Потому что никто не начинал читать Сэлинджера, не имея абсолютно никакого представления о его книгах и о нем самом. Это касалось и меня.

В последующие недели моя ложь стала правдой: плечи начали болеть оттого, что я все время таскала с собой рукописи. Я начала читать их для Макса и Люси, и само качество моей жизни изменилось, она стала более сложной и захватывающей. Многие романы — а в агентство присылали только романы — действительно оказались плохими, как и предсказывала Оливия, но были и хорошие или почти хорошие, были также те, в которых звучал сильный, уникальный авторский голос, и даже если я знала, что Макс и Люси не возьмут их, я испытывала трепет, осознавая свою причастность к возможному изданию книги, которое, вероятно, поможет автору сделать карьеру и изменит его жизнь. Когда Макс или Люси принимали решение работать с книгой, которую я рекомендовала, я несколько дней потом ходила как огорошенная. Чтение рукописей отличалось от чтения программной литературы в аспирантуре: теперь я основывалась на чистом инстинкте и лишь немного — на эмоциях и интеллекте. Есть ли перспективы у этого романа? Затронул ли он что-то во мне? Захватил ли меня?

Теперь по вечерам я читала рукописи, радуясь тому, что можно отдохнуть от бесконечных баров и гулянок. У меня появился предлог пораньше закончить телефонный разговор с матерью и забросить свои слабые, как я теперь понимала, стихи и рассказы, которые я, как ни парадоксально, начала писать незадолго до этого. О своих литературных экзерсисах я никому не рассказывала, даже Дону… ему тем более.

Однажды в апреле к моему столу подошел Макс. Он делал это крайне редко, так как был слишком занят делами и редко наведывался в наше крыло, разве что имея безотлагательный вопрос к моей начальнице. Иногда он советовался с ней насчет контрактов, а теперь его с Люси, кажется, хотели сделать партнерами в фирме, что подразумевало кучу различных юридических и финансовых сложностей.

— У тебя есть планы на вечер? — спросил Макс. — У одного моего автора сегодня чтения в «Кей-Джи-Би». Мне кажется, тебе очень понравится его роман. Потрясающая история взросления, действие происходит в Нью-Джерси и Нью-Йорке в 1980-х. Тебе должно понравиться, у меня предчувствие. Давай сходим. Потом все вместе поужинаем.

Начальница шумно откашлялась — мы, видимо, ей мешали — и закрыла дверь.

Но когда закрывается одна дверь, как известно, открывается другая, и на этой другой двери я увидела табличку со своим именем.

Несмотря на то что я работала в агентстве уже несколько месяцев, начальница и агенты старшего возраста все еще воспринимали меня как стул или стол, причем, пожалуй, теперь обращали на меня даже меньше внимания, чем вначале. Кэролин с начальницей могли целый час стоять перед моим столом и обсуждать подробности своей повседневной жизни: вкусный ли цыпленок в таком-то ресторане; как Кэролин пыталась бросить курить и заморозила сигареты, чтобы курить их было противно; как изменился маршрут автобуса в их районе; как Дэниел привыкал к новой схеме лечения. Однажды в середине мая — за неделю до этого я отпраздновала двадцатичетырехлетие, правда, весьма скромно, без фейерверков, — я, как обычно, печатала на машинке, и тут Кэролин заговорила о своих друзьях, Джоан и Джоне, и их дочери, у которой было необычное имя, которое я, кажется, где-то слышала. Прежде она уже обсуждала Джона и Джоан, но только сейчас, вздрогнув, я поняла, что речь о Джоан Дидион и Джоне Грегори Данне; оказалось, они были близкими друзьями Кэролин, людьми, чью будничную жизнь — ремонт в ванной, например, или опоздание на самолет — она обсуждала с моей начальницей.

— А что за птица эта Кэролин? — спросила я Джеймса на следующий день. — Какая она?

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Она мало о себе рассказывает. Мне кажется, она из очень богатой семьи и у нее была бурная молодость…

Я вопросительно взглянула на Джеймса.

— А ты сама ее спроси. Она вообще-то милая старушка, — он хитро улыбнулся, — особенно когда выпьет, вот тогда у нее язык развязывается. — А мне казалось, что Кэролин засыпала, пропустив рюмочку. Хотя, возможно, это случалось с ней после нескольких рюмочек. — Ты же в курсе, что это не вода у нее на столе?

— Серьезно? — воскликнула я. А потом вспомнила, сколько разных чашек и стаканов на столе моей начальницы. — Не может быть!

Джеймс пожал плечами:

— Она из другой эпохи.

В последующие несколько недель я нарочно подолгу топталась на пороге кабинета Кэролин, забросив ей папки с документами, а по пятницам, когда все сотрудники собирались у приемной пропустить по рюмочке перед уходом, садилась рядом с ней. Но мне так и не хватило смелости заговорить с Кэролин. И я знала почему: она меня не замечала. Я была мебелью, частью офисной обстановки. Год я проработала в агентстве, а Кэролин мне и слова ни сказала. Когда я водружала папки ей на стол, она лишь кивала мне. Поначалу я обижалась. Потом решила, что такова особенность ее личности, что Кэролин просто замкнута и скрытна. Но в конце концов поняла, что она не воспринимала меня как человека, я была для нее абстрактной ассистенткой. Кэролин проработала здесь несколько десятилетий и повидала дюжины таких, как я. Абстрактные девочки в шерстяных юбках, с щенячьим восторгом в глазах, мы были взаимозаменяемы и не имели никакой ценности. Не было нужды запоминать нас. Кэролин знала, что через год нас здесь не будет.

Как-то раз в мае в субботу я села на автобус и поехала домой отметить с родителями свой день рождения, который, правда, был почти месяц назад. После ужина папа позвал меня в кабинет и вручил три маленьких конверта.

— Это тебе, — сказал он. — Раз у тебя теперь есть работа, кажется, пора отдать их тебе.

Я прочла надпись на верхнем конверте. Он был из «Ситибанка».

— Это счета, — пояснил отец, потом забрал у меня конверты и просмотрел обратные адреса. Отобрал два конверта и снова отдал мне: — Вот это — выписки с твоих кредитных карт. — Вид у меня, должно быть, был совсем ошарашенный, и отец продолжил объяснять: — У тебя две кредитки, так? — Я кивнула. Пригладив свои седые волосы, он придал лицу выражение, с которым всегда сообщал плохие новости. Я хорошо помнила это выражение с подросткового возраста. — Ты, может быть, помнишь… — отец заговорил с британским акцентом, что случалось с ним редко, только когда он сильно смущался; говорить с акцентом он научился давным-давно, еще когда играл дворецкого в старом детективном фильме, — когда ты уехала в колледж, мы дали тебе две карточки. С расчетом, что ты будешь покупать на эти деньги книжки и… — он развел руками, — да все что угодно. Билеты на самолет. Обувь. — Я снова кивнула, хотя ладони у меня вспотели. — Пока ты училась, я вносил минимальные взносы. Теперь ты закончила колледж и можешь делать это сама.

Я посмотрела на отца, не в силах даже кивнуть от потрясения. В колледже и аспирантуре я всегда работала на двух работах, чтобы оплатить случайные расходы и редкие излишества, и у меня сложилось впечатление, что родители только рады оплачивать мои основные расходы. Такое впечатление сложилось у меня потому, что они мне сами об этом сказали. Мы с мамой даже спорили из-за моей работы. «У тебя вся жизнь впереди, — бесконечно повторяла она. — Сосредоточься на учебе».

Отец протянул мне третий конверт:

— А это твои студенческие кредиты.

Во рту у меня совсем пересохло. Отец продолжал что-то говорить про низкую ставку, консолидацию, федеральное что-то там, грант Пелла[25], но я его уже не слушала. Студенческие кредиты? А я-то думала, что училась бесплатно, по национальной стипендии за академические заслуги.

— Не помню, чтобы я заполняла документы на кредит. — Язык у меня прилип к небу.

— О, я заполнил их за тебя, — отец нетерпеливо махнул рукой, — а подпись твою подделал. Подумаешь.

— Но… моя стипендия… — Я не договорила. Решила, что спрашивать бессмысленно. Какая теперь разница?

— Стипендия покрывала не все расходы и не каждый год. И мы с мамой решили, что студенческий кредит пойдет тебе на пользу. Это хорошие долги, знаешь ли, можно получить налоговый вычет. — Я не понимала ни слова, но продолжала кивать — не хотела показаться дурочкой. — К тому же теперь у тебя будет хорошая кредитная история. И если захочешь купить дом, банк сразу пойдет тебе навстречу. То же с кредитными картами. Полезно для кредитной истории.

— Отлично, — сказала я и заставила себя улыбнуться.

Театральным жестом отец вручил мне конверты.

— Значит, когда я захочу купить дом… — протянула я. — М-да.

— С этого месяца счета будут приходить на твой адрес.

— Отлично, — выпалила я, развернулась и вышла из комнаты, чтобы отец не увидел моих слез.

Но стоило мне лечь на кровать в своей старой детской, как слезы хлынули ручьями, горячие и горькие, и я зарылась лицом в подушку, перья внутри которой давно превратились в пыль.

Наконец я вытерла слезы и открыла конверты. Баланс на первой кредитке равнялся 5643 долларам. На второй — 6011 долларам. В общей сложности я задолжала «Чейс» и «Ситибанку» одиннадцать тысяч. Почти две трети моего годового заработка. Как я умудрилась потратить одиннадцать тысяч долларов за пять лет? На что? Да, я покупала книги и летала домой. В Лондоне приходилось тратить на еду, а еще родители просили звонить им дважды в неделю и оплачивать звонки кредиткой. При необходимости я покупала обувь. Новый рюкзак. Были и другие траты, без которых можно было обойтись. Сейчас я пожалела о каждой покупке. Я не разбрасывалась деньгами, но потратила бы меньше, если бы знала, что мои счета не будут оплачены доброй феей-крестной. Какой же я была дурочкой.

Сумма выплат по студенческому кредиту оказалась еще ужаснее. На самом деле в выписке даже не указывалась общая сумма кредита, она оставалась за кадром, а сообщалось лишь, что в течение десяти дней я должна заплатить взнос за май — 473 доллара. Моя зарплата почти за полмесяца. Еще аренда — и у меня не оставалось ничего. Имелась и более насущная проблема: на данный момент у меня не было 473 долларов и никаким чудом мне не удалось бы заработать их за десять дней. Мне и так едва хватало на еду и квартиру.

— Джо? — позвала мама из гостиной, но я не нашла в себе сил даже откликнуться.

Примерно через десять дней в агентство пришел пухлый конверт из «Оркизес пресс»; он был подписан от руки. В тот же день начальница просмотрела материалы несколько раз, видимо, пытаясь составить впечатление. В конце концов она передала их мне. День стоял холодный и дождливый — такая погода держалась уже несколько дней, — и начальница не стала жаловаться, когда Хью ворвался в ее кабинет и закрыл окна.

— Ладно, — устало произнесла она. — Теперь, видимо, надо переслать все это Джерри. Я надиктую сопроводительное письмо. Но это подождет до завтра.

— Хорошо, — удивленно ответила я.

Моя начальница была не из тех, кто откладывает дела на завтра. Любила все делать немедленно. Наверно, ей хотелось, чтобы ситуация с «Шестнадцатым днем Хэпворта» просто рассосалась, разрешилась сама собой. Возможно, она думала: если подождать до завтра и не отправлять книги, Сэлинджер опомнится и передумает? Позвонит и скажет: «Этот Роджер — пустышка. Где была моя голова?» Сделка потребует от агентства большого вложения сил, а денег мы получим мизер, а может, и не получим вообще. Теперь, когда издательство прислало книги, перспектива сделки уже не выглядела такой абстрактной.

Настало утро, снова холодное и дождливое, и я напечатала короткую записку по диктовке от начальницы. Ее содержание меня заинтриговало.

Дорогой Джерри!

Прилагаю несколько последних изданий «Оркизес пресс» и копию их нового каталога. Любопытно узнать твое мнение.

Книги и каталог отправились в Корниш. А мы стали ждать.

Пока мы ждали, начальница не могла ни на чем сосредоточиться, и я впервые за все время работы в агентстве была избавлена от диктовки. Я сидела за столом и читала рукописи, давала от ворот поворот всем звонившим Сэлинджеру, проверяла контракты, как меня научила делать начальница, выискивала в них ошибочные пункты и неточные слова. Утомительное занятие, но оно мне нравилось, помогало забыться, так как требовало полного сосредоточения. Наконец я закончила и за неимением других дел занялась письмами Сэлинджеру.

Гора писем лежала на моем столе уже несколько месяцев, и с каждой неделей она все увеличивалась, пока мой стол не стал напоминать рабочее место Хью. На прошлой неделе я положила письма в большой и почти пустой картотечный шкаф, стоявший справа под моим столом. Каждый день приносили новые письма, а раз в неделю-две — целую большую пачку от издателей Сэлинджера; в их офисах кто-то, очень похожий на меня, тратил по нескольку часов в неделю, зачеркивая адрес писателя на конверте и подписывая наш.

Однажды — мы все еще ждали ответ от Сэлинджера, — я хотела сунуть в ящик новую порцию писем и тут обнаружила, что тот набит битком. «По одному, — сказала я себе. — Необязательно отвечать на все сразу». Собравшись с духом, я взяла несколько верхних писем.

Мне попалось письмо того самого мальчика из Уинстона-Салема:

Я часто думаю о Холдене. Он просто встает у меня перед глазами, и я вижу, как он танцует с Фиби или кривляется перед зеркалом в школьном туалете. Стоит подумать о нем, и поначалу мне хочется улыбаться, глупо и во весь рот; я вспоминаю, каким он был забавным парнем. Но потом мне становится грустно. Наверно, потому, что я думаю о Холдене, когда на сердце неспокойно. Со мной часто такое бывает… Большинству людей плевать на чужие мысли и чувства. Стоит им разглядеть слабость — вот правда, ума не приложу, почему они принимают проявления эмоций за слабость, — и они готовы тебя растерзать.

Я вставила в печатную машинку лист бумаги и начала печатать стандартный ответ:

Благодарим за ваше письмо мистеру Сэлинджеру. Как вам, наверно, известно, мистер Сэлинджер не желает получать от читателей письма. Поэтому мы не можем передать ему ваше любезное письмо…

Любезное письмо? Тут я задумалась. Может, хотя бы осовременить немного этот ответ? Или дать мальчишке надежду? «Я думаю о Холдене, когда на сердце неспокойно. Со мной часто такое бывает…» Я резко выдернула лист из машинки; бумага порвалась, и я выбросила письмо в мусорку. Затем отодвинула в сторону письмо парня из Уинстона-Салема и взяла следующее. Это оказалось трагическое письмо от женщины из Иллинойса, чья дочь, начинающая писательница, умерла от лейкемии в двадцать два года. Сэлинджер был ее любимым автором. Мать решила основать литературный журнал в память о дочери и назвать его «Рыбка-бананка» в честь любимого рассказа дочери. Разрешит ли мистер Сэлинджер это сделать?

Вопрос поставил меня в тупик. С письмом в руке я бросилась в кабинет Хью и объяснила ситуацию.

— Мы же можем разрешить ей назвать журнал «Рыбка-бананка»? — спросила я. — Она вроде нормальная. — Я показала ему письмо: белая бумага, шрифт «Таймс Нью Роман». — Как думаешь, Сэлинджер одобрил бы… такое?

— Не знаю, — со вздохом ответил Хью. — Но спрашивать его нельзя, если ты об этом…

Я разочарованно кивнула.

— И мы не можем разрешить ей использовать название, — добавил Хью.

— Значит, отправить ей стандартный ответ? — У меня аж сердце сжалось при мысли об этом.

— Да, — кивнул Хью.

Я вышла.

— Но ты же знаешь, что авторское право на названия книг не распространяется? — крикнул мне вслед Хью.

Я замерла на пороге:

— Как это?

— Авторское право не распространяется на названия книг, — повторил Хью. — То есть если я захочу написать книгу и назвать ее «Великий Гэтсби», мне никто не запретит. Главное, чтобы текст отличался от «Великого Гэтсби». — Я все еще ничего не понимала. — То есть эта женщина может назвать журнал «Рыбка-бананка», это законно. На названия книг авторское право не распространяется. И на отдельные слова тоже.

— Ого! — воскликнула я. — Спасибо.

— Но ты все равно отправь ей стандартный ответ, — добавил Хью нарочито громко и хитро улыбнулся.

— Ну разумеется! — Я уже бежала к столу.

Как вы, наверно, знаете, — напечатала я, — мистер Сэлинджер просит не пересылать ему читательские письма, поэтому я не могу показать ему ваше любезное письмо. Что касается вашего вопроса о названии журнала — «Рыбка-бананка», — мы не вправе разрешать или запрещать вам использовать это название, так как у мистера Сэлинджера нет на него прав. Авторское право не распространяется на названия книг и отдельные слова. Вы можете назвать журнал, как хотите.

И вот тут мне, наверно, надо было остановиться, но я этого не сделала.

Мы, в свою очередь, соболезнуем вашей утрате и надеемся, что ваше новое предприятие станет утешением. Литературный журнал — прекрасный и достойный способ почтить память вашей дочери. Успехов вам с новым начинанием.

Скорее, пока не успела передумать, я подписала письмо и отправила его. Я знала, что исходное письмо нужно выбросить, но так и не смогла это сделать. Вспомнился мальчик из Уинстона-Салема: «Большинству людей плевать на твои мысли и чувства». Я взяла письмо женщины и убрала его в ящик стола, предварительно положив в большой коричневый конверт, прежде валявшийся там без дела.

Еще в январе в агентстве провожали на пенсию сотрудницу, литературного агента Клэр Смит, и устраивали в ее честь большой официальный прием. Когда я вышла на работу, Клэр уже забрала свои вещи, но перед приемом несколько раз заходила, и коридоры оглашал ее раскатистый смех. Она была миниатюрной, энергичной и совсем не старой — ей не исполнилось и шестидесяти. Я все недоумевала, зачем она вышла на пенсию. Не похожа она была на тех пенсионеров, что переезжают во Флориду и играют в гольф. Разумеется, Хью тут же ответил на мой вопрос: у Клэр был рак. Рак легких в тяжелой стадии. В офис она приходила в тюрбане, но я решила, что это дань моде. Мою начальницу — с ее массивными кольцами и ожерельями, струящимися свободными балахонами — тоже можно было представить в тюрбане.

— Но я же… — Я хотела остановиться, но не удержалась: — Я же видела, как она курила, когда была здесь? Разве нет?

— Да, — вздохнул Хью. — Говорит, теперь уже нет смысла бросать.

Клэр была настоящей гранд-дамой издательского бизнеса в те дни, когда литературный бомонд заливался мартини на званых ужинах. «Она была уважаемым агентом», — торжественно сообщил мне Джеймс. Я также понимала, что моя начальница дорожила дружбой с Клэр; та была ее доверенным лицом и советчицей, ее подругой. Моя начальница принадлежала к породе суровых и невозмутимых жителей Среднего Запада, о таких говорят — кремень, и неприглядные проявления эмоций у них не в почете. Ее любимой фразой было: «Возьми себя в руки!». Поэтому до меня не сразу дошло, что все это время я работала на человека, пережившего утрату. Начальница оплакивала агентство таким, каким оно было при Клэр, и, вероятно, заблаговременно оплакивала и саму Клэр.

В январе мне не пришло в голову поинтересоваться, что случилось с клиентами Клэр после ее выхода на пенсию. Но постепенно я все поняла. Их передали моей начальнице, и они стали уходить — массово! Пару раз в неделю в ее кабинете звонил телефон — Пэм переводила звонок на нее напрямую, а это значило, что звонил важный клиент или какой-то редактор. Начальница брала трубку и приветствовала звонившего с искренней радостью: «Стюарт, здорово, что ты позвонил! Как дела?» Дверь захлопывалась. Но через десять минут — а иногда и раньше — распахивалась снова, и на пороге появлялась начальница; она звала Хью. «Еще один отвалился», — сообщала она, когда тот выглядывал из кабинета.

У начальницы было несколько собственных клиентов: автор, писавшая о здоровом образе жизни, она предлагала свои статьи женским журналам и посылала нам контракты на проверку; автор книг об экологии, довольно известный, который делал то же самое, но имел при этом несколько изданных книг; коммерческий писатель, в чьих странных книгах было много всего намешано, и вместе с тем они пользовались бешеной популярностью, считались даже культовыми у его поклонников; и писатель, которого я называла Другим Клиентом моей начальницы — вторым по значимости после Сэлинджера, так как лишь он один мог сравниться с Сэлинджером известностью, хотя с большой натяжкой. Известный поэт, преподаватель престижного гуманитарного университета, он опубликовал несколько романов, хорошо принятых критиками, — один, абсурдистского толка, стал культовым и оброс последователями, — и цикл интеллектуальных медитативных детективов. «Он может написать что угодно», — однажды сказала моя начальница с благоговением, с которым редко о ком-либо отзывалась.

— Времена меняются, — заявила она как-то днем, остановившись у моего стола, как всегда, с сигаретой в руке.

Она только что вернулась с обеда — встречалась с подругой в «Интерконтинентале». Часы показывали почти четыре. Позже я поняла, что, возможно, начальница немного выпила. Мы все еще ждали решения Сэлинджера насчет «Шестнадцатого дня».

— Раньше литературных агентов уважали, — продолжила она, — а весь бизнес строился на личных связях. Для начала — обед с издателем. Показываешь ему рукопись, которая должна ему понравиться. Он ее покупает. И ты работаешь с этим автором много-много лет. На протяжении всей его карьеры…

Я кивнула, вспомнив Максвелла Перкинса[26] и Томаса Вулфа.

— А нынче люди просто скачут с места на место. — Начальница вздохнула. — Предлагаешь книгу одному редактору, а тот уходит. Три редактора могут смениться, пока книга выйдет. — Она раздраженно покачала головой, и на ее лицо упала гладкая волна пепельно-каштановых волос. У нее были красивые волосы — блестящие, шелковистые, без седины, хотя она странно их стригла, почти под горшок. — А потом издатель заявляет, что книга плохо продается… и следующую он уже не купит…

Я сочувственно покачала головой.

— И агенты раньше были честные. Никто не предлагал книгу сразу в несколько издательств и не устраивал аукционы. — Начальница презрительно поморщилась при одной мысли об этом. — Книги не продавали по принципу «кто больше предложит». Мы же не на рыбном рынке! Приличные агентства так не работают. Мы продаем книгу одному издательству, причем предлагаем конкретному редактору. Подбираем каждому автору своего редактора. У нас есть принципы.

Я знала, что Макс устраивал аукционы своим авторам, и знала, что начальница в курсе, но просто кивнула в ответ, соглашаясь с ней. На самом деле я не понимала ее неприязни к аукционам. Ведь смысл аукциона — обеспечить автору самую выгодную сделку. Что в этом плохого?

Спрашивать не пришлось: начальница сама ответила на мой вопрос:

— Ничего хорошего в этих аукционах нет. Говорят, что авторам так лучше, но… — она отмахнулась, — в итоге все приводит к тому, что они получают громадные авансы на книги и не могут потом их отработать…

Начальница сняла очки и потерла внутренние уголки глаз тонкими пальцами. Прежде я никогда не видела ее без очков. Она выглядела лет на десять моложе, светлые глаза без гигантских линз казались вдвое больше. И теперь я заметила, что они зеленые, а не голубые. Раньше я думала, что они с моей мамой примерно одного возраста — около шестидесяти пяти, — но теперь засомневалась, а не моложе ли моя начальница, возможно, даже намного моложе, просто одевается она как дама пенсионного возраста: ортопедические ботинки, балахоны, массивные кольца. Может, все это — просто маскировка? Но в чем ее цель?

— Стоит дать денег писателю, и он их потратит. Писатели так устроены. Если дать им много денег, они потратят все до копейки. Поэтому аванс должен быть небольшим. Впрочем, конечно, достаточно большим, чтобы на него можно было прожить, но не настолько, чтобы писатель счел себя богатым. Иначе следующей книги ты от него не дождешься.

Для начальницы агентство было не просто местом работы, оно было ее жизнью, ее домом. Атмосфера в агентстве больше смахивала на тайное общество университета Лиги Плюща или — хотя я не сразу это поняла, — секту со строго установленными ритуалами и своими богами. Верховным богом был, конечно, Сэлинджер; Фицджеральд — своего рода полубогом; Дилан Томас, Фолкнер, Лэнгстон Хьюз и Агата Кристи — мелкими божками. Агенты были священниками и служили своим богам; это означало их взаимозаменяемость. То есть моя начальница, по ее мнению, вполне могла представлять клиентов Клэр вместо нее. При этом она считала, что клиенты видели мир ее глазами и были преданы прежде всего агентству и уже потом — Клэр.

Каково же было ее потрясение, когда она узнала, что клиенты ставят превыше всего себя и свою работу. Я не могла ей об этом сказать — как-никак мне было всего двадцать четыре года, — хотя, наверно, стоило.

Дон устал. Устал перебиваться случайными заработками, устал сидеть без денег или почти без денег. Он решил закончить роман к лету и разослать его в литературные агентства. Приходя домой с работы, я неизменно обнаруживала его за письменным столом; Дон грыз ногти или лихорадочно печатал и почти не удостаивал меня взгляда, только краткого «привет». «Не могу я так быстро переключиться лишь потому, что ты пришла домой, — раздраженно объяснил он. — Я весь в работе». Я это понимала и даже радовалась тому, что могу спокойно поработать сама или почитать. Хотя меня, конечно, обижало, что мой парень не хочет оторваться от романа и поцеловать меня, сесть на диван и выслушать, как прошел мой день.

Однажды в мае перед самым концом рабочего дня зазвонил телефон.

— Давай встретимся в «Эль», — предложил Дон. — Мне нужно выбраться из дому. Можем просто посидеть там и поработать.

— Отлично, — ответила я.

Через час я толкнула скрипучую дверь кафе. Дон сидел за маленьким круглым столиком, уткнувшись в лэптоп; волосы закрывали лицо, на коленях лежал дневник.

— Буба! — Он встал и заключил меня в объятия. — Ты раскраснелась под дождем.

Мы пили кофе и ели бейглы со сливочным сыром и печеным перцем — фирменное блюдо этого кафе. Дон, как всегда, пялился в экран и иногда печатал несколько слов; я пыталась сочинять стихотворение в блокноте. Иногда Дон тянулся через стол, брал меня за руку и сжимал ее. Руки у него были маленькие, почти как мои, пальцы такой же длины, разве что ладонь пошире и всегда теплая, как у ребенка. Я на миг вспомнила руки своего бойфренда из колледжа — длинные, изящные, прохладные; я любила смотреть, как он листает книгу или режет яблоко, любила чувствовать его пальцы на своей спине и шее. Я ощутила желание; дыхание замедлилось. «Хватит», — велела я себе и глотнула кофе, чтобы прийти в чувство. Я никогда не представляла, какой станет моя жизнь с Доном. Он ворвался в мою жизнь как стихия, заставив усомниться во всех мелочных стереотипах, во всем, что я считала истиной, даже не задумываясь о том, так это или нет. Например, в том, что нужно вовремя платить налоги и спать восемь часов в день, а свитера прокладывать папиросной бумагой. Но на самом деле в Доне меня привлекало другое: он мог провести целый вечер в кафе, сочиняя роман, и не было для него большего удовольствия. Мы оба хотели одного — жить так, как живут писатели.

Прошло несколько минут; стихотворение я почти досочиняла и оторвалась от блокнота взглянуть на Дона, который рассеянно смотрел куда-то. Проследив за его взглядом, я поняла, что он смотрит на женщину, которая стояла у барной стойки и заказывала кофе. В Вильямсбурге все друг друга знали, а ее я здесь никогда не видела. Женщина была высокой и худой, с поразительными чертами лица: крупный ястребиный нос, маленькие, глубоко посаженные глаза, очень большой рот. Волосы черные, прямые, с ярко-желтыми прядями у висков. Она напоминала галеристку — стильная, яркая, длинноногая.

— Знаешь ее? — спросила я Дона.

— Нет, но хотел бы познакомиться, — ответил он. — Глядя на нее, я думаю, как часто некрасивых мужчин считают привлекательными. Мужчина может быть объективно некрасив, но при этом сексуален. Как Жерар Депардье. Но большинство некрасивых женщин просто некрасивы. — Дон рассмеялся и, заложив руки за голову, потянулся. — Впрочем, есть исключения.

— Например, она? — медленно проговорила я.

Я поверить не могла, что мой бойфренд — а Дон, надо думать, им был, — обсуждал со мной привлекательность женщины, стоявшей за стойкой бара. Но все было именно так.

— Да, посмотри на нее. — Дон наклонился ко мне поближе. — У нее потрясающая фигура, но нос огромный, и вместе с тем без этого носа она не была бы так хороша.

— Хм… — пробормотала я и торопливо сунула блокнот в сумку. — Пойду-ка я домой.

Дон подозрительно взглянул на меня:

— Пойдем вместе.

— Нет, оставайся. Тут для тебя… — я развела руками, — много интересного. Позже увидимся.

Дон вернулся примерно через час; я лежала в кровати и читала, подоткнув одеяло.

Он сел на край кровати и погладил меня по руке через тонкое хлопковое покрывало:

— Знаешь, Буба, мужчинам нравится смотреть на женщин. Так уж они устроены.

— Да что ты говоришь?! — усмехнулась я, не отрываясь от книги — я читала «Семейное счастье» Лори Колвин, роман, в котором матрона с Верхнего Ист-Сайда обнаруживает, что гармония в ее семье поддерживается исключительно благодаря ее давней интрижке на стороне.

— Серьезно, — улыбнулся Дон. — Я не испытывал к этой женщине ничего. Мне просто стало любопытно, как можно быть столь объективно непривлекательной и при этом…

— Да поняла я, поняла. — Я не хотела больше ничего слушать.

— Ничего ты не поняла, — беззлобно ответил Дон. — Ты веришь, что жизнь — сказка, а когда мужчина влюбляется в женщину, он больше никогда не должен смотреть по сторонам. Но так не бывает…

Я со вздохом опустила книгу и посмотрела на Дона.

— Может, твой приятель-буддист из Оберлина и считал тебя единственной женщиной на свете. Или прослушал столько феминистских курсов, что теперь боится смотреть на женщин и думать: «Вот горячая штучка» — небось, считает, что это делает его злодеем. — Голос Дона стал каким-то злым, жестоким. — Так вот, на случай, если ты не знала: все мужчины в мире смотрят на всех женщин и оценивают их с одной точки зрения — как потенциальных сексуальных партнерш.

— Ясно. — Я скинула покрывало и пошла в ванную чистить зубы.

— Такова мужская природа, — крикнул Дон мне вслед.

Я услышала стук: он снял один ботинок и бросил его, потом другой.

— Нельзя ее игнорировать. И если мужчина скажет, что это не так, знай, он лапшу тебе на уши вешает. Даже этот твой гребаный буддист из Оберлина.

Понравились ли Сэлинджеру книги «Орхизес пресс»? Их содержание? Дизайн? Мы не знали. Но однажды, примерно через две недели после того, как я отправила посылку с книгами в Корниш, я сняла трубку и услышала крик:

— АЛЛО! АЛЛО!

Следом за «алло!» Джерри выкрикнул имя моей начальницы. Я сразу узнала его голос, точнее, вопль.

— ЭТО ДЖОАННА, — завопила я в ответ и тут же подумала: а не лучше было бы представиться Сюзанной, чтобы не усложнять?

— Это Сюзанна? — переспросил Сэлинджер, понизив голос до почти нормального уровня.

— Да, мистер Сэлинджер, — ответила я и улыбнулась. Ну, побуду я Сюзанной. Кому от этого хуже?

— Хочу узнать ваше мнение, — сказал Сэлинджер.

— Спрашивайте, — ответила я, но сердце тут же бешено заколотилось.

Начальница недвусмысленно предупреждала меня, что не стоит завязывать с Сэлинджером разговоры. Однако она не давала никаких указаний по поводу того, что делать, если Сэлинджер сам завяжет разговор со мной. На этот счет не было ни правил, ни запретов. Вероятно, такого не случалось много лет. Возможно, даже десятилетий. С «Шестнадцатым днем Хэпворта» мы оказались на неизведанной территории. На Диком Западе по части этикета общения с Сэлинджером.

— Вы же видели книги, которые прислал этот малый из Виргинии? — Сэлинджер говорил чуть громче необходимого, а его речь была немного странной, искаженной, как у людей, потерявших слух.

— Видела, — подтвердила я.

— И как они вам?

— Неплохие. — Неплохие? Почему я так сказала? — Некоторые понравились мне больше других. Вы спрашиваете о дизайне?

— О самих книгах, — мягко ответил Сэлинджер.

— А… — Я пыталась собраться с мыслями, но в голове все перепуталось. — Некоторые понравились мне больше других, — повторила я. — Но я и раньше видела книги этого издательства. Они публикуют много поэтов. Некоторые очень хорошие.

— Вы читаете стихи? — спросил Сэлинджер, кажется заинтересовавшись: голос его теперь звучал более сосредоточенно.

Сердце у меня чуть не выскочило из груди. Я не сомневалась, что, если бы сейчас зашла начальница, ей бы этот разговор не понравился.

— Да, — ответила я.

— А сами пишете? — поинтересовался Сэлинджер.

— Пишу.

Я взмолилась, чтобы Сэлинджер не попросил меня повторить сказанное и еще раз произнести слово «стихи», ведь моя начальница могла войти в любой момент.

— Что ж, это здорово. Рад слышать.

Тогда я не знала — я узнаю это лишь через несколько месяцев, когда прочту «Симор: введение», — что Сэлинджер приравнивал поэзию к духовному опыту. Стихи для него означали слияние с Богом. Но в тот момент я об этом не догадывалась; мне лишь казалось, что я предаю свою начальницу, во всяком случае бессознательно.

Тут я заметила ее в бухгалтерии; она направлялась в мою сторону.

— Хотите поговорить с ней? — спросила я Сэлинджера. — Она как раз идет к свой кабинет, я ее вижу.

— Да, Сюзанна, спасибо, — сказал он почти тихо. — А вам хорошего дня. Было приятно с вами поговорить.

— Это Джерри, — шепнула я, когда начальница подошла к моему столу.

— О! — воскликнула она и поспешила в кабинет.

Дверь закрылась, раздались крики. Затем на некоторое время воцарилась тишина, и начальница вышла из офиса с ошеломленным видом. Она аж разрумянилась от волнения.

— Он хочет заключить сделку, — выпалила она и закурила.

Хотя ее слова должны были, по-видимому, означать смирение с неизбежностью, начальница казалась взволнованной. Дело в том, что в агентстве в последнее время не происходило ничего интересного. А теперь наконец что-то зашевелилось. И пусть сделка была незначительная, для мира она стала бы сенсацией — естественно, при условии, что мир о ней бы узнал. Сэлинджер, разумеется, не желал никаких анонсов, объявлений в «Паблишерз Уикли», статей в «Таймс» о завершении периода его отшельничества. Он не хотел никакой публичности. Мы не должны были говорить никому, и Роджеру Лэтбери тоже, даже жена Лэтбери не должна была знать. Мы могли обсуждать сделку в офисе, осторожно и сдержанно — а это значило, ни в коем случае не разболтать о ней Оливии, — но остальному миру нельзя было говорить ни слова.

Через час начальница протянула мне кассету; надиктованное письмо отражало ее приподнятые чувства. «Дорогой мистер Лэтбери, — говорилось в нем, — вам лучше присесть…»

Начальница подписала письмо своей витиеватой подписью. Тем вечером я уходила из офиса последней — значит, именно мне досталась обязанность отнести почту в ящик на углу Сорок восьмой. «Ну, Джерри, с Богом», — подумала я и опустила письмо в ящик; оно упало на груду других писем почти неслышно, не произведя никакого шороха. Как он и хотел, подумала я.

Забытый шкаф

Однажды в конце мая начальница выбежала из кабинета и стала звать Хью. На этот раз он вышел сразу, встревоженный паникой в ее голосе. Я тоже перепугалась.

— Джуди звонила, — устало произнесла начальница. — Она хочет зайти. Найди все ее отчеты по роялти, принеси все ее книги, и… — Она раздосадованно всплеснула руками. — Короче, принеси все. Газетные вырезки… все, что найдешь.

— Ладно, — кивнул Хью.

— Джуди? — шепотом спросила я.

— Джуди Блум, — пояснил Хью.

У меня упала челюсть.

— Джуди Блум?

— Ну да, — равнодушно ответил Хью. — Детская писательница. Слышала о такой?

— Слышала, — ответила я, сдерживая смешок.

— Она была клиенткой Клэр. Теперь ее ведет твоя начальница. Или Макс, точно не знаю.

Я послушно отобрала с полок по одному экземпляру «Питера обыкновенного», «Веснушечного сока», «Толстухи», «Навсегда» и моей любимой книги Блум «Салли Фридман в роли самой себя». Ее я отыскала в дальнем углу офиса, в забытом шкафу у самого входа в бухгалтерию, как мне показалось, в довольно странном месте для книг столь известной писательницы. Я аккуратно сложила книги стопочкой и водрузила на угол стола начальницы. Там они пролежали несколько дней. Во вторник я относила начальнице письма и заметила, что та разглядывает обложку «Дини». В среду она пролистывала первые страницы «Навсегда» так осторожно, словно боялась сломать корешок. В детстве у меня было такое же издание этой книги — с золотым медальоном на обложке.

В четверг я пришла на работу и обнаружила, что начальница уже сидит за столом. Книги исчезли.

— О, хорошо, что ты пришла, — окликнула меня она.

— Я здесь, — с напускной веселостью ответила я, снимая пальто.

