Книга Длинного Солнца

Вместо предисловия

«Длинное солнце» входит в «Солярный» цикл, или, как его еще называют — «Брийя». «Книга Длинного солнца» (Book of he Long Sun) состоит из четырех романов — «Ночная сторона Длинного солнца» (Nightside the Long Sun), «Озеро Длинного солнца» (Lake of the Long Sun), Кальде Длинного солнца (Calde of the Long Sun) и «Исход с Длинного солнца» (Exodus from the Long Sun). Героем первой части является патера Силк — священнослужитель политеистического культа богов и богинь «Витка», второй — ученик его палаэстры и друг — Хорн. Действие романов начинается в той же вселенной — Брийя — что и действие пенталогии «Книга Нового солнца», за 10–15 лет до рождения Северьяна, героя «Нового солнца».

Самое название цикла — «Длинное солнце» — происходит от гигантского луча раскаленной плазмы, который проходит по всей длине «Витка», гигантского космического «корабля поколений», бывшего некогда астероидом, заменяя его жителям солнце. Соответственно, «Коротким солнцем» колонисты, уже после прибытия на Голубую и Зеленую, называют любую другую звезду, в том числе, и Солнце, а мир, т. е. любую планету, соответственно, «витком», хотя в переводе и теряется игра слов, построенная на созвучии world/whorl.

Особенностью Вайрона является то, что мужские имена даются по названию животных — Пиг (Свинья), Крейн (Журавль), Потто (Лемур, одна из разновидностей), либо по материалу, получаемому от животных — Хорн (Рог), Тусса (Тусса, вид шелка), Муск (Мускус). Женские имена даются по названиям цветов или растений — Шенилль (Синель), Неттл (Крапива), Минт (Мята), а андроиды, или «хемы» носят названия минералов — Сэнд (Песок), Марбл (Мрамор), Молли (Молибден) и т. д. Интересно то, что членам одной семьи или родственникам даются имена, позволяющие определить их отношение друг к другу — так, все члены правящего клана советников Вайрона, или Аюнтамьенто (испанское слово, обозначающее административную власть в городе) носят имена животных, относящихся к инфраотряду лемурообразных: Потто, Галаго, Лемур… Таким же образом Силк устанавливает свою связь с предыдущим кальде (единоличный пожизненный правитель города) Тусса и его внебрачной дочерью Шенилль — помимо синели (растения), шенилью называется один из видов шелка, поэтому становится видно родственное отношение — приемный сын и наследник кальде Тусса — Силк, и родная дочь кальде — Шенилль.

Особый интерес представляет из себя божественная система Вайрона (и всего Витка). В его Пантеоне насчитывается несколько главных богов: двухголовый Пас-созидатель, его жена — Ехидна, дочери и сыновья — Бушующая Сцилла (покровительница Вайрона, морская богиня), Чарующая Тельпсихея, Пустынная Сфигс, Темный Тартарос, Молчаливый Хиеракс, Изобильная Фаэйя, Великолепная Мольп, равно как и «меньшие боги» — например, Киприс, богиня любви и покровительница куртизанок. Однако читавший цикл Нового солнца вскоре узнает этих богов и богинь. Это — копии личностей монарха Тифона (уничтоженного Северьяном) и его августейшей семьи, населяющая Мэйнфрейм — Небеса Витка и одновременно — главный компьютер, осуществляющий управление кораблем и отвечающий за его полет. Боги и богини общаются с паствой через Священные окна — своеобразные мониторы, только обеспечивающие двухстороннюю, а не одностороннюю связь. Через окна боги и богини могут овладевать людьми — причем процесс «одержимости» описан как передача в мозг через зрительные каналы некой информации на высокой частоте, которая является сутью богов и богинь (очень похоже на процесс, посредством которого в «Князе света» Желязны атман транслировался в новое тело). Одержимость — сложный процесс, он не то, чтобы совсем заменяет личность носителя, скорее, последний становится похож на коня, которого всадник направляет туда или сюда по своему желанию, но при этом ни конь, ни всадник не утрачивают своей личности, хотя и составляют на время одно целое. Быть одержимым богом или богиней считается невероятно почетной привилегией для жителей Витка.

История Шелка — это история Моисея, выводящего свой народ из Египта в землю обетованную: он должен «исполнить план Паса» и начать исход из Витка в новые миры — две планеты — Голубая и Зеленая, на орбите которых уже сотню лет находится Виток.

Одной из особенностей Джина Вулфа как автора является введение типажа так называемого «ненадежного рассказчика». Даже если повествование идет от первого лица, мы не можем быть уверены, что рассказчик — Северьян, Латро, Рыцарь-Чародей, Силк или Хорн говорят нам правду. И это — не авторская невнимательность или случайность. Ведь, если задуматься — насколько часто мы сами, даже наедине с собой, говорим себе правду? Часто мы стараемся выставить себя хуже или лучше, чем мы есть, умалить одни события и превознести другие, изгнать из памяти воспоминания о стыде и боли, и представить события в том свете, в котором их КОМФОРТНО нам воспринимать?

Порой в произведениях Вулфа невероятно сложно распутать интригу, особенно, когда нас запутывает непосредственно главный герой. Но, поверьте, она стоит того, чтобы потрудиться над ее разгадкой.

Джин Вульф

Исход из Длинного Солнца

Книга Длинного Солнца-4

Посвящается Полу и Вики Марксен

— мы давно знакомы.

Глава первая

Назад от смерти

Над разрушенной виллой нависло мрачное молчание. Майтера Мята попыталась услышать лязганье затвора карабина, но только стонал ветер и хлопал белый флаг, который она держала в руке.

— В феадень они были in situ[1], — согласился патера Прилипала. — Аюнтамьенто, а?

Они поравнялись с мертвым талосом; огонь вспучил его раскрашенные стальные бока, а дым — зачернил. Несмотря на ветер, она уловила запах рыбьего жира.

— Быть может, починить, а, генерал? — Прилипала откинул прядь тонких черных волос, упавшую на глаза. — Не как мы, биохимические создания, а? Тем не менее, мы… э… отправляем их души в Главный компьютер. Не будет идентичен, хм, если его оживить, возможно. Из-за новых частей.

— Или у хэмов их нет, на самом деле, — прошептала майтера Мята. Она остановилась, чтобы подождать Прилипалу, и, пользуясь возможностью, внимательно осмотрела окна дома, когда-то принадлежавшего Крови.

Ее замечание граничило с ересью, но Прилипала счел самым благоразумным вернуться к предыдущей теме:

— А если их там нет? Лори и остальных? Будет ли этот… э… Буйвол…

— Бизон. — Она повернулась к Прилипале — лицо осунулось, кончик изящного носа покраснел от холода. — Полковник Бизон.

— Хм, в точности. Будут ли полковник Бизон, — Прилипала неопределенно махнул в сторону разрушенной стены, — и его… э… труперы ждать нашего возвращения?

— Вы слышали мои инструкции, Ваше Высокопреосвященство.

— Но если нам потребуется время, а? Парадная дверь сломана. Разломана на куски, на самом деле.

Майтера Мята, заметившая это еще тогда, когда они проходили через разрушенные ворота, кивнула.

— Так что стучать не надо, а? Совсем не надо. — Прилипала просиял. — Постучать по дверной раме, а? Это мы можем сделать. Немного подождать. Вежливость.

— Я войду, — твердо сказала она, — и поищу. Но я не собираюсь диктовать Вашему Высокопреосвященству, как надо поступать. Если я смогу наладить контакт с Аюнтамьенто, я попрошу их послать за вами. Если не смогу, быть может, я узнаю, где мы сможем это сделать. Что касается полковника Бизона, он — мой лучший офицер, беззаветно преданный. Я опасаюсь только одного — он может послать за нами патруль, хотя я ему запретила.

— Я, хм, понимаю вашу позицию, — сказал Прилипала, присоединяясь к ней. — Если не ожидать повиновения, никто не будет… э… повиноваться. Заучили это в схоле, все мы запомнили. Тем не менее, а если бы он ушел? Свернул лагерь. Наше… хм… возвращение в город может стать опасным, а? И тяжелым.

— Это не тот вопрос. — На мгновение она забыла, что Прилипала — второй по старшинству в Капитуле. — Тот вопрос — вернулся ли враг. Тел нет.

— Эти, э…

— Эти талосы. Потребуется десять упряжек волов, чтобы утащить их отсюда, я думаю. Нет ни мертвых био, ни мертвых хэмов.

— Армия, а? Перешла к кальде. Насколько я понял.

— Да, некоторые солдаты перешли к нему. Другие, которые не слышали о нем, нет; здесь они сражались со своими товарищами.

— Неудачно, — кивнул Прилипала. — Трагедия, хм.

— Когда телохранители этого мужчины, Крови, узнали, что кальде Шелк убил его, некоторые из них напали на него и его солдат. Именно тогда генералиссимус Узик и генерал Саба обрушились на дом.

— Красиво, а? — Прилипала втайне восхищался архитектурой, как другие лелеют грех. — Полностью… э… разграблен. Жаль. Жаль. Возможно, так даже лучше. Больше нет непомерных претензий. Больше нет вульгарного зрелища. Развалины более… э… романтичны? Поэтичны. — Он одарил истерзанный газон Крови зубастой улыбкой.

Майтера Мята поплотнее запахнула запачканную одежду и в сотый раз пожалела о своем чепце.

— Если мы ускорим шаг, Ваше Высокопреосвященство, то избавимся от этого ветра независимо от того, вернулось Аюнтамьенто или нет.

— Конечно, конечно.

— И хотя я никогда не соглашусь, что Бизон…

— Эти… хм… трупы, генерал. — Догнав ее, Прилипала зашагал рядом, его длинные ноги делали один шаг за два ее. — Вы собираетесь, хм, предложить, чтобы мы обеспечили им… э… священное погребение? Боюсь, это будет в высшей степени неудобно. Совершенно неуместно!

— Согласна. Но тела должны быть и, я уверена, немало. Солдаты Аюнтамьенто и телохранители этого человека должны были стрелять из тех окон.

Майтера Мята остановилась, вспоминая недавние события, чтобы представить себе сцену:

— Поплавки ринулись через ворота, гвардейцы и птеротруперы генерала Саба — через каждый пролом в стене. Потом мои труперы из города, тысячи. Некоторых должны были убить, по меньшей мере сотню, как мне кажется. Как и некоторых из телохранителей и солдат. Видите линию выбоин? След огня из жужжалки. Пулемет поплавка обстрелял фасад дома.

— Я, э…

На этот раз она прервала его:

— Своих убитых мы унесли, надеюсь. Но что с их? Они отступили под огнем, ушли вниз в туннели, о которых говорил Песок. Неужели они унесли тела с собой? Мне трудно в это поверить, Ваше Высокопреосвященство.

— Если я могу. — Прилипала прочистил горло. — Мне кажется, что вы сами… э… должны были распорядиться, хм, о мертвых, хотя, признаюсь, я не специалист в военных делах.

— Я тоже. Меня назначила Ехидна, вы, наверно, слышали об этом. То малое, что я знаю, я подобрала по дороге.

— Командиры, которых вы разгромили, намного лучше… э… обучены. Я бы предположил, по меньшей мере, что должно существовать заведение, что-то вроде нашей схолы, для офицеров… э… гвардии кальде. Кстати, как мы теперь будем называть ее, генерал? Раньше мы говорили «гражданская гвардия», а? Восхитительно… э… я настаиваю.

— Я и проигрывала им, Ваше Высокопреосвященство. Почти так же часто, как побеждала. — Они прошли мимо фонтана Сциллы, сейчас покрытого льдом.

— Хотя я не специалист, — повторил Прилипала, — но предлагаю… хм… гипотезу. Разве хорошо обученные войска не предают земле своих мертвых? Люди генералиссимуса… э… профессионалы, безусловно, и мы… э… предоставляем капеллана каждой бригаде. Необходимое, гм, дополнение. Проводить военные погребальные обряды. Впоследствии… пожалуйста, идите за мной, Мя… генерал. Разве не может быть… э… такого, что труперы принудили ваших… э… сделать это, хотя и не, так сказать, под вашим взором…

— Заставили их похоронить остальных? Возможно. — Майтера Мята, очень уставшая, заставила себя выпрямиться и развернуть плечи. — Но, скорее всего, никакого принуждения не потребовалось. Можно предположить, что они додумались сами, видя, как гвардейцы и птеротруперы грузят своих мертвых, чтобы забрать их в город. Но что с мертвыми врагами? Где они?

— В этом опустошенном особняке, осмелюсь я сказать. Они же не вышли из-под укрытия, а? Стреляли из окон. Вы… гм… сами это предположили.

— Видите, где упала стена? — Она указала палкой с белым флагом. — Отсюда видны несколько комнат, и ни в одной из них нет ни единого тела.

— Тем не менее, э…

— И за входом. — Они уже почти дошли до лестницы портика Крови. — Эту дверь должны были защищать более упорно, чем любое другое место, и через нее я вижу селлариум. Там ни одного. Где они?

— Я бы отважился, э, предположить, что победившие войска впоследствии позаботились о них.

Она энергично тряхнула головой:

— Победившие труперы никогда не позаботятся о том, чтобы убрать тела тех, кого они убили, Ваше Высокопреосвященство. Никогда! Я видела это намного чаще, чем бы хотела. Они очень горды, и это благотворно действует на их боевой дух. Вчера майор Кожа умолял, буквально умолял меня, не увозить тела, которые уже несколько дней лежат на улицах. Если эти тела исчезли, то только потому, что о них позаботились их друзья. И будет очень интересно посмотреть, нет ли могил за домом. Мне кажется, что они должны быть именно там. За стеной, как можно дальше от дороги. Вы не знаете, есть ли сады за задней стеной дома?

— Никогда не имел удовольствие… хм… быть здесь. — Прилипала стал подниматься по ступенькам. — И Его Святейшество, я думаю. Он, э, сообщил мне это по секрету год или два назад. Мы были… э… критически настроены? Порицали влияние… э… Крови. Мы никогда, гм, не посещали эти… э… ныне разоренные стены.

— И я, Ваше Высокопреосвященство. — Майтера Мята приподняла юбку и пошла по ступенькам.

— Конечно. Конечно, генерал. Я сожалею об этом. Сейчас сожалею. Никогда не… гм… лицемерю. Или редко. Увидеть это в дни процветания — процветания и мира, а? Контраст между воспоминаниями и, гм, менее счастливым настоящим. Вы понимаете меня? Сейчас тоже можно, но картина… Видите эту картину? Потрясающая. На самом деле потрясающая, а? Порванная. Тем не менее, можно восстановить, в умелых руках. Как и талосов, а?

— Да, пожалуй. — Она осмотрела разломанную мебель и изучила затемненные дверные проемы в другие комнаты. — Он держал здесь женщин, а? Этот злой человек Кровь, владелец дома. Женщин — женщин, которые…

— Хватит, хватит! Не терзайте себя, майтера. Генерал. Таких было очень мало. Избранный… э… контингент. Так мне дали понять во время нашего… э… моего тет-а-тета, а? Со старым Квезалем. Я, хм, шокировал вас? С Его Святейшеством. Иногда я, гм, склонен говорить слишком свободно. Что предполагает старую дружбу. Недостаток, согласен. — Прилипала подошел к стене и изучил то, что осталось от картины Мартагона.

— Это случилось здесь?

— Где женщины — а? — Он с полуулыбкой оглянулся на нее. — Нет, на самом деле, нет.

— Где кальде Шелк убил Кровь, а сержант Песок — советника Потто.

— Во дворце у нас есть получше, а? Тем не менее, и эта очень мила и может быть… э… восстановлена. Насколько я понял, генерал, в одной из, хм, приемных. Могу ли я спросить, почему вы желаете это узнать. Монумент… э… в некотором роде, возможно? Мемориальная табличка из… э… бронзы?

— Потому что мы знаем, что мужчина, который владел этим домом, был в ней убит, Ваше Высокопреосвященство, — объяснила майтера Мята. — Этот Кровь, вместе с советником Потто. Если их тела не там, их кто-то унес, и я думаю, что, если это сделали генералиссимус Узик и генерал Саба, я бы об этом услышала. Тело советника? Все бы спорили до хрипоты о том, что надо с ним сделать, и я, безусловно, это бы услышала.

Ее тон стал жестким:

— А теперь, если вы мне сделаете одолжение.

Прилипала, который не привык, чтобы его просили об одолжении таким властным тоном, резко обернулся.

— Похоже, здесь нет никого, хотя мои источники… Не имеет значения. Вы согласны?

— В этой комнате, безусловно, нет никого за исключением… э… нас. Что касается, гм, остального, хм, здания, я за… э… дальнейшее исследование.

— Я слушала очень внимательно и не услышала ничего. Тела могут быть на виду или спрятаны за мебелью или какой-нибудь ерундой. — Майтера Мята спохватилась и запоздало добавила: — Ваше Высокопреосвященство. Я обыщу комнаты на этой стороне. Я бы хотела, чтобы вы обыскали на противоположной. Об остальной части дома можно не заботиться, я полагаю.

— Но если нет… э… никаких тел, генерал, — Прилипала вернул на место беглую прядь, — не должны ли мы вернуться в город… э… немедленно? Может быть, разумно, а? Мы не можем узнать, что произошло в наше отсутствие, э?

Она кивнула:

— Согласна. Тогда мы узнаем, что они были здесь и могут вернуться позже. Я оставлю для наблюдения одного из офицеров Бизона с несколькими труперами. Но если мы найдем тело, хотя бы одно, тогда можно будет предположить, без опасности ошибиться, что войска Аюнтамьенто не вернутся никогда. Мы немедленно вернемся в город и забудем об этом доме.

— Разумная… э… мысль. — Прилипала уже торопился к первой из назначенных ему комнат. — Я немедленно сообщу вам, как только обнаружу… э… бренные останки.

Вестибюль, в который вошла майтера Мята, был, похоже, рабочим кабинетом владельца. У одной из стен находился массивный стол из красного дерева с богатой резьбой; вдоль других стояли полки с книгами, по большей части (она быстро просмотрела названия на полке, находившейся на уровне ее глаз) эротика, если не порнография: «Три служанки и их хозяйки», «Потрясающие подвиги храброго юноши и его осла», «Сломленное сопротивление»…

Она отвернулась. На что это было похоже — жить здесь при таком хозяине? Она попыталась представить себе жизнь женщин, терпевших Кровь, но не сумела. Они были плохими женщинами — так считал виток, — но это означало только то, что они командовали обороной, значительно худшей, чем ее.

Странно, в последние несколько дней она думает исключительно военными метафорами.

Выдвижные ящики, кажется, могли многое сказать ей о владельце, но ничего об Аюнтамьенто и тех, кто служил ему. Все-таки она наугад открыла один из них, просмотрела бумаги — все касавшиеся тем или иным образом денег, — закрыла и убедилась, что в дымоходе не спрятан труп.

— Генерал!

Повернувшись так быстро, что длинная черная юбка встала колоколом, она поспешила из кабинета и пересекла селлариум.

— Что там, Ваше Высокопреосвященство?

Он встретил ее у двери, явно стараясь скрыть свое удовлетворение:

— Я… э… это мой несчастливый долг…

— Вы нашли тело. Чье?

— Покойного, гм, советника, как мне кажется. Если, возможно, вам не хочется…

— Увидеть его? Я должна! Ваше Высокопреосвященство, с тех пор, как все это началось, я видела сотни тел. Тысячи.

Было время, когда ей казалось почти невозможным перерезать горло козлу; идя мимо Прилипалы, она подумала о том, что ей все еще трудно это сделать, и совершенно немыслимо перерезать горло человеку, даже врагу. Тем не менее, она составляла планы и отдавала приказы, которые завалили трупами целые улицы.

— Я взял на себя, гм, ответственность? Нахально… э… привел его в порядок. Сейчас он лежит на спине, со сложенными руками, а? Прежде, чем позвал вас.

Потто лежал у ее ног; его руки были сложены так, чтобы скрыть рану, оставленную пулей Песка под грудиной. Длинные седеющие волосы разметались по роскошному ковру Крови, и майтера Мята обнаружила, что бормочет себе:

— Он выглядит удивленным.

— Без сомнения, он… э… сильно удивился. — Прилипала прочистил горло. — Застигнут врасплох, а? Застрелен одним из своих. В одно, э, мгновение. Так мне сказал мой протонотарий. Его имя… э… Наковальня, генерал. Патера Наковальня. Он, хм, пал жертвой некой… э… фантазии, решил, что займет место старого Квезаля…

Она опустилась на колени, нарисовала знак сложения и открыла его бумажник.

— Сошел с ума, боюсь. Душевнобольной. Немного отдыха, а? Очень скоро придет в себя. Генерал… э… что?

— Во-первых, — объяснила майтера Мята, — здесь есть бумаги, быть может важные. Во-вторых, деньги, где-то десять карт, и мы очень нуждаемся в них.

— Я… э… понимаю.

Карты и бумаги исчезли в ее широком рукаве.

— Но где же кровь? Вы счистили с него запекшуюся кровь, прежде чем позвали меня, Ваше Высокопреосвященство?

— Прямо в сердце, а? — Гнусавые интонации его голоса звучали слегка сдавленно. — Не слишком много крови, а? Так мне… э… сообщили.

Майтера Мята потерла щеку советника, сначала осторожно, потом все более и более сильно.

— Это хэм!

— Я… э…

— Вы знали. — Она в упор посмотрела на Прилипалу.

— Я… э… подозревал.

— Вы сами сказали, что перевернули его, Ваше Высокопреосвященство. Сложили ему руки. Вы должны были знать.

— В этот момент? И, да, я… э… удостоверился, а? Я и, хм, Квезаль, а? Старый Квезаль. Никому не говорил. Спросил его однажды. Не однажды, на самом деле. Он, гм, не отвечал. Доверял мне, а? Почти во всем. В очень… э… деликатных вопросах. Чувствительных, в финансах. Во всем. Но не в… э… этом.

Внезапно Прилипала встал на колени рядом с ней:

— Генерал… э… генерал. Мы одни, а? Никого, кроме, хм, нас. Могу ли я называть вас майтера?

Она не обратила внимания на его слова.

— Возник бы вопрос о похоронах. Дюжина вопросов, на самом деле. Вы должны были понимать, что я обнаружу.

— Я… э… понял. Действительно. Но, однако, не так быстро. Вы более… э… проницательны.

— Тогда почему вы мне не сказали? Зачем вся эта чушь о крови?

— Потому что Н… из-за Наковальни. Патеры Наковальня. И старого Квезаля, а? Я в очень… э… деликатном положении. Опасном. Майтера, выслушайте меня… э… прошу вас. Да, прошу. Умоляю.

Она кивнула:

— Я слушаю. Что случилось?

— Наковальня, мой протонотарий. Был. Вы знаете его?

Она покачала головой:

— Только то, что вы сказали мне.

— Его назначила Пролокьютором… э… Сцилла. Он так говорит, я имею в виду. Верит в это сам, а? Убежден. Говорил с ним вчера, но он… вы.

— Я? — На мгновение майтера Мята почувствовала, что пропустила что-то важное. Тут ее осенило, и она неловко качнулась назад, сев со скрещенными ногами на ковер и обхватив руками голову.

— Майтера? Генерал, а?

Она посмотрела вверх, на Прилипалу:

— Меня назначила Ехидна, перед лицом тысяч людей. Вы это имели в виду, Ваше Высокопреосвященство?

Рот Прилипалы открылся и, не произнеся ни одного слова, опять закрылся.

— Так что вы знаете, как это происходит. Множество свидетелей. И я преуспела, как вы сами сказали. Победоносный командир, избранный богами. Даже Бизон и капитан так говорят, и еще есть патера Шелк.

Прилипала с несчастным видом кивнул.

— Все говорят, что сам Великий Пас выбрал его нашим кальде, даже майтера Мрамор. И он тоже очень успешен, так что все выглядит так, словно боги решили выбирать наших предводителей. Значит, если этот патера Наковальня станет новым Пролокьютором, он выберет себе нового коадъютора.

— Как бы… э… не было еще, хм, хуже. Если он… э… старый Квезаль, вы понимаете. Находчивый. Хитрый. Видел своими глазами, сотни раз, а? У Аюнтамьенто есть сила, но он ухитрился обвести их вокруг пальца. Лемура и Лори, их всех. Старик, а? Глупый старик. Так они думают. Его Святейшество. Квезаль. Но коварный, майт… генерал. Очень коварный. Глубоко.

Она негромко одобрительно хмыкнула.

— Любит э… рисковать. Я… э… это чувствую. Я не, хм, такой умный, генерал. Стараюсь быть, на самом деле. Стараюсь. Некоторые говорят… ну, похожи как две морковки. Но не как старый Квезаль. Опытный, однако. Я. Конференции, переговоры. И я заменяю его. Уже заменяю. Стань коадъютором, Наковальня. Очевидно, а? Первое, что любой бы… э… сформулировал. Старый Квезаль отчетливо… э… представляет себе, а? Понял все, прежде чем Наковальня закончил говорить. Старик. Умрет скоро, а? Год, два года, подожди, чтобы… э… соответствовать должности, патера. Я уступлю. Я могу, хм, представить, что он слышит, как я… мы… разговариваем. Так что я не осмелился, а? Сказать вам. Вы понимаете мое неприятное положение? Э… Лори. Галаго. Все остальные. Хэмы, каждый из них. Я подозревал это много лет. Встречался с одним, с другим, иногда целый день. Видел их близко. Квезаль знает, он должен.

— Но Его Святейшество никогда не говорил об этом?

— Да, никогда. Слишком чувствительно. Даже для меня, а? Он, Наковальня. Я сказал вам?

— Вы сказали мне только одно: Сцилла назначила его Пролокьютором, по его словам.

— Он, хм, предложил мне…

Костлявая рука вернула на место убежавшую прядь, и майтера Мята увидела, как сильно эта рука дрожит.

— Он предложил вам…

— Должность. Пост. Он, — Прилипала сглотнул, — не хотел оскорбить. Насколько я могу судить, он не намеревался… э… унизить. Он сказал, чтобы я… я отказался, будьте уверены. Могу быть его, гм, протонотарием. Его… э… я… я… я…

Майтера Мята кивнула:

— Я понимаю.

— Мы были, э, компаньонами, майтера. Соучастниками… э… партнерами в установлении мира, а? Сын и дочь Хартии. Мы обсуждали дела, одно и то же… э… священное видение вдохновляло нас обоих. Я хорошо… э… помню нашу первую встречу. Вы, со сверкающими… э… глазами, доказывали, что, после того как вы… э… исполнили волю богов, ваше единственное желание — мир. Я подтвердил, а? Открыто заявил, что это и мое заветное желание. Мы сообща обсуждали дела с бригадиром Орланом и кальде. Вы были героем, хм, героиней, для простого народа. Как будто заговорила статуя, а? Слово от вас, ваша поддержка…

— Тихо, — сказала она ему. — У меня еще не было времени привыкнуть к мысли, что Аюнтамьенто состоит из хэмов, а теперь еще это.

— Если я, э…

— Молчать, я сказала! — Она глубоко вздохнула и пробежала пальцами по коротким коричневым волосам. — Начнем с того, что вы не должны называть меня «майтера». Ни наедине, ни в любое другое время. Если Его Святейшество освободит меня от сана, я вернусь к мирской жизни и, — еще один вздох, — возможно, выйду замуж. Посмотрим. Что касается вас… Если сама Сцилла назвала этого патеру Наковальня Пролокьютором, тогда он и есть Пролокьютор, независимо от всех соглашений, которые заключат между собой он и патера Квезаль. Я легко могу себе представить молодого, но очень набожного человека, сменяющего значительно более старшего. С некоторой точки зрения это акт самоотречения. Но это не изменяет сам факт. Он будет нашим Пролокьютором, хотя его еще так не называют. Поскольку он предложил, чтобы вы стали его протонотарием, значит, вы больше не можете быть коадъютором. И теперь им, без сомнения, является патера Квезаль, клянусь всем святым. Поэтому я буду называть вас «патера».

— Моя дорогая юная женщина!

Ее взгляд заставил его замолчать:

— Я не ваша дорогая юная женщина, и не кого-нибудь другого. Мне тридцать шесть лет, и, уверяю вас, в этом возрасте женщину больше не называют «юной». Называйте меня «генерал», или я сделаю вашу жизнь намного более неприятной, чем она была.

Дверь в дальней стене комнаты открылась, и кто-то зааплодировал:

— Браво, моя дорогая юная генерал. Просто чудесно. Вы должны выступать на сцене.

Он вразвалку подошел к ним, тучный человек с блестящими синими глазами, веселым круглым лицом и такими светлыми волосами, что они казались почти белыми.

— Однако вас не должна волновать мысль, что все Аюнтамьенто состоит из хэмов. Лично я не хэм, хотя, признаюсь, тот, кто стоит перед вами, имеет с ними кое-что общее.

Прилипала ахнул, узнав его.

— Этот авгур и я старые — я не могу сказать друзья. Знакомые. А вы, я уверен, знаменитая Мята, генерал мятежников. — Незнакомец хихикнул. — Предположительно, вы стремитесь к высшей власти, хотите стать правителем Мята. Мне это нравится! Я — советник Потто. Занавес. Хотите поговорить со мной?

* * *

На одно мимолетное мгновение, почти остановившее его сердце, Шелку показалось, что он видит Гиацинт среди приветствующих его пешеходов. Но не успел он крикнуть носильщикам, как женщина повернула голову и иллюзия рассеялась. Откинувшись обратно на подушки, он сообразил, что уже был готов спрыгнуть с носилок.

«Мне нужны мои очки, — подумал он. — Мои старые добрые очки, которые я никак не могу вернуть обратно. Или новые».

Орев порхнул на его плечо.

— Добр Шелк!

— Безумный Шелк, — сказал он птице. — Сошедший с ума, глупый Шелк. Я принял за нее другую женщину.

— Нет видеть.

— В точности моя мысль. Несколько раз мне снилось, что моя мать жива. Я тебе рассказывал об этом?

Орев свистнул.

— Я верил в это еще минуту или две после пробуждения, и был так счастлив. Нечто подобное и произошло сейчас. — Перегнувшись через правую сторону носилок, он обратился к главе носильщиков: — Не надо идти так быстро. Вы себя загоните.

Мужчина усмехнулся и покачал головой.

Шелк вернулся на место. Скорость только возросла. Нет сомнений, для носильщиков это вопрос чести — когда несешь кальде, надо бежать. Иначе обычные люди, не обладающие привилегией нести носилки кальде, могут подумать, что это самое обыкновенное поручение. Что, конечно, совсем не так; если бы поручение было обыкновенным, тогда и носильщики были бы обыкновенными.

— Я послал на ее поиски двадцать гвардейцев, — сказал он Ореву. — Это недостаточно, поскольку они не нашли ее, но это все, что мы смогли выделить, учитывая Четвертую бригаду, удерживающую северную часть города, и Аюнтамьенто в туннелях.

Услышав о туннелях, Орев несчастливо каркнул.

Несшиеся полным аллюром носилки закачались, вильнули и повернули с Солнечной улицы на Ламповую.

— Музыкальная улица, — сказал Шелк, высунувшись наружу. — Мне кажется, что я ясно выразился. Восточный квартал.

Голова главы носильщиков качнулась, как и раньше.

— Если ее не могут найти двадцать гвардейцев, Орев, то, безусловно, не могу и я; и прошлой ночью я не нашел. Мы не смогли, должен я сказать. Так что нам нужна помощь, и я могу придумать три места — нет, четыре, — где мы можем найти ее. Сегодня мы попытаемся посетить их все. Большая часть пожаров потушена, и на самом деле майтера Мята и Узик сражаются с ними лучше без меня; так что, хотя врач и говорит, что я должен лежать в кровати и мне нельзя уделить даже минуту своим личным делам, я собираюсь потратить на поиски столько часов, сколько необходимо.

Вильнув, как и раньше, носилки повернули на еще более узкую улицу, которую Шелк не узнал.

— Боюсь, что все это — дело рук богов. Я не доверяю им — даже Внешнему, который, кажется, доверяет мне, — но, похоже, сейчас они смеются над нами.

— Найти дев?

Шелку больше не хотелось говорить, но клокочущие эмоции вытолкнули слова наружу:

— Что он хочет от нее! — Пока он говорил, носилки пронеслись мимо лавки, в окне которой стояли цитра и пыльный фагот.

Но Шелк, кальде Вайрона, их не заметил.

* * *

— И это кухня? — Майтера Мята с удивлением огляделась. Таких больших она еще не видела.

— Есть и, э, другие, — рискнул сказать Прилипала. — Все еще целая, а? Точно так же, хм, неосвященная Саблезубой Сфингс.

— Мне она кажется уютной, — заявил Потто. — С одной стороны, здесь есть еда, хотя ваши войска, мой дорогой юный генерал, утащили почти все. Мне нравится еда, хотя я и не могу ее есть. С другой стороны, я хороший хозяин и стремлюсь создать уют для своих гостей, а эту кухню легко обогреть. Взгляните на эту благородную печь и наполненный до краев ящик с дровами. Я, к счастью, не боюсь сквозняков, но вам от них может не поздоровиться. И я решил позаботиться о вашем удобстве. Остальные комнаты прекрасны, но, увы, холодны. А здесь вам будет тепло; более того, я сделаю вам чай и даже суп. — Он хихикнул. — Все солидные добродетели старой няни. Кроме того, здесь много острых ножей, а это всегда воодушевляет меня.

— Вы не можете быть здесь один, — сказала майтера Мята.

Потто усмехнулся:

— А если бы я был, вы бы напали на меня?

— Конечно, нет.

— У вас есть знаменитый азот, данный вам Шелком. Но я не собираюсь обыскивать вас.

— Я оставила его полковнику Бизону. Если бы, после предложения мира, я пришла вооруженная, вы бы имели право убить меня.

— Я в любом случае имею такое право, — сказал ей Потто. Он подобрал полено и переломил его руками. — Законы войны защищают армии и их вспомогательные части. Но у нас не война, а мятеж, бунт, и у бунтовщиков нет права на защиту. Патера знает, что это — чистая правда. Посмотрите на его лицо.

— Я… э… рассчитываю на свою одежду.

— Вы можете. Вы не сражались, так что имеете право. Зато генерал сражалась и его не имеет. Все очень просто.

Никто не ответил, и Потто добавил:

— Что касается одежды, я забыл сказать, что законы применимы только к солдатам и тем членам вспомогательных частей, которые носят мундиры своих городов, например к людям генерала Саба. Но не к вам, мой дорогой генерал. Вывод: пока действует перемирие, я не могу использовать насилие по отношению к вашей армии, зато я могу, если захочу, сломать вам обе ноги и даже свернуть вашу нежную шейку. Садитесь вот за этот маленький уютный столик. Я разведу огонь и поставлю чайник.

Они сели; Прилипала подобрал роскошную мантию, закрывавшую его ноги, а майтера Мята устроилась так, как привыкла сидеть в киновии — изящные руки сложены на коленях, голова опущена.

Потто наполнил дровами топочный ящик одной из плит и ударил по тонкой лучинке. Вспыхнуло пламя, но не на конце, а по всей длине. Потом он бросил лучинку в ящик, который, со злым железным скрежетом, запихнул на место.

— Он, хм, интригует, стараясь разделить нас, — прошептал Прилипала. — Э… уважает? Элементарная военная хитрость, генерал. Я, хм, останусь верным вам, а? Если вы думаете… э… аналогично…

— Майтера. Называйте меня «майтера», Ваше Высокопреосвященство, когда мы одни.

— Конечно. Конечно! О, ah, soror neque enim ignari sumus ante malorum. O passi graviora, dabit Pas his guoque finem.[2]

Тем временем Потто наполнял водой чайник.

— У меня острый слух, — сказал он, не поворачивая головы. — Не говорите, что я не предупреждал вас.

Майтера Мята посмотрела на него:

— Тогда я не буду повышать голос. Вы действительно советник Потто? Мы пришли на переговоры с Аюнтамьенто, а не с первым встречным. Если вы Потто, то чье тело лежит там?

— Да. — Потто поставил чайник на плиту. — Мое. Есть еще вопросы?

— Безусловно. Вы хотите остановить кровопролитие?

— Именно это беспокоит вас, не правда ли? — Он подтянул к себе прочный стул и сел, так тяжело, что пол содрогнулся.

— Смотреть, как хорошие и храбрые труперы умирают? Видеть, как тот, кто несколько секунд назад стремился выполнить мой приказ, корчится и истекает кровью? Да, беспокоит!

— Да, но не меня, и я не понимаю, почему это должно беспокоить вас. Лично я вообще никогда не беспокоюсь. Назовите это талантом. Есть люди, которые могут весь вечер слушать музыку, потом прийти домой и записать все это, а есть другие, которые могут бежать быстрее и дольше, чем лошадь. Вы знаете об этом? Я обладаю менее впечатляющим талантом, хотя он и приносит мне успех. Я не чувствую боль — вообще не чувствую. Не то ли это, что вы называете тавтологией? Именно этому научила меня жизнь. Даю вам идею, бесплатно.

Прилипала кивнул, его длинное лицо вытянулось еще больше:

— Я, хм, удостоверяю, что такое можно отнести к этой… э… категории.

— Советник.

— Почему… э… действительно. Я не, хм, намеревался…

— Спасибо. Я единственный член Аюнтамьенто, который пробил себе дорогу в совет, или которому пришлось. Вы знаете об этом, кто-нибудь из вас?

Майтера Мята покачала головой.

— Мы все родственники, как вы можете сами увидеть по нашим именам. Лори и Лемур были братьями. Лемур мертв. Вам не нужно изображать удивление, я знаю, что вы знаете. Он набил Аюнтамьенто родственниками еще до того, как этот патера родился. Я пришел к нему. Обратился прямо и честно. Он из вежливости принял в Аюнтамьенто Галаго, еще одного троюродного брата. Я был много ближе и сказал ему об этом. Он ответил, что подумает над моим советом. Неделю спустя — происходило всякое, ничего серьезного — он попытался убить меня. Я позаботился о том, чтобы на обед нам подали мясо убийцы, а на десерт его голову в лимонном шербете. Лемур отставил блюдо в сторону, а я зачерпнул пальцами немного шербета и съел. На следующий день я принес присягу. Советник Потто. Мои кузены скоро обнаружили, что я очень полезный друг, а не докучливый родственник.

Майтера Мята кивнула:

— Вы очень гордились тем, что были так полезны, как и любой, кто хочет быть полезным. А теперь у вас есть возможность сослужить огромную службу всему городу.

— Мы, э, пришли сюда с добрыми намерениями, — вмешался Прилипала. — Генерал пришла безоружной. Мне моя… э… профессия запрещает носить оружие. Так я, по меньшей мере, считаю, хотя наш кальде думает иначе. Я спрашиваю вас, советник, или кто бы вы… э… ни были. Мы посредники? Или, хм, пленники?

— Хотите уйти до того, как чай будет готов? — Потто указал на дверь. — Прошу, попробуйте, патера.

— Мой долг, хм, ограничивает меня.

— Тогда вы пленник, но не мой. Дорогой юный генерал Мята, не хотите ли знать, каким образом я ухитряюсь быть живым в кухне и мертвым в гостиной?

— Вас двое, совершенно очевидно. — Майтера Мята вынула из кармана большие деревянные четки и пробежала по ним пальцами; их знакомая форма успокаивала.

— Нет, только один, и этот один не здесь и не там. Когда мы состарились, кузен Долгопят сделал нам новые тела из хэмов. Лемур получил первым, а потом, когда потребовалось, все остальные; так что сейчас мы работаем из кроватей. Я не могу наслаждаться пищей, но я ем. Как раз сейчас я получаю еду внутривенно.

— А что стало с хэмами? — спросила майтера Мята, стараясь не повышать голос. — С их сознаниями?

— Я думал, вы спросите меня, сделал ли он другим больше, чем одно?

— Нет, не спрошу. Ясно, что сделал, он или кто-то другой. Но вы получили это тело от другой личности. И вы… вы изменили его так, чтобы оно выглядело похожим на вас? Вы должны были это сделать. А он… он согласился на все это?

— Еще один логичный вопрос: все ли из нас имеют по два? — Потто стукнул кулаком по столу. — Вы даже не спросили, как я сумел зажечь дерево. И как, скажите мне, я буду заключать сделку с человеком, который не видит палку и суть дела?

— Я, э… — начал Прилипала.

Но Потто еще не закончил.

— Тогда я сам суну эту палку вам под нос! И я могу так хорошо размахнуться ею, что она загуляет по вашей спине. — Он повернулся к Прилипале. — Да, патера. Вы хотели что-то сказать?

— Я, хм, размышлял о том, как вы, советник… э… так легко зажгли этот кусок дерева. Я, хм, надеюсь, что вы согласитесь… э… осветить нам этот вопрос.

— Я не собираюсь сидеть здесь и обучать мясников химии. Неужели ни один из вас не может понять, что, как только я скажу вам, чего хочу, я перестану этого хотеть? И что вы, патера, вообще здесь делаете? Дорогой генерал Мята — предводитель мятежников, вторая после Шелка. А вы, почему здесь вы?

— Посредник. Мы, хм, Его Святейшество и… э…

— Для заключения мира, — объявила майтера Мята. — Кальде Шелк предлагает вам сохранить ваши кресла, но подчиниться Хартии. Учитывая все, что произошло, — очень щедро.

— На всю жизнь?

Прилипала коснулся ее руки, и она с легкостью поняла его жест.

— Вы хотите остаться советником на всю жизнь? Я думаю, что об этом можно ходатайствовать. — Прилипала покачал головой; почти незаметное движение, но она заметила.

Потто улыбнулся; это было так неожиданно, что она спросила себя, не пообещала ли она нечаянно вернуть ему власть.

Зато Прилипала, увидев улыбку советника, так и засиял от радости.

— Лучше! О, на самом деле! Может быть улучшено, а? Друзья могут заключить мир, враги… э… не в состоянии.

— Вы неправильно поняли мое выражение, патера.

— Я, хм, приветствую и одобряю это. Пришло время для… э… взаимопонимания. Могу ли я внести предложение, советник? Генерал? Мое желание, мой искренний совет. Чтобы сейчас мы… э… торжественно соединились и вознесли молитву Девяти. Нашу петицию, если хотите, о том, чтобы…

— Замолчите, — рявкнул Потто. — У меня ключ, а вы порете чушь. Генерал, вас послал кальде Шелк. Верно?

— Он, безусловно, одобрил мою миссию. Несколько дней мы пытались связаться с вашими советниками через стекла. И я подумала, что мы можем попробовать встретиться лично.

Потто не ответил, и она добавила:

— Бригадир Орлан и кальде выбрали посредником Его Святейшество. Но, насколько я понимаю, вскоре после этого Его Высокопреосвященство предложил свои услуги. Мы приняли его предложение и очень обрадовались. Я хотела бы надеяться…

— Вы не можете говорить за Его Святейшество, — прервал ее Потто. — Быть может, вы думаете, что можете, или этот патера так думает, но нет, не можете. Я знаю его очень давно, и в городе нет более злобного и непредсказуемого человека, чем он. Даже я. Вы ведь генерал, генерал?

Она кивнула:

— Назначена Божественной Ехидной во время теофании. Мои приказы, — мысленно она несколько изменила их ради мира, — снести Аламбреру и присмотреть за тем, чтобы Вайрон остался верным Сцилле. Хотите узнать мое положение в структуре управления? Кальде Шелк является главой правительства и обладает как гражданской, так и военной властью. Генералиссимус Узик — наш высший военный командир. Я командую гражданским ополчением, генерал Скат — гвардией кальде.

— Тогда вы хорошо знаете создавшееся военное положение, — хихикнул Потто. — Я, увы, нет. Нашим специалистом по войне был Лемур. Объясните это положение мне, генерал, чтобы мы стартовали вместе.

— Вы серьезно?

С тихой радостью он кивнул:

— Как никогда.

— Как хотите. После теофании Змеевидной Ехидны мы получили почти тридцать тысяч труперов. Не слишком многие из них были свидетелями, или даже половина из этих многих, но очень многие услышали об этом от других и присоединились к нам. Было и несколько гвардейцев, но никого, мне кажется, выше капитана. Вы, Аюнтамьенто, обратились к армии, и это дало вам семь тысяч солдат в дополнение к двадцати четырем тысячам труперов гражданской гвардии.

— Продолжайте, — сказал Потто. — Все ваши цифры не очень точны, но это интересно.

— Моя оценка числа гвардейцев идет от генералиссимуса Узика, который, безусловно, обладает полной информацией. Что касается армии, цифры мне сообщил сержант Песок, предводитель тех храбрых солдат, которые поняли, что истинная лояльность городу означает переход на сторону кальде.

Потто все еще усмехался.

— Простите, что перервал вас.

— Я хочу сказать, что с того времени наши силы увеличились, а ваши уменьшились. К тенеспуску у нас уже почти были нынешние пятьдесят тысяч. Я имею в виду мои собственные войска. Той ночью все бригады гражданской гвардии перешли на сторону кальде, за исключением Четвертой. Четвертая и Третья, генералиссимуса, обороняли Палатин. Четвертая, под командованием бригадира Орлана, была выведена оттуда на следующий день и переброшена в северные пригороды.

— Где сейчас и находится.

— Совершенно верно. Кроме того, мы сражаемся с сотнями пожаров, бушующими во всем городе, и занимаемся самоорганизацией. После сдачи Аламбреры мы получили тысячи карабинов и сотни тысяч патронов к ним. Мы стараемся добиться того, чтобы оружие попало к людям с хорошим характером. Более того, у меня есть ощущение, что Четвертая бригада должна перейти на нашу сторону через день-два. Во всяком случае, так считают кальде Шелк и генералиссимус Узик, да и я. Мне сказали, что Его Святейшество тоже придерживается этого мнения.

Прилипала прочистил горло.

— Хмп! Бригадир Орлан, хм, умолял меня… э… инициировать? Привести в движение… э… переговоры. Я, хм, сразу — почти сразу — нашел кальде, который, э, тоже одобрил. Я могу… хм… и способен, и, э, уполномочен. Передать точку зрения бригадира.

— Не сейчас, — сказал ему Потто. — Генерал, вы можете раздавить Четвертую бригаду? Предположим, что Шелк отдал приказ.

— Безусловно, в два-три часа. Быстрее, если бы у меня было несколько талосов и поплавков в придачу к моим людям. Но мы не хотим, довольно очевидно, из-за потерь…

— Не мне! — фыркнул Потто. — Мне это не очевидно! Неужели кровопролитие настолько беспокоит вас?

— Я склонна думать, что оно беспокоит любого.

— Ну, вы правы и, в то же время, неправы. Кровопролитие не беспокоит меня, но почему бы вам не раздавить пять тысяч обыкновенных труперов, если вы в состоянии? Мы бы раздавили. Это единственная причина, генерал?

— Буду честной. Есть и другой аспект. Вы — я имею в виду Аюнтамьенто — ушли вниз, в туннели, вместе с большей частью армии и несколькими труперами.

— Почти тысячей.

— Отставляя их в сторону, у вас должно быть около семи тысяч солдат.

Ухмылка Потто стала еще шире.

— Больше? Очень хорошо, если вы так говорите. Семь тысяч — наша оценка. В любом случае, если мы начнем серьезную атаку на Четвертую, которая вообще не является нашей основной целью, вы сможете выйти из туннелей и ударить по нам сзади. Согласно донесениям, каждый солдат равен в бою по меньшей мере четырем моим труперам, а это означает, что ваши семь тысяч — та самая цифра, которую мы обсуждали — эквивалентны моим двадцати восьми тысячам. Мы не чувствуем, что можем рисковать ими. Я должна сказать, что пока мы этого не чувствуем.

Потто кивнул, чересчур восторженно:

— Во всем этом потоке болтовни есть маленький разумный кусочек, мой дорогой генерал. Вы сказали, что на самом деле хотите уничтожить не нашу гвардию, или то, что от нее осталось. Но нас. Тогда почему бы вам не спуститься вниз за нами?

Прилипала выглядел глубоко разочарованным.

— Э, советник… Вы считаете, хм, такой подход… э… плодотворным?

— Да, я так думаю. Вы поймете. Ответьте мне, генерал, если можете.

— Туннели легко защищать. Я не была в них, но мне их описали. Там дюжина солдат может легко держать оборону против сотни труперов. Если мы захотим пойти туда, нам придется искать входы, рыть шахты и так далее. Нам бы этого не хотелось, вот почему я здесь. Есть и другое соображение. Вы говорили об уничтожении Четвертой. Ясно, что мы этого не хотим. И еще меньше мы хотим уничтожить армию, которая имеет такое огромное значение для нашего города. Мы знаем, что…

— Вы — удивительная женщина. — Потто отставил стул и подошел к плите. — Женщина, которая говорит дело, когда захочет, но не слышит, как кипит чайник.

— Женщины обычно говорят дело, если бы мужчины послушали их.

— Во всяком случае, тех, кто стал генералами, обычно слушают. Вы совершенно правы насчет Четвертой, армии и сражений в туннелях, хотя на самом деле не видите общую картину. Знаете ли вы, что я возглавляю нашу разведку? Я распоряжался агентами Лемура, а сейчас получил и агентов Лори. — Потто хихикнул. — Которые, генерал, в то же самое время были моими. Неужели вы думаете, что все труперы в городе ваши или наши? Вы просто не можете быть такой простой! — Он снял с плиты большой медный чайник, брызжущий паром. Майтера Мята поджала губы.

— Есть еще, хм, э, немного? Таких же. Сражающихся, а? Несколько… э… сотен.

— Двести, примерно, — уточнила майтера Мята. — Две сотни птеротруперов из Тривигаунта. Ими командует генерал Саба, которая также командует и дирижаблем. Двести — очень маленький отряд, как и сказал Его Высокопреосвященство, хотя с огненной поддержкой из дирижабля даже маленький отряд может добиться многого. Кстати, генерал Саба предложила свою помощь, если мы все-таки решим атаковать Четвертую.

— Как мило с ее стороны. — Потто принес дымящийся чайник и поставил на стол.

— Но не для вас, советник. Это я понимаю. Для нас. Жест доброй воли со стороны Рани новому правительству Вайрона, и он был высоко оценен.

— Цветы вашей дипломатии. — Потто поднял чайник.

— Да. Она только возникает, но уже добилась определенных успехов. — Майтера Мята встала. — Нам нужны заварочный чайник и чай. Сахар, молоко и лимон, если Его Высокопреосвященство пьет чай с лимоном. Я приготовлю.

— Я хочу спросить вас, не кажется ли вам мое лицо пыльным?

— Прошу прощения, советник?

— Пыльное ли оно? Посмотрите внимательно. Может быть, нам лучше подойти к окну — там свет лучше.

— Не вижу никакой пыли. — Она, неожиданно и неприятно, поразилась отсутствию теплоты на этом лице, которое казалось таким оживленным. Знакомая металлическая маска майтеры Мрамор была сгустком смирения и страсти; это, при всей его видимой полноте и полнокровности, было холодно, как змеи Ехидны.

— Оно провалялось в запасе много лет. — Перегнувшись назад под невозможным углом, Потто потер кончиком носа дымящийся носик чайника. — Дорогой генерал, я самый молодой член Аюнтамьенто. Вы знаете об этом?

Майтера Мята покачала головой.

— Однако они решили, что оно выглядит слишком молодым, и попросили меня заменить его. — Он ухитрился еще больше отклониться назад. Из носика побежала струйка кипящей воды. — Вы ничего не знаете об орде Рани, верно?

— Что вы можете сказать об этом?

— О моем лице? — Потто ткнул в него носиком. — Оно было в кладовке. Я же сказал об этом, почему вы не услышали? Сейчас я не могу видеть так же ясно, как раньше. Наверно, у меня пыль в глазах.

И прежде, чем майтера Мята сумела остановить его, Потто поднял чайник и наклонил его. Поток бурлящей воды обрушился на его нос и глаза.

— О, боги! — воскликнул Прилипала, а майтера Мята отпрыгнула от шипящей струи.

— Вот. Это надо было сделать. — Потто выпрямился, опять посмотрел на нее широко раскрытыми ярко-синими глазами и замигал, очищая их от кипящих капель. — Намного лучше. Теперь я могу видеть все. Надеюсь, что и вы тоже, мой дорогой юный генерал. Орда Рани уже на подходе, шестьдесят тысяч пехоты и пятнадцать тысяч кавалерии. У меня нет такой роскоши, как дирижабль, и я не могу высматривать врагов Вайрона с воздуха, но я делаю все, что могу. Семьдесят пять тысяч закаленных в боях труперов, плюс караван из пятнадцати тысяч верблюдов с припасами и еще рабочий батальон из десяти тысяч мужчин. — Потто повернулся к Прилипале. — Мужчины Тривигаунта принадлежат вашей школе, патера. Безоружные. Во всяком случае, должны быть.

Прилипала уже успокоился.

— Неужели эта огромная и, гм, ужасная сила… э… марширует? Марширует, вы сказали, а? Тогда я считаю, что она не может маршировать сюда, или к вам… хм… Аюнтамьенто, более формально. Условия сдачи, а?

Потто хихикнул.

Майтера Мята расправила плечи.

— Мне не смешно, советник. Его Высокопреосвященство совершенно прав. Если Рани действительно послала против нас такую огромную силу, ваше дело обречено.

— Именно этого я и боюсь, — сказал ей Потто. Он поднял чайник. — Как вы думаете, не слишком ли он остыл?

— Чтобы сделать чай? — Она невольно шагнула назад. — Сомневаюсь.

— Чтобы промыть глаза, и вы бы смогли увидеть правду. Но мне кажется, что вы правы. Кипевшая вода может оставаться горячей достаточно долго.

— Я пришла под флагом перемирия!

Потто прыгнул к ней — никакой настолько жирный человек не смог бы двигаться так быстро. Она повернулась и побежала, чувствуя, как кончики пальцев царапнули ее одежду, достигла двери на ладонь впереди его и вылетела наружу. Одна рука схватила ее, как овцу, вторая прижала к бокам ее руки. Ее лицо уткнулось в несвежую одежду.

— Принеси ее обратно в кухню, — сказал голос Потто близко от нее.

Сбивчивая речь Прилипалы, не так близко:

— Вы не можете… я хочу сказать, просто не можете… святая сивилла! Вы, вы…

— О, замолчите. Перегни ее назад, Паук. Заставь ее смотреть на это.

Внезапно появились свет и воздух. Человек, схвативший ее, был так же высок, как Прилипала, и так же широк, как Потто; он схватил ее за волосы, встал на колено и положил ее на другое.

— Сын мой. — Глядя вверх на его массивный небритый подбородок, она обнаружила, что ужасно тяжело не выдавать голосом страх. — Ты осознаешь, что делаешь?

Мужчина, по-видимому Паук, поглядел в сторону, по-видимому на Потто.

— Так, советник?

Она закатила глаза, но не нашла его — толстые пальцы не давали ей повернуть голову.

Издали донесся его голос:

— Я ставлю чайник обратно. Мы не дадим ему остыть, пока я объясняю вам правила.

В поле зрения появился Прилипала, на вид высоченный как башня; он склонился над ними:

— Есть ли… э… Майтера. Генерал. Что-нибудь, что я могу сделать?..

— Есть, — сказала она. — Пусть Бизон узнает, что произошло.

— Возвращайтесь на ваш стул, — сказал Потто Прилипале, и тот исчез. — Не хотите ли узнать, мой дорогой генерал, — круглое радостное лицо Потто появилось напротив Паука, — как так случилось, что я оказался совсем рядом с собственным трупом? Или что стало с Кровью? Его заколол ваш друг Шелк. Давайте не будем называть его кальде. Больше не будем такими вежливыми.

— Дайте мне встать, и я буду счастлива спросить вас.

— Нет необходимости. Тело Крови уже унесли, как вы видите. А вы видите, верно? Пока. Я приказал, чтобы моего не касались, потому что, думаю, мы сможем восстановить его. Я лично пришел сюда, чтобы забрать его, вместе с некоторыми самыми доверенными ловцами шпионов. Паук — их хефе. Я бы использовал солдат, но, как кажется, они ужасно чувствительны к упоминанию титула «кальде», хотя, глядя на них, этого не подумаешь.

— Советник? Советник! — издали крикнул Прилипала.

Она закрыла глаза. Если она никогда не откроет их опять, пусть последним, что она видит, будет не этот высокий, закопченный дымом потолок кухни разрушенной виллы. Ехидна, скорее ее лицо, наполнившее Священное Окно. Лицо мамы. Бизона, с его быстрыми глазами и курчавой черной бородой. Ее комната в киновии. Играющие дети, группа майтеры Мрамор, потому что она всегда хотела их вместо старших девочек в этом году и старших мальчиков перед тем, как умер патера Щука. Лицо Гагарки, такое ужасное и серьезное, более драгоценное, чем стопка карт. Лицо Бизона. Тюремная улица, стреляющие поплавки и белый жеребец, летящий к ним.

— Вы слышали это, мой дорогой генерал?

— Слышала что? — Майтера Мята открыла глаза, слишком поздно вспомнив, что в них может политься обжигающая вода.

— Скажите ей, патера! Скажите ей! — Потто хихикал как двенадцатилетняя девочка, хихикал так сильно, что не мог говорить.

— Я… хм… предложил… э… замену.

— Он хочет занять ваше место. Нет слов, как смешно.

Она попыталась заговорить и обнаружила, что ее глаза наполнились горячими слезами — ирония была настолько дешевой и очевидной, что казалась невыносимой.

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Но… Но благодарю вас.

— Он, хм, Потто. Советник. Он хочет, хм, гарантировать ваше… э… сотрудничество, а? Я, хм, попытался отметить, что, э, для того чтобы уберечь меня, вы сделаете, а? Все, что он хочет.

— Я уже могу сделать с вами все, что хочу. — Потто вернулся, держа чайник над ее головой. — Я пытаюсь сделать то, что она делала все эти годы. Дать образование. — Хихикнув, он закрыл рот свободной рукой. — Смыть пыль. Прояснить зрение. Я уже объяснил правила?

— Э… нет.

— Тогда я объясню. Я должен. Хотите спасти ее, патера?

Она на самом деле услышала, как стучат зубы Прилипалы. Она всегда предполагала, что стучащие зубы — что-то вроде словесной условности, вроде вставших от ужаса волос.

— Вы сделали мне предложение, и я сказал «нет». Но вы можете избавить меня от необходимости промывать ей глаза.

— Я, хм, любое усилие.

— Я собираюсь задать несколько вопросов. Образовательных вопросов. Если она ответит правильно, мы отложим промывание глаз. Или если вы. Готовы? Паук, как ты? Когда увидишь носик чайника, схвати ее покрепче и держи свои руки на виду.

— В любое время, советник.

— Я начну с простого. Это лучший способ, не правда ли? Если вы действительно хотите учить детей. Если вы не просто хвастаетесь. Вы знаете друга Шелка, доктора Журавля?

Она опять закрыла глаза, обнаружив, что с открытыми трудно думать.

— Знаю его? Нет. Майтера Мрамор однажды упоминала его — очень милый доктор, который разрешил ей ехать в его носилках. Не думаю, что когда-нибудь видела его. Да, я уверена, что мы не встречались.

— И никогда не встретитесь. Он мертв, — радостно сообщил Потто. — Ваша очередь, патера. А вы?

— Журавль, а? Доктор? Не, хм, припоминаю его.

— Он был шпионом. Давайте отдадим бедолаге должное. Он был супершпионом; некоторые говорят, что он был лучшим из всех шпионов Рани. У Тривигаунта больше шпионов в Вайроне, чем в любом другом городе. И они все еще здесь, хотя у них нет хефе. Почему это так, майтера? Почему больше, чем в Урбсе или Палустрии?

— Я могу только гадать. — Рот пересох; она безуспешно попыталась сглотнуть. — Рани — женщина, но во всех других городах около нас правят мужчины. Она могла быть очень чувствительна к опасности, которую представляли вы и ваши кузены.

— Неплохо. Можете улучшить, патера?

— Я, э, смошенничаю.

Потто хихикнул:

— Двойное доверие за это признание. Вперед.

— Его Святейшество, а? Он сказал мне. Коротко, а? Нет гор. Первое, э…

— Объективное обстоятельство, — помог Потто.

— Действительно. Следующий, э, год. Весна. Сейчас недолгая, а, советник? Зима, хм, началась.

— Генерал, это ваша область. Допустим, есть другая армия, противостоящая вам и больше вашей. Как бы вы повели вашу — через горы или через пустыню?

— Надо еще посмотреть, что за пустыня, — сказала майтера Мята, увиливая от прямого ответа.

— Вы не видели ее, и можете вообще больше ничего не увидеть, если не ответите. — Чайник немного наклонился.

— Тогда я выбираю пустыню.

— Почему?

— Потому что сражаться в горах — все равно, что сражаться в туннелях. Узкие перевалы, в которых придется встретиться с врагом лицом к лицу. В пустыне мы сможем их обойти.

— Правильно. Патера, я не давал вам много возможностей отвечать, так что на этот раз вы первый. Два города, которые я назову Вайрон и Тривигаунт, разделены озером и пустыней. Озеро большое, хотя становится все меньше и солоней. Это ситуация, а вот вопрос. Если Вайрону проще всего напасть на Тривигаунт, то на кого проще всего напасть Тривигаунту? Подумайте лучше.

— Для, э, них? — Голос Прилипалы задрожал. — На нас, я бы сказал. На Вайрон.

— Вы согласны, моя дорогая генерал?

Пока Прилипала говорил, она коротко помолилась Ехидне; прошептав последнюю фразу, она сказала:

— Могут быть и другие ответы, но я выбираю самый вероятный. Вайрон.

— Я опять ставлю чайник, — сказал ей Потто, — но не потому, что вы не прошли, а потому, что вы можете посыпаться прямо сейчас, и я хочу, чтобы вода стала достаточно горячей, чтобы сделать свое дело. Слушайте внимательно, поскольку мы переходим от географии к арифметике. Слушайте и думайте. Вы готовы?

Она подчинила себе сознание и губы.

— Да, как мне кажется.

Потто хихикнул:

— Вы, патера?

— Э… я хочу, советник…

— Давайте потом. Сейчас время для арифметики. Рани из Тривигаунта направила в Вайрон семьдесят пять тысяч первоклассных труперов. Генерал так называемого кальде имеет пятьдесят тысяч необученных, и предатель, командующий гвардией кальде, имеет около восемнадцати тысяч годных для службы, сомнительной верности. Нет ничего удивительного, если эти цифры запутали вас. Хотите, я остановлюсь и повторю их, генерал?

— Дайте мне услышать остальное.

— Мы подошли к загадке. Рани, семьдесят пять тысяч. Вы, пятьдесят тысяч. Узик, восемнадцать тысяч. Все это труперы, вооруженные био. Теперь. Аюнтамьенто, противостоящее всем трем, имеет восемь тысяч двести солдат и тысячу труперов под землей, и еще пять тысяч на поверхности. Внимание, вопрос. Кто правит Вайроном? Ответьте, патера.

— Э… вы. Аюнтамьенто.

— За этот ответ — одна капля, — сказал Потто. — Я поработаю чайником.

Майтера Мята крепко зажмурилась и стиснула зубы, когда единственная обжигающая капля ударила ее в лоб. Замкнутая в ночном кошмаре страха и боли, она услышала, как за много лиг от нее открылась дверь. Новый голос, надтреснутый, похоже старческий:

— Что здесь происходит?

Прилипала, обрадованно:

— Ваше Святейшество!

Потто, почти беспечно:

— Какой приятный сюрприз, я же поставил человека. Добро пожаловать. Еще один пленник.

Она прищурилась и посмотрела вверх. Над ней нависло высохшее лицо, которое она видела только издали; тогда она не понимала, как сверкают эти глаза.

— Освободите ее! — рявкнул Квезаль. — Немедленно!

— Советник? — спросил Паук, и она попыталась улыбнуться.

— На сегодня урок окончен. Но может возобновиться, вскоре, так что обдумайте материал, — зло сказал Потто.

Паук встал, и она упала на пол.

— Я говорил с вашим кузеном Лори, — сказал Квезаль Потто, — и сейчас передам вам новости, которые уже принес ему. Я иду на риск, что после этого вы решите арестовать меня, советник.

— Этот старый лис — Пролокьютор, — сказал Потто Пауку. — Если это как-то волнует тебя, скажи.

— Все, что вы хотите, советник.

— Он стоит двух генералов и десяток мясников. Не забывай об этом. Старик, что за трюки ты приготовил на этот раз?

Майтера Мята с трудом встала на ноги, пытаясь не наступить на подол платья.

— Никаких трюков, советник. Просто во время моего жертвоприношения в Великом мантейоне произошла теофания. — Майтера Мята почувствовала, что Квезаль возбужден, в первый раз в своей жизни.

Потто хмыкнул и поставил дымящийся чайник на стол.

— Еще одна? И кто на этот раз? Сфингс?

Квезаль покачал головой:

— Пас.

— Пас мертв!

Квезаль отвернулся от Потто:

— Великий Пас, майтера. Лорд Пас, Отец Семи. Если и не он сам, то его призрак. На самом деле именно это и сказал сам бог.