Мне так нравились эти полчаса одиночества, я всегда предвкушала их и в последнее время даже стала приходить все раньше и раньше, чтобы насладиться тишиной пустого офиса. Иногда я доделывала работу, иногда просто сидела за столом и читала, пила кофе и медленно разматывала улитку с корицей с итальянского рынка на Центральном вокзале, который на самом деле, конечно же, не был итальянским. Бывало, я сочиняла стихи и печатала их на машинке.

— А ты не хочешь что-нибудь почитать? — спросила начальница, направившись к моему столу. — У меня есть рукопись, которую нужно прочесть очень быстро. Сегодня.

— Я с удовольствием прочитаю, — ответила я ровным голосом, стараясь не улыбаться: я долго ждала этого момента.

— Знаешь Джуди Блум? — спросила начальница, нахмурив брови.

Почему меня все об этом спрашивали?

— Да, — ответила я, — кажется, что-то слышала.

— Это ее новый роман. Я не знаю, что и думать.

— Прекрасно, я прочитаю.

Меня не удивила такая реакция начальницы. Детей у нее не было, а сама она принадлежала к той породе людей, кого трудно представить ребенком, — кажется, что такие, как она, сразу рождаются взрослыми, в бежевых брючных костюмах и с сигаретой, зажатой в пальцах.

— Сможешь прочитать сегодня?

— Естественно.

Вечером я пришла домой засветло, сунув пальто под мышку. Дни становились длиннее и чуть теплее, хотя прохлада не отступала. На батарее в коридоре дома, через который мы проходили, чтобы попасть во внутренний двор, я увидела письмо. У меня перехватило дыхание: я узнала аккуратный мелкий почерк своего бойфренда из колледжа и синие чернила его перьевой ручки — я сама ее ему подарила год назад.

Я поспешно сунула письмо в сумку, где лежала рукопись, — большую черную кожаную, купленную в Лондоне, — и велела сердцу перестать биться так громко и часто. Мне хотелось скорее разорвать конверт — желательно прямо там, в коридоре, — и прочесть письмо, но я не могла, ведь в квартире, ссутулившись над ноутбуком, меня ждал Дон. Я не боялась, что он станет ревновать. Я просто не хотела рисковать — знала, что стоит мне прочесть первую строчку, и меня захлестнет волна эмоций.

Вечером мы с Доном должны были пойти на вечеринку вдвоем. Нас приглашали на вечеринки каждый день — в роскошные квартиры родителей моих друзей по колледжу или в убогие каморки, где жили те самые друзья; в громадный лофт Марка на Четыр надцатой улице, где также располагались его мебельная мастерская и контора, так что приходилось быть аккуратной, чтобы, напившись, не облокотиться ненароком на циркулярную пилу; в лофты у воды с громадными окнами, откуда открывался вид на панораму Манхэттена; в студии, где стояли незаконченные картины и разрозненные кухни, оставшиеся с фотосессий мебельных каталогов; в лофты в Дамбо, только что отреставрированном районе бывших складов, чистеньком, вылизанном, хозяева тамошних квартир всегда радовались, когда к ним в гости приходили настоящие художники или писатели. Приглашали нас и в многоквартирные дома в Ист-Виллидж, где полы на кухне были застелены рваным линолеумом, а в конце вечера все неизбежно вылезали на крышу и любовались Вильямсбургом на противоположном берегу, глядя поверх водонапорных башен. В старой квартире Дона тоже часто устраивали вечеринки Ли и ее новая соседка. Ходили мы и в Риверсайд к моей старой подруге Робин и ее громадной собаке, которая старательно вылизывала обувь всем гостям. Собирались мы и в банкетных залах ресторанов, и счет всегда кусался.

Я вышла во дворик и увидела, что свет в нашей квартире горит — Дон был дома. Он не писал, а лежал на диване в боксерских трусах и майке, слушал Арло Гатри[27] и читал третий том «В поисках утраченного времени». Дон часто цитировал большие отрывки из Пруста или описывал сцены, но когда я прямо спросила, читал ли он все семь томов — я не знала ни одного человека, кто бы читал, — он ответил: «Глупый вопрос». В его любимом отрывке рассказчик размышлял, почему Альбертина нравится ему больше всего, когда спит.

Сегодня мы планировали пойти на очередную вечеринку, проводившуюся в лофте в деловом районе, — презентацию нового журнала. Я до последнего не подозревала, как мне на самом деле не хочется идти туда, переодеваться, быстро восстанавливать силы и опять садиться в поезд; и вот я сказала Дону, что не пойду.

— Мне дали прочитать рукопись, — сообщила я и поставила воду для макарон, радуясь, что у меня есть срочная работа и можно провести день дома в пижаме. — К завтрашнему дню.

— Тогда я тоже не пойду, — Дон пожал плечами. — Мне работать надо.

Он достиг той стадии редактирования своего романа, когда просто переставлял запятые. «Пунктуация, знаешь ли, тоже важна», — часто говорил Дон. Я соглашалась, но также считала, что некоторые уделяют ей, пожалуй, чересчур большое значение; судя по единственному рассказу Дона, который я читала, он, должно быть, вконец замучил свой несчастный роман. Возможно, пора было оставить его в покое.

— Нет, нет! — возразила я. — Ты иди.

Я сняла свитер и достала свою старую пижаму из бордового атласа родом из 1960-х; купила ее еще в старших классах в «Юник», гигантском складе одежды на Бродвее, где мы с друзьями покупали армейские ботинки и штаны, поношенные джинсы и старомодные черные платья — гардероб девочки-подростка, которой хочется быть не такой, как все. Тот склад давно закрылся.

Дон снова пожал плечами.

— Можешь мне тоже макароны сварить? — спросил он.

Я села на кровати — точнее, на матрасе без каркаса, который мы называли кроватью, — с тарелкой спагетти, сняла резинку, которой была перетянута рукопись, и вытянула ноги. Дон улегся рядом и взял титульный лист.

— Джуди Блум? — Казалось, он искренне удивлен. — Она тоже ваша клиентка?

Я кивнула.

— Она отличная рассказчица, — сказал Дон. — Понимает детей. В детстве мне очень нравилась ее книжка «А может, и не стану». В одиннадцать лет.

— Серьезно?

Меня потрясло то, что Дон читал литературу для простых смертных, но еще больше удивило, что он признался в этом.

— Ну, разумеется. Я, знаешь ли, тоже когда-то был ребенком. Хотя в это трудно поверить. Это сейчас мне сто с лишним лет. — Дон улыбнулся. — А если серьезно, я очень любил эту книгу. Герой, Тони, он очень похож на меня. Мои родители тоже из рабочего класса, но мы переехали в более зажиточный квартал, и я чувствовал себя изгоем. Эта книга… она на самом деле про социальное расслоение.

Я кивнула; Дон продолжил анализировать книгу Джуди Блум с марксистской точки зрения, но я уже его не слушала. Я целиком сосредоточилась на рукописи, которую держала в руках, — я начала читать ее еще в метро по пути домой. В последние пять лет, если не больше, круг моего чтения определяли профессора и друзья-интеллектуалы, которыми я обзавелась в колледже, — друзья, закончившие частные школы, где целый семестр изучали «Бесплодную землю» Элиота и произведения Беккета. И я читала литературу с большой буквы Л, как любила говорить моя мать. Тут, само собой, не обошлось и без влияния Дона. Его поражали пробелы в моем образовании, он удивлялся, как мало я читала трудов по философии, политологии и переводных произведений. «Какие же буржуазные у тебя пристрастия, — любил повторять Дон, застав меня за перечитыванием „Доводов рассудка“, „Эпохи невинности“ или „Крэнфорда“. — Ты читаешь только про богатых аристократов, которые, женившись, заводят интрижки на стороне! А ведь кроме них есть целый мир, Буба».

Дон был прав, но мне не хотелось этого признавать. Я жалела, что выросла не в Нью-Йорке, как мои родители, а в бескультурном пригороде. Жалела, что в седьмом классе стала изучать испанский, а не французский. Жалела, что не читала более разнообразную литературу. Мне было больно вспоминать все эти годы, когда я просто проглатывала все, что попадалось под руку, приглянулось в библиотеке или на родительской книжной полке: бестселлеры 1930-х и 1940-х годов с забытыми названиями на корешках, писателей-сатириков, которых обожал мой отец, Агату Кристи и Стивена Кинга — все то, что у Дона наверняка проходило под грифом «бульварщина». Читала я и хорошую литературу, но скорее случайно, чем намеренно: Фланнери О’Коннора, Шекспира, чье собрание сочинений прочла как в сокращенной, так и в полной форме, Бронте, Чехова и современных писателей с полки новинок в библиотеке — этих я читала лишь потому, что мне нравились названия или дизайн обложки. Но, вспоминая часы, проведенные на кровати в своей комнате, на диване в гостиной, на лужайке, на заднем сиденье машины, когда мы всей семьей ехали в отпуск, я думала лишь о том, что могла бы все это время читать Диккенса, которого практически не открывала, или Троллопа, или Достоевского. Или Пруста. Этот список продолжался бесконечно — список всего, что я не читала, всего, чего я не знала.

Всю свою жизнь я пыталась нагнать упущенное. Поэтому я очень давно не брала в руки литературу, которую Макс называл коммерческой. Я открыла рукопись на первой странице с чувством, близким к тревоге. А если я переросла Джуди Блум и не смогу оценить ее по достоинству?

Но оказалось, Джуди Блум перерасти невозможно. Когда я была маленькой, ее книги, казалось, были написаны про меня — я была той растерянной и одинокой героиней ее повестей, тем вечным аутсайдером. Поэтому не знаю, почему я удивилась, обнаружив, что ее новая героиня, Викс, сидит в офисе в Мидтауне и ест на обед принесенный с собой салат из кулинарии за углом.

В конце романа, когда Викс призналась, что жалеет лишь о том, что ее самая старая подруга Кейтлин больше не может довериться ей и объяснить, почему поступила именно так, а не иначе, я чуть не заплакала.

Уже перевалило за полночь, Дон уснул, но, вздрогнув, проснулся.

— В чем дело? — спросил он. — Буба, что случилось?

Я не могла объяснить.

— Это не детская книга, — сквозь слезы ответила я.

Дон изумленно смотрел на меня.

— Начальница сказала, что не поняла ее. Я решила, что она просто не понимает детей и детские книги. Но это не детская книга, а взрослый роман.

— Ясно… Думаю, тебе лучше поспать. — Дон широко зевнул. — Скажешь ей об этом утром.

Я кивнула. Но стоило мне отложить рукопись и закрыть глаза, как мысли забегали. Почему Кейтлин перестала быть честной с Викс? Потому что знала — Викс ее осудит. Была уверена, что Викс ничего не поймет. И Кейтлин проще было притвориться, что все в порядке.

Наутро я встала раньше обычного и оделась с особым тщанием — в строгое коричневое вязаное платье-футляр и такого же цвета жакет, купленные моей матерью. Чем сильнее я напоминала ученицу старших классов образца 1965 года, тем серьезнее и спокойнее относилась ко мне моя начальница. Поскольку тем утром нам предстояло обсуждать роман Джуди Блум, мне хотелось, чтобы ко мне отнеслись максимально серьезно.

Я нанесла тональный крем, припудрила нос и накрасила губы, что было совершенно бессмысленно, так как к моменту моего приезда в офис от помады обычно не оставалось и следа. Положила рукопись в сумочку и ушла, захлопнув тонкую дверь с тихим щелчком.

Дон давно ушел на новую работу — он поливал цветы в офисном здании в деловом квартале. Эту работу нашел ему Марк через своего клиента, и платили за нее баснословные деньги, если учесть, что делать не надо было почти ничего, только просыпаться пораньше и уходить из дому в полпятого утра, чтобы успеть полить все растения в здании прежде, чем сотрудники «Дойче Банка» и «Морган Стэнли» явятся на свои рабочие места.

На Бедфорд-авеню другие такие же, как я, молодые парни и девушки в офисной одежде в стиле ретро шли на работу в продюсерские центры, бюро графического дизайна и звукозаписывающие студии. Они с сонным видом шагали по тротуарам, их глаза за темными защитными стеклами очков в круглой, как у школьников, оправе моргали на ярком свету, грудь пересекал ремень почтовой сумки. Было еще холодно, необычайно холодно для мая, и я слегка дрожала в тонкой куртке, а ноги покрылись мурашками. Я нырнула в польскую булочную, мою любимую из трех, расположенных в этом квартале, и взяла кофе и дэниш. И, лишь потянувшись в сумочку за кошельком, вспомнила о письме от бойфренда из колледжа, которое теперь лежало смятое на дне сумки, придавленное рукописью. Тоска по этому парню накатила с такой силой, что комната закружилась перед глазами.

«Прочитаю в метро», — подумала я, взяла кофе и липкое пирожное. Но в двух моих поездах было столько народу, что мне пришлось стоять, держась за поручень; кофе грозил расплескаться. «Прочитаю, когда приеду в офис», — подумала я.

Однако я недооценила ситуацию: начальница уже ждала меня, она ходила взад-вперед перед моим столом с сигаретой в пальцах.

— Ну как тебе? — спросила она вместо «здрасьте».

— Понравилось.

Я достала рукопись из сумки, сложила листки и постучала ими по столу, чтобы лежали ровно. Украдкой облизала зубы — вдруг кусочки черносливин застряли между зубов?

— Правда? Но что именно тебе понравилось? Это ведь не детская книга, верно? — спросила начальница.

— Нет, — согласилась я. — Это роман для взрослых. О детях. Точнее, о подростках. Отчасти. — Только сейчас я поняла, как сильно нервничаю.

Начальница нетерпеливо постучала пальцем по столу:

— Меня вот что беспокоит: смогу ли я это продать? Станут ли взрослые читать книгу о детях?

Книга не о детях, хотела было возразить я, но что-то в тоне моей начальницы — нетерпеливость, недовольство, усталость? — остановило меня. Я вдруг поняла, что ее не интересует мое мнение. Она могла убеждать себя, что оно ее интересует, что мои мысли могут быть ценны, поскольку я — преданный читатель Джуди Блум. А может, Макс или Люси сказали ей, что мое мнение может быть полезно. Оба взяли клиентов, основываясь на моих отзывах. Но моя начальница… она отличалась от Макса и Люси. Она не нуждалась в мнении двадцатичетырехлетней девчонки. Она хотела, чтобы я с ней поспорила. Вот зачем она дала мне рукопись!

— Во многих великих романах главные герои — дети, — зашла я с другого конца, заранее зная, что это провальная тактика. — «Оливер Твист»…

— Это не «Оливер Твист». — Начальница сухо рассмеялась. — Но ты бы стала читать такую книгу?

Я кивнула. И я не сомневалась, что не я одна.

— Многие захотели бы прочесть такую книгу. И купить. Все, кто любил книги Джуди Блум в детстве.

Начальница растерянно взглянула на меня, и растерялась она не потому, что не понимала, насколько Джуди Блум действительно популярна и насколько ее книги изменили само восприятие детства в литературе — я только потом осознала, что она не имела об этом ни малейшего понятия, — а потому, что ее отношение к книгам и самим писателям кардинально отличалось от моего. Моя начальница никогда не любила книги так, как я любила «Салли Фридман в роли самой себя» и «Дини». Как Дон — и в этот момент я ощутила с ним странное родство, — любил «А может, и не стану». Она никогда не валялась на кровати с книжкой дни напролет, не выдумывала истории всю ночь, не сомкнув глаз. Не хотела оказаться на страницах «Ани из „Зеленых мезонинов“» или «Джейн Эйр», потому что только тогда у нее могли появиться настоящие друзья — друзья, которые поняли бы ее странные мечты и желания. Как эта женщина могла проводить столько времени — можно сказать, всю жизнь — за своей работой, выдавая книгам путевку в жизнь, если не любила книги, как я, как они того заслуживали?

Я посмотрела в холодные умные глаза начальницы. Может, я ошиблась? Может, все мои рассуждения были неправильными? И когда-то она была такой же, как я? А время и издательский бизнес все изменили?

— Я просто не знаю, смогу ли ее продать, — выпалила начальница.

Так я получила ответ. Эту женщину интересовал только бизнес.

— У этой книги уже есть аудитория, — не унималась я, защищая книгу с пылом, которого от себя не ожидала. — Повзрослевшие дети, читавшие повести Джуди Блум, когда были маленькими. — Я задумалась на секунду, сомневаясь, стоит ли продолжать. — Мне также кажется, что любая женщина найдет что-то свое в ее героинях. Эта история откликнется в душе у всех. История о женской дружбе. — Мои слова звучали как неудачная аннотация с обложки дешевого романа, но я говорила искренне.

Начальница взглянула на меня и улыбнулась:

— Хм… Возможно.

Неужели она и впрямь собирается сказать Джуди Блум, что не сможет продать ее роман? Этот замечательный роман, который я проглотила за вечер, не в силах оторваться; тот, что, безусловно, купили бы тысячи людей? Да и еще в тот момент, когда клиенты пачками бежали от нее и не собирались возвращаться?

— Что ж, — начальница закурила очередную сигарету, — хватит развлекаться, пора работать.

Развлекаться?

Она отправилась в свой кабинет, предварительно протянув мне несколько кассет:

— Тебе предстоит много работы. Постарайся успеть за утро.

Не успела я вставить первую кассету и глотнуть свежего кофе из офисной кофеварки — черного, горького, — как зазвонил телефон. Было ровно девять. Так рано в агентство никто не звонил.

— Алло? — послышался в трубке нервный гнусавый голос.

— Да, слушаю, — спокойно ответила я.

Я полюбила отвечать на звонки. Мне нравилось, что я держу контроль над происходящим в своих руках и при этом сохраняю анонимность. Я могла быть кем угодно. Хоть Сюзанной из песни Леонарда Коэна. Я знала все ответы. Хотя обычно ответы эти были очень простыми. Нет, совершенно точно нет. Простите, это невозможно.

— Это…

И звонивший назвал имя моей начальницы. Я почему-то сразу заподозрила, что разговор пойдет о Сэлинджере. Решила, что, возможно, это один из его чокнутых фанатов.

— Нет, я ее ассистентка. Чем могу помочь?

В трубке надолго замолчали, и я стала ждать, когда звонившего прорвет. Иногда чокнутых приводил в ярость сам факт, что их перевели на ассистентку, они с пеной у рта утверждали, что дело у них слишком важное и неподвластное уму младшего персонала.

— Я звоню, потому что… — Голос мужчины сорвался; он откашлялся, потом заговорил снова, уже более уверенно: — Это Роджер Лэтбери. Из «Оркизес пресс». Я звоню насчет мистера Сэлинджера. Я…

Очевидно, письмо моей начальницы, где та подчеркивала важность сохранения тайны, сильно напугало мистера Лэтбери. Он не знал, что мне известно, и, видимо, боялся сорвать сделку, не успев ее заключить. А еще он просто боялся. Боялся, как боятся все люди, неожиданно получившие то, чего давно хотели.

— Мистер Лэтбери, — воскликнула я, прервав его на полуслове — моя начальница ждет вашего звонка. Сейчас проверю, у себя ли она.

Она, разумеется, была у себя, но меня учили говорить эту фразу всем звонившим и только потом переводить звонок на начальницу. Я всегда должна была спрашивать, хочет ли она разговаривать, и предупреждать, кто звонил. Между нашими столами не было интеркома, а может, и был, я просто не разобралась, как он работает, поэтому я просто стучалась в дверь, которую начальница всегда оставляла полуоткрытой.

— Да, — раздраженно бросила она, не поворачиваясь ко мне.

— Звонит Роджер Лэтбери.

Подпрыгнув на стуле, начальница сердито повернулась ко мне:

— Ну, соединяй его скорее, что ты ждешь?! И дверь закрой.

Слезы обиды брызнули у меня глаз, я быстро отвернулась, пробежала несколько шагов до своего стола и нажала нужные кнопки без единого слова.

Примерно через час, когда я допечатывала письма, из коридора, ведущего в бухгалтерию, показалась худощавая загорелая женщина в узких джинсах и обтягивающей белой футболке. Она неуверенно шагала к моему столу. Когда женщина вошла в комнату, где располагалось мое рабочее место, что-то привлекло ее внимание, и она направилась в угол и присела перед тем самым шкафом, где я обнаружила книги Джуди Блум. О нет, подумала я, заметив, что гостья нахмурилась. Нет! Не может быть! Я представляла себе Джуди Блум совсем иначе. Но как? Не такой худой и хмурой? Наверно. Тем не менее это была она. Меня вдруг охватило необъяснимое желание защитить свою начальницу и агентство, и я еле удержалась, чтобы не вскочить, не подбежать к писательнице и не соврать, что в офисе был ремонт — он действительно недавно закончился — и поэтому все книги теперь стоят как попало, мы как раз расставляем их по местам.

Но не успела я шевельнуться, как услышала возглас начальницы:

— Джуди! — И она выбежала из кабинета. Должно быть, ее предупредила Пэм. Джуди встала, все еще хмурясь, и начальница увела ее подальше от узкого шкафа. — Я всегда так рада тебя видеть!

Джуди лишь коротко кивнула и последовала за начальницей в ее кабинет.

Через несколько минут они ушли на обед в мрачном молчании, даже не замедлив шаг, когда проходили мимо моего стола. По пути к выходу Джуди сердито посмотрела на забытый шкаф. Я собрала напечатанные письма и положила их на угол стола начальницы, надела пальто и взяла сумочку. На углу Сорок девятой решила шикануть, как иногда делала, и купить себе гедза — японских пельменей — в японском ресторане на первом этаже нашего здания. В этом ресторане всегда было полно японских бизнесменов в деловых костюмах, а я была единственной женщиной европейской внешности, и никто не обращал на меня внимания. Здесь я словно исчезала. Сев на высокий барный табурет, я заказала гедза — самое дешевое блюдо в меню и единственное, что я могла себе позволить, — и тут снова вспомнила про письмо бойфренда. Оно так и лежало в сумочке между страницами с рубрикой «Искусство и литература», которые я отделила от газеты, и предыдущим выпуском «Нью-Йоркера», который я планировала почитать за обедом. Я достала письмо и открыла его, не давая себе возможность передумать. В конверте лежали два листочка тонкой бумаги для авиапочты — мой бойфренд любил такую бумагу, — с обеих сторон исписанные его аккуратным почерком. Я прочла обращение — «Дорогая Джо» — и вопреки себе громко и судорожно всхлипнула: в моей нынешней жизни никто так меня не называл. Мой парень. Я так по нему соскучилась. Я скучала по всему, что было с ним связано. «Дорогая Джо». О боже, подумала я, что я наделала? Через минуту принесли мои гедза, выглядевшие очень аппетитно. Я убрала письмо в конверт и, хотя знала, что гедза горячие, выбрала один и откусила кусочек. Горячий бульон брызнул во все стороны, и глаза вновь наполнились слезами. Обожженное небо потом болело несколько дней, но сейчас я радовалась этому ощущению.

На следующее утро сразу после прихода начальницы в ее кабинете зазвонил телефон.

— Джуди, привет! — воскликнула она с наигранной радостью и захлопнула дверь.

Когда та снова открылась, начальница стояла на пороге, грустно моргая.

— Хью, — позвала она.

Тот выбежал из кабинета и выжидающе взглянул на начальницу.

— Все кончено, — сообщила она.

— Джуди? — спросил он, и начальница кивнула. — Уходит? — Это прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос.

— Да. — Начальница подняла светлые брови. — Уходит.

— Не стану спрашивать куда, — сказал Хью.

— Неважно, — ответила начальница.

Мне стало любопытно, что же она сказала Джуди Блум насчет ее нового романа. Но я не стала спрашивать и сидела, уткнувшись в контракт, а в голове проносились предательские мысли: будь я на месте Джуди, тоже бы ушла.

Всемирная паутина

Через неделю в конце рабочего дня в офис зашла Дженни. Я наконец убедила ее поужинать со мной в городе, хотя переживала из-за того, что это пиррова победа, — ведь она согласилась встретиться со мной из чувства вины, а не потому, что очень хотела. Я также не заметила в ней особого желания побывать в агентстве, хотя я несколько раз заходила к ней на работу, и это удручало меня сильнее всего: подругу больше не интересовали подробности моей жизни.

Но все же она пришла, заявилась в своем извечном дафклоте. Уже настал июнь, но погода считала, что все еще март: в пять часов вечера небо за окном кабинета Хью — уголок этого окошка как раз виднелся с моего рабочего места, — потемнело и зловеще набухло, пошел серый дождь, а жалюзи начали трепать сильные порывы ветра.

— Привет! — воскликнула я и обняла Дженни.

Пэм, секретарша, отвернулась, не желая видеть этого неподобающего на работе проявления эмоций.

— Я пришла. — Дженни улыбалась, хотя глаза кричали о том, как ей неловко.

— Пойдем, покажу тебе свое место, — сказала я и пригласила ее следовать за мной в коридор. — Мне нужно взять пальто. И ты увидишь мой стол.

— Хорошо, — сказала подруга тем тоном, которым разговаривала с матерью. — Тут так темно, — прошептала она. — Они экономят на электричестве?

Я поднесла палец к губам, как библиотекарша — ш-ш-ш! — и улыбнулась. Действительно, в нашем офисе яркий свет горел лишь в бухгалтерии, а остальные помещения освещались лампами с абажурами, и в комнатах было намного темнее, чем в любом другом современном офисе, таком, например, как у Дженни, с окнами во всю стену и яркими потолочными светильниками. Но именно это мне и нравилось: мягкий, успокаивающий свет ламп, тихие шаги моих коллег по мягкому ковру, кожаные кресла, книжные шкафы из темного дерева. Я словно работала в частной библиотеке или в чьей-то квартире. Впрочем, у Дженни нашлось другое сравнение.

— Как в похоронном бюро, — сказала она, когда мы вышли на Сорок девятую улицу и двинулись в сторону ее издательства. — Или в баре. Твоя начальница курит за столом. Где это видано! — Вообще-то, Дженни первой из моих друзей закурила, еще в первый год в старшей школе. Она встречалась с парнем из колледжа, и вроде как положение обязывало. Тогда меня это шокировало. — А тебе не тоскливо сидеть весь день в этом темном, мрачном офисе? Там все такие грустные. Очень похоже на похоронное бюро, честно. Эти старомодные лампы с абажурами… Ковры…

— Ну, может, чуть-чуть, — ответила я, хотя ничего такого не чувствовала. Мне нравились лампы и ковры, тишина и мягкий свет. — Хочешь, поедем в Вильямсбург поужинаем? Можем поесть тайской еды.

Я давно пыталась затащить Дженни в свой район на ужин или кофе, показать свою квартиру, чудесный квартал, где мы с Доном жили. Я надеялась, что если она проведет там вечер, то влюбится в эти места и решит туда переехать.

— Я не могу поехать в Бруклин, это слишком далеко. — Дженни покачала головой. — Мне же потом на паром возвращаться.

— Не так уж и далеко, — ответила я. Я не лгала: до Манхэттена от моего дома была всего одна остановка. А от места, где мы сейчас стояли, ехать было двадцать минут. — Или поедем в центр? Может, в «Серую собаку»? Или в «Пиццерию Джона»? — Дженни обожала пиццерию Джона.

Подруга неловко переминалась в своих туфельках с ремешком.

— А мы можем просто здесь где-нибудь сесть и быстро перекусить? У меня через час паром.

— Здесь?

Мы были в Вест-Сайде, на краю театрального квартала с баснословно дорогими ресторанами, рассчитанными на туристов и командированных. Здесь были сплошь стейк-хаусы с заламинированными меню, сетевые итальянские рестораны и ирландские пабы, где из-за гама невозможно было разговаривать. Никто из моих знакомых по доброй воле никогда бы не ступил за порог таких заведений.

— Тут есть один ресторанчик, куда нас иногда водит начальница — В голосе Дженни зазвучали умоляющие нотки. — С ужасным названием, но там очень вкусно.

— А как называется?

— «Паста-паста!» — с улыбкой ответила подруга. — С восклицательным знаком!

Мы расположились в отдельной кабинке, и, насаживая на вилку пенне, я почувствовала себя глупо: Дженни была права. Мы же не поесть пришли; какой смысл куда-то ехать? Мы поговорили о Техасе, об эпопее со свадьбой — родители Дженни посчитали, что ресторан в Центральном парке слишком дорогой, — о романе Дона, который тот так и не дописал.

— А как дела у Бретта? — наконец спросила я. — Он уже решил, где будет учиться?

Бретт ждал писем из юридических школ с решением о зачислении; письма начали приходить в марте. Он уже поступил в две нью-йоркские школы: Бруклинскую юридическую и Кардозо[28]. В других местах его включили в списки ожидания.

Дженни кивнула:

— Его перевели из списка ожидания в основной список в Кейсовском университете[29], он будет учиться там.

— В Кейсовском? — Я похолодела. — Но почему? Его же взяли в Кардозо[30].

— Бретт считает, ему больше подходит Кейсовский. Это очень хороший университет. И Бретт родом со Среднего Запада. Он скучает по дому. А еще ему кажется, что в Кливленде учиться будет не так… нервно, что ли. В Нью-Йорке студенты юридических школ готовы глотки друг другу перегрызть.

Я улыбнулась:

— Значит, ты будешь ждать его возвращения?

Дженни рассмеялась:

— Нет, конечно, мы поедем вместе! — Она закатила глаза. — Мы же обручены.

— Точно, — согласилась я. — Я и забыла.

Мои макароны остыли. «Паста-паста!» С восклицательным знаком! Кому-то из моих друзей, кроме Дженни, это показалось бы смешным?

— На самом деле, я даже рада, — продолжала Дженни. — Я всю жизнь прожила в Нью-Йорке, нигде больше не бывала. Кливленд — классный город. Там хороший художественный музей. И все дешево. За те деньги, которые мы сейчас платим за квартиру, можно снять целый огромный дом.

Я училась в Оберлине. И хорошо знала, что такое Кливленд, но не стала возражать и просто кивала, допивая мутные остатки домашнего красного. Дженни не заказала вино, отчего я почувствовала себя выпивохой. Все мои друзья заказывали вино за ужином, причем не один бокальчик, а сразу графин. Какой смысл ужинать — даже если речь об ужине в дурацком корпоративном ресторане в Мидтауне, — если даже вина не выпить? Несколько минут мы сидели в тишине, затем на лице Дженни появилась глупая улыбка — ее прежняя улыбка, которую я так хорошо помнила, но редко видела в последнее время.

— Давай возьмем тирамису на двоих, — предложила она. — Тут ужасный тирамису. Такой ужасный, что даже вкусный.

— Давай, — согласилась я, и подруга подозвала официанта.

— А чем кончилась та история с Джуди Блум? — вдруг спросила она.

Примерно неделю назад я рассказала Дженни, что в офис приходила Джуди. Прежняя Дженни пришла бы в восторг и потребовала выложить ей все подробности. Новая Дженни вспомнила об этом, когда ужин уже закончился. Кажется, ее это совсем не интересовало. Я объяснила, что произошло.

— Ну, разумеется, она ушла! — воскликнула Дженни.

— Потому что моя начальница сказала ей, что не знает, сможет ли продать ее новый роман? И потому что она засунула ее книги в угол, где их никто не видит? — с улыбкой проговорила я. — Или потому что наш офис похож на похоронное бюро?

— По всем этим причинам, — хмыкнула Дженни и поставила чашку с кофе, в которой плавали крошки тирамису, на стол. — А еще потому, что ваше агентство… оно как из диккенсовских времен. Ступаешь через порог и переносишься на сто лет назад. — Она странно посмотрела на меня. — Мы шли по тому коридору, и я все не могла понять, что же не так. А потом подошли к твоему столу, и я поняла: у вас в офисе нет компьютеров!

— Я же говорила, что печатаю на машинке.

— Да. — Дженни покачала головой, и ее темные блестящие кудряшки весело запрыгали. — Но я решила, что это причуда твоей начальницы. Что это у нее старомодные вкусы. Я не думала, что компьютеров нет во всем офисе, вообще нигде. Мы живем в 1996 году! Как у вас ведутся дела? Все давно переписываются по электронной почте. Как ваши сотрудники поддерживают связь с миром? — Подруга замолчала и склонила голову набок. — На месте Джуди Блум я бы не стала иметь дело с агентством, которое отказывается признать, что на дворе почти двадцать первый век.

На самом деле еще в марте Джеймс нашел способ уговорить мою начальницу вступить в цифровой век — не совершить полноценный переход, нет, просто немного прощупать почву. Речь не шла о том, чтобы установить компьютеры во всем офисе. Об Интернете никто даже не заикался. Джеймс лишь предложил закупить несколько персональных компьютеров для ассистентов, чтобы повысить эффективность нашей работы. Даже не подключая их к Интернету.

— Составь письменную заявку, — наконец согласилась начальница. Это было в апреле. — Узнай цены.

Уже к вечеру Джеймс вернулся и уверенно постучал в дверь ее кабинета.

— Вот! — И он и вручил начальнице несколько листков с аккуратно напечатанным текстом.

В июне, через неделю после того случая с Джуди Блум, начальница велела мне позвать Джеймса.

— Заходи, заходи, — сказала она, когда мы подошли. — Не ты, — она повернулась ко мне, — только Джеймс. — И захлопнула дверь у меня перед носом.

Через полчаса они вышли, дружелюбно болтая.

— А они бывают черные? — спросила начальница.

— Да, это возможно, — кивнул Джеймс.

— Я видела только компьютеры такого омерзительного цвета оконной замазки, — пожаловалась она. — Уродство. Почему они выбрали именно этот цвет?

— Я узнаю, можно ли купить черные.

— Обрати внимание, я пока не сказала «да». — Начальница встала у моего стола. — Но ты меня заинтриговал. Это действительно может помочь нам с Сэлинджером.

— Да, — согласился Джеймс.

Что это значило? Может, они имели в виду письма читателей? Мол, если у меня будет компьютер, мне не придется много раз перепечатывать один и тот же стандартный ответ? При мысли об этом я улыбнулась. Эти письма висели на мне мертвым грузом, я так и представляла себе многочисленных читателей Сэлинджера, которые ждут не дождутся от нас ответа. Компьютер тут бы пригодился.

— Проверь, бывают ли они черными, — повторила начальница, — и тогда поговорим. И подтверди суммы.

— Хорошо. — Джеймс позволил себе улыбнуться. Я видела, что он не может решиться сказать то, что собирался. — Спасибо.

— Не благодари, — усмехнулась начальница. — Я пока не согласилась. А если бы согласилась, то только ради Сэлинджера. Не хочу, чтобы сотрудники целыми днями просиживали в этой Всемирной паутине и занимались… уж не знаю, чем они там занимаются. — Она взмахнула руками, демонстрируя, видимо, все те безобразия, что, по ее мнению, творились в Интернете. — Не хочу, чтобы люди… — тут она покосилась на меня и многозначительно кивнула Джеймсу, — переписывались со своими друзьями из Зимбабве. В рабочее время.

— Мне кажется, никто не будет этого делать, — ответил Джеймс и подмигнул мне.

На следующий день Пэм принесла мне толстый конверт с цветными полосками — письмо из-за границы. В конверте лежала рукопись нового романа Другого Клиента, первая за десять лет. Он временно отошел от преподавательской деятельности и переехал в Новую Зеландию, где жили родственники его жены.

— У меня хорошее предчувствие, — сообщила начальница Хью и мне, взволнованно пружиня на мысочках и прижимая к груди толстенную рукопись.

Она прочла роман за ночь.

А на следующее утро сообщила мне:

— Это будет сенсация. Готовься к аукциону.

Я кивнула, побоявшись открыть рот. Ведь в нашем агентстве не проводили аукционы. Хотя перемены пошли бы ему на пользу.

— Работы будет много, — предупредила начальница меня.

Возможно, она просто боялась вести дела так, как принято у современных литературных агентов и издателей, и не потому, что это было нечестно, а потому, что это казалось ей слишком сложным. Тридцать лет назад она могла бы продать любую книгу, написав одностраничный анонс и пожав руку издателю.

Всю неделю начальница консультировалась с Максом, составляла и дополняла список редакторов, которым отправила роман; многие были моложе ее, многих она не знала, так как они не входили в круг ее старых знакомых. Мне поручили отправить рукопись в копировальный центр — наш офисный копировальный аппарат не справился бы с задачей изготовить двенадцать копий трехсотстраничной рукописи, — и я просмотрела первую страницу, пока ждала курьера. По правде говоря, я обрадовалась, что начальница не попросила меня прочитать роман — судя по первым строкам, он был слишком кровавым, криминально-бульварным и попахивал мизогинией; он напомнил мне дешевые триллеры, что продавали в аэропортах. Я прочла еще несколько страниц, и мои опасения подтвердились. Рассказчик в дотошных подробностях описывал сцену, словно пришедшую из «Гран-Гиньоля», парижского театра ужасов, в которой он обнаруживал на чердаке тела трех мертвых девочек, разложенных наподобие диорамы. Все это описывалось изящной, лаконичной прозой, вызывающей желание читать дальше — чувствовалась рука мастера, — но было что-то в этой книге, отчего мне становилось не по себе, и речь даже не об описываемых ужасах.

Моя начальница не прогадала: книгу продали за огромную сумму в новую редакцию известного хорошего издательства, и она попала к великолепному редактору. Литературный триллер на стыке жанров. Чистое золото!

— Мы это сделали! — радостно поздравила начальница группу сотрудников, собравшихся вокруг моего стола.

Кажется, я никогда не видела ее в таком хорошем настроении. Но и я радовалась, что начальница счастлива, как и все другие ассистенты. Не просто счастлива — она была в экстазе.

— Это ваша заслуга, — с улыбкой сказала я, и я не лукавила.

— Пожалуй. — Начальница пожала плечами.