Глава вторая

Его зовут Хоссаан[3]

Он сам закрыл дверь изнутри и задвинул засов — последний этап его обряда экзорцизма. Но если эту дверь (мрачную боковую дверь того, что было мантейоном, и, как многие прохожие без сомнения предполагали, все еще оставалось мантейоном) использовали те клиенты, которые не хотели, чтобы кто-нибудь видел, как они входят в заведение Орхидеи, кто-нибудь должен ответить на его стук. По летней привычке, он прищурился, чтобы оценить ширину сузившегося солнца; его закрывали темные облака, наполненные дождем или снегом, а также внушающий почтение корпус воздушного корабля, цвета мумии.

Он постучал опять. Его носильщики опустили носилки и устроились поудобнее. Рискнет ли он и допустит, чтобы они увидели, как он колотит в дверь, к которой никто не подходит? Как это повлияет на его престиж и популярность? Что скажет комиссар Тритон? Или Узик? Не заменят ли пересуды об этом разговоры о сражениях?

Он еще улыбался при этой мысли, когда дверь открыла маленькая и явно непривлекательная женщина с выцветшей повязкой на седеющих волосах.

— Входите… о. Здесь больше нет, патера.

— Я — духовный наставник Орхидеи, — твердо сказал ей Шелк. — Впусти меня. — Женщина отступила назад. Он вошел и задвинул за собой засов. — Проведи меня к ней.

— Я здесь убираюсь. — Она с неприязнью посмотрела на Орева.

Шелк молча согласился, что бывшему мантейону нужна уборка. Он посмотрел на сцену — нет ли на ней нового задника, такого же кощунственного, как тот, который он разрезал на куски, и с нелогичным удовольствием обнаружил, что он просто непристойный.

— Она в своей комнате. Может быть, еще не встала.

— Проведи меня к ней, — повторил он, и добавил: — Немедленно!

— Я не буду стучать, — испуганно сказала маленькая женщина.

— Не имеет значения. Я помню дорогу. — Он прошел мимо нее и пересек бывший мантейон, почти не чувствуя боли в щиколотке. Вот ступенька, на которой он сидел, разговаривая с Мускусом. Сейчас Мускус мертв. Вернулось воспоминание искаженного болью лица Мускуса.

Дворик за мантейоном был безлюден, но не пуст; его усеивали остатки еды, за которые сражались вороны и голуби, пятна от пролитых напитков, пустые бутылки и разбитое стекло. Орев, больше самой большой вороны, восхищенно глядел на него, время от времени мотая головой туда и сюда.

Обнаженное тело Элодеи лежало ничком вот на этой деревянной лестнице. Сейчас не было смысла искать взглядом кровавые пятна или пытаться не наступить на них. Шелк поднялся, решительно глядя на галерею над собой.

Как он тогда верил! Сейчас он бы помолился, уверенный, как ребенок, что боги слышат каждое слово, помолился бы Молпе, покровительнице дня, и Пасу, который мертв, как Журавль, Элодея и Мускус. И больше всего, прежде всего, он бы искренне помолился Внешнему, хотя Внешний предупреждал, что не пошлет помощь.

Тем не менее Внешний пришел и исцелил его, когда он лежал при смерти. И, точнее (Шелк остановился на верхних ступенях лестницы, вспоминая), Внешний на самом деле не сказал, что не поможет; нет, он предупредил, чтобы Шелк не ждал помощи — а ведь это не одно и то же.

Ободренный этой мыслью, он прошел по скрипящей галерее к двери, которую открыл Журавль, когда вышел осмотреть тело Элодеи, и уже собирался открыть ее, когда ее распахнули изнутри.

Он мигнул, ахнул и опять мигнул. Орев, который не удивлялся почти ничему, свистнул и только потом каркнул:

— 'вет, дев!

— Здравствуй, Орев. Привет, патера. Все благословения на тебя этим полднем и все такое.

Шелк улыбнулся, обнаружив, что сделать это легче, чем он ожидал; обругав ее, он, безусловно, ничего бы не добился.

— Синель, как хорошо опять увидеть тебя. Я удивлялся, куда вы делись. И даже послал людей на поиски тебя и Гагарки.

— И ты подумал, что я закончу этим. — Трудно было понять выражение ее крупного плоского лица, но голос прозвучал подавленно.

— Я надеялся, что ты закончила с этим, — осмотрительно сказал Шелк. — И все еще надеюсь, что последняя ночь была последней ночью. — Если богам все равно, почему он должен переживать? Он отогнал мысль подальше.

— Последней ночью никого не было, патера. Или недостаточно, чтобы занять других девушек. Ты думал о ржавчине, верно? Судя по тому, как ты смотришь на меня. Не принимала, начиная с похорон. Входи. — Она отступила в сторону.

Он вошел, стараясь не коснуться ее торчащих грудей.

— Сейчас ты спрашиваешь себя, как долго это продлится? Я тоже. Ты не знал, что я хорошо угадываю мысли, верно? — Она улыбнулась, и ему отчаянно захотелось обнять ее и прижать к груди.

Вместо этого он кивнул.

— Ты очень проницательная. Да, я спрашиваю себя.

Орев почувствовал, что о нем забыли.

— Где Гаг?

— Не знаю. Хочешь в мою комнату, патера? Ты сможешь сесть, и мы поговорим, как раньше.

— Я должен поговорить с Орхидеей, но если ты хочешь…

— Мы не обязаны. Пошли, она, скорее всего, одевается. Ее комната там. — Синель повела его по коридору, который он помнил очень смутно. — Может быть, я могу прийти к тебе завтра и мы поговорим? Только ты сейчас не на Солнечной улице, верно?

— Да, — сказал Шелк, — но я собираюсь туда, когда закончу здесь. Хочешь пойти со мной? — Синель не ответила, и он добавил: — У меня есть носилки; я пытаюсь поберечь свою щиколотку.

Синель была потрясена:

— Ты не можешь позволить людям видеть с тобой меня!

— Мы опустим занавески.

— И сможем поговорить внутри? Хорошо.

Шелк тоже решился:

— Я бы хотел, чтобы ты была со мной, когда я буду говорить с Орхидеей. Согласна?

— Конечно, если ты этого хочешь. — Она остановилась перед дверью Орхидеи. — Только я надеюсь, что ты не собираешься разозлить ее?

Вспомнив страх маленькой женщины, Шелк постучал:

— Может, ты собиралась куда-то пойти, Синель? Мы можем договориться и увидеться позже, если сейчас неудобно.

Она покачала головой:

— Я увидела тебя из окна и надела это платье, вот и все.

Дверь комнаты Орхидеи открылась. Орхидея, в черном пеньюаре, живо напомнившем Шелку тот самый розовый, который она носила, когда принимала его вместе с Журавлем, уставилась на него, открыв рот.

Он оторвал взгляд от ничего не скрывающей одежды:

— Орхидея, смогу ли я поговорить с тобой, когда ты закончишь одеваться? Это очень срочно, иначе я не стал бы тревожить тебя.

Полная женщина беспомощно отступила внутрь.

— Заходи, патера. — В комнату вошла Синель. — Ей нужно надеть, ну, ты знаешь, последние части. — И добавила, обращаясь к Орхидее: — Он хромает, помнишь? Ты могла бы пригласить его сесть.

Орхидея, наконец, настолько пришла в себя, что сумела стянуть украшенные кружевом края пеньюара, закрыв выпирающую плоть, которая не преминет показаться вновь, как только она выпустит их из рук.

— Я… вы наш кальде. Новый. Все только об этом и говорят.

— Речь Шелк! — подтвердил Орев.

— Боюсь, что это я. Однако я все еще тот же самый человек, и мне нужна твоя помощь.

— Садись, патера, — твердо сказала Синель.

— Да, садитесь. Как я должна называть вас, кальде или патера?

— На самом деле я предпочел бы стоять, пока вы, ты и Синель, стоите. Могу ли я позволить себе сказать, что очень рад видеть вас снова? Обеих. Я искал Синель, как я сказал ей, и встретил так много новых людей — комиссаров из Хузгадо и всяких других, — что считаю вас своими старыми друзьями.

— Хорошими друзьями. — Синель упала на густо-зеленый диван. — Я никогда не забуду, как ты встал против советников в доме Крови. — Она повернулась к Орхидее: — Помнишь, я тебе рассказывала об этом?

— Ага, но я никогда не думала, что опять увижу вас, кальде. Я имею в виду вот так, у себя дома.

Он воспользовался возможностью.

— Ты видела меня, когда я и Гиацинт ехали по городу, а мы — тебя. Ты видела Гиацинт с того времени?

Орхидея покачала головой и села рядом с Синель.

Шелк благодарно уселся.

— Я не собираюсь делать ей ничего плохого — совсем ничего. Я просто хочу найти ее.

— Я уверена, что вы ничего не сделаете ей, кальде. Я бы сказала, если бы знала.

— Через минуту ты спросишь меня, — сказала Синель. — Я не помню, когда видела Ги в последний раз. Пару месяцев. Может быть, дольше.

— Не дев? — поинтересовался Орев.

Шелк посмотрел на него:

— На самом деле Синель — одна из тех людей, которых мы пытались найти. Теперь я надеюсь узнать что-нибудь о других.

— Я буду называть вас кальде, — объявила Орхидея. — Так легче. Один прыгун уже спрашивал о Ги. Вы знаете об этом?

— Его послал я, косвенным образом.

— Он хотел узнать и о Син. И о Гагарке. — Орхидея поглядела на Синель, боясь, что открыла слишком много.

— Но ты ничего не сказала ему. Я не виню тебя за это. На твоем месте я бы сделал то же самое, скорее всего.

Орхидея вскочила на ноги.

— Я совсем забыла о хороших манерах. Хотите бокал вина? В тот раз вы сказали, что, к сожалению, у вас есть только вода, но как тогда я хотела именно воды. И вы налили мне стакан хорошей воды. У вас хороший колодец.

— Спасибо, но вина не надо. Ты сказала гвардейцу, который пришел сюда, что не знаешь, где находятся Гиацинт, Синель или Гагарка. Я знаю, так и было, потому что любая информация, которую ты сообщаешь ему, передается мне, вместе с именем источника. Как я уже говорил, на твоем месте я бы поступил точно так же. Но сегодня мне пришло в голову, что ты можешь рассказать мне больше, чем тому, кого ты не знаешь и кому не доверяешь; поэтому я пришел к тебе сам. Мне кажется, что Синель уже была здесь, когда гвардеец спрашивал тебя. Это было вчера, верно?

Орхидея кивнула.

— Моя вина, патера, — сказала Синель. — Я попросила ее не говорить никому. — Секунд пять она сидела молча, кусая нижнюю губу. — Все из-за того мужчины. Ты знаешь, кого я имею в виду, патера? Он был у Крови, но его не застрелили, как жирного. Такой высокий. Он видел меня и слышал мое имя.

Указательный палец Шелка уже описывал маленькие круги на щеке.

— Ты думаешь, что он знает о тебе достаточно много и будет искать тебя здесь?

— Не знаю. Я попыталась вспомнить все, что говорил Кровь, и не помню, чтобы он упоминал это место. Но он мог сказать что-нибудь раньше или позже, а, могет быть, я что-то забыла. Он видел меня и знает, кто я.

— В таком случае, — медленно сказал Шелк, — я просто поражаюсь, что ты вернулась сюда.

Орхидея налила бренди в маленький стакан.

— Это не так глупо, как вы думаете, кальде. Если кто-нибудь появится, мы успеем сказать ей, и она спрячется. Так мы поступили, когда приходил прыгун, верно, Син?

— Точняк, патера. В любом случае я должна была вернуться. У меня совсем нет денег…

— Именно об этом я должен поговорить с тобой; напомни мне, когда мы уедем.

— …за исключением той мелочи, которая осталась здесь, и здесь все мои драгоценности, кроме этого кольца. — Она подняла руку и продемонстрировала рубин, сверкавший как уголь, только что вынутый из топки. — Я думаю, оно стоит всех остальных украшений, и Орхидея думает так же.

Орхидея выразительно кивнула.

— Только его мне дал Гагарка, и я сказала ему, что никогда не продам его. И не продам. Помнишь, как мы разговаривали в передней твоего маленького дома, патера?

— Да, помню. Однако я удивился, что ты помнишь это.

— Сначала не могла, но спустя какое-то время воспоминания вернулись. Но я хочу сказать, что тогда на мне были мои лучшие украшения — нефритовые сережки и ожерелье, которое исчезло вместе с моим хорошим шерстяным платьем.

Шелк кивнул:

— Патера Наковальня сказал, что майтера Мрамор заставила Кровь дать тебе платье из синели, которое ты носила там.

— Угу. Когда-нибудь я расскажу тебе о том, как потеряла то, шерстяное, и ожерелье. А от сережек заболели уши, там, в туннеле. Я сняла их и отдала Гагарке, а он положил их в карман. — Она замолчала, ее грудь впечатляюще вздымалась.

— Когда я найду Гагарку, я напомню ему о сережках, чтобы он вернул их тебе.

— Есть кое-что, что я хочу рассказать тебе о нем. Ты не поверишь, но я все равно расскажу тебе. Только не сейчас.

— Хорошо. Расскажешь, когда почувствуешь, что готова это сделать. — Шелк повернулся к Орхидее. — Разреши мне опять спросить тебя. Не знаешь ли ты, где Гиацинт? Хоть какое-нибудь предположение?

Орхидея, покачав головой, передала бренди Синель:

— Выпей, и почувствуешь себя лучше. — Освободившись от стакана, Орхидея сжала унизанные кольцами пальцы. — Патера, мне отчаянно нужна ваша помощь. С того мгновения, как я увидела вас в коридоре, я пытаюсь найти хороший способ попросить ее. Если бы я знала хоть что-нибудь, что помогло бы вам отыскать Ги, я бы сказала и попросила вашей милости. Я ничего не знаю, но у меня есть связи среди быков, а те знают такие места, о которых прыгуны никогда не слышали; я обращусь к ним, как только смогу.

Орев слетел с плеча Шелка на плечо Синель.

— Где Гаг?

— В точности мой вопрос, — сказал Шелк. — Ты сказала гвардейцу, что не знаешь, где Гиацинт, и сказала ему правду. Ты сказала ему, что не знаешь, где Синель, и соврала. А что о Гагарке?

Орхидея покачала головой:

— У меня есть пара парней, которых я могу спросить. Синель сказала, что у него ее висючки. Мы знаем, что он поблизости. Мне говорили, что кое-кто из быков видел его. Верно, Син?

Синель кивнула.

— Но никто не знает, где он спит. Один мой приятель сказал ему, что я хочу увидеть его, и Гагарка ответил, что, могет быть, заскочит попозже, но не пришел. — Орхидея постучала себя по лбу. — Они говорят, что он спрыгнул с ума. Несет чушь.

— Дай мне знать, если он появится, пожалуйста? Немедленно.

— Конечно, кальде. Вы можете на это рассчитывать. Хотите, чтобы он оставался здесь, пока вы не придете?

— Он останется, — вмешалась Синель. — Он будет в моей комнате.

— Да, я приду, — сказал Шелк Орхидее. — Ты предложила мне несколько услуг, и я хочу их все. Я очень хочу узнать, где находится Гиацинт. И еще я хочу узнать, где сейчас Гагарка, и я хочу, чтобы он какое-то время оставался здесь, если придет. Насколько я знаю, он приходит довольно часто. Ты сказала, что хочешь услугу от меня. Я помогу тебе, если смогу. В чем дело?

— Кровь мертв. Так говорит Синель и, кроме того, весь город. Говорят… я не слишком нахальничаю?

Синель слегка отпила бренди:

— Говорят, что его убил ты, патера. Так мне сказали некоторые люди в том доме еще до того, как сражение закончилось.

Орхидея шагнула к Шелку.

— Я владею этим, — сказала она хриплым от волнения голосом. — Это мой дом. Но я купила его на деньги, которые мне дал Кровь, и я подписала документ.

Шелк, с запозданием, тоже встал:

— И что в нем было написано?

— Не знаю. Это было в его поместье за городом. Время от времени он приезжал в город, чтобы повидать людей, но по большей части он присылал сообщение, и ты должна была ехать туда, чтобы увидеться с ним. Если ты ему нравилась, он мог прислать за тобой поплавок. Тогда я прокатилась на нем первый раз в жизни.

Вспомнив свою поездку от виллы Крови к мантейону на Солнечной улице, Шелк кивнул:

— Продолжай.

— Мы разговаривали, ну, о доме, который я нашла, его местоположении и величине, и о девушках, которых я подобрала. Потом он вынул бумагу и сказал, чтобы я ее подписала. Я так и сделала, он убрал ее и дал мне денег. Я подписала документ, там мое имя, а сейчас он мертв, и я ничего не знаю об этой бумаге. Я хочу сохранить мой дом. Я умру, если потеряю его. Лилия. Теперь, после ухода Крови, я не знаю, где я стою, но, чувствую, будет намного лучше, если я пойму, что кальде стоит в моем углу.

— Так оно и есть. — Шелк шагнул к двери. — Я даю тебе слово, Орхидея; но я должен идти — мы должны, если Синель идет со мной.

— Мне нужно надеть пальто. — Она вскочила на ноги. — Твои носилки за домом? На Музыкальной? Я встречусь с тобой там.

Спускаясь по деревянным ступенькам, Шелк не знал наверняка, что он ей сказал и ответил ли вообще.

* * *

— Ежели ты не хочешь, они тебя не заставляют, — сказал Гагарка слушателям. — Вы что, думаете, боги — пачка прыгунов? Они тобой не помыкают. И зачем им это? Когда они хотят сделать тебе что-то хорошее, они говорят — делай то и то, потому как это будет хорошо и тебе понравится. Только если ты отвечаешь, дескать, так костей не соберешь, они говорят, лады, мы дадим это кому-нибудь другому. Помните Киприду? Она не говорила, что надо идти наверх и потрошить все эти хазы. Она сказала — если хотите идти, идите, а я буду на шухере. Вот так это работает. Я здесь не для того, чтобы заставлять кого-то что-то сделать. И Тартар не для того.

— И чего мы должны сделать сейчас? — спросил один из слушателей.

— Скажи ему, что они должны быть наготове, — прошептал слепой бог, по-прежнему держа руку на плече Гагарки.

— Для начала вы должны быть наготове, — послушно сказал Гагарка. — Привыкнуть к этому. Вы все отправитесь в новое место. Оно лучше этого, по-настоящему клевое, но все, чем вы тут пользовались, будет спущено в сортир. Даже солнце будет другое, короткое, которое никогда не погаснет. Вы должны обмозговать это, и вот почему я здесь — я должен заставить вас, парни, начать думать. Вы должны подумать о том, кого взять с собой, и поговорить с ними. Если вы — такие же, как я, вы захотите взять с собой корешей. Расскажите им. И каждый мужчина должен взять с собой женщину, а каждая женщина — мужчину. Только мелкие не должны приводить никого.

— Там! — крикнула длинноносая женщина, и слушатели Гагарки, с карабинами наготове, бросились в туннель, на ходу образуя две длинные линии.

— Прошло хорошо, — прошептал Тартар.

— Они мне не поверили. — Гагарка устало поплелся по туннелю; этот был открыт небу, как и большинство на этом уровне. Стены были стенами, но имели двери и окна. Он все еще пытался решить, хуже это или лучше.

— К вере приходят постепенно, — прошептал бог, — тут сожалеть не о чем. И некоторые уже сделали первый шаг, потому что этого потребовал ты.

Гагарка обрадовался, услышав похвалу:

— Ну, ежели ты считаешь, что мы хорошо поработали, все пучком. Как ты думаешь, я должен украсть для нее какую-нибудь еду? Я сказал, что украду.

— Лучше тебе украсть побольше карт.

Гагарка обвел слепого бога вокруг тела прыгуна, чьи глаза и рот почернели от скованных холодом мух.

— Ты не разрешаешь мне тратить их, Ужасный Тартар.

— Нам нужно как можно больше карт, и быстро. Разве я не объяснил это тебе?

— Да, чтобы починить спускаемый аппарат. — При этой мысли Гагарка улыбнулся. — Мне кажется, ты уже объяснял.

— Очень хорошо. Твое сознание улучшается. Укради еду, если хочешь, Гагарка, и столько карт, сколько сможешь.

* * *

— Я бы хотела, чтобы ты отпустил мне грехи, — сказала Синель, когда их носилки оказались на Солнечной улице. — Это же не займет много времени?

— Зависит от того, как много ты мне расскажешь. — Шелк остро ощущал ее бедро, прижатое к нему. Он опять вспомнил правило, запрещающее сивиллам ездить в носилках с мужчиной, и почувствовал, что должно быть и другое — строго соблюдаемое! — запрещающее авгурам ездить с женщинами.

— Было бы намного удобнее сделать это в мантейоне, где можно было бы не торопиться.

— Ты знаешь, чего я боюсь? Я боюсь, что какая-нибудь богиня опять захватит меня. Ты ведь не знаешь о Сцилле, а?

— Я говорил с патерой Наковальня. Он рассказал мне, что в тебя вселилась Сцилла — именно по этой причине я и хотел найти тебя, — и что она, через тебя, назначила его Пролокьютором.

Синель кивнула, почти незаметное движение в плотно занавешенных носилках.

— Я очень мало что помню. Только после того, как она отпустила меня, этот Наковальня трещал не переставая, так что я сама не уверена, что говорила. Гагарка мог бы рассказать тебе.

— Я спрошу, когда мы найдем его; но должность Пролокьютора — забота Капитула, не гражданского правительства. Другими словами, это дело всего клира, не только меня, и, конечно, совсем не кальде. Что, кроме Гагарки никого при этом не было?

— Плотва, но он мертв.

— Понимаю. Я не стал спрашивать патеру о свидетелях. Как я уже сказал, дело касается меня только потому, что я такой же авгур, как и многие остальные. Может быть, когда дело дойдет до решения клира, я вообще не буду авгуром. — Шелк какое-то время молчал, рассеянно глядя перед собой. — Если то, что сообщил патера, правда, — а я склонен верить ему, — крайне неудачно, что Сцилла высказала свое желание в то время, когда рядом не было других авгуров или сивилл. Большинство…

— Я бы не возражала, если бы опять стала Кипридой, — прервала его Синель. — Это могет быть классно. Но Сцилла на самом деле очень сурова. Именно из-за нее я потеряла свое платье и хорошее нефритовое ожерелье; надо бы поехать на озеро и поискать его, только я совершенно уверена, что кто-то уже нашел его. В любом случае, ты сможешь исповедовать меня где-нибудь, а не в мантейоне? Киприда захватила меня, когда я была в нем, а Сцилла — в святилище, на берегу озера. Какое-то время я собираюсь держаться подальше от таких мест.

— Понимаю. Но если ты не будешь глядеть в Священное Окно, никто не сможет одержать тебя — по меньшей мере так намекнула Киприда. — Шелк, с опозданием, вспомнил, что в святилище Сциллы Священного Окна не было. — Конечно, могут быть и другие способы, — неуклюже закончил он, — или только она ограничена таким образом.

— А вы, быки, тоже бываете одержимыми?

— Конечно. На самом деле, это намного более обычно, во всяком случае, так следует из Хресмологических Писаний. В мужчин обычно вселяются боги-мужчины, такие как Пас, Тартар, Гиеракс и Внешний, или такое младшее мужское божество, как Ганимед. То же самое относится к просветлениям. Меня просветлил Внешний, не Пас, хотя, как кажется, атрибуты моего просветления обычно относят к Пасу. — Шелк решил не упоминать, что Пас мертв.

— Причина, по которой я спрашиваю…

Носилки остановились, их осторожно опустили на неровную землю. Орев откинул клювом занавеску и вылетел.

— Я скоро вернусь, — сказал Шелк главе носильщиков. — Будет лучше всего, если я заплачу вам сейчас.

Глава носильщиков неловко поклонился, косясь одним глазом на своих людей, помогавших Синель выйти из носилок.

— Мы подождем, кальде. Не беспокойтесь.

Шелк достал кошелек с картами.

— Могу ли я дать тебе что-нибудь, чтобы вы смогли освежиться, пока ждете?

— Все будет в порядке, кальде. — Глава носильщиков отступил на шаг.

— Как хочешь.

Садовые ворота оказались незапертыми; Шелк распахнул их для Синель.

— Я боялась, что ты дашь им слишком много, — прошептала она, проходя мимо него. — Они бы напились.

«Это объясняет отказ главы носильщиков», — решил Шелк, закрывая ворота; те, кто несет носилки кальде, не могут быть пьяными. Он сделал мысленную пометку — необходимо учитывать склонность низших классов к пьянству.

— Кто-нибудь там есть? — Синель оглядела беседку и колодцы, кусты ежевики и увядшие помидоры под окнами дома авгура, обгоревшую смоковницу, безлистую маленькую грушу и вскопанную черную землю маленького садика, за жизнь которого сражалась майтера Мрамор.

— Сейчас? Не могу сказать. Мне кажется, что патера Росомаха все еще сражается — или, во всяком случае, наблюдает за тем, что осталось от бригады Орлана. Майтера Мрамор, скорее всего, в киновии; когда я отпущу тебе грехи, мы ее поищем.

* * *

— Ты не сможешь долго держать нас с горстью людей, — сказала майтера Мята Пауку. — У полковника Бизона пятьсот труперов.

Паук хихикнул. Еще полчаса назад она решила, что он даже слишком хорошо соответствует своему имени; его вид заставил ее подумать о толстом волосатом пауке, выглядывающем из паутины, висящей в грязном углу.

— Он собирается увести нас в туннели, — сказал Квезаль.

Паук открыл дверь, за которой обнаружился пролет грубой лестницы, спускающейся в темноту.

— Ты знаешь об этих, старик?

— Я только что оттуда. Неужели ты не слышал, как я рассказывал Потто о своем разговоре с Лори?

— Для тебя он советник Потто. — Паук махнул иглометом; он был на две головы выше ее. — Спускайся, иначе я сам спущу тебя с лестницы.

— Я не могу идти быстро, сын мой. — Квезаль заковылял к лестнице. — Я буду задерживать и тебя, и остальных.

В его дрожащем старческом голосе была нотка, которая вызвала у майтеры Мята волну необъяснимой уверенности.

— Девять отомстят за любое зло, которое будет причинено авгурам и сивиллам, — предупредила она Паука, — и их месть будет быстрой и ужасной. А что они сделают тому, кто плохо обойдется с Пролокьютором, я даже боюсь себе вообразить.

Паук усмехнулся, показав замечательно кривые зубы.

— Лилия, генерал. Тогда не пытайся столкнуть его вниз и бежать. А теперь вы, оба, шевелитесь. Высокий бык за тобой, я — за ним. И мы все вместе подождем внизу, пока советник Потто и моя банда приволокут мертвое тело Потто.

Она начала спускаться по лестнице, одной рукой держась за деревянные перила, казавшиеся грязными и ненадежными.

Позади нее Прилипала спросил:

— Это здесь, э, кальде, а? Подвал, в котором, хм…

— Сержант Песок, — сказала она ему. Слабый блеск, который был безволосой головой Квезаля, исчез в темноте; она стала спускаться быстрее, хотя ступеньки были высокими и крутыми и она боялась упасть. — Сержант Песок держал кальде внизу шесть часов, или даже больше. Он сам рассказал мне об этом.

Прилипала врезался в нее сзади.

— О, прошу прощения! Э… подтолкнули.

— Шевелите копытами, — прорычал Паук.

Звук их голосов зажег где-то внизу тусклый зеленый огонек; в полутьме она смогла разглядеть ряды полок, уставленных пыльными горшками и тем, что казалось брошенными машинами.

— Он исчез, — невольно прошептала она.

Паук услышал ее.

— Кто?

— Его Святейшество. — Она остановилась и проговорила через плечо: — Посмотри сам. Он должен находиться на ступеньке передо мной, но его нет. — При последних словах яркая птица, называемая надеждой, запела у нее в сердце.

* * *

— Это ты! — воскликнула майтера Мрамор, когда Шелк вынырнул из холодной уединенности увитой лозами беседки. — Есть человек, который ищет тебя, патера. Я сказала, что тебя здесь нет, а он ответил, что видел твои носилки на Солнечной улице.

Шелк вздохнул:

— И так все время, начиная с фэадня. Без сомнения, это исключительно срочно.

— Так он сказал, патера, — энергично кивнула она, ее металлическое лицо сверкало в сером свете дня. — Должно быть, так и есть. Он приехал в поплавке.

Улыбка Синель внезапно превратилась в пристальный взгляд:

— Привет, майтера. Что случилось с твоей кистью?

— Как хорошо, что ты спросила! — Она продемонстрировала обрубок руки. — Моя кисть в полном порядке, дочь моя. Я завернула ее в чистое полотенце и положила в выдвижной ящик. Вот это то, что осталось… нам надо идти, патера. Он прошел через сад и постучал в дверь твоего дома. Мне кажется, что он ищет патеру Росомаха.

— Я исповедовал Синель, — объяснил Шелк. — Боюсь, мы не слышали его.

— Я слышала, — объявила Синель, — только я подумала, что это на улице. Это было, пока я рассказывала тебе о… — Шелк приложил палец к губам, и она замолчала.

— Его зовут Хоссаан, — продолжала майтера Мрамор. — Он иностранец, как мне показалось, но он говорит, что ты его знаешь. Однажды он возил тебя на своем поплавке и плавал вместе с тобой на лодке по озеру. Куда ты сейчас?.. О, я забыла. Он не может пройти через киновию.

Последние слова она говорила уже в спину Шелка. Хромая, он исчез в узком проходе между северо-западным углом мантейона и юго-западным углом киновии.

— Есть ворота, — объяснила майтера Мрамор Синель, — которые открываются на детскую площадку с Серебряной улицы. Но мы с тобой пройдем через киновию.

Она поднялась на заднее крыльцо и открыла дверь кухни.

— Внутри моя внучка. Я только приготовила ей перекусить, когда увидела того мужчину. Ты ее знаешь?

— Твою внучку? — Синель покачала головой.

— Возможно, ты тоже хочешь немного отварной говядины? — Майтера Мрамор понизила голос. — Я думаю, что ей пойдет на пользу общение с другими био-девушками. Она была, ну, защищена от жизни, ты бы так сказала, я полагаю. И я должна кое-что сказать патере перед тем, как он уйдет вместе с тем человеком. Я хочу попросить у него одолжение, очень большое.

На Серебряной улице Шелк уже говорил с «тем человеком».

— Я не искал тебя, — сказал он, — глупо с моей стороны, невероятно глупо. Я послал гвардейцев, чтобы они прочесали город в поисках Гиацинт и некоторых других людей, но о тебе полностью забыл.

— Мы можем поговорить в моем поплавке, кальде. — Хоссаан был стройным и смуглым, с настороженным взглядом. — Там нас никто не услышит, и нет ветра.

— Спасибо. — Войдя в поплавок, Шелк разрешил себе опуститься на обтянутое мягкой черной кожей сидение. С приглушенным вздохом поднялся прозрачный купол, и исчезли, хотя бы для них, ледяные порывы ветра, казнившего Вайрон.

— Если бы ваши гвардейцы искали меня, они бы нашли, — улыбнулся Хоссаан, садясь на переднее сидение. — Такие штуки не так-то легко спрятать.

— Да, верно. Я побежал к тебе, как только сообразил, кто ты, потому что хочу спросить тебя о Гиацинт. Ты привез ее к Горностаю в гиераксдень.

Хоссаан кивнул.

— Судя по твоему имени — его сказала мне майтера Мрамор, — ты из Тривигаунта, верно? Доктор Журавль как-то раз сказал, что ты второй по старшинству в его команде. Большинство из шпионов, которых он использовал, вайронезцы, но было бы естественно, если бы в его команде были и уроженцы родного города, которым он мог бы полностью доверять.

— Только я, кальде. Однако вы правы. Если бы нас было больше, мы бы смогли сделать больше.

— Ты знаешь, где Гиацинт?

— Нет. Хотел бы я знать. — Хоссаан глубоко вздохнул. — Знаете, кальде, вы сняли тяжесть с моих плеч. Я все думал, как бы узнать, сколько вы знаете, и как бы не сказать вам то, чего вы не должны знать. А оказалось, что вы знаете все.

Шелк покачал головой:

— Совсем не все. Доктор Журавль и я заключили соглашение. Я рассказал ему все, что знаю или предполагаю о его деятельности, а он, взамен, ответил на мои вопросы. Я догадывался очень мало о чем, и он мало что сказал мне, даже не назвал свое настоящее имя.

— Сигада.[4] — Хоссаан горько улыбнулся. — Оно означает, на нашем языке, что он симпатичный и скромный.

— Он не был ни тем и ни другим. Спасибо. — Шелк кивнул. — Я всегда буду помнить его как доктора Журавля, но я рад узнать, как он называл себя. Я уверен, что ты не называл себя Хоссаан, когда работал у Крови.

— Да, конечно. Бекас.

— Понимаю. Но ты не назвал это имя майтере Мрамор — назвал настоящее. Ты не мог знать, что доктор Журавль рассказал мне о тебе, потому что не говорил с ним между нашим разговором в полдень тарсдня и его смертью утром гиераксдня.

— Я уже сказал, что не знал, сколько вы знаете, кальде.

— Верно. — Шелк безуспешно порылся в кармане сутаны. — Ты знаешь, что у меня больше нет четок? Когда я был бедным авгуром, в моем кармане всегда были четки, но никогда не было денег. Сейчас у меня есть деньги, но нет четок.

— Улучшение. Вы можете их купить.

— Если смогу найти время, когда лавки открыты, войти в одну из них и не быть осажденным толпой. Ты сказал, что собирался рассказать мне не больше, чем должен; очевидно, ты хотел рассказать, что являешься шпионом Тривигаунта.

— Точно. Я собирался сказать это вам, потому что вы и так поймете это по той новости, из-за которой я пришел. К вам приближается подкрепление — генералиссимус Сиюф с тысячами труперов. Я сам только что узнал об этом. — Хоссаан изогнулся на сидении и оказался лицом к лицу с Шелком. — А это означает, что ваша победа гарантирована, кальде. Если вы сумеете продержаться до ее прихода, вы будете не в состоянии потерпеть поражение.

Кто-то робко постучал по куполу, и Хоссаан сказал:

— Это сивилла.

Шелк повернулся и в пяди от себя увидел металлическое лицо майтеры Мрамор.

— Дай ей войти, пожалуйста. Не могу себе представить, что мне сообщат такие новости или признания, что я предпочел бы, чтобы она их не узнала или не услышала, — разве что во время исповеди.

Колпак опустился, и майтера Мрамор вошла в поплавок, ветер трепал ее длинную черную юбку и широкие рукава.

— Я говорила тебе, патера, но ты меня не слышал.

— Да, — сказал Шелк. — Да, я не мог, майтера. — Он кивнул Хоссаану, и тот, как и раньше, закрыл колпак.

— Я не хотела мешать вам, но, увидев тебя в машине, я подумала, что ты собираешься уезжать. И… и…

— Мы уедем, но только с Синель. Я хочу взять ее с собой. Она в киновии?

Майтера Мрамор кивнула:

— Через мгновение я приведу ее, патера. Она ест.

— Но сначала ты хотела мне что-то рассказать. О ней или, — Шелк заколебался, — о твоей внучке, майтера?

— На самом деле я хотела кое-что попросить у тебя, патера. Я понимаю, что ты и этот иностранный джентльмен совещаетесь, и это очень важно. Но я вас прерву ненадолго. Только попрошу и уйду.

— Хоссаан из Тривигаунта, — сказал ей Шелк, — как и твоя подруга, генерал Саба. Они наши союзники, как ты должна знать, и Хоссаан только что рассказал мне, что они послали очень большую армию, чтобы помочь нам.

— О, это замечательно! — улыбнулась майтера Мрамор, вскинув голову и наклонив ее вправо. — Но, боюсь, после таких новостей моя маленькая проблема может показаться тебе совершенно незначительной.

— Я уверен, что не покажется, майтера. Ты не из тех людей, которые беспокоят других незначительными проблемами. — Обратившись к Хоссаану, Шелк добавил: — Я хочу сказать, что майтера была для меня тем же, чем ты был для доктора Журавля, только намного больше. Я пришел в этот мантейон прямо из схолы, и пробыл в нем чуть больше года, когда умер патера Щука. Майтера не давала мне выставлять себя дураком по меньшей мере раз в день. — Он замолчал, вспоминая. — Хотя я бы хотел, чтобы она делала это чаще, потому что, несмотря на все ее усилия, я выставлял себя дураком очень часто.

— Я, бывало, интриговала против тебя, — призналась майтера Мрамор. — Я не ненавидела тебя, или, по меньшей мере, говорила себе, что не ненавижу. Но я затрудняла твою жизнь, по мелочам, повторяя себе, что это все ради твоего собственного блага. — Внезапно она взмолилась: — Я знаю, что не имею права просить тебя об одолжении. Но…

— Конечно, имеешь!

— Я не могу справиться с этим сама. Хотела бы я, чтобы могла. Я бы молилась изо всех сил, но не могу. Ты знаешь хэма по имени Известняк, патера?

— Нет, не думаю. — Шелк, который знал мало хэмов, быстро пробежался по мысленному списку. — Она?..

— Он, патера.

— Он не бывал на наших жертвоприношениях. Я вообще не помню, когда в последний раз видел здесь хэма — не считая тебя, конечно.

— Так их и осталось немного, — вмешался Хоссаан, — что здесь, что в моем городе. Он солдат?

Майтера Мрамор покачала головой:

— Слуга. Работает на человека по имени Буревестник. Я вообще не часто вижусь с ним, но вот вчера зашла, я и моя внучка…

— Продолжай, майтера.

— И я показала ему мою кисть. Ту самую, которую… ты знаешь…

Шелк кивнул, обнадеживающе, как он надеялся.

— Я уверен, что лучше не задерживаться на этом, майтера. Ты показала ему свою кисть.

— Я несла ее в маленькой корзинке, завернутой в полотенце, потому что жидкость может вытечь. Это все еще очень хорошая кисть. Просто я не могу поставить ее назад.

— Я понимаю.

— Известняк говорит, что есть завод, хотя я не думаю, что это должно быть большое место, где-то за горбатым мостом; там делают и чинят талосов. По большей части чинят, сказал он, потому что требуется очень много времени и денег, чтобы сделать нового. На самом деле мы, хэмы, не похожи на талосов. Нас сделали в витке Короткого солнца, мы можем думать и понимать намного лучше, и нам не нужно сжигать рыбий жир, — она нервно засмеялась, — или что-нибудь в этом роде. Но Известняк думает, что они могли бы сделать это для меня — поставить кисть на место, — если бы у меня были деньги. Сделать хэма или даже талоса действительно сложно, а здесь только простой ремонт.

— Да. Да, конечно. Я сам должен был подумать о чем-то таком, майтера. Сварка? Так они это называют?

— Так говорят, — заметил Хоссаан, — когда чинят поплавок.

— Здесь надо не просто соединить металл, патера. Там есть маленькие трубки, крошечные трубочки, проволока и предметы, похожие на нити — они называются волокна, — которые служат световодами. Смотри. — Она подняла бесполезную правую руку и отдернула рукав, чтобы он мог увидеть отрезанный конец. — Известняк думает, что они способны все это соединить. Он моего возраста, патера, и, думаю, не всегда мыслит здраво. Но…

Шелк кивнул:

— Это твой единственный шанс. Я понимаю.

— Известняк мог бы дать мне деньги, если бы они у него были, но он очень беден. Этот Буревестник не платит ему, только дает одежду и жилье. И Известняк сказал, что, даже если бы у меня были деньги, они могут и не взяться, если я не дам им достаточно много.

— Верь мне, я помогу тебе, майтера. Мы поедем туда, как только сможем. Клянусь.

Она вынула из пустого рукава большой белый платок.

— Мне очень жаль, патера. — Она слегка коснулась платком глаз. — Я разучилась плакать, очень-очень давно. Тем не менее, мне очень хочется. Так много работы, а ты ушел, патера Росомаха исчез, майтера Мята неизвестно где, мне надо заботиться о внучке, и на все про все только одна рука.

Шелк мгновенно принял решение:

— Тогда я поселю вас у себя, майтера, по крайней мере, на какое-то время. Тебя и Мукор. Мне нужны вы обе, и слишком опасно для тебя — и особенно для нее — оставаться здесь в одиночестве. Поедешь ли ты со мной, если я тебя попрошу? Помни, я все еще авгур этого мантейона.

Она посмотрела на него, и за сухими поцарапанными линзами ее глаз вспыхнул новый свет.

— Да, конечно, патера, если ты так говоришь. Но сначала мне надо прибраться здесь. И повесить объявление на дверь палестры, чтобы дети узнали.

— Очень хорошо. На Палатине есть дворец кальде, рядом со дворцом Пролокьютора. Я уверен, что ты помнишь, где жил старый кальде.

Она кивнула.

— Я вновь открыл его. Несколько ночей я спал в Хузгадо, но больше этот промах не повторю: если у Вайрона есть новый кальде, он должен жить во дворце кальде. Прежде всего, мне нужно место для переговоров с генералиссимусом Сиюф, когда она приедет. Мы хотим официально приветствовать ее и ее армию, и я должен как можно скорее известить об этом генералиссимуса Узика. Без сомнения, тысячи свежих труперов резко изменят его планы.

Шелк повернулся к Хоссаану:

— Когда они появятся? Есть какие-нибудь соображения?

— Только примерные, кальде. Я не знаю точно, когда она вышла из Тривигаунта, но Сиюф знаменита скоростью передвижения.

— Неделя?

— Не уверен, — Хоссаан отрицательно покачал головой. — Три-четыре дня, как мне кажется.

— Патера, — майтера Мрамор коснулась руки Шелка. — Я не могу жить в одном доме с мужчиной, даже с авгуром. Я знаю, что никто… но Капитул…

— Ты можешь, если он болен, — твердо сказал Шелк. — Ты можешь спать в том же самом доме, чтобы ухаживать за ним. У меня рана в груди — я покажу тебе ее, когда мы будем там, и ты можешь помогать мне менять повязку. Я также восстанавливаюсь после перелома щиколотки. Я уверен, что Его Святейшество даст тебе разрешение, или его коадъютор. Хоссаан, ты сможешь отвезти нас в Хузгадо? Нас будет четверо.

— Разумеется, кальде.

— В настоящее время у меня нет поплавка, потому что они все принадлежат гвардии и нужны Узику. Возможно, я смогу нанять тебя и твой поплавок — мы еще поговорим об этом.

Майтера, сделай то, что ты должна, и прикрепи к дверям твое объявление. Я надеялся принести здесь жертву и отправиться в «Петух», но оба дела могут подождать. Возможно, завтра.

Хоссаан, я на мгновение зайду в дом, пока она занимается всем этим; потом мы заберем Мукор и юную женщину, которая приехала со мной, и заплатим за носилки.

* * *

— Я слышала, что у вас есть ручная птица, — сказала Саба, глядя на Орева; она была массивной женщиной и отчетливо напоминала злую свинью.

— Я не уверен, что «ручная» — подходящее слово, — улыбнулся Шелк. — За эти дни я несколько раз пытался освободить Орева, но он всегда возвращается и делает то, что ему нравится, говорит все, что хочет, и, похоже, наслаждается жизнью намного больше, чем я. Сегодня мы вернулись в наш мантейон, главным образом для того, чтобы заручиться помощью майтеры Мрамор — она будет проветривать этот дворец. Там я узнал важные новости, которые, кстати, сообщу вам через минуту.

— Правильно. — Саба щелкнула пальцами. — Вы, святые люди, вроде бы способны узнать волю богов, глядя на овечьи кишки. Верно?

— Да. Конечно, некоторые из нас делают это лучше, чем другие, и никто даже не предполагает, что в этом я много лучше среднего авгура. А в Тривигаунте есть авгуры?

— Нет резать! — потребовал подтверждения Орев.

— Не тебя, глупая птица. Безусловно, нет. — Шелк опять улыбнулся. — Я собирался принести его в жертву, и, хотя сейчас это исключено, он боится, что я передумаю. Но я хотел рассказать вам, что вернулся в мой дом за четками, которые вроде бы оставил там вечером фэадня. И я должен был сказать вам раньше, что он улетел, когда я вышел из носилок.

Я пошел в кухню, потому что иногда выкладываю все из карманов на кухонный стол, и он уже был на шкафе. «Птица дом», — сказал он мне с довольным видом; но он прыгнул на мое плечо, когда я уходил.

— Он, похоже, хороший трупер. — Саба откинулась на спинку отделанного слоновой костью кресла. — У вас здесь слишком много труперов-мужчин. Я еще не привыкла к ним, хотя многие из них сражаются достаточно хорошо. Я тоже сообщу вам новости, кальде, когда вы сообщите мне свои.

— Через минутку. Откровенно говоря, я боюсь, что вы умчитесь прочь, как только услышите их, а я хочу спросить вас об авгурах в Тривигаунте. Кроме того, Синель готовит кофе, и она будет разочарована, если мы его не выпьем. Она тоже хочет встретиться с вами — вы помогали спасти ее; она была одним из заложников Крови. — Видя, что Саба не поняла его, Шелк добавил: — Вилла за городом.

— О, там. Но мы пришли за вами, кальде.

— И спасли Синель, патеру Наковальня и мастера Меченоса — вы, генералиссимус Узик и несколько тысяч людей генерала Мята, должен я сказать.

Саба кивнула:

— Нас было мало, но мы сделали все, что могли. В любом случае, где Мята?

— Пытается превратить храбрых, но недисциплинированных и необученных добровольцев в гладко функционирующую орду, как мне кажется. Я сам пытался проделать такое, только в куда меньшем объеме — например с матерями детей из нашей палестры. Не завидую ей.

— С ними надо быть пожестче, иногда, — сказала ему Саба, с таким видом, как будто она наслаждалась этой стороной обучения. — Бывают моменты, когда все труперы — друзья. Но бывают и моменты, что тебе нужен карбай[5].

Шелк, разумно, не стал спрашивать, что такое карбай.

— Но все-таки об искусстве авгуров. Из того, что вы сказали, я понял, что в Тривигаунте его не практикуют. Правильно?

Саба наклонила голову, едва уловимое движение:

— Вы пытаетесь заставить богов любить вас и для этого режете животных. Мы так не делаем. И я не пытаюсь оскорбить вас.

— Я не оскорбился, генерал.

— Я — откровенный старый трупер и не претендую на что-нибудь большее. Или меньшее. Простой трупер, только старый. То, что происходит у вас, заставляет меня пытаться действовать как дипломат, и я делаю все, что могу. — Она громко засмеялась. — Но это не слишком хорошо, и я говорю это вам напрямик. Ваши обычаи кажутся мне повернутыми не в ту сторону, и я все время жду, что они повернутся туда, куда надо. Ну, например, возьмем ее. — Саба указала на Синель, которая вошла с подносом в руках. — Мужчина и женщина разговаривают, а женщина их ждет. Я не говорю, что такого нельзя увидеть у нас, но совершенно точно нельзя увидеть часто.

— Но вернемся к… — Шелк взял предложенную чашку. — Спасибо, Синель. Ты не обязана приносить нам кофе, и я не уверен, что генерал Саба осознает это. Иногда доброта и раболепие выглядят очень похоже, хотя они совершенно разные. Не хочешь ли сесть?

— Если я не помешаю.

— Конечно, не помешаешь. Мы будем счастливы твоему обществу, и я знаю, что ты очень хотела встретиться с генералом Саба. Она командует дирижаблем Рани.

— Я знаю. — Синель подарила Сабе улыбку восхищения.

— Она — одна из наших спасителей. После боя генералиссимус Узик сказал мне, что был восхищен эффективностью, которую ее птеротруперы продемонстрировали бригаде наших гвардейцев.

— Отборные бойцы, каждая из них, — самодовольно сказала Саба Шелку. — Жестокое соревнование, чтобы попасть в отряд. Берем только одну из одиннадцати желающих.

— Я бы хотел вернуться к авгурам. Надеюсь, если я надоел вам, настойчиво твердя об этом, вы меня извините; я учился на авгура и сомневаюсь, что когда-нибудь полностью перестану интересоваться ими. Но, вначале, я бы хотел узнать — смогу ли я, хоть раз, подняться на ваш воздушный корабль?

Саба подмигнула Синель, на мгновение ее грубое лицо озарила улыбка.

— Один из наших учеников — его зовут Рог, и сейчас он является моим курьером — не так давно сказал мне, что мечтает о полете. Я тоже, хотя не признался в этом Рогу, или даже самому себе, когда говорил с ним.

— Птица летать! — объявил Орев.

— Вот именно. Трудно посмотреть вверх и не увидеть птицу; кроме того, каждые несколько дней появляются летуны, доказывая, что это возможно. Когда я был мальчиком, я обычно представлял себе, что они кричат: «Мы можем летать, а вы — нет!», хотя они летели слишком высоко, чтобы их можно было услышать. Я знаю, что это глупо, но до сих пор хочу летать.

— Крыл хорош. — Орев продемонстрировал его, прыгнув на голову Шелка.

— Какое-то время он не мог летать, — объяснил Шелк. — Очень сомневаюсь, что до этого он так гордился этим крылом.

— Я собираюсь удивить вас, кальде, — объявила Саба. — Вы можете подняться на корабль в любое время. Только дайте мне знать заранее, когда вы придете, чтобы я смогла подготовить для вас сбрую трупера.

— Конечно. — Шелк глотнул кофе и застыл, восхищаясь прекрасным позолоченным фарфором, содержащим помимо кофе еще и нарисованную Сциллу.

— Если бы это было вино, я бы сказала, что собираюсь экипировать вас крыльями, как у моих девочек, — Саба свирепо улыбнулась, продемонстрировав нижние зубы, — и столкнуть вас вниз. Но поддельным дипломатам нельзя отпускать такого рода шуточки.

— Я думал об этом, — вздохнул Шелк. — Не уверен, что у меня хватит мужества, но я мог бы попробовать.

— Не надо. Вы покалечитесь на всю жизнь, если вообще останетесь в живых. Мои девочки начинают тренировки с помоста размером с эту комнату. Я… это еще кто?

— Кто? — Шелк посмотрел на дверь, как и Синель.

— Лицо в этом зеркале. — Саба встала, держа чашку в руке. — Кто-то, кого здесь нет, и кого я раньше не видела. Я видела ее в зеркале!

— Я уверен, что видели, генерал. — Шелк поставил свою чашку на стол.

— Вы только что вновь открыли ваш дворец, верно?

— На самом деле меньше часа назад. Майтера Мрамор и…

— Тайный проход. — Тон Сабы не допускал возражения. — Глазок в зеркале, и кто-то уже наблюдал оттуда за нами. Один проход, по меньшей мере, но может быть и больше; я уже видела такое дома. Что делает эта девочка?

Синель подошла к зеркалу и взялась обеими руками за его богато украшенную раму.

— Пыльно, — сказала она Шелку. — Они все закрыли чехлами, от пыли, но, каким-то образом, она все равно проникла внутрь. — Кряхтя от усилия, она сняла зеркало с крюка; за ним находилась ничем не примечательная штукатурка, чуть более светлая, чем по сторонам.

Саба встала, за ней Шелк. Он прихромал к стене и постучал по ней костяшками пальцев, вызвав глухой звук. Саба молча смотрела, ее широкий рот безмолвно двигался.

— Повесить обратно, патера? — поинтересовалась Синель.

— Не думаю. Не сейчас, по крайней мере. Я смогу, или мастер Меченос. Можешь опустить, не уронив?

— Конечно. Силы хватит.

Саба щелкнула каблуками блестящих кавалерийских сапог.

— Прошу прощения, кальде. Я ухожу. Я очень извиняюсь.

— Еще не время, — поспешно сказал Шелк. — Приближается ваша генералиссимус Сиюф с тысячами…

Саба выронила из рук чашку, которая упала на роскошный ковер, забрызгав черным кофе его и сверкающие сапоги.

— Именно эту новость я и собиралась сказать вам! Вы… вы узнали об этом по внутренностям животных?

Глава третья

Первая теофания фелксдня

Через три насыщенных событиями дня после того, как Саба разлила кофе, Кабачок, зеленщик, оторвался от приятного предвкушения парада, который должен пройти рядом с рынком, и уставился на усталого пророка, подошедшего к его ларьку.

— Гагарка? — Кабачок пригладил заляпанный фруктовыми пятнами фартук. — Это ты, Гагарка?

— Я. — Спасаясь от ветра, пророк оперся о заваленный апельсинами прилавок.

— Ты же кореш кальде. Так говорят.

— Да, мне кажется. — Гагарка почесал заросший щетиной подбородок. — Он мне нравится, и я принес барана, когда пришла Киприда. Но я не знаю, нравлюсь ли ему я. Если нет, я его не виню.

Кабачок вытер нос рукавом.

— С генералом Мята вы тоже кореша.

— Сейчас каждый ей кореш. Так я слышал.

— Мне сказала Ложнодождевик. Знаешь ее? Жена мясника.

Гагарка покачал головой.

— Она знает тебя, и она говорит, что ты бывал в мантейоне Шелка на Солнечной улице.

— Ага. Я знаю, где это.

— И еще она говорит, что ты часто сидел в их маленьком саду и разговаривал с ней. С генералом Мята. Хочешь апельсин?

— Конечно, но у меня нет денег. Которые я мог бы потратить.

— Бери несколько. Погоди минутку, я дам тебе мешок. — Кабачок поторопился к задней стене ларька, а Гагарка сунул в карман персик.

— Теперь ты ходишь повсюду и рассказываешь о плане Паса. Хочешь бананов? Настоящих бананов, из Урбса?

Гагарка посмотрел на цену.

— Нет, — сказал он.

— Бесплатно. Я не возьму с тебя денег.

Гагарка выпрямился и набрал полную грудь воздуха.

— Ага. Я знаю. Вот почему я ничего не хочу. Слухай здесь. Раньше я бы украл твои бананы, сечешь? Лилия. Я бы украл их и еще перешерстил бы твою кассу, потому как был таким человеком. Я умелый вор, и Тартару нужны карты для того, что мы собираемся сделать. Но я не хочу, чтобы ты дал мне бананы. Ты слишком много заплатил за них, и это было бы неправильно.

— Но…

— Заткнись. — Гагарка начал чистить апельсин, сильными грязными пальцами отбрасывая в сторону блестящие корки. — У меня есть девица в Орилле, о которой я должен заботиться. Она голодна и, в отличие от меня, не привыкла быть голодной. Так что, ежели ты положишь в мешок несколько апельсин и, могет быть, пару картофелин, я буду тебе очень благодарен и отнесу их ей. Но ни одного банана, сечешь? Но сначала обслужи тех, кто желает затариться. Я возьму мешок, когда ты закончишь, если ты все еще хочешь его мне дать.

— Это Гагарка-пророк, — прошептал Кабачок толпе, собравшейся перед его ларьком. — Дюжину желтых яблок, мадам? И два кочана капусты? Конечно. Очень свежие и очень дешевые!

Несколько минут спустя он сказал Гагарке:

— Я хочу отвести тебя к Сорокопуту, только подождем, пока вернется мой парень. Мужу Ложнодождевик? Он даст тебе пару кусков мяса, я уверен.

В Орилле Гагарку ждало человек двести, и еще сто следовало за ним.

«Гагарка, мой ночемолец, ты устал, — прошептал Тартар, — и тебе холодно».

— Лилия, Ужасный Тартар.

«Поэтому ты склонен к беспокойству».

— Только не я. Раненый и замерзший, я спокойно лежал на крыше, пока меня искали с собаками.

— Будь осторожен. На этот раз приз побольше.

Гагарка проложил себе дорогу через толпу, остановился у своей цели, заколоченной двери лавки, и положил на землю мешки, которые нес в руках.

— Парни, слухайте сюда.

Толпа затихла.

— Я не знаю, чего вы хотите, но я знаю, чего хочу я. А я хочу притаранить эти мешки со жратвой одной девице внутри. Она голодна, и несколько ребят на рынке дали мне все это для нее. Ежели вы хотели увидеть меня — уже увидели. Ежели услышать — уже услышали. Ежели еще чего-то там, дайте мне отнести ей все это, и мы потолкуем.

— Мы хотим, чтобы ты совершил жертвоприношение!

— Да ты шизанутый. Я не авгур. — Гагарка постучал в покоробленную дверь. — Кремень! Давай сюда!

Дверь открылась, и толпа затихла, увидев огромного солдата.

— Он не работает на Аюнтамьенто, — поспешно объявил Гагарка. — Он работает на богов, ну, как и я, только когда мы пришли сюда… — Он попытался вспомнить, когда это было; и хотя он живо помнил, как Кремень выбирается из-под тонн раздробленного коркамня, голова отказывалась думать о том дне. — Ну, в тот день, когда Аламбрера сдалась. В любом случае все эти ребята-труперы начали стрелять по нему, так что мы и решили, что ему лучше не высовываться.

— Спроси, здесь ли патера, — прошипел Кремень за его спиной. Как будто грозовая туча решила пожаловаться.

— Патера Наковальня! — крикнул Гагарка. — Мы ищем настоящего святого авгура по имени патера Наковальня. Кто-то тут говорил о жертвоприношении. Патера Наковальня здесь?

— Сделай ты! — закричали голоса из толпы.

— Есть еда? — нетерпеливо спросила Гиацинт из-за спины Кремня. — Я хочу есть!

«Скажи им, что сделаешь», — прошептал Тартар, и его шепот каким-то чудом перекрыл шум толпы.

Гагарка так удивился, что повернулся, чтобы посмотреть на слепого бога:

— Твою мать, что за… да, конечно, Ужасный Тартар. Все, что скажешь.

Передав оба мешка Кремню, он приложил руки ко рту рупором:

— Я пожертвую. Для вас!

— Когда? — Четыре человека подняли над головами испуганного коричневого козленка; тот несчастливо блеял — заметно, но неслышно.

«Сейчас, Гагарка, мой ночемолец».

— Сейчас! — повторил Гагарка.

— Ты говоришь, что выполняешь волю богов, — сказал худой человек в когда-то дорогих пальто и шляпе. — Появится ли бог?

Гагарка подождал подтверждения от слепого бога, но не дождался.

Остальные подхватили вопрос:

— Придет ли бог?

— А вы как думаете? — подзудил Гагарка, и тут же толпа взорвалась сотней доводов.

— И где мы собираемся это проделать? — поинтересовалась Гиацинт из-за огромного зеленого тела Кремня.

— Я думал, что ты ешь.

— Конечно, ест, — громыхнул Кремень. — Я слышу.

Шум стал громче, когда пятьдесят мужчин и дюжина голосистых женщин начали выкрикивать требования.

— Ужасный Тартар, — прошептал Гагарка, — лучше бы тебе подсказать мне, что им говорить; иначе у нас будут большие неприятности.

«А разве я уже не подсказал, Гагарка, мой ночемолец? Ты должен принести жертву, мне или любому другому богу, какому хочешь».

Гагарка повернулся к Кремню:

— Выйди из двери. Я буду говорить с вами обоими, и не собираюсь говорить с ней сквозь тебя.

Солдат вышел на улицу, вызвав еще одно почтительное молчание. Открывшаяся взору, Гиацинт жевала и глотала, вытирая руки о грязное платье.

— Это был персик, мне кажется, и я съела его целиком. Не помню, чтобы что-то выплюнула. Могет быть, сжевала. Фелкс, это было хорошо.

— Позаботься об том, что в мешках, — сказал Гагарка. — Я иду на Солнечную улицу.

— Я с тобой!

Гагарка покачал головой.

— Я не авгур…

«Возьми с собой солдата и женщину», — прошептал Тартар.

— Но я должен принести жертву. Жгучая Сцилла тоже хотела. Она, кажись, хотела, чтобы я принес в жертву Плотву.

— Мне нужен плащ, ванна и макияж… не бей меня! Если ты ударишь меня еще раз, я… я…

— Хорошо, ты идешь с нами, — сказал ей Гагарка, — и мы идем сейчас. — Он шагнул в толпу. — Эй, вы, слухайте здесь! Закройте пасти, парни. Слухайте здесь!

Кремень выстрелил из карабина в воздух.

— Никакого прихода бога! Вы хотите, чтобы я пожертвовал? Лады, мы пойдем на Солнечную улицу и все сделаем. Но никакого бога! — и тихо добавил: — Все одно вы не смогли увидеть одного из них, вы, безумные ребята.

Тем не менее, они последовали за ним, боясь его больше, чем грозного солдата за его спиной, который крепко держал за руку дрожащую и растрепанную юную женщину в розовом шелковом платье.

Встав на самую верхнюю ступеньку мантейона Шелка, Гагарка опять обратился к ним:

— Я сказал вам, что никакого бога не будет. Но вы все одно толкали меня, верно? Принеси жертву сию минуту! Покажи нам бога, Гагарка! Вот что вы болтали. Вы думаете, что ежели подтолкнете меня, как вы сделали, я смогу подтолкнуть богов? Хрен вам, не могу! И вы не могете. Так что лучше я расскажу вам о времени.

Он вытащил тесак с латунной рукояткой.

— Вот этим я могу перерезать горло вашим козлам. Это ничто. Могу ли я вырезать себя из витка? Вот это действительно важно. Покумекайте об этом. Никто не могет заставить вас думать, даже боги.

— Жертва! — крикнул кто-то

— Даже боги! — проревел Гагарка. — Зато они могут кокнуть вас, если не будете думать, сечете? Или просто бросить вас здесь, чтобы вы все передохли, потому как виток кончается. Так сказал мне Тартар.

Толпа зашевелилась.

— Видели когда-нибудь мертвую суку на улице? И как ее щенки все еще пытаются сосать? Это вы! И это я! — Не оборачиваясь, Гагарка бросил через плечо: — Открой дверь, Кремень.

Солдат обхватил толстым, как лом, пальцем чеканную железную рукоятку и тряс дверь до тех пор, пока, казалось, она не собралась слетать с петель.

— Закрыта на замок.

— Сломай ее. Дерево мы используем.

Кремень отпустил дверь и занес кулак, но тут Гиацинт воскликнула:

— Погоди! Кто-то идет!

В то же мгновение Гагарка услышал визг и скрип старого железного замка, и засов с громким щелчком скользнул назад. Он схватился за рукоятку и потянул.

— Патера! — Кремень встал на колени — так делает отец, обнимая сына, не любящего, чтобы его поднимали в воздух — и стиснул Наковальню руками, которые могли бы сокрушить ребра быку.

Даже Гагарка улыбнулся.

— Привет, патера. Где ты был?

Гиацинт, разрывавшаяся между возможностью бежать и освобождением, которое, как она чувствовала, было почти рядом, толкнула локтем Гагарку:

— Это он? Тот самый, о котором Кремень прожужжал все уши?

— Ага. Хочешь поспорить с ним? И я не хочу.

Указав на Наковальню, Гагарка объявил:

— Это тот самый авгур, которого я просил. Теперь у нас есть настоящий авгур, и он, могет быть, разрешит мне помочь ему. Нам нужно дерево для алтаря, нормалек? Некоторые из вас могут принести его. Кедр, если найдете, и любое, ежели нет.

— Гагарка, сын мой! — запротестовал Наковальня из объятий Кремня.

— Мы должны, патера. Тебе бы хотелось, чтобы твою жертву видело побольше народа? У меня здесь три сотни. Кремень, отпусти его, иначе ты его заморозишь.

— Патера, я знаю, на что я похожа и как ужасно выгляжу, — пробормотала Гиацинт, говоря так быстро, что обгоняющие друг друга слова летели, как испуганные коноплянки, — но я не из того сорта девушек, которые всегда вешаются на парней вроде этого или даже разрешают ему, ну, ты знаешь, разговаривать с ней, даже если он хочет только поговорить, ну, ты знаешь, что они делают, и это не я, у меня есть деньги и хорошая одежда, даже если ты подумал, глядя на меня, что нет, и еще есть украшения, и я знаю людей, ну, ты знаешь, быков, которые в любое время могут мне помочь, а еще комиссаров и бригадиров, и я знаю самого кальде, я действительно знаю его, он мой личный друг, а этот человек и его солдат держат меня в грязном холодном месте с крысами, и ты должен помочь мне, патера, ты должен сказать…

Гагарка зажал ей рот ладонью.

— Она еще долго будет продолжать в таком духе, патера, а у нас совсем нет времени. Кремень, отпусти его. Проводи его внутрь, к алтарю. Могешь даже нести его, мне кажется, ежели чувствуешь, что так лучше.

— Все утро я молился, — сумел выдохнуть Наковальня, когда Кремень поднял его, — молился, стоя на коленях, плакал и горестно стонал — не урони меня, Кремень, сын мой, у тебя скользкие плечи, — просил знака милости у Жгучей Сциллы или любого другого бога, самой крохотной услуги, толику поддержки для выполнения моей предписанной богиней миссии.

— Я бы сказал, что ты ее получил, — сказал ему Гагарка. — Что думаешь, Ужасный Тартар.

На мгновение рука слепого бога крепче сомкнулась на его руке.

«Освободи женщину, Гагарка, мой ночемолец. Я собираюсь покинуть тебя. Я, насколько мог, поправил твое сознание».

Гагарка повернулся, хотя и знал, что не увидит бога.