Внезапно я поняла, что она, что называется, лидер поневоле и роль руководителя выполняет неохотно. Этой женщине не нравилось находиться в центре внимания, не нравилось, что мы подлетаем к ней по первому зову. Вот почему она приходила в офис и уходила, не говоря мне почти ни слова. Она не была надменной. Она была робкой, тихой, и любила одиночество.

— Сегодня надо пойти выпить, — предложила начальница. — Всем вместе.

И вот ровно в пять мы всей толпой пошли в пустой ресторан в стиле 1980-х за углом, сели за барную стойку — птички на проводе — и заказали коктейли. За пределами офиса нам нечего было сказать друг другу, все слишком боялись показаться недостаточно преданными агентству. Лишь Кэролин с начальницей заказали по второму коктейлю. Остальные быстро ушли, надев теплые свитера и легкие куртки. Стоял июнь, но было еще холодно. Тот снежный буран задал тон всему году. Но когда-то должно было наступить лето.

На следующей неделе курьер в коричневой форме доставил в бухгалтерию кучу громадных коробок и поставил их напротив шкафа, где лежали книги Джуди. С наблюдательного пункта за своим столом я смотрела, как Джеймс, наклонившись над клубком кабелей, устанавливает громоздкий компьютер. Он был того самого «омерзительного цвета оконной замазки». Я заглянула к Джеймсу по пути в туалет.

— Черного не было? — спросила я.

— «Сони» делает черные, — с улыбкой ответил Джеймс. — Но они намного дороже. Твоя начальница решила не тратиться. Она уверена, что мода на компьютеры скоро пройдет.

— Мне теперь будет намного проще рассылать стандартные ответы, — сказала я, присев рядом с Джеймсом. — Я имею в виду переписку с читателями Сэлинджера. О боже! — вдруг воскликнула я.

Мне стало интересно, что будет с моей печатной машинкой, такой огромной. Может, мне разрешат забрать ее домой? А то я уже успела полюбить ее странной любовью, как заложник любит похитителя. Я представила, как по вечерам печатаю, сидя за голубой школьной партой, которую притащила с улицы; слева от меня лежит стопка дешевой неотбеленной бумаги. Я могла бы написать роман; я давно уже подумывала об этом и делала первые наброски, и жужжание машинки вводило меня в медитативное состояние.

Джеймс встал и потянулся:

— Зря радуешься. Компьютер один. — Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Вот он, один-единственный…

Я растерянно переводила взгляд с Джеймса на частично установленный монитор.

— Мы купили всего один компьютер и будем пользоваться им по очереди. Письма по-прежнему будем печатать на машинке.

— Но… — пролепетала я, надеясь, что неправильно расслышала. — Но зачем тогда… — Меня обуяла сильная тревога. — Зачем тогда компьютер?

— С его помощью мы будем следить за нарушением авторских прав. Сейчас многие заводят личные странички в Интернете. И размещают на них цитаты из Сэлинджера, Фицджеральда, Дилана Томаса и других авторов. Мы должны убедиться, что длина этих отрывков не превышает предусмотренную законом об авторском праве. Восемьсот слов для прозы и пять строк для поэзии.

— А… — ответила я, все еще ошеломленная услышанным.

— Хью также может искать в Интернете информацию, чтобы не надо было так часто ходить в библиотеку. — Я знала, что Хью это не понравится — он любил ходить в библиотеку. — Думаю, все могут пользоваться компьютером, но не для личных целей.

Через несколько дней моя начальница обошла офис, собрала всех и подвела нас к компьютеру — новенькому, чистенькому, бежевому, с темным монитором. Люси и Макс смеялись, как школьники.

— Ну вот, — провозгласила она. — Свершилось. — И окинула нас многозначительным взглядом. — Это офисный компьютер. Он включен? — спросила она Джеймса.

Тот покачал головой.

— Он выключен, — подтвердила начальница.

Оливия взглянула на меня и усмехнулась.

— Мы поставили его здесь, в центре офиса, у всех на виду, чтобы ни у кого не возникло желания использовать его для личной переписки или… — Начальница задумалась, видимо вспоминая другие действия, которые можно совершать на компьютере. — Да для чего угодно личного. Люди тратят много времени впустую за компьютером, и я этого не потерплю. Этот компьютер предназначен для поиска информации, — она кивнула Хью, и тот коротко кивнул в ответ, — и для других рабочих целей. Если вам он понадобится, подойдите ко мне и спросите разрешения. Но если я выйду и увижу, что вы сидите здесь, я по умолчанию сделаю вывод, что вы заняты чем-то неподобающим. — Оглядев лица собравшихся, начальница с досадой покачала головой, точно мы были непослушными детишками, за которыми ей приходилось присматривать. — Поняли?

— Поняли! — воскликнул Макс и выбросил вверх кулак.

— Макс! — В голосе начальницы послышались металлические нотки.

Это было странно: почти все новые сделки в агентстве заключал именно он. Его последняя сделка стоила два миллиона. Но моя начальница по-прежнему считала его нарушителем правил, бунтарем, не питавшим должного уважения к картотечной системе агентства. Она не считала его «своим» человеком в агентстве, в отличие от Джеймса, Хью и меня. Уже несколько раз она деликатно сообщала мне об этом, и я млела от ее похвалы, ведь, как не уставал повторять Дон, я являла собой классическое воплощение типажа послушной девочки. Но все же, если в моем будущем было только два пути, мне не пришлось бы долго выбирать — я хотела быть такой, как Макс, а не такой, как моя начальница. Быть Максом означало не только заключать крупные контракты, но и блестяще разбираться в современной литературе, во всех тонкостях художественных стилей — почти как я, когда училась в аспирантуре, но в более практическом смысле, — вести ежедневный диалог с великими писателями и именитыми редакторами, которым были глубоко небезразличны язык и сюжет произведения. Для Макса это было способом взаимодействия с окружающим миром и попыткой его осмысления; он не пытался скрыться от мира, насадить искусственный порядок в его безграничном хаосе и не предпочитал мертвых писателей живым.

Но потом в голову мне пришла другая, отрезвляющая мысль — разве я не хотела попасть в число этих живых писателей, прежде чем устроилась на эту работу?

Вечером я чистила зубы в ванной, а Дон позвал меня с дивана:

— Буба! Иди сюда. Хочу тебе кое-что показать.

Внутри меня что-то треснуло и разлетелось на миллион осколков.

— Прошу, не называй меня Бубой, — крикнула я и сердито ворвалась в гостиную. — Я не ребенок.

Большие глаза Дона расширились, и на секунду мне показалось, что он сейчас заплачет, хоть это и было невероятно.

— Знаешь, почему я тебя так называю? — спросил он.

Я покачала головой. И он рассказал.

У него был бывший ученик, Миша[31], с которым они подружились и долго поддерживали тесный контакт. Миша эмигрировал из России в начале 1990-х, и хотя к коммунизму у него были свои претензии — ведь он не только видел воплощение этой философии на практике, но и подвергся преследованию при коммунистическом режиме, — Дон несказанно радовался общению с настоящим советским человеком, с которым можно было обсудить социализм, пусть даже эти обсуждения всегда перерастали в ссоры. Миша жил с женой — та тоже была ученицей Дона, — в Вашингтон-Хайтс, в большой, темной квартире, набитой вещами, привезенными из России, и игрушками их троих детей. Младшую дочь они считали чудо-ребенком. Миша с женой были смуглые, с волосами цвета воронова крыла, оливковой кожей, широкими бровями, но генетика распорядилась так, что у них родился настоящий ангелочек с бледно-розовой кожей, золотыми кудряшками и прелестными серо-голубыми глазами. И характер у девочки был солнечный.

— Она — дитя света, — рассказывал Дон. — Настолько хорошенькая и милая, что, что бы она ни делала, хочется взять ее на руки и обнять. Девочку звали то ли Анна, то ли Наталья, но все звали ее Буба.

— Почему? — спросила я.

Дон, пожав плечами, рассмеялся. Искренне, по-настоящему. Не своим обычным ироничным, злым смешком, похожим на злодейское карканье.

— Она похожа на Бубу. Это просто самое подходящее для нее имя. Не могу объяснить. Если бы ты ее видела, то поняла бы. Она вся состоит из света. — Дон вытянул руки над головой и зевнул.

Мы сидели на сером диване в маленькой гостиной; этот диван мы нашли на улице и затащили в дом вместе с другом Дона, Бартом, поэтом необычайно высокого роста, который брал одну строку из стихотворения какого-нибудь известного поэта и сочинял свое на ее основе.

— Однажды я зашел к Мише — это было вскоре после нашего знакомства, — и меня вдруг осенило. Ты похожа на Бубу.

— Я похожа на Бубу?

Волосы у меня были не светлые, глаза не серо-голубые. И даже в детстве, как мне рассказывали, я не была милашкой: у меня было длинное узкое лицо, я не любила играть и предпочитала компанию взрослых.

— Да, — восторженно ответил Дон. — У тебя светлая розовая кожа, и ты вся сияешь. Ты заходишь в комнату и словно светишься. Это первое, чем ты меня привлекла.

— Неправда, — возразила я. — У меня не розовая кожа, а бледная.

— Неправда? — удивился Дон. — Нет никакой правды. Нет одной-единственной правды. Только школьницы в это верят. — Он пристально посмотрел на меня; его губы сложились в тонкую линию, точно он сражался с сильными, ничем не выразимыми чувствами. — Мир субъективен. Восприятие зависит от опыта. — Затем выражение лица Дона снова стало безразличным, глаза иронично блеснули. Он покачал головой, как профессор, пораженный глупостью своих студентов: — Тебе надо почитать Канта.

Честно говоря, я всегда считала себя смуглой и неуклюжей. Я долго была пухлым и депрессивным ребенком, обремененным тяготами: моими собственными, семейными, моего несчастного легендарного народа. Но в тот момент что-то во мне изменилось. Что, если Дон прав? Что, если мир видит меня совершенно иначе, не так, как я сама себя вижу? И можно ли иметь сложную натуру, быть умной и наблюдательной, быть творческим человеком и вместе с тем сияющей, светлой и розовощекой, как Буба? Можно ли обладать всеми этими качествами и быть счастливой?

На следующее утро изменилась погода. Холод и сырость, продержавшиеся слишком долго — до календарного лета, — за ночь испарились. Меня разбудил столп солнечного света, льющийся в окно кухни. Я достала из шкафа любимое платье — темно-зеленое, с воротничком и пуговками спереди, в стиле 1940-х, похожее на платья, что валялись на полу в запертой комнате Ли. Платье было мятое — оно долго пролежало в шкафу под толстой шерстяной зимней одеждой, — но я все равно его надела поверх черной майки, надеясь, что складки по дороге разгладятся. Я выбежала на улицу — воздух был свежий и теплый, — и свернула на Бедфорд, где зацвел инжир. Крошечные белые цветочки усеивали длинные тонкие серые ветки, и улица вдруг показалась очень красивой, а не по-индустриальному уродливой. Очарование Вильямсбурга всегда было почти неосязаемым. Главная улица Норт-Сайда, Бедфорд, с кирпичными рядными домами и витринами магазинов на первом этаже, могла бы находиться в Милуоки. Это был не Нью-Йорк Вуди Аллена — Нью-Йорк высоток, швейцаров, больших надежд и голливудских фильмов. Но я знала Нью-Йорк именно таким. Это был мой Нью-Йорк. И я его любила.

Обычно по утрам я садилась на поезд шестого маршрута, следовавший до Пятьдесят первой улицы, и выходила на углу Пятидесятой улицы и Лексингтон-авеню в тени здания «Уолдорф-Астория», похожего на свадебный торт. Я знала, что моя начальница иногда обедала в пабе «Уолдорфа» «Бык и медведь»; вход находился с обратной стороны от парадного подъезда, со стороны Лексингтон-авеню, ее юго-восточного угла, и был неприметным, как двери ночного клуба. Внутри я, разумеется, никогда не бывала, но каждый день проходила мимо и хорошо знала эту выцветшую старинную вывеску. По вечерам по дороге из офиса к метро я шла мимо парадных дверей «Уолдорф-Астории»; подсвеченные разноцветными огнями, они напоминали ворота диснеевского замка.

Тем утром я выбежала из метро; теплый ветерок развевал юбку. На Лексингтон-авеню меня ждало странное зрелище — по улице мчалась колонна пожарных грузовиков, но мчалась тихо, с выключенными сиренами, а других машин почему-то не было. Они были такие красивые, эти грузовики — ярко-красные на фоне ярко-голубого неба, — и, как агентство, казались пришельцами из иной, доцифровой эпохи, из книжек с картинками, что читали мне в детстве родители.

Я, как обычно, никуда не опаздывала, стояла на углу и смотрела, как грузовики исчезают в конце Лексингтон-авеню. Подняла голову и взглянула на нависшую надо мной громаду «Уолдорфа». А потом импульсивно, не дав себе возможности передумать, перешла на южную сторону Пятидесятой улицы и толкнула задние двери отеля, которые вели, как выяснилось, в совершенно не роскошный, а весьма даже потрепанный вестибюль. Слева находились двери «Быка и медведя», но сейчас паб был закрыт; дверь справа вела в другой ресторан отеля, «Пикок Элли». А прямо по курсу я увидела эскалатор, ведущий куда-то, но куда — я не знала. Я встала на него.

Я поднялась на эскалаторе и очутилась в холле, устланном ковролином с темно-красным и золотым орнаментом; повсюду стояли высокие растения в горшках. На миг я засомневалась, так как не знала, куда идти. Направилась вперед, в арку, решив, что в конце концов дойду до западной стороны здания, где находятся главный вход и двери, выходившие на Парк-авеню. Я могла бы выйти через этот вход, а потом пройти пешком квартал до офиса агентства на Мэдисон-авеню. Но не успела я дойти до арки, как заметила слева крошечную, тускло освещенную витрину. Антикварный книжный. Дыхание перехватило от восторга. В детстве я часто останавливалась в таких отелях с родителями: в Тель-Авиве мы жили в «Царе Давиде», в Палм-Бич — в «Брейкерс», в Денвере — в «Браунс». Перед ужином мы с мамой заглядывали во все магазинчики в лобби, примеряли солнечные очки, шарфы и медальоны. Неудивительно, подумала я, что в шикарном отеле в Нью-Йорке, культурной столице страны, я наткнулась на книжную лавку.

Я подошла поближе к стеклу и уже могла разглядеть названия книг. В витрине лежало много красивых изданий — «Дон Жуан» в узорчатом переплете; «Питер Пэн» большого формата с иллюстрациями, которые, кажется, были в самом первом издании; «Алиса в Стране чудес» в мшисто-зеленом переплете. А в самом центре, на самом видном месте, книга огненно-красного цвета, чья обложка была мне так знакома, что я почти ее не заметила. А когда заметила, вздрогнула: так странно было видеть эту книгу где-то еще, кроме агентства. Это было, разумеется, первое издание «Над пропастью во ржи» с той самой обложкой, где разъяренная, а возможно, просто испуганная карусельная лошадка вставала на дыбы. Теперь я знала — Хью мне рассказал, — что эту лошадь нарисовал сосед Сэлинджера по Вестпорту, художник Майкл Митчелл, и нарисовал специально для него, для первого издания «Над пропастью во ржи». Для книги в мягкой обложке издатель выбрал изображение попроще: Холден Колфилд в красном охотничьем кепи. Сэлинджеру не нравилась эта обложка, это и неудивительно. Из уважения к писателю в агентстве не хранилось ни одного экземпляра того ненавистного издания.

Но несколько экземпляров первого издания с красным скакуном стояли прямо напротив моего рабочего стола. Я даже шрифт на корешке узнала бы из тысячи. Он мне по ночам снился. Книга в витрине магазина отличалась от наших экземпляров сохранностью — обложка почти не выцвела, красный цвет остался красным, а белый — белым. На книге красовался ценник: двадцать пять тысяч долларов.

Я зашла в женский туалет рядом с книжным и вымыла руки под водой, которая текла из массивных золотых кранов; вытерла их бумажными полотенцами, плотными, мягкими и похожими на настоящие хлопковые; пригладила волосы и накрасила губы блеском. Словно побывала в пятиминутном отпуске от мытья посуды в ванной и лапши быстрого приготовления на ужин. На миг я позволила себе пофантазировать и представила, что родители ждут меня в лобби, мы направляемся в «Метрополитен» и там обедаем в зале под стеклянной крышей среди изваяний Родена. Картина из моего детства. Потом я повесила сумку на плечо и вышла, прошла мимо антикварного книжного, нырнула обратно в арку и поднялась в верхнее лобби отеля, где толпились бизнесмены. Мужчины, сплошь мужчины с короткими волосами, в до блеска начищенных ботинках. Они были молоды, некоторые — мои ровесники, со свежими лицами без единой морщинки и искренними теплыми улыбками, при виде которых у меня защемило сердце: их улыбки так отличались от кривой, натянутой ухмылки Дона. Мне стало любопытно, кто они и что делают здесь. Сколько денег должно быть у человека, чтобы так улыбаться? Денег и уверенности в завтрашнем дне?

Было уже почти девять тридцать, и я торопливо спустилась по широкой величественной лестнице, возникшей передо мной. Туфли утопали в пушистом ворсе ковра. В нижнем лобби другие мужчины заселялись и выселялись, прикрепляли к лацканам беджики с именами, звонили по стационарным телефонам, беседовали с консьержами и швейцарами; мужчины смеялись, собравшись группками по трое-четверо, или стояли в одиночестве и перелистывали толстые папки с графиками и таблицами. Все поворачивали головы и смотрели на меня, когда я проходила мимо, улыбались и кивали, точно я была частью их мира, частью их царства денег и привилегий.

— Доброе утро, мисс! — приветствовал меня швейцар, коснувшись фуражки. — Вам вызвать такси?

— О нет, благодарю вас, — ответила я и не узнала свой голос. — Сегодня замечательная погода. Я пройдусь. До офиса всего пара кварталов.

— Погода и впрямь замечательная, — согласился швейцар. — Хорошего дня.

— Спасибо, — ответила я чужим голосом — голосом воображаемой Джоанны, что останавливается в люксе в «Уолдорфе», а в плохую погоду ездит на такси, — и вышла через дверь, которую швейцар передо мной открыл.

Я медленно пошла на Парк-авеню, где на разделительной полосе выстроился целый батальон тюльпанов. Цветы покачивались на теплом ветру, а их тяжелые головки клонились к югу, словно по команде.

Когда установилась солнечная погода, полумрак, царивший в агентстве, действительно показался мне слегка гнетущим, даже депрессивным. Когда я видела Люси в ее черных платьях-футлярах, строгих, как монашеское одеяние, или свою начальницу в мешковатом коричневом костюме, или даже наш ковролин темно-зеленого цвета и темное дерево книжных стеллажей, тянущихся от стены до стены во всех комнатах, мне хотелось кричать: весна же на дворе! Зимой эта темнота казалась уютной, служила прибежищем, но сейчас я считала минуты до обеда и ждала, когда можно будет выйти на теплое солнышко и погреть голые плечи.

— Красивое платье, — окликнула меня Люси, когда я проходила мимо ее кабинета. — Винтаж?

Я не успела ответить; она встала и подошла ко мне.

— Я хотела спросить, — проговорила она, чуть понизив голос — обычно она горланила во всю глотку, — ты ешь?

Я растерянно взглянула на нее:

— Ем? Как это — ем?

— Ну… — Люси нервно рассмеялась и театральным жестом указала на мое платье.

Я опустила взгляд и вдруг поняла, что она имела в виду: платье на мне висело.

— Ты выглядишь… — она подыскивала нужное слово, — истощенной. — Я чуть не расплакалась от обиды. — Я знаю, как трудно прожить на зарплату ассистентки. — И Люси снова рассмеялась. — Мне ли не знать!

— Я ем, — с широкой улыбкой ответила я. — Правда, ем.

Но так ли это было? С тех пор как к моим счетам добавились выплаты по кредитам, я еле-еле сводила концы с концами. Каждый день я звонила в банк и проверяла баланс, часто брала с кредитной карты еще и еще, хотя считала каждый цент и дотошно следила за балансом доходов и расходов. Я покупала продукты раз в неделю, в субботу утром, подсчитывая общую сумму в тележке перед кассой и выкладывая все лишнее вроде печенья и хлопьев быстрого приготовления. На обеды я выделила себе пять долларов и всегда покупала унылый греческий салат в сетевой сэндвичной за углом: вялые листья салата, часто пожухлые по углам; бледный зимний помидор, нарезанный прозрачными ломтиками, водянистый огурец и крошки феты, а поверх всего этого — одна крошечная соленая оливка. Ради этой оливки я жила.

В тот день я сделала то, чего не делала никогда, — целенаправленно пошла в красивое кафе на Сорок девятой улице, где покупали еду все наши литературные агенты. Вокруг меня властители вселенной заказывали экзотический салат бок о бок с властительницами — стройными загорелыми дамами в браслетах «Картье», побрякивающих на тонких запястьях. Сэндвичи здесь лежали на серебряных подносах для пирожных. После долгих раздумий я выбрала тонкий плоский хлебец с розовыми ломтиками вяленого мяса. На кассе взяла еще шоколадное печенье, заказала кофе и вручила кассиру хрустящую двадцатку. Я не превысила бюджет, но сердце бешено колотилось, когда я убирала в кошелек жалкие монетки, полученные на сдачу. Зажав в руке сэндвич и чувствуя, как солнце греет плечи, я дошла до Пятой авеню, села на ступеньки собора Святого Патрика рядом с туристами и откусила кусочек маслянистого теплого хлеба. Это был, несом ненно, самый вкусный сэндвич, который я когда-либо пробовала. Я съела половину, потому что планировала оставить вторую половину на завтра, но потом передумала и доела все.

Наутро я надела летнее платье, которое никогда раньше не надевала, его давно подарила мне мать. Оно было красное, короче других моих платьев, и мои колени под яркой юбкой казались особенно бледными. Из глубины шкафа я выудила черные кожаные туфли на небольшом каблучке — тоже подарок матери. В квартире не было зеркала, и я не знала, хорошо ли сочетается одежда с обувью, но в платье по фигуре и на каблуках я чувствовала себя выше, стройнее. Спину сейчас я держала прямо, как учила нас преподавательница актерского мастерства, хотя обычно сутулилась. Выйдя из дому, я чувствовала себя более уверенной.

Добравшись на метро до Пятидесятой улицы, я, не колеблясь, толкнула заднюю дверь «Уолдорфа». Поднялась по эскалатору и прошла мимо книжного магазина, бросив взгляд на витрину и убедившись, что первое издание «Над пропастью во ржи» все еще там. В верхнем лобби мне опять встретились подтянутые свежевыбритые банкиры, консультанты и Бог знает кто еще в костюмах с иголочки; ненадолго отрываясь от расписания конференций и отчетов о продажах, они смотрели на меня безо всякого интереса. Мне вдруг захотелось стать одной из этих людей, ощущая себя в своей тарелке в этом мире, где золотая кредитка в бумажнике позволила бы мне заказать чашку кофе за пять долларов. Мы с отцом — воспоминание обрушилось на меня с необычайной силой — много часов провели в таких же лобби, придумывая истории о людях, проходивших мимо. Он вырос в условиях своего рода искусственно насажденной бедности — его родители были социалистами, мать — активисткой, та самая моя бабушка, жившая неподалеку, на Гранд-стрит. Надо бы ее навестить! Поэтому даже малейшие проявления роскоши приносили отцу неслыханное удовольствие, но больше всего он любил шикарные отели — символ праздности и расточительства.

Держа спину прямо, я прошла мимо мужчин в дорогих костюмах и спустилась по широкой лестнице с беззаботной улыбкой на устах. Потом подняла голову и посмотрела на потолок — в лобби «Уолдорфа» он был высоченным, с лепниной и бордюром, по которому вился такой затейливый узор из сусального золота, что впервые я осознала истинное значение фразы «у меня перехватило дух». У меня действительно перехватило дух, когда я разглядывала эти орнаменты — листья, виноградные лозы, ромбы, — когда я осознала высоту потолка и величину пространства между золотыми узорами и собой, такой маленькой, внизу. В какой-то момент тонкий каблук застрял в пушистом ковре, и на миг мне показалось, что я сейчас, споткнувшись, покачусь кувырком с лестницы, и мир с бешеной скоростью завертится перед глазами, но потом я просто оперлась о перила, восстановила равновесие и продолжила спуск.

Лето

Предложение

Они планировали встретиться. Лицом к лицу. Джерри и Роджер Лэтбери. Это было беспрецедентно: Джерри ни с кем не встречался лицом к лицу. Он вообще избегал людей. Даже тех, с кем был знаком десятилетиями. Они с Лэтбери вели личную переписку, общались в обход моей начальницы и агентства. «Ты бы прислал мне копии ваших писем», — однажды попросила его начальница. Но Джерри этого делать не стал. И Роджер тоже. Начальница заявила, что они «нарушают все правила», и, покачав головой, нервно рассмеялась, как делала всегда, когда была недовольна или взволнованна. Эта личная переписка не давала ей покоя. Что, если Джерри согласился на какие-нибудь условия без ее ведома? Или чем-то себя скомпрометировал? Роджер Лэтбери казался милым и искренним человеком, но что, если он лишь притворялся таким и на самом деле манипулировал Сэлинджером? Но с какой целью? Начальница не знала.

Впрочем, это не имело значения; мы никак не могли повлиять на Джерри и Роджера. Ситуация вышла за пределы деловых отношений: Джерри с Роджером подружились.

По крайней мере, Джерри так считал. А вот Роджер, кажется, очень нервничал, он не понимал, почему Сэлинджер относится к нему с таким расположением, и потому осторожничал. Роджер стал звонить нам все чаще. Каждый раз, получая от Сэлинджера очередное письмо, он звонил нам. И когда отправлял Джерри ответ, тоже звонил — боялся, что написал что-то не то.

Выслушивать опасения Роджера чаще всего приходилось мне. Полагаю, Пэм начальница велела сначала переводить его на меня.

— Я сделал макеты, — сообщил Роджер мне однажды в конце июня. — Несколько штук. Кажется, я понял предпочтения Джерри по части дизайна и надеюсь, ему понравится то, что я предлагаю. Особенно один вариант.

— Правда?

Я старалась скрыть обеспокоенность. Мы еще не проработали все детали этой сделки. И не подписали контракт. Мы даже не составили черновик контракта. Готовить макеты книги, когда контракт еще не подписан… Роджер и впрямь действовал в нарушение всех правил. А еще мне показалось, что это плохая примета.

— Я перепечатал повесть, — признался он, — чтобы изготовить макет. Можно было бы отсканировать, конечно, но Сэлинджеру наверняка понравится, что я ее перепечатал.

— Хм… — прогудела я в трубку, подумав про себя, что Сэлинджер не понял бы разницы между отсканированным и перепечатанным текстом.

Дело было в пятницу, моя начальница, как обычно, работала из дома. Роджер часто звонил в пятницу утром, и я уже начала думать, что он делает это сознательно — звонит мне, чтобы выговориться. Излить душу, как психотерапевту. По всей видимости, эта сделка сильно тревожила его. А может, Роджер был разговорчивым по природе. Я уже знала все о его дочерях, расписании, его коллекции литературных редкостей и жене, относившейся к его издательской деятельности с добродушным скепсисом.

— И хорошо, что я это сделал. Когда я перепечатывал текст, я заметил несколько мелких опечаток. — Роджер, кажется, был очень доволен собой: как-никак ему удалось поймать сам «Нью-Йоркер» на опечатках.

— Серьезно? — Я удивилась. О редакторах и корректорах «Нью-Йоркера» ходили легенды. Опечатки просто не могли просочиться в текст.

— О да, — подтвердил Роджер. — Незначительные, но все же опечатки. Я их исправил. Сэлинджер такой дотошный, наверняка он хотел бы, чтобы их исправили.

— Да, уверена, так и есть.

Я вставила бумагу в машинку, чтобы сэкономить время, хотя не могла печатать, когда разговаривала по телефону, разве что с Доном, или с мамой, или с Дженни — другими словами, с тем, кто не обидится, так как «Селектрик» работала далеко не бесшумно. Однако на самом деле я совсем не была уверена.

— Я также существенно увеличил поля, чтобы книга стала толще. В тонкой книге невозможно будет разместить название горизонтально. Джерри хочет, чтобы название было расположено горизонтально. Он терпеть не может вертикальные названия. Поэтому пришлось сделать очень широкие поля. Но Сэлинджеру это нравится. Он любит, чтобы на странице оставалось свободное пространство. Чтобы книга дышала!

— Вертикальные названия?

Я никогда прежде не слышала этот термин и заподозрила, что Роджер сам его придумал, а может быть, Сэлинджер. «Вертикальные названия» — похоже на название альбома «Джой дивижн» или сборника абстрактной поэзии.

— Да, да! — Когда Роджер волновался, он напоминал Белого Кролика. Я представляла его толстым коротышкой с косым пробором и гладко зачесанными волосами. — Вертикальные названия! Это когда название книги развернуто боком на корешке. Большинство книг именно такие. Для того чтобы расположить название горизонтально, книга должна быть довольно толстой. Посмотри на все книги Сэлинджера.

Я посмотрела: они все стояли на полке передо мной.

— У всех названия на корешке расположены горизонтально.

Я прищурилась. Роджер был прав. На корешках аккуратными буковками были выведены слова, одно располагалось над другим.

В следующую среду Сэлинджер приехал в округ Колумбия, и они с Роджером встретились за обедом в Национальной галерее. Место было людное, публичное, но Сэлинджера не осаждали фанаты и не снимали фотографы, как ожидал Роджер; мужчины просто сели и просмотрели макеты, а затем попрощались у небольшого водопада под лестницей, ведущей в лобби.

— Сэлинджер настоял, что сам заплатит за обед, — отчитался Роджер Казалось, он до сих пор не мог прийти в себя от осознания того, что он, Роджер Лэтбери из Александрии, Виргиния, мальчишкой читавший «Девять рассказов» в своей комнате, вот так запросто ел сэндвичи с Джеромом Дэвидом Сэлинджером.

В четверг Роджер, разумеется, позвонил мне первым делом и рассказал, как все прошло.

— Выход книги назначили на первое января, — сообщил он. — День рождения Джерри.

— Первое января следующего года? — спросила я.

Подготовка книги к печати и сама печать обычно занимали больше полугода. Неужели Роджер успеет и к Новому году книга будет в магазинах?

— Да-да, разумеется. Ждать нет смысла, — подтвердил он. — Работы-то немного. Джерри выбрал дизайн, который, я знал, ему понравится. Мы решили не печатать название повести вверху каждой страницы. Потому что это эпистолярный жанр, понимаешь? Это письмо. И название вверху страницы будет отвлекать читателя. Джерри со мной согласен.

Эта парочка, похоже, соглашалась во всем. Кроме одного. Сэлинджер не хотел, чтобы Джерри исправлял опечатки. Мало того, он разозлился, узнав, что тот их исправил, не посоветовавшись сначала с ним.

— Не понимаю, — промолвил Роджер. — Сэлинджер, кажется, даже рассердился, когда услышал, что я их исправил… — Он замялся, не зная, стоит ли упоминать об этом случае, который чуть не обернулся катастрофой. — В какой-то момент мне даже показалось, что он сейчас скажет: «Все отменяется». Из-за этих мелких опечаток. Но так и быть, я вернул опечатки на место.

— А Джерри объяснил, почему их нельзя исправлять? — спросила я.

Честно говоря, я предвидела, что Сэлинджер так отреагирует, даже не знаю почему. Я подозревала, что ему нравилось держать контроль в своих руках абсолютно над всем: вот попросил бы Роджер разрешения исправить опечатки, он бы ответил: «Конечно же исправляй, какой вопрос!» Но Роджер сделал это без разрешения, и Сэлинджера это, само собой, вывело из себя.

— Не совсем. — Роджер заговорил тише; прилив адреналина после обеда с Сэлинджером иссяк, когда он начал вспоминать все то, что прошло не очень удачно. — Точнее, нет. Он просто сказал, что хочет, чтобы повесть напечатали в точности так, как она выходила в «Нью-Йоркере». Он будто бы хотел сказать, что эти отпечатки намеренные. Хотя не сказал ничего такого, конечно. Но знаешь, я понял…

Роджер вдруг замолк; я даже решила, что он повесил трубку или связь прервалась. Но потом он откашлялся.

— Все в порядке? — спросила я.

Мне нравился Роджер. Правда, нравился. И я не хотела, чтобы он все испортил. Второй такой случай с опечатками мог оказаться роковым.

В начале июля я попала на вечеринку, устроенную на крыше здания, где находилась редакция «Нью-Йоркера», и несколько часов проговорила с двумя молодыми редакторами «Нью-Йоркера». Они были старше меня всего на пару лет и на несколько лет моложе Дона и одевались, как карикатурные ученики подготовительной школы или герои фильмов Уита Стилмана. Другими словами, парни выглядели именно так, как я себе представляла редакторов «Нью-Йоркера», если бы решила поразмышлять на эту тему и представить людей, создававших журнал, столь глубоко повлиявший на мою жизнь. Я никогда не думала об этом и даже не мечтала, что окажусь в одной комнате с этими людьми, тем более — за одним столом с ними и в центре их внимания, как случилось в тот вечер. С подросткового возраста я не пропускала ни одного номера «Нью-Йоркера», следуя сложной и налаженной читательской системе отца: начинала с кинообзоров, далее переходила к театральной рубрике, рубрике «О чем город говорит», потом к длинным статьям. Но истинную культурную значимость «Нью-Йоркера» я осознала лишь в колледже. Мне казалось, что это журнал для тех, кто живет в Нью-Йорке или родился в Нью-Йорке, как мой отец. «Нью-Йоркер» — значит для ньюйоркцев. Я также считала, что о журнале никто не знал, что это тайна для посвященных, и только мы с отцом его читаем, потому что в нашем маленьком консерваторском городке никто больше его не читал. «Таймс» тоже читали только мы.

Редакторы «Нью-Йоркера», разумеется, знали о нашем агентстве — они возникли примерно в одну эпоху, их истории переплетались. Мы поговорили о Фицджеральде, я отвечала на обычные вопросы про Сэлинджера — нет, я его не видела; да, репортеры по-прежнему ему звонят; нет, я не в курсе, работает ли он над новым романом. Я рассказала о неких странностях в агентстве, о тайных ритуалах — розовых карточках, печатных машинках, стаканах с якобы водой на столе Кэролин. Люди из «Нью-Йоркера» посмеялись. Даже их офис, как выяснилось, был полностью компьютеризирован, и никто там не начитывал письма на диктофон, несмотря на окружавшую журнал ауру старомодности. Впрочем, и до «Нью-Йоркера» уже дошли слухи о том, как чудно в нашем агентстве все устроено — в издательском мире все об этом знали, — и мои новые знакомые жаждали узнать подробности. Поэтому я рассказала о письмах Сэлинджеру, о японской девочке, писавшей ему на бумаге «Хеллоу, Китти», о многочисленных ветеранах и той несчастной женщине, чья дочь умерла. А также о чокнутых, чьи письма часто были написаны на грязных ошметках бумаги огрызками карандаша, оставлявшими грифельные разводы. О ребятах, писавших, подражая Холдену.

— Дорогой Джерри, старый ты пройдоха, — воскликнула я, изображая этих читателей, — мне будет страсть как приятно, коль ты найдешь минутку и черканешь мне в ответ пару строк.

— Не может быть, — ахнул один из моих новых знакомых, — серьезно?

— О да, — ответила я.

— Невероятно, — пробормотал другой; он насмеялся до слез и теперь утирал глаза мускулистой рукой. — Не думал, что Сэлинджер до сих пор так популярен. Но, видимо, каждый подросток проходит период увлечения им.

— Точно, — кивнула я, — знаете, эти письма очень показательны. — Откуда взялись эти умные суждения? Я не читала Сэлинджера в подростковые годы; я вообще до сих пор не прочла ни одной строчки из его книг. «Прекрати», — велела я себе. — Мы получаем много писем от ровесников Сэлинджера, которые читали «Над пропастью во ржи» и рассказы, когда те только вышли, а совсем недавно перечитали и увидели в них то, чего не разглядели раньше. Военную тему, к примеру. Ведь все рассказы Сэлинджера о войне.

— Надо бы перечитать его рассказы, — заметил один из редакторов «Нью-Йоркера». — Помню, в школе мне очень нравились «Девять рассказов».

— И мне, — кивнул его коллега. — И «Над пропастью во ржи» тоже. Но тогда все сходили с ума по «Над пропастью во ржи», верно?

Наконец, когда стало прохладно и толпа гостей поредела, я задала вопрос, который мечтала, хотя и боялась, задать с самого начала: «А каково это — работать в „Нью-Йоркере“?» Наконец решилась и задала свой вопрос почти шепотом. Ветер усилился и трепал мои волосы и юбку. Я и раньше вместе с Доном не раз бывала на крышах домов в Ист-Виллидж, с них был виден наш район на противоположном берегу реки — сахарная фабрика «Домино», заброшенные промышленные здания Саут-Сайда. На этих крышах туфли обычно липли к толю. Но сегодняшняя вечеринка проходила на крыше высокого нового офисного здания, где был устроен настоящий сад, здесь стояли красивые плетеные стулья, а пол был выложен чистой серой плиткой, тонкие стебли растений, клонившиеся на ветру, тянулись вверх из квадратных кашпо. Подошел официант и наполнил наши бокалы ледяным белым вином. Мы сделали по большому глотку; редакторы «Нью-Йоркера» — мои собеседники обдумывали мой вопрос. Один из них был коренастым и смуглым, блестящие волосы все время падали ему на глаза, на губах играла шаловливая улыбка. Второй — высоким, рыжеволосым, с веснушчатым лицом и потрясающим взглядом, прямым и пристальным. Мне внезапно пришло на ум, что обоих мужчин можно было назвать очень привлекательными. Как по команде, они повернулись ко мне и с улыбкой пожали плечами. Я поняла, что на мой вопрос не было четкого ответа.

Все это время Дон стоял поодаль. Я впервые видела, что он чувствует себя не в своей тарелке. На вечеринках он обычно осматривал помещение и принимался, что называется, метить территорию. Мы давно встречались, и я могла предсказать, как Дон будет себя вести в комнате, где находилось больше пяти человек. Первым делом он здоровался со всеми знакомыми мужчинами, приобнимал их одной рукой, жестом показывая, что у него все в порядке, к месту использовал сленг, хотя не любил это делать: «Че как, братан?» Затем брал себе напиток, обычно коричневого цвета, в идеале — в низком стакане, со льдом, чтобы позвякивать кубиками, когда в разговоре возникает пауза. Со стаканом в руке Дон находил место, откуда можно было наблюдать за комнатой; потом я поняла, что он высматривал приходящих красивых женщин и оценивал привлекательность тех, кто уже пришел.

Но сегодня Дон вел себя непривычно тихо. Близилась свадьба Марка, и это вгоняло моего парня в уныние, он все сильнее погружался в себя. Обычно Дон с особым тщанием относился к своему туалету перед вечеринками — принимал душ, брился, надевал линзы вместо очков. Но сегодня его лицо покрывала темная щетина, и он пришел в очках, круглых, в проволочной оправе — в них он выглядел моложе, — в белой рубашке отнюдь не первой свежести. «Нью-Йоркер» значился в Доновом списке буржуазных выпендрежников, хотя он читал журнал, разумеется; даже я редко прочитывала выпуски столь внимательно, как это делал он. «У них отличные критики, — пояснил Дон, когда я обратила его внимание на это противоречие несколько недель назад. — Но проза просто курам на смех, она ужасна. И эта рубрика „О чем город говорит“… вот это фланирование в цилиндре с моноклем. Гадость! Тебе самой не тошно?» Он зашелся своим злобным каркающим смехом и обнял меня одной рукой, как милого малыша, перед тем как усадить его на колени. «Ну конечно же, тебе не тошно. Тебе нравится это дерьмо. Это… — он заговорил фальцетом, — мы собираемся выпить по коктейлю в „Алгонкине“. Не хотите ли составить нам компанию?» Я слышала, как Дон в открытую выражал свою неприязнь к подобным изданиям на крышах в Ист-Виллидж и в барах, которые считал аутентичными и романтичными — «Холидей коктейл лаунж», «Интернешнл», «Тайл бар», в ирландском пабе на Дриггс-стрит, — как разглагольствовал о вконец деградировавшей природе современной художественной прозы.

Однако сегодня Дон держался в буквальном смысле слова в моей тени, стоя на шаг или два позади. Он молча пил свой напиток и таращился по сторонам. Когда мы уходили, высокий редактор вложил мне в руку визитную карточку и произнес: «Заглядывай к нам как-нибудь, я покажу тебе редакцию». Потом мы с Доном пошли к углу улиц Пятьдесят третьей и Лексингтон, чтобы сесть на автобус, идущий до Юнион-сквер; прохладный воздух овевал мои голые плечи, и я вспомнила слова одного из клиентов Макса, произнесенные как-то вскользь на книжной вечеринке. «Женщину судят по ее окружению». Тогда они показались мне чересчур резкими, но теперь я поняла, что тот мужчина имел в виду: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Все друзья Дона были странными или ущербными: Эллисон, Марк и Ли жили с комплексом вины, страдая из-за своего привилегированного детства, и испытывали постоянный страх неудачи, а дружки из Хартфорда — инфантилы, озлобленные на весь свет, — остановились в развитии на уровне подросткового возраста.

Почему же Дон не общался с писателями? Успешными литераторами с опубликованными работами или просто с амбициозными, интересными авторами, пусть даже неизвестными? Почему он не вступил в разговор или спор с редакторами из «Нью-Йоркера»? Почему не попытался с ними подружиться? Наладить контакт? Рассказать о своем романе? Почему не поговорил с ними о Грамши[32] или Прусте? Ответ заставил меня вздрогнуть: Дон не нуждался в друзьях из «Нью-Йоркера». Он не нуждался в друзьях, носивших кремовые туфли из «Брукс Бразерс» и полосатые галстуки, в друзьях, у которых были медицинская страховка и гарвардские дипломы, в друзьях, только что опубликовавших свою первую заметку в рубрике «О чем город говорит». Дон окружил себя жалкими людьми — сломленными, запутавшимися неудачниками или теми, кто скоро ими станет, — чтобы быть их королем. Что, разумеется, делало его всего лишь королем ничтожеств.

А кем тогда была я?

Наутро я сразу занялась письмами. Среди них оказались обычные признания в любви Холдену, военные воспоминания, истории, полные отчаяния и покаяния… Огромное количество писем было из Японии, Дании и Нидерландов. Японцы обожали Холдена. Я напечатала несколько стандартных ответов, отложила письма с трагическими историями на другой день и открыла конверт, надписанный кругленьким девчачьим почерком. Письмо оказалось почти повестью на трех мятых листках, вырванных из блокнота и запачканных карандашом. Девочка первый год училась в старшей школе и ненавидела ее, особенно английский; учительница планировала поставить ей двойку. Она, учительница, может, и нормальная, — писала девочка, — но не понимает, что значит быть подростком, и требует читать глупые книги, не имеющие никакого отношения к реальной жизни. За весь год девочке понравилась только одна книга — «Над пропастью во ржи». Судя по всему, вместо каникул ей предстояло отправиться в летнюю школу, чтобы нагнать английский; это был позор, девочка сомневалась, что вынесет такое унижение, и мать, естественно, убила бы ее, если бы об этом узнала. Ученый год почти подошел к концу, и она спросила учительницу, есть ли способ повысить оценку хотя бы для проходного балла. «Да, пожалуй, — ответила учительница. — Напиши письмо Сэлинджеру, да такое, чтобы он ответил. Если ответит, поставлю пятерку».

Я задумалась, положив письмо на стол и в миллионный раз уставившись на стеллаж с книгами Сэлинджера, занимавший всю стену. Было время обеда; я подготовила к отправке аккуратную пачку писем. Я прошлась по ним франкировальной машинкой, надела куртку и сунула письмо девочки в сумку. Стоя в очереди за салатом, перечитала его. Если не обращать внимания на орфографические ошибки и неаккуратный почерк, писала девчонка неплохо. Она честно и живо описала свою ситуацию, ее письмо было эмоциональным, детальным. И меня поразила ее дерзость, смелость, наглость, если хотите, — написать самому Сэлинджеру и сказать: «Пожалуйста, ответьте, чтобы мне поставили пятерку за просто так». Мне нравился такой подход. Сэлинджер сам учился в школе очень плохо. Ему понравилась бы эта девочка. Или, как выразился бы парнишка из Уинстона-Салема, это письмо показалось бы ему «убойным». «Мне очень нужна эта пятерка, — прочитала я еще раз, держа в руках пластиковый контейнер с салатом. — Тогда мой средний балл повысится до проходного. Мама постоянно бесится из-за плохих оценок. Я знаю, вы меня поймете».

Вместе с тем эта девчонка меня раздражала. «Интересно, что бы ей ответил сам Сэлинджер?» — размышляла я, возвращаясь в офис и переходя Сорок девятую, а затем сворачивая на Мэдисон-авеню; солнце здорово припекало. Сэлинджера тоже выгоняли из школы, причем не раз. Хью и Роджер рассказывали мне об этом; я также знала об этом из писем, в которых описывались разные случаи из жизни писателя. Из этих писем можно было многое узнать о Сэлинджере. Холдена тоже выгоняли из школы. Стал бы Холден или сам Сэлинджер прибегать к такому трюку, чтобы их не выгнали? Я не читала «Над пропастью во ржи» и не могла ничего сказать про Холдена, но совершенно точно знала, что Сэлинджер никогда не сделал бы ничего подобного. Он бы принял неудачу как заслуженную.

Я вернулась в офис, села за стол, съела заветную оливку, повернулась к машинке и напечатала ответ. Я написала, что Холден или Сэлинджер не стали бы переживать из-за оценок и волноваться, что мама рассердится. Если девочке действительно хочется походить на Холдена или Сэлинджера, она должна смириться с плохой оценкой, которую, по ее собственным словам, заслужила. Недостойно пытаться заработать оценку незаслуженно, так сделала бы пустышка. «Если хочешь получить пятерку или хотя бы проходной балл, заслужить их можно лишь одним способом — прилежно учиться и выполнять задания твоей учительницы. Да, возможно, тебе придется самой написать сочинение или ответить на вопросы теста. Или умолять учительницу дать тебе второй шанс. Возможно, придется извиниться и проявить смирение. Но иначе не получится. Пятерка, заслуженная обманом, ничего не значит».

Я подписалась своим именем. Сердце радостно билось. Я поступила правильно. Я смогла ответить так, как ответил бы Сэлинджер! Но я также знала, что перешла черту. Едва заметную грань между любопытством, сочувственным интересом и простым сопереживанием и чрезмерной вовлеченностью. «Почему эти письма были так важны для меня?» — спрашивала я себя, направляясь к франкировальной машине. Почему я не могла взять и отправить всем читателям стандартный ответ? Все было очень просто: я любила получать эти письма. Мне было интересно их читать. Когда я их читала, сидя за столом в одиночестве, скажем, в пятницу утром, я чувствовала странное волнение, смесь гнева и нежности, презрения и эмпатии, восхищения и отвращения. Эти люди писали мне — точнее, Сэлинджеру через меня, — о своих разочарованиях в семейной жизни, умерших детях, скуке и отчаянии; рассказывали о своих любимых песнях и стихах, поездках в Большой каньон и на Гавайи, любимых куклах. Они рассказывали мне — на самом деле, конечно же, Сэлинджеру, — то, что не рассказывали больше никому. Разве могла я ответить на них безликой официальной бумажкой? Разве могла просто бросить их? Разве могла допустить, чтобы люди решили, будто никому до них нет дела и никто их не слышит?

В субботу я должна была ехать домой на бабушкин день рождения. В воскресенье на завтрак собиралась вся моя семья, и нас ждали бейглы и бублики, копченый лосось и сабле[33]. Моей бабушке исполнялось около девяноста шести лет. Около, потому что никто точно не знал, сколько ей лет, даже она сама. Она родилась в Старом Свете, и не было у нее ни свидетельства о рождении, ни каких-либо других документов. Она знала лишь, что прибыла в Соединенные Штаты в 1906 году. Или около того.

— У меня для тебя подарок, — сказал Дон.

Я, продолжая складывать одежду в сумку, вопросительно взглянула на него. Дон не любил в подарки и утверждал, что коммунисты их не дарят, но я думаю, он не дарил их, потому что у него не было денег, а еще из-за жадности. В прошлом году на Рождество он отказался покупать подарки родителям и своим многочисленным братьям и сестрам. Два месяца назад, на мой день рождения — мне исполнилось двадцать четыре года, — он также отказался праздновать со мной. «Сходи куда-нибудь с друзьями», — предложил он. Я, конечно, пошла и не особенно скучала без Дона, но сам факт, что я праздновала день рождения без своего бойфренда, омрачил мне вечер. Вернувшись домой, я высказала это Дону; тот, в свою очередь, объяснил, что дни рождения — это глупости, мало того, глупости буржуазные. «Дни рождения изобрели производители открыток, — заявил он. — Еще один способ заставить толпы людей тратить деньги и думать, что материализм заключает в себе ответы на все вопросы».

По этой же причине Дон отказался ехать со мной в родительский дом на день рождения бабушки, мол, он против празднования дней рождений. Но я опять заподозрила, что его якобы идейность на самом деле не что иное, как маскировка бедности или прижимистости, он просто не хочет тратить деньги на автобус, не говоря уж о подарке для бабули. Вообще-то, я была рада поехать домой в одиночестве, хотя прошлый визит меня огорошил, и я уже опасалась, что на этот раз подбросят мне родители. Счет за детский сад? Кредит на няню, которая заботилась обо мне в младенчестве?

И все же я радовалась перспективе вернуться в красивый, комфортный, просторный родительский дом, хотя, возможно, этого делать не стоило. Я уже предвкушала, как из вентиляционных решеток в моей комнате подует теплый воздух — в доме было центральное отопление, — как я лягу на свою мягкую детскую кровать с розовым постельным бельем с узором в виде веточек, как буду любоваться нашей зеленой лужайкой и гигантскими раскидистыми деревьями, благодаря которым у нас перед домом всегда была тень, как выйду за бейглами с папой в воскресенье утром. Я радовалась, что меня окружат заботой — пусть ненадолго, но окружат.

— Подарок? — насторожилась я.

— Его можно взять в дорогу, — с улыбкой проговорил Дон. — Дай мне сумку.

Я открыла сумку, и Дон положил в нее большой и явно не новый конверт из коричневой бумаги.

— Не открывай, пока не доедешь до дома, — предупредил он.

Я открыла конверт в автобусе. Внутри оказался роман Дона «Попутчик». Я помнила это название еще с первого свидания.

— Это отсылка к главным темам книги, — пояснил Дон тогда, покрутив вино в бокале. — Тебе же знаком этот термин? Попутчик.

— Нет, я его не знала.

— Твоя бабушка была социалисткой, — воскликнул парень, — и ты не знаешь, что значит «попутчик»?

— Моя бабушка не говорит о политике с 1950 года, — ответила я. — По очевидным причинам.

— И все же… — Дон покачал головой, не в силах поверить в мое невежество. — Попутчик симпатизирует партии, но не является ее членом.

— Так твой роман о коммунизме? — удивилась я. — О коммунистической партии? В наши дни? — Тема показалась мне странной, но интересной.

— Нет, нет. Это был бы очень скучный роман. — Дон улыбнулся широкой, счастливой улыбкой, глядя на которую казалось, что нет в мире ничего невозможного. — Но в нем присутствует тема классового расслоения. Роман о том, как можно быть частью чего-то, но одновременно находиться в стороне. Мой герой — он, конечно, антигерой, но это уже другой вопрос, — участвует в жизни общества, но вместе с тем не является его частью. А его подруга — бывшая подруга — из очень богатой семьи. Она пытается ввести его в свой мир, но ничего не получается. — Дон усмехнулся. — Потому что он парень из рабочего класса.

Прототипом этой вымышленной подруги послужила подруга Дона из колледжа, выросшая то ли в Беверли-Хиллз, то ли в каком-то другом подобном месте. Дон описывал условия ее жизни как «королевскую роскошь», но мне она показалась обычной жительницей Лос-Анджелеса из верхнесреднего класса. После колледжа девушка порвала с Доном, и он так ее и не простил.

Когда автобус подкатил к моему родному городу, я прочла половину романа. Героем, как и в рассказе Дона, оказался темноволосый юноша из рабочего класса; он окончил престижный гуманитарный колледж в окрестностях Нью-Йорка, но по неясным причинам после окончания учебы почему-то стал работать охранником в офисном здании. Там он проводил большую часть дня, наблюдая за сексапильными секретаршами, ходившими туда-сюда. На первых сорока страницах описывалось, как парень подсматривает за одной из этих секретарш, которая мастурбирует, сидя на столе. Тем же вечером, переключая каналы, он ненадолго задерживается на канале с порно и понимает, что актриса в порнофильме — его бывшая любовь из колледжа, богатая, благополучная жительница Лос-Анджелеса, с которой они расстались, так как не смогли преодолеть классовые разногласия. В эпоху, когда Гугла еще не существовало, парень решает выяснить, что с его бывшей девушкой произошло.

Так выглядели основные сюжетные наметки, которые мне удалось выделить. Как и прочитанный мной рассказ Дона, его роман отличался столь плотной, столь нарочито безвоздушной прозой, что местами было невозможно понять, что происходит. И под «плотностью» я подразумеваю не плотность, как у Дэвида Фостера Уоллеса, чьи рассказы я как раз тогда читала. За несколько недель до этого мы с Максом ходили на чтения Уоллеса в «Кей-Джи-Би»; народу собралось столько, что мне пришлось стоять в коридоре, и Уоллес, потный, в бандане, когда протискивался мимо меня, направляясь к сцене, случайно задел меня рукой. Сила и мощь его языка завораживали. На следующий день, когда Макс ушел на обед, я стащила у него гранки «Бесконечной шутки» и начала читать за столом; мой пульс участился, и я напрочь забыла о купленном на обед салате. Я вернула книгу вечером еще до возвращения Макса, а по пути домой купила в «Стрэнде» сборник «Девушка со странными волосами» за несколько долларов и спрятала от Дона, который презирал любые покупки и считал, что книжки нужно брать в библиотеке, а еще презирал писателей, которые удостаивались слишком пристального внимания. «Хороший писатель не может написать бестселлер», — говорил он про Уоллеса. Но я теперь знала — Уоллес может все, и он очень хорош. Он не просто отличный писатель, — такие люди, как он, совершают революции в литературе и читательском сознании. Проза Уоллеса была полна жизни, она погружала читателей все глубже в психологический мир персонажей, с каждой страницей делая его более многогранным, снимала многочисленные поверхностные слои, позволяя докопаться до сути. На страницах книг Уоллеса слова оживали. У Дона они казались безжизненными. Не раскрывали смысл повествования, а становились для него помехой.

Чувствовалось, что роман написан неглупым человеком, в нем прослеживалась основная сюжетная линия. Но Дон так и не смог сюжет раскрыть, он упрямо держал его за горло и никак не мог отпустить и дать ему зажить своей жизнью.

Пассажиры начали выходить из автобуса, а я вносила правки: сократить начало, ускорить развитие сюжета, упростить добрую половину предложений, сократить описания и добавить в повествование побольше деталей, чтобы читатель понимал, что происходит, увлекся сюжетом, уловил особенности языка. Дону следовало добавить побольше сцен в настоящем, сократить ретроспективу.

— Джо! — Отец стоял на тротуаре и улыбался.

На нем было светло-голубое поло от «Лакост» и темно-синие брюки на бедрах — отец бессознательно пародировал гангстерский стиль. Волосы спереди растрепались — мама терпеть не могла, когда он ходил с такой прической. Если я и злилась на отца, то вмиг об этом забыла.

— Выглядишь потрясающе, — заметил он. — Просто роскошно.

Поскольку я два часа ехала в автобусе, последнее казалось маловероятным.

— Папа!

Я обняла его, вдохнула его чудесный запах — «Олд спайс» и мыло «Айвори» с легким привкусом пептобисмола[34] и медицинского антисептика для рук, которым он пользовался в офисе. И тут я расплакалась.

— Тихо, тихо… — Отец, удивившись, похлопал меня по спине.

Мои родные вечно мне удивлялись, точно я была пришельцем с другой планеты. Если не наше с мамой внешнее сходство — такое сильное, что выглядело порой даже зловещим (например, однажды моя школьная подруга решила, что на фото восемнадцатилетней мамы изображена я), — я бы заподозрила, что меня удочерили.

— Ну хватит, — сказал отец, — а то я тоже заплачу. А тебе это точно не нужно. Взрослый мужик и плачет… Фу! — Он отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Точно, — сдавленным голосом согласилась я.

— Бабушка уже приехала. Ждет не дождется встречи. — Отец указал на парковку. — Пойдем. — И он взял мою сумку.

— Я сама понесу, — сказала я.

— Нет уж, — возразил папа.

Когда на подъезде к дому покрытые пышной листвой деревья клонились над дорожкой, усыпанной черным гравием, а папа подпевал Бенни Гудману, мне вдруг показалось, что мир перевернулся. С болезненным уколом в сердце я поняла, что, возможно, ошиблась. Возможно, роман Дона был гениальным, даже гениальнее «Бесконечной шутки», причем именно благодаря своей непостижимости. Возможно, проблема была во мне.

Вечером зазвонил телефон. Я взяла трубку на кухне — думала, звонит дядя Сол.

— Джо? — раздался низкий голос. Звонил мой бойфренд из колледжа.

— О бо… — начала было я, но осеклась. — Как ты узнал, что я здесь?

— Я позвонил тебе домой и говорил с твоим… ээ… парнем. Это же твой парень, верно? — Я вспыхнула и чуть не расплакалась, услышав это. — Джоэл про него рассказывал.

Джоэл был бывшим парнем Селесты; она бросила его примерно через год после переезда в город, хотя они по-прежнему общались, что приносило мучения им обоим.

— Я… я… — Я не могла говорить: в горле встал комок.

— Да все в порядке, — почти шепотом ответил мой бойфренд.

Он всегда говорил тихо, даже когда все было действительно в порядке. Это мне в нем и нравилось — когда он говорил тихим, бархатистым голосом, нанизывая слова друг на друга, он словно обращался только ко мне.

— Я все понимаю. Правда. Тебя тут ничего не держало. Ты всегда хотела быть самостоятельной. Не просто моей девушкой. — К своему изумлению, я поняла, что парень прав. — Ты получила мое письмо?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Получила, — наконец ответила я и оглянулась проверить, нет ли рядом родителей или бабушки.

Те, кажется, еще одевались в другой части дома. Дотянув шнур до гостиной, я села в старое мамино кресло-качалку.

— Я хотел извиниться за письмо. Я очень злился, когда писал его. И со зла наговорил лишнего. На самом деле я так не думаю.

— Не извиняйся, — сказала я. Быстрыми горячими ручьями покатились слезы. — Прошу. Не надо. Я заслужила. Ты вправе злиться.

— Письмо…

— Я его не читала, — призналась я, не дав парню договорить. — Оно уже месяц лежит у меня в сумке.

— Ты его не читала, — повторил он и рассмеялся. Я любила этот смех. — Но почему?

— Боялась, — ответила я и громко всхлипнула.

— И не зря! Я очень злился, когда его писал. — Бойфренд снова рассмеялся. — Я поэтому и звоню. Я больше не злюсь на тебя. Но то письмо… я должен был его написать. Ты очень меня обидела. Очень. Это было ужасно. — Мне было невыносимо это слышать. — Не хочу один жить в этой квартире. Это ужасная квартира. Депрессивная.

Я внезапно тоже рассмеялась, как мне показалось, впервые за долгие месяцы. За много-много месяцев.

— Ты прав, она ужасная! Почему ты ее выбрал? Знал же, что не сможешь там жить. Эти узкие коридоры! И она такая темная!

— Не знаю, Джо, не знаю. — Бойфренд так смеялся, что едва мог говорить. — Зато она в хорошем районе. Мне казалось, это практично.

— Знаю, — ответила я.

— Так послушай, я вот что хочу тебе сказать — я больше не злюсь. — Голос бойфренда дрогнул, и некоторое время мы сидели в тишине. — Я просто хочу, чтобы ты вернулась в мою жизнь. Не бойся звонить и писать мне. Прошу, звони. И пиши. Я по тебе скучаю. Ты была моим лучшим другом.

В этот момент отец меня окликнул:

— Джо? Мы готовы.

— Я тоже по тебе скучаю.

Мой голос охрип от слез. Я испытала огромное облегчение, произнеся эти слова, хотя боялась даже задумываться о последствиях этого признания. И все же, как ни парадоксально, я поняла, что злюсь на бойфренда. Почему он был так спокоен? Почему не кричал на меня? Не обзывал? Однако ярость принесла облегчение.

— Джо? — Бойфренд говорил почти шепотом.

— Я здесь, — сказала я, — думаю, как перестать бояться.

Но я боялась. Боялась, что не заслуживаю этого парня. Боялась того, что сделала. Боялась себя.

В понедельник я тихо постучалась в дверь Джеймсу. Он сосредоточенно печатал, хотя диктофонных наушников на нем не было, то есть он писал письмо сам, не под диктовку, или составлял меморандум. В последнее время на него свалилась большая нагрузка — Оливия наконец уволилась, и что удивительно, она теперь работала в ультра-консервативном литературном журнале и помогала редактору, который славился в литературном мире своей сварливостью, — и Джеймс взял на себя часть работы Макса, связанной с наследниками Фицджеральда, чтобы немного разгрузить его, пока тот не найдет подходящего нового ассистента. Одна девушка уже нашлась — и как пришла, так и ушла, оставив за собой несколько пролитых чашек кофе, пропущенных звонков и громких истерик.

— Привет, — проговорил Джеймс с улыбкой, не переставая печатать. — Ты что-то хотела?

— Не знаю, говорила ли я тебе, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу. На мне была голубая хлопковая двойка — джемпер и кардиган, их выбрала мама накануне — и широкие кремовые брюки, тоже выбранные мамой предыдущей осенью. В таком наряде мне впору было играть в гольф в эпоху джаза. — Ты знал, что Дон — писатель?

— Догадывался, — с улыбкой ответил Джеймс.

— Он уже несколько лет пишет роман. Литературный триллер.

— Ого! Круто. Интересно.

Джеймс и Дон несколько раз встречались, и выяснилось, что по странному совпадению Джеймс был литературным агентом одного из кузенов Дона, гарвардского профессора, написавшего мемуары о том, как в 1980-е он работал на Уолл-стрит. Вообще говоря, семья Дона состояла не сплошь из пролетариев, хотя ему нравилось так думать.

— А у него есть агент?

Я покачала головой:

— Он только что закончил свой роман. И только собирался подыскивать агента.

— Я бы посмотрел. — Джеймс положил на стол ноги в коричневых башмаках. — Можешь завтра принести рукопись?

— Конечно.

У меня словно груз с плеч свалился. Не верилось, что все получилось так легко. Пожалуй, в тот день я усвоила первую заповедь литературного агента: главное — правильно сформулировать предложение.

Воспитание чувств

Наутро я немного опоздала на работу — Дон меня задержал. Он все перепечатывал отдельные страницы романа, внося бесконечные изменения. Но когда я вошла, в офисе было непривычно тихо. Пэм многозначительно взглянула на меня из-за стойки в приемной. В кабинете Джеймса сидела Кэролин. Я тихо вошла и положила ему на стол рукопись романа Дона в коричневом конверте.

— Спасибо, — пробормотал Джеймс без всякого энтузиазма, отчего я занервничала.

У кофемашины Макс и Люси тихо переговаривались, но замолчали, когда я проходила мимо. Я с удивлением обнаружила, что моя начальница еще не пришла.

Я не успела сесть, как пришел курьер с толстым пухлым конвертом, в котором лежали договоры на новую книгу Другого Клиента. Мы их ждали. Я вскрыла конверт и поверхностно просмотрела договор, затем достала из ящика стопку писем Сэлинджеру. Я стала читать письмо от женщины со Шри-Ланки — она писала очень крупными наклонными буквами, — и раздумывала, не сходить ли за кофе, когда к моему столу подошла Люси с чашкой в руках:

— Можно тебя на минутку? — И она указала на свой кабинет.

— Конечно.

Я встала и пошла за ней.

— Садись, — сказала Люси.

Я села на маленький диванчик напротив ее стола. Люси любила красивую мебель, стильную, черного цвета.

— Ты знаешь Дэниела?

Я на миг задумалась — кого? А потом поняла, что Люси говорит о Дэниеле, приходившемся моей начальнице… кем-то. О Дэниеле, которого та часто упоминала в телефонных разговорах. Это точно был не муж и, похоже, не брат начальницы. Она никогда не называла его как-то иначе — только Дэниелом. И обычно говорила о нем тем же тоном, что о Хелен, чья роль в жизни моей начальницы тоже оставалась для меня загадкой.

— Да, — ответила я, — наверно.

— Что ж… — Люси вздохнула и закурила. А потом, к моему изумлению, ее глаза заблестели от слез, а лицо покраснело. Она всхлипнула и закрыла ладонями лицо: — Извини.

— О! — воскликнула я. — Люси!

Люси обычно была такая веселая, такая бодрая, деловая и никогда не унывала.

Она взяла платок и утерла глаза. Шмыгнула носом.

— Дэниел… — сипло произнесла она. — Дэниел вчера умер.

— О боже! — воскликнула я. — О нет! Моя начальница… с ней все в порядке?

Люси покачала головой. Нет, с ней не все в порядке.

— Я знала, что он болел, — сказала я. Внезапно все встало на свои места. Все эти звонки. Рассеянность начальницы. — То есть не знала, конечно. Она что-то говорила о лечении. И уходила…

Что-то в выражении лица Люси заставило меня замолчать.

— Мы не знаем, долго ли ее не будет. — Дрожащими пальцами Люси затушила сигарету, сразу достала другую из пачки на столе и вставила ее в мундштук, как персонаж из нуарного детектива. — Не могла бы ты ненадолго взять ситуацию в свои руки? Есть ли что-то срочное? Что-то, что нужно сделать сегодня и с чем ты не справишься одна?

Я покачала головой. Новые договоры могли подождать.

— А что там с «Шестнадцатым днем»? — Люси рассмеялась, несмотря на грусть. Весь офис посмеивался над этой сделкой.

— Все хорошо.

Я вспомнила, каким странным голосом Роджер завершил наш предыдущий разговор. Было ли все хорошо? Я не знала.

— Тогда просто отложи эту сделку на некоторое время, ладно? Если кто-то позвонит, скажи, что начальница на совещании или вышла.

Я кивнула. Я была ее ассистенткой. Прикрывать ее — моя работа.

Позже позвонил Джерри. В офисе стояла напряженная тишина. Кэролин ушла пораньше — побыть с моей начальницей.

— ДЖОАН! — прокричал Джерри. Он все-таки запомнил мое имя, хоть и не совсем правильно. Может, Роджер его поправил, а может, Пэм. — Как твои стихи?

Я покраснела.

— Хорошо, — ответила я. — Очень хорошо.

— Пишешь каждый день? — спросил Сэлинджер, понизив голос.

Я покраснела еще гуще. Я вдруг поняла, почему Роджер нервничал. Ощущение было действительно странное — находиться в центре внимания столь известного человека.

— По утрам, как проснешься, первым делом?

— Так точно. — Я почти не соврала.

— Продолжай в том же духе, — посоветовал Сэлинджер. — Слушай, хочу спросить… — «О нет, — подумала я, — только не это». — Ты же видела этого Роджера Лэтбери?

— Нет, — призналась я, — но мы с ним разговаривали по телефону. Много раз.

— Ага, так вот, значит, на прошлой неделе мы с ним встречались. Может быть, ты в курсе. И знаешь, он вроде славный. Показал мне макеты книг. Среди них были совсем негодные, но один мне понравился. Даже очень.

— Угу, — пробормотала я; точно так я угукала, когда говорила с Роджером.

— Я намерен все-таки заключить эту сделку, пусть публикует книгу. «Шестнадцатый день»… Ты-то, наверно, все об этом знаешь.

— Да.

— И как тебе этот Роджер?

Так вот зачем Сэлинджер спрашивал. Но что ответить?

— Вроде он хороший человек. И ему можно доверять. — Я говорила искренне.

— Мне тоже так кажется. — Сэлинджер говорил чуть медленнее и невнятнее обычного, и я не сразу расшифровала подоплеку его слов. — Не знаю, согласится ли со мной твоя начальница.

— Что ж, — осторожно заметила я, — удовлетворять ваши требования — ее работа.

— Точно.

Сэлинджер довольно сильно чихнул, шмыгнул носом, а когда снова заговорил, голос его звучал гораздо громче. Может, его слух ухудшался лишь временами? — Она у себя? Твоя начальница? Я хотел бы с ней поговорить.

— Ее сейчас нет, к сожалению. Попросить ее вам перезвонить? — Я произнесла это автоматически, хотя не знала, когда начальница сможет позвонить Сэлинджеру.

— Да-да, но это не срочно.

Почему Сэлинджера считали тираном? По телефону он казался добрым и терпеливым. И вел себя гораздо скромнее большинства людей, звонивших в агентство. Даже скромнее большинства своих поклонников, раз уж на то пошло.

Только я повесила трубку, как из своего кабинета выскочил Хью:

— Джерри?

Я кивнула.

— Сказала, что ее нет на месте?

Я снова кивнула.

Губы Хью сложились в тонкую напряженную линию.

— Хочешь, пойдем съедим по сэндвичу?

Мы вышли на улицу. Стояла ужасная погода, в Нью-Йорке такое часто бывает летом — солнце пряталось за завесой серого смога, влажность была почти сто процентов. Мы сразу вспотели.

На углу Сорок девятой и Парк-авеню Хью остановился и повернулся ко мне; в его светлых глазах читалась осторожность.

— Дэниел покончил с собой, — проговорил он.

— О! — ахнула я. — О!

— У него были… — Хью вздохнул, — психологические проблемы. Биполярное расстройство. Твоя начальница о нем заботилась. И любила его. Ей было очень тяжело…

Мы остановились на светофоре на углу Парк-авеню. Клумба на разделительной полосе по-прежнему была в цвету, впереди высилась «Уолдорф-Астория».

— Думаю, она очень сильно переживала, хотя никогда бы в этом не призналась. Она же вдобавок ухаживает за Дороти. Хотя это, конечно, совсем другое. — Хью тяжко вздохнул, как было ему свойственно. — У Дороти есть сиделки на полный день. Но твоя начальница следит, чтобы за ней хорошо ухаживали.

— Дэниел был ее… — Я не знала, как сформулировать вопрос, но Хью меня опередил.

— Любовником, — натянуто ответил он. Ему явно было неловко произносить это слово. — Они встречались. Кажется… дай подумать… около двадцати лет.

Ее любовник? Мысли лихорадочно забегали. Двадцать лет. И моя начальница заботилась о нем все это время? Или сначала влюбилась, а потом узнала о болезни Дэниела, выяснила это позже? А может, он заболел уже после того, как их жизни неразрывно переплелись? Или она знала о болезни с самого начала и приняла Дэниела таким, каким он есть… то есть был? Любовник. А почему они не поженились? Из-за болезни Дэниела?

Мы зашагали через Парк-авеню; у Хью был широкий шаг, мне было нелегко за ним угнаться. Вне офиса я чувствовала себя странно рядом с этим человеком. Я не воспринимала Хью отдельно от агентства. Как волшебник Страны Оз, он жил в своем странном замке, отгородившись от всего мира. В реальной жизни он был женат, воспитывал двух падчериц, и я даже встречалась с его женой — красивой, приятной женщиной с седеющими волосами. Но мне было по-прежнему сложно представить Хью, скажем, за ужином с женой в их квартире в Бруклин-Хайтс или в кинотеатре… да где угодно, кроме агентства.

— Как она? — спросила я наконец, хотя понимала банальность этого вопроса.

— Я с ней не говорил. Кэролин сказала, что вроде в порядке. Держится. — Хью коснулся вспотевшего лба и скорчил гримасу. — Но я не знаю, долго ли она продержится. Это просто ужасно.

На Третьей авеню мы свернули на юг, и Хью завел меня в маленькую старую кулинарию, такую крошечную, что я никогда бы не нашла ее в одиночку.

— Как поживаете? — спросил он продавца. В окне дребезжал гигантский кондиционер, поток холодного воздуха дул прямо на меня, и я поежилась; пот мгновенно высох. — Мне, пожалуйста, сэндвич с салатом на пшеничном хлебе, а девушке… — Он повернулся ко мне: — Что ты хочешь?

Обратно мы пошли тем же путем. Хью нес маленький коричневый сверток с нашими сэндвичами. Я спросила, почему начальница и Дэниел не поженились.

Хью стиснул челюсти; на щеке задергался мускул.

— Они не могли пожениться, — тихо вздохнув, промолвил он, — из-за Хелен.

— А кто такая Хелен? — спросила я.

— Хелен? — Хью, кажется, удивился, что я не располагала такой информацией. — Жена Дэниела. Точнее, теперь уже вдова.

Я остановилась как вкопанная:

— Жена? Но я слышала… Ведь начальница часто ей звонила… и так о ней говорила… я думала, это ее подруга.

К моему удивлению, Хью повернулся ко мне и улыбнулся:

— Они и были подругами. И остаются ими. Ситуация необычная, согласен…

Я взглянула на Хью.

— Половину недели Дэниел жил с Хелен. Другую половину — с твоей начальницей. Они заботились о нем по очереди. Делили его, можно сказать.

— О! — я была поражена.

Моя начальница с ее чопорностью, брючными костюмами и балахонами, преданностью агентству, с ее «возьми себя в руки» делила любовника с его женой! Неудивительно, что ей сил не хватало выискивать новых клиентов.

— Но сделал он это в квартире твоей начальницы. В ее присутствии. — Хью раскраснелся: ему было трудно обсуждать эту тему.

— Что? — спросила я. — Что сделал?

Мы зашагали дальше и почти дошли до Парк-авеню. «Как было бы здорово, — думала я, — хоть раз пойти пообедать в настоящее кафе, сесть за столик… и чтобы официант принес еду. И заказать выпить».

— Застрелился. Выстрелил себе в голову. — Хью кивал, как ребенок, перенесший сильное потрясение, и я поняла, что он еле сдерживает слезы. Он работал на нее двадцать лет. — Твоя начальница находилась в соседней комнате. Кажется, Дэниел сделал это в спальне, а она была в гостиной. Но, возможно, я ошибаюсь. Может, она была в спальне, а он…

— О господи!

Мы подошли к нашему зданию, но я с трудом представляла, как вернусь на работу. Я представить не могла, как моя начальница сейчас сидит в своей квартире в двадцати кварталах к северу отсюда, в квартире, где накануне ее возлюбленный, с которым они были вместе двадцать лет, взял пистолет, направил себе в голову и нажал на курок. Как пережить такое? Как жить дальше?

— Да, — сказал Хью. — Так что сама понимаешь. Она может вернуться нескоро.