«Теперь ты сам исцелишься от остатков болезни. Я объяснил твою задачу, и ты выучился быстрее, чем я мог надеяться. Гагарка, мой ночемолец, направь взгляд на Священное Окно».

— Но как же План, Ужасный Тартар? Опустошить весь виток. Я не в состоянии выполнить его в одиночку!

«Погляди на экран, Гагарка. На Священное Окно. Это мой последний приказ».

Гагарка опустился на колени. Через открытую дверь лилось слабое серебряное сияние Окна, стоявшего в дальнем конце мантейона.

— Кремень, с дороги! Я должен увидеть Окно.

«Прощай, Гагарка. Пусть никто из нас не забудет молитвы, которые ты возносил во время ночьстороны, пока я, невидимый, слушал тебя через стекло».

Гагарка встал, один.

— Ты плачешь. — Гиацинт подошла ближе и уставилась на него. — Гагарка, ты плачешь.

— Ага. Похоже на то. — Он вытер мокрые глаза пальцами. — У меня никогда не было отца.

— У меня есть, и он — свиная задница. — Верующие протискивались мимо них, неся охапки дров; некоторые останавливались посмотреть.

— Мне надо встать там, наверху, и принести жертву. А ты можешь идти, ежели хочешь. Я не остановлю тебя.

— Я могу уйти в любое время, когда захочу?

— Ага, Ги. Давай, делай ноги.

— Тогда я собираюсь… нет, это шиза. Прощай, Громила. — Ее губы коснулись его.

— Гагарка, сын мой! — Наковальня стоял позади алтаря, указывая, куда класть поленья. — У нас уже больше дерева, чем требуется. Скажи им прекратить.

Он так и сделал, радуясь, что есть хоть какое-нибудь дело.

Стоя за амбионом Шелка, Наковальня встал на цыпочки, вытянувшись в полный рост и даже выше.

— Благословение святого авгура всем и каждому из вас, дети мои. Тише, там! Это мантейон, дом, священный для бессмертных богов. — Настал тот самый час, о котором он мечтал с детства.

— Кремень, сын мой. Лучше всего возлагать наши благочестивые дары на огонь, зажженный прямо от милосердных лучей солнца. Но в этот пасмурный день мы лишены такой милости. Если ты заглянешь в ризницу за Священным Окном, ты найдешь хранитель огня, сосуд, металлический или скромный терракотовый, в котором хранится священная искра, приготовленная специально для такого часа.

— Я иду туда, патера.

Наковальня опять повернулся к пастве:

— В это мгновение, дети мои, я испытываю огромное искушение открыть вам свою сущность и самые различные злоключения и испытания, через которые я прошел, чтобы оказаться перед вами сейчас. Однако я воздержусь. Как вы видите, я авгур. И я тот самый авгур, которого Жгучая Сцилла назначила будущим Пролокьютором и поручила полностью разрушить Аюнтамь…

Вспыхнувшие аплодисменты заставили его на полминуты замолчать.

— Кроме того… могу ли я назвать тебя другом, Гагарка? Я — друг Гагарки и страдал не меньше его.

— Классный парень, — отозвался Гагарка, стоявший на полу мантейона.

— Спасибо тебе. Осажденный, как вы должны знать, печалями, в поисках места благословенного спокойствия, я вспомнил об этом мантейоне, принадлежащем новому кальде, вспомнил об этом месте, в которое я могу удалиться, чтобы молиться и размышлять над непостижимыми путями богов. Я не был здесь, но много слышал о нем в течение этих коротких дней, с тех пор как Гагарка и мой дорогой друг Кремень…

— Она здесь, патера. — Кремень продемонстрировал продырявленный глиняный горшок, из которого лилось слабое багровое сияние.

— Гагарка, не поможешь ли мне? В том, что будет нашим совместным жертвоприношением?

— Он должен их убить! — крикнул почти бестелесный голос.

— Он это сделает, с моим благословением. Ты знаешь слова литургии, Гагарка?

Гагарка поднялся по ступенькам к алтарю.

— Нет, я не знаю слов, патера. Ты должен произнести их.

— Я это сделаю. И если Гагарка будет помогать, разве можно исключить моего дорогого друга Кремня? Разведи священное пламя в топке, Кремень, пожалуйста.

Я получил ключ, пришел сюда и закрылся внутри, считая благословенный скрип замка одним из сокровищ моего духа. Я пришел сюда, как я и сказал, в поисках спокойствия, решив отдаться молитвам и мольбам. Я нашел этот мантейон именно таким, каким надеялся, и провел много часов на коленях, самый смиренный проситель бессмертных богов. Это практика, которую я рекомендую всем без исключения.

Язык пламени взметнулся вверх, когда Кремень подул на дерево, сложенное на алтаре.

— Я был защищен от всех помех. Или я так думал. Потом появились вы, буйная толпа, и подняли меня к этому священному амбиону. Как ясно говорят боги! Преодолевающая Сцилла подняла меня к Пролокьюторству. А сейчас меня предупредили, что Пролокьютор — я — не может быть святым отшельником, однако может стремиться к покою. Молитесь за меня, дети мои, как я сам молюсь за себя. Не дайте мне забыть этот урок!

Гагарка, сын мой, есть ли у тебя нож для жертвоприношения?

Гагарка вынул из-за голенища нож.

— Это все, что у меня есть, патера.

— Вполне подойдет. Принеси его мне, и я благословлю его. — Наковальня так и сделал, начертав знак сложения на клинке. Он еще не закончил, когда Кремень вынужден был отступить на шаг от танцующих языков пламени.

— Если бы это была обычная священная церемония, сейчас я бы спросил дарителей, какому богу из Девяти, или другим бессмертным богам, желают они предложить эти великолепные жертвы. Однако сегодня…

— Тартару! — крикнул кто-то. — Он всегда с ним!

— Они не черные, — сказал ему Гагарка.

Наковальня торжественно кивнул:

— В нынешних обстоятельствах от этого придется отказаться. Но они и не белые. И не черные, как совершенно справедливо сказал мой старый товарищ. Поэтому каждая должна быть предложена всем богам.

Взглянув на первую жертву, Наковальня обратился к Священному Окну, театрально подняв руки и голос:

— Примите вы, все боги, в жертву этого прекрасного поросенка. Но мы просим, поговорите с нами, расскажите нам о тех временах, которые придут. Что мы будем делать? Ваш самый легкий намек стал бы… стал…

Продолжить ему не удалось.

Серебристое сияние пошло цветными пятнами, бледные пастельные тона которых могли быть тенями или фантомами, зрительными иллюзиями нарушенного зрения, мазками розового и лазоревого; они расцветали и опадали, выбрасывая из себя жемчужные и эбеновые отростки.

Гагарка, стоявший рядом с молодой свиньей, бросил нож и упал на колени. На мгновение ему показалось, что он различил лицо слева. Потом другое, совсем непохожее, справа. Заговорил голос, которого Гагарка никогда не слышал, наполненный ревом могучих моторов. Голос похвалил его и потребовал, чтобы он искал кого-то или что-то. Время от времени, всего лишь время от времени, он слышал или, по меньшей мере, думал, что слышал, слова, которые знал: призрак, авгур, план. Наконец наступила тишина.

Наковальня тоже стоял на коленях, умоляюще вытянув вперед руки; его лицо напоминало детское.

Поросенок исчез; возможно, его втянуло в Окно или он пробежал через сумрачный мантейон и выбрался наружу, в ветреное зимнее утро.

Кремень стоял по стойке смирно, отдавая честь правой рукой.

После того, как голос замолчал и наполовину сформировавшиеся цвета исчезли, какое-то время, долгое или короткое, царило молчание; паства старого мантейона на Солнечной улице превратилась во множество статуй, статуй с широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами.

Потом начался шум. Те, кто сидел, вскочили на ноги; те, кто стоял на коленях, подпрыгнули и стали танцевать на скамьях. Некоторые выли, как от нестерпимой боли. Некоторые кричали, как в экстазе. Одна женщина билась в припадке, размахивая руками и ногами; она корчилась, как раздавленная муха, изрыгала кровавую пену изо рта, кусала язык и губы, но никто не замечал ее или всем было все равно.

— Он ушел. — Гагарка медленно встал, все еще глядя на уже пустое Окно. И сказал, громко, настолько громко, чтобы его услышал Кремень: — Больше он не здесь. Но это был он, а? Это был Пас.

Стальная рука Кремня лязгнула о его стальной бок, как будто столкнулись мечи.

— Кто-нибудь… Ты понял его, патера? Мне показалось, что он говорил о… о… — Человек, которого Гагарка не знал, протянул руку и коснулся плаща Гагарки с таким видом, как будто касается Священного Окна.

— …том, что любит меня, — слабо заключил Гагарка. — Вроде как он любит меня, вот как это прозвучало. — Никто его не услышал.

Наковальня поднялся на ноги и неверной походкой подошел к амбиону. Его рот открывался и закрывался, и губы двигались, образуя слова, которые никто не слышал в оглушающем шуме. Наконец он сделал знак Кремню, и тот громовым голосом призвал к молчанию.

— Моя задача… — голос Наковальни поднялся до визга; он прочистил горло. — Моя задача — объяснить вам высказывание бога. — Возвращение к привычному говору нараспев восстановило его уверенность. — Истолковать его послание и передать его команды.

— Это был Пас, а? — крикнул человек во втором ряду.

Наковальня кивнул, его щеки тряслись:

— Это был он. Лорд Пас, Отец витка и Создатель Богов. — Ни он, ни его слушатели не заметили ошибки.

— Он говорил со мной, — сказал Кремень Гагарке с зарождающейся радостью. — Однажды я видел его издалека — он принимал парад. На этот раз он говорил со мной. Вроде как я говорю с тобой, и дал мне приказ.

Гагарка механически кивнул.

— Патера тоже его слышал, а? Он точно должен был услышать. Мы еще много лет будем говорить о том, как Пас разговаривал с нами и отдал мне приказ. Я и патера.

— Прежде чем я начну экзегезу, — голос Наковальни стал сильнее и приобрел властность, которая успокоила паству, — я должен доверить вам кое-что известное далеко не всем, и о чем я сам узнал только сегодня. Об этом не сообщали, но я не клялся держать это в тайне. В молпадень Великий Пас даровал теофанию одному… престарелому достойному авгуру, который бесчисленные десятилетия служил нам как Пролокьютор. Его должность была передана мне Спасающей Сциллой, которая, без сомнений, видя его затянувшееся религиозное рвение, вознаградила его свободой от тревог, благовонным супервознаграждением. Признаюсь, именно это побудило меня отправиться сюда, на поиски спокойствия, о чем я уже рассказал. Тревожащее знание, что Отец Семи показал себя тому, кого я был слишком готов считать соперником.

— Сказал ли он что-нибудь обо мне? — Наполовину умоляя и наполовину угрожая, Гагарка подошел к амбиону. — Он что-то сказал, верно? Что именно? — Кремень вклинился между ними.

— Я молился Пасу, — продолжал удивленный Наковальня. — Со слезами на глазах я требовал справедливого рассмотрения моего дела. Как ясно я теперь вижу этот маленький план, который должен привести в движение его Великий план! Вначале он простер свою милость на нынешнего Пролокьютора, теперь — на нового. — Наковальня указал на свой живот. — Это — отличительная черта божественных действий, которые, какими непредвиденными бы они ни были, будучи исполненными, кажутся совершенными и неизбежными.

А теперь я доверю вам божественное послание, которым нас удостоил Великий Пас.

* * *

Высоко над окрашенной в цвет мумии бусиной — дирижаблем генерала Саба, — но на пять сотен кубитов ниже зимних облаков, летели, подхваченные буйным северным ветром, летуны, которых кальде Шелк только что сравнил со стаей аистов.

Скиахан[6], летевший в середине, оглядел своих товарищей. Как он и ожидал, их взгляд был направлен на облака, бледно-коричневые поля, серебряные ниточки ручьев или сжавшееся озеро; даже критическое положение не могло перебороть старые привычки, даже требование — божественное! — не могло их заставить считать важным кишащий внизу Груз.

Скиахан сам посмотрел на облака и свои инструменты, после чего полностью забыл о них. С юга к городу приближалась длинная желто-коричневая колонна. Он часто видел подобные парады и почти не думал о них и о том, что они могли предвещать; солдат и труперов можно было легко остановить лавиной, повернуть назад наводнениями и лесными пожарами и рассеять штормами — не намного тяжелее, чем флотилии. Никакой враг никогда не пересекал Горы, Которые Выглядят Горами, и, по всей вероятности, никогда не пересечет. Но здесь, в трюме, орды, вроде этой, были совсем другим делом.

Глава четвертая

Мечи Сфингс

Неподвижно стоя в официальном плаще из бархата чайного цвета, кальде Шелк мысленно выругал себя, что не позаботился о стульях — или, скорее, не присмотрел за тем, чтобы о стульях позаботились. Он рассчитывал (и причиной, как он сказал себе, была его достойная сожаления неопытность, крайняя непригодность для навязанной ему должности), что как только он, Квезаль, Узик и Саба — и майтера Мята, если бы ее нашли — займут свои места на этой платформе, то немедля появится посланная Тривигаунтом на помощь Вайрону армия.

На самом деле все оказалось не так. На самом деле даже в высшей степени дисциплинированная орда генералиссимуса Сиюф — семьдесят пять тысяч труперов! — осталась массой из семидесяти пяти тысяч мужчин и женщин, не говоря уже о тысячах лошадей и только Девять знают скольких верблюдов.

Верблюдов!

Будучи не по годам набожным мальчиком, он считал Сфингс самой непривлекательной из богинь, амазонкой с рыжевато-коричневой гривой — скорее львицей, чем женщиной. А сейчас оказалось, что настоящие львы не имеют никакого отношения к настоящей войне; лошади, мулы и верблюды — вот домашние животные Колющей Сфингс, и он должен с готовностью принять их (или даже песчанок, морских свинок и гусей), если они появятся на самом деле.

Порыв ледяного ветра тряхнул триумфальную арку. Ее воздвигли в большой спешке, и она бы точно упала, если бы зимний ветер был хоть чуточку сильнее; тем не менее, если труперы Сиюф не появятся очень скоро, она, скорее всего, упадет.

Безусловно, в толпе вокруг платформы есть кто-нибудь, кто мог бы принести стулья. Сначала он решил попросить стул для Квезаля, который старше всех и стоит уже почти час; потом пришла запоздалая мысль, что можно заказать стулья и для Узика, и Сабы, ну, и для себя. Еще пять минут, и он сойдет с платформы, схватит за ворот комиссара и потребует стулья. Он должен и сделает — вот и все.

Порыв ветра налетел опять, и он стиснул зубы. Желтая пыль делала видимыми тела крутящихся бесов, которые скользили над Аламедой. Ветер оторвал от арки длинный транспарант цветной бумаги; извиваясь как змея, он взмыл в воздух и через несколько секунд исчез за корпусом привязанного дирижабля.

С дирижабля, подумал он, было бы совсем просто оценивать приближение армии Сиюф. Будь у него еще один день, и он разработал бы систему сигналов: самая высокая гондола вывесит флаг, когда авангард войдет в город, или зажжет дымовую шашку в случае непредвиденной задержки. К собственному удивлению, он обнаружил, что до сих пор рвется подняться на воздушный корабль, несмотря на множество дел и зимний ветер. Как и Рог (именно его нужно послать за стульями или, на худой конец, ящиками), он хотел летать как летуны.

Сегодня их собралось много. Больше, решил Шелк, чем он когда-нибудь видел раньше. Целая стая их, чем-то похожих на аистов, только что появилась из-за воздушного корабля. Какой город посылал их патрулировать по всей длине солнца, и что хорошего могут сделать эти патрули?

Новый порыв ветра пронесся по Аламеде, тряся тополя с красно-желтыми листьями. Генерал Саба, стоявшая справа, застыла как столб, хотя он сам бесстыдно дрожал. Мантия Законного правителя беспокойно металась, как озеро Лимна, вокруг его коленей; и если бы он не придерживал ее обеими руками, она бы струилась за ним, как флаг. Несколько часов назад, когда он надел ее в Хузгадо, ее длинный шлейф принес с собой ощущение угнетающего и почти душного тепла; и ему страстно захотелось заменить на дешевую (и поэтому тонкую) сутану авгура ту роскошную и толстую, которую он надел под Мантию, но мастер Меченос и комиссар Трематод разубедили его. Он должен был плавать в собственном поту; вместо этого он обнаружил, что страстно хочет чем-нибудь прикрыть голову. Саба носила военную фуражку цвета хаки, а стоявший за ней Узик — хвостатый шлем из зеленой кожи, увенчанный перьями, но у него самого не было ничего.

Старая широкополая соломенная шляпа, которую он надевал, когда чинил крышу, исчезла в доме Крови, как и майтера Мята. Новая широкополая шляпа, которую он купил на озере, тоже исчезла, осталась в той комнате, в которой его схватил талос. Шапочка патеры Щука, черная скуфейка, которую тот носил зимой, вернулась в дом авгура… и он вряд ли осмелится коснуться ее после того, как призрак патеры уронил ее на лестничную площадку.

Сейчас они все мертвы — Щука, Кровь и талос. Второго и третьего он убил своей рукой.

Эта Сиюф и ее труперы, придут ли они когда-нибудь? Он посмотрел на облака за дирижаблем, разыскивая проблеск солнца. Умирающий летун сказал, что они теряют управление. Что это за цепи, которые могут управлять солнцем? Что за руль, который направляет его?

Нет сомнения, что сейчас солнце закрыто нависшими облаками; было бы ребячеством жаловаться на то, что зима — наконец-то! — наступила, когда по календарю она уже наполовину прошла.

Скоро весна, если вдруг не окажется, что зима продлится так же долго, как лето, которое ей предшествовало. Если дожди подведут, ему тоже не поздоровится; если новая пшеница даст ростки и умрет, назначенный богами кальде Вайрона, безусловно, умрет вместе с ней. Шелк представил себе, как он и Гиацинт бегут из города на быстрых лошадях, но Гиацинт исчезла, как и майтера Мята, и он ничего не знал о лошадях, кроме того, что их можно, не нарушая приличий, предлагать даже Пасу. Несмотря на то, что Пас мертв.

Неужели Гиацинт тоже мертва? Шелк опять поежился.

Вдали ударил оркестр, очень негромко, но он все равно различил чистые смелые голоса труб и цоканье кавалерии.

— Ага! — сказал кто-то, быть может Узик, и Шелк почувствовал, как улыбается, счастливо сознавая, что он не один переживает эту муку и нетерпеливое ожидание.

— Когда они приблизятся, — прошептала Саба, стоявшая справа, — я, если вы захотите, расскажу вам немного об истории каждого полка.

Шелк кивнул:

— С удовольствием послушаю, генерал. И буду вам очень благодарен. — Его подмывало спросить ее о летунах — как командир воздушного корабля она могла знать что-нибудь интересное, или даже важное. Но сейчас было бы верхом неприличия показать интерес к чему-то другому, а не к военной мощи Тривигаунта.

С левой стороны платформы появилась юная женщина со смуглым лицом; после короткого мгновения неопределенности он узнал Крапиву, возлюбленную Рога.

— Не хотите ли сесть, Ваше Святейшество? — спросила она достаточно громко, чтобы он услышал. — Один человек сдает напрокат складные стулья.

— Как ты добра, дочь моя! — просиял Квезаль. — Нет, у меня есть жезл, так что мне лучше, чем другим. (Что было не совсем правдой — Узик поставил перед собой свой тяжелый меч и опирался на него, как на трость.) Патере-кальде так не повезло, — продолжал Квезаль. — Хотели бы вы, патера-кальде, чтобы эта милая девушка взяла напрокат стул, для вас?

Было немыслимо, конечно, сидеть, пока Пролокьютор стоит.

— Спасибо тебе, Крапива, — сказал Шелк. — Большое спасибо. Но нет. Нет необходимости.

— Я только что решил, — сказал Квезаль Крапиве, — что, хотя я не хочу один стул, я хочу два. Один для себя и один для патеры-кальде. У тебя хватит денег на два?

Крапива заверила его, что хватит, и исчезла в толпе.

— У ваших мужчин нет женской выносливости, — прошептала Шелку генерал Саба. — Это биология, и тут нечего стыдиться, но это объясняет, почему мы взращиваем самых лучших труперов витка. — Его щеки вспыхнули; Квезаль слегка пошевелился — намек, что он тоже услышал и ждет ответа.

Что бы ответил сам Квезаль? Конечно, замечание Сабы граничило с непростительным высокомерием, и справедливые боги накажут ее за такое высокомерие — так его учили в схоле. Поразмышляв, он решил, что это — одна из немногих правд, которую можно назвать «неопровержимой истиной».

Он улыбнулся:

— Вы совершенно правы, генерал, как всегда. Любой наблюдатель может заметить, что женщины терпят гораздо больше страданий, чем мужчины, и отличаются большей силой духа.

Узик, стоявший справа от Сабы, прошептал:

— У нашего кальде сломана лодыжка. Разве вы не заметили, как он хромает?

— Это совершенно ускользнуло от меня, кальде. — Голос Сабы прозвучал так, как будто она искренне раскаивается. — Примите мои извинения, пожалуйста.

— Вам не за что извиняться, генерал. Вы констатировали непреложный факт. Сфингс и Сцилла могли бы извиниться за факты, я полагаю, но смертный?

— Тем не менее, я… они уже здесь.

Через арку можно было видеть первых всадниц, высоких женщин на горячих конях. Каждая несла тонкое копье, под наконечником которого висел желтый флажок.

— Тяжелая кавалерия. «Спутницы», — тихо сказала Саба Шелку. — Они все знатного рода и, в дополнение к обычным обязанностям, являются телохранителями Рани.

— Я ничего не понимаю в этих делах, — Шелк наклонился к ней, — но разве карабины не эффективнее копий?

— Через мгновение вы сможете разглядеть их получше, кальде. У них карабины в ножнах, слева от седел. А копья они используют во время атаки. Невозможно стрелять из карабина со спины несущейся лошади, не напугав ее.

Шелк кивнул, но не мог не подумать, что, судя по всем сообщениям, майтера Мята и ее добровольцы стреляли из иглометов, когда атаковали поплавки на Тюремной улице. Быть может, в отличие от грохота карабина, негромкий треск игломета не пугает лошадей. Однако ему казалось, что даже самый маленький игломет, вроде того, который был у Гиацинт, вмещавший пятьдесят или сто игл, будет превосходным оружием.

Вновь появилась Крапива, державшая два складных парусиновых стула. Квезаль взял один, и Крапива, пройдя перед платформой, передала второй Шелку.

Он взял его и показал Сабе.

— Не хотите ли его, генерал? Я с удовольствием отдам его вам.

— Абсолютно нет!

— Если вы хотите, мы могли бы сидеть по очереди, — упорно продолжал Шелк. — Вы можете слегка отдохнуть, а потом вернете его мне.

Саба в ответ только крепко сжала губы и покачала головой, и Шелк поставил пустой стул между ними.

«Спутницы» ехали по трое в ряд и, похоже, внимательно изучали толпу; грубо прикинув, Шелк решил, что их не больше двухсот. Труперы за ними не имели копий, не были одного роста и не так хорошо сидели на лошадях; они скакали по десять в ряд, и их вела офицер в пыльных старых доспехах, сидевшая на самом великолепном коне, которого он когда-либо видел.

— Генералиссимус Сиюф, — пробормотала Саба. — Родственница Рани как по отцовской, так и по материнской линии.

— Ваш главнокомандующий.

Саба кивнула:

— Военный гений.

Поглядев на ее орлиный профиль, Шелк решил, что это вполне может быть правдой, и, никаких сомнений, в этом утверждении достаточно правды, чтобы сделать Сиюф ценным союзником; гений или нет, но она излучает решительность и ум. Он не мог не спросить себя, что ей сказали о нем, и что она думает сейчас о нем, неуверенном в себе юном правителе чужого города; невозможно было сопротивляться потребности взъерошить непокорные волосы пальцами, как он всегда делал при разговоре с Квезалем. Полсекунды они глядели в глаза друг другу.

Потом Саба отдала честь, Сиюф в ответ небрежно козырнула; тут же отдал честь Узик, в соответствии с протоколом, подписанным в тарсдень. За ней, ряд за рядом, дисциплинированные юные женщины выхватывали сабли и поворачивали головы направо, очевидно игнорируя крутящуюся пыль и кусачий ветер.

— Генералиссимус Сиюф едет во главе своего собственного полка. Она поступила в него восемнадцать лет назад как бревет-лейтенант[7], и теперь он известен как Вспомогательная легкая кавалерия генералиссимуса…

Саба замолчала.

— Да? — вздрогнув, прошептал Шелк.

— Ваши люди не приветствуют ее, кальде. Или недостаточно. Генералиссимус будет недовольна.

Шелк использовал возможность:

— Наверное, они боятся испугать ваших лошадей. — Это было по-детски, но пару минут он наслаждался своим ответом.

Широкий разрыв в, казалось бы, бесконечной процессии конных труперов, вероятно отмечал конец Вспомогательной легкой кавалерии. За ним последовали желто-коричнево-красный флаг Тривигаунта, который везла конный офицер, эскортируемая взводом, явно взятым из «Спутниц», и знамя оркестра, чья военная музыка была первым свидетельством того, что войско Рани уже близко. Сами музыканты, маршировавшие как на картинке в книге по строевой подготовке, были бородатыми мужчинами; пока они шли, аплодисменты звучали громче.

— Они действительно очень хорошо играют, — сказал Шелк Сабе, надеясь восстановить дружеские отношения. — Замечательно играют, и, похоже, нашим людям понравилась их музыка.

— Я — старая служака, кальде.

Спросив себя, кто такие служаки и как генералиссимус Сиюф обнаружила среди них свой военный гений, Шелк рискнул сказать:

— Я понимаю.

— Ваши люди приветствуют только мужчин. Вы думаете, что мы держим своих мужчин скованными в погребе, но, на самом деле, вспомогательные войска по большей части состоят из мужчин.

— С бородами, — прокомментировал Шелк; это казалось безопасно.

— В точности. Вы сами бреетесь, чтобы больше походить на женщину. Я не критикую вас за это, на вашем месте сама поступила бы точно так же. Но дома мы не разрешаем нашим мужчинам бриться. Если хотят, они могут подравнивать свои бороды ножницами, и командиры некоторых вспомогательных частей этого требуют. Но мужчины не могут бриться или удалять волосы в паху.

Шелк почувствовал, как вздрогнул, и понадеялся, что она этого не заметила.

— Мы разрешили им пользоваться ножницами только двадцать лет назад, — продолжала она. — Когда я была лейтенантом, и они не имели такого права, можно было видеть очень много бород, свисавших ниже пояса. Мы разрешали им затыкать их за ремни, и кое-кто почувствовал, что они стали слишком длинными. Идея в том, что борода дает возможность легко перерезать горло мужчины. Хватаешь за нее, и резко дергаешь голову вверх.

— Я понимаю, — сказал Шелк, мысленно прощаясь с бородой, которую только что решил отращивать.

— Это Собственные драгуны принцессы Силах[8]. Вы можете заметить…

— Я не хотел бы начинать спор, генерал, — вмешался Узик, — но я не уверен, что это можно сделать. Точнее, не получится проделывать это часто. Мужчины намного сильнее женщин.

Саба указала на конных труперов, проходивших перед ними.

— Лошади тоже сильнее женщин, генералиссимус.

Шелк засмеялся.

— Вы мне не верите, кальде? — сказала Саба, сдерживая улыбку. — Клянусь, что это правда, в нашем городе. Мы выращиваем боевых лошадей с того времени, когда Пас положил первый кирпич; наши лошади сильнее, чем женщины, и…

— …умнее, чем мужчины, — закончил за нее Шелк. — Сейчас я в этом ни капли не сомневаюсь.

— Которых? — спросил новый голос. — Всех, я думаю.

Шелк повернулся и увидел, как генералиссимус Сиюф поднялась на платформу обозрения.

— А, вот и вы. — Он предложил ей руку. — Я боялся, что вы опоздаете. Встретиться с вами — честь для нас, честь и большое удовольствие. Добро пожаловать в Вайрон. Я — кальде Шелк.

Она, неловко и неулыбчиво, пожала его руку; ее собственная оказалась сухой и не такой сильной, как он предполагал.

— Я с радостью увидела ваш милый город, кальде Шелк. Большую часть жизни я провела на юге. Еще неделю назад ваш Вайрон был только точкой на одной из моих карт. Я знаю, что мой парад плох. Когда они на марше, невозможно заниматься строевой подготовкой. И то же самое во время сражений.

Шелк уверил ее, что увиденное зрелище произвело на него огромное впечатление, и представил Квезаля и Узика.

— Мы увидим ваши войска после моих, — сказала она Узику. — Мы прошли мимо них. Они ждут. А, у вас есть для меня стул, кальде. Спасибо. — Она села между Шелком и Сабой. — Очень кстати. Я встала в три и села в седло в пять. Утомила двух лошадей. Для парада взяла свежую.

— Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам после марша, — искренне сказал Шелк. — Мы слышали о вас очень много лестных слов. И очень хотели с вами повстречаться.

Сиюф не сводила глаз со своей армии.

— Я пришла сюда не для вас, кальде Шелк. Я пришла для себя самой. Скоро мы будем сражаться вместе. Это правильно? Или это означает, что вы будете сражаться со мной, а я — с вами?

— Нет. Совершенно точно. Вместе, против Аюнтамьенто, если понадобится. Я бы хотел, чтобы не понадобилось.

— И я. Оба. — Сиюф глубже надвинула на голову фуражку и натянула на колени старый полосатый плащ.

Какое-то время все молчали. Шелк делал вид, что смотрит парад: кавалерия уступила место пехоте, привлекательные юные женщины салютовали платформе обозрения, поднимая карабины вертикально к левому плечу и маршируя парадным шагом; они чем-то напоминали сивилл, танцующих во время жертвоприношения.

Но, по большей части, он изучал Сиюф и заново оценивал как ее замечания, так и свои. Ее фуражка была чистой и несмятой, плащ — откровенно испачканным; нет сомнения, что она заменила коня, как и сказала, но не переоделась. Слегка истертые сапоги, а шпоры (он рискнул и незаметно посмотрел на ноги Сабы) заметно больше, чем у ее подчиненной.

Она, не колеблясь, заняла пустой стул. Шелк попытался поставить себя на место одной из невозмутимых женщин, прошедших мимо строевым шагом. Устыдятся ли они своей генералиссимус? Посчитают ли ее слабой?

Решил бы он так, если бы был частью орды Сиюф? Обсудив этот вопрос с собой, он пришел к выводу, что не решил бы. Сидеть, когда другие стоят, — один из надежнейших признаков высокого положения, и ее одежда демонстрировала, что ей не нужно ни перед кем отчитываться, никакой хамоватый сержант или орущий полковник не осмелится сделать ей замечание. Мысленно Шелк взлетел от платформы к гондоле дирижабля и оттуда оглядел парад. Вот платформа обозрения, на ней различные сановники Вайрона и Тривигаунта. Кто здесь главный? Кто командует остальными?

Несомненно, сидящая Сиюф; Квезаль и он сам находятся слева от нее, а Саба и Узик — справа. Другими словами, гражданская и религиозная власть — с одной стороны; военная, Вайрона и Тривигаунта — с другой. Когда труперы Вайрона будут идти мимо, у них создастся именно такое впечатление.

— На севере всегда так холодно? — Сиюф поплотнее закуталась в плащ.

— Нет, — ответил Шелк. — В этом году у нас было очень длинное и очень теплое лето.

— Я бы хотела, чтобы мы приехали в ваш город в то время, кальде. Когда я была маленькой девочкой, учителя сказали мне, что на севере холодно. Я так и написала на экзаменах, но не поверила. Почему это так?

— Понятия не имею. — Шелк задумался. — Я выучил это, как и вы, и не думаю, что когда-нибудь спрашивал себя, почему. Откровенно говоря, я принял это, как все, чему меня учили, включая многое другое, о чем должен был бы спросить.

— Солнце. — Сиюф, не поднимая глаз, ткнула пальцем вверх. — Оно начинается на востоке и заканчивается на западе. По крайней мере, мы так говорим. Здесь вы можете говорить по-другому. Но тянется оно с западного полюса на восточный, или с восточного полюса на западный. Ваш день в Вайроне примерно равен нашему дню, в Тривигаунте? Это верно?

— Да, — сказал Шелк. — Конечно.

— Тогда что вы делаете, чтобы сделать ваш день таким холодным?

Саба засмеялась, Шелк и Узик присоединились к ней.

Квезаль, похоже, вообще не слышал ее, рассматривая через полуприкрытые глаза ряды проходящих перед ним женщин. Искоса посмотрев на него, Шелк ощутил в нем нужду, страстное желание, которое не чувствовал в себе, и ломал над ним голову, пока не вспомнил, как Саба сказала, что в ее городе нет жертвоприношений. Капитул там должен быть совсем другим и, скорее всего, даже называется по-другому; в таком случае каждая из марширующих женщин является потенциальным неофитом, новообращенной в более достойный способ поклонения, принятый в Вайроне. Не удивительно, что Квезаль смотрит на них таким голодным взглядом. Улучшить религиозное мышление даже нескольких человек — значимое достижение и славное завершение его долгой, достойной всяческого уважения карьеры. Более того, здесь их тысячи и тысячи, огромное количество еще молодых и податливых, тогда как Саба, к примеру, нет.

— Что вы думаете, генералиссимус Узик? — спросила Саба, как будто сравнение расшевелило ее. — Прекрасно обученные женщины, а?

Узик заявил, что он крайне впечатлен.

— Сколько им лет? — внезапно спросил Шелк, хотя и не намеревался говорить.

— Мы берем, начиная с семнадцати, — сказала ему Саба. — Через год подготовки они получают направление в постоянные части. После чего служат еще четыре года.

— Вы имеете в виду, что они становятся труперами? А что, если кто-нибудь не захочет?

— Видите вот эту, с длинными ногами? И за ней еще одну, высокую, с одной нашивкой?

— В конце ряда? Да, вижу.

— А вот там еще одна, маленькая и полная, — опять указала Саба. — Никто из них не хотел.

— Понимаю. Я просто поражен, что вы так хорошо знаете труперов, генерал. Неужели эта группа — часть экипажа вашего воздушного корабля?

— Нет, кальде. — С той самой подавленной улыбкой, которую он уже заметил раньше, Саба метнула быстрый взгляд поверх головы Сиюф. — В погоду вроде этой нам нужен на борту каждый человек. Я выбрала их случайно, но все, что я сказала о них, — чистая правда. Кто же хочет быть трупером?

Шелк посмотрел на Узика, который смотрел на него; в Вайроне труперы служили добровольно.

Еще один отряд, а за ним сотни неоседланных лошадей, которых сопровождали всадники-мужчины. Увидев изумленное выражение лица Шелка, Саба объяснила:

— Запасные лошади. Когда коня трупера убивают, ей приходится сражаться пешком, если у нее нет запасного.

Сиюф поглядела на него в упор.

— Разве в вашей кавалерии нет запасных лошадей? — Он обнаружил, что ее пристальный взгляд сбивает с толку.

— У нас каждый конный трупер имеет двух лошадей, — поторопился сказать Узик. — Он отвечает за них и ездит на них попеременно, если одна не хромает. Во время мира он один день ездит на одной, а на завтра — на другой.

— Вы, генералиссимус. Вы конный офицер? Мы говорим кавалеристка, но не думаю, что вы так говорите. Может быть, кавалерист?

Узик слегка поклонился.

— Совершенно верно, генералиссимус. Но нет, я не кавалерист, и большинство из моих офицеров тоже. У нас есть только одна рота кавалерии на бригаду, хотя в настоящее время Вторая имеет две. Кстати, мой сын — кавалерист.

Сиюф улыбнулась, в первый раз; увидев это, Шелк легко представил себе, как ее подчиненные рискуют жизнью, чтобы заработать такую улыбку.

— Надеюсь, я повстречаюсь с ним. Завтра или послезавтра. Мы поговорим о лошадях.

— Он сочтет это за честь, генералиссимус. К сожалению, сейчас он плохо себя чувствует.

— Я понимаю. — Она повернулась к параду, ее голос стал бесстрастным. — Как печально, что мальчики должны сражаться.

За табуном лошадей появились мулы, тянущие пушки.

— Я ожидал верблюдов, — сказал ей Шелк.

— Лошади плохо ладят с верблюдами, — рассеянно сказала она. — Самое лучшее — держать их порознь. Мулы, они более… — Она щелкнула пальцами.

— Добродушны, — помогла Саба. — Они ничего не имеют против верблюдов, в отличие от большинства лошадей.

— Неужели действительно нужно восемь, чтобы тянуть одну из этих больших пушек?

— На ваших улицах из замечательного камня? Нет. Но в нашей пустыне, где нет дорог, временами много больше. Иногда одна пушка одалживает своих мулов другой и ждет. Я видела, как шестнадцать не могли вытащить из грязи одну гаубицу. Но не на этом марше, иначе нас бы здесь не было.

— Кальде, вы заметили смешанную обслугу пушек? — спросила Саба. — Я ожидала, что вы об этом спросите.

Мимо грохотала последняя пушка. За ней появилась длинная тройная линия маленьких тележек с возницами-мужчинами; каждую тележку тянула пара мулов.

— Генерал, я привык работать вместе с женщинами, — ответил Шелк. — С майтерой Мрамор и майтерой Мята в моем мантейоне, перед тем, как стал кальде — и с майтерой Роза, пока она не покинула нас. Ваши смешанные экипажи кажутся мне более нормальными, чем, — поискав неоскорбительное выражение, он, запинаясь, закончил, — чисто женские или чисто мужские.

— Мужчины управляют мулами и таскают снаряды. Они делают это почти так же хорошо, как могли бы женщины. Женщины наводят орудия и стреляют из них.

— Где генерал Мята? — спросила Сиюф. — Вроде вы только что назвали ее матушка Мята? Или это два разных человека?

— Это один и тот же человек. Она сивилла и, одновременно, генерал; точно так же, как я авгур и, одновременно, кальде. — Шелку очень хотелось добавить, что первое он надеется вскоре сбросить, но он удержался.

— Сегодня она будет маршировать со своими войсками?

— Боюсь, что нет. — Лучше всего было бы нагло соврать, но ему очень не хотелось. — Мы все еще сражаемся с врагом, генералиссимус.

Если Сиюф что-то и заподозрила, ее лицо это не показало.

— Жаль, что я не увижу ее. Дальше вы увидите верблюдов.

Шелк, который видел верблюдов по одиночке или в маленьких караванах, не больше двадцати за раз, вообще не подозревал, что их столько на витке — не сотни, но тысячи, бесчисленное количество верблюдов, привязанных один за другим веревками, по тридцать в группе или даже больше; каждую такую вереницу вел один погонщик, ехавший на большом ведущем верблюде. Неторопливо переставляя ноги, они постоянно ворчали, свысока глядя на всех мордами, напоминавшими лицо Прилипалы.

— Они, главным образом, перевозят еду, — объяснила Саба, — овес и ячмень для лошадей и мулов. Сейчас они почти не нагружены.

Вот здесь она затронула один из самых щепетильных вопросов.

— Вы должны понимать, что в Вайроне очень мало еды. — Шелк запетлял среди капканов. — Мы очень рады, что вы здесь, и сделаем все, чтобы накормить вас и вашу армию; но в этом году у нас был очень плохой урожай, и из-за войны фермеры придержали еду.

— Мы знаем ваши трудности, — сказали пыльная фуражка и сгорбленные плечи Сиюф. — Мы вышлем фуражиров.

— Спасибо, — сказал Шелк. — Вы исключительно добры.

Узик посмотрел на него.

— А это напоминает мне, — заторопился Шелк, — что я приготовил неофициальный ужин во дворце кальде. (Он обнаружил, что не в силах произнести «в моем дворце».) Вы все приглашены, и, надеюсь, вы все сможете прийти. У нас еще нет своей кухни, но я заказал еду у Горностая; там подают лучшую еду в городе, или, по меньшей мере, у этой гостиницы такая репутация.

— Я должна привести с собой моего штабного офицера. — Сиюф повернулась к ним. — Это наш обычай. Я могу так поступить?

— Конечно. Мы будем рады приветствовать ее.

— Тогда я приду. Саба тоже, если вы не против.

— Безусловно, — уверил Шелк Сиюф.

Саба неохотно кивнула.

— Вы можете рассчитывать и на меня, кальде, — сказал Узик.

— Благодарю вас. Вы, Ваше Святейшество?

Квезаль встал, опираясь на жезл.

— У меня нет еды, патера-кальде. Ведь вы хотите поговорить о ней, верно?

— Я уверен, что поговорим; нам нужно обсудить этот вопрос, помимо всего прочего. Но у вас есть мудрость, Ваше Святейшество, а она нужна нам больше, чем еда.

— Тогда я приду. У меня даже есть предложения.

Глава пятая

Человек из Главного компьютера

Правой рукой Скиахан просигналил группе держаться параллельно людскому потоку внизу и еще подкрепил, указав на шлем: «Два восток». Когда каждый согласился, он еще проверил их ментально: Гриан[9], Сумэйр[10], Мир[11], Эйр[12] все еще желали принять его лидерство. Он напряг правую руку и вытянул ее к соломенным крышам и дранке Вайрона, ладонью вниз. «Ниже». Кончики пальцев ко лбу. «Вы можете следовать, если решитесь».

Эйр, безусловно, последует.

Находится ли этот человек, Гагарка, среди медленно марширующих прямоугольников? Один из зрителей, чьи приветственные крики тают в безграничном небе? В любом случае этот Гагарка был один из мириада мириадов своих товарищей-горожан. И Скиахан опять сказал себе, в тысячный раз, что должен лопаться от гордости: для этой пугающей, почти невозможной миссии, Главный компьютер выбрал именно их.

Возможность того, что Главный компьютер хочет их всех уничтожить, можно было сразу отвергнуть, как и вероятность того, что его, Эйр и всех остальных выбрали только потому, что их было не жаль.

Правая рука вытянута, ладонь чашечкой. «Я лечу на восток».

Четыре подтверждения. Они все последуют за ним.

Он заложил круг над городом. Скоро они должны приземлиться, снять и спрятать крылья, после чего начать спрашивать и убеждать местных жителей на Всеобщем языке. Неважно, является ли он замечательным работником или лентяем, его свободное владение языком, безусловно, было принято во внимание.

Ну, и где тут хорошее большое поле, с людьми поблизости, но не слишком близко, и рядом с городом? Под ним, как гриб, вырос дом с остроконечной крышей песчаного цвета.

Правая рука вытянута, ладонь плоская, указывает вниз. «Ниже».

Кажется, он может прочитать характер каждого из своих товарищей по их подтверждениям: Гриан взвешивает шансы; Сумэйр сузила глаза, ее руки абсолютно неподвижны; Мир страстно жаждет приключений; Эйр волнуется за всех, только не за себя.

На этой высоте их уже можно было сбить огнем из ружей, а ружья виднелись повсюду; их имели, похоже, все зеваки, наблюдавшие за тем, как бородатые мужчины ставят палатки. Он напомнил себе, что, как только они приземлятся, наличие или отсутствие оружия не будет играть роли — любая толпа Груза сможет убить их камнями или палками. На самом деле даже хорошо, что Груз вооружен — так они менее склонны чувствовать себя в опасности. Рука указывает вдаль, ладонь сжата в кулак. «Север». Два пальца вниз, разведенные. «Закончить полет».

«Есть». Сумэйр. Напряженное лицо, сухие губы, полуприкрытые глаза.

«Есть». Мир. Спускается слишком быстро и упивается этим.

«Есть». Гриан. Выбирает место.

«Есть». Эйр. Беспокоится о нем, но не о том, что он может разбиться, а о том, что он приземлится неумело.

Травянистая земля, немного неровная. Больше нет времени обдумывать или планировать. Обратная тяга, ноги вниз, ступни вместе, руки напряжены, готов к падению, которое должно быть только вперед.

Мир уже внизу, затормозил как раз вовремя, приземлился и шагнул вперед; каким бы бесшабашным ни был Мир, он оставался самым искусным летуном, когда-либо настраивавшим солнце. Теперь он, тоже, должен приземлиться не упав, чтобы не потерять авторитет. Четыре кубита, остановиться, спрыгнуть в ветер. Удалось!

И тут же сильный порыв едва не сшиб его на землю. Гриан, Сумэйр и Эйр приземлились, пока он убирал крылья и СМ, Эйр, быть может, слишком близко; Сумэйр на все четыре точки, а Гриан — на добрые восемь, аж крылья выгнулись, когда он ударился о землю.

Со стороны палатки к ним помчались крупные женщины; их преследовала, догнала и перегнала одинокая женщина на лошади.

— Мир! — Он поднял обе руки, показывая пустые ладони. — Мы те, кто служит богам, и, значит, не причиняем вреда.

Всадница осадила коня и вытащила какое-то оружие.

— Нет никаких богов, только одна богиня!

Неужели база данных ошиблась?

— Мы ее служители и приверженцы!

Их окружила дюжина высоких женщин, некоторые изумленно глядели, другие навели короткоствольные ружья с расширенным дулом, а остальные очевидно ждали приказов всадницы.

— Мы из Главного компьютера, — объяснил Скиахан. — Главный компьютер — дом богини. По ее приказу мы прилетели сюда, чтобы найти Гагарку. — Мысленно он спросил себя, что это за богиня.

— Мы поможем вам, но сначала вы должны отдать нам свое оружие. — В глазах всадницы появился расчет.

— Нет нож, нет ружье, — сказала Эйр.

Внимание всадницы немедленно переключилось на нее:

— Ты главная?

Эйр покачала головой.

— Летуны. — Она коснулась подбородка. — Я — Эйр. Все летать.

Мир, сопровождаемый стадом больших женщин, присоединился к ним, неся свои крылья и СМ.

— Каждый один. Пять.

— Отдай твое оружие, — сказала ему всадница.

Появившаяся за Миром Сумэйр подняла руки.

— Мое. Этим я убить.

Опять расчет.

— Ты — главный.

— Да. Моя главный.

— Я свой, — сказал Мир. — Нет оружие. Нет ружье. Ты давать? — Одна из больших женщин громко засмеялась, и лошадь прянула в сторону, выгнула шею и затанцевала копытами.

— Тихо, ты! — Всадница, натянув поводья, внимательно рассматривала их. — Marhaba! Betifham ’arabi?[13]

Эйр и Мир посмотрели на Скиахана; тот только пожал плечами.

Она сунула свое оружие в кобуру и слезла на землю; даже улыбка не смогла подавить какое-то карательное выражение, свойственное ее лицу.

— Мы плохо начали, — сказала она Эйр. — Давай начнем сначала и будем друзьями. Летун Эйр, я — майор Сирка[14]. Я командую авангардом Орды Тривигаунта. Я не могу приветствовать тебя в этом городе, потому что это не мой город. Мой находится на юге. Ты множество раз пролетала над ним. Ты должна его знать.

Эйр кивнула и улыбнулась.

— Замечательный.

— Этот мужчина, — майор Сирка кивнула на Скиахана, — прилетел сюда в поисках другого мужчины, вайронезца. А ты ищешь женщину?

— Того же мужчину, — ответила Сумэйр. — Где мы можем найти Гагарку?

— Мы не такие, как ты, женщина, — медленно сказал подошедший Гриан, до сих пор не снявший свой СМ.

— Я и не ожидала, что ты будешь таким, коротышка. Ты…

Ее голос растаял; она превратилась в раскрашенную фигуру, серую картинку на невыразительной равнине. Скиахан почувствовал, как его губы оттянулись назад и поднялись — кто-то другой оскалился вместо него.

Эйр с ужасом посмотрела на него, ее глаза распахнулись, как и ее рот. Теперь, когда все остальные цвета исчезли, ее глаза казались ярко-голубыми. Кто-то другой потянулся к ней руками Скиахана, и она закричала, где-то очень далеко.

Вспышка и грохот выстрела так испугали его, что он почти проснулся; цвета на мгновение стали настоящими, а обмазанная багровой краской вещь у его ног — Эйр. Он почувствовал, как его бросили вниз и назад, в беспомощную тьму на краю забвения.

Сумэйр убивала прикосновением, Мир сражался с отчаянной храбростью, пока другие выстрелы не бросили обоих на землю, застывших в своем первом объятии. Гриан, еще не снявший крылья, мгновенно взлетел. Он, Скиахан, тоже должен был взлететь; но его СМ был спрятан, руки связаны. Повернувшись, он увидел свои крылья и раздавил их ногой.

* * *

— Дай мне подумать, патера. — Майтера Мрамор склонила голову на сторону. — Генералиссимус из Тривигаунта и еще кто-то, но мы не знаем имени. Я предполагаю, что это будет женщина.

Шелк кивнул:

— Мне кажется, что в этом можно не сомневаться.

— Мы не знаем, сколько каждый из них съест. Вероятно много. Потом еще генерал Саба и генералиссимус Узик. Я видела их, и им нужен виток еды. И каждый из них тоже собирается привести кого-нибудь?

— Здравая мысль. — Шелк задумался. — Узик — почти наверняка, потому что Сиюф сказала, что возьмет с собой кого-то из ее штаба. Давай предположим, что они оба. Тогда получается шесть.

— И все хорошие едоки.

— Я уверен, что ты права, но Его Святейшество и я едим мало, а ты не ешь совсем.

— Разве я приглашена? — Прочитать выражение лица майтеры Мрамор было почти невозможно.

— Конечно. Ты — хозяйка, госпожа дома… этого дворца, я должен был сказать.

— Я думаю, что Синель сможет сыграть эту роль, патера.

— Она гостья. — Шелк устроился поудобнее в большом кресле, сознавая, что вскоре должен будет встать. — Она здесь потому, что ей, возможно, грозит опасность.

— Эта девочка, она действительно помогает. Делает все, что я говорю ей, и еще ищет работу. Иногда мне приходится сдерживать ее, патера.

— Теперь я понимаю. Ты боялась, что я не приглашу ее, что я попрошу ее обслуживать стол или что-то в этом роде. Она приглашена — или будет, как только я увижу ее. Я хочу и ее, и твою внучку, и мастера Меченоса; я послал Рога сказать ему.

— Я преподаю арифметику, — вздохнула майтера Мрамор. — Но сейчас я бы хотела посчитать на пальцах. Хуже всего, что я не могу. Только до пяти, а у нас уже шесть с генералиссимусом Узиком и этими иностранными офицерами. Ты и Его Святейшество — восемь. Старый мастер фехтования — девять. Синель — десять. Мукор и я, двенадцать. Если ты захочешь пригласить еще кого-то, пригласи лучше двоих, патера. Тринадцать — несчастливое число, особенно за столом. Я не знаю почему, но лучше всего пригласить кого-нибудь с улицы, чтобы было четырнадцать.

Шелк встал:

— Нет, это все. А теперь пойдем со мной. Я попросил Хоссаана привести поплавок, и мне кажется, что мгновение назад я слышал его рев.

— Куда?.. Я не могу уйти патера. Не с обществом для сегодняшнего ужина.

Шелк предвидел это; он представил себе, что спорит с Сиюф, и твердо сказал:

— Конечно, можешь. И пойдешь. Захвати свою кисть.

— Нет. Нет. — Единственная действующая рука майтеры Мрамор так сильно ухватилась за ручку ее кресла, что обивка поднялась между ее металлическими пальцами как тесто. — Ты не понимаешь. Ты — хороший человек. Слишком хороший, откровенно говоря. Слишком хорошо относишься ко мне, как относился всегда. Но мне надо сделать тысячу дел между сейчас и ужином. Когда он будет? В шесть?

— В восемь. Я все понимаю, майтера, и вот почему мы собираемся в мастерскую, о которой этот слуга — как его зовут?

— Известняк, патера. Я не могу.

— Вот именно. Ты не можешь, потому что у тебя только одна рука. Ты, по большей части, должна говорить Синель, просить ее делать то и это. Именно поэтому мы собираемся подсоединить тебе правую кисть. Как ты и сказала, у тебя очень много работы, и с двумя руками ты сможешь делать вдвое больше, чем Синель, а не вдвое меньше.

Не дожидаясь ее ответа, он шагнул к двери:

— Я буду снаружи; я хочу узнать у Хоссаана, почему их генералиссимус говорит таким странным образом. Мы ждем тебя через пять минут, с рукой. — Выйдя в приемную, он добавил: — Ты и Синель, и еще твоя внучка. Приведи и ее.

Дверь закрылась, оборвав последний жалобный вой майтеры Мрамор «Патера...» Усмехнувшись, Шелк прохромал через приемную и взял из гардероба мантию из простого черного флиса.

Наружная дверь распахнулась прежде, чем он успел открыть ее, и внутрь шагнул Хоссаан с Оревом на плече.

— Ваша птица была снаружи, кальде. Мне кажется, что Орев не смог найти открытое окно, и я принес его внутрь.

— Дев летать, — каркнул Орев. — Птица видеть.

— Да, и как раз вовремя, глупая птица. Иди сюда.

Орев прыгнул на запястье Шелка.

— Дев насест!

— Он летал к дирижаблю, — объяснил Шелк. — Сейчас он, возможно, знает его намного лучше, чем я. Они опускают людей оттуда в чем-то, похожем на огромную клетку для птиц; в ней же поднимают людей и припасы. Похоже, именно это заинтересовало его. — Он заколебался, указал на длинный диван. — Давай на мгновение присядем. Я хочу кое-что спросить у тебя.

— Конечно, кальде.

— Мы можем пообщаться в твоем поплавке, но я чувствую, что кто-нибудь захочет поговорить со мной, и я не хочу, чтобы меня прерывали. Ты видел парад?

Хоссаан кивнул:

— Я не спускал глаз с помоста, на котором вы стояли, кальде, на случай, если понадоблюсь вам.

— Очень хорошо. Тогда ты видел, как я беседовал с генералиссимусом Сиюф и генералом Саба. Кстати, ты знаком с ними?

— Вы имеете в виду, встречался ли я с ними, кальде? Нет, не встречался. Но я знаю, как они выглядят.

— То есть ты никогда не говорил с ними?

Хоссаан кивнул.

— Ты много путешествовал. Но изначально ты из Тривигаунта, верно?

— Да, кальде, я там родился. И вы были бы глупцом, если бы принимали все мои слова за чистую монету. Я уверен, вы это понимаете.

— Хорош муж! — защитил его Орев. — Муж летать. Насест!

— Конечно. Я отлично понимаю, что в первую очередь ты лоялен родному городу.

— Так и есть. И вы правы. Я путешествовал больше, чем большинство людей. Если вы захотите, я могу рассказать вам о некоторых местах, в которых бывал, но не всегда могу сказать вам, что я там делал.

Шелк задумчиво кивнул:

— Здесь, в Вайроне, мы иногда говорим, что кто-то разговаривает на вайронезском, как будто это отдельный язык. Это, конечно, не так. Просто у нас есть определенные идиоматические выражения, которые, насколько я знаю, не используются в других городах. Есть и слова, которые мы произносим немного по-другому. Я очень мало знаю о других городах, но я бы не удивился, если бы узнал, что язык каждого из них имеет свои особенности.

— Совершенно точно. Мне кажется, я знаю, о чем вы собираетесь спросить меня, но продолжайте.

— Есть какая-нибудь причина, запрещающая тебе говорить об этом?

— Ни одной.

— Отлично. Я хочу сказать, что на самом деле есть и другие языки, совершенно отличные от нашего. Латинский, например, и французский. У нас есть латинские и французские книги, и в Писаниях есть абзацы, написанные на этих языках, что делает их интересными для ученых и даже для рядовых авгуров вроде меня. Предположительно есть города, в которых на этих языках говорят точно так же, как мы говорим на вайронезском.

— Всеобщий язык, — сказал Хоссаан. — Так его называют путешественники, и так мы называем его в Тривигаунте.

— Понимаю. — Указательный палец Шелка уже рисовал маленькие круги на щеке. — В таком случае ты, с твоей иностранной точки зрения, сказал бы, что Вайрон и Палустрия, например, говорят на Всеобщем языке? Палустрийский достаточно похож на вайронезский, так что, возможно, придется слушать говорящего в течение нескольких минут, чтобы определить его родной город. Или так меня учили в схоле.

— В самую точку, кальде.

— Очень хорошо. Я могу представить себе иностранный город, в котором говорят на другом языке, например на латинском. И я легко могу представить другой, вроде Палустрии, где говорят на Всеобщем языке; я не могу этого доказать, но подозреваю, что в Вайроне разница между речью высшего класса и речью нищих или каменщиков больше, чем между речью обычного купца из Вайрона и такого же купца из Палустрии. Но я не могу себе представить, что есть город, в котором некоторые говорят на Всеобщем языке, а другие на латыни или каком-нибудь другом.

Хоссаан кивнул, но ничего не сказал.

— Муж летать, — объявил Орев, потеряв терпение. Он спрыгнул с плеча Шелка и стал летать по комнате, поднимаясь все выше и выше по спирали. — Летать! Летать! Дев! Муж! — Он развернул крылья и заскользил по воздуху. — Насест!

— Великий Пас, направь нас! — Майтера Мрамор спустилась по винтовой лестнице вместе с Синелью и Мукор. — Какая муха укусила твою птицу, патера?

— Не знаю, — ответил Шелк, хотя и подумал, что знает. — Хоссаан, он прилетел к тебе, когда ты ждал в поплавке, верно?

— Он приземлился на спинку сидения и начал говорить без умолку. Поначалу я не мог понять его.

— Еще один язык или, по меньшей мере, другой способ изъясняться на Всеобщем языке. — Шелк сухо улыбнулся. — Что он говорил?

— «Птица вне, птица вне, Шелк внутрь». Что-то в этом роде, кальде.

Шелк кивнул.

— Выйди наружу и подожди нас. Подними колпак. Я не знаю, сколько времени тебе придется ждать, и не вижу смысла тебе мерзнуть.

Когда Хоссаан вышел, Синель спросила:

— Разве мы не едем, патера?

— Через секунду. Все, пожалуйста, идем в библиотеку. Орев, где летающие мужчины и летающие женщины, которые приземлились на насест?

Орев прыгнул в угол, занятый толстобрюхой вазой, и резко постучал по ней клювом.

— Северо-восток, Мукор, — пробормотал Шелк. — Видишь?

Ее похожее на череп лицо повернулось к нему, как бледная похоронная лилия поднимает свой цветок к солнцу.

— Летающие, Шелк?

— Летуны, как мне кажется. Люди, которые летают на крыльях, сделанных из чего-то, похожего на марлю.

— Они похожи на тривигаунтских птеротруперов, — добавила Синель, — только их крылья длиннее и, похоже, легче.

Ночная клушица слетела на плечо Шелка.

— Еще один вопрос, Орев. Там, где приземлились летающие люди, были дома?

— Дом счас! Быстр дом!

Шелк вынул из кармана носовой платок, тряхнул им и накинул на растопыренные пальцы.

— Как это?

— Да, да!

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Шелк трем женщинам. — Мукор, не окажешь ли услугу мне и твоей бабушке? Ты можешь узнать, что делают эти летуны?

Когда она не ответила, он сказал:

— Обыщи пастбища на севере и востоке от города, где люди Рани раскинули свои палатки. Мне кажется, что Орев именно их имеет в виду, когда говорит «быстрые дома». Насколько я себе представляю, приземляясь, летуны складывают крылья и, скорее всего, оставляют одного из своей группы сторожить их.

— Патера говорит, что это важно для нас, Мукор. — Майтера Мрамор погладила ее по колену. — Я не знаю, почему это важно, но я уверена, что так оно и есть.

— С тех пор, как эта баба из Тривигаунта увидела ее в зеркале, — заметила Синель, — я хотела посмотреть, как она это делает, но сейчас я даже не могу сказать, делает ли она это. Наверно, ты должен петь и брызгать духами на образ Фелксиопы.

— В Мукор есть чудо — или магия, если ты хочешь так называть это, — сказал ей Шелк.

— Гагарка верит в богов, патера. Он, по-своему, по-настоящему религиозен и знает, что во мне была Сцилла, которая всем управляла. Но то, что я вижу, не заставит его поверить в это.

— Гагарка, — внезапно повторила Мукор.

Орев наклонил голову, как майтера Мрамор.

— Где Гаг?

Казалось, что невыразительный голос Мукор донесся из какого-то места за пределами вселенной:

— Где Гагарка… Шелк? Сковали мои руки. Ноги раздавили сильн-крылья.

Глава шестая

В паутине Паука

— Неужели мы действительно, хм, брошены, майтера? Одиноки? Или есть и другие уши, а? В этой… э… вонючей темноте. Это вопрос, хм?

— Не знаю. Не могу сказать. А вы? — На самом деле майтера Мята обсуждала с собой вопрос, будет ли невежливо лечь на пол раньше, чем Прилипала.

— Я… э… нет. Не могу, признаюсь.

— Вы знаете секрет, который позволил бы Потто и другим советникам вернуться к власти вопреки богам?

— Я бы… э… генерал. Было бы безопаснее не, а? Не говорить на такие… э… темы.

— Безусловно, было бы, знай вы такой секрет, Ваше Высокопреосвященство. Вы знаете? — Она пыталась забыть, как ее мучит жажда.

— Безусловно, нет. Не разбираюсь в военных делах, а?

— Я тоже, Ваше Высокопреосвященство, так что пусть они слушают все, что хотят. — Она с наслаждением сняла туфли; полминуты она спорила с собой на тему длинных черных носков, но, в конце концов, самоконтроль победил. — Но теперь командование перешло к Бизону. Или к кому-нибудь другому, но, скорее всего, к Бизону. Он — мой лучший офицер, абсолютно надежный в трудный момент, но ему не хватает воображения. Однако если он найдет какого-нибудь немного более творческого советника, для Аюнтамьенто настанет очень трудное время.

— Я, э, с удовольствием это предвкушаю.

— И я, Ваше Высокопреосвященство. Я надеюсь, что это правда. — Она прислонилась к стене.

— Вы, хм, будете упрекать меня.

— Никогда, Ваше Высокопреосвященство.

— Вы, или другие. Критиков всегда… э… в избытке? Патера Щупальце. Критиканы. Вы будете… хм… э… восклицать, что как, э, посредник, я должен был ограничить свою поддержку.

Она положила руки на колени, а голову — на руки.

— В ответ, генерал, я, э, торжественно утверждаю, что так и сделал. И делаю так, а? В нашем, хм, текущем положении и за пределами, эй? Это не поддержка, а разум, эй? Я — человек мира. Таким я, хм, себя объявил. Под белым флагом, а? Проконсультировавшись с бригадиром Орланом. И, точно так же, проконсультировавшись с кальде Шелком. Привести кого-нибудь… э… исключительно значительного… хм. Вас, генерал. Я провел вас, чтобы обсудить, э, прекращение огня. Дипломатический… э… подвиг? Триумф. Мой… э… наш. Они нас уважают? Да, не уважают!

— Я собираюсь лечь, если это не расстроит вас, Ваше Высокопреосвященство. Я оберну юбку вокруг ног.

— Нет, нет, майт… генерал. Я едва различаю вашу, а, фигуру в этой… э… стигийской тьме. Еще один конфликт, который невозможно уладить, эй?

— Мы, безусловно, не преуспеем, пытаясь уладить этот.

— Я имею в виду конфликт между добром и, хм, злом. Да, злом. Как человек в этой одежде, авгур, когда-то предназначенный, э? Предназначенный для… э… величия. И этот, хм, авгур, ошибся, э? Иногда глуп, а? Тем не менее, чувствительный в высшей степени, эй? Я не могу уладить все конфликты, потому что не могу уладить этот. Я внес свое имя в списки, а? Давно. Я за добро. Я не могу закрывать глаза на зло. Не буду. Оба.

— Это хорошо. — Майтера Мята закрыла свои. В темной пустой комнате не было света, за исключением длинной водянисто-зеленой полосы под дверью; закрыв глаза, она почти не ощутила разницы, но, тем не менее, нашла это глубоко успокаивающим.

— Если… э… а… ум… хм, — сказал Прилипала; или, по меньшей мере, так она услышала. Фасад Зерновой биржи очень медленно падал, а она ждала, не в силах пошевелиться.

Она проснулась словно от толчка.

— Ваше Высокопреосвященство?

— Да, генерал?

— Некоторые сны посланы богами.

— Э… неоспоримо.

— Кто-нибудь когда-нибудь считал, что каждый сон — послание богов?

— Я… хм. Не могу припомнить, э? Я должен подвергнуть эту мысль… э… исследованию. Возможно. Очень возможно.

— Я только что видела самый обычный сон, Ваше Высокопреосвященство, но чувствую, что, может быть, он послан богом.

— Необычно? Экстраординарно. Если я не злоупотребляю, эй? Не желаю, э, быть назойливым. Но могу предложить мое, хм, если пожелаете.

— Мне снилось, что я стою на улице перед Зерновой биржей. Здание валится на меня, но я не могу бежать.

— Я… э… понимаю.

— Это действительно произошло несколько дней назад. Мы обрушили его при помощи быков. Тогда я могла убежать, но не хотела. Я хотела умереть, так что стояла там и смотрела, как оно падает, пока Грач не вынес меня. Его самого чуть не убило, как и меня.

— Значение? Я не могу… э… постичь его, генерал.

— Какой-то бог, я думаю, сказал мне, что, поскольку я решила умереть тогда, я не должна бояться смерти сейчас, и все, что они собираются сделать со мной, не может быть хуже, чем оказаться под тем зданием — способ смерти, который я выбрала не так давно.

— Что за бог, генерал? У вас есть предположение?

По легкому изменению в голосе Прилипалы она поняла, что он выпрямился. Она, по меньшей мере временно, оторвала его от жалости к себе; она страстно захотела, чтобы кто-нибудь оторвал ее.

— У меня нет ни малейшего понятия, Ваше Высокопреосвященство, какой бог благоволит ко мне, предполагая, что вообще такой есть. Я не помню ничего, что могло бы дать ключ.

— Никаких животных, а?

— Никаких, Ваше Высокопреосвященство. Только улица и падающие камни. Все происходило после тенеспуска, и я помню, какими темными они выглядели в свете небоземель.

— Хм, не Управляющий днем Пас. Бог солнца, а? Повелитель Длинного солнца и все такое. Тартар, хм? Бог ночи. Темные камни, темный бог. Летучие мыши… э… порхают?

Майтера Мята помотала головой, и кончик ее маленького острого носика нарисовал в воздухе маленькую дугу отрицания.

— Никаких животных, как я и сказала. Абсолютно никаких.

— Я бы… э… предпочел. Предпочел… хм… подвесить? Нет, стол. Вопрос на стол, э? Только на данный момент. По моему, э, не самому большому опыту, подпись, хм, может быть… э… охарактеризована по тому, кто, а? Надо оглядеться. Давайте оглядимся. Какой у нас день, вы бы сказали?

— Сейчас?

— Э… да. И тогда, а? В какой день, как вы чувствовали, вы были в вашем… э… видении?

— Вы имеете в виду ночь, когда это произошло?..

— Нет. Было ли это, э, в какой-то особый день, а? Вы, хм, представляете себе… э… календарь?

— Нет, Ваше Высокопреосвященство.

— А какой день сейчас? Когда мы, э, разговариваем?

Сколько раз похитители останавливались, чтобы поесть и поспать? Три? Четыре?

— Я не уверена. — Майтера Мята уже начала сожалеть, что упомянула свой сон. Она позволила векам упасть.

— Попробуйте угадать, генерал. Какой день?

— Гиераксдень или фелксдень, мне кажется.

— Тела, а? Стервятники?

— Нет. Только небоземли, здание и камни.

— Зеркала, обезьяны, олень? Карты, чайные чашки… э… лента? Какая-нибудь цветная лента? Домашние птицы, ничего подобного?

— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Ничего подобного.

— Пространство… хм… большой размер? Небоземли, а? Вы были… э… не бесчувственны к ним?

— Я знала, что они там были, Ваше Высокопреосвященство. На самом деле они казались значительными, хотя не могу сказать, почему.

— Мы, э, продвинулись? Да, продвинулись. На самом деле произошло, вы сказали? Здание упало, а? Вы спаслись.

— Да, это было начало сражения. Я хочу сказать, Ваше Высокопреосвященство, что сейчас мы называем это началом. А в тот момент мы чувствовали, что уже долго сражаемся, что те из нас, кто сражался с самого начала, сражались очень много. — Майтера Мята замолчала, размышляя.

— Мы были как дети, которые в первый раз пришли в палестру год назад. Когда начинается новый год, эти дети чувствуют себя старожилами, ветеранами. Они советуют новичкам и покровительствуют им, хотя их собственное образование едва началось.

Прилипала одобрительно хмыкнул:

— Я, хм, сам замечал нечто подобное.

— И сейчас… я имею в виду перед тем, как мы пошли в тот дом, где был спасен кальде. Сейчас все успокоилось. Четвертая окружена, но никто не хочет сражаться с ней. Мы чувствуем, что Орлан колеблется, и вы подтвердили это. Аюнтамьенто внизу, в туннелях, и те из нас, кто думал о сражении с ними, поняли, как трудно будет выковырять их оттуда. Мы осмеливаемся надеяться, что найдется какой-нибудь другой путь. Вот почему я пошла с вами в тот дом.

Она подождала, что ответит Прилипала, но тот промолчал.

— Люди приходили, чтобы, если можно так выразиться, рассказать нам, как храбро они сражались и что сделали. И я, глядя на них, думала: «Кто ты? Если ты такой знаменитый боец, почему я даже не замечала тебя раньше?» Бизон, например, делал все и участвовал почти в каждом сражении.

И Шерсть, как мне кажется. Шерсть делал очень много, никогда не увиливал, и даже не всегда говорил «Я это сделаю, генерал», как и Бизон; но если нам приходилось отступать, и я глядела назад, то всегда видела только одного человека, еще стреляющего, когда все остальные уже убежали и прыгуны — гвардейцы, Ваше Высокопреосвященство, труперы Гражданской гвардии — находились на расстоянии вытянутой руки, и это был Шерсть.

А потом я вспомнила, что Шерсть погиб, и подумала, где сейчас другие, которые скакали со мной, где Калужница, которая привела нам лошадей, все свое имущество? Я надеюсь, что она жива, Ваше Высокопреосвященство, но я не могла определить ее местонахождение, найти ее, а все эти новые люди рассказывали о замечательных подвигах, которые они совершили, а я совсем не помнила их. Сцинк руководил атакой на Палатин и лишился обоих ног. Где он? Где гигант с дыркой в зубах? Я даже не помню его имени, но помню, что глядела на них снизу вверх; гигант должен быть раза в два выше меня, и я удивлялась тому, что нашелся настолько большой человек, что ударил его по зубам и, интересно, чем, и что случилось с ним после этого.

— А как его звали?

— Гиганта, Ваше Высокопреосвященство? Не помню. Котенок? Или Кот, что-то вроде этого. Нет, Мурсак. Правильно. Мурсак. Это означает кот-мужчина, Ваше Высокопреосвященство, так что можно подумать о Рычащей Сфингс, покровительнице Тривигаунта. Коты ее, коты и львы. Но в моем сне не было Мурсака.

— Но был человек, который спас вас.

— А, этот. Это был Грач, но грачи не посвящены никакому богу, верно, Ваше Высокопреосвященство? Орлы Паса. И ястребы, потому что ястребы — маленькие орлы, или что-то в этом роде. Дрозды и жаворонки — Молпы, но грачи не поют. Домашняя птица — Фелксиопы, как Ваше Высокопреосвященство сказали мгновение назад, но грачи… подождите.

О, я поняла, Ваше Высокопреосвященство. Я думала о списках, верно? Думала о списках вместо животных и того, на что они похожи. И грач похож на ночную клушицу, домашнюю птицу Шелка. Кальде купил ее, чтобы пожертвовать богу, просветлившему его. Люди думали, что это Пас, похоже, что почти все так думали, но я спросила кальде, и он сказал, что это один из младших богов, Внешний. Я не слишком много знаю о нем, Ваше Высокопреосвященство. Я уверена, что вы должны знать больше, но ночные клушицы должны быть посвящены ему. Или, если нет, они связаны с ним сейчас, потому что кальде выбрал одну из них для жертвы. Не правда ли, Ваше Высокопреосвященство?

Прилипала не ответил.

Майтера Мята подумала, что надо встать и посмотреть, не ушел ли он. Ей показалось, что она спала даже тогда, когда говорила вслух; но было так приятно, чересчур приятно лежать там, где она лежала, с Бизоном, негромко храпевшим на соседней кровати, и Гагаркой, глядевшим на них.

— Гагарка? — тихо позвала она. — Гагарка.

Гагарка принесет ей воды, безусловно, принесет воды, если она попросит его, графин холодной чистой воды, свежей, только что из колодца, и стаканы. На этот раз громче:

— Гагарка!

«Да, Мама. Я здесь».

* * *

— Гагарка, сын мой?

— Извини, патера. — Вздрогнув от полуденного света солнца, Гагарка повернулся к Наковальне. — Мне показалось, что я что-то услышал.

— Ты хотел поговорить со мной?

— Точняк. В мантейоне ты объяснил нам, что он сказал. — Гагарка чувствовал себя неуютно среди изящных палатинских особняков из серого камня; до этого времени он приходил сюда только для того, чтобы украсть из них.

— Я, безусловно, попытался объяснить. Это мой священный долг, поэтому я постарался сделать кристально прозрачными божественные откровения.

— Ты был прозрачен, как полимер, патера, — преданно заявил Кремень. — Я почувствовал, как будто понял каждое сказанное Пасом слово раньше, чем ты кончил.

Голоса потребовали, чтобы они остановились, и они замерли.

— Био с карабинами, партера. Я услышал их позади нас, но надеялся, что они не станут связываться.

Боясь, что его сейчас арестуют, Гагарка проворчал:

— Что, неужели человек не может больше подняться на холм?

Но тут старший патруля заметил черную сутану Наковальни:

— Извините, патера. Это из-за солдата. Говорят, что некоторые из них перешли на нашу сторону. Этот из таких?

Кремень кивнул:

— Вот именно.

— Действительно, сын мой. — Наковальня осчастливил патруль зубастой улыбкой. — Я даю тебе священное слово, как авгур и твой… давай не будем углубляться в это. Даю тебе священное слово, что капрал Кремень так же горячо желает сбросить Аюнтамьенто, как и я сам.

— Я — сержант Линзанг, — сказал старший патруля. — Вы идете в Великий мантейон, патера?

Наковальня покачал головой:

— Во дворец Пролокьютора, сын мой. Я там живу. — И добавил, доверительным голосом: — Меня удостоили теофании. Мне явился сам Великий Пас. Уже не в первый раз, но во второй я был осчастливлен богами. Я знаю, ты не поверишь в это, я сам верю себе с трудом. Но на последнем богоявлении присутствовали оба моих спутника. Я совершенно уверен, что они подтвердят факт теофании.

Один из труперов Линзанга поднял свой карабин так, чтобы он больше не глядел на Гагарку.

— А ты, случайно, не Гагарка? Гагарка-пророк?

— Это я.

— Он ходит по всему городу, — объяснил трупер Линзангу, — и говорит всем, что нужно быть готовым к выполнению плана Паса. Он говорит, что об этом ему сказал Тартар.

— Да, так оно и есть, — решительно подтвердил Гагарка. — Пас хочет, чтобы я продолжал этим заниматься. А ты, трупер? Готов ли ты идти? Готов ли ты отречься от всего витка?

— А что сказал Пас? — спросил Линзанг. — Если, конечно, мне разрешено…

— Это не принято, — признался Наковальня, — но и не противоречит уставу. Вы все хотите услышать слова Отца богов?

Некоторые заверили его, что хотят.

— А вы, как только услышите их, — Наковальня воспользовался представившимся ему случаем, — разрешите нам дальше исполнять наше священное поручение?

Труперы Линзанга кивнули. Они были еще подростками, и опознать в них труперов можно было только по карабинам и патронташам.

— Сначала пусть солдат это подтвердит. Кремень? Так тебя зовут, капрал?

— Готов к бою. — Собственный карабин Кремня был направлен в небоземли, приклад упирался в бедро.

— За Аюнтамьенто или за кальде?

— За кальде, сержант.

— Что ты чувствуешь по отношению к Аюнтамьенто?

— Если кальде или этот патера скажут не стрелять по ним, я не буду. Если скажут стрелять — им крышка.

— Какой-то солдат убил советника Потто, — вмешался один из труперов. — Так мы слышали.

Кремень усмехнулся — откинул голову назад и выставил подбородок вперед.

— Это был не я, но, как только представится возможность, я пожму ему руку.

— Все в порядке. — Линзанг опустил свой карабин. — Вы можете идти во дворец Пролокьютора, патера. И они. Только расскажите нам, что вам сказал Пас.

— Я боюсь, что не… — Наковальня покачал головой. — Ты не принял моего священного слова, сын мой, но настаивал, чтобы Кремень говорил за себя. Случайно — хотя нет ничего случайного для бессмертных богов, — но только секунду назад он заявил, что понимает все послание бога, в то время как мой другой спутник, Гагарка, пожелал более полного описания.

Наковальня вопросительно повернулся к пророку:

— Разве это не так, Гагарка? Разве я не прав?

— Точняк, патера. Могет быть, я туплю. Из того, что он сказал, я не так много услышал, но кое-что точно понял. Только это важно, и оно было обо мне. Я уверен, что у меня в голове все прояснилось, так что я могу сделать то, что он хочет от меня.

— Теперь эта твоя глупость широко распространится. Хресмологические Писания утверждают, что мудрость бессмертных богов звучит как глупость в ушах смертных. Упорствуй и дальше в своей глупости, и тебя с радостью встретят в Главном компьютере. — Наковальня кивнул огромному солдату. — Расскажи нам, Кремень, сын мой, и не бойся, что можешь сморозить глупость или опустить священное указание. Я исправлю все эти невинные ошибки, хотя и не предвижу их.

— Я не умею делать это так хорошо, как ты, патера, но я сделаю свой лучший выстрел. Дай мне подумать, и слова придут. — Восемь или десять секунд Кремень стоял неподвижно, как статуя.

— Лады, есть их у меня. Это произошло, когда био притащили свинью. Во-первых, появились цвета, верно? Потом его лицо. Вначале он благословил всех и сказал, что всех тех, кто пришел с Гагаркой — а это все, кроме тебя, патера, — он благословляет дважды, один раз за то, что пришли, и второй за то, что следовали за Гагаркой. Я прав?

Наковальня кивнул:

— Восхитительно, Кремень, сын мой.

— Потом он сказал, что дает нам теофанию, потому как его сын попросил его спуститься в этот мантейон, только он не сказал, какой сын.

— Ужасный Тартар, — уверил его Гагарка.

Наковальня предостерегающе поднял палец:

— Он так не утверждал.

— Могет быть, нет, но я только что говорил с ним. Должен быть он.

— Он сказал, что его сын передает Гагарке его приказы, и что это — правильные приказы. Он и его сын собираются присмотреть, чтобы их слово дошло до всех. Мы думали о его Плане, как о чем-то далеком, тогда как время сваливать пришло…

— Продолжай, сын мой.

— Прошу прощения, патера. Когда он начал говорить обо мне, я вроде как онемел. Самый великий момент в моей жизни, верно? Ну, как если бы меня вдруг сделали сержантом или сделали еще что-нибудь такое, и мне бы стало очень хорошо. Но это был Пас. Я понял, к чему он клонит, и позже ты еще объяснил, и это было именно так, как я чувствовал. Слышать, как ты говоришь это — как будто опять слышать все это от него. Я так понял, что идет война и все хорошие люди на его стороне. Этот его сын…

— Ужасный Тартар, — вставил Гагарка.

— И кальде, и Гагарка, и, натурально, ты, патера… И это сторона, на которой я. Еще Пас сказал, что Гагарка был ранен, когда находился под землей с нами, и что Гагарка усердно работает ради его Плана, и что он послал кого-то из Главного компьютера ему на помощь.

— С Полюса, капрал. Бог предпочел использовать именно этот термин. Главный компьютер находится на полюсе, я охотно соглашусь.

Гагарка подвинулся ближе:

— На помощь мне? Я — тот самый парень?

— Да, тот самый, только я тоже должен помогать. Он сказал, что скоро собирается наградить тебя за то, что ты уже сделал, так и за то, что ты должен для него сделать дальше. Только тут вот патера кое-что сказал, и я тоже должен сказать, чтобы это имело смысл для других био. Пас — наш бог, бог хэмов. Он бог всех цифровых и ядерно-химических созданий. Вы должны купить это, если хотите уразуметь, откуда пришел Пас. Верно, патера?

Наковальня торжественно кивнул.

— Потому как Пас сказал, что Гагарка уже получил награду. «Каждый раз, когда он видит кого-нибудь, вроде меня, он без проблем понимает это», — вот что сказал Пас. Как это все идет, и что надо сделать, и как. Пас имел в виду, что засунул все данные в Гагарку, потому как он должен выполнить План.

Линзанг и его труперы смотрели на Гагарку, открыв рот. Гагарка старался казаться смиренным.

— Именно тогда он отдал мне прямой приказ, и не потому, что мне посчастливилось быть поблизости. Никогда не думал, что со мной случится что-то в таком роде. Еще в мантейоне я спросил об этом патеру, и он говорит, что, если бы я не был таким, каким хочет Пас, меня бы здесь не было — на моем месте был бы какой-нибудь другой медный. Но нет. Я — тот самый. Патера сказал, что именно поэтому, скорее всего, мы с ним как братья, только еще ближе, а он — святой авгур, и как только он это сказал, я сразу понял, что он прав.

Пасу нужен солдат, но какой? Есть тысячи. Да, друг авгура, но разве это имеет смысл? Друг авгура, которого Сцилла выбрала новым Пролокьютором, — вот то, что надо! Бог не думает обо всем этом, он просто знает. Обращаясь ко мне, он сказал: «Поначалу у Гагарки могут быть неприятности. А ты должен держаться его и помогать ему выходить из трудных положений. Ты, механизм, помоги ему, и он поможет тебе». Так что мы оба, патера и я, пытаемся помочь.

— Это все, патера? — спросил Линзанг.

— Все? Я должен сказать, что этого более чем достаточно, сын мой. Но нет, это не все. Кремень, расскажи нам остальное.

— Он сказал, что уже давно, лет сорок назад, знал, что умрет…

— Умрет? — недоверчиво переспросил Линзанг.

— Так он сказал. Он знал, что это произойдет, так что он вроде как взял маленькие кусочки себя и спрятал в разных био, где их не найдут. Потом он умер и какое-то время был мертв.

Наковальня прочистил горло:

— Вы все, и я, в том числе, должны понимать трудности, которые возникают у бога, пытающегося пообщаться с людьми. Он обязан говорить с нами словами, которые понимают смертные. Таким образом, своей смертью Отец богов указывает на свое же возрождение. Самое благородное из деревьев, ракитник, посвящено Великому Пасу. Вы не можете не знать этот элементарный факт.

Линзанг и некоторые из его труперов кивнули.

— Предположим, что лес из ракитника может говорить с нами. Разве он не скажет: «Чтобы я, священный лес, мог оставаться юным и сильным, мои старые деревья должны упасть, хотя они и пережили столетия. Пусть на их месте вырастут юные побеги. И я, лес, буду жить дальше». Кремень?

— Так точно, патера. Он сказал, что теперь, когда его План пришел в движение, он решил вернуться. И еще он сказал, что сейчас он — призрак самого себя, призрак Паса, но как только больше его кусочков будет найдено, он опять станет Пасом. Он хочет, чтобы мы помогли ему. В особенности Гагарка, но и любой другой может внести свой вклад. Мы должны найти одного особого био, патеру Тушканчика, потому как в нем есть кусочек, доверенный Вайрону. В мантейоне было, могет быть, пятьсот-шестьсот био, и патера объяснил им все это, но никто из них не знает этого патеру Тушканчика, и не знает, где мы можем найти его.

Так что патера сказал им не собираться толпой, а рассеяться и повсюду спрашивать, а потом, когда найдут, привести его к Гагарке. И еще он сказал Гагарке, что в капитуле есть записи, в которых написано, где находится каждый авгур и чем занимается, и эти записи находятся во дворце, и патера знает, где и как их прочитать. Он работал с ними много лет, правильно, патера? Так что он и Гагарка пошли искать, и вот мы здесь.

— Кремень, сын мой, твоей речи не хватает величественности, но ты верно изложил суть дела. — Наковальня внимательно посмотрел на Линзанга и его труперов. — А вы? Мы подчиняемся приказам Отца Семи. Вы можете помочь нам? Ни один святой авгур не может знать всех остальных. Нас слишком много. Вы знаете патеру Тушканчика? Кто-нибудь из вас? Говорите.

Молчание.

* * *

Майтеру Мята разбудили выстрелы. Сначала, моргая в темноте, она не поняла, что это за звуки; ее мучили голод и жажда, она смутно ощущала холод и сознавала, что ей холодно уже давно и во время сна она дрожала. Ягодицы и лопатки, прижатые ее маленьким весом к необработанному коркамню, закоченели; ноги замерзли.

Она села. В старой киновии на Серебряной улице ее комната была самой маленькой и скромной из всех, и потолок тек при каждом дожде; тем не менее, не настолько маленькой и скромной, чтобы в ней отсутствовало окно, и даже в самые темные ночи через изношенную штору в комнату вползали нити призрачного света.

Три резких громких удара, через неравные промежутки времени. Она вспомнила случай из детства: когда полностью сгнила пожелтевшая лента, на которой висела старая акварель, та упала и захватила с собой другую картину и маленькую вазу. Еще как-то раз она слышала, как лошадь пытается пробить копытами дорогу из стойла. Эти выстрелы звучали очень похоже.

— Э, генерал?

Голос Прилипалы; его гнусавый выговор привел ее в себя.

— Да, Ваше Высокопреосвященство.

— Вы, хм, знакомы со звуками выстрелов, а? Во время прошедших… э… боев.

— Да, Ваше Высокопреосвященство. Достаточно хорошо. — Против воли она спросила себя, сколько Прилипал, сколько авгуров и сивилл в ответ на теофанию Ехидны отправились бы в самое безопасное место, которое только смогли найти, и затаились бы там. Но не патера Шелк. (Он, кстати, и не мог). Патера Шелк был ранен в грудь, взят в плен, и сумел, каким-то образом, убедить Узика и всю Третью бригаду перейти на свою сторону; именно этот поступок, больше, чем что-либо другое, определил ход восстания. Но насколько больше…

— Э, генерал?

— Да, Ваше Высокопреосвященство. Я обдумываю ситуацию. Дверь очень толстая и достаточно плотно подогнанная, стены сделаны из коркамня. Все это довольно сильно искажает звук выстрелов, которые мы слышим.

— То есть вы… э… считаете, что это выстрелы?

— Сейчас я надену туфли, Ваше Высокопреосвященство. — В темноте она нащупала их. — Если нас куда-то поведут…

— Совершенно верно, — радостно сказал Прилипала. — Квезаль, а? Старый Квезаль. Его Святейшество, я должен был сказать.

Жажда накинулась с новой силой, и майтера Мята облизала сухие губы.

— Его Святейшество, Ваше Высокопреосвященство?

— Спасти, а? Он пришел за мной… э… за нами. Или… э… послал кого-то. Прозорливый, а? Играет в тонкую игру, старый Квезаль. Чувствует карту в обоих… хм… смыслах.

Она попыталась представить себе, как престарелый Пролокьютор сражается, с карабином в руке, с Пауком и его ловцами шпионов, и не сумела.

— Я бы скорее подумала, что на этот раз Бизон послал в туннели разведчиков, Ваше Высокопреосвященство. Если нам повезло, мы слышали некоторых из них. Но даже если они и заметят эту дверь, быть может они не смогут открыть ее.

Еще один выстрел, без всякого сомнения, выстрел.

— Они заметят ее, генерал. Даю… э… слово. Мой гаммадион, э?

— Ваш гаммадион, Ваше Высокопреосвященство?

— Не вы, э, сивиллы. Но мы, авгуры. Святые авгуры, а? Носим пустой крест Паса. Разделяется на части. Используем, чтобы проверить Окно, э? Укрепляет соединения, служит для настройки, для всех подобных, э, операций. Золотой, эй? Мой. Коадъютора, э? Камни. Не как у старого Квезаля, хм, но геммы. Аметисты, по большей части. Золотая цепь. Под моей туникой, обычно. Наружи, во время жертвоприношения, эй?

— Я знакома с ними, Ваше Высокопреосвященство.

— Я… э… суну его под дверь, майтера. Потом вытащу, э? Потом опять вставлю. Движущийся предмет, хм? Ловит свет, а, привлекает внимание.

Она подошла к двери (едва не споткнувшись о Прилипалу) и резко стукнула по ней каблуком.

— Превосходно… э… превосходно. Грубо, а? Тем не менее… ах!

Наружная задвижка заскрежетала, и дверь распахнулась, наткнувшись на Прилипалу.

— Что за шум? — проворчал дородный Паук.

Огоньки в туннеле горели так тускло, что майтера Мята даже не мигнула.

— Я ударила в дверь туфлей. Мы услышали выстрелы и понадеялись, что мы свободны.

— Пошли. — Паук махнул дулом игломета.

— Нам, хм, нужна еда, — рискнул Прилипала. — Вода или… а… что-нибудь, э, годное для питья.

— Не понадобится, если вы не пойдете.

— Ты не осмелишься стрелять в нас, — объявила майтера Мята. — Мы — ценные заложники. Что ты скажешь…

Он схватил ее за руку и выбросил наружу через дверной пролет.

— Я сильный, поняла?

— Никогда не сомневалась. — Она повела плечом, опасаясь, что оно вывихнуто.

— Сильный, как хэм. Не как один из этих солдат, могет быть, но обычный хэм. Ты со мной, сив? Я не буду стрелять в тебя. Но есть куча всего, что я могу с тобой сделать. — В туннеле сидел, небрежно развалившись, один из людей Паука. Его карабин светился. — И я готов попробовать пару из них, — продолжал Паук. — Помнишь чайник советника Потто? Так это ерунда. Он только играл с тобой, он такой. Я не дурак. Мы много раз ловили шпионов.

— Очень рада услышать. — Майтера Мята испугалась, что он не разрешит ей надеть туфлю; она наклонилась, согнувшись как лук, и выпрямилась со странным маленьким торжеством.

— Я многому научился, работая с ними. И никогда не видел кого-нибудь настолько крутого, кто не сказал бы мне то, что я хотел у него узнать. Сюда, и не останавливайся.

— Я, э, слаб. Жажда, а? Что один физически… о!

Это Прилипалу толкнул в спину человек с карабином, который сказал:

— Однажды я бил ногой мертвого парня до тех пор, пока он не встал и не понесся, как угорелый.

— Боги… а… Пас. Тартар, э? — Прилипала быстро, хотя и неровными шагами, пошел вперед, обгоняя майтеру Мята.

— Медленнее!

— Я… э… молился. Четки, а? Пока, хм, генерал спала.

— Вы должны были разбудить меня, — запротестовала она, и Паук подтолкнул ее.

— Никогда! И не, хм, думал… — Прилипала застыл, пока его опять не пихнули в спину. Слегка близорукая, майтера Мята замигала, пытаясь в водянистом свете разглядеть, что находится впереди.

— Мертвый бык, — сказал ей Паук. — Один из моих.

— Те самые выстрелы, которые мы слышали?

Паук толкнул ее вперед.

— Ага. — Еще один толчок. — Он следил за вашей дверью. Сив, твою мать, ты бы лучше научилась нести побыстрей свой хреновый зад, или я научу тебя хреновой куче вещей, которых ты не захочешь узнать.

Она резко повернулась и посмотрела ему в лицо:

— Я уже выучила кое-что, но есть еще кое-что другое, что я хочу узнать. Очень хочу узнать, на самом деле.

Он стукнул ее по лицу ладонью; удар, такой же громкий, как выстрел из карабина, закружил ее и сшиб с ног.

— Подними ее, — приказал он Прилипале.

Прилипала так и сделал и, неся ее, как ребенка, шатающейся походкой пошел по туннелю. Когда они дошли до трупа, человек с карабином схватил Прилипалу за руку и приказал остановиться; Прилипала поставил ее на ноги.

— Ты плачешь, — сказал ей Паук.

— Да. Но больше не буду, — она вытерла глаза, — потому что знаю: наш час придет. Возможно, вместо этого я должна плакать по тебе, но это время придет позже, если придет вообще.

Прилипала опустился на колени рядом с трупом; потом встал, качая головой.

— Дух, э, покинул дом плоти.

— Ты собирался сказать над ним слова? — сказал человек с карабином.

— Я… а… намеревался. Но уже слишком поздно.

— Он никогда не верил в богов.

— Тогда я буду плакать по нему, — сказала майтера Мята. — Короткая жизнь и насильственная смерть в этом ужасном месте. Можно выбить на камне, что здесь лежит человек, который не искал помощи у богов и, следовательно, ее не получил.

— Могет быть, ты могешь, — хихикнул человек с карабином. — Как насчет этого, Паук?

— Точняк, почему нет? Она может это сделать, пока мы ждем.

— Можно ли мне сесть? — рискнул Прилипала. — У меня подгибаются, э, ноги.

— Давай, садись. Они будут здесь через минуту.

— Если ты имеешь в виду разведчиков Бизона, я уверена, что ты прав, — сказала ему майтера Мята.

Паук снял шляпу и пробежал по седеющим сальным волосам грязной расческой.

— Ты думаешь, что его заморозили парни Бизона? Да ты совсем шизанулась.

— Очень сомневаюсь, что ты вообще знаешь, кто такой Бизон.

— Хрен мне в рот, если не знаю. У меня есть свои люди в вашей банде. Или ты думаешь, что нет?

— Большое спасибо. — Она вытерла рукавом последние слезы. — Мы благодарны всем, кто пришел к нам.

— Ты благодаришь их? — Паук громко рассмеялся. — Они рассказывают нам все, что ты делаешь, каждый шаг.

— И, тем временем, должны работать и сражаться за нас, чтобы не вызывать подозрений. — Она села рядом с Прилипалой. — Они, я думаю, участвуют в наших совещаниях. Чтобы добиться этого, они должны были хорошо работать и сражаться.

— Думай все, чего хочешь, — проворчал Паук.

— То есть ты, хм, уверен, что это был не один из… э… людей полковника Бизона. Труперов. Тот, кто застрелил его, а?

— Лилия. Сив, почему тебе наплевать на моих парней?

— Разве это не очевидно? Потому что мы ничего не скрываем. Ты хочешь узнать наши тайны, но у нас есть только добродетель и благоразумие. Его Высокопреосвященство и я надеялись заключить мир, чтобы ты и твои шпионы могли жить. А теперь этого не будет. Мы…

— Хватит! Заткни пасть!

— …убьем вас всех, пройдем по этой проклятой дыре вниз и сразимся, найдем подводную лодку, на которой…

Он пнул ее.

— …вы держали кальде…

Он опять пнул ее, и она вскрикнула.

Прилипала, покачиваясь, встал на ноги.

— Ну, я не могу… просто, э, не в силах допустить это. Бей меня, если тебе так хочется. — Паук толкнул его; Прилипала запнулся о труп и упал.

— …и забросаем ее камнями с берега или поймаем в сеть, — закончила майтера Мята. — Если ты хотел узнать наши планы, теперь ты их знаешь. Твои шпионы не смогут сказать тебе ничего больше.

— Ты — крутая маленькая деваха.

— Я — большая трусиха, — сказала она ему. — Я осознала это через час после того, как Ехидна выбрала меня своим мечом. Когда мы штурмовали Аламбреру. Или, точнее сказать, когда мы пытались штурмовать. Я… — сказать тебе?

Паук убрал расческу.

— Я сломаю тебя.

— Уже. Я плакала, разве нет? Что тебе еще нужно для полного торжества? Моя смерть? — Она широко раскинула руки. — Стреляй!

— Могет быть, в другой раз. — Паук повернулся к Прилипале, который уже сел и потирал затылок. — Ты, патера. Ваше Высокопреосвященство. Так тебя называют?

— И ты можешь называть меня так. Или не так, а? Я бы, гм, скорее выбрал не так, будь у меня выбор. Я не… э… жажду почета от тебя.

— Ты тоже можешь скопытиться, патера.

— Я, хм, хорошо это знаю. Думал, э? Думал, пока, хм, нес генерала. Не храбрец, а? Не как, э, она.

— Ваше Высокопреосвященство, я вовсе не такая храбрая.

— Майтера… э… генерал. Вы очень храбрая. Да, очень. Не, хм, сознавая этого, по-видимому. Я… э… нет. Был, хм, пленником Орлана. Я говорил вам, а?

— Вы сказали мне, что совещались с ним, но не о том, что были его пленником.

Прилипала взглянул на Паука, молча спрашивая его разрешение.

— Давай, я бы сказал, что у нас есть время, — сказал Паук.

— Во, хм, дворце, а? Ужинал. Предупрежден, а? Мальчиком-слугой. Вошел гвардеец. Думал, что они хотят… а… моего совета. Ждал сладкого. И тут они затопали, эти, э, труперы. Где Пролокьютор? Вот термин, который они, хм, использовали. Я попытался объяснить. Его Святейшество приходит и, э, уходит как ему, хм, заблагорассудится. Арестовали меня, эге? Связали руки, все такое. Под сутаной, а? Я, хм, попросил такую милость, и они, хм, уступили. Увели меня.

Прилипала замолчал и сглотнул.

— Испугался, генерал. Очень испугался. Ужасный, э, страх. Трус. Вопросы, а? Вопросы, вопросы. Зачитал, хм, высказывания, которых я никогда не делал, э? Говорил в свою защиту. Удар. Сказал, что я лгу. Еще удар, а? И… э… еще больше похожего… а… обращения.

Майтера Мята кивнула. Ее правая щека начала распухать, но глаза были полны сострадания.

— Мне очень жаль, Ваше Высокопреосвященство. По-настоящему жаль.

— Сказал, что убьет меня. Игломет у головы. И все такое. Трус, потерял самообладание. Опорожнил кишки. Запачкал одежду. Должен говорить с бригадиром. Повторял опять и опять. Я… э… знаю его. Знал, его, а? В лучшие времена. Увидел его, наконец. Перемирие, а? Перемирие, прекращение огня. Я могу, э, добиться его, эге? Кальде — авгур. Отпустите меня. Говорил через стекло с… э… советником. Лори. Советником Лори. Он сказал… хм… отпустите его. И они… э… так и сделали. Бригадир Орлан сделал. Приятель, с которым я… э… столько раз болтал, эге? Десять, двадцать, э, раз. Вечеринки, ужины, приемы. Болтали, судачили над вином. Избитый, мокрый… э… вонючий. Но свободный. Свободный.

Паук засмеялся.

— Обратно во дворец, эге? Испуганный… э… до глубины души. Стрелять авгуров, э? И сивилл. Я, хм, этого не видел. Спасибо… э… Тартару. Спасибо Мрачному Тартару за то, что, э, оградил мои глаза. Но я знал, а? Они сказали мне. Чувствовал… э… карабин. Чувствовал, как стрелы бьют в спину… э… десятки раз, пока шел через эти… а… три улицы. Примерно, а? Примерно три. Двадцать раз умер. Вернулся во дворец, вымылся. Все время прислушиваясь. Слушал, не идут ли они. Почему, а? Почему слушал? — Костлявые пальцы шнуровали и освобождали, завязывали и развязывали невидимые узлы, только для того, чтобы тут же завязать новые.

— Я… э… поднялся. Мальчик-посыльный. Схола. Авгур. Моя мать, а? Однажды буду Пролокьютором, а? Мать, пара теток. И отец, хм? Аколит, стол во дворце, каждый год или два все выше, эге? Отец умер. Аккуратный, эге? Аккуратный, усердно работающий, хм? Всегда аккуратный, нет врагов. Долгие часы. Тетя умерла. Работать и ждать, а? Коадъютор умер. Моложе, чем старый Квезаль, эге? Умер за своим столом, а? Лежа на своих… хм… бумагах. Коадъютор, мать. Уже старая, а? Очень. Но ее глаза сияли, майтера. Э… генерал. Ее глаза сияли. — Собственные глаза Прилипалы были полны слез.

— Не нужно так мучить себя, Ваше Высокопреосвященство.

— Посмотри, что их задержало, — сказал Паук человеку с карабином. Тот встал, кивнул майтере Мята и пошел вниз по туннелю.

— Мать… — Прилипала закашлялся, мучительный кашель глубоко в груди. — Простите. Не могу, хм, помешать этому. Мать умерла, эге? Мать умерла, генерал. Все умерли. Мать, отец, обе, э, сестры. Нет… э… видения матери. Видения меня. Пролокьютором. Поэтому боялся, э? Удары, а? И их тоже. Но больше всего… э… ее видения. — Он замолчал.

— Куда пошел этот человек, — спросила майтера Мята Паука, отчаянно желая поменять предмет разговора. — Чего мы ждем?

— Носилки. — Паук перенес вес с ноги на ногу. — Для него. — Он указал на труп.

— Мы собираемся нести его, чтобы похоронить?

— Почистился, эге? — Прилипала не слушал. — Поменял одежду. Ушел из дворца. Как только смог. Пошел к Горностаю. Кальде мог прийти. Я знал. Я знал. По, хм, его письму.

Майтера Мята кивнула, предполагая, что письмо было адресовано Прилипале.

— Пошел к Горностаю. Там напился. Поменял одежду, так что они не… э… стреляли. Ждал. Носильщик уронил что-то на улице. Вскочил, как кролик. Умру, никогда не буду Пролокьютором. Ее дух, а? Ее призрак. Ее мечта, для меня.

— Мне бы никогда в голову не пришло, что ты ждешь носилок, чтобы унести тело, — сказала майтера Мята Пауку. — Это необходимо делать, но я видела многих таких, оставленных там, где они пали.

Он прочистил горло:

— У нас есть место. Ты увидишь.

— Здесь, внизу?

— Да. Восемь-десять чейнов отсюда.

Майтера Мята указала на труп:

— Паук, он был твоим другом? Должен был.

— Он был отличным парнем, и я работал с ним десять лет.

— Тогда ты не будешь возражать, если я накрою его лицо?

— Не-а. Давай.

Она встала и, привычно пригладив черную юбку, подошла к трупу, опустилась на колени и прикрыла его лицо грязным платком, который достала из своего рукава.

— Может быть, Великий Пас простит твой дух.

— Больше нет… э… мечты. — Прилипала не обращался ни к кому. — Административный, э, пост, а? Финансы. Самое, э, правдоподобное. Финансы. Нет.

— Заткни пасть, — сказал ему Паук. — Сив, секи, это то место, из которого они рыли один из туннелей. Оно закрыто большой дверью, как обычно. Ты видела некоторые.

Майтера Мята кивнула.

— Мученик, эге? Нет больше мучеников с, э…

— Они прошли пятьдесят-шестьдесят шагов и ушли. Не знаю почему. Ушли в землю. Мы под городом, и здесь по большей части земля.

— Неужели? Я думала, что вы привели нас к озеру.

— Могет быть, приведем, но сейчас мы притащили тебя сюда. Здесь, внизу, мы встречались несколько раз. Встречались с советником Потто, и когда мы захватываем кого-нибудь, то, обычно, оставляем там, где вы оба были. Это старый склад, мне кажется, но я не… — Они услышали громоподобный выстрел из карабина, ослабленный расстоянием, но безошибочный.

— Наверно, Гокко стреляет в кого-то, — сказал Паук майтере Мята.

— Или в него.

— Он — крутой парень. Может позаботиться о себе. О чем я говорил?

— Как ты хоронил других крутых парней. — Она вздохнула. — Это было интересно. Я бы хотела послушать об этом побольше.

— Точняк. — Паук сел, лицом к ней, с иглометом в правой руке. Устроившись, он поднял его вверх. — Я могу его убрать. Вы же не собираетесь прыгать на меня, никто из вас.

— Я… э… собирался, — проворчал Прилипала.

— Ха! Я так не думаю. — Паук сунул игломет в куртку. — Как я и сказал, сив, там большая дверь, и у меня есть от нее слово. Советник Потто сказал мне его много лет назад. Так что ты входишь внутрь, и там, где он кончается, — грязь. Вниз, ближе к озеру, они становятся глубже, там все из камня или коркамня, но здесь, повыше, уйма грязи.

— Я поняла.

Он коснулся стены из коркамня.

— За ней везде земля. Я могу определить это по ее виду. Когда у нас кто-то замерзает в городе и поблизости нет ничего подходящего, мы сносим их вниз. Или если кто-то умирает здесь. Однажды так уже было.

Опять усевшись, майтера Мята кивнула на труп.

— Лилия. Теперь дважды. Но еще до того, одного из моей банды тяжело ранило наверху, и мы принесли его вниз, но тут он умер. Мы стали копать прямо в земле, вроде как, пока не вырыли достаточно длинную дыру. Мы принесли рулоны поли, потом положили несколько кусков поли в дыру, завернули его в другие и опустили прямо туда. — Он вопросительно посмотрел на нее, и она кивнула.

— Потом мы использовали вынутую землю, чтобы наполнить дыру. У каждого есть перо. — Он достал из кармана большой складной нож с рукояткой из оленьего рога. — И мы написали имя и кое-что о нем на листе бумаги, и воткнули лист вместе с его пером на могиле, чтобы не копать там для кого-нибудь другого.

— И как памятник, — предположила майтера Мята, — хотя я сомневаюсь, что ты признаешься в этом.

— Лилия, сив, никогда. Это просто кое-что для быков постарше, вроде меня. Когда мы снова оказываемся внутри, мы смотрим на них и, могет быть, рассказываем о них новым парням. Вроде как мы обычно используем имя Тити для тех быков, которые надевают платье и раскрашивают свое лицо. Не для тебя, сив. Ты знаешь, что я имею в виду — пудра, краска и все такое. Духи.

Она кивнула:

— Я действительно знаю и не оскорбилась, по меньшей мере. Продолжай.

— Дай Тити полчаса, и он станет самой красивой девчонкой в городе. Он держит волосы достаточно длинными и может уложить их немного по-другому — и тогда это будут коротко обрезанные девичьи волосы. Не такие короткие, как у тебя, но короткие, и, увидев их, ты скажешь, что это девичьи волосы. Если Тити не раскрасит свой циферблат, эти треклятые волосы заставят тебя шизануться. Ты станешь говорить сама с собой.

— Такая личность должна быть очень ценной для тебя.

— Лилия, так и есть. К тому же он очень приятный парень. Был случай, когда мы работали по банде из Урбса. Мы знали, кто они и чего ищут, и нам было интересно посмотреть, что они делают и с кем говорят. В нашей профессии мы занимаемся этим все время. Советник Потто хотел, чтобы Урбс кое-что узнал, и нам надо было понять, нашли ли они это; и еще нам надо было подсунуть этим шпионам полную лажу, в которую они бы захотели поверить. Один из них рюхнул. Знаешь, что я имею в виду, сив?

— Да, по-моему.

— Мы не могли ничего сделать с ним. Не могли заморозить его. Но мы и не делаем, если не должны.

Прилипала посмотрел вверх.

— Хм… не могущий быть отозванный. Не… а… вернувшийся назад, э?

— Прямо в точку, патера. Это он в двух словах. Ты знаешь таких, а? Пронырливый парень, не провести. Или так: он один из тех, кто пьет до тенеподъема и не забывает. Ничего. Если бы мы его заморозили, они бы все ушли в подполье, и Урбс прислал бы нового пацана.

Так что я сделал ставку на донос и арест. Я приказал Тити закадрить его и зайти в пару-тройку мест, чтобы потом люди показали, что видели их. Потом Тити побежал к прыгунам и ну орать: «Меня изнасиловали!» Дескать, это сделал пацан из Урбса. Они взяли Тити с собой и пошли туда, чтобы посадить пацана.

Я знал это логово, как и Тити, и задержал его там. У меня была колода крапленых карт, и я дал ему выиграть бабки. Не слишком много, но достаточно, лишь бы уверить его, что он может играть моей колодой.

— Бесчестная… э… игра? Ты, э, обманщик, Паук. Верно?

— Точняк. Но я не раздел его. Сначала я забрал его деньги, потом дал отыграться и в придачу немного выиграть. Он должен был потерять на следующей сдаче, или мне бы пришлось положить на стол больше, чем у меня было. Намного больше, и он собирался выиграть их, потому как не запыхался. Я сказал ему: «Разве ты не обчистил меня?», и отодвинул мой стул, дескать, ты слишком хорошо ломаешь карту, а он сказал — еще одну сдачу. Я знал, что Тити собирается привести прыгунов в два-три места, прежде чем зарулить сюда.

И тут они появились, с важным видом, и Тити ткнул пальцем в этого парня из Урбса и запричитал, как две пьяные шлюхи, и прыгуны схватили его: «Как тебя зовут, парень; ты арестован».

— Изнасилование — очень серьезное обвинение, — запротестовала майтера Мята. — Его могли послать в ямы.

— Точняк, но Тити не собирался отправлять его за решетку. Я хотел, чтобы он убрался вместе со своей бандой к Пасдню, вот и все. Ну, он бросил карты и рванул к Тити: «Лепесток, что ты делаешь со мной» и все такое. Потом схватил бухарник и хватанул им Тити по кумполу.

— Ты имеешь в виду, что бутылка с вином может быть оружием? — Для майтеры Мята это был чужой виток.

— Обычный стеклянный стакан, из которого бухают, сив, но это одно и то же. — Паук хихикнул. — Тити в ответ так сильно приложил его, что парень отшатнулся и попятился назад, чуть ли не мне на колени, если бы я не отпрыгнул. Ударился о мой насест, и оба грохнулись на пол.

Вот здесь и я сыграл свою роль — начал чего-то быстро и неразборчиво болтать. Тити прыгнул к нему, крича как теленок, которого волокут на кухню, а прыгуны? Ничего не рюхнули. И я остался в выигрыше. Мне показали на дверь. Тити должен был остаться и поручиться, что он и сделал, а прыгуны ничего не рюхнули… Теперь мне надо искать другого, но я никогда не видел и вполовину настолько красивого, даже на плакатах.

— Тем не менее, он мертв, — задумчиво сказала майтера Мята. — Он мертв и похоронен в том месте, о котором ты рассказал нам, потому что никто другой не позаботился похоронить его. Иначе мы бы не говорили о нем. Как он умер?

— Надеюсь, ты не допрашиваешь меня, сив.

Она улыбнулась.

— Я возьму вопрос назад, если ты будешь называть меня майтера. Можешь сделать это, для меня?

— Конечно. — Рука Паука помассировала заросшие щетиной челюсти. — В любом случае я собираюсь рассказать тебе об этом. Секи, некоторые парни заставляют тебя ржать. Хорошо, это шиза. Но…

— Но он был твоим другом.

— Не-а. Но мне не хватает его. Я нашел его, взял в банду, помог выйти из неприятностей, которые у него были, и все такое, и очень быстро он стал настоящим мастером. Все это знали, вся моя банда. И они ставили его высоко. Ты не подумай, не с самого начала, но довольно быстро. Я уже тебе рассказывал, как этот шпион из Урбса якобы изнасиловал его.

— Да.

— Один бык действительно попытался, сечешь, майтера? Он завалил его на пол, чтобы трахнуть, нащупал член Тити и заставил заплатить по счету. Втиснул в него свою трубу.

— Это печально. Теперь я совершенно точно понимаю, почему тебе не нравится, когда люди смеются. А можно мне спросить и об этом? — Она указала на труп. — Как его звали?

— Пака. — Секунды ползли, а Паук все глядел на покрытое платком лицо. — Он был очень хорош буквально во всем, понимаешь, о чем я? В болтовне, краже или преследовании в трущобах, во всем, что мы делаем, включая снятие и восстановление печатей…

Прилипала поднял голову.

— Назови любую игру, и я могу сыграть в нее лучше. Однако ты не всегда все знаешь, и иногда с человеком полно проблем, или он совсем хитрый. Но Пака все равно мог взять его. Время от времени он заставлял меня широко открывать зенки.

— Я хочу попросить тебя, патера, — сказал Паук Прилипале, — чтобы ты попричитал над ним. Могешь?

— Помолился за, хм, Пекари? Паку. Я, э, уже. Втайне, а? Пока мы, э, здесь. Сейчас.

— Нет, когда я спущу его внутрь, — нетерпеливо объяснил Паук. — Ну, и ты толкнешь пару хороших слов, всем.

— Я… э… действительно. Польщен.

— А что с Гокко? — поинтересовалась майтера Мята. — Его мы тоже собираемся хоронить? Ты хочешь, чтобы Его Высокопреосвященство помолился бы и за него? Возможно, мы можем устроить групповую церемонию.

— Гокко еще не холодный.

— Конечно холодный. — Она вздохнула. — Ну, где твои носилки?

— Он будет здесь через минуту.

— Мучит жажда, а? Возможно мы, хм, еще и голодны.

— Как и я, — объявила майтера Мята. — У тебя где-то там есть носилки, Паук; во всяком случае, ты так говоришь. Если где-то есть вода и еда, может быть, мы не пойдем за носилками?

— Я, э…

— Прошлым вечером ты ел и пил, я полагаю, и сегодня утром. Ты, Гокко, Пака и остальные. Но не мы.

Паук поднялся на ноги.

— Лады. Вы двое, получите. Пошли. Я хочу посмотреть, что задержало этих поцев.

— Э… воду? И, хм, что-нибудь поесть?

— Точняк. У нас есть еда и дешевое вино. И колодец. Я должен был дать вам что-нибудь вчера вечером. Тебе нужна рука, патера. А как ты, майтера?

— В полном порядке, спасибо, Паук.

— Я… э… предупреждаю, — сказал Прилипала, когда Паук помог ему встать. — При следующем, хм, случае. Если ты ударишь генерала. Или меня. Я на тебя нападу, а? Буду. Мученик, эге? Уйду, но… хм, э… запомнят. Не забудут.

— Он не собирается, — резко сказала майтера Мята Прилипале. — Мы прошли через все эти побои и ненависть с Пауком. Разве вы не понимаете этого, Ваше Высокопреосвященство?

— Пошли, — повторил Паук и пошел вниз по туннелю. — Хотите есть? Держу пари на что угодно, они не холодные.

— Хм, запрещено.

— Заключение пари противоречит уставу Капитула, — объяснила майтера Мята, — но я готова нарушить его и принять любое наказание, которое мне назначат. Я говорю, что они мертвы, все. В том числе человек, которого ты послал за носилками, Гокко. Мертвы, как Пака. Принимаешь пари?

— Точняк. — Паук опять вытащил игломет. — Ставлю карту, что я прав.

— Мне не нужна твоя карта. То, что я хочу — ответы на три вопроса. Ты должен пообещать мне полные ответы. Никакой лжи и уверток. Никакой полуправды. Что хочешь ты, если мы проиграем? У нас нет денег, по меньшей мере у меня.

Паук остановился, поджидая ее.

— Понятия не имею, сив. Майтера, я хотел сказать. Так лучше, да? Хотя друг дружку вы называете сив.

Она кивнула:

— Мы называем другую сивиллу сив, сокращение от сивилла, потому что майтера зарезервировано для старшей сивиллы в киновии, в которой мы живем. С тех пор, как майтера Роза покинула виток, в нашей киновии осталась только одна другая сивилла, майтера Мрамор. Она старше меня, и поэтому возглавила киновию. Когда мы встретимся в следующий раз, я буду обращаться к ней майтера, предполагая, что майтера Роза уже похоронена.

— Ого, и ты тоже? Прости, майтера. Давай, Высокопреосвященство, встряхнись.

— У Его Высокопреосвященства есть золотой гаммадион с геммами, — призналась майтера Мята. — Он мог бы захотеть поставить его в нашем пари. Я попытаюсь убедить его.

Паук покачал головой:

— Я могу заиметь его в любой момент.

— Конечно, ты можешь, но тогда ты должен будешь украсть его. Но хотя Темный Тартар, в чьем государстве мы сейчас находимся, — покровитель воров, я очень сомневаюсь, что он одобрит кражу у авгура, и, безусловно, все остальные боги осудят ее. А если ты выиграешь гаммадион Его Высокопреосвященства, ты приобретешь его честно, и у тебя не будет причины бояться божественного возмездия.

— Ага. Но ты не думаешь, что я выиграю.

Майтера Мята тряхнула головой.

— Не думаю. Я не обманываю тебя, Паук. Даже не видя их, я уверена на все сто процентов, что все эти люди мертвы. Если ты примешь мое пари, ты будешь должен ответить на мои вопросы, по ответу за каждого мертвого человека.

— Лады, я скажу тебе то, чего я хочу, майтера. Я собираюсь называть тебя генерал. Вот с кем я хочу держать пари, с мятежным генералом. Могу ли я называть тебя так? Патера, вон, иначе к тебе и не обращается.

— Конечно. На самом деле, я предпочитаю именно такое обращение.

— Судя по тому, что ты сказала минуту назад, ты думаешь, что я вор. Лилия, генерал?

— Ты слишком много говоришь на арго, а арго используют главным образом воры. И проститутки, с которыми я говорю время от времени, но большинство из них украдут, если это будет безопасно.

— Как и большинство из всех остальных, — уверенно сказал Паук.

— Возможно. Если так, ничего удивительного, что боги заботятся о нас намного меньше, чем могли бы.

— Ну, так вот, я не вор. И я говорю так только потому, что мне постоянно приходится иметь с ними дело. Шпионы не общаются с людьми вроде тебя, генерал, или той другой сивиллы, которую ты называешь майтерой. Она не знает того, что им надо, сечешь? Ты знаешь, но если они попробуют, им, твою мать, нужна очень хорошая причина, или ты начнешь думать, почему они все время ошиваются рядом с тобой? — Паук замолчал, набирая воздуха в легкие.

— Если ты едешь в какой-нибудь город, чтобы посмотреть как там и что, и хочешь, чтобы кто-нибудь из местных помог тебе, тебе нужен вор, шесть к одному. И когда нам нужна свежая кровь, мы тоже ищем там же. Не всегда, но по большей части.

— Я понимаю, Паук…

— Ну, выкладывай.

— Очень хорошо. — Майтера Мята глубоко вздохнула. — А ты сам? Ты был вором? Так ты стал ловцом шпионов?

Он усмехнулся, показав кривые обесцвеченные зубы.

— А что заставляет тебя думать, что ты можешь верить мне, генерал?

— Я хорошо разбираюсь в людях.

— Я мог бы тебе соврать.

— Действительно, ты мог бы соврать, и так умело, что я подумала бы, что ты сказал правду. Но ты не соврешь мне об этом, не здесь и не сейчас. Согласен? Это не мое дело, и, откровенно говоря, есть вор, которого я учила, когда он был ребенком, и которого очень люблю. Его зовут Гагарка.

— Я знаю его, — сказал Паук.

— Неужели? Мне даже не пришло на ум, но сейчас, когда ты упомянул это, я не сомневаюсь, что ты должен его знать. Быть может, он — член твоей банды, так ты называешь своих людей?

— Это бы тебя задело, а? Нет. Гагарка не работает ни на кого, кроме самого себя, и в любом случае он слишком несдержанный для моей профессии. И я не был вором. Я был прыгуном. Веришь?

— Если ты говоришь, что это правда, верю абсолютно. Могу ли я спросить, почему ты ушел из Гвардии кальде?

— Ого, ее опять так называют? Так она называлась, когда я вступил в нее, но потом они поменяли имя. Меня вышибли, под зад коленом. Давай не будем говорить о том, почему.

— Нет, э, никогда, — пробормотал Прилипала, который догнал их и подслушал многое из их разговора. — Только на исповеди, эге? Исключительно… хм… там.

— Я не спрошу, — пообещала майтера Мята.

— Сорвали с меня лычки и нанесли их на спину. Могу показать тебе шрамы. Парень по имени Десмид взял меня в банду. Он уже холодный. И вот уже двадцать два года я ловлю шпионов в Вайроне. Я даже не знаю, скольких я поймал или помог поймать, тридцать или сорок. Могет быть, больше, и есть еще куча тех, кого мы не поймали, но только потому, что не захотели. Я говорю тебе все это только потому, что хочу закончить с нашим пари. Я завис с советником Потто, сечешь? Двадцать два года я работаю на него, он взял меня, когда у меня не было двух битов и ночного горшка. Я — его человек, и всегда буду.

— В таком случае давай надеяться, что будет заключен мир, который разрешит советнику Потто сохранить свое кресло.

Паук кивнул:

— Точняк. Лады, давай поговорим об этом пари. Во-первых, эти три вопроса. Допустим, ты спросишь о моих парнях, ну, тех, которые, как ты думаешь, твои. Я не могу назвать тебе их имена. Сечешь? Я не совру, генерал, но и не скажу.

— Я понимаю. Я не должна просить тебя предать твоих друзей.

— В яблочко. Если твоя сторона победит и ты освободишься, ты не посадишь меня и мою банду за то, что мы шпионили за тобой или держали тебя в плену.

Майтера Мята начала было говорить, но Паук поднял руку:

— Это не все. Ты разрешишь нам продолжать делать то, что мы делали, для Вайрона. Ты нуждаешься в нас намного больше, чем думаешь. Если ты принимаешь мои условия, я расскажу тебе все, что было раньше, и отдам все записи.

— Я не могу. Я бы приняла твою ставку, весело и без колебаний, если бы могла. Но эти вопросы в компетенции кальде и нового Аюнтамьенто, не меня.

— Э, хм, условия. Которые он, а, обозначил? Касались именно тебя, генерал. Не… э… преобразованного Аюнтамьенто или кальде, эге?

— Но он имел в виду нашу сторону. Кальде, генералиссимуса Узика и даже Тривигаунт. Верно, Паук? Лично я даю вам слово, как и сказала. На самом деле, не имеет значения, выиграю я пари или проиграю. Но я не могу говорить за кальде и еще не существующее Аюнтамьенто.

— Но ты обещаешь, генерал, а? Лично?

— Абсолютно. Я обязана, и я сделаю.

Паук ткнул пальцем в Прилипалу:

— Пускай он сверкнет этой штуковиной. Ну, крестом Паса. Ты можешь поклясться на нем.

— Если хочешь. Но ты ответишь на мои три вопроса, когда я выиграю? Полные, честные ответы?

— Точняк. И я тоже поклянусь, если хочешь.

— Нет необходимости.

Прилипала вынул гаммадион, и майтера Мята положила на него руку.

— Я, Мята, генерал Орды Вайрона, называемой некоторыми повстанческой армией, одновременно являющаяся майтерой Мята из мантейона на Солнечной улице, отныне клянусь, что в случае победы нашего дела не буду наказывать или пытаться наказать этого человека, Паука, и его подчиненных за их деятельность по сбору информации для нынешнего состава Аюнтамьенто. Кроме того, я клянусь, что сделаю все, за исключением применения силы, чтобы помешать другим наказать их. Более того, я активно поддержу предложение дать им возможность продолжить заниматься своим делом, контрразведкой, благодаря которому они верно служили городу. Я сделаю это независимо от того, выиграю ли я или нет пари, которое заключила с Пауком.

Она перевела дыхание:

— Этого достаточно?

— Нужно закончить.

— Великий Пас, будь свидетелем! Змеевидная Ехидна, чьим мечом я являюсь, будь свидетелем! Сверкающая Сцилла, Покровительница Нашего Священного Города Вайрона, будь свидетелем!

— Достаточно хорошо. — Паук протянул руку. — Итак, пари? Тогда пожми руку. — Они торжественно пожали друг другу руки; ее маленькая ладонь утонула в вдвое большей мускулистой ладони Паука.

— Лады, и я скажу тебе прямо сейчас: я уже выиграл. Мы почти пришли. — Он указал рукой. — Видишь вон тот боковой туннель, впереди? Нам надо в него. Там, через четыре-пять шагов, старая караулка. Если бы они были холодные, мы бы уже знали.

Она покачала головой:

— Наоборот, хотя я бы хотела, чтобы ты был прав. Они должны были услышать наши голоса и окликнуть нас.

Еще сотня шагов привела их ко входу в туннель. Как только они повернули в него, она заметила мужские ноги, торчащие из дверного проема.

— Это должен быть Гокко, — прошептала она.

Паук остановил ее и развел руки, заставив остановиться Прилипалу.

— Это Гиракс. Я всегда замечаю обувь парней или девиц. Обувь говорит о человеке больше, чем любая другая одежда. Многие это знают, но от этого правда не перестает быть правдой.

— Паук, с Гираксом был другой человек? Где он?

— Внутри. — Дыхание Паука участилось. — Просто не виден, скорее всего. Если парень входит в дверь, ты не будешь стрелять в него сразу, как только увидишь. Дашь ему попасть внутрь. Таким образом, у вас есть две попытки, если он сделал копыта.

Он повернулся к Прилипале:

— Ты первый, патера. Вытащи крест Паса наружу, чтобы они могли видеть тебя, и подними руки. Ты — авгур в сутане, у тебя нет карабина или еще чего-нибудь в этом роде. Они не будут в тебя стрелять, или я думаю, что не будут. Скажи им, что здесь, у меня, генерал. Пускай дадут нам жить, или она отправится в лед.

Прилипала был поражен.

— Ты хотел умереть здесь, внизу, а? У тебя есть возможность. Иди вперед, иначе я сам тебя застрелю. Они не будут.

— Они должны знать, что мы здесь, — сказала майтера Мята. — Они должны были услышать нас. Но даже если они не слышали нас раньше, сейчас они точно услышали. — Паук не ответил; его глаза сверлили Прилипалу.

— Я, э, иду. — Прилипала попятился, поднял руки и повернулся к двери.

— Гаммадион Паса, — подсказала майтера Мята. — Выньте его, чтобы они могли видеть его.

Если Прилипала и услышал ее совет, он не обратил на него внимания. Она наблюдала, как он остановился на пороге, потом шагнул внутрь. Выстрела не было.

— Раньше здесь располагались бодрствующие солдаты, готовые действовать в случае необходимости, — сказал ей Паук хриплым голосом, скорее похожим на шепот. — Еще до создания гвардии. Так однажды сказал мне советник Потто, а он должен знать такие штуки.

После чего они какое-то время молча стояли бок о бок. Из караулки не доносилось ни звука, за исключением почти неслышных вздохов холодного ветра, наполнявшего туннель.

— Я должен был сказать ему осмотреть там все, — наконец сказал Паук. — Кажись, он это и делает.

— Я тоже иду. — Майтера Мята двинулась к дверному проходу.

— Хрен мне в рот. — Паук схватил ее за руку. — Ты будешь делать то, что я говорю, а я говорю, что ты стоишь здесь.

— Ваше Высокопреосвященство! — крикнула она. — Что с вами?

Несколько секунд эхо ее слов гулко отражалось от серых стен, и она почувствовала уверенность, что кроме нее и Паука поблизости нет живых людей. Но потом, перешагнув через мертвеца, из дверного проема внезапно вышел Прилипала. В руке он держал бутылку из толстого пятнистого стекла.

— Вода, майтера! Генерал. Э… годная для питья. Хм, чистая, насколько я мог, хм, оценить ее свойства.

— Внутри никого? — рявкнул Паук.

— Кроме… э… мертвецов. Двух, вдобавок к тому, которого, хм, можно увидеть в дверях. Застрелены из карабинов, я… а… или оба из, хм, одного карабина. Вполне возможно. Наши, э, спутники, а? Вчера, может быть раньше. Один, хм…

— Гокко.

— А, да. Э… имя, которое ты назвал. Обставленное… э… помещение? Снабженное. — Подойдя ближе, Прилипала протянул бутылку майтере Мята. — Он уронил это, как мне представляется, генерал. Так кажется, а? Когда он… хм… достиг кульминации жизни. Немного пролилось, а?

Она пила, не потрудившись ответить. Вода оказалась холодной и чистой, свежей на вкус и невыразимо приятной. Всю жизнь она учила детей, что Жгучая Сцилла, богиня воды, является первой среди Семи; однако до этого мгновения она не осознавала, насколько это истинно или насколько важно.

Глава седьмая

Коричневые механики

Шелк с любопытством огляделся; ему было трудно поверить, что это огороженное место — собрание сараев, окруженное изгородью — производит талосов. Орев, сидевший у него на плече, испуганно каркнул.

— Начинается дождь, — объявила Синель; она откинула назад малиновые кудряшки и прищурилась на небо.

— Я пытаюсь вспомнить, где появилась на свет, — осмелилась сказать майтера Мрамор. — Не думаю, что в месте похожем на это. — В то же самое время она пододвинула Мукор к укрытию — караульной будке.

«Если летуны — признак дождя, что могут предвещать приземлившиеся летуны? Последние дни витка?» Шелк решил сохранить эту мысль для самого себя.

— Я давно должен был спросить тебя об этом, майтера. Расскажи нам.

— Я уверена, что ничего не могла вспомнить. До тех пор, пока бедная майтера Роза не завещала мне свои неизношенные части. И я уверена, что рассказала тебе об этом.

Шелк кивнул.

— Это было в последний тарсдень, неделю назад. Они намного лучше моих старых, но после того, как я вставила их, мне трудно понять, какие воспоминания принадлежат Мрамор и какие мои.

— Наоборот, майтера, — поправила ее Синель.

— Ты совершенно права, дорогая. В любом случае я припоминаю большое помещение с зелеными стенами. Там были койки или, возможно, небольшие металлические столы, не выше кровати.

— Идет один из охранников, — предупредила Синель.

— Я лежала на одном, и на мне не было никакой одежды. Возможно, я не должна была говорить об этом, патера.

— Продолжай. Это не аморально и может оказаться важным.

— Я пыталась загрузиться и помню, как девушка рядом со мной села и сказала, что она голая, и, безусловно, она такой и была. И кто-то принес ей одежду.

Охранник остановился, щелкнув металлическими каблуками, рука на карабине:

— Следуйте за мной, кальде.

— Есть дождь, — пробормотал Орев.

— Он прав, — заметил Шелк, пока они шли. — Не можем ли мы позаимствовать зонтики? Иначе мы вымокнем, если нам надо будет пройти между этими зданиями, а похоже, придется.