Она и впрямь вернулась нескоро. Шли дни, и мне раз за разом приходилось объяснять, что моя начальница вышла, не уточняя, надолго ли — на час или день. Звонили ей нечасто, но было несколько человек, что перезванивали несколько раз: Сэлинджер, неизменно дружелюбный и всегда готовый поболтать; Роджер, встревоженный, но тоже всегда готовый поболтать, причем его разговорчивость усиливалась с каждым днем; Другой Клиент, бывавший иногда обаятельным и вкрадчивым, а иногда — нетерпеливым и раздражительным, его голос в трубке потрескивал и странно звучал из-за плохого соединения. «Пришлите договоры сюда, когда они будут готовы, — попросил он. — А аванс переведите на мой счет. У вас есть все мои реквизиты».

Дни превратились в неделю, неделя — в две. Как-то утром на первой неделе начальница пришла в широком дождевике и темных очках; на ногах у нее были узкие белые полотняные тапочки, такие носят дети на физкультуру, и выглядело это очень трогательно. Она молча переступила порог нашего крыла, юркнула в свой кабинет и что-то взяла, потом так же быстро и незаметно ушла, не сказав никому ни слова. Она решила продать квартиру; это ни для кого не стало неожиданностью.

В середине второй недели позвонила редактор новой книги Другого Клиента. Мы так и не отправили ей подписанные договоры.

— Что мне делать? — спросила я Хью. — Позвонить ей?

Хью покачал головой:

— Ты уже давно занимаешься договорами. Она тебе доверяет. Проверь контракт. Если надо, обговори условия. У тебя все получится.

Я сделала, как велел Хью, тщательно проверила каждый пункт. В агентстве редко заключали сделки с этим издательством, и под рукой не оказалось недавних договоров, которые можно было бы использовать как образец. Я достала старые контракты — все, которые нашла, — и сравнила пункты касательно роялти, прав на первую и последующие публикации в журналах, на переиздания и публикацию в электронных источниках — другими словами, проверила все и, разумеется, сверилась с меморандумом, где было указано, какие права мы согласились продать, а какие решили оставить себе, чтобы потом продать их при случае. Два дня я проверяла и перепроверяла каждую мелочь и наконец составила длинное дотошное письмо наподобие тех, что надиктовывала мне начальница. В последнее время эти письма все равно основывались на моих предварительных замечаниях. Итак, я написала, что в договор необходимо внести многочисленные изменения, прежде чем автор сможет его подписать. Издательству были незнакомы стандарты агентства — стандарты другой эпохи.

Без начальницы в офисе было непривычно тихо. Раньше я не замечала, что именно с ее приходом жизнь здесь начинала бурлить, и у всех срочно появлялось дело. В ее отсутствие все приходили чуть позже, обеды затягивались, а по пятницам сотрудники повадились брать работу на дом — мол, все равно короткий день. Короткий день летом в пятницу был джентльменской традицией издательского бизнеса — по крайней мере, так было в эпоху его зарождения.

Без диктовки у меня освободилось много свободного времени, и дни проходили на удивление приятно. Разобравшись с правами и подшив в картотеку нужные документы, я снова занялась письмами читателей. Письмо от парнишки из Уинстона-Салема так и лежало наверху стопки; оно лежало там уже несколько месяцев. «Надо отправить ему хотя бы стандартный ответ», — подумала я, разворачивая письмо.

Я часто думаю о Холдене. Он просто встает у меня перед глазами, и я вижу, как он танцует с Фиби или кривляется перед зеркалом в школьном туалете. Стоит подумать о нем, и поначалу мне хочется улыбаться, глупо и во весь рот; я вспоминаю, каким он был забавным парнем. Но потом мне становится грустно. Наверно, потому, что я думаю о Холдене, когда в сердце шумит. Со мной часто такое бывает…

Он написал «в сердце шумит», а не «щемит». Скорее всего, просто оговорка, но какая красивая и уместная; Сэлинджеру бы наверняка понравилось. Он и сам допускал такие ошибки. И даже редакторы «Нью-Йоркера» их не исправляли.

Но не волнуйтесь. Я понял, как бы банально это ни звучало, что нельзя показывать свои чувства всему миру. Большинству людей плевать на чужие мысли и чувства. Стоит им разглядеть слабость — вот правда, ума не приложу, почему они принимают проявления эмоций за слабость, — и они готовы тебя растерзать. Они буквально бросаются на тебя и злорадствуют, что ты умеешь чувствовать.

О боже! Я вздохнула так тяжко, что сам Хью бы мной загордился. Что же мне ему ответить?

Дорогой мальчик из Уинстона-Салема. Я тоже, бывает, могу расчувствоваться. Ты прав, нельзя показывать свои чувства всему миру. Я взяла на вооружение твой совет и, кажется, у меня получается. Любовник моей начальницы покончил с собой, и мы все притворяемся, что ничего не произошло. Я бросила парня, которого люблю, в далекой Калифорнии, и он притворяется, что не злится на меня, а я притворяюсь, что без него не чувствую себя потерянной. Мне не хватает денег на оплату счетов, но я делаю вид, что могу ходить в кафе и делать все то, что обычно делают нью-йоркцы. У нас так хорошо получается не выдавать наши истинные чувства. Но если этого не делать, как жить? И эти эмоции… надо же давать им выход? Я вот, например, могу расплакаться в самый неподходящий момент. Пожалуйста, посоветуй мне, как быть.

С уважением, Джоанна Рэйкофф.

Нет, подумала я, не стану я посылать стандартный ответ мальчику из Уинстона-Салема. Я сложила его письмо пополам и снова убрала в ящик.

Собравшись с духом, я выбрала другое письмо из стопки. Почерк — дрожащая паутинка: писал пожилой человек. Автором оказался мужчина из Небраски. Это было одно из «военных» писем к Сэлинджеру.

Во Вторую мировую я тоже служил в вооруженных силах, — писал мужчина. — Я потерял друзей. Некоторые умирали у меня на руках. К счастью, дома меня ждала моя чудесная жена. Если бы не она, не знаю, что стало бы со мной после возвращения с войны. Я нашел в себе силы жить дальше, вести бизнес, растить детей. Сейчас я на пенсии и поймал себя на мысли, что все чаще вспоминаю о войне. Я читал «Над пропастью во ржи» еще давно, сразу после возвращения, и тогда книга мне очень понравилась. Холден Колфилд воплощал весь мой гнев, все мое одиночество. Возможно, он меня и спас. На прошлой неделе я еще раз перечитал роман, и он тронул меня до слез.

Как всегда, я долго сидела над одним письмом, несколько раз его перечитывала, пытаясь сформулировать подходящий ответ. Мы получали много писем от бывших военных. Но некоторые — это, например, — были такими пронзительными, такими искренними, что я не находила в себе сил отправить стандартный ответ. С этим письмом я решила пойти на компромисс: как можно деликатнее объяснила, что Сэлинджер просил не пересылать ему письма читателей, и поэтому я не могу отправить ему это письмо. Однако, добавила я, в иных обстоятельствах Сэлинджер наверняка был бы рад прочесть его и особенно обрадовался, узнав, что его роман сыграл хоть небольшую, но важную роль в психологическом восстановлении его читателя после войны.

Как вам наверняка известно, Сэлинджер и сам пострадал во время войны. Он тоже держал на руках умирающих друзей, когда те испускали последний вздох.

С самыми теплыми пожеланиями, Джоанна Рэйкофф.

Быстро, словно срывая пластырь, я написала адрес на конверте, сложила письмо пополам и вложила в конверт; затем взяла следующее. «Нет, — подумала я, — нельзя показывать свои чувства всему миру».

Дон храбрился, мол, он ни капли не нервничает по поводу того, понравится ли Джеймсу его роман. Утверждал, что не считает часы и дни в ожидании ответа.

— Джеймс — не единственный в мире агент, — смеясь, заявил Дон; он вообще часто смеялся, когда мы обсуждали серьезные вопросы. — Откажется взять книгу — значит, она не для него. Найду кого-нибудь еще.

Но по вечерам Дон по-прежнему сидел и перечитывал роман раз за разом, морщась на том или ином слове, будто один неточный эпитет способен испортить всю книгу. Он тренировался в зале пару раз в неделю и приходил домой совершенно вымотанный, волоча за собой сумку с боксерскими принадлежностями. Его не успокаивал даже поединок с боксерской грушей или тощим напарником-пуэрториканцем. Грядущая свадьба Марка тоже не давала ему покоя. До недавних пор она оставалась абстрактной идеей, а не конкретным событием, занимающим определенное место в пространственно-временном континууме, хотя мы пока еще не знали точную дату. Дона не выбрали шафером — им стал брат Марка, — но Марк попросил его прочесть стихотворение. Теперь Дон целыми днями листал антологии в поисках подходящих строк.

— Какое стихотворение ты бы выбрала, если твой друг женился на зануде, которая совсем ему не подходит? — спросил однажды Дон, смеясь.

— Не знаю, — ответила я, — но если найдешь такое, я прочту его на свадьбе Дженни.

Мне предстояло стать подружкой невесты на свадьбе Дженни — мне и двум ее лучшим подругам по колледжу.

Однажды в субботу вечером, когда небо зловеще нахмурилось, мы с Доном нарядились — Дон молча одевался с мрачным видом — и проехали пару остановок на метро до квартиры Марка на Четырнадцатой улице. Марк устраивал предсвадебную вечеринку, но поскольку дело было в августе и в Нью-Йорке, все его друзья разъехались. В квартире мы обнаружили лишь нескольких ребят, до невозможности похожих на Марка: такие же мускулистые, в спортивных куртках без воротников и коричневых походных ботинках — одежда пролетариев, совершенно не по погоде. Они пили пиво из бутылок и скованно разговаривали.

Марк стоял на кухне, прислонившись к столешнице, и беседовал с Эллисон. Я не ожидала ее увидеть. У ее родителей был летний домик в Мартас-Виньярд, и по выходным она ездила туда, хотя приглашали ее и в Сэг-Харбор, и в Вудсток, и в различные места в Коннектикуте, где жили ее школьные друзья — выпускники престижных частных школ, существовавшие на средства трастовых фондов, о которых они, естественно, никогда не упоминали. В последнее время мы с Эллисон подружились гораздо теснее, чем с Доном. Мы иногда ужинали и вместе пили кофе, бездельничали на диване в ее маленькой квартире-студии, ходили в дешевый русский маникюрный салон на нашей улице, где нам красили ногти в темно-вишневый, почти черный цвет, а потом разглядывали свои преобразившиеся руки, выглядевшие слишком роскошно на фоне наших потертых джинсов, футболок и старой обуви.

— Как хорошо, что ты здесь, — воскликнула я и обняла Эллисон.

Я обрадовалась, увидев ее. Моя жизнь в последнее время стала довольно однообразной, в ней не было ничего, кроме Дона и работы. Куда делись все мои друзья? Они постепенно исчезли, отошли на второй план, а Дон выдвинулся на первый. Накануне моего переезда в Нью-Йорк мне казалось, что все мои друзья здесь; они играли в экспериментальных театрах, снимали мрачное кино в Колумбийском университете, работали в галереях, давали уроки танцев детям из малоимущих семей в Браунсвилле или наследникам обеспеченных семейств в Сент-Эннз[35]. Когда я переехала, вся моя жизнь состояла из вечеринок, ужинов, кофеен, походов по магазинам и радостных возгласов: «Ты приехала!». Но сейчас все были поглощены событиями собственной жизни. А я позволила Дону поглотить меня.

— Не могла же я пропустить предсвадебную вечеринку. — Эллисон закатила свои темные глаза.

Если верить Дону, Эллисон давно сохла по Марку, еще с колледжа, но я не знала, правда это или нет. Мне она ничего не говорила. Да, она избегала разговоров о свадьбе и о Лизе, которую, как и Дон, считала совершенно непривлекательной или, как минимум, недостойной Марка. Хотя, в отличие от Дона, этот мезальянс вызывал у нее не злобу, а спокойное безразличие. Но сегодня Эллисон нервничала, казалась напряженной и раздражительной. Как Дон. Я внезапно пожалела, что не осталась дома.

— Готов к великому дню? — спросил Дон Марка и похлопал его по спине.

Он пытался приободрить его по-дружески, и это выглядело настолько неискренне, что Дон напомнил мне актера из любительской постановки «Нашего городка»[36].

— Не знаю, — с широкой улыбкой ответил Марк.

Улыбаясь, он распространял вокруг себя волны благодушия и светлой радости. В этом, пожалуй, и заключалась разница между Доном и Марком: Марк ощущал себя желанным гостем в этом мире, он был доволен жизнью. Его все устраивало; ни в чем он больше не нуждался. А вот Дон… Дон жаждал всего, чего у него не было, и его ненасытность изумляла.

— А надо быть готовым, да?

— Когда свадьба? — спросила я.

Эллисон вскинула бровь. Улыбка Марка чуть померкла, он странно на меня посмотрел. Потом взглянул на Дона — тот притворился, что ничего не понимает.

— В выходные на Колумбов день? Или я что-то перепутала?

Марк перестал улыбаться и уставился на Дона очень сердито:

— Свадьба в следующие выходные. Через неделю. На Фишер-Айленде. Нужно взять билеты на паром. Вы… — Он развел руками, расплескав пиво, и снова улыбнулся, на этот раз совсем не дружелюбно. — Дон, ты забронировал билеты на паром? Я жду тебя в пятницу на репетицию.

В следующие выходные? Почему я не знала? Почему Дон ничего мне не сказал? Речь шла о свадьбе лучшего друга моего парня. Фишер-Айленд… Я даже не знала, где это. Я думала, свадьба будет в Хартфорде, в доме родителей Марка, что мы поедем на поезде и остановимся у родителей Дона. Почему я так решила? В следующие выходные, господи!

Я сразу стала думать, что надеть, и мысленно провела ревизию шкафа — привычка, унаследованная от мамы, — ведь придется идти не только на свадьбу, но и на репетицию.

— Да, да, конечно, — кивнул Дон, повернувшись к Марку. — Давай потом поговорим.

Где же мы остановимся? В отеле? А Дон уже забронировал номер? Или нас кто-то приютит? Может быть, родители Марка?

В этот момент зашла Оливия — я пригласила ее, чтобы было с кем поговорить. С ней был стройный мужчина в очках, брюках с карманами и рубашке поло. Кажется, он очень нервничал.

— Это Крис, — представила своего спутника Оливия.

По телефону она говорила, что у нее новый парень, который работает в банке; кажется, его специальность была связана с компьютерами. Ее бывший бойфренд был художником, как и она сама, и выглядел полной противоположностью этого парня — высокий, мускулистый, необыкновенно красивый, — настолько красивый, что это казалось нереальным.

— Рада знакомству, — сказала я и протянула руку для рукопожатия.

Оказалось, они познакомились на свидании вслепую.

Открылась дверь в спальню Марка, и вышла Лиза, его невеста. На ней были просторные джинсы и серая футболка, волосы стянуты в хвост. До меня вдруг дошло, что она тоже здесь живет. Что она жила здесь все это время, все время нашего с Доном знакомства, просто Дон никогда не говорил об этом, сколько бы мы ни приходили к Марку на вечеринки или не заходили в гости выпить накоротке. Он всегда называл эту квартиру лофтом Марка. Я тоже. Всегда. Лофт Марка. Долго ли Марк с Лизой встречались? Кажется, много лет. Лофт Марка. Дон натянуто улыбнулся Лизе.

— Как новая работа? — спросила я Оливию.

— Я уволилась. — Она пожала плечами. — Там было ужасно. Я слишком взрослая, чтобы на меня орали.

— Она планирует полностью посвятить себя живописи, — сказал Крис и улыбнулся со сжатыми губами. — Мы сделаем студию в комнате для гостей. Правда, там плохое освещение. — Оливия пожала плечами. — Зато комната большая.

— Вообще-то, у нас новости, — сказала Оливия. На ней были светлые джинсы — я еще никогда не видела ее одетой так просто, — и сандалии на высокой платформе. Крис смотрел на нее и моргал за стеклами очков, словно не понимая, что она имела в виду. — Мы решили пожениться.

— Ого! — воскликнула я. — Здорово!

А Оливия, словно решив разбавить серьезность происходящего, скорчила гримаску, пожала плечами, поднесла бутылку ко рту и сделала глоток. На левой руке поблескивало тонкое золотое обручальное колечко. Не думала, что Оливия хочет замуж. Впрочем, я и про Дженни так не думала. Может, на самом деле все хотят замуж?

— Красивое, — сказала незаметно подкравшаяся Эллисон. — Такое впечатление, что все вокруг женятся.

— Точно, — подтвердила я. И правда же.

— Точно, — согласилась Оливия. — Моя сестра тоже выходит замуж.

— Ого! — Темные глаза Эллисон как-то странно блеснули. — Может, вам устроить двойную свадьбу? Как в «Семейке Брэйди».

— А давайте выпьем, — предложила я. — У Марка должно быть вино в холодильнике.

Эллисон покачала головой:

— У него только пиво. Лиза не пьет, поэтому Марк купил только пиво. Он же парень.

Я вдруг поняла, что Эллисон с Доном примерно одного возраста, хотя раньше никогда об этом не задумывалась и считала, что мы с ней ровесницы. Пожалуй, она была даже одного возраста с Марком, на два года старше Дона. Тридцать три. Как я могла быть такой дурой? Не замечать очевидного? Ну конечно! Все ее знакомые женились или выходили замуж. А она казалась такой счастливой, ее жизнь — такой налаженной: маленькая квартирка, маленькая студия, хорошая работа.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она.

— Мы с тобой, — выпалила я. — Можем зайти куда-нибудь выпить. Не пива.

Эллисон слабо улыбнулась:

— Дорогая, с тобой я бы рада пообщаться, но вот выслушивать бредни Дона я сегодня не в настроении. С меня хватит…

Я разинула рот. Мне словно влепили пощечину.

— И у тебя тут друзья… — Эллисон махнула на Оливию и Криса, с которыми у меня отпало всякое желание общаться. — Мы с тобой как-нибудь встретимся, ладно? Можем завтра позавтракать.

Я молча кивнула.

Вечеринка выдалась тухлая. В одиннадцать мы с Доном вышли под дождь и отправились ужинать острой лапшой и паровыми булочками в китайскую лапшичную. Я крепилась и молчала про свадьбу. Ждала, пока Дон заговорит. Но вот мы перешли улицу и направились к станции поезда, ехавшего в сторону Бруклина; тогда я не выдержала.

— Может, одолжить у родителей машину на выходные? — спросила я.

— Не знаю. — Дон покачал головой. — Для машины нужно бронировать место на пароме. Мест может уже не быть.

— Давай проверим, — предложила я.

Мы спускались в метро в потоке людей, очень похожих на нас: девушки в платьях 1950-х годов, парни в джинсах и тяжелых ботинках не по погоде.

— Не могу сейчас об этом думать, — резко, почти крича, ответил Дон. Девушка с ярко-рыжими крашеными волосами обернулась и взглянула на него; он злобно зыркнул на нее в ответ. — Давай потом об этом поговорим.

Я молча кивнула. На платформе села на скамейку и достала книгу — роман клиента Макса об одержимой безответной любви юноши к женщине намного его старше. Я почти дочитала книгу и испытывала чувство утраты, которое приходит, когда дочитываешь поистине прекрасный роман. Вскоре мне придется распрощаться с полюбившимися персонажами. Но пока я читала, стараясь игнорировать мрачную мину Дона, его гнетущее присутствие и ногу, которой он нервно дергал, сидя рядом.

Дома я молча сняла платье, надела ночнушку, молча почистила зубы и легла в кровать с книгой.

— Слушай, — окликнул меня Дон из другой комнаты, — я хочу пойти на свадьбу Марка один.

Я отложила книгу.

— Один? — спросила я, словно слышала это слово впервые. — Ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой? — Я вспомнила письмо, смуглые плечи, Марию. — Но почему?

— Причин несколько, — неопределенно ответил Дон, словно я задала ему странный и нелогичный вопрос. — Слишком долго объяснять. Да и не хочется.

— Не хочется объяснять? — Я вытаращилась на парня, не веря своим ушам.

— Уже поздно, — бросил Дон. — Я устал. Не хочу об этом сейчас говорить. — Он вытянул руки над головой, потянулся сначала одной, потом другой. — А потом, я не обязан тебе ничего объяснять. — И рассмеялся своим злобным каркающим смехом. — Марк — мой друг, не твой. Если я хочу пойти на его свадьбу один, это касается только меня. Ясно?

Слезы ярости брызнули из моих глаз. Мне было плевать на эту свадьбу. Я не так уж хорошо знала Марка, а Лизу не знала вовсе. Но Дон был мне действительно небезразличен… или так мне казалось. А он мало того что не захотел брать меня на свадьбу лучшего друга, мало того что не желал делиться радостью и любыми другими чувствами, которые могли возникнуть на этом мероприятии, а даже не считал нужным объяснить мне свое нежелание!

— Нет, — решительно ответила я, — нет. Это касается не только тебя. Ты выставил меня сегодня дурой. Поэтому это касается и меня. Все на свадьбе будут спрашивать, где я. Поэтому это меня касается. Мы живем вместе, поэтому это меня касается.

Дон сбросил безразличную мину и теперь улыбался, глядя на меня, улыбался терпеливо и снисходительно, словно я была ребенком, закатившим истерику.

— Буба, — сказал он, — не горячись. Не злись на меня. Подумаешь, свадьба. Тоже мне важность. Я просто не хотел говорить об этом, потому что знал, что так будет. Понимаешь… там будут все наши ребята. Тофер, Уилл — все наши друзья. Мои ребята из Хартфорда. И Марк… Марк женится, понимаешь? Для меня это как конец эпохи. Я просто хочу побыть с ними наедине. С моими ребятами.

— Да что ты говоришь! — Это объяснение показалось мне слишком простым, чтобы откладывать его на потом. Я не знала, верить Дону или нет, но слишком злилась на наш предыдущий разговор и не могла успокоиться. — Серьезно? Ты просто хочешь побыть с ребятами? То есть на свадьбе не будет девушки, о которой мне знать не положено? Посмотрим, — я пустилась во все тяжкие, — это может быть кто угодно. Возможно, это одна из миллиона твоих бывших, чьи фотографии, подвязки и Бог знает что еще ты хранишь в коробке под книжным шкафом. Или женщина, в которую ты был влюблен в старших классах. А может, ты просто надеешься встретить там ту, которая мечтает, чтобы с нее сорвали трусики? Чтобы на следующей неделе написать ей письмо и сообщить, как ты мечтаешь снова увидеть ее смуглые плечи?

Настала очередь Дона недоуменно таращиться. Потом, буквально на моих глазах, обида сменилась безразличной маской и холодной усмешкой.

— Ого, Буба. Не знаю, что и сказать.

— Не зови меня Бубой, — прошипела я, — я не ребенок.

— Я зову тебя Бубой, потому что люблю тебя.

— Ты меня любишь, — медленно повторила я. Моя речь замедлилась, язык ворочался, как сквозь патоку. За все это время Дон ни разу не говорил, что любит меня. Я-то думала, что любовь для него — очередной буржуазный конструкт. Хотела ли я, чтобы он меня любил? — Ты любишь меня, но не хочешь, чтобы мы вместе пошли на свадьбу Марка?

— Именно так, — ответил он. — Именно так.

В понедельник пришла начальница и пробыла в офисе примерно час. Она казалась неестественно спокойной, хоть и выглядела бледнее обычного. Как всегда, она прошла мимо, не говоря ни слова, бесшумно расположилась в кабинете и начала бормотать в диктофон. Все это было так привычно, что мне бы успокоиться, но вместо этого я расплакалась. И побежала в другое крыло.

— Эй! — окликнул меня Джеймс, когда я пробегала мимо кофемашины. — Я читаю роман Дона, и мне нравится.

Я остановилась.

— Серьезно? — Я испытала смесь удивления и облегчения, к которым примешивалось какое-то странное чувство, которое возникает, когда получаешь пятерку за работу, почти не потребовавшую у тебя усилий.

— Да, — ответил Джеймс и плеснул сливки в кофе. — Читать его, прямо скажем, непросто. — Я кивнула. — Но мне нравится. — Он поднес чашку к губам и осторожно глотнул. — Пока. Я прочел примерно треть. До того места, где герой видит свою девушку в фильме, — Джеймс покраснел, — и вспоминает, как встретил ее. Вспоминает свитеры, которые она носила в школе. Тысячу самых разных свитеров. — Он рассмеялся. — Помню, в колледже я заходил к девчонкам в общежитие и думал: зачем им столько свитеров?

Он взял кружку и налил мне кофе; я не успела возразить.

— Девушкам нравятся свитеры, — согласилась я.

— В общем, я дочитаю роман, и посмотрим. — Джеймс пожал плечами и протянул мне сливки.

Вернувшись на рабочее место, я услышала знакомый скрип стула начальницы. Она медленно подошла ко мне; ее лицо ничего не выражало.

— Вот, я надиктовала, — произнесла она как-то сонно, хотя старалась говорить бодро.

Я встала и взяла кассету:

— Отлично, я сейчас же возьмусь за дело.

— Можно завтра. — Начальница слегка облокотилась о мой стол рукой с длинными тонкими пальцами, но смотрела на стену напротив, там стоял стеллаж с книгами Сэлинджера. — Ты отлично поработала над договорами. — Она имела в виду Другого Клиента. — Это нелегкая работа.

В тот же день, когда начальница ушла, изможденная короткой вылазкой в реальный мир, с затуманившимися от усталости глазами и испариной на лбу, принесли доработанные контракты, и я их просмотрела. В издательстве внесли некоторые изменения, как я просила, но пункт с электронными правами не убрали, а согласно политике агентства мы не предоставляли права на электронные книги. Пункт с электронными правами стал появляться во всех договорах примерно в то же время, что я начала работать в агентстве, и чрезвычайно тревожил мою начальницу и других литературных агентов, так как предоставлял издательствам права на все цифровые издания книги, включая издания на CD-дисках и «других возможных носителях, не упомянутых в данном договоре». В том году мы не раз откладывали подписание контрактов, споря с издательствами по этому пункту; больше всех из-за этого страдал Макс, ведь именно он представлял живых писателей, отчаянно нуждавшихся в деньгах, которые можно было получить лишь после подписания договора. Но моя начальница — а именно она устанавливала стандарты агентства, — не разрешала заключать договоры, в которых присутствовал этот туманный пункт, грозивший автору возможным разорением. В некоторых контрактах говорилось о некой «электронной книге». Когда моя начальница впервые столкнулась с этим термином, она прокричала:

— Не знаю, что такое эта ваша электронная книга, но права на нее не дам.

Надеясь решить эту проблему без участия начальницы, я написала короткую записку и прикрепила ее к договорам. «Пункт 83.1.а убрать», — говорилось в ней. Я печатала адрес на конверте, когда зашел Хью, взял договоры и прочитал мою записку.

— Много ли времени это займет? — Он то ли спрашивал, то ли утверждал. Я пожала плечами. — Ему очень нужны деньги.

— Серьезно?

Я расстроилась, узнав об этом. Другой Клиент казался таким состоявшимся. Он не был знаменит, но его уважали в литературных кругах. Я думала, что у него нет проблем с деньгами. Неужели и Дон будет по-прежнему беден, даже когда ему стукнет шестьдесят? — Но он же преподает в университете в… — И я назвала престижный университет.

Хью покачал головой:

— Ты разве не слышала, что случилось весной прошлого года? Все газеты об этом трубили.

— Я была в Лондоне.

— Ах, точно. — Хью тяжело вздохнул. — Он оказался замешанным в каком-то… — Хью помахал руками, подбирая нужное слово, — скандале. Непонятно, что там на самом деле произошло. — Я с любопытством смотрела на него. — Студентка обвинила его в сексуальном домогательстве.

— Что?

Я вспомнила наши телефонные разговоры: Другой Клиент был напряжен, всегда вежлив, иногда нетерпелив. Но сексуальное домогательство? Никогда бы не подумала, что он способен на такое. Хотя по телефонному разговору вряд ли можно судить о предрасположенности человека к такого рода поступкам. Разве что он начнет тяжело дышать в трубку.

— Его оставили на испытательный срок… два года… без зарплаты.

В конце рабочего дня я села за компьютер и проверила единственный адрес агентства — в мои задачи входило его проверять, распечатывать письма и доставлять их агентам, которым они предназначались. Моя начальница диктовала ответы; я должна была перепечатывать их на машинке, представлять на ее одобрение, потом еще раз набирать на компьютере. Иногда, закончив рассылать письма, я тайком проверяла свою почту, но сегодня зашла на сайт «Нью-Йорк Таймс», запущенный несколькими месяцами ранее. Сайт работал медленно, тупил, там ничего не было понятно, и мне сложно было читать с экрана целую длинную статью. Но сейчас я оценила его удобство: вбила в поиск имя Другого Клиента, и мне тут же выложили про него всю подноготную. Все оказалось не так ужасно, как я предполагала. На вечеринке факультета он якобы схватил студентку за грудь, хотя ряд свидетелей утверждали, что он просто посмотрел на ее грудь, кто-то уверял, что он отпустил непристойное замечание по поводу ее груди. Тем не менее в наш век политкорректности дело Другого Клиента вынесли на университетский суд, где его подвергли жестокому наказанию. Против него выступили десятки студенток, обозвав своего преподавателя сексистом и женоненавистником. Они заявили, что на занятиях он позволял себе грубые замечания в их адрес и никогда не отзывался положительно об их литературных экзерсисах; критика его была столь жестокой и неконструктивной, что они не знали, как продолжать заниматься, и даже думали, что посещать его курс больше не получится.

Восторг, который я испытывала по поводу продажи нового романа Другого Клиента, вмиг испарился, сменившись неловкостью. Дон бы сказал, что я веду себя как школьница, сужу художника по его поступкам, а не произведениям. Великие писатели не всегда бывают хорошими людьми. Я же не перестану читать Филипа Рота, потому что у того было много жен? А Хемингуэя? А Мейлера? И все же… почему именно писателям-мужчинам мы должны спускать с рук неприглядное поведение, рискуя показаться чопорными критиканками? Дон сказал бы, что это их — в том числе его — биологическая прерогатива.

Действие нового романа Другого Клиента разворачивалось в маленьком городке, почти ничем не отличавшемся от городка, где он прожил много лет; именно там находился престижный гуманитарный университет, где все и произошло. По сюжету в этом городке серийный убийца жестоко убивает юных девушек и извлекает их внутренние органы. Какое совпадение, что мужчина, опозоренный юной девушкой в городе, где все друг друга знают, тут же начал работу над романом, в котором девственниц в маленьком городке потрошат, как рыбу.

Мне вдруг стало физически нехорошо: во рту пересохло, подкатила тошнота, бросило и в жар, и в холод. Кондиционер работал на полную мощность, и под холодной струей я задрожала. Я оглянулась посмотреть, заметил ли кто-то, что я уже давно сижу за компьютером, но в офисе никого не было. Август, все разошлись по домам. Я встала, потянулась и пошла на кухню за стаканом воды, раздумывая, не выпить ли обезболивающего.

По пути мне попался узкий шкаф, где стояли книги Другого Клиента. Все они были «спокойнее» нового романа, как подметила моя начальница еще в мае. Такие романы иногда описывают как «тихую» литературу, подразумевая, что это книги про самых обычных людей, ведущих самую обычную жизнь. Критики их любят, но они редко продаются огромными тиражами, не то что книги о серийных убийцах. Быть может, Другой Клиент, лишившись постоянного заработка, осознанно и расчетливо решил написать книгу, которая точно будет продаваться?

Это хуже или лучше книги, написанной из мести?

Или он руководствовался обоими этими мотивами?

Тем вечером по пути к метро я поняла, что и Дон в своей книге убил девушку, которая его обидела.

Трехдневный дождь

Ненастным вечером четверга Дон уехал на свадьбу со спортивной сумкой через плечо. «Пока», — бросил он и небрежно чмокнул меня. На нем была моя голубая водонепроницаемая куртка. Он часто брал мою одежду — джинсы, футболки, свитер грубой вязки, казаки. Брал без спросу, но эту куртку я предложила ему сама, желая показать, что не расстроилась. Дон нервничал, казался напряженным и измученным сбором вещей, переживал, что у него нет костюма, и я уж решила, что он жалеет, что передумал брать меня с собой. С другой стороны, он никогда не собирался брать меня с собой, так что и передумывать было нечего. Это я себе навоображала, что мы должны были поехать вместе. Как бы то ни было, я отказалась помогать ему собирать вещи.

— Как считаешь, можно в этом пойти на церемонию? — позвал Дон из соседней комнаты, держа в руках какую-то мятую тряпку.

— Не знаю, — ответила я, не отрываясь от рукописи — первой попавшейся из общей кучи.

Уж сколько я слышала о том, что в общей куче порой находили шедевры, но, судя по рукописям, которые присылали моей начальнице, это были выдумки. Каждую неделю я просматривала письма, напечатанные на бумаге с облачками и котиками витиеватыми шрифтами; письма, отправители которых описывали свои сны и прилагали астрологические карты, умоляли издать их книгу по аюрведе для хомячков и дао для парашютистов; письма от начинающих авторов детективов и криминальных триллеров с логотипами, нарисованными собственноручно, — пистолеты и ножи, окровавленные инициалы; письма от авторов эротических рассказов, злоупотреблявших словом «влажный»; и от авторов мемуаров, рассказывающих о приключившихся с ними ужасах. А вот письмо женщины, чью повесть я читала сейчас, отличалось от других своей простотой. Напечатанное обычным шрифтом «Таймс Нью Роман» на обычной белой бумаге, оно сообщало, что у писательницы есть несколько опубликованных рассказов в небольших, но уважаемых журналах; она была не магистром, а всего лишь бакалавром гуманитарных наук из Барнарда. Я прочла половину ее повести — в ней рассказывалось о маленькой девочке, чей отец-алкоголик таскал ее по барам, вместо того чтобы отправить в школу, — и была приятно удивлена, обнаружив, что повесть хороша. Чудо как хороша. Небольшой формат, лиричный тон повествования, лапидарный язык — повесть была замечательная.

— Так ты посмотришь или нет? — раздраженно спросил Дон.

Я посмотрела и пожала плечами.

— Буба, ну, пожалуйста, ты же разбираешься в шмотках, — взмолился парень. — Скажи мне, что надеть. Костюма у меня нет; нужны рубашка и брюки. Может, галстук?

Тут я не выдержала:

— Раз есть галстук, должен быть пиджак. Ты похож на продавца Библии. — Так говорила моя мать. Сама я в жизни не видела продавца Библии.

— К черту все, — ругнулся Дон и бросил в сумку мексиканскую рубашку с вышивкой.

Во дворе он остановился и, взглянув на меня, выпятил губы, посылая мне воздушный поцелуй. Я подняла руку, хотела помахать ему, но опоздала: он отвернулся и ушел.

Ночью в квартире одной было страшно. Тени деревьев мрачно крались по красному полу, звуки из соседних квартир лишь усугубляли мое одиночество. Я была одна в большом городе, в квартире с такой хлипкой дверью, что даже я могла бы ее выбить.

Но утром я проснулась и ощутила странную легкость. Дон уехал. Я не чувствовала себя обязанной ему звонить, справляться, как у него дела, сопоставлять наши планы. Я задержалась дома дольше обычного, выпила крепкого кофе из моей маленькой кофеварки для эспрессо — я всегда чувствовала себя эгоисткой, пользуясь ей при Доне, ведь кофе хватало только на одну меня. Потом я надела клетчатое платье, которое он терпеть не мог, — длинное, свободное и удобное.

В Вильямсбурге все было по-прежнему — молодежь в винтажных платьях и больших очках, затуманившихся от дождя, спешила на работу, — но, как только я вышла в Мидтауне, стало вдруг безошибочно ясно, что на дворе август. Улицы опустели. Я купила кофе в модной кулинарии, где прежде покупала лишь сэндвич, когда решала шикануть; кроме меня, там никого не было, официанты в накрахмаленных белых рубашках выстроились, скрестив руки на груди и притаптывая ногами от скуки. В офисе тоже было пусто. Агенты разъехались по загородным домам в Райнбеке и Норт-Форке или сидели по квартирам с кондиционерами и читали рукописи. Бухгалтер ушел в отпуск, один из двух наших делопроизводителей тоже. Оливия уволилась, а Макс и Люси так и не наняли новую ассистентку. Даже Хью не вышел на работу. Без него офис казался призрачным, ненастоящим. Остались мы с Пэм и второй делопроизводитель — единственные в офисе и, казалось, в целом мире.

Оставшись одна, я не могла усидеть на месте. Кофе остыл на столе; я собрала документы за неделю и пошла бродить по офису, раскладывая договоры, карточки и корреспонденцию по соответствующим папкам и картотечным ящичкам. Это заняло всего двадцать минут. Мне надо было просмотреть контракты, заполнить формы для предоставления прав и, разумеется, оставались еще горы писем к Сэлинджеру и «общая куча», куда мы сваливали присланные рукописи. Часы показывали десять тридцать. Три часа до закрытия — летом по пятницам мы уходили полвторого. Глотнув холодного мутного кофе, я открыла ящик с письмами и достала пачку наугад. Писал читатель из Нидерландов — судя по количеству писем, голландцы Сэлинджера любили. Фанат «Над пропастью во ржи», он приезжал в Нью-Йорк в прошлом году и прошелся «тропой Холдена Колфилда». Хотя была зима, он видел уток в Центральном парке. Знал ли Сэлинджер, что утки в Центральном парке теперь живут круглый год? Следующее письмо было от девочки, учившейся в школе-интернате; она прочла «Фрэнни и Зуи» и поспорила с подругами, беременна ли Фрэнни. Девочка считала, что беременна, но мнения разделились. Не мог бы Сэлинджер разрешить спор?