— Я принесу несколько, пока вы говорите с директором, — пообещал охранник; он быстрым шагом прошел вперед и открыл дверь кирпичного здания, почти не отличавшегося от скромного дома.

— Мы можем подождать снаружи, — сказала Синель Шелку. — Я имею в виду в коридоре или где-нибудь еще, где нет дождя.

Он покачал головой и вошел в приемную, почти всю занятую женщиной, слишком большой для нее. Она улыбнулась:

— Пожалуйста, заходите внутрь, кальде.

— А нам хватит стульев? Нас четверо.

— Три стула и скамья со спинкой и подлокотниками, — сказал им невысокий, начинающий лысеть мужчина, сидевший в следующей комнате. — Входите! — Он протянул руку. — Меня зовут Ласточка, кальде. — Шелк потряс руку и представил майтеру Мрамор, Мукор и Синель.

Ласточка кивнул, все еще улыбаясь:

— Дамы, кальде, садитесь, пожалуйста. Я слышал, что вы хромаете, и я вижу, что вы действительно хромаете. — Он закрыл дверь. — Все только и передают всякие пикантные подробности о вас. Вы хромаете, у вас есть эта ручная птица, вы предсказали падение Аюнтамьенто… Я уверен, что вы слышали все это.

Шелк сел в кожаное кресло около стола Ласточки.

— И сейчас вы удивляетесь, видя, насколько я молод, и хотели бы узнать, сколько мне лет.

— Ну, это не мое дело, кальде.

— Мне двадцать три. А вам должно быть, — он посмотрел на ладони Ласточки, — больше сорока. Сорок пять или сорок шесть. Я прав?

— Я очень рад, кальде, что вы ошиблись. Мне сорок три.

— В точности на двадцать лет старше меня. Наверняка вы думаете, что я слишком молод и неопытен, чтобы возглавлять правительство города. Так оно и есть, и я это понимаю. Я должен полагаться на мнение более опытных людей. Это одна из причин, по которой я привез с собой майтеру Мрамор; и именно поэтому я разговариваю с вами, старшим человеком, имеющим опыт, которого у меня нет, но которым мне нужно воспользоваться.

— Буду счастлив помочь вам всем, чем могу, кальде. Хотите что-нибудь перед тем, как мы начнем? Кофе, вино, чай? Или для юных дам? Ромашка может нам принести.

Синель покачала головой.

— Нет, спасибо, — сказал Шелк. — Вы производите талосов?

— Да. Это наш бизнес, единственный бизнес.

Орев предложил свое мнение о талосах:

— Плох вещь!

— Тише ты, глупая птица. — Шелк отклонился на спинку кресла, соединив кончики пальцев. — Я ничего не понимаю в любом бизнесе, а этот должен быть удивительным.

— Не для меня, — улыбнулся Ласточка. — Я вырос в нем, работая в наших мастерских. Но вы правы, он — уникальный. Вот слово, которое мы любим использовать. Называйте это саморекламой, если хотите, но оно подходит.

— Потому что талос — личность, — продолжал Шелк, — как по закону, так и по сути. Несколько дней назад я был на берегу озера; там есть мастерские, в которых шлюпочные мастера строят рыбачьи лодки. Когда лодка готова, рыбаки рисуют на ней глаза и называют «она». И еще они дают ей имя.

Ласточка кивнул.

— Каждая лодка имеет свой характер, как и этот стул. Он удобный, твердый, коричневый и так далее. Лодка может охотно или неохотно ходить под парусом, может быть устойчивой или склонной рыскать. Но она — не личность.

Майтера Мрамор прочистила горло, как будто поскоблила заржавленную сковородку:

— Ты собираешься спросить, как они могут создать талоса с определенным характером, патера? Не думаю, что они на самом деле могут. Я никогда…

— Продолжай, майтера.

— Я никогда не строила ребенка. С мужчиной, ты понимаешь. Но… насколько я понимаю, мы тоже не сможем. Мы сделаем все возможное, дадим ребенку все преимущества, какие возможно. Но что из этого получится — дело богов. Воспитывающей Молпы и Лорда Паса, главным образом.

Ласточка опять кивнул:

— Это одно и то же, майтера. Неспециалист считает, что все талосы одинаковы. И только потому, что для него их голоса всегда звучат одинаково. Но когда ты немного поговоришь с ними, ты поймешь, что они даже говорят по-разному, хотя их голоса звучат как у остальных талосов. Если говорить об изобретательности или честности, таком типе вещей, они могут очень сильно отличаться. Как вы и сказали, это зависит от духа, который они получили от богов.

— Они все скучные, — сказала ему Мукор; директор, казалось, хотел ответить, но, встретив ее мертвенный взгляд, отвел глаза.

— Есть и другое различие, и я хочу о нем спросить, — вклинился Шелк. — Я имею в виду различие между талосами и лодками, или любыми другими предметами, сделанными людьми. Если я отправлюсь на берег Лимны с бумажником, полным карт, я могу купить лодку; и как только я заплачу за нее, она будет моей. Я могу поплыть на ней или оставить ее привязанной к пирсу. Я могу сжечь или потопить ее, если захочу, или подарить майтере, Синель или любому другому человеку. Но талос — личность, и я бы предположил, что в городах, где рабство узаконено, любой с достаточным количеством денег может пойти на фабрику вроде вашей и заказать себе талоса…

— Вы можете сделать это и здесь, кальде, — прервал его Ласточка.

— А. Это интересно.

— Хорош вещь? — поинтересовался Орев.

— Мне кажется, — сказала майтера Мрамор, — что все твои слова, патера, применимы и ко мне. Мной никто не владеет. Я уверена, что всегда была свободной и, тем не менее, делала то, что мне говорили. И все еще делаю, по большей части. Я уважаю власть, и, когда была моложе, мне даже в голову не приходило сомневаться в ней. — Она выглядела задумавшейся — голова опущена вниз и склонена влево.

— Речь счас, — подбодрил ее Орев.

— Большинство био… ты действительно хочешь услышать это, патера? Я могу рассказать тебе позже, если хочешь.

— Конечно, хочу. Расскажи сейчас.

— Я просто собираюсь сказать, что большинство био-детей тоже такие. Я не имею в виду, что плохих детей нет, хотя глупые люди говорят такое, и только потому, что это заставляет их чувствовать себя добродетельными. Но их действительно очень мало. Я долго учила детей, и большинством из них можно управлять при помощи очень маленьких наказаний и нескольких слов похвалы. — Она замолчала, подняла голову и выпрямила плечи. — Как и большинством взрослых. Не так легко, но и не намного труднее.

— Она права, кальде, — хихикнул Ласточка. — Я — босс почти двух сотен рабочих, и все, что требуется: сделать хороший втык, время от времени, или погладить по спинке за хорошую работу. Иногда, не очень часто, ловим тех, кто не работает или крадет инструменты или еще что-то в этом роде, и мы выгоняем таких. Но это случается достаточно редко.

— Я подумала об Известняке, патера.

Шелк кивнул, заметив, что туча, угрожавшая дождем, пролила первые большие капли; дождь, постепенно усиливаясь, неуверенно заколотил по оконному стеклу.

— Известняк вообще не получает зарплаты. Я говорила тебе.

Ласточка поднял бровь:

— Черные механики, майтера? Звучит очень похоже.

— Я не знаю. Даже не подумала об этом. Просто я хотела сказать, что Известняк выглядит как крайний случай… покладистости. Мне кажется, вы бы назвали это именно так…

Оставшаяся рука майтеры Мрамор еще крепче сжала ручку маленькой корзины, лежавшей у нее на коленях.

— И если вы можете использовать покладистость, чтобы управлять другими так, как вы это делаете, директор — немного денег, наказаний и похвал, — тогда, мне кажется, людям вроде вас вообще не нужны рабы, не считая подачки для их эго. Я знаю, что выразилась оскорбительно, но, мне кажется, вы поняли, что я имею в виду. Что касается черных механиков, разве они вообще существуют? По большей части легенда, я бы сказала. Но я знаю, что в прошлом кое-кто практиковал черное искусство.

— По-моему, немного еще осталось, майтера. В нашем деле мы много чего слышим, и это — одно из того, что мы слышим. — Ласточка повернулся к Шелку. — Я человек прямой, кальде, и хочу спросить вас напрямик. Вы хотите заказать нового талоса для гвардии? Именно поэтому вы здесь?

— Я думаю об этом, — признался Шелк. — Несколько, возможно.

— Хорошо, — улыбнулся Ласточка. — Очень хорошо! Очень рад услышать. Я говорил нашим людям, что эти беспорядки наверняка принесут нам новые заказы, и очень рад, что оказался прав. Но вы, наверняка, спрашиваете себя, почему вы должны платить за что-то, чем город не может обладать, верно?

— Да. И как я могу быть уверен, что талосы, за которых заплатит Вайрон, будут верными и послушными.

— Хороший вопрос. — Ласточка пододвинул свой стул поближе к рабочему столу и оперся на него локтями. — Во-первых, если вы хотите абсолютных гарантий, я не могу дать вам их. И никто не может. Мне рассказали, что в Вике есть завод, где заказчикам говорят так, но они нагло врут. Предположим, вы пришли в лодочную мастерскую в Лимне. Разве люди, которые строят лодки, могут дать вам железную гарантию, что любая лодка, которую они построят, никогда не утонет или не перевернется? При любых обстоятельствах?

— Очень сомневаюсь.

— Как и я. Но если они так сделают, они соврут точно так же, как те ребята из Вика. Вот гарантии, которые предлагаем мы. Если один из наших талосов предаст ваши интересы или не выполнит законный приказ в течение первых двух лет использования, мы вернем вам всю сумму, которую вы за него заплатили. Когда я говорю «вы», я имею в виду город. Если это произойдет на третий год, мы вернем вам три четверти. На четвертый — половину, на следующий — четверть.

— И ничего после пятого года? — спросила майтера Мрамор.

— Верно. Но к этому времени талос будет верно служить вам пять лет, не забывайте.

Шелк задумчиво кивнул.

— Не отрицаю, что я хотел бы получить ваш заказ, — продолжал Ласточка. — Мы редко получаем заказ больше, чем на одного талоса. И это будет пером в нашу шляпу, если мы будем способны сказать, что получили большой заказ от нового правительства. И вот что я сделаю. Обычно мы возвращаем полную сумму, если с нашими талосами происходят какие-то серьезные неприятности в течение первых двух лет. Но для вас я увеличиваю гарантию на год для каждого талоса, начиная со второго. Допустим, вы собираетесь заказать трех. Вы думали о такой возможности, кальде?

— Возможно.

— Тогда пусть будет три, то есть на два больше, чем один. И вот вы получите обратно полную сумму — мы, конечно, говорим о цене одного талоса, а не о цене всех троих.

— Понимаю, — ответил Шелк.

— Полную сумму в случае каких-то серьезных неприятностей в течение первых четырех лет. После этого три четверти, затем половину и четверть, как я уже обрисовал вам. Значит, вы получите обратно сумму, полностью или частично… Сколько лет, майтера?

— Двадцать пять процентов на седьмой год, патера, — сказала она Шелку. — И ничего потом.

— Хорош вещь? — Орев дернул локон на голове Шелка.

— По меньшей мере надежная, мне кажется. Вам не часто приходится платить, а, директор Ласточка?

Ласточка улыбнулся и расслабился.

— Да, не часто. Иначе мы бы обанкротились. Пятнадцать лет назад мы заплатили четверть суммы — нет, шестнадцать. Я тогда руководил литейным цехом и чувствовал, что случай был крайне сомнительный. На самом деле мы все знали это и, если бы мы обратились в суд, скорее всего выиграли бы дело. Но это была только четверть, заказчик поднял шум, и тогдашний директор хотел подтвердить, что мы выполняем свои обязательства. Я не говорю, что он ошибался, но талос, о котором идет речь, был жестоко оскорблен. Заказчик заставил его грузить кирпичи, что неестественно.

— А что естественно? — поинтересовался Шелк.

— Сражение и защита. То самое, что вы ожидаете от сторожевого пса. — Ласточка прочистил горло. — Могу ли я сказать кое-что немного личное, майтера? При всем уважении, но в вас вложили важный принцип, почтение к власти. В том, что вы сказали, много здравого смысла, и я бы хотел использовать вас для примера.

— Не думаю, что вы обязаны, — вмешалась Синель. — Скажи ему нет, майтера. Мне эта мысль вообще не нравится.

— Из-за того, что это заставит меня больше осознавать свою природу, дорогая? Не верю, что это произойдет, потому что я и так очень много думала об этом. Я провела много-много часов, думая о том, кто я такая и что боги требуют от меня. Но если это случится, и я узнаю о себе чуть больше, я буду искренне благодарна директору за озарение.

— Нет речь, — посоветовал Орев Ласточке.

Тот хихикнул:

— Обещаю: я не скажу то, что собирался. Но я скажу другое. И это я могу сказать о себе и о любом человеке в этой комнате. Я только что подумал, что одежда может сделать это яснее.

— Одежда, которая была на мне, когда я проснулась? На мне не было ничего, но вы правы. Через какое-то время после того, как я села, другая девушка дала мне мою первую одежду. Наверно, вы собирались спросить, что это была за одежда, верно?

Ласточка кивнул:

— Верно, собирался.

— Скромная черная одежда, очень простая, с короткой юбкой. Нижнее белье. — Майтера Мрамор замолчала и улыбнулась. — Я хотела сказать, что предпочитаю не описывать его, но оно было таким простым, что там нечего описывать. Черные туфли на низких каблуках, и не помню, чтобы там были носки. Хорошенький кружевной передник, совсем маленький, и соответствующая шапочка. Мне очень легко описать эту одежду, потому что прямо перед нашим отъездом во дворец патеры пришли люди из Горностая, и среди них девушки, одетые в точности, как я тогда, хотя у них были носки.

— Они пришли для уборки? — спросил Ласточка. — Подметать и вытирать пыль?

— Дорогая Синель и я уже все это сделали. Помыть посуду для сегодняшнего вечера, накрыть на стол и вымыть стены, до которых у нас не дошли руки. По меньшей мере я надеюсь, что они вымоют эти стены и окна внизу. Я попросила их.

Ласточка опять кивнул:

— Видите, кальде, каждый из нас родился для того, чтобы делать определенные вещи. Майтера родилась, чтобы подметать и вытирать пыль, мыть стены и полы, и она все еще это делает. Разве вам надо было заставлять ее?

Шелк покачал головой.

— Я бы удивился, если бы вы сказали, что заставляли, и это подчеркивает важный принцип, который я хочу объяснить. Мы рождаемся, чтобы делать что-то, и кто-то дает нам такую возможность; это все, что требуется. Все боятся, что мои слова приведут ее в смятение, так что давайте поговорим о птице.

— Орев, — пояснил Орев.

— Никто не заставляет его летать. Но он летает, из-за своей природы. И никто не заставляет его говорить. Он родился с этим.

— Хорош речь!

— Вот и ответ. Природа талоса — сражаться и защищать собственность. Дайте талосу такую возможность — и он будет делать это для вас. Вы боитесь, что те, которых мы построим для вас, усложнят вам жизнь, но вы — кальде, и, если они так сделают, вы тоже усложните им жизнь, не так ли? Вы сможете арестовать и разоружить их, верно? И, в конце концов, осудить?

— Да, я так полагаю.

— Естественно, вы так и сделаете. Так для чего им доставлять вам неприятности, если то, что вы хотите от них, совпадает с тем, что они сами хотят делать? Делать то, для чего они появились на свет?

— Не так давно я был в загородном доме, который охранял один талос, и Мукор сказала мне, что его можно подкупить, хотя для этого надо очень много денег. — Шелк посмотрел на нее за подтверждением.

— Так сказал Мускус.

— А что талос делает с деньгами? — спросила Синель.

— То же самое, дорогая, что ты или я, полагаю, — рискнула вмешаться майтера Мрамор.

— Кальде, вы спрашивали, как можно купить то, чем нельзя обладать. — Ласточка взял карандаш, вероятно, чтобы делать заметки в записной книжке, лежавшей перед ним. — Позвольте мне рассказать вам об этом сейчас, о наших финансовых расчетах. Когда талос закончен, он должен, по закону, возместить нам стоимость своего производства плюс пятнадцать процентов.

— Даже если город уже заплатил за него?

— В точности. Город лишь, не откладывая в долгий ящик, выплачивает нам деньги, которые мы в конечном счете получили бы от талоса. Строя талоса на заказ, мы зарабатываем не больше, чем получили бы без заказа. Кстати, мы редко делаем так, потому что с заказом мы получаем наши деньги намного раньше. И, даже более важно, нам не придется волноваться о том, что талоса убьют прежде, чем он погасит долг.

Шелк кивнул, а его правый указательный палец уже описывал маленькие круги по щеке:

— Я понимаю.

— И мы требуем полную сумму перед тем, как талос будет закончен. А когда мы заканчиваем его, мы объясняем ему, что он был построен именно потому, что заказчик хочет нанять его. То есть вы, кальде. Мы также объясняем природу заработной платы, какой платы ему следует ожидать и какой премии.

— Но, на самом деле, я не должен платить ему, верно?

— Я вижу, что вы уже поняли мою мысль. Верно, вы не должны. Давайте предположим, что вы и ваш талос согласились на пять карт в месяц, очень хорошая зарплата. Из нее вы вычитаете издержки на топливо, обслуживание и ремонт, если требуется. Боеприпасы большинство нанимателей поставляет бесплатно, так принято.

Шелк опять кивнул.

— Остаток вы сообщаете нам, или вы можете сообщить его самому талосу. И мы вычитаем его из долга талоса. Со временем его задолженность исчезает, и он может распоряжаться своей зарплатой.

— При условии, что он проживет так долго.

— Я вижу, что вы все поняли. — Ласточка посмотрел через плечо на окно за собой: неуверенное постукивание дождевых капель превратилось в ровный постоянный грохот. — Быть может, вы хотите посмотреть на наши цеха в следующий раз?..

— Патера, — начала майтера Мрамор, — я не…

Шелк встал, прервав ее:

— Я очень хочу увидеть их и уверен, что небольшой дождик мне не повредит. Я попал под ливень восемь дней назад, но вот я здесь. Однако я не хочу, чтобы вы чувствовали, директор, будто обязаны показать мне цеха лично. Кто-нибудь другой вполне может это сделать.

— Не показать кальде мой завод? — Ласточка широко улыбнулся и встал. — Я не пропущу такую возможность ни за какие деньги. Дамы могут подождать здесь, если хотят.

— Я пойду, — объявила майтера Мрамор. — А моя внучка может остаться здесь, с Синель.

— Я тоже, — не отстала от нее Синель. — Я хочу посмотреть на то, как делают талосов.

— В таком случае Мукор тоже пойдет с нами, патера.

— Я могу полететь, — серьезно сообщила Мукор. — Даже в дождь. Но они не могут.

Обещанные зонтики лежали на стуле в приемной. Синель взяла один и подняла его вверх:

— Вот черный для тебя, патера, если хочешь.

Шелк покачал головой:

— Пусть его возьмет майтера.

Повесив корзину на предплечье, майтера Мрамор взяла черный зонтик и раскрыла его.

— Говорят, что открывать их внутри здания — плохая примета, но я уже раскрыла свой. Увы, я не могу поблагодарить этого симпатичного юношу за то, что он принес их нам.

— Один из ваших охранников, — объяснил Шелк. — Сейчас, когда я подумал об этом, мне кажется странным, что для охраны завода вы наняли био, а не талоса.

— У нас есть и талос. — Ласточка взял желтый зонтик у Синель. — На самом деле мы наняли двоих, из-за беспорядков. Они в караульной будке.

Раскрыв зонтик, он подошел к двери:

— Вы прошли мимо них, когда шли сюда. В будке есть окна, так что они могут видеть ворота, но, по большей части, они слушают, нет ли стрельбы или криков. Множество мелких вопросов, с которыми имеют дело охранники, хороший био сделает намного лучше, чем талос. Предположим, кальде, что у вас есть талос, который патрулирует улицы вместо труперов. В результате вы будете иметь каждую ночь дюжину трупов, вместо одного или двух в неделю.

Открыв зеленый зонтик, который дала ему Синель, Шелк вслед за Ласточкой шагнул под дождь.

— Я имел дела с талосами один или два раза, но я уверен, что вы правы.

— Они защищают завод по ночам и всегда наготове, на случай серьезного боя. До сих пор бои были ограничены окрестностями Палатина и Аламбреры. Я уверен, что вы знаете.

Шелк кивнул.

— Хотите посмотреть на них? Они в караульной будке. — Ласточка указал на потрепанное погодой деревянное здание.

— Нет, благодарю вас. — Шелку пришлось чуть ли не кричать, чтобы услышать собственный голос за стуком дождя по зонтику. — Возможно, позже. Прямо сейчас я бы хотел посмотреть, как их делают.

— Хорошо. Именно туда я веду вас. Подождите минутку, я открою дверь.

Ласточка зашагал через дождь; Шелк захромал за ним так быстро, как только мог, шлепая по все углубляющимся лужам в уже мокрых ботинках.

Широкая деревянная дверь, открытая Ласточкой, привела их в пещероподобное помещение, пол которого был покрыт крупным песком; три человека работали в яме, в нескольких шагах от двери, освещенные единственным бледным огоньком, висевшим высоко над головой.

— Литейный цех, — объявил Ласточка. В этот момент вошли майтера Мрамор и Мукор, под одним черным зонтиком. — Я всегда начинаю экскурсию по заводу отсюда, потому что сам начал именно здесь. Я просеивал, выгребал, бегал с поручениями и все такое. Грязная, тяжелая работа, но я приносил домой немного денег, которые помогали моим родным, и, что бы я ни делал впоследствии в своей жизни, я никогда не чувствовал себя так хорошо.

— Вы делаете эти огромные штуки из песка? — воскликнула Синель. — Не верю! — Орев улетел в темноту, в другой конец здания, чтобы исследовать окрестности.

— Есть несколько стеклянных частей, которые действительно сделаны из песка, но не нами. — Ласточка закрыл зонтик и стукнул его концом по покрытому песком полу. — Это литейный песок и из него невозможно сделать хорошее стекло. Но мы отливаем некоторые большие части в песчаных литейных формах; эти трое как раз готовы это сделать.

Он указал зонтиком:

— Видите полость, оставленную поднятой формой? Эти круглые части называются стержни. Они сделаны из спрессованного песка, смешанного с крахмалом, и их надо установить совершенно точно и достаточно надежно, чтобы они оставались на месте, когда польется железо; иначе всю деталь можно выбрасывать. Вот это они и делают, готовясь к отливке моторного блока, кальде. — При последнем слове рабочие посмотрели вверх.

Шелк все еще старался найти Орева, летавшего где-то в темноте.

— Мне кажется, что это слишком большое помещение для трех человек.

— Когда мы запустим его на полную катушку — если мы получим ваш заказ сегодня, то сделаем это завтра, — здесь будет работать восемнадцать мужчин и шесть мальчишек, кальде. Но сейчас мне пришлось сократить всех, за исключением моих лучших людей, а я очень не люблю этого делать.

Ненавязчиво взяв Шелка за локоть, Ласточка повел его дальше; голос директора зажег второй свет.

— Откровенно говоря, все они хорошие люди, а мальчишки — головастые парни, которые очень скоро станут хорошими людьми. Мы не можем использовать каких-нибудь других. Я ненавижу увольнения, потому что знаю — люди, которым я дам уйти, скорее всего не смогут найти другую работу. Но если найдут, я буду ненавидеть их намного больше, потому что потеряю их, и мне придется нанимать неопытных людей и обучать их работать. А это может занять годы.

— Сколько лет вашим мальчикам? — поинтересовалась майтера Мрамор.

— Сейчас они начинают в четырнадцать. В свое время я начал в двенадцать. — Шелк услышал, как Ласточка негромко выдохнул. — Тогда тоже были увольнения, хотя не такие тяжелые, как сейчас. Как правило. Я никогда не ходил в палестру, но на нашей улице была женщина, которая, во время увольнений, научила меня читать, писать и считать. Я очень хорошо считаю, если можно так сказать. Она была подругой мамы, и не хотела брать за обучение какие-нибудь деньги, но я всегда думал, что придет день и я смогу заплатить ей. И когда меня назначили начальником цеха, я действительно собрался, но она уже умерла.

— Могу ли я говорить как авгур, а не как кальде, директор? — спросил Шелк.

— Давайте. Я не религиозный человек, хотя, возможно, должен быть.

— Тогда я объясню вам, что этой женщине, которая помогла вам из дружбы к вашей матери, самой помогли, когда она была моложе; ей помог кто-то другой, тот, с кем вы никогда не встречались.

— Вполне возможно, — кивнул Ласточка.

— Она не могла заплатить тому человеку, как и вы не смогли заплатить ей, но, когда она помогла вам, она отдала свой долг. Когда вы поможете кому-нибудь, вы отдадите свой. Возможно, уже отдали — я не могу знать.

— Кальде, я пытался, пару раз.

— Вы сказали, что вы — не религиозный человек. Как и я, хотя совсем недавно я был очень религиозным. И поэтому я не могу сказать, что передача вперед, от одного поколения к другому, является тем методом, который боги установили для уплаты таких долгов, хотя, возможно, так оно и есть. В любом случае это хороший метод, который позволяет людям умереть, — а ведь всякий должен, — чувствуя, что они полностью рассчитались с витком.

— Возможно, он уже рассчитался, патера, — заметила майтера Мрамор, — используя этих мальчиков.

Ласточка пожал плечами:

— Они не платят за обучение, и это правда. Мы платим им карту в месяц, хотя их работа того не стоит. Но мы делаем это не из благотворительности. Нам приходится делать это, чтобы они смогли научиться работать. Если мы не будем этого делать, однажды нам понадобятся литейщики, но не будет ни одного, сколько бы мы ни предлагали.

— Тогда это было достойно с вашей стороны… Сократить их? Так вы называете это? Тогда они могли бы ходить в палестру. Я думаю, что если вы обучали их, то они были последними, кого вы послали домой.

— Так и есть, — коротко ответил Ласточка.

Тем временем Синель разглядывала самый большой ковш, который Шелк когда-либо видел, огромную керамическую чашку, достаточно большую, чтобы вместить в себя человека.

— Это в него наливают расплавленное железо?

— Совершенно верно. — Ласточка снова пришел в себя и оживился, перейдя к делу. — Его подогревают в этой кирпичной топке. — Он подошел к ней. — В ней горит уголь под обдувом, и его требуется очень много. Бункеры, расположенные рядом со стеной, вдоль которой мы шли, предназначены для песка. Во время каждой разливки мы используем немного, и это наш резерв. А вот эти бункеры содержат уголь и стальной лом. Мы заполняем это горнило ломом, опускаем его в топку и закрываем крышку. Когда оно пробыло там достаточно долго — время зависит от количества лома, — мы вынимаем его оттуда и разливаем металл.

Тигель поменьше стоял по другую сторону кирпичной печи; подойдя к нему, Синель подобрала кусочек сияющего желтого металла.

— Это выглядит почти как золото.

Орев слетел к ней, чтобы посмотреть вблизи.

— Медь, — сказал ей Ласточка. — Голова талоса требует довольно сложного литья, медь легче плавится, чем железо, так что для головы мы используем именно ее.

— Насколько я заметил, — сказал Шелк, — некоторые талосы носят шлемы, а другие — нет.

— На самом деле шлем — часть головы, — ответил Ласточка. — Или, вы можете сказать, он занимает место лицевой пластины. Вы хотите иметь шлемы на талосах, которые будут построены для города? Я могу включить их в контракт.

— Не знаю. Но я бы хотел знать, обеспечит ли шлем лучшую защиту для головы. — Мысленным взглядом Шелк увидел талоса, которого убил; мерцающая разрывность, которая была клинком азота, ударила его ниже глаза, испарила металл и нанесла смертельную рану.

— На самом деле нет. — Ласточка хлопнул в ладоши, чтобы зажечь огоньки. — Вот здесь у нас формы для различных образцов головы. Они сделаны так, что части можно заменять. Допустим, вам нравится нос на одной голове, но вы бы хотели рот от другой. Мы можем вам дать обе детали без дополнительного платежа. Мы отольем вам нос, который вы хотите, и рот, который вы хотите, и после того, как отливки будут очищены, они подойдут друг к другу.

— Какой толщины металл? — поинтересовался Шелк.

— От двух до четырех пальцев, смотря в каком месте мерить. Форма должна иметь глубину по меньшей мере два пальца, чтобы принять достаточно расплавленного металла. — Ласточка гордо указал на ряд слегка потрепанных деревянных голов, почти с него ростом. — Вот они, кальде, все двадцать девять. Поскольку все они разборные, почти нет предела числу лиц, которые мы может дать талосу!

— Понимаю. А два пальца меди смогут остановить пулю из карабина?

— Нет стрелять, — посоветовал Орев, сидевший на плече у Синель.

— Зависит, кальде. Как далеко находится стрелок? Большая разница. И угол, под которым ударяет пуля. Если девяносто градусов, может пробить, если трупер стоит близко. Я знаю, что такое случается. Однако у талоса есть свои винтовки, и, если у него достаточно патронов, скорее всего, он убьет любого вражеского трупера, оказавшегося достаточно близко.

Синель ухмыльнулась:

— И я бы так сказала!

— Кроме того, мы обнаружили, — продолжал Ласточка, — что трупер крайне редко стреляет в голову. Грудная броня и передняя броня живота — намного бо́льшие цели, но они сделаны из стали. Я покажу вам несколько в сварочном цеху.

— Пуля пробивает их?

Ласточка покачал головой:

— Никогда не слышал, чтобы такое происходило. Я не говорю, что этого не может быть, и хотел бы провести несколько испытаний. Но это было бы крайне необычно, если бы вообще произошло.

Шелк повернулся к Синель:

— Ты и Гагарка ехали на спине талоса, когда повстречали в туннеле несколько солдат Аюнтамьенто. Ты рассказывала мне об этом.

Она кивнула:

— С нами были и патера Наковальня, патера. И Орев.

— А позже к вам присоединился один из раненых солдат?

Синель опять кивнула:

— Талос остановился и стал стрелять, мне кажется, именно поэтому он и остановился, и тут Гагарка напустился на патеру, дескать, почему ты не приносишь мертвым Прощение Паса. Сзади нас было полно мертвых. В этом туннеле были огоньки, и некоторые из мертвых горели.

— Понимаю.

— Патера так и сделал. Он спрыгнул с талоса. Гагарка… он не мог поверить в это. Потом талос увидел, что произошло, и сказал патере вернуться, а тот и говорит: «Только если ты возьмешь и этого солдата». Это был Кремни, позже мы узнали его имя.

— Но ведь этого милого талоса, на котором вы ехали, убили, не так ли, дорогая? — спросила майтера Мрамор. — Мне кажется, ты рассказывала мне о его смерти и о том, как святой авгур, с которым вы ехали, принес ему Прощение.

Шелк кивнул:

— Вот об этом я хочу услышать поподробнее, Синель. Как убили талоса? Куда попала пуля?

— Не думаю, что его вообще застрелили из карабина, патера. Кремни сказал, что это была граната. Некоторые из солдат имели гранатометы — у меня самой был один, — и они стреляли из них.

— Вы должны извинить мне мое невежество, — чтобы уменьшить боль в щиколотке, Шелк вернулся к горнилу и сел на его край, — но я не знаком с этими понятиями. Какая разница между гранатометом и гранатой?

— Гранатомет стреляет гранатами, кальде.

— Совершенно точно. Как карабин стреляет пулями. Может быть, гранатомет надо называть ружьем для гранат, но так никто не делает.

— У тебя был такой, Синель? Где он сейчас?

— Не знаю. Кремни забрал его, чтобы стрелять по птеротруперам Тривигаунта. Пока мы с Гагаркой были в яме, налетели все эти труперы из Тривигаунта, а ты что-то говорил нам из поплавка, висевшего в воздухе. Кто-то заорал, что надо вернуться в туннель, и мне показалось, что это хорошая мысль.

— Гранату нельзя равнять с пулей, кальде, — сказал Ласточка. — Пуля — тяжелый металлический цилиндр, вот и все. Она ударяет в цель намного сильнее, чем игла или камень из пращи, но только потому, что она тяжелее иглы и летит намного быстрее камня. Гранаты несут в себе заряд взрывчатки, и это позволяет им причинить намного большие повреждения.

— И еще гранаты тяжелее, — сказала Синель Шелку. — Я видела, как труперы несут сорок или пятьдесят пуль…

— Патронов, — поправил ее Ласточка.

— Не имеет значения. У них была специальная полотняная сумка, и они шли довольно быстро. Я думаю, что если нагрузить на трупера сорок-пятьдесят гранат, он вообще не сможет встать. Когда я нашла мой гранатомет, он был милым и легким, но когда Кремни помог его зарядить, он стал по-настоящему тяжелым.

— Директор Ласточка.

— Да, кальде?

— Вы упомянули деталь, которая называется грудной броней. Мне кажется, что она покрывает то, что я называю грудью талоса.

— Вы совершенно правы, кальде.

— Судя по словам Синель, солдат, подружившийся с патерой Наковальня, считает, что талоса убили одной из этих штук — гранатой, выпущенной из гранатомета. Я правильно сформулировал?

Ласточка кивнул, и Синель подтвердила:

— Так оно и есть, патера.

— Но если я правильно понял, в момент выстрела он сидел на спине у талоса. Откуда он знает?

Ласточка коснулся пальцами подбородка.

— Он ведь выжил, верно? Ведь он, как сказала эта юная дама, позже забрал у нее гранатомет. Если у него была возможность осмотреть талоса после этого…

— Муж видеть, — уверенно заявил Орев. — Сталь муж.

— В таком случае, кальде, ему было совсем не трудно определить, нанесена ли рана гранатой или пулей.

Шелк опять кивнул, главным образом самому себе:

— Синель, рана была на лице? Ты помнишь?

Она покачала головой:

— Позже он разговаривал с нами. Я не уверена, но вроде бы ниже.

Шелк встал:

— Вы упомянули сварочный цех, директор. Я бы хотел увидеть его — и прошу вас об этом одолжении. Мы можем пойти туда?

Когда они вышли наружу, отставший Шелк спросил Мукор:

— Ты сказала нам, что можешь летать в дождь, — он с запозданием раскрыл зонтик, — но они не могут. Под «они» ты имела в виду летунов?

Она только посмотрела на него.

— Быть может, именно поэтому дождь идет только после того, как они улетают? Быть может, они каким-то образом мешают ему, когда находятся прямо под тучами?

— Ответь ему, дорогая, — подбодрила ее майтера Мрамор, но Мукор не сказала ни слова.

— Хотел бы я лучшей погоды для вашего визита, кальде, — заметил Ласточка, пока они, расплескивая лужи, шли по изрезанной колеями дорожке между мокрыми деревянными зданиями, которые вполне могли быть сараями, — но я слышал, что фермерам отчаянно нужен дождь.

Шелк не сумел сдержать улыбку:

— Они настолько отчаянно нуждаются в нем, что его вид и шелест капель наполняют мое сердце радостью. Все время, пока мы были в литейном цеху, я слышал его, и даже самая прекрасная музыка витка не могла бы и наполовину так растрогать меня. Не думаю, что Синель или майтере он нравится — и я точно знаю, что Ореву он не нравится, и я беспокоюсь о Мукор с ее слабым здоровьем; но я скорее пойду под ним, чем под самым ясным солнечным светом.

Ласточка открыл дверь другого ветхого здания, из которого немедленно вырвался клуб едкого дыма; они увидели большой и грязный полотняный экран.

— Работа в литейке довольно кустарная, кальде. В старину знали много такого, чего мы не знаем — и я провел хорошую часть жизни, пытаясь узнать их секреты. То, что я покажу вам сейчас, ближе к тому, что мы бы увидели на витке Короткого солнца. Но сначала я должен предостеречь вас. Вы не можете увидеть процесс. Другими словами, синий сварочный огонь. Слишком яркий свет. Вы можете ослепнуть.

Шелк стряхнул воду с зонтика:

— Кузнецы соединяют железо, нагревая и стуча по нему. Когда-то, мальчиком, я наблюдал за этим. И не ослеп, значит, здесь должен быть совсем другой процесс.

Синель отбросила назад мокрые малиновые кудри:

— Надо позаботиться, чтобы и Орев не увидел его, патера.

— Безусловно. — И, специально для Ласточки, Шелк многозначительно добавил: — Временами мы все видим вещи, которые не должны. Даже птицы.

Ласточка мигнул и перестал изучать мокрое платье Синель.

— Иногда люди думают, что мы применяем этот необычный процесс только потому, что используем сталь вместо железа. Ничего подобного. Мы используем этот метод потому, что работаем с кусками, которые кузнец никогда не сможет соединить — они слишком велики для молота. — Над полотняным экраном вспыхнул свет, настолько яркий, что стропила отбросили резкие тени на скат крыши.

— Один из наших людей начал сварку. Мы подождем здесь, пока он не закончит, если вы не возражаете, кальде. Потом мы войдем внутрь, и я покажу вам, что и как он делает. Мне кажется, он варит грудную броню.

Закрыв оставшейся рукой черный зонтик, который она делила с Мукор, майтера Мрамор многозначительно поглядела на Шелка.

Тот кивнул:

— Я бы хотел увидеть это. На самом деле, страстно хочу увидеть процесс, директор. Вы говорили о том, что грудная броня является соединением толстых кусков и так далее, верно? Насколько толстых?

— Три пальца. — Ласточка поднял их вверх.

— Я хочу, чтобы моя была толще. По меньшей мере шесть. Сможете?

— Зачем?.. — Ласточка удивленно посмотрел на него. — Вы имеете в виду, сможем ли мы сварить их? Сможем, но потребуется больше времени. И намного больше работы.

— Тогда так и сделайте, — сказал ему Шелк.

Орев свистнул.

— Запишем в нашем контракте: толщина грудной брони — шесть пальцев. А что с другой деталью? Ниже грудной брони?

— Передняя броня живота? — предположил Ласточка.

— Верно. Насколько она толстая?

— Тоже три пальца, кальде. — Ласточка заколебался, его глаза стали задумчивыми. — Вы хотите и ее сделать толще? Я думаю, что это можно сделать, но нам потребуется время, чтобы разыскать сталь такой толщины и найти способ ее согнуть.

— Нет, нет! — воскликнул Орев.

— Мы не можем позволить себе задержки, директор. Талосы требуются Вайрону немедленно. Я понимаю, что вы не можете поставить их нам сегодня, но если бы вы могли, я бы принял их, заплатил за них и сказал спасибо. Здесь вы соединяете сталь — именно это делает рабочий по другую сторону экрана?

Ласточка кивнул.

— Тогда сделайте мне грудную броню и переднюю броню живота, сложив вместе те куски стали, которые у вас есть, каждый толщиной в три пальца. Вот эта майтера могла бы сшить мне сутану из материи двойной толщины, если бы мне такая потребовалась. Почему вы такое не можете?

— Мы можем, мне кажется. — Ласточка прочистил горло. — Но это не так-то просто. При всем уважении, кальде, варить сталь совсем не так просто, как шить, хотя, по-моему, это можно сделать. Могу ли я спросить?..

— Зачем им такая броня? Они будут, возможно, сражаться в туннелях с солдатами Аюнтамьенто. Я был в этих туннелях, директор — и даже сражался там с талосом. Между боками талоса и стенками туннеля всего один шаг. Солдат, который подберется близко, на самом деле подберется очень близко; и талосы, которых вы построите для меня, будут располагать труперами, защищающими их бока. Опасность придет спереди, от солдат, вооруженных одним из тех орудий, о которых говорила Синель.

— Гранатометов, — уточнила она.

— В точности. Гранатометы стреляют гранатами. — Шелк задумался. — Меня все еще волнуют головы. Вы сказали, что не можете отливать их из железа?

— Да, кальде. Но мы красим их в черное. Почти всегда, потому что тогда глаза и зубы выглядят лучше. Если мы отольем их из железа, мы не сможем раскрасить их или подправить царапины, как бы мы ни старались. Мы не умеем отливать настолько детализированные железные детали, во всяком случае, пока мы не узнаем побольше о том, как их лить.

— Очень плох! — Свет над экраном исчез; Орев взлетел, чтобы заглянуть за него.

— Да, так и есть, — подтвердил Шелк.

— Но вы, скорее всего, беспокоитесь о твердости, кальде. Стойкость против пуль и такого рода вещей. И, откровенно говоря, железо не намного лучше. И, возможно, даже хуже. Литое железо чудесный материал, во многих отношениях, но достаточно ломкий. Вот почему мы используем для живота стальные пластины и все такое.

— Патера? Директор? — Майтера Мрамор перевела взгляд с Шелка на Ласточку и обратно. — А не может ли талос что-нибудь держать перед лицом? Кусок стали с ручкой, что-то вроде зонтика?

Шелк кивнул:

— И глядеть поверх? Да, майтера, я уверен, что это можно сделать.

— Есть и другая возможность, кальде, — неуверенно предложил Ласточка. — Так делали в старину. Но и здесь, насколько я понимаю, хотя и до меня. Мы можем попробовать бронзу.

Шелк резко посмотрел на него:

— А разве сейчас вы делаете не так?

Синель покачала головой:

— Это медь, патера. Помнишь, я подняла кусочек? Он сказал, что это медь.

— Бронза будет намного прочнее, кальде. — Ласточка прочистил горло. — И жестче. Я имею в виду настоящую бронзу. Это довольно трудно объяснить.

— Попробуйте, — сказал ему Шелк. — А я изо всех сил попытаюсь понять вас, и это очень важно.

— Давайте начнем с железа, так будет понятнее. Мы с вами говорили о железе. Как его отливают и все такое.

Шелк кивнул.

— Но, на самом деле, есть три разных материала, которые называются «железо». Самый распространенный — просто мягкая сталь, то есть такая сталь, в которой мало углерода. Когда она прокатана в гладкий лист и покрыта оловом, ее называют оловом. Большинство людей никогда не видели настоящую глыбу твердого олова.

— Продолжайте.

— Такую может использовать и кузнец, делающий подковы. Скорее всего, он назовет ее железом, хотя, на самом деле, это просто мягкая сталь с низким содержанием углерода. Если в нем уйма углерода, это чугун, тот самый расплавленный металл, который мы разливаем в литейке. И вы не можете бить по чугуну так, как это делает кузнец. Чугун просто лопнет.

— Насколько я помню, вы говорили, что он ломкий.

— Совершенно верно, так оно и есть. Его можно использовать во многих местах, но вы не можете использовать его для брони, бойка молота или еще чего-нибудь в этом роде.

Ласточка глубоко вздохнул.

— А вот третий вид — кованое железо — и есть настоящее железо, хотя в нем обычно есть немного шлака. Когда мы что-то хотим сделать, то начинаем с чугуна и выжигаем из него весь углерод. Он становится достаточно мягким, и его можно изгибать почти по-любому. По большей части его используют для причудливых оконных решеток и всяких таких вещей.

— Вы все еще не сказали мне ни слова о бронзе.

— Я думал, что это может помочь вам лучше понять, кальде. Есть пара дюжин сплавов, которые называются «бронза», потому что они выглядят как бронза. Большинство из них содержит в себе немного меди и свинца, и совсем не содержит олово. Олово стоит слишком дорого. Настоящее олово.

Шелк нетерпеливо пошевелился.

— Поэтому настоящая бронза и стоит так дорого. Настоящая бронза, а не то, что вы получаете, покупая бронзовую фигурку какого-нибудь бога; бронза — наполовину олово, наполовину медь.

— И все?

Ласточка кивнул:

— Совсем простой сплав, который, однако, обладает многими чудесными свойствами. Бронза жестче, чем сталь, и почти такая же прочная; вы можете ковать и варить ее, и обрабатывать ее легче, чем любой другой металл, за исключением чугуна. Я это знаю, потому что мы делаем из нее некоторые маленькие детали, главным образом опорные втулки, и еще червячные винты для больших червячных передач. Но когда я был мальчиком, люди постарше рассказывали, что раньше из нее отливали головы, и я сам видел некоторых старых талосов с бронзовыми головами.

Шелк оперся о дверной косяк; он уже устал, и он устал прежде, чем закончился парад, а впереди еще ждал вечерний прием; он решил, что обязательно поспит час до восьми, независимо от того, что произойдет.

— Вы можете лить бронзу — настоящую бронзу — так же хорошо, как медь?

— Лучше, кальде. Мы отливаем те винты, о которых я говорил, и обрабатываем несущие поверхности, так что я знаю. Кроме того, это ускоряет процесс, потому что не надо так много чистить детали. Но это намного дороже, из-за стоимости олова.

— У вас есть олово? Здесь, сейчас?

Ласточка кивнул:

— Да. Мы используем бронзу для винтов и всего такого.

— Тогда сделайте головы из нее. Используйте ее.

— Тогда мне придется поднять цену, кальде. Мне очень жаль, но я буду обязан. Даже если вы закажете два или три.

— Поднимайте. — Уже страстно тоскуя о коричневом кожаном стуле, на котором он сидел раньше, Шелк добавил: — Мы поговорим о цене, когда вернемся в офис. И не забудьте двойную броню на груди и животе. Очевидно, что все это стоит немного больше, включая стальные зонтики — щиты; я полагаю, так вы называете то, что предложила майтера.

— Буря скоро пройдет, — сказала Мукор, удивив всех, и добавила: — Я устала.

— Она должна посидеть, — сказал Шелк Ласточке, — как и я, но сначала я должен спросить вас о кисти майтеры. Она принесла ее с собой, в корзине. Майтера, пожалуйста, не покажешь ли ее нам?

— Муж резать, — заметил Орев со своего насеста на самом верху экрана. Шелк не был уверен, имеет ли он в виду Кровь, отрубившего эту кисть, или его самого, заколовшего Кровь, как жертвенное животное.

Майтера Мрамор передала корзинку Ласточке; тот убрал белое полотенце, покрывавшее ныне безжизненную правую кисть, и поднял ее вверх — внешне похожую на кисть престарелой женщины. Короткий цилиндр из серебристого металла торчал из ее запястья.

— Я потеряла жидкость, — сказала она, — но не очень много. Остались валики и все остальное, которые управляют этим. Я уверена, что вы знаете.

Он рассеянно кивнул.

— Но эти трубки надо починить, каким-то образом. Вот эту, которая подает жидкость, позволяя мне двигать пальцами, и эту, которая возвращает ее обратно.

— Мы бы очень оценили, директор, — сказал Шелк, — если бы вы починили майтере руку. Она не сможет заплатить за это; но, возможно, я смогу, если цена будет не слишком высокой. Но даже если и так, я уверен, что я смогу заплатить вам из средств города.

— Кальде, не беспокойтесь об этом, — Ласточка положил отрубленную кисть обратно в корзинку. — Мы будем счастливы сделать для майтеры все, что сможем, из уважения к вам. Мы можем соединить эти нагоняющую и возвращающую трубки, хотя это тонкая работа.

Майтера Мрамор улыбнулась, ее лицо засияло.

— С силовыми деталями вообще нет проблем. Или я не думаю, что будут. Однако она не будет выглядеть так же хорошо, как раньше. Ремонт есть ремонт.

— Мне все равно, — уверила его майтера Мрамор.

— Однако есть трудность… простите меня, кальде. — Ласточка закрыл дверь, единственный источник света по их сторону полотняного экрана. — Майтера, не поднимите ли руку, на минутку. Мне надо кое-что показать кальде.

Она так и сделала, и Ласточка указал пальцем:

— Посмотрите сюда, кальде. Майтера, я хочу, чтобы вы попытались подвигать пальцами. Как будто вы собираетесь схватить меня за нос.

Через минуту в темных внутренностях обрубка руки появилось мерцающее сияние, булавочные проблески света, странным образом напомнившие Шелку разбросанные бриллианты, которые он видел под животом витка.

— Вот! Видите их, кальде? Это стекловолокна — они похожи на очень тонкую проволоку, по которой бежит свет. Как она и сказала, силу ее пальцам дает жидкость, но управляют ими эти самые огоньки, которые что-то вроде посланий. Они говорят каждому суставу в ее руке, как двигаться.

Поколебавшись, Шелк кивнул.

— Предположим, что вы поставите человека на верхушке горы в двадцати милях отсюда и скажете ему скакать как можно быстрее, когда он увидит фонарь, поднятый на флагштоке Хузгадо. Тот же самый принцип.

— Мне кажется, я понял.

— Когда обрывается обычная проволока, — вроде той, которую используем мы, — вы можете исправить это, связав концы вместе. Со стекловолокнами, вроде тех, которые используются в хэмах, это не работает. Вам понадобится специальное устройство, которое называется оптосинаптер. У нас его нет, потому что мы не используем стекловолокно. И мы не в состоянии сделать его.

Шелк постарался не заметить разочарование майтеры Мрамор.

— Значит, мы должны найти один из таких инструментов — и, как мне кажется, того, кто умеет использовать его — и соединить концы? Тогда вы сможете полностью отремонтировать руку?

Ласточка покачал головой:

— Если она пойдет с рукой, висящей на стеклянной нити, то нить, скорее всего, оборвется. Мы должны сварить ее, прямо сейчас, и мы это сделаем. Когда вы найдете оптосинаптер, она сможет снять кисть обычным способом. И оператор без труда выловит другой конец нити.

— И где мы сможем найти его?

— Это должны сказать мне вы, кальде. Врач, который специализируется на хэмах, должен иметь хотя бы один, но я не знаю ни одного здесь, в Вайроне.

Синель щелкнула пальцами:

— Я знаю одного!

— Ты, дорогая? На самом деле? — Голос майтеры Мрамор, обычно такой спокойный, заметно задрожал.

— А как же! У Кремни была перерезана одна из таких ниточек там, куда угодила пуля нашего талоса; патера Наковальня починил Кремни, и тот опять может ходить. Он сделал это при помощи какого-то устройства, которое, как он сказал, называется оптосинаптер. Я видела его собственными глазами.

Шелк повернулся к истощенной дочке Крови:

— Мукор, несколько минут назад тебя не было. Ты вернулась? Пожалуйста, ответь, если можешь.

Она кивнула:

— Я была с летуном, Шелк. Его схватили женщины. Они хотят узнать все о штуке, которая позволяет летунам летать.

— Понимаю. Возможно, было бы уместнее не говорить об этом сейчас, но я бы хотел, чтобы ты нашла патеру Наковальня, а также Гиацинт и Гагарку. Ты знаешь его?

— Нет, Шелк, — ответила Мукор после показавшегося долгим молчания.

— Какое-то время он был пленником в доме твоего отца, одновременно со мной. Он тоже авгур, невысокий, с круглым лицом и выступающими вперед зубами. На несколько лет старше меня. Я понимаю, что ты видишь предметы не так, как мы, но мы видим его таким.

Мукор не ответила, и майтера Мрамор провела работающей рукой перед глазами девочки, безрезультатно.

— Она ушла, патера. Ищет его, я думаю.

— Давай надеяться, что она вскоре найдет всех троих. — Шелк посмотрел на Орева. — Человек, работающий там, закончил? Соединять железо, или как вы называете этот процесс?

— Нет огонь! Больше нет!

— Спасибо тебе. Пойдемте, директор. Хотя это все очень интересно и потенциально ценно, я не могу больше тратить на это время. Ваш рабочий должен начать чинить руку майтеры. И пока он работает, вы и я сможем обсудить наш контракт. Сколько талосов вы можете построить одновременно, если вызовете обратно всех тех, кого вы послали домой? Только не преувеличивайте.

— Не буду. Но я хотел бы иметь перед глазами мои схемы. Движение деталей, вы понимаете, кальде, и время, которое требуется на то, чтобы их изготовить.

— Сколько? — Шелк обошел экран и оказался среди беспорядочно поставленных металлических столов, в последнее мгновение сообразив улыбнуться ремесленнику в кожаном фартуке, работавшему за одним из них. — Добрый день, сын мой. Пусть тебя благословит Фелксиопа.

— Четыре, кальде. — Позади себя Шелк услышал облегченный вздох Ласточки. — Я бы сказал пять, но это я не могу гарантировать. Мы начнем пятого только после того, как задвигается первый из четырех.

— Тогда город закажет вам четырех, — решил Шелк, — с двойной передней броней, как я описал, с головами из настоящей бронзы и щитами. Мы должны подумать и о вооружении, мне кажется, и о цене. Сколько времени вам понадобится для четырех?

Ласточка пожевал губу:

— Я бы сказал два месяца. Быстрее я не в состоянии, кальде.

— Шесть недель. Наймите новых людей и обучите их — в городе тысячи безработных мужчин и женщин. Работайте день и ночь. — Шелк замолчал, задумавшись. — За каждый выигранный день город согласится платить вам премию в шесть карт. Даю слово.

Ласточка облизал губы.

— Шелк взять верх! — каркнул Орев с насеста на верхушке экрана.

Глава восьмая

Спасти твою жизнь

Подавив дрожь, майтера Мята переступила через ногу мертвого человека; осталось только войти в караульную. «Через другую ногу Гиракса, — твердо сказала она себе. — Это только нога Гиракса, и вовсе не священный предмет». Имя «Гиракс», почти омофон Гиеракса, часто давали мальчикам, чьи матери умерли во время родов.

«И сейчас, — подумала майтера Мята, — Гиеракс пришел за Гираксом».

— Они… э… — начал было Прилипала, но оборвал себя.

— Солдаты. — Паук уселся на стул. — Их взяли солдаты. — Он приподнял тунику, сунул игломет за пояс, дал тунике упасть на место и вытер руки о бедра. — Видишь, как точно легли пули, патера? В самое сердце, все три. Так стреляют солдаты.

— Я бы подумала, что тело Гиракса должно было предупредить Гокко, — рискнула сказать майтера Мята, глядя вниз на тело Гокко. — Он должен был увидеть его, как и мы.

Паук кивнул:

— Вот почему он подумал, что никто не придет за ним. Он решил, что даже если они и были здесь, то уже ушли, а у него был карабин, сечешь? Лично я захотел бы увидать побольше, чем ноги в двери, а? Так что он осторожно вошел и огляделся, сечешь? Он так и сделал, и я бы поступил точно так же, на его месте. А потом он поставил карабин в угол, скорее всего, и стал пить. Вот тут они его и взяли, выстрелив в спину. Видишь, где он лежит? Он смотрел на дверь, когда пил. Он не мог закрыть ее, не передвинув Гиракса, а он еще этого не сделал, но он наблюдал; только солдат был внутри, а Гокко ни хрена не знал об этом, и вот тогда солдат в него шмальнул.

— Могу ли я тоже сесть? — Майтера Мята нашла еще один стул. — И Его Высокопреосвященство?

— Конечно.

— Мы… э… оружие? Надо вооружиться. — Прилипала пошарил по караульной. — Карабины, а? Карабины для солдат, хм, хэмов. Химических личностей, э? Всех их. Карабины, хм, покойных.

— Их нет, — сообщил ему Паук. — И у них всех были карабины. У Гокко, Гиракса и Бобра. Для солдата карабин — ценная вещь, и солдаты не оставляют их валяться на полу.

— Мне очень жаль, — сказала ему майтера Мята. — Ты должен это понимать. Я сочувствую твоему горю, и не притворно, а на самом деле.

— Все пучком. Будь уверена.

— Тем не менее, я выиграла наше пари. И ты поклялся честно ответить мне на три вопроса. Если ты предпочитаешь подождать, я пойму. У нас может быть мало времени.

— У меня может быть мало, — сказал ей Паук. — Ты так думаешь, зуб даю. А?

Она покачала головой:

— Нет, потому что не полностью понимаю положение. Вот если ты ответишь на мои вопросы, я смогу понять. Вот первый. Карабинами обладает не только армия. Все труперы Бизона имеют их, как и многие другие. Тем не менее, ты был полностью уверен, что Паку убил не один из труперов Бизона. Почему?

— Он вроде бы уже ответил, эй? — вмешался Прилипала. — Хм… аккуратность. Точность.

— Ага, оно самое. Но мы видели их, и другие парни стреляли по ним. Вы говорите, что слышали выстрелы, когда сидели взаперти. Ну, вот это вы и слышали. Это были солдаты, могет быть два или три. Если бы они знали, что нас только пять, а у меня вообще нет карабина, они бы перестреляли нас всех, но они не могли быть уверенными, что нас не пара дюжин, вот что я думаю. Так что они сделали копыта, решив холодить нас по одному за раз. — Он вздохнул. — Мы должны были держаться вместе, но тогда я этого не просек.

— Спасибо. — Размышляя, майтера Мята переплела пальцы на коленях. — Если они пришли спасать Его Высокопреосвященство и меня, нам нет никакого смысла стрелять по ним, даже если бы у нас были карабины. Это не вопрос, Паук. Замечание.

— Достаточно верно, как бы там ни было. Но если ты пытаешься понять, кто послал их или почему, от меня ты ни хрена не узнаешь. Потому как я не знаю. Хотя армия — наша, ну, Аюнтамьенто. И, кажись, все солдаты знают о нас.

— Возможно, хм, советник, а? — Прилипала принес стул. — Разве он не… э… колеблется? У вас есть, хм, лазутчики, а? Шпионят против сил генерала, э? Быть может, советник испугался, что твои люди делают то же самое для кальде, а? Ты?

— Могет быть. — Паук встал, подошел к двери и, схватив Гиракса за запястье, втащил в комнату. — Но я в это не верю.

— И я, — прошептала майтера Мята, когда Паук захлопнул дверь и закрыл ее на засов.

— Ты рискуешь, а? Подвергаешь себя опасности. И нас. Если солдаты прячутся где-то здесь, э? Здесь есть и другие, хм, помещения? Вдобавок к тому, в котором мы, э, сейчас?

— Это сортир. — Паук кивнул на внутреннюю дверь. — Внутри один из этих переносных ночных горшков. А это дверь в кладовку. Ага, они могут быть в одном из них. Или закрылись еще где-то. Счас проверю.

Он повернулся к майтере Мята:

— У тебя еще два вопроса, генерал. Ты собираешься задать их сейчас? Или хочешь еще воды и что-нибудь пожрать? Сначала можно пожрать, если хочешь.

— А почему мы не можем есть и одновременно разговаривать? — сказала она, заметив выражение лица Прилипалы. — Мы уже не дети.

— Лады. Патера, ты самый голодный, а?

— Э, да, скорее всего.

— Тогда войди внутрь и принеси еду. Дверь не закрыта. Давай, шевелись, погляди на жратву и притащи то, что ты и генерал хотите. Да, и не забудь вина, и еще воды.

Прилипала сглотнул.

— А если они там? Внутри?

— В тебя они не шмальнут, могет быть. Скажи им, чтобы не шмаляли в меня. Скажи, что у меня только игломет. Когда мы пошли в тот дом, я решил, что игломета будет достаточно, и оставил карабин. А вообще-то я его обычно таскаю.

— Полагаю, я могу подчеркнуть, хм, этот момент. — Прилипала повернулся и наклонил голову.

— Хватит торчать тут, входи. Открывай дверь, твою мать.

— Он молится, — объяснила майтера Мята. — Он знает, что его могут застрелить, как только он войдет. Он вверяет себя Высокому Гиераксу и молится другим богам, быть может, в последний раз.

— Лады, но пусть пошустрит!

— Спасибо за ответ на первый вопрос, — сказала майтера Мята, чтобы отвлечь Паука. — Я согласна, что ты ответил полностью и честно, как и обещал. Мой второй немного сложнее. И я заранее объявляю, что речь не пойдет о каких-то тайнах нашего города. Или об Аюнтамьенто, насколько их обоих можно разделить.

Но прежде чем я задам вопрос, почему бы тебе тоже не помолиться? Если там солдаты, что ты считаешь очень возможным, они, скорее всего, будут стрелять в тебя, а не в Его Высокопреосвященство. Но уж если они выстрелят в него, то, безусловно, убьют и нас.

Рот Паука перекосила усмешка:

— А что о тебе, генерал? Ты же сивилла. Почему бы и тебе не помолиться?

Она вынула четки и стала перебирать их, одновременно формируя в голове ответ.

— Потому что за последние несколько дней я очень много молилась. Мне почти все время грозила опасность, и, что намного хуже, я сама посылала людей почти на верную смерть и молилась за них. Сейчас я только повторила бы прошения к богам, которые возносила так часто. И еще потому, что я опять и опять говорила богам, что согласна умереть, если они так хотят. Так что, если я и буду молиться, я буду молиться о том, чтобы Его Высокопреосвященство и ты остались в живых. Вот чего я прошу. Великий Пас, услышь мою просьбу!

Паук хмыкнул.

— Более того, я не верю, что там прячутся солдаты. Вот что здесь произошло, по-моему. Один из них находился в караулке, чего-то там выискивая. Он услышал, как Гокко вошел, и спрятался, потом выскочил, убил Гокко, причем Гокко сам виноват — наверно, он слишком небрежно осмотрел комнату и не нашел убийцу. Вода была взята из кладовки?

— Ага, — кивнул Паук.

— Тогда я склонна считать, что солдат был в туалете. Поскольку хэмы им не пользуются, он мог подумать, что Гокко не ожидает найти его там.

Паук ничего не ответил; он сидел, наполовину закрыв глаза и опершись спиной о стену из коркамня.

— И вот мой второй вопрос. Ты должен помнить, что, когда мы были наверху, советник Потто описал нынешнее положение дел Его Высокопреосвященству и мне, а потом спросил, кто управляет городом. По его описанию было ясно, что он имеет в виду Рани. Насколько я понимаю, ты бы с ним согласился. Ты там был.

— Точняк. Когда ее труперы вылетели из воздушного корабля, некоторые из ваших начали по ним шмалять. Ты в курсе?

— Да. Многие были убиты из-за этой трагической ошибки.

— Эти труперы решили, что Вайрон завоеван, и они были правы. Я уверен, они хотели помочь вам сражаться с нами. И сделать этого Шелка кальде. Но они его скинут, как только он в первый раз заартачится. А в чем вопрос?

— Ты уже ответил на него, по меньшей мере частично. Я собиралась спросить, что ты знаешь о планах Тривигаунта.

Прилипала прочистил горло:

— Я… э… готов. И решился. А вы, э? Вы готовы, хм?..

— Давай, топай, — сказал ему Паук.

Прилипала сделал два решительных шага направо и широко распахнул дверь.

— Это сортир, ты, поц!

Прилипала спокойно повернулся:

— Я, э, знаю об этом. Я, хм, подслушал, а? Ничего не мог сделать. Генерал, хм, указала, что этот… a… туалет может быть местом… э… величайшей опасности. Я уважаю ее интеллект. Больше, чем твой, если я могу быть… э… невежливым.

— Обычно я соображаю лучше, — сказал ему Паук. — А теперь давай, двигай туда, где тебе сказали быть, и не забудь принести мне бутыль.

— Ты… э… несомненно, захотел бы, чтобы я рискнул и вошел в туалет. — Прилипала открыл дверь кладовки. — Поэтому я, э? По совету бессмертных богов. Или я хотел бы, хм, иметь его. Сначала бо́льший риск.

Он вошел в кладовку.

— И что касается, э, этой… — Хлопнув в ладоши, он зажег единственный тусклый огонек на потолке. — Равно невинна. Безлюдна.

— В таком случае я бы хотела еще одну бутылку воды, Ваше Высокопреосвященство, если вам не трудно, — твердо заявила майтера Мята. — И немного хлеба, если есть. И мяса. Я была бы очень благодарна. — Повернувшись к Пауку, она продолжила: — Меня интересует то, что ты знаешь или заметил, а не то, о чем ты догадываешься. Ты точно знаешь это? Или просто так, гадаешь?

— Я точно знаю. А сейчас ты захочешь узнать, откуда я знаю.

Она покачала головой, поражаясь тому, что она — маленькая майтера Мята с Солнечной улицы! — пререкается с таким мужчиной и по такому вопросу.

— Я не требую, чтобы ты открыл свои источники.

— А я все равно скажу. Мне рассказал об этом советник Потто перед тем, как мы пошли наверх. Он-то уж точно не гадает.

Из кладовой вышел Прилипала с пыльной бутылкой вина, двумя такими же пыльными бутылками воды и несколькими маленькими пакетами, каждый из которых был завернут в цветную синтетическую упаковку.

Паук взял вино.

— Коричневая — хлеб, красная — мясо. Я должен был сказать тебе, но, похоже, ты сам допер.

— Не… э… великая загадка. — Прилипала сел. — Вот, э, неоткрытый пакет, майтера. Я, хм, попробовал другой. Что-то соленое, но вкусное.

Она взяла красный пакет и нетерпеливо развернула его: плоские кусочки, похоже, сушеное мясо.

— Мы благодарим всех богов за эту превосходную еду, — прошептала она. — И особенно благодарим Честную Фэа. Спасибо и Пасу-Пастуху за жирных коров. — Она разорвала зубами жесткое мясо и подумала, что оно сладкое, как сахар.

— Советник Потто может обмануть и птицу на дереве. — Паук с хлопком вытащил пробку из бутылки с вином. — Я заслушивался им настолько, что сам почти верил. Когда мы толковали в туннеле, ты сказала, что вполне могешь себе представить, что я совру тебе, если захочу. Я не шибко уверен, но советник Потто мог и обуть меня, я это знаю. Только он этого не делал. Он говорил, слушая только себя. Ему было плевать, поверил я ему или нет. Но я верю, потому как знаю его двадцать лет, как я тебе и сказал.

Майтера Мята кивнула и проглотила очередной кусок:

— Спасибо. И спасибо вам, Ваше Высокопреосвященство, за еду. Я поблагодарила за нее богов, но, боюсь, не их намного более близкого представителя.

— Теперь все в порядке, а? Просто… э… великолепно. Возьмите хлеба. — Прилипала протянул ей коричневый пакет. — Подкрепляет. Э… усиливает.

— Еще раз спасибо. Огромное спасибо. И пусть славится Плодовитая Ехидна, чьим мечом я являюсь.

Она замолчала и откусила кусок.

— Паук, последний вопрос, если ты не против. Только надо прожевать, с полным ртом этого прекрасного хлеба я не могу. Но ты можешь не знать ответа.

— Если не знаю, так не отвечу. — Он вытер рукавом горлышко винной бутылки и протянул ей. — Могешь благословить ее, пока жуешь?

— Почему нет? — Майтера Мята положила хлеб на колени вместе с оставшимся сухим мясом и начертила знак сложения над бутылкой. — Слава тебе, Веселящая Фелксиопа, и тебе, темный сын Тионы[15].

— Хочешь выпить? Угощайся.

Она осторожно отпила, потом более уверенно.

— Держу пари, первое вино в твоей жизни. Я прав?

Она покачала головой:

— Миряне — на самом деле многие мужчины — дают нам бутылки, от случая к случаю. Когда это происходит, мы пьем по стакану за обедом, пока вино не кончается. — Майтера Мята заколебалась. — Мы пили, должна я сказать. Майтера Роза и я, но больше не будем. В прошлый тарсдень она ушла, а у меня даже не было времени, чтобы погоревать о ней. Она была…

— Э, хм, великолепной сивиллой, — вклинился Прилипала. Он дожевал и проглотил. — Несомненно. Я не имел… э… счастья быть знакомым с ней. Но, несомненно, а? Никаких сомнений.

— Хорошая женщина, с которой жизнь обошлась достаточно грубо, и она, временами, набрасывалась прежде, чем нападали на нее, — задумчиво закончила майтера Мята. — Ближе к концу она била других по привычке, я бы сказала. Это могло быть неприятно, и, тем не менее, ее суровость в основном была оборонительной. Хорошее вино. Могу ли я выпить еще немного, Паук?

— Разумеется.

— Спасибо. — Она опять отпила. — Возможно, Его Высокопреосвященство тоже выпьет.

— Мне пофиг.

Она вытерла горлышко бутылки и передала ее Прилипале.

— Теперь мой третий вопрос. Как я и сказала, ты можешь не знать ответ. Для чего построили эти туннели? Я спрашиваю себя об этом с тех пор, как наш кальде описал их мне, и это может быть важно.

Паук оперся о стену, откинул назад некрасивое тяжелое лицо и закрыл глаза.

— Вот об этом я могу тебе рассказать все, но мне надо покумекать.

— Как я и сказала…

Он опять наклонился вперед, открыл глаза и большой ладонью взялся за щетинистый подбородок.

— Я не говорил, что не знаю. Мне об этом рассказывал советник Потто. Во-первых, он сказал, что существует не один туннель. Их три или, могет быть, четыре, и они проходят под всем витком. Ты знаешь об этом?

Майтера Мята покачала головой, с набитым ртом.

— Если ты пойдешь вдоль этого большого, с которого мы свернули, — Паук ткнул большим пальцем в сторону двери, — ты дойдешь до небоземель, могет быть. Я не знаю никого, кто пробовал, но однажды об этом говорил советник Потто. Ты могешь поехать в какую-нибудь глухомань, где нет ни домов, ни людей, только деревья и кусты, и все одно один из них будет под тобой. Могет быть, в сотне кубитов вниз, или настолько близко, что ты наткнешься на него, копая яму для забора.

Она сказала, надеясь, что лицо не выдаст ее скептицизма:

— Мне представляется, что нужна была невероятная работа.

— Их построил Пас. Чудно́, что я говорю такое вам обоим. Это вы должны мне говорить. Но это сделал он, когда строил виток. Так что все не так плохо, как ты думаешь.

Вино вернулось к Пауку, который допил его и вытер рот тыльной стороной ладони.

— По словам советника, всю работу проделали его парни. Когда мы говорим, что это сделал Пас, мы просто имеем в виду, что он подал идею и присматривал за работой.

— Его божественная… э… сила оживила его слуг.

— Ну, если ты так говоришь… Но их было много, а? Он хотел, чтобы работа была сделана быстро. Я возьму немного этого, ничего?

Паук взял две полоски сушеного мяса с коленей майтеры Мята.

— Я согласен с ним, целиком. Ты получаешь работу и делаешь ее. Прикладываешь концы веревок друг к другу и завязываешь узел. Дай одному ослабнуть, и что-то всегда идет наперекосяк. — Он откусил от обеих полосок сразу.

— Если они действительно созданы Пасом, для этого должна быть очень хорошая причина. Один из парадоксов исагогики[16] гласит… — Майтера Мята посмотрела на Прилипалу, молча прося разрешение говорить на одну из священных ученых тем, и получила его. — Хотя Пас и обладает огромной мощью, он ни в коем случае не расточитель. Он никогда не действует без цели, и получает многочисленные выгоды от одного действия.

Она замолчала, ожидая возражения.

— Мы, сивиллы, не учимся в схоле, но, будучи послушницами, мы получаем некоторое образование и, конечно, много читаем. Кроме того, мы, если захотим, можем спрашивать своих авгуров, хотя, признаюсь, я делала так крайне редко.

— Все… э… восхитительно правильно, майтера. Генерал.

Паук кивнул:

— Советник Потто тоже сказал о туннелях что-то в этом роде. Мы говорили о том, когда это все построили.

— Я бы хотела это услышать.

— Как я и сказал, это было тогда же, когда строили виток. В самом начале виток был огромной глыбой камня. Ты знаешь об этом?

— Конечно. Хресмологические Писания подчеркивают этот факт.

— Как же они смогли проникнуть внутрь и вырубить весь этот камень? Вот для этого они и вырыли всю эту тьму туннелей. А еще они притащили грязь и деревья на большой тачке, и очень скоро ее надо было вытащить наружу, а это могло выдернуть все, что они только что посадили. Стены этих туннелей из коркамня, во многих местах, особенно в тех, что повыше. Просекла?

— По большей части, мне кажется. Почти все.

— Лады. Так что они сделали их перед тем, как принесли внутрь грязь, сечешь? Тогда на поверхности был только голый камень, а теперь он на десять, могет быть на двадцать кубитов ниже. Так они дотянули туннели до верха и вокруг них навалили грязь. И тогда они смогли привести внутрь еще одну тачку и деревья, не выдергивая то, что уже было закончено.

Майтера Мята проглотила хлеб.

— Но самые глубокие туннели просверлили в камне, верно? Так их описал наш кальде.

— Точняк, именно через них они и вывозили весь камень. Когда в следующий раз будешь наверху, погляди на небоземли. Погляди, как много места, облака и воздух, солнце и тень, верно? Что такое несколько туннелей по сравнению с ними?

Прилипала энергично кивнул:

— «Насколько велики деяния Паса!» Это, э, первая строчка Хресмологических Писаний, а? Поэтому ее знают… э… все. Даже миряне. А мы, духовенство, хм, склонны забывать.

— И еще он накачал через них воды, — продолжал Паук. — Возьми озеро. Хрен знает сколько воды. Подумай, что было бы, если бы старый Пас возил ее в бочонках. Так что для всяких мелких речушек он просто поставил трубы, по которым накачал в них воду через туннели, но для чего-то большого, вроде этого озера, он поставил ворота, которые не дают воде уйти туда, где должно быть сухо, и только потом накачал.

Я могу показать тебе пещеру у озера с одной из таких дверей в задней стене. Именно через нее Пас качал воду, наполняя озеро, а потом закрыл дверь, потому как не хотел, чтобы, когда он закончит, вода ушла обратно в туннели. Раньше, когда озеро было больше, эта пещера была под водой.

— И все-таки тебя что-то тревожит, — заметила майтера Мята, когда Паук замолчал.

— Да, я подумал о двух вещах. Помнишь, я говорил тебе, что этот боковой проход заканчивается в грязи и там мы хороним их?

Она кивнула.

— Перед грязью есть одна из этих дверей. Кажись, большой туннель был тем самым, через который они качали, и они не хотели в нем воды. Тот, в котором мы сейчас, вероятно появился потом. В любом случае разговор о дверях напомнил мне, что мы собирались похоронить этих парней. Потребуется хрен знает сколько копать.

— Я так и думала, что потребуется, — сказала она. — Но ты сказал, что тебя тревожат две вещи. Могу ли я спросить, что за вторая? И как еще используют эти туннели?

— Это тот же самый вопрос. — Паук пожал плечами. — И ты так и не спросила, почему озеро становится все меньше и меньше.

— Не думаю, что ты знаешь, и, откровенно говоря, никогда не думала об этом. Мне кажется, что вода уходит куда-то в другое место. Возможно, в эти туннели.

— Попала пальцем в небо, генерал.

Прилипала поставил бутылку с водой на пол между ног.

— А ты знаешь, а? Посвящен в… э… тайну?

— Да, я бы тоже хотела узнать, — сказала майтера Мята, — если ты не против. И я еще не наелась.

— Не имеет значения. Ты хотела узнать, для чего еще они нужны, и еще что-то. Я забыл.

— Вторую мысль, которая тебя тревожит.

— Это одно и то же. Солнце светит все время, верно?

— Конечно.

— Но у нас есть и темнота — двенадцать часов, из-за тени. Она охлаждает все вокруг, верно? Летом, в жару, ты будешь счастлива, когда появится тень, потому как знаешь, что станет холоднее. А зимой тебе это не слишком понравится.

— Элементарно. Хм, несерьезно. В чем… э… смысл?

— Видишь эту комнату, патера? Три двери. Давай допустим, что они все заперты. Окон нет, верно? А теперь пусть солнце начнется в этом углу и закончится в том, толстое, как канат. Это и есть наш виток. Вот на что он похож, сечешь? И в нем будет чуть-чуть жарковато, а?

— Я поняла твою точку зрения, — сказала майтера Мята, — но я не разделяю ее. Виток очень велик.

— Дело не в том, что велик. Он летит уже больше трех сотен лет. Так говорят.

— Несомненный, хм, факт. Доказан многими… э… способами.

— Хорошо, патера. Когда Пас создал его, на нем было достаточно тепло, чтобы люди могли жить, верно?

Прилипала и майтера Мята не ответили.

— Но на нем не должно быть слишком тепло, иначе мы сваримся. Несмотря на солнце, сияющее все время. Так что есть какой-то путь, по которому уходит излишнее тепло.

— Э… наружу, а? За виток. Писания утверждают, эге? Там… хм, хм… холодная ночь.

— Ага, ты просек. Заметь, что здесь внизу все время дует ветер. И, во всяком случае, здесь холодно, холоднее, чем наверху.

— Я, хм, не понимаю…

— Я поняла! — прервала его майтера Мята. — По этим туннелям циркулирует воздух, верно, Паук? Некоторые из них должны быть наполнены теплым воздухом, который подогревает ночь. А те, в которых мы, несут холодный воздух на поверхность.

— В десятку, генерал. Да, но это уже не работает так хорошо, как раньше. Ты говорила об озерной воде в туннелях.

Она кивнула.

— Предположим, она наполовину наполнит туннель. Тогда ветер не сможет дуть так сильно, сечешь? А если она наполнит весь туннель, хотя бы в одном месте, ветер вообще не сможет дуть. И есть места, где коркамень сдался, и там тоже не может дуть ветер. Вот и становится все теплее и теплее. Мы-то не замечаем, потому как все происходит слишком медленно. Но поговори со стариками, и они тебе скажут, что раньше зимы были холоднее и длиннее. — Паук встал. — Я иду копать. Если хочешь доесть, бери все с собой.

— Да, хочу. — Майтера Мята собрала все, что осталось от хлеба и мяса, подняла бутылку с водой и встала. Опять лязгнул засов внешней двери; в темном туннеле за ней никого не было.

— Они ушли, — сказал ей Паук через плечо. — Хотел бы я знать, почему они начали мочить моих парней.

Она вздохнула:

— Они работали на Аюнтамьенто, вот и все, что я могу себе представить. Четыре храбрых человека, которые долгие годы обеспечивали безопасность Вайрона, были убиты теми, кто охранял город в течение столетий. Вот к чему мы пришли.

— Не все, э? — Прилипала закрыл за собой дверь. — Все, хм. Не, э, а, пере… — Его рот продолжал работать, но беззвучно.

Майтера Мята удивленно посмотрела на него. Казалось, его глаза утонули в черепе, нос стал тоньше и меньше. Губы оттянулись назад, с гнусной усмешкой обнажив большие бесцветные зубы.

— Дерьмо Сфингс! — воскликнул Паук.

— Это не тот, — сообщил Прилипала майтере Мята.

Она заставила себя улыбнуться.

— Это тот, кто говорил с человеком, которого нет. Он был здесь, внизу, вместе с высокой девушкой. Он мог быть здесь.

— Это Мукор, — объяснила майтера Мята Пауку. — Внучка майтеры. Мы уже говорили, раньше.

— Ты помнишь меня, Мукор? Ты приходила ко мне сказать, что наш кальде схвачен, что он в опасности, и тогда я атаковала Палатин. Потом мы встретились с тобой в Хузгадо.

Прилипала кивнул, его голова качнулась, как у игрушки, тонкие, угольно-черные волосы милосердно спрятали ужасные глаза.

— Его зовут Наковальня. Маленький авгур.

— Я не знаю его, хотя Его Высокопреосвященство говорил мне о нем. Мукор? Мукор!

Мертвенная усмешка стала таять.

— Мукор, вернись, пожалуйста! Если ты увидишь Бизона или нашего кальде, расскажи им — любому из них или обоим, — что я здесь и меня держит в плену этот человек, работающий на советника Потто.

— Тогда ты не сможешь. — Последнее слово она сказала тихо, почти неслышно. Усмешка исчезла; Прилипала привычно откинул волосы назад, его открывшиеся глаза больше не казались ужасными.

— Не все, э? Многие на нашей, хм, стороне, стороне, э, кальде. — Никто ничего не сказал, и он добавил: — Генерал, э?

— Хочешь мой игломет? — спросил Паук майтеру Мята.

— Конечно, если ты разрешаешь мне взять его.

Он протянул его ей, рукояткой вперед.

— Ты же не будешь стрелять в меня, генерал? Не из моего собственного игломета, который я дал тебе.

Она взяла его, осмотрела и опустила в один из боковых карманов.

— Нет. Только если буду вынуждена. Но, возможно, даже и тогда.

— Лады. Я собираюсь рыть могилу, сечешь? Вы двое можете закончить есть и будете на стреме. — Паук шагнул в пустой туннель. — Но если меня охладят перед тем, как я закончу, она для меня. Завернете меня во что-нибудь и спустите вниз. Нож у меня в кармане.

Вслед за ним они шли по туннелю до тех пор, пока его не перекрыл массивный барьер из ржавого железа.

— Советник Потто не хотел бы, чтобы кто-нибудь слышал это, — признался Паук, — но сейчас, похоже, уже все равно. Fraus![17]

Прошла секунда, ничего не произошло.

Потом огромный барьер задрожал, заскрипел и пополз вверх, неприятно скручиваясь. Внезапно майтера Мята ощутила запах разложения, зловонный, но очень слабый, и она почти поверила, что ей это показалось. Прилипала фыркнул, на удивление как-то по-лошадиному, и вытер нос рукавом.

— Нема свежего воздуха, только когда дверь открыта, — заметил Паук, вводя их в сумрачный тупик, открывшийся за поднявшимся барьером. — Проветрится достаточно быстро. — Он остановился. — Здесь, где заканчивается коркамень. Гляди.

Майтера Мята подошла к нему, пройдя по рыхлой земле, в которой тонули ее истертые черные туфли.

— Я очень рада, что ты разрешил мне услышать слово для этой двери. Мне противно даже подумать, что мы можем остаться здесь, неспособные ее открыть.

— Я вел себя очень честно по отношению к вам обоим, так что вы должны спустить меня после того, как это произойдет. Видишь рулоны поли?

— Конечно. — Майтера Мята осмотрела край стены из коркамня. — Она не такая толстая, как я себе представляла.

— Но очень прочная. В ней железные стержни.

— Э… погребения. — Прилипала показал на клочки бумаги, которые усеивали земляной откос в конце туннеля. — Там, хм, они все? — Он молча сосчитал их, его губы подергивались. — Одиннадцать… э… in toto[18]?

Паук кивнул:

— Осталось еще уйма места, но у нас есть трое в караулке, Пака в большом туннеле и я.

— Ты впал в… э… депрессию. Не более чем, хм, состояние духа, сын мой. Эмоция, эге?

— Да, — искренне согласилась майтера Мята. — Паук, ты не должен говорить так, как будто твоя смерть неизбежна. Сейчас, я имею в виду, от рук этих солдат. Это не так, и я молюсь, чтобы этого не произошло.

— Эта бесовка, которую ты называешь внучкой твоей сив, генерал. Что она сказала?

— Она не бесовка, — твердо заявила майтера Мята. — Она живая девушка, с которой обращались очень плохо и даже издевались над ней.

Паук фыркнул и подобрал лопату с длинной рукоятью, лежавшую между двумя свертками синтетического полотна.

— Эта, э, внучка, генерал. Трудный… э… ребенок? — Прилипала откусил кусок сушеного мяса.

Майтера Мята рассеянно кивнула, обнаружив, что внимательно разглядывает один из мрачных кусков грязной бумаги. Наклонившись, она прищурилась и прочитала имя, дату и несколько подробностей о жизни покойника.

— Самый последний, а, Паук? Бумага кажется чище, чем другие.

— Ага. Последняя весна.

Осталось еще полбуханки. Глубоко погрузившись в мысли, она откусывала кусок за куском, медленно жевала и глотала, запивая водой из своей бутылки.

— Я почти закончил. — Паук перестал копать и оперся на лопату. — Не могли бы вы, оба, принести мне парня? Дверь не заперта.

— Я сама собиралась это предложить, — сказала ему майтера Мята.

— Нам… э… доверяют, э? Полагаются на нашу, хм, честь?

— У меня его игломет, Ваше Высокопреосвященство. Мы можем уйти в любой момент, и я могу застрелить его, если он попытается остановить нас.

— В таких, хм, обстоятельствах…

— Но он дал его мне, помните? Кроме того, он знает туннели, а мы — нет.

— Э… солдаты.

— Я уверена, что они помогут нам, если мы их найдем. А если нет? Паук, мы будем счастливы принести тебе одного из твоих умерших товарищей, для погребения. Спасибо, за твое доверие. Оно оправдано.

Он кивнул:

— Отрежьте большой кусок поли. Положите парня на него и тащите, это совсем не тяжело. Когда вы притащите его сюда, я сам заверну труп в поли.

— Могу ли я позаимствовать твой нож?

Он вынул нож из кармана, протянул его ей и опять стал копать. Прилипала взялся за конец самого маленького рулона, майтера Мята развернула его и отрезала от него кусок в два человеческих роста.

— Майтера, вы, хм, сотворили с ним чудо, — пробормотал Прилипала, когда они опять оказались у караульной. — Поздравляю.

Она пожала плечами и бессознательно опустила руку в карман, нащупывая игломет Паука.

— У него нет карабина, Ваше Высокопреосвященство, а без него он беззащитен перед солдатами. Он надеется, что в нашем присутствии сможет сдаться.

— Я, э… — Прилипала открыл дверь караульной и посмотрел внутрь. Их стулья стояли в кругу, именно так, как они оставили их, и три мертвых человека все еще лежали на твердом каменном полу, нетронутые. — Всегда можно, а? Капитулировать. Сдаться? Не, хм, мы…

— Всегда можно поднять руки и шагнуть вперед, чтобы враг вас увидел, — сказала ему майтера Мята. — Очень много труперов поступили так и потеряли жизнь. Самый ближайший к двери, я думаю. Если вы, Ваше Высокопреосвященство, расстелете эту синтетику, мы сможем перекатить тело этого бедолаги на нее.

— Вы, э, обеспокоены, а? — Прилипала расстелил кусок синтетической материи, придавил его коленями и стал сражаться с плечом мертвеца. — Я наблюдал за вашей… э… манерой вести себя. Когда вы ели.

— Озадачена. — Она заставила себя отвести взгляд от глаз мертвого, желая, если возможно, закатать его в материю лицом вниз. — На штыке лопаты была свежая земля. По меньшей мере я думаю, что она была свежей или довольно свежей. У майтеры есть маленький садик в киновии, Ваше Высокопреосвященство. Время от времени, весной, я помогала ей, разрыхляя и копая землю. Не думаю, что Паук заметил это.

— Не понимаю, почему это, хм, важно. Кто-то еще, э? Может быть, еще один, хм, подчиненный советника Потто.

— Я тоже этого не понимаю, — сказала она Прилипале. — Возьмитесь за другой угол, а?

Когда они вернулись, Паук уже закончил первую могилу и начал вторую.

— Это Гиракс. — Он вынул обгрызенный карандаш и потрепанную записную книжку. — Я напишу, а вы оба поручитесь за него перед богами.

Они встали на колени. Майтера Мята обнаружила, к собственному изумлению, что сжимает холодную руку.

«Если бы дела пошли по-другому, — подумала она, — мы могли бы быть мужем и женой, ты и я. Мы с тобой почти одногодки».

Монотонное жужжание Прилипалы напомнило ей о птичьих трелях детей ее класса, повторяющих вслух таблицу умножения, запоминающих молитвы для еды, для обручения, для смерти. Неужели в этом году она преподавала девочкам? Или мальчикам? Она не могла вспомнить.

«Мы бы целовались и держались за руки, и делали то, что делают мужчины и женщины, и я, возможно, родила бы ребенка, моего собственного ребенка. Но когда я встретила Бизона…»

— Лады, генерал, отпустите его. Я заверну его в поли. — Внезапно Гиракс перестал быть мертвым человеком и превратился в синеватую статую или картину, все еще неясно видимую через синтетику.

— Его нож. — Она встала, рефлекторно стряхнув рыхлую землю с черной юбки. — Тебе понадобится нож для бумаги.

— Я уже взял его. Хочешь помочь, патера? Я могу сделать это один, но вдвоем легче. — Они наклонились, один с одной стороны, второй с другой, и Паук сказал:

— Поднимаем, когда я скажу, сечешь? Один, два и… три!

Подняв запеленутый труп на уровень живота, они опустили его в могилу; и Паук начал закидывать тело землей, время от времени останавливаясь, чтобы рукояткой лопаты утрамбовать землю на темном и мокром лице мертвого.

— Вы, кажись, удивляетесь, — сказал он, — почему мы не закапываем их так, как делаете вы.

— Э… бумажки, — рискнул Прилипала. — Наступят на них, э? Утрамбуют.

— И это тоже. Но, самое главное, здесь проще копать. Но потом, да, мы должны пройти по старым, чтобы похоронить новых.

Когда они выходили из караульной, волоча Гокко, завернутого в новый кусок поли, в главном туннеле раздался смех, слабый и безумный.

— Подождите! — сказала майтера Мята Прилипале. — Вы слышали? Должны были слышать!

Тот вздрогнул:

— Э… возможно.

— Можете сделать мне одолжение, Ваше Высокопреосвященство? — Она не стала ждать его согласия. — Сходите в кладовку и принесите два пакета сушеного мяса. Один для вас, второй для меня. Мы положим их в карманы.

— Это… э… веселье…

— Не имею понятия, Ваше Высокопреосвященство. У меня чувство, предчувствие, что нам понадобится еда.

— Если мы… э… не имеет значения. — Прилипала исчез в караульной.

Когда он вернулся, майтера Мята протянула ему игломет.

— Но… э… лучше, возможно, чтобы он был у вас, генерал, а? Вы, хм, сильнее.

— Он Гокко, а не Паука, — сказала она ему. — Паук сказал, что обычно использует игломет, помните? В тот момент это не произвело на меня большого впечатления, но потом, когда я думала об этом бедном человеке, одевавшимся как женщина, мне пришло в голову, что другие ловцы шпионов должны были делать то же самое. Им нужно было какое-то оружие, а до восстания никто, кроме гвардейцев, не мог ходить по городу с карабином в руках. И тогда я спросила себя — пока мы тащили Гиракса, — что они сделали с ними, когда получили карабины. И мне показалось очень возможным, что большинство из них просто сунули их за пояс, под туники, где привыкли их носить.

— Очень, хм, умно.

— Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство. В любом случае, то, что мы слышали, не солдат. Согласны?

— Я, хм, несомненно. — Прилипала уставился на игломет, который держал в руке.

— Или вообще хэм, любой вид хэма. Поэтому игломет должен сработать, и они нам могут понадобиться; как и это мясо, за которое я еще не поблагодарила вас. Большое спасибо, Ваше Высокопреосвященство. Вы снизошли до того, что сделали мне одолжение.

Прилипала, похоже, вообще не слушал ее:

— Вы должны знать, как, хм, с ним обращаться, а? Куда нажимать?

— Это совсем не трудно. Перед тем, как стрелять, отведите это вниз, — она указала на предохранитель. — Прицельтесь и нажмите на спусковой крючок. Если захотите выстрелить второй иглой, опять нажмите на него. Но я не могу показать вам сейчас, как его перезаряжать. Нет времени, и, в любом случае, нет запасных игл.

Прилипала сглотнул и кивнул:

— А где его, хм, держать?

— За поясом под сутаной, возможно. Мне кажется, именно там его носит наш кальде.

— Я… э… Это будет, э, неразумно, эге? Когда мы вернемся… э… наверх.

— Я никому не скажу, если вы не скажете. — Майтера Мята наклонилась и схватила угол синтетического полотна, на котором лежало тело Гокко. — Нам лучше идти, и как можно быстрее, иначе Паук станет спрашивать себя, что нас задержало.

В конце бокового туннеля она встала на колени, как раньше, пытаясь сосредоточиться на подходящем прошении богам. Гокко ударил ее незадолго до того, как Паук запер ее на замок вместе с Прилипалой, чтобы он и его люди могли поспать; правое бедро все еще болело. Она не вспоминала об этом с того момента, как это произошло, или она убедила себя, что не вспоминала. А теперь этот Гокко мертв, мертв и лежит перед ней, и она обнаружила, что не в состоянии не думать об этом ударе. Так легко сказать: «Я прощаю тебя», и попросить богов, особенно Ехидну, не пинать его в ответ; тем не менее, она чувствовала, что прощение не добралось до сердца, хотя она изо всех сил пыталась принести его туда.

Прозрачный лист покрыл Гокко, как его брат из родительского свертка покрыл Гиракса, и майтера Мята встала на ноги. Как же зовут третьего человека? Он был самым тихим из всех ее тюремщиков; она посчитала его мрачным и отметила как, потенциально, самого опасного из всех. Теперь она никогда не узнает, была ли она права.

— Слухай, патера, почему бы тебе немного не покопать? Могилу для Бобра? А я с генералом Мята пойду туда и принесу его.

— Ну, э…

— Ваше Высокопреосвященство, он не собирается нападать на меня, — сказала она, увидев, как рука Прилипалы нащупала спрятанный игломет. — Насколько я понимаю, он хочет поговорить со мной наедине.

Прилипала выдавил из себя улыбку:

— В таких, хм, обстоятельствах, я должен… э… подчиниться. Со всей доброй волей.

— На самом деле, — сказал ему Паук, — я хочу посмотреть, могешь ли ты правильно копать. Тебе придется рыть и для меня, сечешь? Ты видел, как я это делал. Сделай для Бобра и Паки, и тогда на каждого из нас будет по две. Пошли, генерал.

Она покорно последовала за ним по боковому туннелю.

— То, что я сказал патере, — лилия, — на ходу сказал ей Паук. — Ты знаешь это слово? Оно означает «правда».

— Да, знаю, хотя всегда считала его детским жаргоном. Мои ученики временами его используют.

— Но и то, что ты сказала, генерал. Тоже лилия.

Она кивнула, надеясь, что кивок получился доброжелательным.

— Я должен извиниться за свой язык. Иногда я ругаюсь, хотя вовсе не собираюсь кого-то оскорблять. Я всегда так говорю.

— Я понимаю тебя, верь мне.

Он резко остановился:

— Все дело в том, что я тебе не верю. Или ему. Патере… как там его кличут?

— Прилипала.

Паук отмахнулся от имени.

— Генералом тебя сделала Ехидна, а? Она сама сказала тебе это?

— Конечно.

— Неужели ты видела ее так же, как видишь меня? И смогла понять, что она сказала? Она говорила с тобой из одного из тех больших стекол, которые стоят в мантейоне?

— В точности. Если хочешь, я могу повторить все, что она сказала. Я была бы счастлива передать тебе ее слова. — Вернувшись на знакомую почву, майтера Мята почувствовала себя более уверенно, в первый раз с того мгновения, как они с Прилипалой прошли через разрушенные ворота виллы Крови.

— Один мой знакомый бык сказал, что на самом деле он не понял ни одного слова, но знал, что она имеет в виду.

— Наверно, он познал женщину, — объяснила майтера Мята, надеясь, что Паук поймет, какое значение слова «познать» она имела в виду. — Или, иначе говоря… Извини меня, пожалуйста. Это неприлично.

— Точняк.

— Или он познал другого мужчину, или мальчика, как мужчины познают женщин. Это тот самый мужчина, о котором ты рассказывал нам? Тити? Я могу себе представить…

— Ага, я так делаю, и еще другим способом. Безусловно, и он. Это единственная причина?

— Да. По воле Ехидны те, кто наслаждается чувственным познанием других, не могут увидеть богов. И не могут их отчетливо слышать, хотя в большинстве случаев понимают их. Степень понимания зависит от конкретного человека, и для объяснения этого было предложено несколько причин. Если ты не против, я бы не хотела объяснять их в деталях. Они касаются частоты и специфической природы различных сексуальных отношений. Ты легко можешь сам найти их или построить подобные теории.

— Точняк, генерал. Можешь пропустить все это.

— Я еще никогда не знала Мужчину. И поэтому я видела лицо богини так же ясно, как сейчас вижу твое. Даже более ясно, потому что ее лицо сильно светилось. Я слышала все слова, которые она произнесла, и могу повторить их дословно. Но когда я познаю Мужчину…

Виноватые слова выскользнули наружу; она поторопилась продолжить, прекрасно сознавая, что щеки покраснели:

— …я больше не смогу видеть Ехидну. Не больше, чем твой друг. В том случае, если я познаю Мужчину. Я имею в виду, что тогда у меня будут отношения с… с мужем. Моим мужем. И я не смогу повторять слова богов, как и ты.

— Это именно то, о чем я хотел потолковать с тобой.

— О словах богини? Она сказала…

Паук отмахнулся от слов Ехидны.

— Нет. Ты сказала, что собираешься выйти замуж и познать вполне конкретного мужчину. И я должен кое-что рассказать тебе.

Ее рука легла на игломет, находившийся в кармане.

— Паук, ты имеешь в виду себя? Нет. Не добровольно.

Он покачал головой:

— Бизон. Я попал, а? Я вижу, как ты говоришь о нем. Ты вздрогнула, когда я сказал, что на меня работают парни, которых ты считаешь своими. Ты испугалась, что Бизон — один из них.

— Конечно, нет! — Майтера Мята три раза глубоко вдохнула и отпустила игломет. — Мне кажется, все-таки испугалась, немного.

— Ага, я точно знаю. Ты говоришь себе, что ничего подобного быть не могет, и только из-за того, что он наплел тебе.

Она отступила назад и обнаружила, что плечи прижались к холодному коркамню.

— Я не говорила ему ничего, и он не сказал мне ни одного слова. Ничего! Но я видела — или верю, что видела… И он, Бизон, несомненно… Видел меня. И слышал меня. Мой голос. Точно так же.

— Ага, я понял тебя, генерал. — К ее удивлению, Паук перестал смущать ее своим взглядом и оперся о стену рядом с ней.

— Сколько тебе лет?

— Не твое дело, — сказала она как можно более твердо.

— Могет быть, да, но могет быть, и нет. Как ты считаешь, сколько мне?

Она покачала головой:

— Я не назвала тебе мой возраст, так что было бы совершенно неуместно с моей стороны гадать о твоем.

— Мне сорок восемь, лилия. Я бы сказал, что тебе тридцать три или тридцать четыре. Если я промимал, извини, но ты же мне не сказала.

— И не скажу.

— Я только хочу сказать, что она идет ужасно быстро. Жизнь идет ужасно быстро. Ты думаешь, будто знаешь об этом. Хрен тебе, ничего ты не знаешь. Я помню все, что случилось со мной, когда я был пацаненком.

— Я понимаю, Паук. Я в точности знаю, что ты имеешь в виду.

— Ты думаешь, что знаешь. У меня было, могет быть, сотня женщин. Хотел бы я вести счет, но я так не делал. И только двум из них я не платил, и одна просто шизанулась, когда я познал ее.

— Совершенно нормально для мужчин считать женщин… — майтера Мята замялась, подыскивая дипломатичное слово. — Иррациональными. И для женщин думать то же самое о мужчинах.

— Ну, если сказать тебе лилейное слово, одной из них я должен был заплатить. Я не дал ей денег, но она стоила хрен знает сколько. Больше, чем сама того стоила. — Паук искоса поглядел на майтеру Мята. — Я должен сказать тебе кое-что важное, но не знаю, как заставить тебя поверить мне.

— А это правда, Паук?

— Лилия, да! Каждое слово.

— Тогда я поверю тебе, даже если ты не веришь мне, когда я говорю о богах. Что это?

— Не боги. Я должен был сказать тебе об этом давно, сечешь? Было время, когда я мог бы иметь женщину вроде тебя, но это давно прошло. Прошло и исчезло, сечешь? Просто ускользнуло прочь. В прошлом году я встретил одну, которую, как я подумал, мог бы полюбить, и вроде как немного притворился, сечешь? И она тоже мне подыграла. Но потом она увидела, что я всерьез, и просто замерзла. Она глядела на меня, и ее глаза говорили: «Слишком старый, слишком старый». Все проходит очень быстро. А я не чувствую, что состарился. Еще нет.

Примерно полминуты его молчание наполняло туннель.

— Лады, теперь об этом быке, Бизоне.

Майтера Мята заставила себя кивнуть.

— Я думаю, что умру. И, скорее всего, совсем скоро. Пока мы хоронили, я надеялся, что они меня подстрелят, и я расскажу тебе перед тем, как заледенеть; тогда ты бы мне поверила. Но они не стали в меня шмалять. Если бы на их месте были мои ребята, тебя бы уже давно заледенили, так что я должен рассказать прямо сейчас. Он был одним из моих, сечешь? Бизон. Очень умелый.

Она не была уверена, сказала ли она что-то. Возможно, нет.

— Предполагалось, что он будет докладывать каждую ночь. И я буду встречать его в этом самом месте. Но он пришел только первый раз, первой ночью.

Оказывается, она опять могла дышать.

— Ну, я послал кое-кого. Того самого парня, за которым мы идем, Бобра. И тут Бизон сказал, что он слинял. Дескать, он не скажет тебе ни слова о нас, но и нам ни слова о тебе. Лилия, генерал. Вот как это было. Я не буду обвинять тебя, если ты не поверишь мне, и я бы тоже не поверил, если бы был в твоих туфлях. Но я кончусь сегодня и знаю это, и я бы хотел, чтобы ты попричитала надо мной, когда я остыну.

— Помолилась за твою душу. — Она все еще пыталась осознать правду о Бизоне.

— Ага. Лилия. Я говорил тебе, что никогда не расскажу о тех моих, которых ты считаешь своими. Но он больше не мой. Вот это я и хотел рассказать тебе.

Она обнаружила, что входит в караульную, хотя не помнила, когда они возобновили путь.

— Я должна вернуться обратно и отрезать кусок синтетики? — спросила она. — Я совсем забыла, что он нам понадобится. Если ты понесешь Бобра на плечах, ты весь перепачкаешься кровью.

— Он у меня, — сказал ей Паук. Он поднял синтетику.

— Но твой нож у меня. Ты дал мне его, как…

— Я спер нож у Гокко, перед тем, как написал для него. — Паук усмехнулся, слабая печальная улыбка, душераздирающе чужая на его грубом лице. — Вообще говоря, для этой работы не нужны трое. Даже двое не требуются, сечешь? Я уже бывал здесь в одиночку и хоронил пару раз, и я так сделал, потому как всегда начинаю с того, что нахожу нож мертвого парня.

— Да, — сказала она. — Да, я уверена, что ты был единственным, кто провожал в последний путь этих бедных людей, и не один раз. — Она сунула руки в карманы, нашла его игломет и свои четки, и, наконец, его нож. — Возьми его, пожалуйста. Я не хочу хоронить тебя, Паук. И не буду. Я хочу спасти твою жизнь, и я постараюсь. Я постараюсь изо всех сил, и уверена, что у меня получится.

Он покачал головой, но она сунула грубый складной нож ему в руку.

— Закрой дверь, пожалуйста. Я думаю, что будет лучше, если мы не напугаем Его Высокопреосвященство.

На этот раз она целеустремленно пошла вперед, пересекла караульную и вошла в кладовую.

— Я должна была зайти сюда раньше, — сказала она Пауку через плечо. — Дважды я дала это сделать Его Высокопреосвященству, потому что струсила. Этот шкафчик — мне кажется, ты так называешь его — с красным знаком сложения на нем. Это там лежат носилки?

— Ага, — сказал Паук за ее спиной.

Она повернулась, вытаскивая его игломет:

— Паук, подними руки. Ты — мой пленник.

Он уставился на нее, широко раскрыв глаза.

— Может быть, он видит нас. Я не уверена. Подними их. Подними их повыше, пока он не убил тебя.

Как только Паук поднял руки, дверца шкафчика открылась, оттуда вышел солдат и отдал честь; его карабин стоял строго вертикально, стальные каблуки щелкнули.

— Ты не сержант Песок, — сказала майтера Мята. — Как тебя зовут?

— Рядовой Шифер, сэр!

— Спасибо. Во внешней комнате лежит мертвый био. Насколько я понимаю, его убил ты?

— Так точно, сэр.

— Возьми синтетику, которую держит этот человек и заверни его — я имею в виду мертвого, там, снаружи. Заверни в нее тело этого мертвого человека. Ты понесешь его для нас.

Шифер опять отдал честь.

— Ты все время знала о том, что он был здесь, — сказал Паук.

Майтера Мята покачала головой, внезапно почувствовав слабость от облегчения.

— Хотела бы я знать… И я не знаю, что послужило толчком. Быть может, это работа богов. Люди верят, что я пользуюсь помощью богов, но нет. Я должна думать, думать и еще раз думать.

Она замолчала и через дверной проем посмотрела на Шифера, который как раз встал на колени рядом с трупом Бобра.

— И даже тогда я всегда прошу совета Бизона и капитана. Часто оказывалось, что они видят ситуацию глубже меня. Мне кажется, что бесполезно просить тебя рассказать мне всю правду о Бизоне. И, я думаю, ты можешь опустить руки.

— Ага, бесполезно. — Судя по выражению его лица, Паук тоже почувствовал огромное облегчение. — Как ты догадалась, что он там?

— По земле на лопате. На штыке была свежая земля. Разве ты не заметил ее?

Он покачал головой.

— Завернул, сэр, — объявил Шифер из караульной.

— Хорошо. Паук, тебе лучше всего идти перед нами, и опять подними руки. Здесь есть еще, понимаешь ли. Они могли бы напасть на тебя несколько часов назад, но боялись, что ты убьешь Его Высокопреосвященство и меня.

Сотни мыслей переполняли голову:

— Кроме того, если мы позволим тебе идти за нами, ты можешь решить, что долг перед советником Потто обязывает тебя сбежать. И тогда солдат начнет стрелять.

— И я попаду в тебя, — сказал Шифер. — Обычно я не промахиваюсь. — Он хлопнул по замотанному трупу Бобра и повесил его на левое плечо.

— Могу ли я опустить руки и открыть дверь?

— Конечно, — сказала ему майтера Мята.

— Точняк, — добавил Шифер.

— Я должна объяснить, что говорила с сержантом рядового Шифера, — продолжила майтера Мята, когда они вышли из караульной. — Это было в сфингсдень, на следующий день после спасения нашего кальде. Его зовут Песок, и он перешел на нашу сторону, сторону кальде, вместе со всем своим отделением. Или, скорее, с остатками отделения, потому что некоторых из них убил талос.

— Я знаю, что он чувствует.

— Да, насколько я могу судить. Ни ты, ни я, ни сержант Песок не хотели начинать войну в туннелях. Но я хочу сказать, что наш кальде и я вместе с сержантом Песком, генералиссимусом Узиком и генералом Саба обсуждали, как мы можем лучшим образом использовать Шифера и остальных немногих солдат, которые у нас есть. Довольно короткое обсуждение, в ходе которого все согласились, что ответ достаточно очевиден. Солдаты знают эти туннели, в отличие от всех нас, хотя кальде и провел в них какое-то время. Более того, здесь, внизу, они могут встретить других солдат и перетащить их на нашу сторону. Так что лучше всего послать их в туннели, где они могут наблюдать за расположением врага и, если получится, увеличить свое число.

— Лады, но как по грязи на штыке моей лопаты ты узнала, что он здесь?

— Она была свежей, как я и сказала. И даже слегка мокрой. Я спросила тебя о могиле, выглядевшей самой новой, и прочитала дату на бумажке; могила была достаточно старой. Значит, кто-то другой что-то закопал. Я подумала об ухе, вроде они так называются, или еще что-нибудь в таком духе, но, насколько я знаю, у Песка таких устройств нет. — Она замолчала, слушая эхо их шагов.

— Продолжай, — потребовал Паук.

— Наконец я сообразила, что та комната — лучшее место. Такой умный солдат как Песок безусловно предположит, что мы остановимся там, чтобы поесть и поговорить. Он захочет узнать, о чем мы говорили, потому что мы можем сказать что-либо ценное для него. И он был прав, потому что я стала задавать вопросы, как только мы пришли туда. В любом случае он приказал Шиферу спрятаться и слушать, и он знал, что, когда мы уйдем, то пойдем сюда.

Вскоре — слишком скоро, как показалось майтере Мята, — они прошли под огромной железной дверью, и Прилипала, раскрыв рот, уставился на Шифера.

— Все в порядке, Ваше Высокопреосвященство, — быстро крикнула она. — Мы спасены, и Паук — наш пленник.

Земля вокруг Прилипалы зашевелилась, и из нее появилось еще двое солдат.

Глава девятая

Кусок Паса

Гагарка постучал в дверь старого дома авгура на Кирпичной улице рукояткой игломета. Наковальня, стоявший за ним, прочистил горло, негромкий извиняющийся звук, который мог бы издать кролик или белка. Двадцать два человека, мужчины и женщины, стоявшие за Наковальней, зашептались.

Гагарка постучал опять.

— Он внутри, трупер, — объявил Кремень. — Кто-то там есть, точняк. Я слышу его.

— А я нет, — заметил Гагарка, — а у меня хороший слух.

— Недостаточно хороший. Патера, хочешь, я снесу дверь с петель?

— Ни в коем случае. Гагарка, сын мой, разреши мне.

Гагарка, устало, отошел от двери.

— Патера, если ты думаешь, что умеешь стучать лучше меня, вперед.

— Я совершенно уверен, сын мой, что мой стук ничем не эффективнее твоего. Быть может, менее. Однако я призову на помощь свой ум.

— Патера — самый башковитый био в Вайроне, — сказал Кремень толпе, — и самый башковитый био на всем Витке. — Они подвинусь вперед, пытаясь лучше рассмотреть его.

Наковальня вытянулся во весь рост, что вовсе не означало, что он стал высоким.

— Да будет сей дом благословлен Самым Священным Именем Паса, Отца Богов, во имя которого мы пришли. Да будет он благословлен именем Грациозной Ехидны, Его Супруги, а также именами их Сыновей и Дочерей, начиная с сего дня и до тех пор, пока План Паса не исполнится полностью. Да будет он благословлен именем Сциллы, Покровительницы нашего Святого Города Вайрона и моей личной патронессой.

Кремень наклонился к нему и сообщил грубым и громким шепотом:

— Они перестали носиться по дому, патера.

Наковальня опять наполнил легкие.

— Патера Тушканчик! Мы принесли тебе самое высокое и самое священное почитание. Я, который говорит с тобой, такой же святой авгур, как и ты. На самом деле я даже больше — я тот самый авгур, которого сама Сверкающая Сцилла выбрала руководить Капитулом Нашего Священного Города.

Меня сопровождают два мирянина, которые сами имеют величайшую нужду в твоем уважаемом внимании, ибо они — Гагарка и Кремень, биохимическая персона и химическая, совместно — были выбраны самим Лордом Пасом и должны исполнить его святую волю во время священного жертвоприношения, на котором я буду председательствовать, этом исключительно…

Дверь приоткрылась на ширину ладони, и появилось бледное испуганное лицо патеры Раковина.

— Вы… ты… Ты действительно авгур?

— Да, сын мой. Но если ты патера Тушканчик, авгур этого мантейона, то ты не тот патера Тушканчик, которого мы ищем.

— Он вообще не авгур, — заявил ближе всех стоявший последователь Гагарки из-за спины Кремня. — Посмотри на его тунику.

Наковальня повернулся и обратился к нему, маленькой ногой заблокировав дверь.

— Но он точно авгур, сын мой. Мне ли не узнать собрата? Никакая туника меня не обманет.

— Ага, — вклинился Гагарка, — он точняк авгур, или я никогда их не видел. Греби сюда, патера. — Схватив Раковину за запястье, он вытянул его наружу через дверной проем. — Как тебя зовут?

Раковина только глядел на него широко раскрытыми глазами, его рот открывался и закрывался.

— Он — патера Раковина, мой аколит, — объявил белобородый человек, занявший место Раковины; его дряхлый голос скрипел и стонал как колесо перегруженной телеги, хотя на нем была надета блестящая синяя туника, предназначенная для молодежи. — Я — патера Тушканчик, здешний авгур. — Его слезящиеся глаза остановились на Наковальне. — Ты искал меня. Я слышу не слишком хорошо, но твои слова я услышал. Очень хорошо.

Тушканчик переступил через порог и нарисовал в воздухе между собой и Наковальней знак сложения, сделав его длиннее и шире, чем было принято.

— Делай то, для чего пришел, но отпусти Раковину.

Гагарка уже так и сделал.

— Ты — тот самый парень, все в порядке. У тебя есть Окно в мантейоне, патера?

— Не бывает мантейона без Окна. Я… — Тушканчик закашлялся и сплюнул. — Я служу моему шестьдесят один год. Я бы… — Он замолчал, почмокал беззубым ртом и перевел взгляд с Гагарки на Наковальню и обратно. — Кто у вас главный?

— Я, — сказал ему Гагарка и протянул руку. — Я тот, кого называют теодидакт, патера. Патера Наковальня должен был сказать вам. Меня просветлил Тартар. А сейчас я работаю на его папашу. Как и они. — Он ткнул большим пальцем на Кремня и Наковальню, потом опять протянул руку.

На этот раз Тушканчик пожал ее своей, сухой и холодной. Пожатие оказалось странно слабым, несмотря на размер руки; на мгновение глаза Тушканчика вспыхнули.

— Я собирался сказать, что хотел бы умереть перед своим Священным Окном, сын мой, но ты пришел не для того, чтобы убить нас.

— Нет, лилия. Дело в том, патера, что в тебе сидит кусок Паса.

Раковина, который слегка расслабился, опять уставился на Гагарку.

— Он хочет его взад. И послал нас, чтобы его забрать.

— Сын мой…

— Это и есть дельце, о котором я толковал, патера. Во время теофании он попросил меня сделать это, для него.

— Сегодня в полдень, патера! — крикнул один из последователей Гагарки. — Мы были там!

— Так было еще одно? — Тушканчик поднял старое красное лицо к исчезающей золотой нити, которая была длинным солнцем, и на мгновение показался таким же высоким, как и Гагарка.

— В мантейоне Шелка! — крикнул тот же самый последователь.

Гагарка кивнул:

— Только на этот раз появился Пас. Ты уже знаешь об этом, а? Однажды ты уже видел его, так он сказал.

— Он видел, — неожиданно заявил Раковина.

— Крысота! — Гагарка почувствовал, что последняя задержавшаяся тень сомнения растаяла, и усмехнулся. — Вот это хорошо, патера. По-настоящему хорошо. Народ трепался о том, что уже очень-очень давно в Окна не приходил ни один бог; во всяком случае, так было до того, как появилась Киприда и сказала нам, что той ночью мы могем обчистить любой дом. Только никто не мог сказать, когда был последний раз и кто заставил бога прийти. Пас сказал, что это был ты, и назвал твое имя, но мы не знали, как тебя найти.

— Я не понял, патера. — Раковина умоляюще поглядел на Наковальню. — Воля Паса? Ты имеешь в виду Мир Паса? Патера принес Мир Паса тысячам, я уверен, но…

— Кусман от него, — объяснил Кремень. — Вроде как деталь, как если бы я отвинтил один из пальцев.

— Для этого нам нужны животные, — объявил Гагарка, поднимая голос. — Цельное стадо. Эй, парни, слухайте здесь! Мы нашли его. Здесь святой авгур, в голове которого есть кусок Паса, тот самый кусок, который Пас хочет возвернуть. Мы должны были найти его. Я имею в виду себя, Кремня и патеру.

Старая сгорбленная сивилла появилась как тень рядом с Тушканчиком.

— Они хотят обидеть тебя, патера? Я прошла через дом, нарушила все правила, но мне все равно. Если ты… если они собираются сделать тебе что-то плохое…

— Все будет хорошо, майтера, — уверил ее старый авгур. — Все должно стать хорошо.

— Мы свое дело сделали, теперь ваша очередь, — сказал Гагарка, обращаясь к своим последователям. — Хотите быть частью этого? Частью самого большого дела, когда-либо происходившего на Витке? Хотите привести Паса обратно к людям? Тогда достаньте нам животных, хороших животных. Возьмите их там, где только возможно, и приведите их в мантейон.

* * *

— Ты не можешь открывать собственную дверь, — упрекнула майтера Мрамор Шелка. — Просто не можешь.

Он снова уселся на свой стул, смутно несчастный оттого, что долгожданную передышку от кипы документов, лежавших перед ним, придется отложить. На различных городских счетах в фиске хранилось — он постучал карандашом, неосознанно подражая Ласточке — больше четырехсот тысяч карт. В частных руках — огромное состояние, но надо платить гвардейцам, комиссарам, клеркам и другим чиновникам, не говоря уже о подрядчиках, которые иногда убирали улицы и, как предполагалось, должны были поддерживать их в хорошем состоянии.

С кривой усмешкой он вспомнил собственное обещание — так легкомысленно данное! — наградить тех, кто храбро сражался, на обеих сторонах.

За всех четырех талосов надо будет заплатить раньше, чем Ласточка поставит даже первого; так написано в контракте, который он подписал меньше часа назад. И задолго до того, как талосы будут закончены, гвардии понадобятся еда и боеприпасы; а еще надо отремонтировать пять бронированных поплавков. (В десятый или двенадцатый раз за сегодня Шелк подумал об использовании их в туннелях и опять отверг эту идею.) Тем временем гвардия непрерывно использует обоих оставшихся после сражения талосов, и за это тоже надо платить.

Опять вошла майтера Мрамор и наклонила голову:

— Генералиссимус Узик, патера. Он хочет поговорить с вами, немедленно. — В приемной, за богато украшенным дверным проемом, уже маячила массивная фигура Узика, нетерпеливо расхаживавшего вперед и назад.

— Конечно, — с удовольствием сказал Шелк. — Майтера, пригласите его, пожалуйста. Извини, что попросил тебя поработать секретаршей.

— Без проблем, патера. Я делаю это с радостью.

Узик уже влетел в комнату; остановившись перед рабочим столом Шелка, он отдал честь и щелкнул полированными каблуками.

— Надеюсь, раны не слишком беспокоят вас, кальде.

— Беспокоят, но не слишком. Спасибо, майтера — это все.

— Кофе, патера? Чай?

Узик покачал головой.

— Нет, но спасибо. — Шелк, махнув рукой, отослал ее. — Берите стул, генералиссимус. Садитесь и отдохните. Вы нашли?..

Узик покачал головой:

— Сожалею, но нет, кальде.

— Садитесь. Тогда что?

— Вы видели парад, как и я. — Узик принес стул без подлокотников, который выглядел слишком маленьким для него.

— Отряд гвардейцев был в отличной форме, хотя, как мне кажется, только что сражался.

— Да ну! — Узик отмахнулся от гвардейцев. — Благодарю вас, кальде. Вы очень любезны. Но что вы скажете о Тривигаунте? Орда Сиюф, вот то, на что надо было смотреть.

Шелк, который спрашивал себя, как бы перейти к тому, что занимало все его мысли в полдень, попытался воспользоваться возможностью:

— Наиболее важным мне показалось то, чего я не увидел. Садитесь, пожалуйста. Мне не нравится смотреть на вас снизу вверх.

Узик сел.

— Вы видели их пехоту. Я надеюсь, что вы впечатлились не меньше меня.

— Конечно.

— И их кавалерия. Ее очень много, кальде. Вдвое больше, чем я ожидал. — Узик обмотал белый кончик одного из усов вокруг пальца и потянул.

— Да, конечно, кавалерия великолепна, но меня больше всего поразили их орудия; я никогда не видел таких больших. А у нас — у вас — есть хоть какие-нибудь?

— Да, несколько. Не так много, как я хотел бы. Что вы думаете об их поплавках, кальде?

— У них их нет.

— А талосов? Я бы хотел услышать ваше мнение, кальде.

Шелк тряхнул головой.

— Откуда вы их взяли, генералиссимус. Их тоже нет. Это вопрос…

— Вот именно! — Узик отпустил ус и махнул указательным пальцем, подчеркивая свою точку зрения. — Я не хочу ставить вас в тупик, кальде. Каждый человек знает много об одном, мало о другом и ничего — о третьем. Иначе и быть не может. Никто не может предвидеть, как пойдет война, хотя командующий должен попытаться. Какие события предвидит Сиюф? Орда сама придает себе форму, как человек, который надевает на охоту одну одежду, а в театр — совсем другую. Я внимательно осмотрел орду и могу кое-что рассказать вам.

Шелк, который сам собирался заговорить, только и сказал:

— Пожалуйста, генералиссимус.

— Орда будет сражаться на земле, но не в туннелях. И не в городе, или, по крайней мере, совсем немного. Пехота, кальде, служит для сражений в городе и для его защиты. Пушки, которые вас так впечатлили, тоже для защиты. По большей части Сиюф собирается атаковать. Для этого она привела кавалерию, которая может быстро доскакать до места, выбранного ей из дирижабля, и ударить без предупреждения. Она говорила о мулах, которые вытаскивают ее орудия из грязи. Надеюсь, вы простите меня за то, что я подслушал ваш разговор.

— Конечно, подслушали. Вы же стояли рядом с генералом Саба.

— Именно так. Но почему не талосы, кальде? Мы, гвардейцы, используем талосов, чтобы вытащить из грязи пушки и даже фургоны — талос сильнее тридцати мулов. Почему она не использует талосов и говорит о мулах?

— Потому что у нее нет талосов. Я тогда же заметил это, и полностью осознал еще до того, как парад закончился. Возможно, в Тривигаунте не умеют их делать, хотя, я уверен, что в таком случае безработные талосы могли бы отправиться туда в поисках работы.

— Кальде, их талосы остались дома, чтобы защищать город. И поплавки. Хотя именно они лучше всего походят для сражения на городских улицах. И в туннелях, как мне представляется.

— Согласен.

— Но в туннелях их бы уничтожили солдаты и талосы Аюнтамьенто. Вы же понимаете.

— Не так ясно, как бы я хотел, — ответил Шелк, боявшийся, что он понимает слишком хорошо. — Продолжайте, генералиссимус.

— Моя жена ходит к женщине, которая утверждает, что умеет предсказывать будущее. — Узик опять дернул себя за ус. — Она говорит, что не верит в это, но на самом деле верит. Я ругаю ее, безрезультатно. Мужчина без жены застрахован от доброй половины превратностей судьбы.

— Мы, авгуры, — осторожно сказал Шелк, — тоже утверждаем, что можем предсказывать будущее. То есть, что мы можем читать волю богов по внутренностям жертвенных животных. Я допускаю, что даже для бога кишки овцы — не самая лучшая табличка, но история хранит записи о многих потрясающих случаях совершенно точных предсказаний.

Легкая улыбка приподняла усы Узика:

— Изменение темы не застало вас врасплох, кальде.

— Отнюдь.

— Хорошо. Я упомянул эту женщину потому, что она — как и многие другие такие же, как она — обычно ошибается, и я не хочу, чтобы вы посчитали меня лживым пророком, похожим на нее. Если я предскажу, успешно, следующее событие в войне, возрастет ли ваше доверие ко мне?

— Ему некуда дальше увеличиваться, генералиссимус.

— Тогда это продемонстрирует, что я заслуживаю вашего доверия. Сиюф пошлет достаточно крупный отряд в туннели. Они храбро вступят в бой с врагом, и произойдет ужасная битва. Я думаю, что, если вы, кальде, пойдете туда, вы увидите ее результат. Вы найдете туннель, заваленный трупами.

Шелк задумчиво кивнул.

— Тогда вы пойдете в Хузгадо и будете настаивать, чтобы ее войска, эти доблестные юные девушки, были отозваны. Так оно и будет; после этого Сиюф больше не будет сражаться в туннелях.

— Вы лживый пророк, генералиссимус, — сказал ему Шелк. — Я выслушал ваше пророчество и не дам ему исполниться.

— В таком случае мы будем сражаться здесь, ограничиваясь сотней-двумя бойцов из-за узости улиц. Один за другим мы будем терять поплавки и талосов, вместе с дюжинами труперов. Долгая и медленная работа, и пока она не кончится, наша численность будет уменьшаться, каждый день. Да, у нас есть тысячи и тысячи труперов генерала Мята, чудовищная сила. Вы можете позволить себе платить им?

Шелк покачал головой.

— Тогда что же удержит их, кроме возможности слегка посражаться? Кальде, трупер сражается для чести, подчиняется ли он генералу Скату или генералиссимусу Сиюф. Или из верности. Или чтобы иногда пограбить. Но он ждет, что ему заплатят. И он не будет просто сидеть и ждать, потому что без сражений нет чести и победы, нет флага, за который стоит умереть, и нет добычи, которую можно награбить.

— Тривигаунт уже сильнее, чем мы, — задумчиво сказал Шелк. — По меньшей мере, судя по тому, что я видел сегодня.

Узик покачал головой:

— Еще нет, кальде, хотя ряды Мяты уже начали таять. Но к концу зимы… — слова Узика прервал звон дверных колокольчиков и торопливые шаги Рога.

* * *

Все три авгура согласились, что первую, самую большую жертву принесет Тушканчик. Остальные — восемь животных, которых привели через холодные сумерки в старый мантейон на Кирпичной улице, и еще несколько, которых ждали в ближайшее время — будут разделены между Наковальней и Раковиной, причем жертвы Наковальни будут второй, четвертой, шестой и восьмой по порядку, и он волен выбирать любое из животных, хотя и не самое большое из оставшихся.

Гагарка, который молча слушал их спор, с интересом смотрел, как Тушканчик ковыляет к амбиону; это слабое тело, снежно-белые волосы и наполовину голый череп содержали крошечный шматок Великого Паса, Лорда Витка и Отца Семи. Знает ли он о том, что сейчас должен вернуться?

«Да, твою мать, — сказал себе Гагарка, — должен знать». Он, Гагарка, все объяснил старому Тушканчику, разве нет? Как боги могут отрывать от себя ломти, не становясь меньше, и как они умеют засовывать их парню в голову? Такой шматок могет стать хефе, ежели захочет, только он не хочет. А могет быть, поразмыслив, понял Гагарка, он просто расслабился. Это вроде как мужик на осле. Конечно, он могет командовать, могет заставить осла трусить или стоять, повернуть в одну сторону или в другую — но он не хочет. Вместо этого он отпустил вожжи, забросил ногу на луку седла и дрыхнет, давая ослу попастись, поискать воду или чего еще там захочет осел. Пас делал так долгие годы, но сколько еще это будет продолжаться?

— Мои дорогие новые друзья, — начал Тушканчик. — Я знаю, что вы все… — он закашлялся и, очевидно, захотел сплюнуть, но проглотил. — Что вы все пришли и принесли прекрасные подношения богам, каких мы не видели здесь с… Даже не знаю с какого времени.

Он благожелательно посмотрел на сивилл, собравшихся у алтаря; самая младшая разжигала огонь.

— Майтера Лес, у тебя самая лучшая память из всех нас. Они только что привели еще одного теленка. Теперь у нас три. Нет, четыре. Четыре прекрасных теленка и четыре ягненка. И жеребенок. И еще у нас будет бык до того, как мы начнем, так мне сказали… О чем я собирался спросить тебя, майтера?

— Ты хотел узнать, когда у нас были животные получше, патера, — сказала ему самая старшая сивилла. — Это было, когда ты пришел из схолы, патера. Твои родители и твоя тетя купили быка и павлина, и… о, дорогой. Мне об этом рассказала майтера Шалфей. Что же еще она сказала?

— Обезьяна, — сообщил ей Тушканчик. — Я помню обезьяну, майтера. — Ему не понравилось жертвоприношение обезьяны, и на его лице отразилось отвращение к тому, что произошло шестьдесят один год назад. — Не имеет значения. Их девять, по одному для каждого из Девяти.

Он посмотрел на Кремня и Гагарку — а также на вернувшихся последователей Гагарки — так, как если бы они были учениками начального класса.

— Как вы, молодые люди, обязаны знать, есть девять великих богов. Пас, Ехидна и их дети. Вот почему для моего первого жертвоприношения отец и тетя купили дар для каждого из них. Жертвоприношение проходило прямо здесь, на этом алтаре. Маленькими животными, по большей части. Певчие птицы для Молпы, крот для Тартара, и обезьяна. Я хорошо помню ее.

Наковальня, ждавший вместе с Раковиной, нетерпеливо дернулся.

Если Тушканчик и заметил его движение, он никак не отреагировал.

— Они сделали нечто очень важное. Они начали карьеру молодого человека… — Он опять закашлялся. — Извините. Воля богов, я уверен. Я хотел сказать, сегодня вечером мы делаем кое-что еще более важное. Бог, и не просто какой-то бог, но Лорд Пас, по их словам, приказал этим новым джентльменам и патере… патере?..

— Наковальня, — подсказал Кремень с переднего сидения.

— А что такое наковальня? Не думаю, что за все эти годы я хоть раз жертвовал наковальню. Ладно, не имеет значения. Наверно, одна из тех маленьких тварей, которые живут на деревьях и питаются птичьими яйцами. — Еще один кашель. — Он им сказал, что, если они найдут меня… Верно?

Наковальня, который мгновение назад едва не заорал от возмущения, взял себя в руки:

— Патера, если ты Тушканчик, то ты действительно тот самый авгур, которого выбрал сам Пас и которого он имел в виду.

— Я уверен, что ты тот самый, патера, — ободряюще добавил Раковина.

— Он сказал, что, если они найдут меня и принесут жертву, он вернется. Верно?

Кремень, Наковальня и даже Раковина подтверждающе кивнули, как и большинство собравшихся; люди, стоявшие у задней стены, зашевелились, когда в мантейон вошел невероятно высокий верующий, ведя на привязи ручного павиана.

— Вот это я и хотел сказать, пока наши добрые сивиллы разжигают огонь, и это не пустяк. Совсем не пустяк. Недавно на Солнечной улице произошла теофания, и поэтому сюда пришли эти трое. Но я не посторонний для них, совсем не то, что вы называете посторонним.

Он повернулся, пошарил взглядом за амбионом и обратился к Наковальне:

— Это ты разговаривал с Пасом, верно?

— Да. — Наковальня надулся от гордости.

Тушканчик опять повернулся лицом к залу.

— Он сказал, что собирается прийти. Что ж, посмотрим. Но тогда это будет великое событие, громадное событие. Если оно произойдет.

Майтера Лес принесла ему нож для жертвоприношений, знак, что священный огонь успешно зажегся.

— Я возьму этого черного теленка с белой мордой, — решил он.

* * *

— Птиц взад!

Бизон остановился перед столом Шелка и отдал честь в то самое мгновение, когда Орев, ехавший на плече Рога, перелетел на голову Шелка; ничто не выдало его изумление, и густая черная борода даже не дернулась, хотя Шелку показалось, что в черных живых глазах Бизона на долю секунды мелькнула искра веселья.