Я достала бланк агентства и стала печатать ответ нидерландцу. Читатели часто вспоминали об этих утках из Центрального парка. В детстве я тоже кормила их с папой, в том числе и в холода. Я хорошо помню, как стояла у озера где-то в Ист-Сайде, рядом с музеем «Метрополитен», в двубортном пальтишке, которое носила лет в шесть, и закоченевшими пальцами отрывала кусочки хлеба. Может, нидерландец прав, и утки действительно живут в Центральном парке всю зиму?

Девочке из школы-интерната я отправила стандартный ответ, но не удержалась и добавила строку от себя, мол, мистер Сэлинджер предпочитает, чтобы его рассказы каждый интерпретировал по-своему, и потому не берется объяснять и комментировать их. «Даже если бы я могла передать ему ваше письмо — а я не могу по причинам, указанным выше, — он вряд ли бы ответил на ваш вопрос. Если в рассказах мистера Сэлинджера присутствует двусмысленность, это намеренный ход. Как вы наверняка знаете, его часто спрашивают, беременна ли Фрэнни (Сэлинджера действительно все об этом спрашивали, я знала это из писем читателей и разговоров с Хью, хотя не имела понятия, почему кому-то это важно), но он настаивает, чтобы читатель сам догадался, так это или нет. В литературе, как в жизни, порой нет однозначных ответов». Мне не хотелось заканчивать письмо; я хотела добавить, что твердость в убеждениях важна, что нужно учиться самостоятельно решать споры, не спрашивая совета у авторитетных фигур, что сам факт, что она написала Сэлинджеру, зная, что тот вряд ли ответит, свидетельствовал о ее смелости и предприимчивости, и ей следует и дальше развивать эти качества; что мир за пределами закрытой школы для девочек гораздо сложнее любых рассказов, и ей придется научиться мыслить самостоятельно, если она планирует в нем жить. Мне почему-то казалось, что если бы Сэлинджер писал это письмо, он ответил то же самое или посоветовал девочке читать стихи, а не «Фрэнни и Зуи». Но я не стала это добавлять. «С наилучшими пожеланиями, — напечатала я. — Джоанна Рэйкофф».

Казалось забавным, что я раз за разом подписываю письма своим именем. Ведь та я, что писала эти письма, на самом деле не была мной. И так же не я настоящая отвечала на звонки, успокаивала Роджера и вкрадчивым голосом сообщала продюсерам, что «мне очень жаль, но мистер Сэлинджер категорически против театральных адаптаций и экранизаций своих книг». Все это была не я, а версия меня — та я, какой я становилась в агентстве.

А потом я вдруг осознала — настоящей была та я, что боязливо, чтобы никто не услышал, разговаривала с Сэлинджером о поэзии. Это была настоящая я, хотя он по-прежнему не мог запомнить мое имя.

В половине первого делопроизводитель выключил настольную лампу и ушел. Через несколько минут я пошла в туалет через приемную и заметила, что Пэм тоже отправилась домой.

В августе в Нью-Йорке никто не работал.

Я уже возвращалась на рабочее место, и вдруг зазвонили телефоны. Так бывало всегда, когда уходила Пэм: начинали трезвонить все телефоны разом. Я бросилась к своему столу и, запыхавшись, сняла трубку. Сиплый голос выкрикнул имя моей начальницы, добавил «пожалуйста». Легок на помине.

— Джерри! — прокричала я в трубку. — Это Джоанна.

— Джоанна. — Сэлинджер чуть понизил голос. Хотя я привыкла к его крикам и они уже не казались громкими. — Они посадили тебя на телефон?

— Пэм пришлось уйти пораньше, — пояснила я.

— Ясно, — сказал Сэлинджер. — Только не позволяй им посадить тебя на телефон! Так на всю жизнь и останешься секретаршей. А ты поэтесса.

— Начальницы сегодня нет, — выпалила я, заранее пресекая разговор о поэзии, всегда заставлявший меня сильно нервничать.

— Она в последнее время редко бывает у себя, — заметил Сэлинджер. — Надеюсь, все в порядке?

Джерри был первым человеком, заметившим, что летом начальница часто отсутствовала.

— Да, — соврала я. — Просто рукописей накопилось.

— Ну, хорошо, хорошо…

Раздался треск статического электричества, будто говоривший терся о трубку щекой.

— Я могу вам помочь? — Я знала, что мне не положено помогать Сэлинджеру.

— Нет, нет, — отказался он. — Есть пара вопросов по поводу «Шестнадцатого дня». Но это не к спеху.

— Ладно, — сказала я. — Я здесь пробуду до половины второго, если вам что-то понадобится.

— Хорошо. Будь здорова.

Я повесила трубку и взглянула на стеллаж с книгами Сэлинджера; все названия на корешках были напечатаны горизонтально, так что не приходилось выкручивать шею. Было почти полвторого. В офисе не осталось никого. Сегодня мой телефон звонил один раз. Я встала и сняла с полки книги в бумажной обложке: «Над пропастью во ржи», «Девять рассказов», «Фрэнни и Зуи», «Выше стропила, плотники», «Симор: введение». Восемь месяцев я смотрела на эти книги, и их названия уже отпечатались в моем мозгу. Иногда, когда я шла по Бедфорд или Мэдисон-авеню, они всплывали в моей памяти ни с того ни с сего, и я повторяла их, как мантру. Перед сном названия книг Сэлинджера порой возникали перед моими закрытыми глазами: коричневые, горчичные или белые буквы на бирюзовом или кремово-белом фоне.

Я взяла сумку и убрала в нее книги, повесила сумку на плечо и вышла за дверь.

Я думала пойти в Музей современного искусства или в кино, а может, в «Метрополитен», куда раньше любила ходить одна, а теперь приходилось делать это с Доном, но очереди в музее наверняка были огромные, а в кинотеатрах летом показывали одни блокбастеры. Я могла бы позвонить друзьям или зайти в гости, но кого я могла назвать другом? Где они, мои друзья?

Поэтому я сделала то, что сильнее всего хотела, и знала, что в конце концов сделаю именно это: пошла домой и села читать. Сперва я прочла «Фрэнни и Зуи», потому что мне стало интересно, беременна ли Фрэнни. Кроме того, мой отец любил эту книгу и сопереживал Зуи — тот тоже был актером, как мой отец когда-то. Следом я прочла «Выше стропила, плотники», «Симор: введение» и «Девять рассказов». Наконец, утром в воскресенье, под звуки барабанившего в окно дождя, попивая очередную чашку кофе, я начала читать «Над пропастью во ржи». Я читала и читала. Не перестала читать, даже когда мне позвонила Эллисон, улизнувшая со свадебных торжеств, чтобы справиться обо мне. Лишь изредка я отрывалась от чтения, чтобы съесть персик, кусочек сыра или выпить стакан воды. Я носила книгу с собой в ванную, как Зуи носил с собой сценарии, а в понедельник, в День труда, обнаружив, что холодильник пуст, я взяла «Над пропастью во ржи» и отправилась в средиземноморское кафе на углу, заказала яичницу с хариссой и продолжила читать, потом пошла домой и дочитала книгу с мокрым от слез лицом.

В произведениях Сэлинджера не было приторности. В них не было ностальгии. Я рассчитывала обнаружить сказочки о вундеркиндах, гуляющих по улицам Нью-Йорка, но прочла совсем другое.

Сэлинджер оказался совсем не таким, как я ожидала. Совсем не таким.

Он оказался мощным. Мощным, смешным и бьющим прямо в точку. Я влюбилась в него. Мне понравилось все — от первого до последнего слова.

Осень

Вы читали Сэлинджера? Наверняка читали. Помните момент, когда впервые встретились с Холденом Колфилдом? Помните, как затаили дыхание, поняв, что этот роман, этот герой, этот тип повествования и взгляд на мир непохожи на все, с чем вы встречались прежде? Возможно, вы были подростком, озлобленным на всех и негодующим, и думали, что никто не понимает вашей сложной души; и тут возникает Холден, зеркало ваших невысказанных чувств. А может, как парнишка их Уинстона-Салема, вы думали о Холдене, когда жизнь начинала казаться невыносимой, и он успокаивал вас и вызывал улыбку. А может, подобно той обреченной девушке, в чьей крови множились раковые клетки, пока она лежала на диване и читала, вы любили точность и многогранность языка Сэлинджера, скупой слог его ранних рассказов — «Хорошо ловится рыбка-бананка», «Дядюшка Виггили в Коннектикуте», «Перед самой войной с эскимосами». Эти рассказы, исполненные символизма, заставляли вас смеяться, а сердце — рваться на клочки.

А может вам, как мне, понравилось все. Мне понравился Холден, его горестное негодование; Симор, шепотом рассказывающий даосские притчи своей сестренке в колыбели; Бесси Гласс в домашнем халате с инструментами в карманах, сокрушающаяся насчет квартиры; Эсме… Ну, Эсме нравилась всем без исключения. А больше всего мне понравился Бадди Гласс, второй сын, выступающий рассказчиком во многих повестях о семье Гласс; тот самый Бадди, чья жизнь все глубже и глубже проваливалась в пучины горя. Кажется, он мне не просто понравился, я в него влюбилась.

Но, пожалуй, даже больше Бадди я полюбила Фрэнни и одноименный рассказ. Помните его? Помните, насколько он совершенен и лаконичен? Напомню сюжет: в Принстоне красивый малый по имени Лэйн Кутелл стоит на платформе и ждет свою девушку — это и есть Фрэнни, разумеется; она должна приехать и пойти с ним на игру. В кармане Лэйна лежит письмо, полученное чуть раньше на этой неделе; он так часто перечитывал его, что почти выучил наизусть, и когда Фрэнни сходит с поезда, эмоции переполняют парня, хотя их нельзя назвать любовью — Лэйн слишком ограниченный, чтобы любить по-настоящему, по крайней мере, в двадцать один год. То, что он испытывает, больше похоже на смесь нежности и собственничества с примешивающимся к ним чувством гордости — гордости, разумеется, за то, что такая красивая, умная и уникальная девушка, как Фрэнни, досталась ему. Но когда она спрашивает, получил ли он ее письмо, он притворяется, что не понимает. «Какое письмо?» — отвечает он. Он еще очень молод.

Это письмо, написанное в пылких выражениях, содержит критику всего на свете, кроме разве что самого Лэйна, к которому Фрэнни, безусловно, питает чувства. Любой читатель, кроме самого Лэйна, согласится, что девушка перед ним, что называется, вздорная. И действительно, усевшись за столик в кафе, Фрэнни не может удержаться, чтобы не противоречить каждому слову Лэйна. Она не может притворяться, что ей понравилась работа Лэйна о Флобере. Хотя она не говорит об этом вслух, мир кажется ей полным пустышек — она называет этих людей эгоистами, — и сил ее больше нет притворяться, что это не так, делать вид, что ее профессора — гении, любой, чьи стихи напечатали в никому не известном журнале, поэт, а посредственные актеры хорошо играют. Одним словом, Фрэнни больше не может поддерживать этот всеобщий обман, эту паутину лжи, сотканную обществом. Она ушла из пьесы, где играла главную роль. Перестала читать литературу по программе. Хватит с нее. Ее достало все, кроме маленькой книги, на которой она буквально помешалась: «Путь паломника». В этой книге простой русский крестьянин ходит по свету и пытается понять, как правильно молиться. Ответом на его искания — и искания Фрэнни — становится молитва Иисусу, простая фраза, которую она раз за разом повторяет, синхронизируя с биением сердца, как велел паломник. Те, кто читал этот рассказ, знает, что он не про христианство. Фрэнни повторяет молитву Иисусу не потому, что верит в него, а потому, что хочет унять свое беспокойное эго и избавиться от поверхностных мыслей и желаний, не дающих ей покоя. Фрэнни стремится найти способ жить в мире, от которого ей тошно. Быть настоящей, собой. Не человеком, которым велит ей быть мир, не девушкой, которая должна скрывать свой интеллект в письмах к Лэйну и притворяться кем-то еще, чтобы жить.

Возможно, вы, как и я, после прочтения этого рассказа испытали такое тесное родство с Фрэнни Гласс, что решили, будто Сэлинджеру каким-то образом — каким-то странным маневром, почти как в научно-фантастическом кино, — удалось проникнуть вам в мозг. А может, вы, как и я, заплакали, узнав себя, заплакали от облегчения, что есть на свете другой человек, который испытывает ту же усталость и то же отчаяние, ту же злость на все на свете, включая и себя, на свою неспособность не дерзить отцу, который хочет тебе только хорошего, на свою необъяснимую способность разбить сердце парню, который любит тебя больше всего на свете. Одним словом, другой человек, который тоже пытается разобраться, как жить в этом мире.

Теперь я знала, что за места упоминали поклонники Сэлинджера в своих письмах, знала героев и темы, которые их волновали. Утки в Центральном парке. Симор, целующий ножку Сибил. Фиби. Красное охотничье кепи. Я понимала все коронные колфилдовские «блин», «до чертиков», «засранец» и «пустышка». Наконец нашлись недостающие части головоломки, которая несколько месяцев лежала незаконченной на кофейном столике. Картина прояснилась.

Стоит ли говорить, что теперь я понимала, почему читатели писали Сэлинджеру, и не просто писали, а поверяли самое сокровенное — поверяли с такой горячностью, такой эмпатией и состраданием, такой искренностью. Ведь чтение рассказов Сэлинджера совсем не напоминало чтение в общепринятом смысле слова, Сэлинджер как будто сам нашептывал свои рассказы вам на ухо. Он создавал мир одновременно осязаемо реальный и невероятно яркий, словно бродил по Земле с оголенными нервами. Чтение Сэлинджера было настолько личным, интимным действием, что порой становилось неловко. Герои Сэлинджера не сидели, размышляя, совершить ли им самоубийство, они брали пистолет и стреляли себе в голову. Несмотря на то, что я запоем читала все выходные, мне приходилось время от времени откладывать книги, чтобы перевести дух. Герои Сэлинджера представали передо мной совершенно обнаженными, автор выставлял их самые сокровенные мысли, самые неприглядные поступки. Читать об этом было крайне волнительно. Крайне.

Естественно, читатели испытывали необходимость писать Сэлинджеру, сообщать, что вот этими строками он разбередил их рану, а вот этими — залечил.

Но я также поняла — поняла наконец, поняла! — почему Джерри не хотел больше получать читательские письма. В миллионный раз я вспомнила парнишку из Уинстона-Салема. Нельзя показывать свои чувства всему миру. Всему миру нельзя, но мистеру Джерому Дэвиду Сэлинджеру — можно. Он точно поймет. И, наверно, он понимал… и понял бы, если бы получал все эти письма. Хью рассказывал, что Сэлинджер много лет пытался отвечать всем читателям. Но потом не выдержал: слишком тяжелая эмоциональная нагрузка. Даже я успела ощутить эту нагрузку.

Дон вернулся в понедельник, полный сил, счастливый и отдохнувший, и был рад меня видеть.

— Как дела? — спросил он и сел рядом со мной на кровать. Я только что дочитала «Над пропастью во ржи», и голова шла кругом. — Чем занималась моя Буба?

Когда я наконец заговорила, мой голос был хриплым, будто я только что проснулась. Все выходные я не разговаривала, читала молча и подала голос лишь однажды, чтобы заказать яичницу и кофе. Небо снаружи посерело, казалось, мир стал черно-белым.

— Ничем, — ответила я.

— Даже в кино не ходила? Ты же любишь кино, я знаю. — Дон улыбнулся, пытаясь меня разговорить, мол, я тебя знаю.

Но меня накрыла странная апатия. Я смотрела на небо, хмурое в преддверии дождя. В отсутствие Дона я ни разу о нем не вспомнила. Мне даже было неинтересно, чем он занимался на свадьбе, на пляже, радовался ли возможности потаращиться на присутствующих женщин, не опасаясь моего осуждения, проснулся ли сегодня утром рядом с какой-нибудь блондинкой… Я вообще о нем не думала.

Во вторник начальница вернулась, намереваясь, видимо, войти в прежний режим. Она продала квартиру и искала новую. Пока фаворитом числились апартаменты с гостиной ниже уровня пола[37] и роскошным видом на Ист-Ривер[38]. Она принесла с собой планы квартир, носила их по офису и разворачивала на наших столах, чтобы мы оценили, какой вариант лучше. Все согласились, что низкая гостиная выглядела прелестно, словно декорация к фильму с Кэрол Ломбард.

За несколько дней до выхода на работу начальница также побывала в спа-отеле и всем без исключения давала щупать свои локти, прошедшие процедуру тщательного отшелушивания.

— Видите, какие локти? — говорила она любому, кто спрашивал, как она отдохнула. — Потрогайте!

Я потрогала и вспомнила Симора Гласса — тот писал в дневнике, что люди оставляли на его ладонях отпечатки, их прикосновения обжигали его: «Некоторые оставляют шрамы». Симор Гласс, слишком чувствительный и слишком эмоциональный для этого мира. Симор Гласс, выстреливший себе в голову из револьвера, когда его жена лежала рядом на кровати.

Однажды утром в сентябре к моему столу подошел Джеймс, держащий в руках чашку кофе, с которой он, кажется, никогда не расставался.

— Я еще раз прочел роман Дона. — Он пристально посмотрел на меня, пытаясь не улыбаться. — И хочу взять его в работу. Я согласен быть агентом Дона.

— Серьезно? — Я привстала, так что мы с ним стали почти одного роста. Только заговорив, поняла, что слушала его, не дыша. — Это очень здорово.

— Сегодня позвоню ему и все скажу. И можно будет начать рассылать рукопись в издательства. — Джеймс вскинул брови и наконец улыбнулся.

— И правки вносить не нужно? — осторожно спросила я, пытаясь унять нарастающую панику.

Разве можно публиковать роман в таком виде? Он не будет продаваться. Я точно знала это.

— Да, я об этом думал, — Джеймс глотнул кофе, — и решил, что это как раз тот случай, когда редактору или сразу нравится авторский стиль, или… — он поморщился, — не нравится вообще. Правки, конечно, можно внести, но я бы лучше разослал роман в первозданном виде, нашел редактора, которому он понравится, и пусть уже редактор занимается правками. Редактура редактуре рознь, знаешь ли… Не хочу, чтобы Дон испортил роман редактурой. Мне нужен человек, которому действительно очень понравится роман.

Я кивнула.

— А почему ты спрашиваешь? — с улыбкой добавил Джеймс, и глаза его хитро блеснули. — По-твоему, роману нужны правки?

— Нет! — воскликнула я.

— Да перестань, — рассмеялся Джеймс.

В кабинете начальницы скрипнул стул.

— Что там у вас происходит? — крикнула она.

— Парень Джоанны написал роман, и я беру его в работу, — крикнул Джеймс в ответ.

С тех пор как в офисе установили компьютер, он расположился к моей начальнице и теперь часто болтал с ней о том о сем, а может, она к нему подобрела, ведь он был уже не самым младшим агентом и по совместительству ассистентом, а Компьютерным Экспертом, благодаря которому агентство вступило в цифровую эру.

— Правда? — спросила начальница и коротко рассмеялась: этот смех нельзя было спутать ни с чем.

— Правда. Он написал интересную книгу. — Джеймс закатил глаза, предвкушая саркастический ответ, но его не последовало. — Джоанна думает, что роману нужны правки.

— Скорее всего, она права, — рассмеялась начальница.

Через пару секунд из ее кабинета, как из лампы Аладдина, поплыли клубочки дыма.

Эпопея с «Шестнадцатым днем Хэпворта» переместилась со страниц книги на обложку и корешок; вместо ширины пробелов, полей и колонтитулов мы теперь обсуждали другое. У Роджера возникла проблема: несмотря на широкие поля, книга оказалась недостаточно толстой, и напечатать название и имя Сэлинджера на корешке горизонтально не представлялось возможным.

— Буквы сливаются, — встревоженно сообщил он. — Межбуквенные интервалы слишком малы. Выглядит ужасно.

Само собой, Сэлинджер был недоволен, но понимал, что Роджер не может ничего поделать. Он решил взять ситуацию в свои руки и придумал свой дизайн корешка. Я потеряла целый день в октябре, отправляя и принимая факсы: Джерри посылал моей начальнице варианты дизайна, начальница просматривала их и отсылала Роджеру, тот вносил изменения и отправлял обратно. Так продолжалось весь день. Начальница сама отсылала факсы и бегала туда-сюда к аппарату, который находился на выходе из бухгалтерии, в закутке рядом с компьютером, кофемашиной, копировальным аппаратом и микроволновкой — свидетельствами того, что на дворе был не 1956 год, а 1996-й.

В конце рабочего дня все стороны пришли к своего рода компромиссу: Роджер согласился использовать последний вариант Сэлинджера, довольно необычный — его имя было написано на корешке по диагонали. К согласию пришли не сразу. В конце концов моя начальница сказала:

— Роджер, смирись.

По крайней мере, так она передала содержание их разговора нам с Хью.

— Вы на самом деле так сказали? — рассмеялся Хью.

— Ага, — кивнула начальница. — Иначе эти споры никогда бы не закончились. Это просто смешно. Если он планирует отправить книгу в магазины к Новому году… — В плане по-прежнему стояла дата публикации «1 января», хотя нам с Хью с трудом верилось, что повесть будет опубликована к этому времени: мы еще даже не доработали контракт. — Всем плевать, что там на корешке. Книгу купят, потому что это Сэлинджер.

— Верно, — кивнул Хью, — но это издательство Роджера. Я понимаю, почему он хочет, чтобы книга выглядела прилично.

— Она будет выглядеть прилично, — ответила начальница и протянула ему набросок Сэлинджера.

Хью, прищурившись, рассмотрел его:

— Ого! А так можно? Напечатать по диагонали?

— Роджер заказал сигнальные экземпляры, скоро увидим, — ответила начальница с улыбкой, как я потом поняла, полной коварства.

Иногда в обед я проходила мимо Рокфеллер-центра и задумчиво смотрела на бывший офис Дженни; мне становилось грустно. Она больше не сидела там, не рассылала письма коллегам с приглашением сходить на обед; она была в Кливленде. Хотя мы редко виделись, даже когда она работала рядом, — между нашими жизнями и мирами пролегла пропасть, — меня успокаивала мысль, что подруга где-то здесь, всего в паре кварталов к западу. Наверно, я не теряла надежду, что все изменится и станет как прежде.

Дженни с Бреттом сняли не дом, а квартиру рядом с университетом — оказалось, недвижимость в Кливленде не такая уж и дешевая. Она нашла работу в Музее естественных наук педагогом на полставки и стала одной из тех жизнерадостных и милых экскурсоводш, которые водили ребятишек в Центр научных открытий — кажется, так это называлось в Кливленде. Там дети наблюдали за муравьиными фермами, трогали кости динозавров и Бог знает что еще — короче, делали все то же самое, что мы в детстве в Музее естественной истории. По телефону я сказала Дженни, что эта работа ей идеально подходит, и порадовалась, что наконец-то могу ей не врать.

Но, повесив трубку, я подумала о Холдене. Подобно мальчику из Уинстона-Салема, я стала часто о нем вспоминать. Холден тоже любил Музей естественной истории — индейцев и оленей, пьющих из искусственного пруда, птиц, летящих на юг косяком… «Но больше всего в музее мне нравится то, что здесь никогда ничего не меняется. Все остаются на своих местах, — утверждал Холден. Индейцы, олень, перелетные птицы — они не трогались с места. — Меняешься только ты сам».

Однажды начальница дала мне почитать рассказ ее клиента, о котором я никогда не слышала. Пожилой писатель, в далеком прошлом он опубликовал несколько прогремевших романов, но их тираж давно разошелся, и его имя перестало быть на слуху. Естественно, я о нем не слышала. Потом я стала искать его романы на полках в агентстве, но не нашла.

— Разошлешь рукопись? — сказала начальница.

— От своего имени? — неуверенно спросила я, не сомневаясь, что она ответит отказом. Честно говоря, я не знала, хочу ли на это соглашаться.

— Да, разумеется, — ответила начальница.

Рассказ оказался хорошим. Хорошим, но не выдающимся, «тихим», как говорили в агентстве, а про любые произведения с откровенными сексуальными сценами — таких было много у клиентов Макса — в агентстве принято было говорить «рисковое». Выраженного сюжета в рассказе не было. Впрочем, его не было и во многих других произведениях, в том числе у Сэлинджера. Рассказ, о котором идет речь, читался так, будто мы заглянули к герою в гости.

Я знала, что в наши дни ни один крупный литературный журнал, скорее всего, такое не опубликует. Но иногда в литературном мире случались непредсказуемые вещи. Иногда «Нью-Йоркер» печатал рассказы, переведенные с урду или написанные без буквы «е». А бывало, печатали они и «тихие» рассказы. Я знала, что сейчас в «Нью-Йоркере» новый редактор отдела художественной литературы; он наверняка искал интересные тексты. Я составила сопроводительное письмо, прикрепила его к рукописи и отправила. Отправила в мир!

Вечером Джеймс отослал роман Дона в первое издательство. Само собой, он неукоснительно соблюдал принципы нашего агентства и никогда не стал бы устраивать аукцион, вместо этого он планировал показать рукопись сначала одному редактору, затем, если не подойдет, другому и так далее.

— Будь это большой, важный роман, — признался он мне, — я бы провел аукцион. — Возможно, Джеймс не ошибся и достаточно было одного человека, чтобы разглядеть особенности писательской манеры Дона, увидеть, как можно ее раскрыть и упорядочить. Да, возможно, одного человека было достаточно.

С другой стороны, сам факт проведения аукциона навел бы редакторов на мысль, что книга важная. Она стала бы важной благодаря аукциону.

«Но нет, — подумала я, глядя, как Джеймс уносит рукопись, как развеваются полы его непромокаемого плаща, — нет, это уже задача Дона».

Я привыкла к тому, что в нашем крыле без начальницы стало очень тихо, привыкла сама распоряжаться своим временем, и в первые несколько дней после ее возвращения мне пришлось делать над собой усилие, чтобы не злиться на нее за то, что она вторглась в мой мир, нарушила покой и перевернула налаженный рабочий распорядок. Потом стало хуже — начался бесконечный крик. Все ходили вокруг начальницы на цыпочках, и не без причины, поэтому представьте мое потрясение, когда однажды после обеда я услышала, как Макс орет на начальницу у нее в кабинете. Дверь была закрыта, и я не знала, почему они кричат, но расслышала слова «чушь собачья» и «неприемлемо» и замерла на стуле, не в силах продолжать печатать.

Меня спас телефон; звонившая говорила с приятным британским акцентом.

— Это Джоанна? — спросила она.

— Да, — ответила я.

Звонившая объяснила, что работает ассистенткой в «Нью-Йоркере», в отделе художественной литературы, у нового редактора, и звонит насчет рассказа, который я им отправила. Мое сердце забилось сильнее. Я-то ждала письма. Об отказе обычно сообщали письменно. Значит, они решили взять рассказ? Как это возможно?

— Придется отказаться от рассказа, к сожалению. — Звонившая зевнула. — Простите, я никак не приду в себя из-за разницы во времени. Я здесь уже давно, но не могу адаптироваться. По-прежнему просыпаюсь очень рано и засыпаю в шесть вечера.

Крики в кабинете начальницы стихли. Макс распахнул дверь.

— Ну и ладно, — выпалил он, раздраженно тряхнул головой и ушел, нарочно не глядя в мою сторону.

Начальница вздохнула и медленно пошла за ним, видимо направляясь к Кэролин.

— Но я решила позвонить, потому что рассказ нам очень понравился. Если у автора есть еще, пусть присылает. Не теряйтесь. Присылайте еще что-нибудь. — Звонившая снова зевнула, уже не так сильно. — В следующий раз точно повезет.

Даже не думала, что меня так обрадует ее ответ. Я метила высоко и почти попала в цель.

Дон тоже почти попал. Можно и так сказать. Несколько дней спустя Джеймс подошел к моему столу и протянул мне письмо.

— Первый отказ, — объяснил он с широкой улыбкой. — И какой!

Я достаточно давно работала в агентстве и понимала: отказ отказу рознь. Были такие отказы: «это не для меня», «герои не приглянулись», «сюжет неправдоподобный», «боюсь, книга слишком похожа на роман, который мы публикуем следующей осенью» или «слишком похоже на манеру автора, с которым мы уже сотрудничаем». А были такие: «мне очень понравилась манера письма, но есть неувязки в сюжете»; «отказываю скрепя сердце» и «очень хочется посмотреть, что автор сделает дальше». Джеймс держал в руках отказ второго типа.

«Я ошибалась», — подумала я, когда он пошел делать копию письма для Дона.

Я шла домой — дул ледяной ветер, — и думала о том, что редактор все-таки отказался взять роман. Хороший отказ — все равно отказ. Возможно, я была права. Но, пожалуй, я бы предпочла ошибиться. Хотя не знаю.

Я все думала об ассистентке редактора из «Нью-Йоркера». Она просила прислать «еще что-нибудь», и мне почему-то казалось, что лучше с этим не медлить. Мне вспомнилась писательница, чью чудесную повесть о девочке и ее отце-алкоголике я выудила из общей кучи. Я давно ждала подходящего момента, чтобы рассказать о ней начальнице, она виделась мне перспективной потенциальной клиенткой.

Наконец я не выдержала и тихо постучала в дверь ее кабинета.

— Обычно я отвечаю стандартным письмом на рукописи из общей кучи, — смущенно начала я. — Но этим летом была одна рукопись… которая показалась мне интересной. Я попросила автора прислать роман целиком. Вообще-то, не роман, а повесть. — Тут до меня дошло, что я, вероятно, нарушила правила. Надо было сначала принести письмо с запросом начальнице и попросить разрешения связаться с автором. Кровь прихлынула к лицу. — Не знаю, понравится ли вам это произведение… оно «тихое». Маленькое. Но мне кажется, повесть хорошая, у нее есть коммерческий потенциал.

Начальница улыбнулась:

— Ты же знаешь, что надо было сначала поговорить со мной и уже потом просить прислать рукопись. Решив связаться с автором, ты выступаешь от имени агентства. — «Знаю», — хотела сказать я, но не успела и пикнуть: начальница вытянула руку: — Дай почитать.

В пятницу принесли пачку писем Сэлинджеру из «Литтл Браун» и несколько писем для меня; поклонники Сэлинджера, которым я писала от себя, отвечали мне лично. Я распечатала первый конверт — письмо было аккуратно напечатано на древней печатной машинке, — и восторженно улыбнулась, почему — не знаю. «Дорогая мисс Рэйкофф, — начиналось письмо, — если это ваше настоящее имя…» Улыбка быстро исчезла с моего лица. «Такая странная фамилия не может быть настоящей. Не знаю, кто вы на самом деле, но полагаю, вы используете псевдоним для защиты…» Я так громко рассмеялась, что Хью заерзал на стуле, бросив все дела. «Короче, кем бы вы ни были, пишу сказать, что у вас нет никакого права держать мое письмо у себя и не пересылать его мистеру Сэлинджеру. То же касается и других писем. Я писала не вам. Я писала ему. Если вам кажется, что вы вправе не показывать ему мое письмо, вы ошибаетесь. Прошу, немедленно переправьте его мистеру Сэлинджеру». Имени отправительницы я не помнила — наверное, она была из тех, кому я отправила стандартный ответ, хотя могло быть и всякое. На тот момент я ответила на сотни писем, возможно, их было даже больше тысячи.

Я распечатала следующий конверт, надписанный круглым девчачьим почерком. Писала девочка, которая просила Сэлинджера ответить ей, чтобы ей поставили пятерку. Чего я ждала? Благодарности за жестокую правду? Вместо благодарности там было ругательств на две страницы — девочка явно писала в припадке ярости. «Кто вы такая, чтобы меня судить? — вопрошала она. — Вы ничего обо мне не знаете. Старая карга, которая наверняка даже не помнит, каково это — быть молодой! Вы такая же, как мои училки! Я не просила у вас совета. Я писала НЕ ВАМ! Я писала мистеру Сэлинджеру! Вы небось просто завидуете мне, потому что ваша молодость прошла, и теперь можно поучать таких несмышленых детишек, как я. А может, завидуете Сэлинджеру, ведь он — знаменитый писатель, а вы — обычный человек». Не в бровь, а в глаз: я действительно была обычным человеком.

И этот обычный человек, кажется, начал понимать, зачем Хью дал мне бланк со стандартным ответом. Он хотел спасти меня от самой себя.

— Я веду переговоры с крупными типографиями, — сообщил Роджер в октябре.

Мне показалось, он важничал; раньше я такого за ним не замечала. Видимо, масштаб проекта оказывал свое действие. До недавних пор Роджер издавал книги низкими тиражами, и это были книги, о которых никто ничего не знал; они продавались сотнями, а не тысячами экземпляров. Теперь он издавал Сэлинджера. Самого Сэлинджера, чьи книги расходились миллионными тиражами. Похоже, Роджер только сейчас это осознал. Еще в июне он планировал напечатать пробный тираж, десять тысяч экземпляров, ни одна книга в его каталоге не публиковалась таким тиражом, но для Сэлинджера и это было мало. С подачи Хью начальница пыталась втолковать Роджеру, что одни только коллекционеры могут выкупить десятитысячный тираж еще до того, как книга попадет в магазины.

— Есть еще одна проблема с большим тиражом, — сказал Роджер. — Хранение. Обычно-то я складываю книги тестю в подвал…

— Погодите, серьезно? — рассмеялась я.

Это было уже за гранью разумного: Джером Дэвид Сэлинджер публикуется в издательстве, хранящем тиражи в чьем-то подвале!

— Да, ну, то есть в своем подвале я тоже храню, но там мало места… — Роджер замолчал. — Если речь о тридцати, сорока, пятидесяти тысячах экземпляров, то мне придется арендовать склад. Это следующий пункт моего списка.

В голосе Роджера слышались беспокойство и усталость, словно эти расчеты не давали ему спать по ночам. Естественно, большой тираж потребует от Роджера больших затрат, а он работал в государственном университете. По карману ли ему Сэлинджер?

Но с крупными типографиями — теми, что могли справиться с тиражами сэлинджеровского масштаба, — возникала еще одна проблема.

— Их переплеты выглядят дешево, — с отвращением объяснил Роджер. — Клеевые, а не сшивные. Они просто проклеивают книгу. Я знаю, Джерри это не понравится. Я помню его возмущение из-за «Дорогой Эсме» несколько лет назад…

Джерри ужаснулся, увидев качество британского издания «Девяти рассказов» — британцы озаглавили его «„Дорогой Эсме — с любовью и всякой мерзостью“ — и другие рассказы»; так ужаснулся, что устроил скандал и порвал все отношения со своим старым издателем и близким другом. У Роджера имелось наготове множество таких историй. С каждым звонком он все ближе подходил к территории, которую в моем представлении оккупировали поклонники Сэлинджера.

— Еще не хватало, чтобы это повторилось. Я не могу так рисковать, — добавил он. — Мне нужно принять решение.

— А почему, — вдруг спросила я Роджера, — по-вашему, Джерри вообще ответил на то ваше первое письмо?

— Я напечатал его на машинке… — начал он.

— Я помню, — деликатно напомнила я.

— Ему это понравилось, я знаю. Но… — Роджер замолчал на секунду; я слышала, как он дышит: у него была простуда. — Наверно, дело в том… — Он снова замялся. — Я не стал распинаться, как люблю его рассказы. Не написал: «О, знаете, „Над пропастью во ржи“ — мой любимый роман». Инстинкт подсказал, что не нужно перед Джерри лебезить, называть его гениальным писателем или… — тут Роджер заговорил торжественным профессорским тоном, — значительным американским писателем. Полагаю, он потому и поселился в Корнише. — Я кивнула, забыв на минуточку, что говорю по телефону и Роджер меня не видит. — Потому что не хочет, чтобы ему постоянно твердили, какой он гениальный. А хочет просто быть собой.

— Да, — согласилась я.

А про себя подумала: «Везет ему, если он знает, что это значит — быть собой».

В «Харперз» отказались напечатать рассказ; впрочем, я знала, что так и будет, ведь их редактор предпочитал ироничную, «рисковую» прозу молодых писателей. В «Атлантик» тоже отказались. Тогда я начала думать о маленьких журналах, маленьких, но престижных, тех, что меньше заплатят — мало или даже ничего, — но привлекут внимание к клиенту моей начальницы: «Пэрис Ревью», «Стори», где начинал сам Сэлинджер, и несколько других. Я знала, что одному из этих журналов в особенности могла прийтись по вкусу элегантная, лапидарная проза моего автора. Не дав себе возможности передумать, я напечатала сопроводительное письмо, прикрепила его к рукописи и убрала в конверт. «Готово!» — улыбнулась я про себя. Я уже закрывала толстый справочник «Литературный рынок», когда взгляд мой упал на название другого журнала — в нем охотно печатали поэзию и любили стихи, а проза, что появлялась на его страницах, была уникальной и ни на что не похожей. В справочнике было указано имя редактора поэтического отдела. Недолго думая, я села на стул, достала листок простой белой бумаги и напечатала короткое письмо. Затем достала из ящика стола три своих стихотворения — я сочинила их утром, в начале рабочего дня, до прихода начальницы, когда в офисе было темно и спокойно. Прикрепив к стихам сопроводительное письмо, я убрала их в конверт из коричневой бумаги — процедура, знакомая мне по работе с клиентами агентства.

Первые заморозки наступили рано, гораздо раньше, чем я помнила по предыдущим годам, моим юным годам, когда лето, казалось, тянулось до октября. Был ноябрь, но погода стояла февральская: ледяной ветер, ледяной дождь.

— Надо все-таки попросить Кристину починить отопление, — сказала я однажды, лежа на диване, завернутая в одеяло, в шерстяной юбке и свитере, в которых ходила на работу; даже думала надеть пальто.

— Попросить-то можно, — сказал Дон, — но вряд ли она что-то сделает. — Он рассмеялся и указал на нашу так называемую кухню — несколько составленных вместе шкафчиков под короткой столешницей: — Если она раковину устанавливать не хочет, думаешь, нам светит отопление?

— А разве она не обязана его установить? Это же наше законное право как арендаторов! — Я не знала, откуда у меня эта информация, но не сомневалась в правильности этих сведений. — Я не протяну здесь еще одну зиму без отопления. Абсурд какой-то.

При мысли, что придется прожить в этой квартире еще одну зиму, с отоплением или без, — при мысли о еще одной зиме с Доном — мое сердце забилось как-то странно, спотыкаясь.

Сколько раз мне говорили, что я ни за что и никогда не встречусь с Сэлинджером? Что он никогда не приедет в агентство, и Нью-Йорк для него — пройденный этап? Он устал от города, где прошло его детство, города, ставшего местом действия большинства его рассказов. После выхода «Над пропастью во ржи», когда он жил в квартире на Саттон-плейс, где стены были выкрашены в черный, как в квартире героев романа Мэри Маккарти «Группа», парочки грязных коммунистов, — этот город не давал Сэлинджеру работать. Нью-Йорк отнял у него вторую жену, Клэр: она сбежала, забрав с собой младенца. Это произошло после трехдневного визита в Корниш, где Клэр по двенадцать-четырнадцать часов в день сидела одна с младенцем в доме, засыпанном снегом и отрезанном от мира, а Сэлинджер устроился в сарае на заднем дворе и писал. Он до сих пор работал в том сарае — точнее, уже в другом, новый стоял напротив старого, через дорогу. Но работал по-прежнему целыми днями. Мне стало любопытно, писал ли Джерри о Нью-Йорке до сих пор, пребывал ли он мыслями по-прежнему в большой истсайдской квартире Глассов, заставленной консольными столиками, книгами и вещами Бесси и Леса, оставшимися со времен работы в кабаре. Или сейчас его занимали истории семей, живших с ним по соседству в Нью-Гемпшире? Тихий и печальный голосок внутри меня полюбопытствовал, не послужил ли отъезд Джерри из Нью-Йорка причиной его молчания, оставив его без материала для творчества. «У меня к тебе вопрос», — часто говорил он мне, когда звонил. Но и у меня были к Сэлинджеру вопросы, они накопились за год, в течение которого я пыталась утешить, умиротворить и успокоить его читателей и честно старалась оставаться верной его намерениям, идеалам и желаниям.

В ненастный ноябрьский день по коридору бухгалтерского отдела медленно прошагал высокий стройный мужчина. Он растерянно озирался, смотрел то вправо, то влево. На нем была отглаженная фланелевая рубашка, заправленная в джинсы, тоже отглаженные; серебристые волосы были разделены косым пробором, расчесаны и набриолинены в стиле 1950-х и 1960-х. Не может быть, подумала я, хотя даже издалека разглядела его большие темные глаза и огромные уши — уши, которыми, как я теперь знала, он наделил и бедного Симора Гласса, обреченного на гибель. Он медленно и неуклонно приближался ко мне с выражением легкой паники на лице. Я встала, намереваясь побежать навстречу Сэлинджеру и проводить его в кабинет начальницы — а это, несомненно, был Сэлинджер, хотя о его приходе меня никто не предупредил, — но вдруг замерла, пальцы зависли над клавиатурой машинки. Если я побегу Джерри навстречу, стану ли я похожа на тех ассистенток, о которых меня предупреждали? Тех, что пытались тайком подсунуть Сэлинджеру свои рассказы и сливали номер его телефона репортерам? Но найти ответ на этот вопрос я не успела — начальница выпорхнула из кабинета и воскликнула «Джерри!» сдавленным от избытка чувств голосом. Сэлинджер не приходил в агентство уже много лет. Мне стало любопытно, сильно ли он изменился, постарел ли, выглядел ли более дряхлым и слабым по сравнению с последним разом, когда она его видела.

Начальница взяла его за руку одной своей рукой, словно поддерживая, и обняла другой:

— Джерри, вот и ты! Как же я рада.

— И я рад, и я рад, — улыбаясь, ответил Сэлинджер.

Они под руки подошли к моему столу, где я сидела, не в силах шевельнуться. Представляя подобную ситуацию в прошлом, я думала, что моя начальница будет напряжена и беспокойна, но она сияла и, кажется, была счастлива. Это объяснялось просто: Сэлинджер начальнице нравился, она его обожала. Ее работа — я уже давно об этом догадалась, — была для нее не просто работой. Но поскольку эта работа главным образом подразумевала заботу об интересах мертвых, я не задумывалась о том, какие отношения связывали мою начальницу с живыми. А ведь она была проводником Сэлинджера в реальный мир, его защитницей, его толкователем и рупором. Она была частью его жизни, а он — частью ее. Она была его другом.

— Джоанна, иди же скорее, познакомься с Джерри, — с улыбкой произнесла начальница.

Впервые с начала июня ее щеки порозовели. Кивнув, я послушалась, вышла из-за громоздкого стола, стараясь ступать осторожнее обычного, так как не сомневалась, что споткнусь о провод, ударюсь щиколоткой о выдвинутый ящик или каким-либо иным образом опозорю агентство своей неуклюжестью, обострившейся в присутствии знаменитого писателя. Мои ноги, казалось, были сделаны из гибкого, но тяжелого материала вроде жидкого свинца. Но мне все же как-то удалось подойти к начальнице и Сэлинджеру; я стояла перед ними и боролась с желанием одернуть юбку.

— Джерри, — произнесла начальница и указала на меня, — это Джоанна, моя ассистентка.

— Ну, здравствуй, Джоанна, — ответил Сэлинджер, взял мою ладонь и скорее подержал ее, чем пожал. У него были необычайно большие, теплые и сухие ладони. — Нас не нужно представлять друг другу. Мы много раз говорили по телефон у.

При личном общении речь Сэлинджера звучала четче, он не кричал. Джерри смотрел на меня, и его темные глаза поблескивали, словно он ждал, что я соглашусь с его словами.

— Да, — кивнула я.

— Замечательно, что мы наконец встретились. — Сэлинджер по-прежнему держал мою руку.

— Я тоже очень рада, — глупо подтвердила я, противясь сильному, странному и необъяснимому порыву обнять Джерри.

Я даже представила, как начальница инструктирует свою следующую ассистентку: «Даже если вам кажется, что его произведения вам очень близки, ни в коем случае не обнимайте его».

Я также думала о письмах в ящике моего стола. В данный момент там лежали три черновых ответа от меня читателям. Я испугалась — совершенно иррациональный страх, — что Сэлинджер зачем-то откроет ящик и, обнаружив их, поймет, что я нарушила его указания и политику агентства.

— Что ж, — начальница хлопнула в ладоши, точно хотела развеять таким образом мою глупую тревогу, — нам надо многое обсудить. Перейдем к делу. Джерри, проходи, присядь, скоро пойдем обедать.

— Отлично, — ответил Сэлинджер и проследовал за начальницей в ее кабинет; по сравнению с ней, такой миниатюрной, он казался великаном.

Договоры на «Шестнадцатый день Хэпворта» наконец подготовили. Я сама печатала и перепечатывала их много раз, пока мы не пришли к варианту, который полностью устраивал Сэлинджера. Разумеется, и это шло вразрез со всеми правилами: обычно договоры составляли издатели, не агенты. Но в данном случае издательство было таким маленьким, что мы даже не знали, есть ли у Роджера стандартный договор; если и был, он точно не подошел бы Сэлинджеру. Начальница сама составила договор, и Джерри, наверно, приехал, чтобы подписать его в кабинете моей начальницы; дверь за ними закрылась с решительным щелчком.

В моем столе лежало письмо из Уинстона-Салема: два листа с аккуратными строчками, напечатанными на лазерном принтере. Письмо заканчивалось так:

Скоро я опять вам напишу. Очень жду этого момента. И знаете, что я думаю: если я был человеком, описавшим себя на страницах романа, и этим романом оказался «Над пропастью во ржи», мне бы до чертиков понравился пацан, которому хватило наглости написать мне письмо и притвориться, что он может сделать то же самое, а главное, захотеть это сделать.

Когда дверь захлопнулась, я открыла холодный металлический ящик и потрогала шероховатые белые листы. Я читала это письмо раз десять и не знала, как ответить. Не лучше ли отдать его Сэлинджеру? Пусть сам решает.

Дверь кабинета начальницы долго оставалась закрытой — так долго, что я решила выйти и купить свой несчастный салат. А когда вернулась, дверь была распахнута, Сэлинджер и начальница ушли. Через час начальница вернулась одна. Письмо из Уинстона-Салема так и лежало в моем столе.

Два дня спустя, в субботу, в нашу квартиру явился краснолицый здоровяк в плоской кепке и принес коробку.

— Здрасьте, — сказал он и махнул рукой, показывая, что ему надо войти.

Через несколько часов на стене в коридоре установили странное, доисторического вида приспособление.

— Как его включать? — спросила я.

— Нет! — крикнул здоровяк и непонимающе замахал руками.

Тут вошла Кристина в своей вечной красной нейлоновой кофте от спортивного костюма.

— Привет, жена! — воскликнула она и взяла меня за руку.

Они со здоровяком — видимо, это был ее муж, — стали громко ругаться по-польски. Я отошла и села на диван.

— Жена! — окликнула меня Кристина минут через десять. Я встала. — Это обогреватель. Он работает на газу. Но мой муж забыл трубу. Он придет завтра с трубой и все подключит. Ладно?

— Ладно, — ответила я, пытаясь изобразить радость.

Разве может такая маленькая коробка обогреть всю квартиру? Я никогда не видела таких обогревателей.

— Но у вас же тепло, — с улыбкой заметила Кристина. — Ох! Как тепло! Вы подождете, ладно?

Мы с Доном посменно ждали все воскресенье, но муж Кристины так и не пришел. В понедельник я ей позвонила и поинтересовалась, что происходит.

— Он не смог найти нужную трубу, но теперь нашел, — заверила Кристина меня. — Придет завтра.

— Я завтра работаю, — сказала я. — Не смогу ему открыть.

— У нас есть запасной ключ. Он сам откроет.

— Ясно, — нервно проговорила я — родители учили, что незнакомых людей в доме в отсутствие хозяев быть не должно.

— Господи, Буба, — воскликнул Дон, когда я поделилась своими опасениями. — Чего ты боишься? Думаешь, он что-нибудь украдет?

Весь вторник я старалась не волноваться. Как только стрелки часов подошли к пяти тридцати, я выскочила из офиса как ошпаренная. Уже через полчаса я была в нашем квартале; воздух пах как-то странно, раньше я такого запаха здесь никогда не ощущала. Я открыла дверь дома, через который надо было пройти, чтобы попасть в нашу квартиру, забрала почту, вышла во дворик, и тут меня осенило: газ! Пахло газом, причем так сильно, что у меня заслезились глаза. Случилось, подумала я; мой самый страшный кошмар стал реальностью. Дон пришел домой и включил духовку. Огонь задуло сквозняком, и газ потек беспрепятственно. Дон наверняка умер. Или вот-вот умрет. Хотя нет, он должен был вернуться домой намного позже — он пошел на работу, потом у него была тренировка. Но вдруг что-то изменилось? Вдруг Дона уволили? Да мало ли что!

Я ненадолго остановилась во дворике, растерянно глядя на растрескавшийся асфальт и не зная, как поступить. Потом взбежала по ступенькам, стараясь не дышать, и открыла общую дверь, затем дверь квартиры; там запах газа был настолько сильным, что у меня закружилась голова. Духовка была закрыта. Закрыта и выключена. Как в фильме ужасов, я медленно обернулась и увидела за спиной новый обогреватель; в левом нижнем углу его в маленьком окошке горел мощный огонь, а снизу отходила толстая бледно-голубая трубка. Она тянулась параллельно полу. Под трубкой скопилась лужа, которая становилась все больше; из трубки разбрызгивалось и капало что-то, похожее на воду, но гуще. Дюймах в восьми от лужи горел огонь.

Газовая служба Бруклина приехала быстро.

— Если бы вы пришли на час позже, — сказал газовщик, — дом бы взорвался.

— Труба неправильно установлена? — спросила я, потирая ладони. Я сидела на крылечке проходного дома.

— Вместо газовой трубы у вас стоит водопроводная, — ответил мастер. — Ума не приложу, кто додумался так сделать. Газ проел ее насквозь. А открытый огонь… — Газовщик покачал головой. — Впервые вижу такой обогреватель. Даже не знаю, где его купили. Точно не в вашем хозяйственном. — Он указал большим пальцем на угол, где находился хозяйственный магазин. — Такие обогреватели не производят уже лет сорок — пятьдесят. Да и в Америке их никогда не делали.

«Зато в Польше делали», — подумала я.

— А его безопасно использовать?

— Безопасно? — Газовщик взглянул на меня так, будто я только что спросила, голубое ли небо, прищурился и улыбнулся. У него были голубые глаза, окруженные мелкими морщинками. — Нет, я бы не сказал, что его безопасно использовать. Это же открытый огонь. Прошли мимо — загорелось пальто. И это самое невинное, что может произойти. Даже если его правильно установить, что, если произойдет утечка? Лучше пользоваться электрическим обогревателем. Или мерзнуть, раз на то пошло… — Мужчина взглянул на меня, выпрямился и склонил голову набок: — Вы тут одна живете? — Вдохнув пропахшего газом воздуха, он кивнул в сторону дома: — В этом… месте?

Мне кажется, он хотел сказать «в этой дыре», но сдержался.

— Нет-нет, — поспешно ответила я. — Со мной живет бойфренд.

Газовщик смотрел на меня и кивал. А потом неожиданно приосанился и сунул руки в карманы, расставив локти, как распростертые крылья.

— Ваш бойфренд должен лучше о вас заботиться, — заявил он и достал из кармана ключи. — Ладно. Проветрите помещение в течение двух часов. Мы открыли все окна. Вам есть куда пойти?

Я кивнула. Я могла пойти в «Эль» или к своей подруге Кейт, которая жила за углом: недавно она сняла большую квартиру над железной дорогой.

— Хорошего вам вечера, — пожелал газовщик. — Сегодня не закрывайте окна на ночь. Пусть квартира проветрится. Вам нужен свежий воздух, даже если будет холодно.

— Свежий воздух, — повторила я, а мужчина сел в грузовик и завел его. — Ясно. Свежий воздух.

В конце месяца Макс снова позвал меня на чтения в «Кей-Джи-Би». Мы сидели с веселой компанией молодых редакторов и писателей, которые после чтений задержались и еще долго пили виски с содовой — редкий случай, обычно все быстро расходились по домам.

— Чем ты занимаешься целыми днями? — спросил Макс. — То есть чем занимается твоя начальница? Кроме того, что курит и болтает по теле фону.

Я растерянно уставилась на него; улыбка на моем лице застыла, я не знала, что ответить.

Мое молчание, должно быть, испугало Макса; он глотнул виски для храбрости и замахал руками, извиняясь:

— Забудь. В последнее время у нас с ней не ладится.

В последнее время Макс действительно частенько бывал у начальницы в кабинете, и они всегда переходили на крик. Макс метил на место партнера в агентстве, но, кажется, переговоры зашли в тупик. Я не знала всех подробностей, но думаю, проблема заключалась в старомодной системе оплаты, принятой в агентстве: зарплаты литературных агентов зависели от старшинства, а не от продаж. В любом другом агентстве Макс с его обширным списком клиентов и миллионными сделками был бы самым высокооплачиваемым агентом, но у нас его доходы шли в общую кассу. Кроме того, чтобы стать партнером, он должен был заплатить агентству, хотя я не знала сколько. Наверняка больше моей зарплаты. Честно говоря, я не знала, почему он еще не уволился.

— Но мне правда интересно, — добавил Макс, глядя не на меня, а на стену, где висел большой советский плакат — отпечаток с гравюры на дереве с изображением рабочего, держащего в руке то ли молот, то ли нечто подобное. — Чем она занимается? Книги она не продает, это я точно знаю. — Он сжал челюсти и вдруг повернулся ко мне, напряженно улыбнувшись, отчего в уголках его рта образовались морщинки. Макс выглядел уставшим. — Что же она делает? Шлет письма с угрозами всем, кто упомянет Сэлинджера на своей странице в Интернете?

Я рассмеялась. А ведь Макс был прав.

— Она занята сделкой с «Шестнадцатым днем Хэпворта».

— Ах, точно! — Макс допил оставшееся на дне бокала виски. — «Шестнадцатый день Хэпворта». Это что-то с чем-то…

Как и мой отец, Макс был актером в молодости и сохранил прекрасную актерскую дикцию.

— Погоди, — вдруг воскликнул он, — а ты уже работала, когда… — Он задумался и выпятил губы. — Ты работала, когда случилась история с письмом? Или это было до твоего прихода?

Я пожала плечами — мало ли какую историю Макс имел в виду.

Он хлопнул ладонями об стол:

— Ну, так послушай. — Его темные глаза засветились от удовольствия. — Как-то раз — наверно, это было до того, как ты к нам пришла, — я пролистывал папку с меморандумами от твоей начальницы. Там все было как обычно — «прошу удалить из контракта этот пункт» и так далее. — Я рассмеялась. Я хорошо знала ее манеру. — И тут вдруг вижу письмо, адресованное некой мисс Райдер. — Макс выдержал драматическую паузу. — Я начал читать и прочел вот что: «Дорогая мисс Райдер, спасибо за ваши письма мистеру Сэлинджеру. Как вам наверняка известно, мистер Сэлинджер не желает получать письма от читателей… (Он цитировал стандартный ответ, и я закивала.) Поэтому мы не можем передать ему ваше письмо. Спасибо, что вернули письмо мистера Сэлинджера… Но поскольку мистер Сэлинджер просил не пересылать ему почту, мне придется вернуть это письмо вам».

— То есть кто-то отправил Сэлинджеру его собственное письмо? — растерянно спросила я.

Макс поднял руку, мол, погоди.

— Я проверил адрес отправителя — эта мисс Райдер жила в Беверли-Хиллз, Лорел-Каньон или где-то там. Короче, в Лос-Анджелесе. В Голливуде. — Макс многозначительно посмотрел на меня из-под полуопущенных век. — Тогда я прочел письмо, которое твоя начальница возвращала отправителю.

«Дорогой мистер Сэлинджер, — говорилось в письме. — Мне очень нравится ваше творчество, особенно „Фрэнни и Зуи“. Я перечитывала этот рассказ много раз». — Макс пожал плечами. — Ну и все как обычно, короче. И дальше: «Я знаю, что вы оберегаете свою личную жизнь и не хотите, чтобы ваша личная переписка, что называется, гуляла по миру. Месяц назад я участвовала в аукционе, одним из лотов было ваше письмо. Я стала торговаться и купила письмо, намереваясь вернуть его вам. Я вложила его в конверт».

— Как мило! — воскликнула я.

Я была если не пьяна, то точно слегка навеселе. Я знала, что письма Сэлинджера стоили целое состояние. Его бывшие друзья и знакомые продавали их за кругленькие суммы, навлекая на себя гнев писателя. Однажды он попросил Дороти Олдинг сжечь их переписку. К моему удивлению, она послушалась, и это поразило меня, в частности, потому, что я знала, как трепетно в агентстве относятся к сохранению всей документации; кроме того, разве не было у Дороти своего рода обязательств перед литературоведами, историками литературы? Хотя, пожалуй, нет, она чувствовала себя обязанной только своему клиенту.

— Какой славный поступок.

Макс снова поднял руку:

— В конце она написала: «Надеюсь, теперь вам станет спокойнее. Искренне ваша…» — Он сделал паузу и округлил глаза. — «Вайнона Райдер».

— Да ты шутишь! — воскликнула я.

— Ни капельки, — Макс скрестил руки на груди и улыбнулся. — Вайнона Райдер.

— Не понимаю… — Я глотнула свой напиток, в котором остался один лед. — Начальница, разумеется, знала, что Сэлинджер захотел бы, чтобы письмо ему вернули. Он вроде даже судился с кем-то из-за писем, верно?

— Ну конечно. — Макс покачал головой и посмотрел на меня как на умственно отсталую. — Конечно же он захотел бы, чтобы письмо вернули.

— Так почему начальница не отправила ему письмо?

Я знала ответ на этот вопрос, но хотела услышать его от Макса.

— Потому что так принято в агентстве.

Макс вздохнул и слегка ссутулился. Он только что завершил ожесточенные торги за права и заключил сделку на две книги на два миллиона долларов. Дома его ждали двое малышей, близнецы. Его жизнь уже не состояла сплошь из книжных тусовок. Сегодня был редкий вечер, когда Максу удалось выбраться. Но что-то еще тревожило его, я это почувствовала.

— Мы следуем букве закона, не задумываясь о нюансах. Сэлинджер не хочет получать письма? Так не будем отправлять ему никаких писем, даже тех, которые ему нужны. Твоя начальница… — Макс снова вздохнул и провел рукой по курчавым волосам, — она как будто не понимает.

— Сэлинджера? — спросила я.

— Сэлинджера, — ответил Макс и отвел взгляд, посмотрел на рабочего с плаката, державшего в руках молот, наковальню или другое неизвестное мне орудие. Потом печально улыбнулся: — Издательский бизнес. Книги. Жизнь.

«Издательский бизнес, книги, жизнь», — думала я, шагая по холодным улицам в «Эль» на Третьей авеню. Мне казалось, можно научиться понимать что-то одно. Но не все сразу.

На следующий день я заполняла карточки и полезла в картотеку на букву «С»; тогда я вспомнила, что говорил мне Хью еще давно, и стала перебирать бумажки в длинном ящике, пока не нашла карточку «Над пропастью во ржи». Розовая, такая же, как те, что я заполняла на машинке каждый день; названия издательств были напечатаны на них заранее. Я знала, что сейчас в издательском бизнесе другие, более суровые порядки, не то что в 1950-е, но все же ожидала — чего, собственно? — какого-то намека, что за книгу дрались, устраивали аукционы с ожесточенными торгами вроде тех, что проводил Макс, или тех, о которых я читала в «Паблишерз Уикли». Нынче редакторы готовы были перегрызть друг другу горло за криминальные хроники убийств в университете Лиги Плюща или дебютные романы выпускников литературных институтов из Айовы. Я ожидала увидеть карточку, испещренную отметками о датах предоставления рукописи в издательства и инициалами редакторов. Но карточка «Над пропастью во ржи» оказалась почти чистой. Прежде чем попасть в «Литтл Браун», роман побывал всего у одного редактора — это произошло за несколько месяцев до принятия рукописи в «Литтл Браун», — и тот редактор отклонил его. Кто-то отказался издавать «Над пропастью во ржи», можете себе представить?

Аванс на книгу оказался далеко не огромным, я бы даже сказала, небольшим. Я знала, что Сэлинджер уже достиг определенной известности, когда Дороти Олдинг продала «Над пропастью во ржи». Он публиковал свои рассказы в «Нью-Йоркере», и у него были верные почитатели, хотя популярность, конечно, было не сравнить с той, что придет позже, когда читатели начнут выстраиваться в очереди у газетных киосков в утро выхода нового «Нью-Йоркера» с очередным рассказом Сэлинджера. Впрочем, в то время — а это было сорок пять лет назад, не так давно на самом деле, — авторам в принципе не платили больших авансов. Тем не менее меня почему-то успокоили скромный размер этого аванса и тот факт, что сперва Сэлинджеру отказали. «Значит, Сэлинджер не всегда был Сэлинджером», — подумала я. Когда-то и он сидел за столом и пытался понять, что делает рассказ хорошим, как написать роман, как быть писателем…

На следующее утро начальница вызвала меня к себе.

— Повесть, которую ты мне дала, — она говорила очень тихо, еле слышно, — очень хороша.

Если бы я стала отвечать, то не удержалась и заулыбалась. Поэтому я просто кивнула.

— Но она очень короткая. И «тихая». Как ты и говорила. — Начальница выудила сигарету из пачки и задумчиво постучала ей по столу. — Не знаю, смогу ли я продать ее саму по себе. Ты можешь позвонить этой писательнице и спросить, есть ли у нее что-то еще? Желательно роман. Или другие рассказы для сборника. Или хотя бы еще одна повесть.

Когда я позвонила писательнице, объяснила, что я из агентства, и моя начальница просит прислать еще ее работы, та ахнула от радости. Хорошо, что начальница этого не слышала — ее бы покоробило.

— У меня есть роман, — ответила писательница. — Небольшой роман.

— Присылайте, — сказала я.

Однажды холодным вечером мы с Эллисон пошли выпить в элегантный темный бар недалеко от ее дома.

— Зачем тебе это? — спросила она внезапно, допив свой мартини наполовину. — Я давно хотела спросить, с самого дня нашего знакомства… Зачем тебе Дон? Я серьезно.

— О! — ахнула я, и голос мой звучал отрешенно, словно издалека, будто говорила не я, а кто-то другой.

Я вспомнила Фрэнни и Лэйна. И правда, зачем мне это? И почему я никогда не задавала себе этот вопрос?

На следующий вечер я все еще чувствовала на себе эффект вчерашнего мартини и того, что последовало за ним, и заставила себя остаться дома. Сидя на сером диване под несколькими одеялами, я позвонила Дженни, погрязшей в предсвадебных хлопотах. От ресторана на воде, увы, пришлось отказаться. Что касается другого возможного места проведения церемонии — бывшего бального зала в Мидтауне, похожего на красивую шкатулку, с красными стенами, — то тот был забронирован на два года вперед; следовательно, свадьба моей подруги могла состояться лишь через три с половиной года после предложения руки и сердца.

— Может, вам просто расписаться и уехать в путешествие? — предложила я.

Трубка согрелась: я держала ее близко к уху. За окном дул свирепый ветер, листья бились о стекло, как мотыльки. На мне был шерстяной халат, а сверху — покрывало, я завернулась в него на манер шали. Дон пошел на пробежку в темноте; мне это казалось сомнительным удовольствием, но ему надо было сбросить вес перед матчем. Он должен был биться в легком весе, и только так он мог победить. Роман Дона отвергли уже в нескольких издательствах; все отказы он прикреплял магнитами на холодильник, и оттуда они словно подмигивали мне знакомыми логотипами и прямоугольниками черных строчек.

— Родителей Бретта удар хватит, если мы так сделаем, — вздохнула Дженни.

— Мм… — Она начала меня раздражать. Я попыталась унять досаду, однако безуспешно. — Но ты же сама хотела шикарную свадьбу, — выпалила я. — Разве нет?

Почему я решила этим попрекнуть подругу? Почему не могла притвориться, что традиционную свадьбу устраивают по воле консервативных родителей Бретта?

— Да, хотела, — осторожно ответила Дженни. — Мне кажется важным произнести обеты перед всеми друзьями и родственниками. И отпраздновать вместе.

Она глотнула какого-то напитка. Скорее всего, сладкого. Вкус у них с Бреттом был, как у малолеток: они пили «Малибу» с колой или шнапс с апельсиновым соком. Как будто нарочно пытались казаться проще, высмеивали нас, претенциозных творческих людей с нашим крафтовым пивом и локальным виноделием. Когда они жили на Стейтен-Айленде, бутылка «Малибу» стояла у них на кухонном столе.

— Свадьба — просто повод собрать всех вместе, — добавила Дженни.

— И купить красивое платье? — улыбнулась я, стараясь казаться оптимистичной.

Я действительно была рада за подругу, но все же не понимала, почему это для нее так важно. Почему Дженни хотела ввести в траты своих родителей? Почему тратила столько времени и сил, если это, по ее словам, «просто повод»? А потом внезапно мне все стало ясно, как пелена с глаз спала. Я поняла, что слова Дженни: «Произнести обеты перед всеми друзьями и родственниками» — не просто набор банальностей. Мое сердце растаяло. Дженни нуждалась в этой свадьбе — идеальной, продуманной до мелочей, — чтобы показать всем вокруг: вот это я, смотрите, какая я на самом деле. Я больше не та девочка, что пыталась покончить с собой на первом году обучения в колледже, и не та, что безответно влюбилась в профессора, не та, что приводила в недоумение психиатров и своих родителей, которые не понимали, что стряслось с их некогда хорошей, послушной дочерью.

Хорошей и послушной, как Фрэнни Гласс перед тем, как с ней случился нервный срыв в ресторане в Принстоне, и она поселилась на диване у родителей.

Хорошей и послушной, как я.

Мой карточный домик разрушился лишь через несколько лет. Точнее, я сама его разрушила. Дон тоже приложил к этому руку. Собственно, благодаря ему это и случилось. Дженни тоже встречалась с парнями, похожими на Дона, и когда они с Бреттом познакомились, у нее как раз был роман с таким парнем, не роман даже, а нездоровая одержимость. Этот парень был соседом Бретта по комнате. Свадьба выбелит и это пятно. И я понимала, почему Дженни ненавидела Дона, а моя жизнь пугала ее, отталкивала и тревожила.

Ждала ли меня похожая судьба? Может, через несколько лет и мне суждено было выйти за студента юридического факультета, который читал только книги об истории Первой мировой? Я попыталась представить, что уделяю столько же времени и сил подготовке к свадьбе. Что выбираю партнера, неразделяющего мои интересы, мое мировоззрение, и выбираю его на всю жизнь. Я не смогла это представить. На миг я подумала о своем бойфренде из колледжа, которому так и не отважилась позвонить; сейчас он наверняка сидел в своей квартире в Беркли, читал Лермонтова или писал курсовую. Жуть как захотелось ему позвонить. Приеду ли я к нему через год? Будем ли мы в обнимку ходить по Телеграф-авеню? Да и вообще, где я буду через год? Внезапно я поняла: где угодно, но не здесь. Через год я не буду жить в этой квартире, где нет даже раковины. Не буду печатать письма под диктовку. И точно не буду ждать Дона с пробежки.

— Все будет хорошо, — успокоила я Дженни. — Все будет просто идеально.

И я не лгала.

Однажды утром, просматривая очередной договор, я услышала возглас начальницы: «Черт!»

Через минуту она подошла к моему столу:

— Пойдешь обедать?

— Не знаю, — нервно ответила я.

Неужели начальница приглашала меня пообедать вместе? Это казалось маловероятным.

— Ты не могла бы зайти в «Нью-Йоркер» и отнести туда кое-что от меня?

При упоминании «Нью-Йоркера» я встрепенулась.

— Иззи опять где-то бродит. — Иззи был нашим курьером; сухощавый малый, он курил сигары и взаимодействовал с миром посредством бурчания и жестов. Его вечно мучил надрывный грудной кашель, отчего три дня из пяти он сидел на больничном. — Я звонила в курьерскую службу, но они могут прислать человека только в конце дня. И тут я вспомнила, что здание «Конде Наст» через дорогу. Не могла бы ты просто сходить туда?

— Конечно, — ответила я, и сердце бешено забилось.

«Нью-Йоркер», я иду в «Нью-Йоркер»! Позвонить, что ли, моему рыжему другу-редактору и предупредить, что я зайду? Или ассистентке из отдела художественной литературы с британским акцентом? Нет, решила я, о таком лучше предупреждать заранее, я могу поставить их в неловкое положение, и им наверняка придется отнекиваться, врать, что у них много дел. Пусть лучше все сложится, как в голливудском кино: я занесу конверт от начальницы и случайно познакомлюсь с благожелательно настроенным, заинтересованным редактором; тот разговорится со мной о писателе, чьи рассказы я пыталась пристроить, об агентстве — наверняка же он слышал о нашем агентстве, — или о Сэлинджере. Я также могла встретить своего рыжего друга; вдруг он решил бы познакомить меня с начальством? А потом кто-то из них непременно сказал бы: «Если когда-нибудь захочешь уволиться — просто позвони».

Через час я выскочила на улицу, сунув под мышку коричневый сверток и даже не надев пальто. На Мэдисон-авеню сквозь тучи пробивались бледные солнечные лучи и сулили скорое потепление, но было по-прежнему холодно, ледяной ветер задувал в рукава свитера, и я ускорила шаг, переходя улицу и направляясь к серому зданию, где располагались редакции всех журналов, принадлежащих концерну «Конде Наст». По правде говоря, я представляла себе редакцию «Нью-Йоркера» иначе — как здание из коричневого кирпича где-нибудь в аристократическом районе с тенистыми аллеями, с общей гостиной, где редакторы собирались на чаепития. Мое воображение рисовало нечто вроде офиса нашего агентства.

Но здание «Конде Наст» оказалось скучной, безликой офисной высоткой, неотличимой от других высоток на Мэдисон-сквер и Лексингтон-авеню. Я быстро прошла через стильное серое лобби и села в нужный лифт, стараясь не улыбаться про себя, когда двери закрылись с громогласным «динь» — надо же, «Нью-Йоркер»! На нужном этаже я нашла стойку со знакомым логотипом над ней и протянула сверток сидевшей за ней умилительной даме в летах с припудренным лицом. Я огляделась, вдруг увижу кого-нибудь из моих знакомых редакторов с вечеринки, проходящих мимо по пути на обед, но в приемной никого не было.

— Это от моей начальницы, — сказала я. — Из агентства.

— Разумеется, — ответила дама и одарила меня добродушной улыбкой. У нее был сиплый голос курильщицы, волосы стянуты в пучок. — Сейчас же доставлю адресату.

Я села в лифт, не обменявшись ни словом, ни взглядом ни с одной живой душой в «Нью-Йоркере». В лобби меня накрыло сокрушительное разочарование. «И это все? Серьезно?» — недоумевала я, шагая по улице и дрожа от холода: ветер задувал под тонкий свитер. Радостное предвкушение, что я испытывала утром, развеялось и сменилось грустью и сожалением.

Чтобы вернуться в офис, мне всего-то надо было перейти улицу, но мысль о возвращении на работу казалась невыносимой. Я-то навоображала, что добрый час буду болтать с остроумными редакторами «Нью-Йоркера». Господи, какая же я дура. Поежившись от холода, я свернула на запад, на Сорок девятую улицу, и ветер ударил в лицо. Стоял полдень, для обеда рановато, и улицы были совершенно пусты; офисные работники Мидтауна пока еще сидели в своих уютных обогреваемых кабинетах и отвечали на телефонные звонки, рассылали сообщения по оптоволоконной сети, заключали сделки, сводили дебет с кредитом и резали пленку, думая о том, где купить сэндвич или суши через полчаса.

На углу Пятой авеню я остановилась у витрины «Сакс», украшенной к новогодним праздникам: там стояли манекены в красиво задрапированных креповых платьях насыщенных рождественских цветов — красного, коричневого, ярко-зеленого. Мимо проходили туристы небольшими группками, направляясь к самым красиво украшенным витринам магазина «Тиффани» и универмагов «Бергдорфс» и «Бенделз» или к Центральном парку. Последний находился совсем близко от нашего офиса, и все же почти за год работы в агентстве я ни разу там не была. Почти каждый день я обедала за своим рабочим столом. Почему мне ни разу не пришло в голову поесть на скамейке, на солнышке, обойти пруд, дойти до зоопарка?

Через пять минут я стояла у юго-восточного входа; позади остались Парижский театр и «Плаза», ряды повозок с лошадьми и кучки лошадиного навоза. А впереди раскинулся парк. Несколько акров лужаек и петляющих пересекающихся тропинок. В детстве я тоже здесь часто играла, карабкалась на памятник Алисе в Стране чудес, лазала по детским горкам, кормила уточек. Уточек Холдена. Большие прекрасные ивы, склонившиеся над прудом, сейчас стояли голые, и ветер трепал их ветви, казавшиеся кружевными. Я сильно замерзла, руки покраснели и обветрились, пальцы окоченели. Я сунула ладони в подмышки и зашагала по наклонной тропинке к пруду. Холден называл его лагуной — это слово казалось мне волшебным, вызывало в воображении русалок из «Питера Пэна», — но в моей семье это был просто пруд. И вот я увидела его, этот водоем с черной стоячей водой, мрачный, освещенный лишь несколькими лучами солнца, падающими в самый центр. Передо мной по тропинке прыгали коричневые воробушки, голуби, сидевшие на спинке скамейки, подлетели, рассчитывая, что я угощу их крошками. Но уток не было. В низине было еще холоднее, ветер из верхней части парка опускался сюда, как в воронку. «Когда ты уйдешь, подует северный ветер», — вспомнились мне строки Уильяма Стэнли Мервина, его самое красивое, самое лаконичное и совершенное стихотворение, написанное как обращение к первой жене, Дайдо. Я двинулась навстречу ветру — глаза заслезились, — и взошла на маленький полукруглый мостик через пруд. Окинула взглядом панораму — высотки на Пятой авеню, деревья, тянущиеся до самого горизонта, тропинку к зоопарку, куда Холден ходил с Фиби и где я тоже видела тюленей, которые подавали голос, желая отведать рыбки, и расплескивали воду из своего бассейна. А потом с севера вдруг раздался звук, который невозможно спутать ни с чем — звук рассекаемой воды. Утки! Стая направлялась ко мне со спокойной решимостью — дикие коричневые утки, все самки, разных размеров. Их было пятнадцать, а может, двадцать; их пышные перышки растрепались. Утки проплыли под мостиком, и я повернулась и посмотрела, как они выплывают на большую воду и огибают пруд по периметру в поисках насекомых, мелких рыбешек и кусочков недоеденных сэндвичей, брошенных в воду щедрыми посетителями парка. Они были такие красивые, эти уточки, такие красивые и милые; они рассекали черные воды пруда с поистине царским величием, и сотни крошечных перышек надежно защищали их от холода.

В тот же день в общей почте нашлось письмо, адресованное лично мне и присланное из Небраски. В конверте лежали два листка белой бумаги маленького формата, исписанных крупным дрожащим почерком. Ветеран.