— Кальде, я пришел пораньше, — признался Бизон. — Я пришел заранее, потому что хочу поговорить с вами. Если вы против, я пойму. Только скажите мне об этом, прямо сейчас. Но мне действительно надо поговорить с вами, и я надеюсь, что у вас найдется возможность, когда вы закончите.

— Мы сможем поговорить за обедом. — Шелк подумал о приветствии Бизона. Тот не пытался подражать изысканному гвардейскому щелчку, который почти наверняка выглядел бы смешным в его исполнении; тем не менее, приветствие передавало уважение к должности и званию кальде — простое и даже привлекательное.

— Наедине. Часть того, что я хочу рассказать… — Бизон не закончил мысль.

Узик встал:

— Кальде, нам надо еще поговорить о нашем деле. Не сейчас, но скоро. Я надеюсь, что вы согласны.

Шелк кивнул, заставив Орева перепрыгнуть с его головы на левое плечо.

— С вашего разрешения, я загляну к сыну. Надеюсь, что он достаточно здоров, чтобы присутствовать. Я вернусь в восемь.

Шелк посмотрел на часы — семь с минутами.

— Конечно. Пожалуйста, скажите вашему сыну, что мы все надеемся на его выздоровление. — Узик козырнул, развернулся и пошел к выходу.

— Кальде, Бекас вернулся с мастером Меченосом, — сказал Рог, отскочивший в сторону, чтобы пропустить Узика. — Он попросил меня сказать вам.

Шелк собирался попросить Рога называть Хоссаана его настоящим именем, но тут задумался. Если Хоссаан называет себя Бекасом, то для этого, несомненно, есть серьезная причина.

— Мастер Меченос в Голубом Зале. Он сказал, что, если вы не хотите увидеть его, он не покажется вам на глаза до ужина.

— Отлично, — улыбнулся Шелк. — Мне отчаянно нужны люди, которые не хотят увидеть меня. Я хотел бы, чтобы их было больше. А теперь, Рог, иди домой, или ты останешься без ужина.

— Крапива и я собираемся помогать во время приема. Мы найдем что поесть.

— Рыба голов? — поинтересовался Орев.

— Если будут, я сохраню их для тебя, — пообещал Рог.

— Очень хорошо, Рог, большое спасибо. — Шелк опять повернулся к Бизону. — Когда я услышал, что вы пришли пораньше, я понадеялся, что вы нашли майтеру Мята и пришли мне об этом рассказать. Но теперь я понимаю, что не нашли.

— Да, кальде, не нашел, но именно об этом я и хочу поговорить с вами.

— Тогда садитесь, и поговорим. У меня мало времени — остальные гости скоро приедут, — но, если потребуется, мы сможем закончить после ужина.

Бизон сел; как и Узик, он казался слишком большим для стула.

— Кальде, вы говорили с Лори и Потто по стеклу.

Шелк кивнул.

— Со мной они говорить не захотели. Я попытался прежде, чем прийти сюда, безуспешно. Но они говорили с вами, и могут поговорить с вами опять. Я хочу попросить разрешения увидеть генерала Мята собственными глазами. Они говорят, что она у них. Пускай это докажут.

— А почему вы сомневаетесь, полковник?

Бизон вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Я знал, что вы спросите об этом. Я не обвиняю вас, я бы тоже спросил. И все-таки я надеялся, что вы не спросите.

— Бедн муж! — сочувственно каркнул Орев.

— Когда я попрошу их разрешить мне увидеть ее, они захотят узнать зачем. Мне нужен какой-то довод, и чем более неотразимым он будет, тем более вероятно, что они покажут ее нам — при условии, что она у них в руках, — продолжил Шелк.

— Вы разрешите мне смотреть?

— Конечно. — Шелк замолчал, его указательный палец уже рисовал круги на щеке. — Вы очень переживаете за нее, Бизон. Орев чувствует это, как и я. Однако я надеюсь, что ваша привязанность к майтере Мята, привязанность, которую я и сам испытываю, не заставит вас действовать… необдуманно.

— Я тоже надеюсь на это, кальде. — Бизон сжал кулаки размером с бедра. — Вы сами были в туннелях. Вы сказали об этом во время совещания.

— Плох дыр!

— Ну, и я тоже бывал там. Возможно, я должен был рассказать вам об этом тогда, но я не сказал, потому что это казалось неважным, и я не хотел, чтобы вы подумали, будто я пытаюсь произвести на вас впечатление. В Орилле есть путь вниз, и я совершенно уверен, что есть еще много, помимо того, что под Хузгадо, который используют Песок и его солдаты.

Шелк кивнул. Ему даже в голову не приходило, что Бизон мог быть вором, и он пытался уложить в голове эту информацию, когда Бизон заговорил опять:

— И очень скоро у меня появилось подозрение. Я знаю там одно место, старую караульную, которую использовали, когда солдаты патрулировали под городом. И у меня возникло чувство, что они могут держать ее там. Я взял тридцать своих труперов и пошел туда, чтобы проверить, так ли это.

— Плох дыр! — повторил Орев, и Шелк опять кивнул:

— Это очень плохая дыра, и я совершенно не уверен, что вы поступили разумно, полковник. Однако я понимаю, почему вы так поступили.

— Мы очень быстро нашли место. — Огромные ладони сжали друг друга с такой силой, что, казалось, хотели повыдергивать друг у друга пальцы. — Дверь была открыта, на полу пятна крови. Свежей крови, кальде.

— Которая могла быть чьей угодно. — Шелк понадеялся, что его испуг не отразился на лице. — Рог! Рог, не мог бы ты подойти сюда, пожалуйста?

— Когда мы вернулись на поверхность, я попытался поговорить с Аюнтамьенто по стеклу, — продолжал Бизон. — Даже если когда-то в старой караульной и висело стекло, мне кажется, что его украли много лет назад. В любом случае я попытался поговорить с Потто, но он не захотел, и тогда я попытал счастья с Лори. Потом с Долгопятом и Галаго. Никто из них не захотел говорить со мной. И тогда я пришел сюда.

— А вы просили ваше стекло найти майтеру Мята?

Бизон покачал головой:

— И в голову не пришло. Вы думаете, они могут держать ее там, где есть стекло?

— Да, патера? — входя в комнату, сказал Рог. — Кальде, я хотел сказать.

— Уже поздно, — сказал Шелк, — я чувствую себя усталым. Мне кажется, что весь день я только и приглашал людей на ужин, и оставил майтере Мрамор запомнить их всех. Не можешь ли ты попросить ее написать полный список гостей, которых мы ждем? Когда у нее будет время, конечно.

— Я сам могу назвать вам их всех, кальде. Или написать, если вы захотите. Я писал все кувертные карточки и раскладывал их.

— Тогда расскажи. Если мне понадобится письменный перечень, я попрошу тебя составить его.

— Кальде, вы во главе стола. Справа от вас генералиссимус Сиюф. Майтера сказала, что мы должны посадить ее там, поскольку официальная цель ужина — приветствовать ее в городе.

Шелк кивнул:

— Совершенно верно.

— Потом Его Святейшество. Она будет между ним и вами.

Орев нервно забил крыльями.

— Продолжай, — сказал Шелк.

— Потом генерал Саба, капитан их воздушного корабля. Потом полковник Бизон.

— Я — полковник Бизон, — объяснил Бизон. — Я пришел немного пораньше, чтобы поговорить с кальде.

— Хорош муж! — уверил Рога Орев.

— Рог — один из мальчиков нашей палестры, — сказал Шелк Бизону. — Предводитель мальчиков нашей палестры, должен я сказать, и для нас он стоит сотни карт. Рог, продолжай, пожалуйста.

— Конечно. Полковник Бизон, потом штабной офицер генералиссимуса Сиюф, не знаю ее имя. И в конце стола майтера, только, кальде, я не думаю, что она будет много сидеть и разговаривать с соседями. Она всегда слишком волнуется, а тут будет беспокоиться о том, что творится на кухне. Поэтому ее стул ближе всего к кухне.

— Несомненно.

— Справа от нее штабной офицер генерала Саба, потом Синель и мастер Меченос.

— Я начинаю терять счет, — сказал ему Шелк. — Где сядет генералиссимус Узик?

— Слева от вас, кальде. Потом его сын. Когда Узик был здесь, он попросил посадить сына рядом с собой, потому что тот очень болен. Генералиссимус очень беспокоится о нем.

— Естественно, — сказал Шелк.

— И мастер Меченос слева от сына генералиссимуса.

— Если я правильно сосчитал, — Шелк разогнул пальцы, — должно быть пять человек справа от меня, и пять слева. Справа — Сиюф, Его Святейшество, Саба, полковник Бизон и штабной офицер Сиюф. Слева — Узик, его сын, Меченос, Синель и штабной офицер Сабы.

— Совершенно точно, кальде; с вами и майтерой — двенадцать.

— Птица есть?

— Да, действительно. — Шелк улыбнулся, искоса поглядев на Орева. — Я не собираюсь ужинать без тебя. К сожалению, тогда за столом ты бы оказался тринадцатым; но ты не будешь, потому Рог, по моей просьбе, попросит майтеру выделить еще одно место слева от меня — место для генерала Мята. Пожалуйста, Рог, напиши для нее карточку и приготовь ей место, как и всем другим. На левой стороне будет немного тесно, но, надеюсь, гости это переживут.

— На самом деле это очень большой стол, кальде. Тесно не будет.

— Я знаю, я видел его. Возможно, Мята придет. Давайте будем на это надеяться. И, безусловно, мы с радостью приветствуем ее, если она все-таки придет.

— С большой радостью, — громыхнул Бизон.

— Итак, они… нет, подожди. А что с Мукор? Безусловно, она не собирается помогать нам на кухне. Разве она не будет есть с нами?

Рог слегка озабоченно посмотрел на него:

— Майтера считает, что для нее лучше всего есть в своей комнате, кальде. Она не всегда… ну, вы знаете.

— Мукор — внучка майтеры Мрамор, — объяснил Шелк Бизону. — Не думаю, что вы встречались.

Бизон покачал головой.

— Она, безусловно, должна поесть с нами. Скажи майтере, что я настаиваю на этом. Однако ей лучше сидеть поближе к майтере. Пускай ее посадят между майтерой и штабным офицером Сиюф. Тогда на каждой стороне стола будет по шесть человек, всего четырнадцать мест — пятнадцать, включая Орева. Позаботься о карточке как для Мукор, так и для генерала Мята.

Шелк облегченно перевел дух, впервые с утра почувствовав себя лучше; его неформальный ужин больше не казался простой формальностью, и, когда ужин закончится, формальности (которые он ненавидел всем сердцем) закончатся вместе с ним.

— Она может быть мертва, — сказал он Бизону. — Я молюсь всем сердцем, чтобы она осталась в живых, но, возможно, это не так.

Бизон мрачно кивнул.

— Но даже если она… даже если мы найдем ее тело, даже если мы убедимся, без всяких сомнений, что она мертва, даже тогда мы не дадим знать об этом Тривигаунту — они не должны даже подозревать, что мы думаем об этом. Она выиграла больше сражений, чем любой наш командир, и чем дольше они думают, что она с нами, тем большую помощь нам окажут. Я ясно выразил свою мысль?

Бизон опять кивнул:

— Мы не должны сообщать об этом и ее труперам. Если они узнают, что Аюнтамьенто схватило ее, половина из них отправится за ней в туннели.

— Или вашим труперам. И вы совершенно правы. — Шелк отставил стул и встал. — Пошли со мной, стекло в соседней комнате.

* * *

Одетая в перчатку рука старого Тушканчика отдернула жертвенный нож, теленок повалился на колени и перекатился на бок; струя крови хлынула в глиняный потир, который держала одна из самых молодых сивилл. С неожиданной сноровкой, которую Гагарка даже не мог в нем заподозрить, Тушканчик отсек голову теленку и положил ее на огонь. Правое заднее копыто никак не хотело отделяться, но он с похвальным упрямством довел дело до конца.

Мимолетное цветное пятно в Священном Окне привлекло внимание Гагарки. Он вздохнул, и оно исчезло.

Бросок в огонь последнего копыта теленка взметнул в воздух фонтан алых искр; Тушканчик, подняв руки вверх, встал лицом к Окну:

— Прими, о Великий Пас… — Он закашлялся. — Пас, отец всех богов…

По Окну побежали розовые, фиолетовые и золотые пятна. Пока Гагарка с открытым ртом глядел на него, танцующие цвета собрались в нечеловечески прекрасное лицо — и он уже видел его, так же отчетливо, как и лицо любой другой женщины.

— Вы ищете моего любовника, — сказала богиня.

— Да, о Великая Богиня. — Надтреснутый голос Тушканчика был еще слабее, чем обычно. — Мы ищем его, потому что хотим исполнить его волю.

— Он сказал, — выпалил Гагарка, — что вернется, если мы найдем патеру.

Фиолетовые глаза богини оторвались от Тушканчика:

— Так много любви… Здесь так много любви. Гагарка? Ты Гагарка? Найди ее, Гагарка. Прижми к себе. Никогда не бросай.

— Лады, — сказал Гагарка и повторил: — Лады. — Трудно спорить с богинями. — Конечно, я найду, Миловидная Киприда. Но только эту работу дал нам Пас. Мы должны были найти патеру, и мы нашли. А счас мы должны найти Паса, ну, вроде как, объединить их обоих.

— Великий мантейон, Гагарка. — Сияющие глаза богини оторвались от него, их бездонные глубины опять открылись Тушканчику. — Ты пойдешь, старик? Дорогой старик, так наполненный любовью?.. Ты найдешь моего возлюбленного и твоего бога? Тушканчик?

Старый авгур попытался заговорить, но не смог.

— Я возьму его туда, Великая Богиня, — сказал Раковина голосом, тверже которого Гагарка никогда не слышал. — Мы пойдем вместе.

Наковальня, который, стоя на коленях, не мог оторвать от нее взгляд, слегка подвинулся назад.

— Я поклялся…

— Мешать вредить мне. — Киприда рассмеялась, зазвенели ледяные колокольчики. — Убить пятьдесят? Сто детей. Или больше, и только тогда эта малышка Сцилла сможет заметить тебя. Невзрачная маленькая Сцилла, с темпераментом отца и умом матери.

Наковальня не мог ни двигаться, ни говорить.

— Тебе потребуется жертва… Гагарка? Не дети.

— Не дети, — с огромным облегчением повторил Гагарка.

— Мой любовник. Пас? Мой любовник вступил в контакт со своей женой. Сейчас. — На этот раз колокольчики зазвенели тепло и радостно. — Не для того, чтобы делать новых… Детей? Вы называете их мелюзгой. Нет. О, нет. Чтобы стереть ее из ядра. Гагарка, ты знаешь, что это означает? — Улыбка Киприды нашла Раковину: — Скажи ему…

— Ему не нужно говорить, Миловидная Киприда. Я понял.

— Тебе понадобится жертва. Чтобы привлечь внимание моего любовника. Не ребенок… Гагарка? Что-нибудь необычное. Подумай об этом.

— Жертва в Великом мантейоне, — оцепенело повторил Гагарка.

— Несколько. Возможно. Гагарка. Я не предлагаю… идеи. Но сегодня вечером. Так быстро, как ты сможешь. — На долю секунды ее высокий лоб, гладкий как слоновая кость, задумчиво сморщился. — Кусок в старике может помочь ему в бою. Надеюсь на это.

* * *

Когда Шелк прихромал в зал, один из официантов, нанятых у Горностая, выдвинул его стул. Шелк остановился за стулом, опираясь руками на спинку. Бизон, широко улыбаясь, подошел к своему стулу рядом с концом стола.

— Добро пожаловать, — сказал Шелк. Он намеревался приветствовать их от имени богов, но слова умерли, непроизнесенные. — Всем вам, добро пожаловать от имени города Вайрона. Я глубоко сожалею, что был не в состоянии приветствовать большинство из вас в момент прибытия — я был занят разговором с полковником Бизоном. Но я уверен, что майтера приветствовала вас от имени Сциллы.

Майтера Мрамор, сидевшая на другом конце стола, кивнула.

— Садись, парень! — прошипел Меченос. — Хочешь, чтобы твоей ноге стало хуже?

— Поэтому, — продолжал Шелк, — я приветствую вас именем того, кто просветлил меня, Внешнего, единственного бога, в которого я верю.

— Он прав, кальде. — Узик отодвинул свой стул. — Если вы не сядете, я и мой сын встанем. Мы не можем сидеть, когда наш начальник стоит. — Бледный корнет слева от него уже пытался встать на ноги.

— Конечно. Я не подумал, генералиссимус. Прошу прощения у вас и вашего сына. — Шелк сел, обнаружив, что инкрустированный палисандровый стул скорее слишком высок для него. — Я хотел сказать, что доверяю ему, хотя сейчас мне очень тяжело доверять любому богу.

— Мы как дети, патера-кальде, — сказал ему Квезаль; Орев слетел с плеча Шелка и устроился на самом верху хрустальной люстры. — Ребенок должен доверять родителям, даже когда они не достойны доверия.

Бледный корнет посмотрел на него с дикой яростью, которая вполне могла бы сойти за симптом болезни.

— Что вы оба имеете в виду?

— Ничего, Маттак[19]. Совсем ничего. — Большая ладонь отца накрыла его ладонь.

— Вот так и мы относимся к Сфингс, кальде, — засмеялась Сиюф, звонко, приятно и естественно. — Но неужели мы так скоро начнем сражаться? Дома у нас есть железное правило: баталии только после четвертой бутылки.

— Хорошее правило, — вставил Бизон, все еще улыбаясь. — Но после десятой было бы еще лучше.

Юный офицер уже расслабился и опять опустился на свой стул; Шелк тоже улыбнулся:

— Я не знаю, какой способ правильный, но сегодня у нас абсолютно неформальный ужин. Генералиссимус Сиюф, вы уже встречались с присутствующими за столом? Хотя я точно знаю, что вы встречались с Его Святейшеством и генералиссимусом Узиком.

— Тут у вас есть одна, с которой я бы хотела познакомиться, кальде Шелк. Я имею в виду очень многообещающую девушку, которая сидит рядом с майором Хадаль[20].

— Ее зовут Синель, генералиссимус, — сказала майор, сухопарая женщина лет сорока с твердым лицом. — Временно она живет здесь, во дворце.

— Я удивлена, что вы не посадили ее рядом с собой, кальде, — сказала Сиюф, приподняв бровь. — Она бы очень легко поместилась между мной и вами.

— Хорош дев! — уверил Орев Сиюф со своего насеста.

— Майор Хадаль совершенно права, — сказал Шелк Сиюф. — Ее зовут Синель, и она мой близкий друг. Так много событий произошло с того момента, когда мы встретились, что я могу назвать ее старым другом. Здесь она помогает майтере Мрамор, верно, Синель?

— Да, патера, — ответила Синель, не поднимая глаз от тарелки.

— Есть еще кто-нибудь? Как насчет мастера Меченоса?

— Не имею такого удовольствия. — Взгляд Сиюф не отрывался от Синель.

— Мастер Меченос — мой учитель фехтования, друг и лучший мечник, которого я видел за всю жизнь.

— И еще богатый, парень! Очень богатый! Ты попросил меня открыть то окно, помнишь? Наверху, в доме Горностая! Все слышали тебя! Думаешь, они после этого оставили меня в покое? Сломали мою дверь! Получил вдвойне в молпадень, втройне вчера. Чистая правда!

— Счастлива за вас, — сказала ему Сиюф. — Ваш кальде говорит о мечниках. Возможно, он никогда не видел настоящую мечницу. Вскоре мы должны скрестить с ним шпаги.

Шелк вспомнил, как Гиацинт фехтовала азотом; чтобы скрыть чувства, он сказал:

— Мы все забыли о корнете. Ни я, ни генералиссимус Сиюф не встречались с вами, корнет. Наше упущение, без сомнения. Вы тоже фехтовальщик? Как кавалерийский офицер, вы обязаны быть.

— Кальде, я — корнет Маттак, — вежливо заявил юный офицер. — Мой меч сражался против вас. Я уверен, что вы это знаете. А сейчас я жажду опять обнажить его, уже за вас.

— Сначала ты должен поправиться, — сказал ему отец.

— Я буду молиться за него, генералиссимус, — прошелестел Квезаль. — Мы, авгуры, учим других молиться за врагов. По меньшей мере мы пытаемся научить. И нам не часто выдается возможность молиться за своих, потому что у нас почти нет врагов. Я благодарен судьбе за такую возможность.

Майтера Мрамор тоже с радостью воспользовалась возможностью поговорить о религии:

— Ведь этому нас учит сам Лорд Пас, верно, Ваше Святейшество?

— Нет, майтера. — Безволосая голова Квезаля качнулась из стороны в сторону на его длинной морщинистой шее.

— Я хочу извиниться, Ваше Святейшество. У меня был жар… — Он наткнулся на взгляд Квезаля и замолчал.

— Мой сын видит ужасные сны, — громко объяснил Узик столу. — И даже просыпаясь… — Его прервало появление огромной бутыли вина, густо покрытой пылью и паутиной.

— У нас здесь великолепный погреб, — сказал Шелк Сиюф, — заложенный еще моим предшественником. Знатоки наговорили мне много чего о том, что вино могло скиснуть. Но я мало что знаю о таких вещах.

Сомелье налил ему на полпальца, высвободив легкий аромат, заставляющий вспомнить о полевых цветах.

— Не это, кальде.

— Да, действительно не это. — Шелк покрутил бледную жидкость в бокале. — На самом деле мне не нужно его пробовать. Никакая церемония не может значить меньше, чем поданное на ней вино. — Тем не менее, он попробовал и кивнул.

— Если разведка у генералиссимус настолько эффективна, как я себе представляю, — неожиданно сказал Бизон, — ей не нужны все эти официальные представления. Я — полковник Бизон, генералиссимус.

— Нет, — сказала ему Сиюф, — они нужны, но я как раз о вас слышала и получила описание, совершенно точное. — Она разрешила сомелье наполовину наполнить ее бокал, потом махнула ему рукой. — Вы — главный подчиненный Мяты. Не так давно вы были в самом низу, как и многие остальные. Но теперь вы их начальник, и подчиняетесь только ей. Я права?

— Да, я второй по старшинству.

— И вы так хорошо себя зарекомендовали, что сам кальде Шелк беседовал с вами наедине перед ужином. Поздравляю вас.

Сиюф замолчала, оглядев стол.

— Осталась только одна, которую я не знаю. Худая девочка рядом с моим полковником Абанья[21]. Она тоже из домашних кальде? Хорошенькая Синель, вы должны знать ее. Расскажите мне.

— Ее зовут Мукор, она — внучка майтеры, — объяснила Синель. — Мы заботимся о ней.

— А, приемная внучка. Я понимаю.

Синель заколебалась, потом кивнула.

— Привет, Мукор. Я — генералиссимус Сиюф из Тривигаунта. Можем ли мы надеяться, что вскоре ты будешь прекрасным сильным трупером? Или святой женщиной, как твоя бабушка?

Мукор не ответила. Сомелье остановился, бутылка повисла над ее бокалом. Майтера Мрамор положила на бокал левую ладонь, а Шелк покачал головой.

— Я поняла. Не повезло. Кальде Шелк, вы уже знаете генерала Саба и, безусловно, слышали имена полковника Абанья и майора Хадаль. Не скажете ли мне, кому принадлежит пустой стул слева от вас? Я не прочитала карточку, когда садилась.

— Нет, подождите! — Сиюф подняла руку. — Дайте мне догадаться. Я сижу на почетном месте, я — ваш высокопоставленный гость. Но второе по старшинству место вы приготовили не для генералиссимуса Узика, как я ожидала, а для кого-то другого. Этот кто-то заслужил исключительные почести, и он не один из наших, потому что Журавль, спасший вас от верной смерти, мертв.

Шелк тайком начертал знак сложения.

— Скажите мне, права ли я и туда ли иду. Если Журавль жив и я ошибаюсь, я хотела бы это знать.

— Нет, он мертв. Хотел бы я, чтобы это было не так.

Официант, чья ливрея отличалась от других, подошел с подносом закусок и поставил первую маленькую тарелку перед Сиюф; Шелк узнал Хоссаана.

Если даже Сиюф и узнала его, она не подала виду:

— Значит, Журавля можно отбросить. Каждому приглашенному офицеру можно привести с собой подчиненного. Это наш обычай, и, как считаю, очень хороший. Для меня — полковник Абанья, для генерала Саба — майор Хадаль, для вашего генералиссимуса — его сын. Но здесь есть полковник Бизон, а самой Мяты нет.

— Вы совершенно правы, — сказал Шелк Сиюф, все еще изучая краем глаза Хоссаана, и протянул Сиюф карточку майтеры Мята. Шелк сам пригласил Бизона и забыл предупредить его, что тот может привести с собой подчиненного; однако сейчас не имело смысла упоминать об этом.

— Птица есть? — Среди закусок были ракушки с озера Лимна, и Орев рассматривал их голодным взглядом.

— Конечно, — сказал ему Шелк. — Спускайся вниз и бери все, что хочешь.

Орев нервно захлопал крыльями.

— Дев речь.

— Я? — Синель подняла на него взгляд. — О, Орев, как мило! Я польщена, по-настоящему. Я всегда думала, что ты больше любишь Гагарку. — Она сглотнула, и майтера Мрамор бросила на нее испытующий взгляд. — Но я не виню тебя, нет, потому что сама люблю его. Я дам тебе все эти ракушки, и ты сам можешь брать все, что захочешь, как и сказал патера. — Орев соскользнул с люстры.

— Он мертв, этот Гагарка? — спросила Сиюф.

Шелк покачал головой.

— Значит, он жив, и эта карточка, — Сиюф подняла ее вверх, — должна быть для него. Разве нет? Вы сказали, что он жив. Но ваш генерал Мята мертва, как и мой доктор Журавль.

— А вы уверены в этом, генералиссимус? — спросил Квезаль. — У меня есть веские причины думать иначе.

— Наверно, вы опять зарезали какую-нибудь овцу.

— Много, я боюсь.

— Нам тоже говорит бог, точнее богиня. Высочайшая Сфингс заботится о нас больше, чем о любом другом городе. Из всех богов она единственная, кто говорит с нами на нашем старинном языке, говорит так, как говорили в доме моей матери, и как мы говорим в моем.

— Высокая речь Тривигаунта? — спросил Шелк. — Я слышал о ней, не думаю, что когда-нибудь слышал ее сам. Можете сказать на ней пару слов? Молитву или стихотворение?

Сиюф покачала головой:

— Высокая речь не для развлечения на званых обедах, кальде. Вместо этого я скажу то, что я намеревалась сказать. Нет другого города настолько близкого к богине, как наш. Посмотрите на себя. Вы говорите, что у вас есть богиня. Сцилла. Тем не менее, ваши женщины — рабыни. Если бы Сцилла заботилась о вас, она бы позаботилась о них.

Маттак принялся было протестовать, но Сиюф заговорила громче:

— Мы находимся возле сердца Сфингс, и нам не нужно резать животных, чтобы прочитать в потрохах ее волю. Каждый день мы молимся ей, не терзаем ее вопросами, но предлагаем искреннюю молитву. А когда мы что-то желаем узнать, мы идем и находим. Вашу Мяту застрелили. — Она посмотрела на Сабу, за подтверждением, и та кивнула.

— Это очень неприятно, — продолжала Сиюф, — и я была бы рада не рассказывать вам все это. Она пошла на переговоры с врагом, верно?

— Да, — ответил Бизон, сидевший справа от Сабы. — Верно.

— Вместе со святым человеком, для защиты. Враг убил их обоих. Захватил в плен, сказали мне, но я говорила с их предводителем, человеком по имени Лори, и он не смог продемонстрировать, что они живы. — Сиюф подождала возражений, но их не последовало.

— Ваша Мята была величайшим умом. Я бы хотела поговорить с ней. Или даже посражаться на мечах, чтобы этот старик увидел настоящую честную игру. Все, что я слышала, говорит о том, что она была женщиной сильного духа, и, я уверена, когда она отправилась на переговоры о мире и ее взяли в плен, она стала сопротивляться. Тогда какой-то дурак застрелил ее вместе со святым человеком. Грязное преступление. Я узнала о нем после парада и уже приказала нашему Инженерному корпусу копать. Мы найдем эти туннели, сделаем новый вход рядом с большим озером и вскоре найдем тот, который приведет нас к этому Аюнтамьенто. И отомстим за Мяту.

Бизон посмотрел на Шелка; тот кивнул, и Бизон сказал:

— Должен сказать, генералиссимус, что кальде и я видели генерала Мяту в его стекле прямо перед тем, как мы сели за стол. То, что кальде с самого начала приготовил для нее место, это как символ, сигнал. Он хотел показать, что мы надеемся — она еще жива.

— И вскоре вернется к нам, — добавил Шелк.

— Так что теперь этот стул, — Бизон указал на него, — больше, чем символ. Монитор кальде Шелка показал нам то, что он видел незадолго до того, как мы его спросили: генерал Мята вместе с четырьмя людьми, несколькими солдатами и животными торопливо идет по туннелю. Она присоединится к нам еще до вечера.

Сиюф поджала губы.

— Разве солдаты, в руках которых находится ваша Мята, не враг?

Саба поставила свой бокал на стол.

— Солдаты Вайрона защитили кальде, когда некоторые частные охранники попытались убить его. Я упоминала это… — Внезапно ее голос резко изменился, рот исказился в жуткой усмешке. — Я нашла ее, Шелк. Она на рынке. Покупает маленькое животное, которое говорит. Она несет его туда, где они их убивают.

Глава десятая

Жизнь за Паса

Сержант Песок взобрался первым. Майтера Мята, истощенная и почти задушенная пеплом, наполнявшим воздух туннеля, подумала, что проход должен быть необыкновенно большим, учитывая огромное стальное тело сержанта. Она сотни раз чистила алтарь старого мантейона на Солнечной улице, и, хотя она сказала себе, что, скорее всего, ошибается, ей казалось, что его мусоропровод был наполовину меньше этого.

— Жертвы, э? — кашлянул Прилипала, разглядывая годовалых туннельных богов, которых Антилопа вел на поводке. — Для — чхи! — Паса. Его… э… а… духа?

Шифер кивнул:

— Так говорит Пролокьютор.

— Ты говоришь, что Пас мертв. — Майтера Мята не слишком верила, что такое вообще возможно, а еще меньше — что это произошло. — И что он вернулся обратно, призраком?

— Так и есть, генерал.

— Мы не говорим, что это произошло, — добавил Сланец, — но так говорит он. — Сланец мотнул головой в сторону мусоропровода, в котором уже исчезли пятки Песка. — Серж в это верит. Ну и я.

Тур подошел поближе к майтере Мята:

— Леди, все эти хэмы шизанулись. Секи, мы же био, лады? Я, ты, Паук и Антилопа. И даже длинный мясник.

В дымно-пепельном свете она почти не видела лицо Тура; тем не менее, она слишком живо представляла себе вкрадчивое выражение его лица.

— Мы, био, должны тусоваться вместе. Создать банду, сечешь? А из-за их разговоров нас всех опустят в лед.

— Скатертью дорога, — пробормотал Паук.

Гулкий голос Песка, отразившийся эхом от мусоропровода, прилетел сверху и закончил разговор:

— Следующий — авгур. Поднимайте его.

Прилипала посмотрел вверх.

— Это мантейон, а?

— Большой, патера. И очень темный. Погоди минуту.

Грифель нагнулся к ногам Прилипалы.

— Я собираюсь схватить тебя за ноги, сечешь, патера? Я подниму тебя и суну внутрь. Вытяни руки над головой и направь себя внутрь. Когда ты точно войдешь в короб, я толкну твои ноги так сильно, как только смогу. Ну, ты еще немного поерзай, а потом Песок тебя подхватит. — Внезапно черный провал мусоропровода превратился в сияющий прямоугольник.

«Он большой, — подумала майтера Мята, — как и должен быть. У них много жертв, и во время каждого жертвоприношения они сжигают целую тележку дров».

Вернулся голос Песка:

— Здесь есть масляные лампы. Я зажег парочку для вас.

— Спасибо! — крикнул Прилипала. — Моя самая, хм, глубочайшая… э… и искренняя признательность, сын мой. — Он посмотрел вниз, на Грифеля. — Я готов, э? Поднимай.

— Все будет в порядке, Ваше Высокопреосвященство, — уверила его майтера Мята.

— Вы думаете… я испытываю страх? — Прилипала улыбнулся, свет, льющийся из мусоропровода, высветил его зубы. — Чтобы, хм, вновь посетить виток света, майтера, я… ой!

Грифель схватил его за лодыжки и поднял. На мгновение Прилипала опасно закачался, и показалось, что он должен упасть; но Паук поддержал его бедра справа, и в следующую секунду руки и голова Прилипалы исчезли из виду.

— Он идет, серж!

— Секи, — прошипел Тур почти у самого уха майтеры Мята, — они думают, что должны отдать чегой-то там Пасу. Он вложил это в их головы, твой хефе вложил.

— Его Святейшество. — Она закашлялась, потом повернулась к Туру. — Не могу себе представить Его Святейшество в этих ужасных туннелях, хотя я знаю, что он был здесь вместе с кальде.

— И я. Только, секи…

— Заткнись. — Майтера Мята поглядела на животных Антилопы. — Грифель, как мы собираемся поднять этих животных наверх?

— Я уже рюхнул, — сказал Грифель. — Увидишь.

Пригнувшись, он схватился руками за края желоба и стал карабкаться вверх.

— Вам, двоим, лучше остаться здесь и помочь генералу и мне подняться, — сказал Паук Шиферу и Сланцу.

— Заметано. — Грифель уже исчез из виду, и Шифер прислонился спиной к стене из коркамня. — Мы передадим их наверх, как и карабины. Увидишь.

Сланец пренебрежительно указал на провал:

— Грифель, он упирается рогом ради еще одной нашивки. Раньше у нас был капрал из роты «Н», только однажды он скопытился в большом сражении с талосом. На этот раз, вероятно, они выдвинут кого-то изнутри, и Грифель развоображался, что это будет он.

Из мусоропровода послышался голос Грифеля:

— Хватит языком молоть, передавай карабины.

— Заметано, — сказал Шифер и поднял в мусоропровод связку карабинов.

— Я связал их вместе с помощью плечевого ремня одного карабина, — объяснил Сланец. — Так легче поднимать.

Скребя по краям желоба, связка карабинов исчезла наверху. Шифер усмехнулся майтере Мята — откинул голову назад и влево.

— Он свисает оттуда, понимаешь? Серж держит его за ноги.

Паук откашлялся:

— Могет быть, вы пойдете следующей, генерал.

— Я бы хотела, — призналась она, — но я должна быть последней. Это мое место, как старшего офицера.

— Не думаю, что ты могешь запрыгнуть туда, — возразил Шифер.

Она повернулась к нему:

— «Я не думаю, что вы можете запрыгнуть туда, сэр». Или «генерал». Я даю тебе возможность выбрать, рядовой, и это больше, чем я обязана тебе дать.

— Да, сэр. Только я не думаю, что вы сможете, сэр, и я был бы рад остаться внизу и помочь вам, сэр.

— Нет необходимости. — Майтера Мята повернулась ко второму солдату. — Рядовой Сланец.

— Так точно, сэр! — Сланец встал по стойке смирно.

— Ты был очень изобретательным с этим ремнем. После того, как ты и рядовой Шифер передадите этих зверей наверх и поможете Пауку, Туру и другому заключенному…

— Антилопе, — вставил Антилопа, заговорив в первый раз с того мгновения, как они достигли этого, самого темного, участка туннеля.

— Спасибо. И Антилопе вскарабкаться наверх, свяжи вместе несколько ремней карабинов и сделай петлю на конце, чтобы я могла стать на нее ногой. Сможешь?

— Так точно, сэр!

— Хорошо. Так и сделаем. Потом вы вытащите меня наверх. Последней.

— Но тогда вы останетесь здесь одна, на минуту или две, — рискнул вмешаться Паук.

— Эти… — Она согнулась, раздираемая очередным приступом кашля. — Эти животные. Я не знаю, как вы называете их.

— Церберы, — подсказал Антилопа.

— Спасибо. — Повернув голову, она сплюнула. — Я не буду называть их богами. Это необходимо прекратить. Да, церберы могут появиться, хотя я надеюсь, что не появятся. Я буду молиться, чтобы не появились. Но, если молитва не поможет, я буду стрелять по ним. И, если я не увижу их вовремя, я умру.

— Я останусь с вами, — сказал Паук.

Она покачала головой:

— Только одна…

— Давай бога, — крикнул Грифель из мусоропровода. Сланец поднял извивающееся животное над головой и сунул его заднюю часть в отверстие в потолке; в широко раскрытых глазах бога стоял ужас, из-под сухожилий, связывавших его морду, текла кровь.

— Хрен его знает, смог бы я приручить таких больших, — пробормотал Антилопа, — только мне вроде как жаль терять их.

— Их поймал я, сэр, — объяснил Сланец майтере Мята. — Био и я вернулись к тому мертвому био, которого вы оставили в туннелях. Мы знали, что запах привлечет их.

— Вот почему Грифель и серж выпрыгнули из грязи, сэр, — добавил Шифер. — Серж решил, что вы можете вспугнуть их, если вернетесь за мертвым.

— Возможно. Я еще могу понять, как солдат может поймать такое животное. Но я совершенно не понимаю, как ты, Антилопа, мог поймать такое животное без помощи солдата.

— Мои были меньше, когда я поймал их. — Антилопа смотрел, как второй зверь исчезает в мусоропроводе. Больших мы убиваем, куда ж деться. А маленьким я накидываю петли на морду.

— Это тоже может быть опасно.

Он пожал плечами, еле видимое движение скелетоподобных плеч.

— Я хочу подняться следующим. Быть с ними. Можно?

— Можно поднимать других био, — крикнул Грифель из мусоропровода.

— Конечно, — сказала майтера Мята Антилопе. Она кивнула на мусоропровод, и Шифер поднял его.

— Ты не могешь заставить их полюбить тебя, — сказал Антилопа, когда его голова уже исчезала в мусоропроводе, — только, могет быть, мои меня любят, немного.

— Хватайся, — сказал ему Грифель, который был ближе к верху.

— Если церберы не приведут Паса, леди, а они не смогут, я знаю, что они не смогут… — пробормотал Тур.

Майтера Мята покачала головой:

— Ты не можешь знать.

— Значит, наш черед. Мой и Антилопы. И его, — Тур показал на Паука, — если вы разрешите им. Этот сержант…

— Сын мой. — Майтера Мята подошла к Туру так близко, что дуло ее игломета впилось ему в ребра. — Я совсем не обращала на тебя внимания. Я даже разрешала тебе называть меня «леди» или как ты там хочешь. Мне нужно не забыть признаться в этом на следующей исповеди, если следующая исповедь вообще будет. Отныне ты будешь обращаться ко мне «майтера». Это означает «матушка». Ты будешь так делать?

— Ага. Лады, майтера.

— Хорошо. — Она улыбнулась ему; она была на голову ниже его. — Как твоя мать, духовная мать, я должна кое-что тебе объяснить. Пожалуйста, слушай внимательно.

Тур молча кивнул.

— Давай следующего, — крикнул Грифель из мусоропровода.

— Паук, вперед, — сказала майтера Мята и опять повернулась к Туру. — Хотя у меня было мало времени, чтобы определить твой характер, я думаю, что не ошибаюсь. И моя оценка не слишком благоприятна для тебя.

Он ничего не ответил, и она добавила:

— Совсем не благоприятна. Я не буду сравнивать тебя с такими людьми, как сержант Песок. Он не набожный, но решительный, энергичный, верный и достаточно честный. Сравнивать тебя с ним — значит, в высшей степени недооценивать его. И я не рискну сравнивать тебя с Его Высокопреосвященством, хотя он менее храбрый, чем большинство мужчин, мне кажется. Тем не менее, я видела, что в нем есть намного больше, чем может предположить случайный наблюдатель — его набожность и усердие завоевали ему высокое положение в Капитуле. К тому же он умен и почти слишком усердно трудится, используя остроту ума, полученную от богов, для службы им.

— Вы поставили его на предохранитель, леди?

— Называй меня майтера. Я настаиваю.

— Лады, лады! — и Тур повторил дрожащим голосом: — Вы поставили его на предохранитель, — и добавил, — майтера?

— Нет, сын мой, не поставила. — Она глубоко вздохнула. — Перестань говорить и начни слушать. От этого зависит твоя жизнь, а у меня мало времени. Я — генерал и сивилла. И как сивилла, я пытаюсь найти хорошее в каждом, и, хотя это может прозвучать не совсем скромно, обычно у меня получается. Я нашла очень много хорошего в Его Высокопреосвященстве, как и ожидала. И нашла значительно больше, чем ожидала, в сержанте Песке. Есть хорошее и в рядовом Грифеле, рядовом Сланце и рядовом Шифере. Не так, чтобы очень хорошее, возможно, но достаточно богатое, для их типа. Я попыталась найти хорошее в Пауке и нашла больше, чем смела надеяться. В Антилопе проблески хорошего есть, несомненно, хотя они едва различимы. — Она вздохнула. — Устав, я говорю слишком много. Надеюсь, ты следишь за моей мыслью.

Тур кивнул. На одной из скул слабо заиграл свет; только через полсекунды она сообразила, что он потеет — холодный пот впитывал серый пепел, становился черным и тек по лицу ручейками свежей краски.

— Мой долг, как генерала, — победа над врагом. Я должна делать это, убивая мужчин и женщин. Я обнаружила, что это отвратительно, но выбора нет. И ты враг, Тур. Ты все еще следишь за моей мыслью?

— Готовы для следующего, — крикнул Грифель из мусоропровода.

— Твоя очередь, — сказала майтера Мята Сланцу. — И помни, что я тебе сказала о петлях.

Он отдал честь, щелкнув стальными каблуками.

— Так точно, не забуду, сэр.

Она опять повернулась к Туру:

— Ты враг, как я и сказала. Должна ли я, которую называют Мечом Ехидны, оставить тебя в живых, когда ты в моей власти?

— Вы сражаетесь с Аюнтамьенто, верняк? Генерал, клянусь всеми растреклятыми богами, что я не сделал ни хрена…

— Заткнись! — Она зло ткнула в него дулом большого игломета, принадлежавшего Пауку. — Я уверена, что тут ты не соврал. Ты никогда не служил Аюнтамьенто. Но мой самый главный враг — зло, во всех проявлениях. И зло — главный враг любого из нас.

Какое-то время она молчала, слушая слабое шуршание, с которым Сланец поднимался по мусоропроводу, вздохи никогда не прекращающегося ветра и лихорадочное дыхание Тура.

— Вроде бы пепла в воздухе стало поменьше, — сказала она.

Шифер кивнул:

— Почти перестали шевелить его, сэр.

— Я тоже так думаю, и еще эти мерзкие животные пытались вырваться. — Она толкнула Тура так сильно, как только могла, и он взвизгнул.

— И этот, тоже. Я устала, Тур. Ужасно устала. Я спала на полу, проходила лигу за лигой. Иногда я забываю, что я говорила и что хотела сказать. Мгновение назад ты собирался вырвать у меня игломет.

Шифер хихикнул, сухой металлический треск.

— Никаких сомнений, ты мог бы. Никаких сомнений, ты можешь. Вырвать игломет у усталой женщины, много меньшей тебя, женщины, которая стоит так близко, что ее игломет рукой достать, — совсем просто, для тебя. Для любого. — Она подождала.

— Но если ты не собираешься, лучше подними руки. Иначе любое, самое незаметное движение может привести к тому, что я нажму на спусковой крючок.

Тур медленно поднял руки.

— Как ты и сказал, ты никогда не работал на Аюнтамьенто. Я говорила с советником Потто. Ты знаешь об этом?

Он помахал головой.

— Говорила. И с Пауком, который служил Аюнтамьенто и еще будет служить, если сможет. С несколькими гвардейцами, особенно с генералиссимусом Узиком, который служил ему много лет. И я допрашивала пленных. И в каждом из них я находила проблески добра. Советник Потто, мне кажется, хуже всех. Но даже советник Потто — не полное зло.

— Как насчет генерала и второго био? — спросил Грифель из мусоропровода.

Майтера Мята отступила на шаг, потом показала на область под желобом.

— Я предупреждаю тебя, Тур, в последний раз. Я должна увидеть в тебе хоть что-нибудь хорошее, и как можно быстрее.

Он улыбнулся, одновременно жалко и жутко.

— Так вы собираетесь дать мне слинять, леди? Дадите подняться вверх?

— Называй меня майтера!

— М-майтера. Майтера, я п-п-просто слинял. Я кантовался в яме, гребаной яме, а потом мы все слиняли вниз и пошли вместе со стариком…

Шифер поднял его за лодыжки.

— У него нет болячек на ногах, как у того второго, сэр. Могет быть, вы видели их, сэр.

Поглядев на игломет, майтера Мята почувствовала, что кивнула.

— Я вроде как должен был вымыть руки пеплом. — Шифер слишком резко сунул голову и плечи Тура в мусоропровод. — После того, как поднял его, сэр. На них гной, сэр.

— Его, несомненно, время от времени кусали звери, которые у него были, — рассеянно сказала майтера Мята. — Он, возможно, из той банды, которую, как рассказывал наш кальде, перебил патера Наковальня.

В таком случае Тур и Антилопа должны были встречаться с Гагаркой; она сделала себе мысленную заметку — спросить у них об этом, и, подумав, добавила, что не должна убивать Тура, пока не допросит его.

— Вы остаетесь, сэр?

— Пока рядовой Сланец не спустит сверху свои петли. Да, остаюсь. Иди, Шифер. В любом случае они ждут тебя.

Предохранитель снят, как она и сказала. Стала ли она лучше, потому что сказала правду? Или хуже, потому что она почти набралась мужества убить Тура? Уронив игломет в один из больших боковых карманов своей запачканной и разорванной одежды, она посмотрела, как нога Шифера исчезает в мусоропроводе, потом села на пепел и стала ждать петель Сланца или зверей, которых солдаты называют богами, а Антилопа — церберами.

* * *

Бизон положил обратно нетронутую ножку фазана.

— Две карты для каждого, кальде?

Шелк кивнул, не отрывая взгляд от Мукор:

— Да. Я не собирался говорить вам об этом сегодня вечером, полковник. Точнее, я собирался принять решение только завтра утром.

— Я просто хочу указать… — начала было Саба.

— Но если Мукор сможет найти мантейон, куда женщина, которую я ищу, несет свою жертву, завтра я буду занят. Кроме того, будет лучше, если я объявлю об этом сейчас, чтобы генералиссимус Узик и генералиссимус Сиюф могли услышать. Завтра мы отошлем волонтеров домой, и каждый получит аккредитив в две карты в фиске.

— Кальде… — Узик протянул руку через вакантное место майтеры Мята и коснулся руки Шелка. — Нам надо забрать у них оружие; одно это займет не один день.

Шелк тряхнул головой:

— Мы не будем забирать у них оружие. Пускай они сохранят то, что у них есть — теперь это их оружие.

Саба посмотрела на Сиюф, и, когда Сиюф ничего не сказала, заговорила сама:

— Это неслыханно! Глупость. Безумие.

Синель посмотрела на Шелка и кивнула:

— Она права, патера. Это шиза.

— Как-то раньше ты высказала очень значимую для меня мысль, — сказал Шелк майтере Мрамор, сидевшей на дальнем конце стола. — Ты знаешь, что я ценю твое мнение больше, чем любое другое. Не повторишь ли ты его для нас?

— Я не могу, патера. И я не помню, что говорила.

— Парень, — вмешался Меченос, — разве не достаточно просто не отбирать у них мечи?

— Я и так не могу забрать их, верно? Они уже их собственность. Синель, ты согласна, что я не могу это сделать. Почему бы нет?

— Потому что они мужчины, — рявкнула Саба, — девяносто процентов из них, и на них нельзя положиться, как и вообще на мужчин.

— Они убьют друг друга, патера, — добавила Синель.

— Конечно, они уже убивают. — Шелк повернулся к Сиюф. — Мой мантейон находится в четверти, которую мы называем «Солнечная улица». Я должен объяснить, что в нашем городе насчитывается намного больше четырех четвертей; четверть, в нашем смысле, означает район, обслуживаемый одним мантейоном.

Если она и кивнула, движение было настолько легким, что он не заметил.

— Пятьдесят тысяч, кальде Шелк? Все с карабинами?

— Добровольцев больше пятидесяти тысяч, но не у всех есть карабины. Так что пятьдесят тысяч карабинов, возможно, или немного больше.

Дальнейших вопросов не последовало, и он продолжил:

— Это жестокая четверть; большинство авгуров говорит, что она — худшая в городе. Она граничит с Ориллой, которую мы называем пустой четвертью — без мантейона. Однако некоторые люди из Ориллы приходят в наш мантейон, а некоторые люди из нашей четверти приходят в Ориллу, чтобы купить украденные вещи. Я хочу сказать, что мало какая неделя обходится без пары трупов, и очень часто — трех или четырех. Когда один человек решит убить другого, он это сделает. Если у него есть карабин или игломет, он может использовать их; но если нет, он воспользуется кинжалом или шпагой. Или топориком, топором или поленом.

Шелк вспомнил Гагарку и добавил:

— Большой сильный человек может просто бить ногами более слабого и забить его до смерти. То же самое может сделать группа людей; я знаю случай, когда дюжина разъяренных женщин забила до смерти мужчину, изнасиловавшего ребенка, — они били его скалками и кололи кухонными ножами и ножницами.

— Любая женщина может убить мужчину, кальде, — сказала Хадаль. — У нас, дома, это самое обычное дело, и за столом есть женщины, которые убили нескольких.

— Здесь это тоже не редкость, майор; вот почему то, о чем рассказала мне майтера, так меня впечатлило. Женщина из нашей четверти пришла навестить ее сегодня днем, и майтера спросила, не боится ли она ходить через весь город, ведь у каждого есть карабин или игломет. Женщина ответила, что не боится, потому что и у нее есть.

Шелк замолчал, приглашая гостей высказаться, и Саба проворчала:

— Через полгода, или даже раньше, они сбросят вас, кальде.

— Быть может, вы правы. — Шелк развел руки. — Но не силой, так как им не придется; у меня нет ни малейшего желания держаться за должность, если наш народ меня не хочет. На самом деле, это и есть основная разница между нами и Аюнтамьенто. Но, как мне кажется, вы наткнулись на кое-что важное. На причину, из-за которой Аюнтамьенто не разрешало жителям города иметь карабины или гранатометы, вроде того, о котором Синель рассказала мне в полдень этого дня, — они эффективны против солдат и труперов в доспехах. Аюнтамьенто считало, что, если наши люди будут безоружными, оно сможет править ими до тех пор, пока ему будут верны гвардия и армия.

— Очень целесообразный принцип, — заявила Саба.

— Возможно, но работает не слишком хорошо. Несколько дней назад народ одолел сотни гвардейцев и забрал их оружие. Но я вижу, что не убедил вас.

Саба кивнула.

— Тогда разрешите мне высказать еще одно соображение. Генералиссимус Узик сказал, что ему понадобится не один день, чтобы собрать оружие у добровольцев генерала Мята.

— Если они его отдадут, — проворчал Бизон.

— В точности. Лучшие труперы отдадут оружие, если получат приказ, но худшие свое спрячут — а ведь мы хотели бы в точности наоборот. Более того, если однажды нам опять понадобятся волонтеры, нам придется потратить такое же время, чтобы оружие раздать.

— Сто тысяч карт — большая сумма, — прошептал Квезаль, кивавший над своей нетронутой тарелкой. — Неужели вы можете позволить себе так много?

Шелк покачал головой.

— Тогда не надо, парень! Не давай! — воскликнул Меченос.

— Мы не можем себе это позволить, мастер Меченос, — криво усмехнулся Шелк. — Но мы не можем и не позволить. Во-первых, я пообещал наградить тех, кто храбро сражался, на обеих сторонах, но до сих пор им ничего не дал. Есть тысячи всяких вещей, которые мы не можем себе позволить. В этом нет никаких сомнений. Но то, что мы никак не можем себе позволить, то, чем мы никак не можем рисковать, — дать людям поверить, что мои обещания ничего не стоят. Так что завтра, как я и сказал, каждый трупер генерала Мята и полковника Бизона получит по две карты и разрешение вернуться в свой дом к своему занятию. Тем, кому дали карабин или другое оружие, скажут, что отныне это оружие принадлежит им. И никто не будет иметь повод пожаловаться, что те, кто сражались на нашей стороне, остались без награды.

Сиюф улыбнулась:

— Кальде Шелк, я думаю — в точности, как и вы, — что нам может понадобиться орда Мяты, и очень скоро. И они придут, когда вы позовете их, особенно учитывая щедрую награду, которую они получили в первый раз.

— Спасибо. Большинство наших финансовых трудностей происходит из-за того, что самый разный бизнес…

Пока он говорил, вошел Хоссаан, неся огромное жаркое на замечательном золотом блюде.

— Люди из Горностая смогут присмотреть за этим, Бекас, — сказал ему Шелк. — Пожалуйста, приготовь поплавок — он мне скоро понадобится.

Орев взлетел над столом и осторожно покружил, прежде чем приземлиться на плече Шелка.

— И птица!

— Конечно, если хочешь.

— Давайте послушаем остальное, кальде Шелк. Мне очень интересно.

— И я собираюсь сказать, что, если люди заплатят просроченные налоги, правительство города будет купаться в деньгах, генералиссимус. На самом деле войска генерала Мята очень быстро потратят полученные карты и вызовут волну благосостояния. И тогда, если мы приложим определенные усилия, чтобы собрать просроченные налоги, мы будем в состоянии выполнить наши другие обязательства.

Генералиссимус Сиюф поглядела на Сабу:

— Вы сказали мне, что он сумасшедший. Он не сумасшедший. На самом деле он просто умнее вас. Это не одно и то же.

* * *

«Могут ли мертвые вставать и опять ходить по витку?» — Майтера Мята слышала такие рассказы, и они мелькали в ее голове, пока ее поднимали по мусоропроводу.

«Меня принесли в жертву, — подумала она. — Я должна была понять это, когда советник Потто приказал Пауку перегнуть меня через колено. И меня ударила капля кипящей воды. Как чудесно было бы, если бы все остальные могли бы выбраться наверх тем же путем, что и я!»

Верх мусоропровода казался сверкающим прямоугольником высоко над головой, таким ярким, что, наверно, наверху был полдень и длинное солнце Паса лило золотые лучи через окна мантейона, в который она поднималась. Майтера Мята зачарованно смотрела на силуэты металлических рук Грифеля, которые медленно и ровно, раз за разом перехватывая веревку, вытягивали ее наверх.

Потом появилась рука из плоти, длинная рука Прилипалы с голубыми венами, и потянулась к ней; она ухватилась за нее и дала ему помочь ей перебраться на мозаичный пол.

— Наконец-то, майтера. Я, хм, мы ждали вас. Сержант очень, э, желает приступить, а? — Лицо Прилипалы было чистым, запачканная накидка исчезла, дорогую сутану заменила еще более дорогая.

Она огляделась вокруг, ожидая найти сверкающие солнечным светом окна, которые себе представляла; но не было никаких окон, только два десятка священных ламп из горного хрусталя, увенчанных яркими языками пламени; на алтаре горел огонь.

— Я… э… зажег, хм… — рискнул Прилипала, проследив за ее взглядом. — Это казалось предусмотрительным.

— Конечно. И вы еще почистились. Могу ли я спросить где, Ваше Высокопреосвященство? — Краем глаза заметив Тура, крадущегося к выходу из мантейона, она крикнула: — Сержант! Остановите пленного!

— А, э, гардеробная? Кубикул[22]. За ризницей, а? Для сивилл. Шкафчики с… э… одеждой. Так мне, хм, дали понять.

— Мне нужны мыло и вода, — сказала она ему. — Теплая вода, если возможно. Вы вымылись, и очень чисто.

— Сержант хочет совершить жертвоприношение прямо сейчас, — вмешался Паук. — Он…

— Пролокьютор сказал нам, что Пас придет, сэр, — проскрежетал сам Песок, стоявший между Туром и дверью. — Я докладывал. Это План, и предписания говорят, что он имеет более высокий приоритет, чем что-нибудь другое.

Грифель согласно кивнул.

— Действительно, так оно и есть. Но может и не прийти. Мы должны быть готовы и к этой возможности. Я говорю так, хотя терпеть не могу становиться на одну сторону с Туром, уверенным, что Пас не придет. Но если он придет, как мы надеемся, мы должны быть готовы принять его. Не только я, но и вы все. — Вслед за Прилипалой она поднялась на приподнятый санктуарий[23] и прошла мимо увенчанного огнем алтаря.

— Местонахождение, э? — Прилипала почти ухмылялся.

— Где мы находимся, Ваше Высокопреосвященство? Если вы спрашиваете, знаю ли я, где мы находимся… — Она огляделась. — Понятия не имею. Я даже не представляла себе, что существуют такие мантейоны.

Они вошли в ризницу, в три раза большую, чем на Солнечной улице; на полке стоял длинный ряд потиров, украшенных драгоценными камнями, и душистая пластина сандалового дерева, в которую были воткнуты дюжина священных жертвенных ножей с рукоятками из золота или слоновой кости; каждая рукоятка сверкала драгоценными камнями.

— Бесконечное число раз я руководил здесь церемониями, — сообщил ей Прилипала. — Пятьсот, э? Тысячу? Я бы не стал оспаривать и цифры побольше. Это, хм, oratorium abolitus[24], личная капелла под дворцом. Только для Его Святейшества, эге? И авгуров, которые имеют… э… административные обязанности, а? Мы, э, проводим наши… э… недоступные взору? Уединенные богослужения.

Он уже собирался уйти, но она схватила его за просторный рукав сутаны.

— Где комната, в которой я могу помыться? Где чистая одежда, которую я смогу позаимствовать?

— О, да, да, да! Правая… э… дверь. — Он открыл ее. — Можно закрыть на засов, э? Изнутри. Никаких сомнений, никаких сомнений. И вода. Цистерна, а? — Он указал на потолок. — Под… э… западным куполом.

Комната была вдвое больше ее долгожданной спальни в киновии. Она, с благодарностью, закрыла дверь и заложила ее на засов. Два больших гардеробных шкафа и ванна; медная перфорированная корзина, предположительно для грязного белья; на одной стене зеркало в полный рост и стекло на другой. В уголке столик.

Открыв один из шкафов, она нашла полдюжины чистых комплектов одежды разных размеров; самой большой она завесила стекло, затем выложила все из карманов на столик, сняла всю одежду и бросила ее в корзину. Ее уже не спасти, и Капитул должен ей сотню комплектов новой, по меньшей мере.

Мрачно переступив через запачканные панталоны и сняв сорочку и бюстгальтер без бретелек, она решила собрать все эти одежды и разделить среди сивилл, таких же бедных, как она. Она села на пол и сняла туфли и носки, решив, что им прямая дорога в Главный компьютер; однако, похоже, здесь нет чистых носков. Она прополоскала те, которые сняла, выжала их, настолько сухо, насколько смогла, и повесила на открытую дверь шкафа.

Сначала хлынувшая из крана вода казалась холодноватой, но потом стала приятно-горячей. Вероятно, где-то во дворце есть нагреватель; майтера Жасмин, происходившая из богатой семьи, рассказывала о таком, хотя майтера Мята никогда даже не мечтала, что такая роскошь может быть доступна обычным сивиллам.

Она трижды вымыла руки (душистым мылом!), прежде чем пена, стекавшая с них, перестала быть черной от грязи. Но все равно под ногтями остались маленькие черные полумесяцы. О них позаботился кончик иглы из ее игломета.

Маленькое усталое лицо оказалось таким же грязным, если не хуже; осторожно протерев ссадины и ожоги, она опять и опять мыла его и короткие коричневые волосы, потом обтерла губкой все тело, не обращая внимания на лужи, образовавшиеся на выложенном красной плиткой полу.

Из-за тяжелой дубовой двери в комнату проник ворчливый голос Прилипалы:

— Э… сержант Песок. Сержант Песок хочет…

Она почувствовала собственную озорную улыбку, хотя и постаралась подавить ее:

— Скажите ему, Ваше Высокопреосвященство, что я хочу сэндвичей, и еще спросите, что он знает о военном трибунале.

— Вы… шутите.

— Ничего подобного. Скажите ему и спросите его. — Отражение в зеркале потрясло ее. Вот если бы Бизон когда-нибудь увидел ее такой!

Но этого не увидит ни он, ни любой другой мужчина, скорее всего; но мужчинам не нравятся тощие ноги, узкие бедра и маленькие груди — а именно такими она обладала в потрясающей степени. Да, она была красивой, двадцать лет назад; многие люди говорили ей об этом, в том числе многие мужчины.

Красивая девушка, чьи длинные кудрявые волосы казались рыжевато-каштановыми. Некоторые из мужчин могли врать, и, без сомнения, некоторые так и делали. Но все? Это казалось невероятным.

Второй шкаф делился на несколько отделений; большинство были пусты, но в одном лежали две чистые сорочки и две пары чистых панталон. Панталоны были велики, на несколько размеров, но их вполне можно было носить, если подтянуть резинку. Она может простирнуть бюстгальтер, как и носки…

В порыве раздражения она бросила его в корзину. Бюстгальтер, который закрывает что? Поддерживает что? Она носила его, потому что сначала мать, а потом майтера Роза говорили, что она должна его носить; но и без него в этой желтоватой сорочке она выглядела точно так же, как и в ее собственной из киновии.

Сняв одежду со стекла, она хлопнула в ладоши:

— Монитор? Монитор? — В последние несколько дней она не раз пользовалась стеклами, но еще не полностью привыкла к ним.

— Да, мадам. — Плавающее серое лицо было беспристрастным и почтительным, одновременно.

— Посмотри на меня. У меня нет основного предмета женской одежды. Какого?

— Нескольких, мадам. Платья, мадам. Чулок и туфель.

— Помимо них. — Она повернулась к нему боком и встала на цыпочки. — Ну, смотри внимательно.

— Я не в силах понять, мадам. Могу выдвинуть предположение.

— Нет необходимости. — Она достала из первого шкафа одежду самого маленького размера. — Ты знаешь, кто я? — На мгновение ее окутала тьма, прежде чем одежда села на место. «И еще нет чепца, — подумала она. — Еще нет чепца».

— Я узнал вас, мадам. Вы — генерал Мята. Но я не мог заранее знать, кто вы. Вы предпочитаете, чтобы я называл вас «генерал»?

— Как хочешь. Кто-нибудь пытался поговорить со мной?

На мгновение лицо монитора распалось на зигзагообразные светящиеся линии.

— Несколько, мадам. Прямо сейчас капитан Сервал. Хотите поговорить с ним?

Она почувствовала, что должна помнить это имя, но оно ничего не значило для нее. Она кивнула. Лучше узнать, кто он такой и чего хочет.

Лицо монитора изменилось, приобретя цвет, круглый подбородок и элегантные усы.

— Мой генерал! — Энергичное приветствие, которое она почти автоматически вернула. — Мой генерал, я получил приказ от генералиссимуса Узика — я должен объяснить вам положение здесь.

Она кивнула:

— «Здесь», это где?

— Подразделение «Спутницы», мой генерал. Они выставили часовых, которые стоят на страже рядом со мной, пока мы разговариваем. Я потребовал от офицера объяснить это генералиссимусу Узику, но она отказалась.

— Я поняла. — Майтера Мята глубоко вздохнула и обнаружила, что ей не хватает стула. — Сначала дайте мне сказать, капитан, что я очень рада опять увидеть вас.

— И для меня это огромное удовольствие, мой генерал. И честь.

— Спасибо, капитан. Я прошу прощения, что вы все еще капитан. Я поговорю об этом с генералиссимусом. Вы упомянули «Спутниц». Это имя подразделения?

— Так точно, мой генерал.

Вернулось воспоминание о кипящем чайнике Потто.

— Вы должны простить меня, капитан. Последние несколько дней я была не в курсе происходящего. — Казалось, что прошли недели. — Мне сказали, что орда Тривигаунта движется к городу. Насколько я понимаю, это ее «Спутницы»?

— Да, мой генерал. Элитный полк.

Для нее «полк» был новым термином, но она упорно продолжала:

— И вы хотите, чтобы этот офицер из Тривигаунта объяснил это генералиссимусу Узику?

— Я хочу, чтобы она объяснила, почему она и ее женщины встали на стражу в нашем Хузгадо, которое уже охраняют я и мои люди. (Значит, Хузгадо и было «здесь», почти наверняка.) Я хочу, чтобы она объяснила, кто отдал эти приказы, и с какой целью.

— Насколько я понимаю, она вам ничего не сказала.

— Да, мой генерал. Она только сказала, что ей приказали защищать наше Хузгадо, пока их не сменят. И ничего больше.

— Генералиссимус Узик попросил вас доложить мне об этой ситуации. Где он сейчас?

— Во дворце кальде, мой генерал. Он ужинает с кальде. Он сообщил мне, что кальде увидел вас, мой генерал, в своем стекле и приказал приготовить вам место за столом. В случае если мне удастся связаться с вами, я должен передать вам требование генералиссимуса: вы должны присоединиться к нему за столом, если это будет удобно.