Дорогая мисс Рэйкофф, — прочла я. — Я очень обрадовался, получив ваше письмо на прошлой неделе. Конечно, очень жаль, что мистер Сэлинджер не читает письма, но меня это не удивляет. Я не рассчитывал получить ответ; по правде говоря, я даже не хотел его получать. Мне просто важно было сообщить ему, как много значит для меня его творчество. Я очень благодарен вам, что вы нашли время мне ответить; я с удовольствием прочел ваше письмо, где вы делились мыслями о произведениях Сэлинджера. Вы наверняка еще молоды и не можете помнить Вторую мировую, но для нас, солдат, это было ужасное время. Может, ваш отец служил в армии или дед. Я знал одного Рэйкоффа, когда служил в ВВС. Нас расквартировали в Германии сразу после окончания войны. Может, это был ваш отец, дед или дядя? Фамилия необычная. Я никогда не встречал людей с такой фамилией, только вас и моего сослуживца.

Мое сердце забилось быстрее. Мой отец служил в ВВС, его отправили в Германию. Его часть дислоцировалась в Штутгарте. Но это было во время войны в Корее. Отец записался добровольцем в 1952 году, через год после первой публикации «Над пропастью во ржи», еще годом позже они с мамой поженились. Может, ветеран писал именно об этой войне, там он и познакомился с моим отцом? И спустя столько лет две войны просто перепутались в его сознании?

Я отложила письмо, по-прежнему испытывая сильное волнение. Могло ли быть так, что мой отец встречал этого человека? Мне очень хотелось, чтобы это было так. Я тихо сняла тяжелую трубку офисного телефона и набрала папин рабочий номер. Начальница в своем святилище сильно закашлялась и зашуршала бумагами. Я поспешно бросила трубку. Но не успела убрать руку, как телефон зазвонил; от неожиданности я аж подскочила.

— Мне нужна Джоанна Рэйкофф, — проговорил незнакомый голос.

— Это я, — ответила я.

— Да, это… — Звонивший назвал имя, ни о чем мне не говорившее, но таким тоном, будто мы с ним должны быть знакомы. Я задумалась, кто бы это мог быть. — Несколько недель назад вы прислали нам рассказ. Простите, что так долго не отвечали. — Это был редактор того самого маленького литературного журнала. Я ждала письма от него или от его ассистентки, но никак не звонка. — Вчера я прочитал его, и он меня очень впечатлил. Мы с радостью его опубликуем.

— Прекрасно. — Я не знала, что еще сказать. — Большое спасибо, что прочитали рассказ.

— Спасибо, что вспомнили о нас. — У звонившего был резкий говор жителя западных приграничных[39] штатов. — Присылайте еще рассказы ваших писателей, если есть.

«Моих писателей», — подумала я и улыбнулась. Моих писателей.

— О боже, — воскликнула начальница, когда я ей все рассказала, — я знала, ты сможешь! — Она сияла. — У тебя большое будущее.

Начальница встала — мне показалось, что ей тяжело двигаться, раньше я этого не замечала, — и жестом позвала меня за собой к выходу из кабинета. Ее походка напомнила мне Ли; та так же медлительно передвигалась по нашей квартире.

— Хью! — воскликнула она с улыбкой. — Джоанна продала рассказ!

— Здорово, — с добродушной улыбкой ответил Хью.

— Да, и непростой. Очень «тихий» рассказ. — Начальница кивнула, подчеркивая, какую сложную сделку я провернула. — А еще она нашла мне новую клиентку. — Я удивленно посмотрела на нее. — Та писательница, чью рукопись ты вытащила из общей кучи. Ее вторая повесть очень хороша. Не знаю, правда, как ее позиционировать. Надо подумать. У нее и роман есть. — Она повернулась к Хью. — Такие лаконичные, атмосферные рассказы. Очень хорошие. Достойная литература.

Начальница и Хью повернулись ко мне, улыбаясь, как своему ребенку.

— Как только ты здесь появилась, — сказала начальница, прикуривая сигарету, — я поняла, что ты одна из нас.

Вечером я поспешила на встречу с Доном в «Эль» и обнаружила, что крошечное кафе забито до отказа, у двери столпились люди в ожидании свободных столиков. В последнее время наш район внезапно переполнился молодыми безработными двадцатидвухлетними людьми: выпускники Брауна, Уэслиана и Барда, они вернулись из летних путешествий с рюкзаками по Европе и с серферских каникул в Мексике и обосновались в Вильямсбурге. А наши знакомые все чаще переезжали севернее, в Гринпойнт — небольшой район непосредственно над Вильямсбургом, по-прежнему заселенный в основном поляками; квартиры с дешевым линолеумом над железной дорогой там сдавали по очень доступной цене. Многие перебирались к востоку от Вильямсбурга, в итальянский квартал у станции Лоример-стрит, где жила Ли, — одна лишняя остановка на метро. Всего год назад, когда мы жили там, этот район считался маргинальным.

Дон помахал мне от столика у окна, выходящего на улицу, — нашего любимого, его редко удавалось занять. Правда, сегодня сидеть за ним было не очень приятно: толпа ожидающих толкалась и постоянно опрокидывала сумку Дона. Раз в две минуты кто-то открывал дверь, впуская порыв ледяного ветра. Я заказала кофе, хотя на самом деле хотела нормальный горячий ужин и бокал вина. Дон дергал ногой и грыз заусенец; он обкусал себе ногти до мяса. Перед ним лежал раскрытый дневник с влажными от обслюнявленных пальцев страницами.

— У меня новости, — сказала я.

Официантка поставила передо мной чашку кофе. В «Эль» варили ужасный кофе, и все равно за ним выстраивались очереди. Впрочем, люди приходили сюда не за кофе. Я оглянулась и заметила, сколько в зале привлекательных людей; кажется, год назад такого не было. Я поняла, что Дон намного старше всех присутствующих. Нет, в «Эль» приходили не за кофе, в «Эль» приходили за атмосферой.

— У меня новости, — повторила я; и откуда взялась эта фраза? Я хотела привлечь внимание Дона. — Я продала рассказ.

Дон бросил раздраженный и удрученный взгляд на барную стойку, где стайка девушек моего возраста заказывала кофе в ожидании столика; он, казалось, их не замечал и смотрел в одну точку.

— Отстой какой-то, — буркнул он. — Пойдем отсюда. Я ничего не соображаю.

Мы вышли на улицу, на холод.

— Здесь намного лучше, — улыбнулся Дон. — Так о чем ты говорила?

В «Планете Таиланд» через дорогу тоже было полно народу, но мы нашли маленький столик у плиты. На расстоянии вытянутой руки повар встряхивал широкий серебристый вок; языки пламени облизывали его стенки.

— Я продала рассказ, — повторила я в третий раз, уже после того, как мы заказали салат с папайей и лапшу.

— Что? — Дон смотрел на меня с неприкрытой враждебностью. — Свой рассказ? Не знал, что у тебя есть законченные рассказы. Ты же с колледжа не писала.

— Нет, рассказ клиента, — ответила я, — клиента моей начальницы.

— А… — Дон выдохнул с заметным облегчением. Улыбнулся: — Это другое дело. Я уж думал, ты станешь моей конкуренткой. Этого нельзя допустить. — Он зло рассмеялся.

— Никак нет. — Я с треском разделила палочки.

— А разве все клиенты твоей начальницы не умерли давным-давно? — Дон протер стекла очков краем футболки.

— Этот почти мертв, кажется, — пошутила я, и мне тут же стало стыдно перед начальницей и ее клиентом.

— Как и агентство ваше. — Тон Дона изменился. В «Эль» он меня не замечал. Чаще всего я оставалась для него невидимкой. Но сейчас он меня видел. Я снова появилась перед ним. Меня пугала и беспокоила эта его черта: он мог не замечать меня, хотя я сидела напротив. — Я рад за тебя, Буба. Может, однажды ты станешь крутым литературным агентом. Таким, как Макс. — Он глотнул воды со льдом. — И сможешь представлять меня. Похоже, у Джеймса не очень хорошо получается.

Я поднесла стакан к губам и набрала в рот воды. Лучше молчать и ничего не говорить; мысли в голове роились слишком ужасные, слишком стыдные, чтобы высказывать их вслух. Хотелось сказать, что я никогда бы не стала агентом Дона, потому что знала — не сомневалась ни капли, — что роман его не будет продаваться. Именно поэтому я показала его книгу Джеймсу, а не Максу: Макс бы не взял ее в работу. Если бы рукопись попалась мне в общей куче, если бы это был не роман моего бойфренда, а чей-то еще, я бы ответила стандартным отказом.

Но, разумеется, я промолчала. Разумеется! Я улыбнулась и съела несколько кусочков папайи. А потом произошло что-то странное, похожее на сцену из рассказа Сэлинджера: повар рассыпал порошок чили, и тот попал в огонь и густо задымился, дым окутал наш столик. Наши глаза заслезились, покраснели, у меня сжалось горло — ужасное чувство беспомощности, — и на мгновение я увидела Дона словно на другом краю бездны с искаженным от красноватого дыма лицом. Как далеко он был. Как далеко.

Дома меня ждал маленький конверт, надписанный от руки. Я перевернула его и увидела логотип литературного журнала, куда отправила свои стихи.

— Что это? — спросил Дон.

— Ничего, — ответила я и сунула конверт в сумку.

Дома Дон сразу сел за стол — чем больше приходило отказов, тем чаще он сидел перед компьютером и пялился в экран. Я залезла под одеяло и распечатала конверт. Писал редактор поэтической рубрики: одно мое стихотворение взяли.

Ночью я не могла уснуть. Дон, как всегда, камнем лежал на боку, воткнув беруши в уши и надвинув маску на глаза. А в моей голове роились мысли. Может, я действительно однажды стану литературным агентом — крутым агентом, как сказал Дон. Сначала буду находить клиентов для начальницы; потом она разрешит мне работать самостоятельно. Может быть. Я вспомнила вечер нашего с Дженни разговора — это было всего месяц тому назад, с тех пор мы не созванивались, — и как меня тогда поразило, что я работаю в агентстве уже год; это казалось немыслимым, абсурдным. И все же разве я могла уйти сейчас? Начальница же сказала, что у меня большое будущее.

Тихо, чтобы не разбудить Дона, я согрела молоко на плите и села за свой стол, стоявший в паре метров от кровати. Включила компьютер и с помощью нашего маленького модема, после серии коротких сигналов и треска помех подключилась к Интернету. Открыла почту и увидела письмо от своего бойфренда из колледжа. Сердце застучало при виде его имени. «Ты давно мне не писала, — прочла я. — Хотел узнать, все ли у тебя в порядке. Не боишься ли ты мне писать? Джо, я не злюсь, правда. Я скучаю». Он злился. Я знала. Он не мог не злиться. «Ничего страшного, — хотелось написать мне. — Ты можешь злиться на меня. Можешь кричать. Мне было бы намного проще, если бы ты разозлился как следует. Я не заслуживаю прощения». Но я не смогла так написать и не стала. Я сообщила, что продала рассказ. «Это очень волнительно, — написала я. — Не могу объяснить почему. Сама не понимаю. С одной стороны, это просто сделка. Но для меня она особенно важна: ведь именно я помогла этому рассказу выйти в свет. Люди прочтут его, потому что я нашла издателя. Если бы я этого не сделала, рассказ так и остался у автора. Теперь он принадлежит всему миру. А еще один литературный журнал взял мое стихотворение и опубликует его; мне даже страшно об этом говорить — боюсь, если скажу кому-то, все отменится».

Утром я встала и увидела, что модем включен. Значит, телефон всю ночь был занят. Я стала выключать его, закрывать вкладки и увидела новое письмо. «Ты причастна к созданию произведений искусства, — ответил мой бойфренд. — Создаешь ли ты их сама или являешься проводником — ты все делаешь правильно. Продолжай в том же духе. Если бы я мог приехать в Нью-Йорк, я бы приехал».

«Пожалуйста, приезжай», — думала я, когда чистила зубы. Я вспомнила, как он спас меня в Лондоне, вытащил из страшной общаги в Картрайт-Гарденз и покончил с моим ужасным одиночеством, причинявшим мне столько страданий, — одиночеством, от которого меня не удавалось избавить больше никому. Он нашел нам чудесную квартиру в Белсайз-Парк, квартиру с высокими потолками и лепниной, как на свадебном торте; холодная квартира без раковины, где мы жили с Доном, не годилась ей в подметки. Когда он уехал навестить родителей перед переездом в Беркли, я плакала и не могла успокоиться, но только в эти месяцы, оставшись одна, я много писала. Стихи рождались во время пробежек в парке Хэмпстед-Хит; писала я и рассказы. Почему? Я страшно скучала по своему парню, плакала в трубку, считала дни до возвращения в Штаты, решила не продолжать учебу отчасти потому, что скучала по нему и Лондон без него казался декорацией к фильму: красивые рядные дома, садики — искусственные, картонные приметы несуществующей жизни. Я сделала все это потому, что любила своего бойфренда, по-настоящему любила с тех самых пор, как мы познакомились в восемнадцать лет.

Тут внезапно я подумала о Сэлинджере. Казалось, в моей жизни теперь не существовало ничего и никого, кроме Сэлинджера; она превратилась в цитату из рассказа «Голубой период де Домье-Смита». Рассказчик, учитель заочной художественной школы, где обучение ведется по переписке, пишет письмо своей талантливой ученице и рекомендует ей купить хорошие масляные краски и кисти и посвятить себя живописи. «Занятия искусством не принесут вам много бед; худшее, что может случиться, — вы будете постоянно испытывать легкое недовольство жизнью».

Могла ли я допустить, чтобы со мной случилось то же самое? Готова ли я была постоянно испытывать легкое недовольство жизнью? Я вспомнила, как смотрел на меня мой парень из колледжа — я никогда не была для него невидимкой. Вспомнила, какой была его кожа по утрам — теплой, мягкой, как суглинок; вспомнила долгие вечера, что проходили за разговорами, вибрацию его низкого голоса. Мы говорили постоянно, с самого первого дня нашего знакомства. Я позволила себе потосковать о нем, открылась этому чувству, и меня пронзила почти физическая боль. Мне не хватало его. Я любила его. Я хотела быть с ним. Но в данный момент мне требовалось другое — постоянное легкое недовольство жизнью.

Легкое недовольство и вечное одиночество.

Как-то раз в ноябре начальница выбежала из кабинета с сигаретой в руке и позвала Хью. «Что случилось?» — подумала я. Давно уже она не звала его в панике. С лета начальница вела себя тихо, что, впрочем, было понятно. Сейчас в ее голосе слышалась скорее не паника, а потрясение.

Хью не успел показаться на пороге, как она повернулась ко мне, притоптывая маленькой ножкой.

— Знаешь, кто сейчас звонил?

Я покачала головой, а Хью, шурша бумагами, вышел из своего кабинета и пригладил растрепавшуюся шевелюру.

— В чем дело? — спросил он.

— Звонил репортер! — воскликнула начальница. — Из какой-то вашингтонской газеты.

— «Вашингтон Пост»? — подсказал Хью. Он пытался сам додуматься, что произошло, — признак хорошего ассистента.

Дым окутал лицо моей начальницы, и она шагнула назад и помахала перед собой рукой; хлопья пепла посыпались на ковер.

— Нет, не из «Пост». Какой-то «Джорнал». Неизвестная газета. — Начальница посмотрела на меня и на Хью. — Короче, этот репортер сказал, что с ними разговаривал Роджер Лэтбери. О «Шестнадцатом дне Хэпворта».

— Не может быть. — У Хью сделалось такое лицо, словно он откусил кусок чего-то тухлого и думал, что теперь делать: то ли выплюнуть, то ли прожевать?

— Может. — Начальница мрачно улыбнулась, плотно сжав губы.

— И ты ему рассказала?

— Разумеется, я ничего ему не рассказала! — воскликнула начальница, рассмеялась и покачала головой. — Не понимаю, зачем Пэм вообще соединила меня с этим… человеком.

— А Роджер точно с ними говорил? — Хью почесал подбородок.

— А откуда тогда они знают про книгу? — Быстрым жестом начальница затушила сигарету в пепельнице, стоявшей на комоде у входа в кабинет Хью. — Не мог же Джерри им рассказать!

Хью промолчал, губы его вытянулись в ниточку. Он знал, что так и будет. Он с самого начала не доверял Роджеру.

А я доверяла. Я ему доверяла! Вот уж не думала, что он способен на такое. Да, я боялась, что он сорвет сделку, совершив какую-нибудь глупость просто из-за нервов. Но никак не могла предположить, что он сделает то, что Сэлинджер больше всего ненавидел, — пойдет к газетчикам.

— Стоит ли сказать Джерри? — размышляла начальница, постукивая по комоду пальцем.

Хью растерянно вскинул брови.

— Придется, — ответил он. — И он не обрадуется.

Да уж, не обрадуется. Я задумалась — а нужно ли Джерри об этом говорить? Он же никогда не узнает, что Роджер дал интервью какой-то малоизвестной газете. Но нет. Пожалуй, тут дело было в Роджере: раз тот дал интервью небольшому изданию, то охотно даст и крупному. На самом деле назревала куда более серьезная проблема, поставившая под угрозу всю сделку: мы поняли, что Роджеру нельзя доверять. Он оказался совсем не родственной душой, как считал Джерри. Он оказался пустышкой, как и остальные.

Не сказав больше ни слова, начальница ушла и закрылась в кабинете. Вышла она не скоро.

— Что он сказал? — выкрикнул Хью.

— Ничего, — ответила начальница. — Поблагодарил, что я ему сообщила. Голос у него был грустный.

Она и сама расстроилась.

— Джерри считал его другом.

Хью вышел на порог кабинета. Я знала, что он с самого начала не верил в то, что сделка состоится. Считал ее абсурдной. Теперь его опасения подтвердились, но, кажется, его это не радовало. Он тоже очень расстроился.

Через несколько дней, когда уже смеркалось и начальница ушла, оставив после себя завесу табачного дыма, позвонил Сэлинджер.

— Простите, Джерри. — Я только недавно начала называть Сэлинджера по имени, и это до сих пор казалось странным. — Начальница только что ушла.

— Ничего, — вежливо ответил он. — До завтра подождет. Она сможет позвонить с утра?

— Скажу, чтобы позвонила первым делом.

— Джоанна, можно вопрос? — Впервые за все время работы в агентстве я не запаниковала. — Как тебе этот Роджер Лэтбери?

Сэлинджер уже спрашивал меня об этом, но я не стала интересоваться, почему он задает этот вопрос еще раз.

— Он мне нравится, — ответила я. — Кажется, он хороший человек.

— Я тоже так думаю, — сказал Джерри; голос у него был сиплый, даже больше обычного. Он действительно был расстроен. — Мне он тоже нравится.

Все было кончено. Я поняла. Сделка была сорвана. Договор уже подписали, но Джерри мог расторгнуть его в любой момент без всяких для себя последствий: у него была вся власть, все права.

— Будь здорова, Джоанна, — попрощался он.

— Джерри, — промолвила я, и впервые мне не было неловко называть Сэлинджера по имени. Я так много хотела ему сказать. — Джерри, до свидания.

И снова зима

Парнишке из Уинстона-Салема я так и не ответила.

Не ответила я и ветерану из Небраски — мне не хватило духу признаться, что его сослуживец Рэйкофф не был моим родственником. Папа подтвердил, что никто в его небольшой семье не служил в Германии после Второй мировой войны. Он, кажется, расстроился, ведь он верил в судьбу, в волшебство, приметы, русалочьи лагуны. Я унаследовала эту веру от него.

Не стала я отвечать и девочке, которая хотела получить пятерку. Слишком испугалась ее гнева. Да и что я могла ей написать — нет-нет, погоди, вот увидишь, без оценок будет проще, тебе станет легче, когда перестанут оценивать тебя и ты начнешь делать это сама?

Наверно, надо было ей написать. Надо было ответить ей именно такими словами, хотя наверняка я бы лишь распалила ее ярость. Но все эти годы я помнила о ней, как и о ветеране, и мальчике из Уинстона-Салема — его письмо до сих пор у меня, оно уже истерлось на месте сгиба. Я прикрепила его к пробковой доске над рабочим столом, это мой талисман, память. Я жалею, что не забрала все письма. Мысль об этих письмах — о фрагментах чьих-то жизней, просто выброшенных за ненадобностью, — с каждым годом становится все более невыносимой. Я могла бы спасти их, но не спасла.

Когда я написала заявление об увольнении, начальница уставилась на меня, не веря своим глазам.

— Но у тебя же так хорошо получалось, — выпалила она, — ты продала рассказ, и… — Она не договорила. — Я не сомневалась, что ты — одна из нас.

Мне было тяжело видеть грусть в ее светлых глазах, хотя я знала, что грустила она не по мне. За прошлый год она слишком многих потеряла. Незадолго до моего ухода уволился Макс, ушел со скандалом и освободил свой кабинет почти за один вечер. Уход ассистентки ничего не значил по сравнению с потерей агента. Мне легко было найти замену. Нью-Йорк кишел такими, как я, мальчиками и девочками, мечтавшими приобщиться к литературному олимпу.

И все же, когда начальница попыталась отговорить меня, я заколебалась:

— Я просто… — Признаться ли ей, что я хотела быть писательницей? Мне не хватало смелости сказать ей об этом. — Я хочу заниматься другим. Мне нравится эта работа… — я развела руками, показав на стеллажи, уставленные книгами, — и нравится агентство. Но есть кое-что, что я должна сделать сейчас; если не сейчас, то никогда.

— Понимаю, — ответила начальница, и, кажется, она действительно понимала.

Уходя от Дона, я тоже колебалась. Еще бы не колебаться! Джеймс так и не нашел того единственного редактора, который влюбился бы в его роман с первого взгляда. На Рождество мы поехали к моим родителям и вернулись в Бруклин на Новый год. Пошли на очередную вечеринку, где мне нечего было делать. Наутро я проснулась, и первое, о чем я подумала: «Сегодня у Сэлинджера день рождения». Ему исполнялось семьдесят восемь лет. На тот же день была назначена публикация «Шестнадцатого дня Хэпворта» — книги, которая так никогда и не была опубликована, от которой остались лишь сигнальные экземпляры, до сих пор хранящиеся, полагаю, в подвале у Роджера. Такой человек, как Роджер, не стал бы выбрасывать столь ценные реликвии. Статья о книге, которой не суждено было увидеть свет, вышла примерно в то же время, когда я сообщила о своем уходе, на этот раз в газете, о которой мы слышали, — в «Вашингтон Пост». Сэлинджер так и не сообщил начальнице, что сделка отменяется, не сообщил прямым текстом; мы догадались об этом по его молчанию. Тот же прием я использовала со своим бойфрендом из колледжа. Он оправился после нашего расставания, а вот я — не совсем. Оправятся ли Джерри с Роджером?

Дону я сказала правду:

— Я уже не тот человек, с которым ты познакомился год назад.

— Дело не в тебе, дело во мне, — рассмеялся он в ответ. Не каркающим смехом, нет. Обычным.

— Наверно, — ответила я.

Я и лукавила, и нет. Пожалуй, Дон был прав: не существовало одной правды. Только школьницы верят, что правда одна.

Уходя, я собрала целую сумку одежды для комиссионки: клетчатые юбки, мокасины. Школьные годы остались позади.

Тринадцать лет спустя я вышла на цыпочках из детской и устало легла на кровать с книгой. Из окна моей спальни доносился глухой шум колес с Вильямсбургского моста: машины ехали в Бруклин, в район, где я раньше жила. Меньше чем через год после моего увольнения из агентства умерла моя бабушка и оставила мне квартиру в Нижнем Ист-Сайде. Как и она, я теперь растила в этой квартире двух детей, детей, которые играли в тех же парках, где когда-то мой отец и его брат, а до них — моя бабушка с сестрами. Как мой отец когда-то, они ходили в гости к друзьям по Вильямсбургскому мосту. Их друзьями стали дети моих друзей. Как Холден и я сама, мои дети играли и росли под сенью величественных зданий Нью-Йорка. По субботам они тоже проходили мимо исполинского кита — Музея естественной истории; они тоже разглядывали оружие в музее «Метрополитен» и катались на карусели в Центральном парке. Они тоже кормили уток в пруду.

В коридоре послышались шаги моего мужа.

— Ты не спишь, — сказал он.

Я часто засыпала с детьми, зато вставала за несколько часов до их пробуждения, чтобы поработать в своем крошечном кабинете размером со шкаф. Этому научил меня Сэлинджер в тот год, что я работала в агентстве.

— Ага, — зевнув, ответила я. — Даже не знаю, как это произошло.

Муж бросил нераспечатанные письма на пол у двери, подошел и сел на кровать:

— Плохие новости.

Я села, сон улетучился вмиг. В трех тысячах миль отсюда, в предгорьях Сан-Хосе, мой отец лежал при смерти. Мои родители вышли на пенсию и переехали в Калифорнию — это тоже случилось вскоре после моего ухода из агентства; через несколько месяцев папе диагностировали неврологическое заболевание наподобие болезни Паркинсона. Оказалось, симптомы появились за несколько лет до этого. «Некоторые пациенты искусно скрывают болезнь, — сказал нам врач. — Ведь ваш отец был актером.»

— Папа? — спросила я. Я не слышала, как звонил телефон, но мало ли?

— Нет-нет, — успокоил меня муж. — Сэлинджер. Он умер сегодня.

— О! — Я медленно выдохнула. — О!

— Знаю, что он для тебя…

Зеленые глаза мужа за стеклами очков заморгали; он не знал, как сформулировать мысль. Кем был для меня Сэлинджер? За двенадцать лет, что прошли с нашего с ним знакомства, я каждый год перечитывала «Фрэнни и Зуи» и «Выше стропила, плотники»; «Над пропастью во ржи» — каждые два-три года. Книги в мягкой обложке уже разваливались, страницы пожелтели и рассыпались в руках; обложки я склеила скотчем. Я могла бы купить новые, но не покупала.

— Знаю, как ты дорожила вашим знакомством.

— Да. — И я позволила мужу себя обнять. — Это так.

— Ложись спать, — наконец сказал он. — Уже поздно.

В тот вечер наша двухлетняя дочь долго не хотела засыпать, такое случалось часто.

— Да, — кивнула я.

Однако через несколько минут уже стояла в гостиной и снимала с полки «Фрэнни и Зуи». У меня была старая книга в твердой обложке; она досталась мне от родителей, когда те переезжали в Калифорнию, как и «Над пропастью во ржи» и «Симор: введение» в мягких обложках. Такое же издание стояло передо мной весь год, пока я работала в агентстве.

Вот что интересно: говорят, Сэлинджера хорошо читать только в юности, потом из него вырастаешь. Мол, этот писатель затрагивает темы, актуальные лишь для подростков, и пишет о подростковых проблемах. Возможно, это и так. Я могу подтвердить: в агентство действительно писали читатели примерно от двенадцати до двадцати двух лет, таких было большинство. Но я познакомилась с Сэлинджером, будучи уже взрослой; точнее, в том возрасте, когда прощалась с детством, как Фрэнни, и начинала понимать, что все мои представления о жизни в этом мире не соответствуют действительности. Поэтому с каждым проходящим годом, с каждым последующим прочтением рассказы и герои Сэлинджера менялись и открывались мне с новой стороны.

В двадцать четыре года я прекрасно понимала Фрэнни: ее злость на мир, на мужчин, подобных Лэйну, которым этот мир принадлежал. Тогда я еще не обращала внимания на совершенство конструкции рассказов Сэлинджера, их восхитительную краткость и символизм, выверенный баланс социальной сатиры и психологического реализма, диалоги, воспроизведенные с поразительной точностью, как в жизни. В двадцать четыре я думала: вот бы научиться так писать. В тридцать семь я по-прежнему хотела научиться так писать, но уже понимала, почему этого хочу, и надеялась, что со временем «почему» превратится в «как».

Все эти годы я ощущала родство с Фрэнни — мне не давали покоя страдания окружающих, их неугомонные эго. Возможно, как Холден Колфилд, я вела себя «не по возрасту инфантильно». Возможно, я всегда буду человеком, не умеющим прятать свои эмоции от мира, как писал тот парнишка, человеком, который знает, что нельзя показывать чувства, но ничего не может с собой поделать. Возможно, я вышла замуж за человека, слишком похожего на Лэйна Кутелла. Пройдет еще три года, я заберу детей и уйду от мужа — уйду к своему бывшему бойфренду из колледжа, тому самому.

Но теперь я любила еще и Бесси Гласс, любила ее не меньше, чем Фрэнни; Бесси, потерявшую двоих из семерых детей, причем один наложил на себя руки; Бесси, что бродила по квартире, как привидение, и боялась — боялась до помутнения рассудка, — что те же демоны, что не давали покоя Симору, примутся и за Фрэнни. В «Фрэнни и Зуи» есть один момент, почти невыносимый; в этот момент я всегда откладывала книгу и устраивала себе передышку. Зуи отчитывает Бесси за то, что та не знала, что «Путь паломника» принадлежала Симору. Фрэнни говорит матери, что нашла эту книгу в библиотеке. «Как можно быть такой глупой, Бесси, — в ярости накидывается на нее Зуи. — «Она взяла ее в старой комнате Симора и Бадди; сколько себя помню, книга всегда лежала на его столе». А Бесси отвечает: «Я стараюсь не ходить в эту комнату, и ты об этом знаешь… я не смотрю на старые вещи Симора».

В этот момент я всегда плакала. Через несколько страниц Зуи спрашивает, хочет ли Фрэнни поговорить с Бадди. «Я хочу поговорить с Симором», — отвечает она.

В этот момент зашел муж и увидел, что я рыдаю — рыдаю громко, безутешно, пытаясь не намочить страницы книги, подаренной отцом матери, а теперь принадлежащей мне.

Рассказы Сэлинджера — анатомия утраты; каждое слово в этих рассказах кричит о потере, от первого до последнего. Даже «Выше стропила, плотники», один из самых смешных рассказов в английской литературе, пропитан отголосками смерти Симора, его самоубийства. Прошло семь лет; Бадди по-прежнему в трауре. Даже «Над пропастью во ржи» — не что иное, как портрет человека, переживающего горе: причиной ярости Холдена становится смерть его брата Элли. И Фрэнни не беременна: она скорбит, как и все семейство Глассов. Скорбящее семейство, которому не суждено оправиться от пережитого. Скорбящий мир, которому не суждено оправиться от утрат.

Муж потрясенно смотрел на меня с порога.

— Ты расстроилась из-за папы, да? — спросил он. — То, что произошло… навело тебя на мысль, что и твой папа скоро… с ним тоже это случится. — Мы знали, что папа уже не поправится. Ему будет хуже с каждым днем; вскоре он не сможет ходить и говорить, а потом все, конец. — Это из-за папы?

Я вытерла слезы рукой и утерла нос.

— Нет, — ответила я, — это из-за Сэлинджера.

Благодарности

Выражаю самую глубокую признательность Джордану Пэвлину, Тине Беннетт, Стефани Ковен, Кэти Цукерман, Кэролайн Блик, Светлане Катц, Николасу Латимеру, Бриттани Морронгьелло, Кэйти Бернс и Салли Уиллкокс. Спасибо всем сотрудникам Knopf, WME, Janklow & Nesbit.

Спасибо Эллисон Пауэлл и Кэролин Мерник, Джоанне Хершон, Стэйси Готтлиб и Эбби Расмински за первое прочтение романа и толковые замечания. Спасибо Лорен Сэндлер за все. Кейт Болик, Эвану Хьюзу, Адель Уолдман, Мэтью Томасу, Дилану Лэндису и самое большое спасибо — Чарльзу Боку.

Благодарю всех прекрасных редакторов и продюсеров, с которыми я работала над отдельными статьями и отрывками, объединенными в итоге в эту книгу: Джеффри Фрэнку, Джону Суонсбергу, Джеймсу Кроуфорду, Дэвиду Крэсноу. Спасибо Slate, BBC Radio 4, Studio 360.

Спасибо литературному гранту PEN за финансирование, благодаря которому я смогла дописать эту книгу; Ledig House, Офри Кнаани и Клэр Хьюз за место для работы. Спасибо Paragraph, где я написала большую часть этой книги; спасибо Джой, Лиле, Саре и Эми.

Благодарю Кеннета Славенски и Иэна Хэмилтона, чья безупречная исследовательская работа помогла заполнить пробелы в моих знаниях биографии Сэлинджера.

Спасибо Клэр Дедерер, Шерил Стрэйд и Карлин Бауэр за примеры хороших мемуаров и наставления.

Разумеется, я бесконечно благодарна агентству за лучшую первую работу, о которой можно только мечтать, своей начальнице и человеку, которого я называю Хью. Благодаря вам и только вам я стала разбираться в книгах, издательском бизнесе, литературе и жизни — да, жизни! Спасибо той, кого в этой книге я называю Люси.

Спасибо Генри Даноу, Энн Эдельстайн, Джен Карлсон, Коринне Снайдер и Крису Бирну. Роджеру Лэтбери, Роберту Анаси и Билли Бэно.

Спасибо Коулману и Перл.

Этой книги не было бы без великодушия, поддержки и редакторского опыта Эми Розенберг. Спасибо.

Кирилл, не хватит слов, чтобы тебя отблагодарить.

Об авторе

Джоанна Смит Рэйкофф — автор романа «Счастливый век» (A Fortunate Age), удостоенного Приза Голдберга за лучшее произведение художественной литературы начинающих писателей и Приза читательских симпатий журнала Elle; книга также попала в список «выбор редакции» в New Yorker и стала бестселлером San Francisco Chronicle. Как журналист и критик, Джоанна сотрудничала с New York Times, Los Angeles Times, с книжным приложением к Washington Post, Boston Globe, Vogue, Time Out New York, O: The Oprah Magazine и многими другими журналами. Ее стихи печатали в Paris Review, Western Humanities Review, The Kenyon Review и других журналах. Имеет ученые степени Колумбийского университета, Университетского колледжа в Лондоне, Оберлинского колледжа. Живет в Кембридже, Массачусетс.

Сноски

1

Цитата в переводе Р. Райт-Ковалевой. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Маршрут нью-йоркского метрополитена 6 Лексингтон-авеню Локал.

3

Роман Джейн Остин.

4

Американская романистка, лауреат Пулитцеровской премии по литературе.

5

Американская писательница, известная своими рассказами; наиболее известен ее рассказ «Плохое поведение», его экранизировали в 2002 году как фильм «Секретарша».

6

Центральная улица Окленда: начинается в историческом центре города и заканчивается в кампусе Беркли.

7

Американская писательница, первая женщина в США, получившая Нобелевскую премию по литературе.

8

Американский актер, сыгравший чудовище в фильме «Франкенштейн».

9

Так назывались поселения, целиком занятые отпускными домиками, которые нью-йоркцы снимали на лето у евреев — так называемый «борщовый пояс». Эти курортные районы считают колыбелью американского шоу-бизнеса: там выступали гастролирующие артисты.

10

Американский комик.

11

C ударением на последний слог.

12

Имеется в виду эпоха маккартизма в США, когда за любую связь с коммунистической партией и Советским Союзом гражданин мог быть подвергнут политическим репрессиям.

13

Отсылки к рассказам и повестям сэлинджера о семье Гласс (сборник «Девять рассказов»).

14

Рядные дома — дома сплошной застройки, между которыми нет проходов (фасады вплотную прилегают друг к другу).

15

Имеется в виду норман Мейлер.

16

Серия детективных фильмов 1930-х годов по роману Дэшила Хэммета.

17

Самая известная битва Техасской революции между техасскими поселенцами и мексиканской армией (1836 год).

18

Частный гуманитарный колледж в Пенсильвании.

19

Магазин люксовой канцелярии.

20

Антипод Холдена Колфилда в «Над пропастью во ржи» — циничный, эгоистичный юноша, успешный и богатый.

21

Многоквартирный дом, где жил Леннон.

22

Также можно перевести как «Это мои показания».

23

Культовый тематический бар в Нью-Йорке, существует до сих пор.

24

Полное название — «16-й день Хэпворта 1924 года».

25

Субсидия правительства США на обучение в колледже.

26

Знаменитый американский литературный редактор, который сотрудничал с Хемингуэем, Фицджеральдом и Вулфом.

27

Американский фолк-певец и музыкант, известный песнями протеста против социальной несправедливости.

28

Школа права Бенджамина Кардозо.

29

Частный исследовательский университет в Кливленде, Огайо; входит в рейтинг лучших университетов мира (158 место).

30

Школа права Кардозо считается более престижной и занимает более высокое место в рейтинге университетов.

31

В оригинале — Маша. Но думаю, это ошибка автора.

32

Антонио Грамши (1891–1937) — основатель Итальянской коммунистической партии, писатель, философ, политический деятель.

33

Тонкое песочное печенье.

34

Лекарство от желудочных расстройств.

35

Браунсвилльская школа танцев; Сент-Эннз — театральная школа в Нью-Йорке.

36

Пьеса Торнтона Уайлдера.

37

В квартирах свободной планировки зона гостиной, выделенная одной или несколькими ступенями вниз и находящаяся ниже пола в остальных помещениях («утопленная»).

38

Судоходный пролив в Нью-Йорке, отделяющий Манхэттен и Бронкс от Бруклина и Квинса.

39

Штаты, пограничные с Канадой.

Content

Джоанна Рэйкофф
Мой год с Сэлинджером

От автора

Все мы были девчонками

Зима

Три дня снегопада

Офисная техника

Весна

Обложка, шрифт, переплет

Забытый шкаф

Всемирная паутина

Лето

Предложение

Воспитание чувств

Трехдневный дождь

Осень

И снова зима

Благодарности

Об авторе

Сноски