— Я хочу спать намного больше, чем есть, — вырвалось у нее.

— Вы слишком сильно пришпориваете себя, мой генерал. Я уже давно это заметил.

— Возможно. Вы можете мне сказать, какие приказы вы получили от генералиссимуса относительно этих женщин из Тривигаунта?

— Он считает, что они узнали об угрозе для Хузгадо, мой генерал. Я должен взаимодействовать с ними. Не должно быть никаких трений между моими людьми и ими. — Капитан умолк; пауза, беременная смыслом. — Или как можно меньше. Я должен разобраться в ситуации и опять доложить, если вскроется что-то важное.

— И сообщить мне.

— Так точно, мой генерал. Как я и сделал.

— И, я надеюсь, полковнику Бизону. Если генералиссимус Узик не сказал вам сообщать полковнику Бизону, я приказываю вам сейчас. Скажите ему, что я считаю позицию генералиссимуса Узика благоразумной.

Кто-то постучал в дверь.

— Полковник Бизон тоже на ужине вместе с кальде, мой генерал. Генералиссимус Узик утверждает, что он лично сообщит ему.

— Отлично. На этом все, капитан. Спасибо, что ввели меня в курс дела. — Она в ответ отдала честь.

— Монитор, был ли полковник Бизон среди тех людей, которые пытались поговорить со мной?

Лицо капитана посерело и заострилось:

— Да, мадам.

— Я бы хотела поговорить с ним сейчас. Он во дворце кальде. — Она смутно вспомнила, что видела дворец год назад, когда шла на жертвоприношение в Великий мантейон — огромное здание, на фасаде которого ряды закрытых ставнями окон вздымались, как штабеля длинных и узких гробов; она вздрогнула и отвернулась. — Ваше Высокопреосвященство, я выйду через секунду.

— Я понял, мадам, — сказал монитор. — Я попрошу кого-нибудь привести его к стеклу, мадам.

И она увидит его — а он увидит ее: усталые глаза и бескровный рот, которые ей показало зеркало, прилипшие к черепу мокрые волосы, лицо в синяках, с царапинами, увенчанными коркой.

— Монитор?

— Да, мадам?

— Дай мне поговорить с тем, кто подойдет к стеклу. — Это было самое трудное, что она сделала за свою жизнь, даже труднее, чем закрыть глаза во время эпифании Киприды. — Мне не надо говорить с полковником лично.

— Да, мадам.

Прошла минута, потом еще одна. Серые черты лица потекли и растаяли, и превратились в худого человека с нависшими веками.

— Да, генерал Мята, — сказал он. — Я Бекас, шофер кальде. Чем могу служить?

* * *

— Она поднимается сюда, Шелк, — сказала генерал Саба, выглядя скорее похожей на рассерженную свинью, чем на мертвую. — Идет на холм.

— Это колдовство, — объявила Сиюф.

— Я не согласен, но у меня нет времени спорить. — Шелк встал так резко, что Ореву пришлось замахать крыльями, для равновесия. — Оставлять вас сейчас — верх плохих манер; я это сознаю, и вы все вправе сердиться на меня. Тем не менее, я должен идти. Майтера Мрамор останется за меня. Я прошу вашего прощения, горячо и искренне, но я должен идти. — Он был уже на полпути к двери.

Когда Шелк проходил мимо стула Меченоса, тот прыгнул на ноги.

— В одиночку, — сказал Шелк. Меченос, не обращая внимания на его слова, поторопился за ним, и дверь хлопнула за ними обоими.

Голова Сабы дернулась. Она огляделась, приходя в себя.

— Мы должны поговорить об этом, — прошипела Сиюф. — И ты должна описать мне. Не сейчас.

Майор Хадаль осушила бокал вина.

— Я никогда не забуду этот ужин. Вот это развлечение!

— Мне тоже следовало бы пойти, — прошептала майтера Мрамор Синель. — Он ранен и…

Сиюф вкрадчиво перебила ее:

— Майтера, генерал Саба сказала мне, что у него сломана щиколотка. Майтера? Именно так к вам обращаются?

Она кивнула:

— Да, он ее сломал. Неделю назад, в феадень, как мне кажется. Он упал. Но… но…

— Он хромает. Я заметила. Он очень торопился и делал большие шаги. Но правой ногой не такие большие. Старая мечница… меч-ник. Тоже, но левой.

— Кальде был ранен. — Майтера Мрамор указала на собственную грудь работающей рукой. — Намного худшая рана.

— Но не из карабина, иначе он был бы уже мертв. Игломет? — Сиюф осмотрела стол, в поисках информации.

Узик пожал плечами и развел руки:

— Да, генералиссимус. Игломет в руке одного из моих офицеров. Мы стремились предотвратить эти ужасные ошибки. Но вы должны знать, что это произошло, несмотря на все наши усилия.

— Это замечательный молодой человек. Я думаю, что мы, в Тривигаунте, не разводим подобных ему. Вы знаете… что же за слово? Идеи полковника Абанья?

Узик кивнул штабному офицеру Сиюф:

— Я бы тоже послушал их, особенно если они касаются нашего кальде. Итак, полковник?

— Я что-то вроде любителя-историка, генералиссимус. Любителя военной истории, с вашего разрешения.

— Каждый хороший офицер должен быть.

— Благодарю вас. Меня обвиняют, что я сформулировала свою теорию только для того, чтобы польстить генералиссимусу Сиюф, но это совсем не так. Я изучаю успех. Не только победу, потому что победа может быть случайностью и чаще всего зависит от соотношения сил. Я ищу случаи, в которых небольшая армия помешала огромной, которая должна была разгромить ее в течение нескольких часов или дней.

Саба уже пришла в себя:

— А я все равно говорю, что решающее значение имеют блестящие способности. Военный гений.

Майтера Мрамор решительно фыркнула.

— Полковник Абанья так не думает, — сказала Сиюф. — Блестящие способности — это когда блестящие приказы так же блестяще выполняются. Я не говорю о гении, потому что ничего не знаю о нем. За исключением того, что он очень редок и на него нельзя положиться.

— У меня есть собственная теория, — сказал Бизон, — основанная на наблюдениях за генералом Мята. Было бы интересно сравнить ее с теорией полковника.

— Я упомянула теорию Абаньи, — продолжала Сиюф, — потому что считаю, что кальде Шелк — прекрасный пример, объясняемый теорией. Она верит, это не гений и не качество ума. Это энергия, направляемая самыми чистыми мыслями. Расскажи нам, Абанья.

— Успешные командиры, — начала Абанья, — это те, которые все еще действуют, и действуют разумно, на четвертый день. Они держатся. У нас есть игра, в которую играют на лошадях. Не думаю, что вы здесь играете в нее, но я выиграла хорошую сумму, ставя на результаты игр в течение года.

Кончики усов Узика полезли вверх:

— Тогда вы обязательно должны рассказать нам об этом, полковник.

— Игра имитирует войну, как и большинство игр. В нашем случае кавалерийский бой. После каждого гола игроки могут меняться лошадьми, но самих игроков заменять нельзя, даже если кто-нибудь из них получил травму. — Узик и его сын кивнули.

— Однако есть двадцатиминутный отдых, и мы говорим о первой половине и второй, разделенных этим отдыхом. И я обнаружила, что результат зависит не от того, какая команда забила больше голов в первой половине, потому что редко бывает большое превосходство в счете. Победит та команда, которая играет лучше и более агрессивно во второй половине. И когда я вижу, что команда, на которую я ставила, действует таким образом, я удваиваю ставку, если могу.

Сиюф кивнула. Ее голова наклонилась не больше, чем на ширину пальца, но кивок означал, что время споров прошло.

— Давайте перейдем от полей, на которых играют в «килли», к городу Вайрону, где происходит такая показательная борьба. Кто победит? Так быстро не скажешь. Одна сторона скрывается в ямах. Наверху рыскает и ревет войско Вайрона и моя орда Рани. И во второй раз я спрашиваю вас всех, кто слушал. — Она сделала драматическую паузу. — Кто победит?

Никто не ответил.

— Мужчина? Этот мужчина, кальде Шелк? Разве такое может быть? Посмотрите на его сломанную ногу и на рану в груди, о которой рассказала наша хозяйка, майтера. И, тем не менее, он ищет при помощи магии женщину, которая ему требуется, и, когда магия нашла ему эту женщину, бросает еду и друзей и летит ей навстречу. Даже многие женщины не поступили бы так.

— Ему потребуется больше помощников, а не один старик, — заметила Синель. — Как я хотела бы, чтобы он взял меня с собой.

— Два старика, — сказал Маттак, глядя через брошенную тарелку Меченоса. — Его Святейшество тоже исчез.

Удивленная, Сиюф уставилась на пустой стул рядом с собой.

— И этому я очень рад, — тихонько добавил Маттак.

* * *

— Он не пришел, — сказал сержант Песок для них всех.

Стоя на коленях рядом с безголовым и безлапым телом второго зверя Антилопы, Прилипала поднял голову:

— Я… э… продолжу. Я сам себя, хм, ввел в заблуждение. Энтузиазм. Заразителен, а? Но я, хм, коадъютор, разве нет, э? Видел бога. Возможно, жертва просветлит нас.

— Точняк, — сказал Паук, когда священный нож вскрыл зверя от грудины до таза. — Прочитай его для нас, это не повредит никому.

«Это уже повредило бедному животному, — подумала майтера Мята, — но, по меньшей мере, его смерть была быстрой, и боль уже ушла».

Песок поднял карабин к плечу раньше, чем она увидела Тура, который, прыгая через две ступени, уже взбежал на середину спиральной железной лестницы у задней стены мантейона.

— Не стрелять! — крикнула она, и Песок не стал. Мгновением позже дверь на верхней площадке лестницы хлопнула. — Он решил, что мы собираемся принести его в жертву, — объяснила она Антилопе. — А ты? Мы не будем. Я не разрешаю.

Прилипала, который стоял на коленях перед второй жертвой, встал и подошел к амбиону.

— Экстраординарно, а? Экстраординарно, мои, э, сыновья. И дочь. Сначала ничего, э, а теперь это. — Песок сел на место и склонил голову.

— Э… предисловие. Необходимое, я считаю. Человеческие жертвоприношения практиковались здесь… э… в прошлом. Многие из вас об этом знают. Должны знать. Запрещены, хм, нынешним обладателем посоха.

«О вы, боги, — подумала майтера Мята, — он собирается сказать, что внутренности приказывают нам принести в жертву Антилопу. Что мне делать?»

— На практике, детей, э? Почти всегда. Нет смысла посылать гонца, который не может увидеть, э, получателя, а? Но даже тогда приношение, хм, людей, детей, не было обычным, а? В безвыходном положении. Только тогда.

Грифель сделал пару шагов и встал за спиной Антилопы.

— Задолго до меня. Как авгур, э? Я должен… э… заявить… — Прилипала замолчал, его костистые руки вцепились в края амбиона, глаза не отрывались от безголового тела.

— Никогда, а? Не сделал бы этого. Ни ребенка, ни даже, хм, Тура. Теперь… э… две стороны внутренностей. Следите за мной? Одна для конгрегации и города. Вторая для жертвователя и авгура. Для… э… нашего святого города — война, смерть и разрушение. Плохо. Ужас! Для, хм, меня, должен я сказать. Пожертвовать человека, э, человеческое существо. Мужчину. Так Пас предупреждает нас. Меня.

— Антилопа, — твердо сказала майтера Мята, — ты можешь видеть богов?

Он с легким недоумением посмотрел на нее:

— Не знаю, генерал. Никогда не видел ни одного.

Для околичностей не было времени.

— Ты когда-нибудь имел женщину? Должен был!

— Конечно. Много раз. До ямы.

Она повернулась к Прилипале:

— Он не подходит. Я могу видеть это, Ваше Высокопреосвященство, и вы должны…

Песок встал:

— Я. — Он ударил в свою стальную грудь стальным пальцем — как будто лязгнула тяжелая цепь.

— Ты не можешь иметь это в виду!

— Нет, сэр, именно это я и имею в виду. — Песок четко поднялся по лестнице к санктуарию. — Он придет. Великий Пас придет в Великий мантейон.

Майтера Мята неохотно кивнула.

— Он говорил с Пролокьютором и сказал ему, чтобы тот поговорил с нами. Со мной. Он приказал нам вывести вас оттуда, потому как это часть Плана. План — самое важное, что есть, сэр.

— Безусловно.

— Вы говорите так, — он подошел к ней, огромный как талос, пятьсот фунтов металла, — потому как вас научили в какой-нибудь палестре. А я говорю, потому как чувствую это своими моторами. Он сказал, взять вас и принести жертву; он придет и скажет нам, что делать дальше. Так сказал Пас.

Она опять кивнула, уже смирившись.

— И мы поймали био, а потом я подумал, что этого может не хватить, и заставил их поймать двух богов.

— Церберов, сержант.

— Как хотите. Только церберы не привели его сюда, а теперь он и вы говорите, что био тоже не помогут, сэр. — Песок повернулся лицом к Прилипале, сунул ему в руку свой карабин. — Я знал, патера. Знал до того, как вы прочитали цербера. Вы когда-нибудь хотели умереть?

— Я? Э… нет.

«Он врет, — подумала майтера Мята. — Я это знаю, и он».

— Я хочу. — Песок показал рукой на Шифера, Сланца и Грифеля. — И они. Могет быть, они этого не скажут, но они хотят. Я хочу умереть за Паса и собираюсь это сделать прямо сейчас. — Он встал на колени и уставился в пол, а Прилипала беспомощно посмотрел на карабин.

— Если вы предпочитаете не делать этого, Ваше Высокопреосвященство, — прошептала майтера Мята, — вам, безусловно, позволительно выбрать того, кто лучше вас знаком с оружием.

— Вы бы, э, согласились, генерал?

Она вздохнула:

— Иногда генералам нужны сержанты, чтобы напомнить им о долге. Так мне кажется. Учила ли я это в палестре или нет, но сержант Песок прав. План — самое важное, что есть на витке, и жертва согласна.

— Спасибо, сэр, — прошептал Песок, все еще стоявший на коленях.

Она встала на колени рядом с ним.

— Я слышала, что хэмы тоже могут… воспроизводиться. Ты никогда не делал этого?

— Никто из нас, генерал, — сказал Грифель, — да и почти не осталось хэмов-женщин.

— Да, — подтвердил Песок. — Никогда.

Она опять повернулась к Прилипале и протянула руки к карабину.

— Я тоже никогда не стреляла из карабина, Ваше Высокопреосвященство, но я знаю, как это делается, потому что видела тысячу раз с тех пор, как все началось.

— Нет, майт… нет, генерал.

— Пожалуйста, Ваше Высокопреосвященство. Ради вас самих.

Он заставил ее замолчать, подняв карабин и неловко направив его на Песка.

— В точности. Э… в точку. Ради меня, генерал. Если я должен, хм, руководить… э… святым, хм, самопожертвованием. Моя ответственность. Следите за мной? Наказание за преступление, эге? Религиозное, еще хуже. Изгнание из… э… действующего духовенства. — Казалось, его хриплое дыхание наполнило мантейон.

— Но для него… э… для высшего бога. Для Паса!

Он дернул за спусковой крючок.

— Не так, Ваше Высокопреосвященство. Надо опустить предохранитель; кроме того, если вы будете держать карабин таким образом, отдача покалечит вас. Так меня заверили. — Она поправила карабин в его руках. — Держите его твердо, прижмите к плечу. Тогда он просто оттолкнет вас назад. Но если вы будете держать его, как сейчас, да еще так далеко от себя, он отлетит назад и ударит вас, как дубина.

— В голову, патера, — сказал Песок. — Так лучше всего.

— Я здесь авгур, — сказал ему Прилипала и выстрелил.

Гром выстрела потряс замкнутое пространство мантейона. Песок встал; какое-то мгновение майтера Мята не могла понять, попала ли пуля в него. Повернувшись лицом к Священному Окну, он раскинул руки. Потом раздался жуткий звук, то ли крик боли, то ли хриплый хохот. Из его горла хлынула черная жидкость, забрызгивая чистую черную одежду, которую она только что надела.

Священные Оттенки появились в Окне даже раньше, чем Песок упал на пол.

Она мигнула и вгляделась, потом мигнула опять. Не одно, но два лица заполнили Окно, одно открывало рот и ловило воздух, второе излучало силу и могущество, но казалось совершенно — и больше, чем совершенно — безжалостным и требовательным.

— Мой верный народ, — прогремел Двухголовый Пас, — получите благословение вашего бога.

— Я вижу его! — Паук, судя по голосу, хотя она и не могла быть уверенной.

Пас был громом и все уничтожающим ветром:

— Перенесите этого самого благородного из моих солдат в Великий мантейон. Я буду говорить…

Оба лица исчезли. Окно Главного компьютера заполнили темно-желтые и радужно-черные полосы. Змеи корчились от боли, скорпионы стремительно неслись по их спинам; за ними все они — Паук, майтера Мята, Антилопа, Прилипала, Шифер, Сланец и Грифель — увидели искаженное мукой лицо Ехидны.

Пас вернулся, как будто Ехидны никогда не было.

— Там наш пророк Гагарка восстановит его для нас.

Глава одиннадцатая

Любовники

— Мне нужно очень много рассказать вам, кальде, дюжину новостей, — сказал Хоссаан, когда поплавок взлетел. — Хотя я и знаю, что для этого не будет времени. Всего четыре улицы.

— Я знаю, где это, — рявкнул Шелк. — Быстрее!

— Легче, парень! — Меченос положил ладонь на руку Шелка.

Хоссаан посмотрел в маленькое зеркальце, висевшее над головой, и поймал взгляд Шелка.

— Тогда я скажу вам только самое важное. Вы думаете, что в Великом мантейоне не будет никого, когда Ги придет туда, и вы боитесь, что она уйдет.

— Да!

— Это не так. Я говорил с генералом Мята, через ваше стекло; именно поэтому я опоздал. — Накренившись, как идущий в крутой бейдевинд корабль, поплавок обогнул позолоченные носилки с восемью носильщиками.

— Я же сказал, что мы поговорим об этом позже.

— Правильно. Только из-за того, что она сказала, я подумал, что было бы разумно заглянуть в Великий мантейон. Там три авгура и пара тысяч людей.

— Ты видел Гиацинт?

Хоссаан покачал головой:

— Но я мог довольно легко пропустить ее, кальде. Она не такая высокая, как огненоволосая, и там была тьма-тьмущая женщин с животными.

— Нет резать, — пробормотал Орев.

— Она, скорее всего, еще снаружи, кальде. Если она начала подниматься на Палатин тогда, когда Мукор сказала о ней, она еще не добралась до Великого мантейона.

— А что там происходит, парень? — спросил Меченос.

— Еще одна теофания — должно быть произошла. Вы знаете, что Пас являлся Его Святейшеству?

— Нет, парень! Никогда не слышал об этом!

— Я слышал, — сказал Хоссаан. — Во всяком случае, слухи. Думаете, это привело их сюда?

Шелк покачал головой:

— Теофания была в молпадень, черствые новости. — И добавил, наполовину себе: — Когда поднимается мертвый бог, что это означает?

Никто не ответил. Поплавок ускорился.

* * *

Золотую улицу наполняла волнующаяся толпа.

— Стой! — приказал Шелк Хоссаану. — Нет, поднимись выше, как только можешь. Я видел ее. Поворачивай.

— Рядом с нами, кальде? — Они поднялись, воздуходувки ревели изо всех сил.

— Резать! — воскликнул Орев. — Резать кот!

— Две или три улицы вниз по склону. Поворачивай!

Вместо этого поплавок рванулся вперед.

— Ваша птица права, — сказал Хоссаан Шелку. — Пробираться сквозь толпу — слишком долго, зато мы можем юркнуть вот сюда… — и он скользнул в узкую крутую улицу, огражденную высокими стенами. — Так мы срежем и вылетим на Золотую за Ги. Мы будем двигаться вместе с толпой, и это будет намного быстрее.

Шелк перевел дух и выдохнул. Ноющая слабость в груди таяла, но ему казалось, что за все эти дни он ни разу не вдохнул как следует.

— Ты сказал Рогу, что тебя зовут Бекас, Бекас. И ты нашел одежду — где-то во дворце кальде, мне кажется, — похожую на одежду официанта, чтобы помогать им прислуживать.

— Я люблю быть полезным, кальде.

— Я знаю об этом, и для тебя может быть полезным рассказать мне, почему ты все это сделал, раньше, чем мы найдем Гиацинт — если мы найдем. Ты сказал, что у тебя есть дюжина новостей. Пусть эта будет следующей.

Все еще умело управляя поплавком, Хоссаан через плечо посмотрел на Меченоса.

— Если нельзя доверять мастеру Меченосу и майтере Мрамор, то никому нельзя доверять. Если я объясню твои действия — я думаю, что могу, — ты мне скажешь, прав ли я?

Они вихрем обогнули угол.

— Боюсь, что нет. Генерал Мята сказала, что Сиюф окружила Хузгадо. Вот почему я решил проверить Великий мантейон.

— Где она находилась и как узнала об этом?

— Не знаю, кальде. Она не сказала, а я не спросил. Она только сказала, что ей об этом рассказал один из офицеров Узика. Узик приказал ему попытаться связаться с ней.

— Парень, он ушел, когда этот Бекас раздавал закуску! — сказал Меченос. — Его пригласил другой официант, помнишь?

— Еще позже — после того, как я попросил Мукор найти мантейон, в который Гиацинт несет свое подношение.

Поплавок вылетел на Золотую улицу и стал лавировать, огибая возбужденно болтающих пешеходов.

— Ты знаешь, как она выглядит, — пробормотал Шелк. — На ней черный плащ и, как мне кажется, она несет большого кролика.

— Кот речь, — сообщил ему Орев. — Плох речь.

— Птица права, парень! Та тощая девица сказала, что он говорит! — Прежде, чем Меченос закончил, их поплавок замедлился и остановился; купол соскользнул назад и по бокам вниз.

На мгновение Шелку показалось, что они ошиблись. Торопящаяся юная женщина, несшая под мышкой какого-то зверька с оранжевым мехом, казалась слишком высокой и худой; но тут она повернулась, когда обтекатель слегка задел ее ногу, и он увидел ее лицо.

— Гиацинт! — Он рефлекторно встал и через мгновение оказался наполовину вне поплавка (а она больше чем наполовину внутри), и они поцеловались.

* * *

Когда они оторвались друг от друга, оказалось, что они лежат лицом друг к другу на мягком кожаном сидении — она прижалась к спинке, он едва не падает, — а Меченос стоит над ними и машет рапирой, заставляя прохожих обходить их на почтительном расстоянии. Тогда они сели, не переставая держаться друг за друга.

— Я боялся, что ты умерла, — признался Шелк.

— Охренительно близко, — ответила Гиацинт, — и я… но я… — Ее глаза наполнились слезами. — Мы можем закрыть крышку?

— Я не знаю, как.

— Я знаю. — Она освободила руку. Мелькнули ноги в розовых туфлях на тонких каблуках, взметнулась юбка, на мгновение приоткрыв кружевные панталоны, и она оказалась на месте Хоссаана. Меченос пригнулся, купол взлетел вверх и стал темнеть, пока не стал почти непроницаемым.

Она вытерла глаза:

— Я возвращаюсь. Хватай меня. — Она перекатилась через спинку переднего сидения, Шелк схватил ее, и, лежа в его руках, она опять поцеловала его. «Не нужно слов, — говорил ее поцелуй, — бей меня, ругай и мори голодом. Делай со мной все, что захочешь. Только не бросай меня».

«Я никогда не сделаю ничего такого», — попытался своим поцелуем сказать ей он.

— С чего мы начнем? — выдохнул он, когда они разделились.

— Мы уже НАЧАЛИ, — улыбнулась она. — Я люблю тебя. Давай начнем с этого места. Я не чувствовала себя так с… с той минуты, когда ты выпрыгнул из моего окна.

Шелк засмеялся, и она повернулась к Меченосу:

— О тебе я знаю от одного стукача. Ты учишь фехтованию, и я хочу учиться. Ты всегда ходишь за ним по пятам?

— Насколько могу, деваха!

— Где ты была? — спросил ее Шелк. — Мои люди искали тебя повсюду.

— В одном ужасном старом доме в Орилле; солдат, ростом с этот поплавок, присматривал за мной, по просьбе Гагарки. Ты должен знать Гагарку, он говорит, что тебя знает. Меня освободил Тартар. — Гиацинт озорно усмехнулась, как двенадцатилетняя девчонка. — Ты веришь в богов, но в это ты не поверишь. Я не верю, но совершенно точно знаю, что это произошло. Ты не против, если я не буду называть тебя «дорогой»?

Шелк покачал головой:

— Ни в малейшей степени.

— Я так называла слишком многих мужчин. Я подыщу что-нибудь другое, достаточно хорошее, но мне потребуется время. — Она опять повернулась к Меченосу. — Из этой спинки опускаются откидные сиденья. Там тебе будет более удобно.

— А еще лучше снаружи, деваха! Знаешь, как заставить эту чумовую дверь открыться?

Она положила руку на его:

— Ты останешься здесь, иначе мы станем голыми и потными, а лучше бы сделать это в другом месте, поприятнее. Где шофер?

— Охотится! — Меченос откинул сидение, сел и убрал рапиру в ножны. — Вместе с птицей Шелка охотится на твоего кота.

— Ага, я уронила Клеща, а он стоил мне пять карт.

— Когда ты освободилась — и я буду вечно благодарен за это Тартару, — ты должна была прийти ко мне, — сказал Шелк.

Гиацинт покачала головой.

— Я понимаю. Ты не знала, где я находился.

— Нет, я точно знала, где ты был. В Хузгадо или во дворце кальде. Все, кого я ни спрашивала, хотели рассказать о тебе и называли или то, или это. Но я выглядела, ну, как какая-нибудь шлюха из Ориллы, только еще хуже, и от меня воняло. Я не могла мыться, почти. Я несколько раз пыталась, но когда вода грязнее твоего лица, это не шибко помогает. Мне были нужны духи и пудра, и еще расческа, чтобы привести в порядок волосы, хотя сначала их надо было вымыть и высушить. И я попыталась вернуться к Крови. Ты знаешь о Крови?

— О том, что ты пыталась вернуться туда? Нет.

— И еще к чистой одежде, чистым панталонам и еще куче всего. Ты знаешь, как я выгляжу без них?

— Да, — заявил Шелк. — Как сама Киприда.

— Спасибо. Как мальчик, только сиськи до пояса. Ты же видел меня голой.

Шелк почувствовал, как вспыхнул:

— Нет, они не такие. Не совсем.

— Вот в чем беда с такими большими, — объяснила Гиацинт Меченосу. — Чем они больше, тем ниже опускаются, если у тебя нечем их поддерживать. Из-за этого мне будет тяжело фехтовать?

— Да, если они будут прыгать, деваха! Но есть способы! Думаешь, я их не знаю, хотя учу сражаться хрен знает сколько лет?

— Отдаю себя в твои руки, мастер Меченос. — Она искоса лукаво улыбнулась ему, потом обожгла поцелуем щеку Шелка. — Я собиралась учиться в то время, когда повстречала тебя, ну, перед тем, как я поняла, что все плохо, перед тем, как мы ушли от Крови. Когда мы выскочили из кровати, я сказала, что могла бы стать неплохим мечником, а ты сказал, что для этого нужна девушка с более короткими ногами, которая выглядит менее привлекательно, или что-то в этом роде. Вот я и решила научиться и удивить тебя.

Он безмолвно кивнул.

— Я хорошо танцую, по-настоящему хорошо, хотя никто меня не учил, вот я и подумала, что с уроками смогла бы научиться. Но до дома Крови далеко, все мои деньги остались у Гагарки, и я выглядела как шлюха, так что я повернулась и пошла к Орхидее. Она одолжила мне деньги, разрешила помыться и, ну, ты знаешь, подкраситься. И сказала, что Кровь уже холодный. Да, точно, перед тем, как я пошла на рынок. Ты знаешь об этом? В феадень, так она сказала.

— Да. Я убил его. — Глаза Гиацинт удивленно расширились, и Шелк почувствовал гордость, смешанную с глубоким стыдом. — Я убил его шпагой, которую одолжил мне мастер Меченос, и заодно уничтожил саму шпагу. Мне бы не хотелось подробно рассказывать об этом. Я понимаю, почему ты хотела вернуться, или, по меньшей мере, я думаю…

— Все мои вещи остались там! Одежда, драгоценности, все, что у меня было!

— И, я уверен, ты решила, что водитель может отвезти тебя туда. И я понимаю, почему ты пошла к Орхидее; ты предвидела, что она тебе поможет, и она, действительно, помогла. Я сам был у нее несколько дней назад, по той же причине, и это тоже помогло — я нашел там Синель. А это привело меня к мысли, которая должна была возникнуть у меня раньше. Как зовут солдата? Того, который присматривал за тобой у Гагарки?

— Кремень. — Две тоненькие линии появились на лбу Гиацинт. — Капрал Кремень. У него на плече нашивки, как у настоящего капрала, но нарисованные. Ого, внезапно ты встревожился. Что такое?

— Потребуется час, чтобы подробно все объяснить. — Шелк пожал плечами. — Я постараюсь быть кратким. Я люблю тебя, очень-очень люблю!

— И я тебя люблю!

— Из-за этой любви у меня есть что терять и есть та — ты! — кого я должен защищать. Мне кажется, много людей живет такой жизнью, но я к этому не привык.

— Прости. Я попытаюсь помочь. Очень хочу.

— Я знаю, ты хочешь. Ты подвергнешь себя риску, и это тревожит меня больше, чем что-либо другое.

По куполу кто-то постучал.

— Вот, я уже забыл о своем обещании. А ведь я пообещал Синель, что помогу ей найти Гагарку, а ведь Гагарка забрал тебя у меня. Ты знаешь, где он или этот капрал? Я знаю, что патера Наковальня хочет найти его.

— Парень, — прервал его Меченос, — ты знаешь, что Бекас стучит по куполу?

— Впусти его, пожалуйста.

— Я не знаю, как открыть эту гребаную дверь!

— И это дает нам еще немного времени. Скоро ты распечатаешь ее, я уверен.

— Ты слишком долго находился среди таких людей, как я, — хихикнула Гиацинт. — Так Гагарка говорит о домах. И я знаю, где он, или, во всяком случае, я знаю, где он был: старый треснувший мантейон на Солнечной улице. Он твой? Кто-то так сказал, когда мы туда шли.

— Так оно и есть. — Шелк обнаружил, что улыбается. — Он старый и непрочный, как ты и сказала; но раньше я любил его, или думал, что любил. Кстати, мне кажется, что до сих пор люблю.

Едва видимый по другую сторону затемненного купола, Хоссаан постучал опять. На этот раз погромче.

— Так значит, Киприда приходила в твое Окно? Мне рассказала об этом Орхидея. Во время похорон Элодеи, она сказала. Я знала Элодею и хотела бы быть там. У меня дома есть святилище Киприды… — Гиацинт замолчала и укусила полную нижнюю губу. — Или было. Неужели дом полностью разрушен? Так сказала Орхидея.

Шелк припомнил, как выглядела вилла Крови, когда его спасли от Аюнтамьенто.

— Очень сильно поврежден, совершенно точно.

— Если он только поврежден, мы должны отправиться туда!

Он указал на купол:

— Даже если Бекас стучит снаружи? Раньше Бекас был одним из водителей Крови. Ты должна знать его — он вез тебя в город в тот вечер, когда мы встречались у Горностая.

— Великолепно! Он может отвезти нас.

— Парень, дошло! — воскликнул Меченос. — Впустить его?

Шелк кивнул, и дверь открылась. Хоссаан просунул внутрь руку и открыл переднюю дверь, через которую влетел Орев, пылавший возбуждением и возмущением.

— Плох кот! Резать кот! — крикнул он, приземлившись на плече Шелка.

Хоссаан скользнул на место водителя, когда оранжево-белое животное, которое он держал, выплюнуло сквозь зубы:

— Блох спиц![25]

— Он заставил нас погоняться за собой, Ги, — сказал Хоссаан, — но мы схватили его в аллее, когда он пытался ввинтиться в нору.

— У тебя идет кровь!

— Он устроил настоящее сражение. Если кто-нибудь подержит его, я достану аптечку.

— Блох, блох спиц[26]! — повторил оранжево-белый катахрест. — Взад! Крас педи, не май йому сбить пня![27]

— Она не даст, час или два, по меньшей мере, — сказал ему Шелк. — Бекас, я хочу, чтобы ты отвез нас к вилле Крови и помог собрать вещи, принадлежащие Гиацинт. — На мгновение Шелк замолчал, не в силах отвести взгляд от Гиацинт. — Потом во дворец Пролокьютора. — Когда поплавок скользнул вперед, он добавил: — Нам может понадобиться оружие, но за ним придется возвращаться во дворец кальде, а мы не можем позволить это себе. Оттуда мне не выйти.

Меченос взял маленького катахреста из рук Хоссаана.

— У меня есть рапира, парень!

Шелк рассеянно кивнул, когда песня воздуходувок усилилась до приглушенного рева.

— Будем надеяться, что этого хватит.

* * *

— Возможно, мы могли бы осушить эти бокалы в баре, — сказала Сиюф Синель, — но в моей комнате это было бы приятнее, как ты думаешь?

— За ужином я выпила три. — Синель намеренно говорила слишком громко. — И если я начну валиться на пол, снимая с себя платье, я бы не хотела делать это на публике. — Она с интересом оглядела селлариум Горностая. — Только вроде бы надо снять номер, да?

— Мой штаб уже приготовил мне жилье, пока я смотрела парад вместе с твоим другом кальде. — Сиюф остановила официанта в ливрее. — Мое жилье находится наверху по большой лестнице, верно? Номер семьдесят девять?

Он покачал головой:

— В Горностае нет номера семьдесят девять, генерал.

— Генералиссимус. Погоди, я тебе покажу. — Пока Синель улыбалась и делала вид, что ничего не понимает, Сиюф выудила из кармана ключ.

— А! — кивнул официант. — Номер семь-девять. Это двойная комната, генералиссимус, и мы называем ее Лирная комната. Наверх по Большой лестнице до последней площадки, потом направо. Вы ее не пропустите.

— Ты сказал комната. Насколько мне объяснили, намного больше.

Официант конфиденциально понизил голос:

— Наши номера состоят из четырех, пяти или шести комнат. Но мы называем их комнатами, для удобства. Ваша комната, Лирная, которая называется так из-за инструмента, находящегося в музыкальной комнате, — двойной номер из одиннадцати комнат, трех ванных, не считая балконов и всего такого. Три спальни, селлариум, cenatiuncula[28] для официальных ужинов, маленькая уютная комнатка для завтраков, гостиная…

Она махнула рукой, хватит:

— У вас тут есть официант, который приносит вино? Хороший и знающий?

— Сомелье, генералиссимус. Сейчас он во дворце кальде, как мне кажется.

— Я только что оттуда. И он, тоже, там был. Когда появится, пошли его ко мне.

Сиюф повернулась, жестом приглашая Синель:

— Мужчины так глупы, ты тоже так считаешь? Из-за этого они не так привлекательны, даже самые красивые из них. Одна вещь, должна я сказать, одна из многих. Мужчины — долг. Так меня учили дома. Девушки — удовольствие.

Синель смиренно кивнула, и еще мигнула, показывая, что восприняла информацию.

— В Тривигаунте, ты имеешь в виду. Там твой дом, верно? Я никак не могу привыкнуть любить кого-то из таких далеких краев.

— Естественно. У меня там дом, еще больше этого Горностая, дом моей мамы. А за городом достаточно большой фермерский дом; там я отдыхаю и тренирую лошадей. Есть еще два охотничьих домика, и один в пещере, где холоднее. Возможно, ты тоже любишь охотиться? Я покажу тебе. Тебе понравится, я уверена, но там есть такие места, где ты не сможешь выпрямиться.

— Я хотела бы научиться. Только мне кажется, что все твои на восток отсюда. Кальде — я называю его патера — что-то такое говорил о палатках. Неважно, очень мило, что тебе достался такой номер, я бы никогда не догадалась.

Взявшись за руки, они пошли по широкой лестнице.

— Да, у меня есть палатка за твоим городом, и там мой штаб, но я перенесу его поближе. Но здесь тоже хорошая охота, так что, возможно, я буду тебя учить прямо здесь. Мы уже убили трех крылатых людей и взяли в плен четвертого.

— Четырех летунов? — Потрясенная, Синель забыла, что надо восторгаться. — Вот уж не думала, что кто-то может.

Сиюф засмеялась:

— Девять лет назад в Тривигаунте один трупер убила мужчину с крыльями, но она не сумела захватить такую круглую штуку на спине, которая толкает их вперед. Я забыла слово.

— А я никогда и не знала.

— По тому образцу мы сделали крылья моих птеротруперов. На этот раз мне удалось захватить и эти круглые штуки, но он еще не рассказал, как ими пользоваться.

Сиюф облизала губы, и Синель в первый раз испугалась.

— Еще не рассказал. Но расскажет, и очень скоро. Он глуп, как и все мужчины, и совсем не красавец — маленький и тощий. Мы сняли с него одежду и делали с ним всякие штуки, пока он не стал нам другом. Тебя это не смущает, я надеюсь?

— Мне кажется, я это переживу.

— Мы сняли с него одежду и посмотрели, и он ничто. У меня пять мужей, и все они красивее этого. Возможно, он понравится тебе? Когда мы закончим, я отдам его тебе.

— О, нет! Я не хочу его, Сиюф.

— Хорошо.

— Я вообще не люблю мужчин, за исключением патеры и еще одного.

Они добрались до верхней площадки Большой лестницы, покрытой огромным роскошным ковром. Сиюф посмотрела направо и вниз, на свой ключ:

— Моих мужей… иногда я люблю их, но не сильнее, чем некоторые любят собак. И для меня на первом месте — высокие и сильные девушки. И, знаешь, я просто наслаждаюсь некоторым сопротивлением, в начале.

* * *

Майтера Мрамор остановилась и вгляделась в странную процессию, пересекающую улицу Мантейон, хотя до нее было совсем не близко — наследство майтеры Роза невероятно улучшило остроту ее взгляда. Улица сверкала огнями, и она увидела большого, грубо выглядевшего человека, которого сопровождал человек поменьше и такой худой, что, казалось, был весь собран из палочек. За ними шли три солдата, большие и красивые, как и все солдаты; двое из них несли четвертого. За солдатами высокий авгур и… и…

— Сив! О, сив. Генерал, генерал Мята! Это я, сив! — От радости майтера Мрамор подпрыгнула в воздух. Крошечная сивилла, шедшая за высоким авгуром, оглянулась, и ее нижняя челюсть отвисла.

Майтера Мрамор унаследовала от майтеры Роза не только острое зрение; она понеслась по улице Мантейона так, как если бы у нее выросли крылья, и сам Орев не смог бы пролететь расстояние быстрее. Держась хорошей рукой за чепец, она проскочила мимо грубого человека, со звоном столкнулась с первым солдатом — на бегу пробормотала что-то извинительное — и обвила руками майтеру Мята.

— Это ты, действительно ты! Мы так волновались! Ты себе не представляешь! Ты не можешь, и, когда патера сказал, что с тобой все хорошо, я подумала, что это происходит именно тогда, когда все говорят, что опасность миновала, их убивают и, и… о, Гиеракс! О, Сцилла! О, Фелксиопа! Я просто не могла больше выносить это. Ты была светом моей жизни, сив. Я знаю, что никогда не говорила тебе, но ты была, была! Если бы я должна была жить в киновии только с майтерой Розой и этой хэм, я бы не вынесла! Мы бы обе сошли с ума!

Майтера Мята засмеялась, обняла ее и попыталась приподнять; это было так смешно, что майтера Мрамор воскликнула:

— Хватит, сив, пока не надорвалась! — Но все это не имело значения. Майтера Мята была здесь и смеялась, та же самая дорогая майтера Мята, и даже лучше, потому что она вернулась Тартар знает откуда, и не было матери и дочери, бабушки и внучки даже наполовину таких близких, как они, и никакой ребенок или внук не были и наполовину такими дорогими.

— Я так счастлива, что вернулась, майтера, — заявила майтера Мята, когда смогла перестать смеяться. — Я даже не знала, что бывает такое счастье, до этого мгновения.

— Где ты была? Дорогая, дорогая сив, дорогая девочка! Патера сказал, что они схватили тебя, бросили в какое-то ужасное место под городом, и потом — они не знают как — ты оказалась с солдатами, но генералиссимус — не тот жирный, а другая — сказала, что ты мертва… о, сив! Я так тосковала по тебе! Я хочу, чтобы ты повстречалась с Синель. Ее я тоже люблю, она мне как вторая внучка, но никто, никто во всем витке не значит для меня так много, как ты!

— Э… весь Вайрон, — сказал высокий авгур. — Чувствует как ты, э, майтера? Только посмотри на них.

Все головы повернулись к ним, люди указывали пальцами.

— Вы… э… поговорите с ними, генерал? Или, хм, я сам…

Майтера Мята помахала обеими руками и послала зевакам дюжину воздушных поцелуев; потом зазвенела серебряная труба, та самая, которую майтера Мрамор уже слышала на Солнечной улице в незабываемый гиераксдень, в тот самый день, когда во время последнего жертвоприношения появилась Королева Витка; она зазвучала, отражаясь от каждой стены и каждого булыжника мостовой, как призыв к бою:

— Я — генерал Мята! Его Высокопреосвященство и я были в тех самых туннелях, в которых прячется Аюнтамьенто, и сам Пас дал нам указания. Мы идем в Великий мантейон! Вместе с вами всеми, верно? — Она указала на мантейон широким жестом, как будто вытащила меч из ножен.

Послышались одобрительные крики, несколько голосов крикнули:

— Да!

— Там будет пророк лорда Паса, Гагарка. Мы это знаем, потому что так нам сказал лорд Пас. Пожалуйста! Кто-нибудь знает его?

Гигант, даже выше Прилипалы, махнул рукой. Под левой мышкой он держал барана, за ним шел ручной павиан; толпа расступалась перед ним. Майтера Мрамор подумала, что никогда не видела такого огромного био, почти такого же огромного, как солдат.

— Я, — прорычал он голосом, похожим на грохот барабана. — Я и вас знаю, генерал. Знаю хрен знает сколько лет, но Гагарка — мой старый кореш. — Ноги, похожие на две колонны, пожирали расстояние между ними большими размашистыми шагами.

Уже во второй раз маленькое лицо майтеры Мята засветилось от изумления:

— Мурсак! Ты же Мурсак! Мы с тобой атаковали поплавки на Тюремной улице!

— Чистый восторг, генерал. — Гигант опустился на колено, баран раздраженно заблеял. — Я Мурсак из «Петуха», и я пытался быть рядом, но эта сучья кобыла не могла. Слишком большой вес, вот чего сказала Калужница. А потом кто-то шмальнул из карабина, и мы покатились. — Он поднял свободную руку и показал гипс, потом коснулся надбровья кончиками пальцев, торчавших из него.

— Я не могу отдать салют, как я б хотел, зато Бонго могет. Эй, Бонго, поприветствуй леди генерал.

Бабуин встал на задние лапы и передней лапой, казалось, затенил глаза, невероятно похожие на человеческие.

— Но ты же знаешь Гагарку, Мурсак? — спросила майтера Мята. — Я имею в виду пророка Паса по имени Гагарка.

Майтера Мрамор почувствовала ее неуверенность:

— Она знает мужчину по имени Гагарка, который ходил в нашу палестру; но не думаю, будто она уверена в том, что именно о нем говорил Пас; верно, сив?

— Да! — майтера Мята так резко кивнула, что ее короткие коричневые волосы заплясали. — Несколько минут назад, в капелле под дворцом Пролокьютора. Он пришел в Окно, майтера, и мы все видели его, даже Паук и Антилопа. Это было чудесно!

— И еще он говорил о нашем сержанте, — сказал солдат, несший ноги четвертого солдата. — Сержанта мы отдали Пасу.

— Он сам отдал себя, вот как это было, — возразил третий солдат. — Но сейчас Пас хочет, чтобы его починили. И не потому, что он не нужен ему, Пасу, а потому, что он нужен нам. Пас не хочет пускать его в расход.

Авгур откинул назад прядь тонких черных волос:

— Он… э… даровал. Смысл слова, а? Я сам…

Но майтера Мята не дала себя отвлечь:

— Ты знаешь Гагарку-пророка, Мурсак? Да или нет!

— Конечно, генерал!

— Опиши его!

— Он владеет частью моего заведения, хотя, могет быть, и забыл об этом. Очень большой парень. — Мурсак махнул гипсом в сторону самого большого из грубо-выглядевших людей. — Такой же здоровяк, как этот, но не такой старый. Волос больше, чем надо, а уши оттопыриваются.

— И сильный прямой подбородок! — Она чуть не плясала от беспокойства и нетерпения.

— Точняк, генерал, он, зуб даю. — Мурсак хихикнул, смех счастливого огра, скрывающегося в его бочкоподобной груди. — Выглядит как этот Бонго. Гагарка — мой старый кореш и не обидится. Хотя, могет быть, вы обидитесь, или бог, который стукнул его. Тартар, так он говорит.

— Это, э, хиатус[29], генерал…

Майтера Мята энергично кивнула:

— Он прав, Мурсак. Встань. Тебе не нужно обращаться ко мне, как к ребенку, и только потому, что я ниже тебя.

Она прошла вперед, как магнитом волоча за собой гиганта.

— Давай подумаем… Ты не знаешь никого, за исключением меня. Как и дорогая майтера Мрамор, которую я должна представить. Ты уже была представлена Его Высокопреосвященству, майтера?

Майтера Мрамор покачала головой.

— Ваше Высокопреосвященство, это моя старинная и самая лучшая подруга, майтера Мрамор. Майтера, это Его Высокопреосвященство коадъютор, патера Прилипала.

Майтера Мрамор, торопливо шедшая за ними, на какое-то время остановилась, чтобы поклониться подобающим образом.

— Честь, а? Для меня, майтера. Для меня. Большая. Хм… привилегия. Мы начинаем наше знакомство при самых… э… благоприятных обстоятельствах. Вы, хм, согласны?

— Несомненно, Ваше Высокопреосвященство!

— Это Мурсак, как вы слышали, — продолжала майтера Мята, не сбиваясь с шага. — Он — друг Гагарки и мой товарищ по оружию. Солдат, карабин которого направлен на наших пленников… Грифель, ты не должен это делать. Они не убегут.

Она оглянулась на майтеру Мрамор:

— На чем я? Ах, да. Грифель, на самом деле, исполняет обязанности капрала. Я назначила его командиром его товарищей-солдат, пока Великий Пас, как и обещал, не восстановит, при посредничестве Гагарки, сержанта Песка.

Догнав ее, майтера Мрамор рискнула:

— Так значит, они несут бедного сержанта Песка?

— Совершенно точно, его несут Шифер и Сланец. Наши пленники — уже друзья, я бы сказала, по меньшей мере мои и Его Высокопреосвященства — Паук и Антилопа. — Она дошла до беспорядочной толпы перед Великим мантейоном и встала на цыпочки, надеясь увидеть Гагарку.

* * *

Меченос нашел свечу и зажег ее; Шелк вытащил Хоссаана из освещенного зала в темный коридор.

— Мастер Меченос может помочь ей искать — по меньшей мере держать свет; это все, что ей нужно. А у нас с тобой есть о чем поговорить.

— Хорош муж! — уверил Шелка Орев.

— Я пользовался твоей помощью — зная, что ты агент Рани — только потому, что мы с Тривигаунтом союзники. Я уверен, что ты это понимаешь.

— Конечно, кальде.

— Ты ничего не должен ни Вайрону, ни мне. Но если ты хочешь остаться, ты должен быть более откровенным, чем ты был до сих пор.

— Только потому, что старик слышал нас, кальде. Я знаю, вы доверяете ему, и, вероятно, он имеет на это право. Но не я. Я пытаюсь не доверять никому больше, чем имею право.

— Понимаю. А они тебе доверяют? Я имею в виду тех, кому ты докладываешь.

На мгновение воцарилось молчание. Было слишком темно, и Шелк не мог видеть лицо Хоссаана, но он чувствовал, ему бы это не помогло.

— Не больше, чем они должны, кальде, — наконец ответил Хоссаан. — Но, откровенно говоря, меня это не волнует. Я привык.

— А я нет. Нет сомнений, когда-нибудь я тоже привыкну; но я обнаружил, что это трудно. Ты обманываешь их. Именно поэтому ты просил Рога — и, несомненно, других, — звать тебя Бекас; именно это имя ты использовал здесь. Именно поэтому ты помогал подавать ужин. Ты хотел показать кому-то за моим столом, что проник в тесный круг моих домашних — кому-то, кто мгновенно узнал тебя. Я прав?

Единственным ответом Хоссаана стало напряженное молчание. Орев, сидевший на плече у Шелка, каркнул и беспокойно махнул крыльями.

— Этот человек должен был предположить, конечно, будто я не знаю, что ты из Тривигаунта…

— Давайте не играть словами, кальде. Я — шпион. Я это знаю, и вы это знаете с того мгновения, когда заметили меня на лодке.

— Тебя встретят аплодисментами и наградят.

Хоссаан начал было что-то говорить, но Шелк оборвал его:

— Я еще не закончил. Пока ты вез нас сюда, я думал о твоем обмане и твоем положении моего водителя. И, пожалуйста, не говори мне, что твоя ложь в основном правда, поскольку я единственный, кто знает о тебе, и ты намеревался сообщать твоим начальникам о том, что я делаю. Это будет еще одна ложь.

— Хорошо, не буду.

— Тогда сделаем так. Ты будешь рассказывать твоим начальникам все, что узнал. Я полагаю, что ты все равно делал так с самого начала, и, поскольку у меня нет ни малейшего намерения предавать Рани, это не принесет Вайрону никакого вреда. Но ты должен будешь оказать мне ту же любезность, что и доктор Журавль — ты будешь рассказывать мне все, что я захочу узнать о том, что ты делаешь и сообщаешь. Взамен я сохраню твою тайну.

Протянулась секунда, потом вторая.

— Согласен, кальде. Но я и так всегда готов рассказать вам все, что вам надо знать.

— Спасибо. Как-то раньше я спросил тебя, знают ли тебя генералиссимус Сиюф или генерал Саба. Ты сказал, что нет, и я тебе поверил. — На мгновение Шелку показалось, что в темноте что-то неслышно движется. Он замолчал и прислушался, но услышал только внезапное хлопанье крыльев, когда Орев взлетел с его плеча.

— Я спрашиваю опять — это правда? Кто-нибудь из них тебя знает?

— Правда, кальде. Я никогда не говорил с ними, и я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из них знает, как я выгляжу.

— Но за моим столом сидел кто-то, кто знает. И это?..

— Полковник Абанья. Вы спрашиваете, чем она занимается у Сиюф? Начальник разведки.

— Ты сообщал лично ей?

— Буду, скорее всего. Вы еще не видели…

В дверях апартаментов Гиацинт появился неяркий свет свечи.

— Кот идти! — объявил Орев с плеча Меченоса.

— Ну, как дела, мастер Меченос? — спросил Шелк.

Старик покачал головой:

— Плохо дело, парень! Хочешь серебряную цепочку? Кольцо, стоимостью в карту?

— Нет, спасибо.

— И я не хочу! Но мы их нашли! Думаешь, она их сохранила? Бросила на пол! Факт!

— Дев плач, — подтвердил Орев.

— Ты не должен был оставлять ее в темноте, — пробормотал Шелк.

— Выпихнула меня в коридор! Свечу и меня!

Шелк сказал, почувствовав давление руки Бекаса на спине:

— Конечно, ты прав, Бекас. Я должен пойти к ней. Не знаю, чем я могу помочь, но попытаюсь.

Он, в одиночестве, прошел по темному коридору и повернул в еще более темную дверь апартаментов Гиацинт. Вот здесь стоял туалетный столик, отделанный золотом и слоновой костью, а здесь шкафы, наполненные дорогими платьями и плащами, и стекло. Осталась только темнота, и печальный запах пролитых духов. Одна из дверей вела в бальнеум Гиацинт, напомнил себе Шелк, другая в спальню. Безуспешно, он попытался вспомнить, какая куда, хотя знал, что ее рыдания и так безошибочно приведут его к ней. Он на ощупь нашел нужную дверь, оказавшуюся открытой.

После этого не оставалось ничего, как только войти, и он вошел вместе с призраком того патеры Шелка, каким он был.

* * *

— Стой! — сказал мужской голос, сопровождаемый скрипом анта́бок и щелчком предохранителя; начальник разведки Сиюф подняла руки, пытаясь разглядеть часового в застланном облаками небосвете.

— Я — полковник Абанья, на службе Рани.

Шепот. Двое часовых, или даже больше.

— Подойди и назови пароль.

Абанья медленно пошла вперед, все еще держа руки высоко поднятыми. Если эти нервные мужчины из гвардии кальде, они должны быть дисциплинированными труперами. Но добровольцы генерала Мята могут начать стрелять без предупреждения.

— Стоять, именем Рани!

Абанья опять остановилась и назвала себя во второй раз. Где-то за ней прошипел голос:

— Они все на взводе, леди. Я бы не хотел стоять между ними.

— Спасибо, — прошептала она. — Хороший совет, я уверена.

Из тени выступила худая трупер «Спутниц»; Абанья с облегчением увидела, что дуло ее карабина опущено.

— Вы должны назвать пароль, полковник.

— Берайз[30]. — Сейчас увидим, знакома ли трупер с Высокой Речью, является ли она аристократкой, поддельная она или настоящая.

— Вы можете пройти, сэр.

Поддельная.

— Стой! — Опять человек кальде.

— Я уже останавливалась по вашему приказу, — сказала Абанья.

— Вы знаете наш пароль?

Она вздохнула, про себя:

— Я не знаю тот, который вы требуете. Я должна поговорить с офицером, командующим нашим подразделением.

— Полковник, вы не можете войти в Хузгадо, не зная нашего пароля.

— Тогда дайте мне его.

Еще один обмен шепотками.

— Нам запрещено, полковник.

Наконец ее глаза привыкли к темноте; теперь она видела обоих часовых-мужчин, небосвет сверкал на начищенной воском броне.

— Если вам запрещено давать его мне, откуда я могу узнать его. — Она обратилась к спутнице: — Приведите сюда ее. Я разрешаю вам покинуть пост.

— Есть такое клевое место — «Рысак», — прошипел голос за спиной Абаньи, так тихо, что часовые не могли его услышать. — Там еще улица поворачивает на запад. Мы сможем там выпить и поговорить. Скажите этим прыгунам, пускай пошлют ее туда, когда она придет.

Абанья покачала головой.

— Леди, я нужен вам больше, чем вы мне.

— Да ну? — прошептала Абанья, не оглядываясь. — Что-то я не вижу.

— Я могу дать вам пройти без задержки. Твою мать, пускай. Скажите им Хартия. Дарю.

— Часовой! — крикнула Абанья. — Я вспомнила ваш пароль. Сам кальде сказал мне его за ужином.

Оба подошли к ней и направили на нее карабины:

— Говорите.

Она улыбнулась:

— Если вы не изменили его, не известив кальде, то это Хартия.

— Проходите, друг.

— Спасибо, — прошептала Абанья.

Опять шипенье, на переделе слышимости:

— Задняя комната. Тур.

* * *

— Все и-исчезло. — Медленно-медленно всхлипывания Гиацинт перешли в хлюпанье. — Все, что было. Все, что улыбалось. Крем и мази. Корень просителя и ржавчина, то и это. Н-ничего не осталось. — Она опять зарыдала. — О, К-к-киприда! Сжалься надо мной!

— Возможно, она уже, — прошептал Шелк.

— Ставь ее поп[31]. — А это катахрест. — Милуй-милуй[32].

Он так и сделал, поцеловав Гиацинт ухо и заднюю часть шейки, а когда она подняла к нему лицо, то и губки.

— Сил! Товый милуй[33]. — Маленький катахрест причмокнул, нечто среднее между поцелуем и визгом.

Третий поцелуй никак не мог закончиться. Наконец Гиацинт оторвалась от него:

— Вытри лицо. Я тебя всего забрызгала соплями.

— Слезами. — Шелк вынул платок.

— О-обеими. Я так плакала, что у меня потек нос. Не думай, что я не умею плакать красиво, когда з-захочууу!

— Мил педи, хвать! Поп![34]

— У меня было несколько вещей, о которых я думала, и вот все исчезло. Знаешь, что у меня было, когда я ушла из д-дома?

Он покачал головой.

— И что? — сказал он, сообразив, что она не увидела жест.

— Два платья, которые сшила м-мама и ее зонтик. Больше у нее н-ничего не было, вот она и дала мне это. Большой зеленый зонтик. Много лет я хранила его и сейчас не знаю, что с ним произошло. В-вот то, что у меня есть. Одежда, которая на мне, платье, которое Орхидея пообещала выстирать, Клещ и одна карта. И я должна ей семь. Это слишком много, я на столько не взяла, но что я могла ей сказать?

— Что заплатишь позже. — Шелк встал. — И ты можешь сказать ей это опять.

— Т-т-ты все знаешь… — Приглушенные рыдания. — Ты-то учился, на самом деле. Слушай, я еще не оплакала это все. Я п-п-поплачу больше… немного б-б-большеее…

— Поп![35]

— Сегодня ночью. Прежде чем пойду спать. Я привыкла плакать перед сном, и когда сплю, и-иногда. Что это, ради Фелкс!

— И что там? — поинтересовался Шелк.

— Встань у двери. Закрой ее за собой. Не спрашивай, просто сделай это. Быстро.

Он так и сделал, и услышал, как кто-то громко зовет в темноте:

— Клещ? Клещ, ты еще здесь?

— Вонзи Клеш на пуки![36]

— Хорошо, только перестань тянуть меня за юбку.

— Нес жесть[37].

— Я тебе рассказывала, почему купила его? Могешь опять открыть дверь. Я собиралась пожертвовать его Киприде и попросить ее вернуть мне тебя.

И опять у Шелка не нашлось слов.

— Рынок был закрыт, но некоторые парни, продающие животных, там всегда; я дала карту сторожу, и он разрешил мне войти и взять Клеща. Парень сказал, что говорящие животные — лучше всего.

— И мне так говорили — тот же самый продавец, я уверен.

— Я повязала ему веревку на шею и держала, пока искала свои вещи. Иногда держала ее зубами. А когда начала плакать, поставила на нее ногу, но он вырвался. Она то ли развязалась, то ли перетерлась там, где он ее укусил.

— Нес бес[38].

— Да, ты не убежишь, я знаю, но и ты знаешь, что я собиралась делать, потому как молил меня не делать. — Повернувшись к Шелку, Гиацинт добавила: — Тогда все шли к большому мантейону на холме, и я пошла.

— Понимаю.

— Но когда он освободился, он не сделал копыта. Почему, Клещ?

— Плыть с педи[39].

— Да, я так и усекла, — и она опять обратилась к Шелку: — Я знаю, что ты по-настоящему религиозный. Я-то нет, но ты могешь меня научить.

Он не смог отделаться от мысли, что было бы лучше, если бы она поучила его.

— Я далеко не самый лучший учитель, но попытаюсь, если ты хочешь.

— Ты сказал, что мы пойдем к Пролокьютору, когда закончим здесь. Если для меня, мы не обязаны.

Он улыбнулся:

— Ты уже не собираешься принести Клеща в жертву?

— Только если ты захочешь, чтобы я это сделала.

— Нес![40] — запротестовал Клещ.

— Не вижу в этом смысла. — Что-то большое и мягкое прижалось к ноге Шелка; он пошарил в темноте, но там ничего не было. — Ты хочешь, чтобы я тебя учил. Я обнаружил, что наши дары почти не влияют на богов. Когда они дают нам то, что мы просим… — Мягкое давление возобновилось, едва не сбив его с ног.

— Что там?

— Сначала я сам удивился, но потом понял. Орев пытался рассказать мне о них в холле, и я должен был догадаться, что, когда он улетел в первый раз, я слышал именно их. Мукор называет их рысями. Один из них сейчас в комнате, вместе с нами.

— Они похожи на летучих мышей? — спросила Гиацинт тревожным голосом.

— Это коты.

— Ой… кто-то коснулся меня. Большой, как большая собака.

— Он и есть; нет смысла описывать их — увидишь сама. — Шелк заговорил погромче: — Мастер Меченос, принесите вашу свечу, пожалуйста.

— Не те ли это большие коты, которых талос выпускал по ночам? — На этот раз в голосе Гиацинт прозвучал испуг.

— Ими управляет Мукор — для себя и для нас. — Шелк попытался говорить уверенным тоном. — Как мне представляется, этот хочет, чтобы мы привезли его во дворец кальде, туда, где она.

Ему ответило приглушенное мяуканье, слишком глубокое и звучное, чтобы исходить от Клеща.

* * *

Абанья осмотрела заведение Рысака — пусто, не считая старика, спавшего за столом, и толстяка, мывшего глиняные кружки.

— Бармен?

— Да, сестра. Хочешь выпить?

Она покачала головой:

— Обычно ко мне обращаются «полковник». Так как мне кое-что нужно, ты можешь называть меня «сестра». А когда ты захочешь от меня что-то, называй меня «полковник». И тогда ты это получишь.

Толстяк поднял голову.

— Эй, сестра, я буду называть тебя полковник, прямо сейчас.

— Хотя я так не думаю. У тебя есть клиент по имени Тур.

— Пара, точняк, — сказал толстяк. — Три, зуб даю, только один в ямах.

— Тур в твоей задней комнате, и он ждет меня. Покажи мне, где это.

— Сестра, нет никого в моей задней комнате.

— Тогда я подожду его там. Эта желтая бутылка. — Она показала. — Как я понимаю, это сотерн?

Толстяк пожал плечами.

— Должон быть.

— Принеси его, и два чистых стакана.

— У меня есть кое-что получше, но за двадцать семь битов. А этот шестнадцать.

— Принеси его. У тебя есть счета для постоянных клиентов? Начни для меня. Меня зовут Абанья.

— Ты хочешь сказать, что заплатишь позже? Сестра, я не могу… убери его обратно!

— Ох уж эти мужчины. — Абанья улыбнулась и шагнула за стойку бара. — Как вы вообще можете смотреть в лицо копьям, если вас пугает даже маленький игломет в моей руке? Давай сотерн и два чистых стакана. Или ты собираешься сбегать за гвардейцами кальде? Они не арестуют офицера Рани, но не думаю, что это понравится моему другу Туру.

— Я никогда не бегаю за прыгунами, сестра.

— Тогда нет необходимости арестовывать тебя, когда они придут. И я не буду должна стрелять в тебя. Хотя, сознаюсь, я подумывала об этом. — В трясущейся руке толстяка зазвякали стаканы, и Абанья улыбнулась еще шире. — Показывай дорогу. И если будешь себя хорошо вести, тебе ничего не грозит.

С ее иглометом, глядящим ему в спину, бармен откинул грязную зеленую занавеску, которая скрывала вход в темный узкий коридор.

— Ты знаешь, — сказала она, — мне кажется, я понимаю этого твоего Рысака. Ведь ты Рысак, а?

Он кивнул.

— Ваши судебные заседания проходят в Хузгадо, а здесь обвиняемые пьют перед тем, как пойти туда. Или если их освобождают. Но сейчас здесь пусто, потому что сейчас ваши суды не работают.

— Задняя комната тоже пуста. — Рысак остановился перед дверью и сглотнул. — Вы можете подождать, ежели хотите, только я закрою…

Она покачала головой.

— …когда вы уйдете. После, хорошо? Если войдет кто-нибудь по имени Тур, я скажу ему, что вы здесь. — Рысак открыл дверь и с удивлением уставился на грязного бородатого мужчину, сидевшего за столом.

Тур, с преувеличенной вежливостью, встал и отодвинул стул для Абаньи.

Она села, и Рысак промямлил:

— Я и забыл, что кальде освободил их всех, и они ушли. Хотя многие из них не могут ходить.

— Я сам оттуда слинял, — сказал ему Тур. — Принеси мне что-нибудь пожрать. И запиши на ее счет.

Абанья кивнула, по-прежнему улыбаясь.

— Спасибочки, что принесли бутыль и заказали жратву, — сказал Тур, когда дверь за Рысаком закрылась. — Похоже, вы держите мазу, леди. — Его голос стал более доверительным. — И я хочу сказать вам, что я тоже в поряде. Обращайтесь с Туром как с кирпичом, и он будет обращаться с вами, как с камнем. Не хотите убрать дуру?

— Нет. Рысак не знал, что ты здесь.

— Он потребовал бы заказать пойло, но у меня не было бабла. Лилия, сечешь? Ну да, я был в ямах. Только что оттуда. Ну, пустой. Только я вам нужен, леди, и вы дадите мне десять карт…

Она рассмеялась.

— …потому как я расскажу вам хрен знает сколько. И я могу нарыть для вас еще больше, а после мы снова пересечемся, лады?

— Открой бутылку и налей себе, сколько хочешь, — сказала она ему. — Я пожалела тебя, поэтому куплю тебе выпивку и еду, если она вообще есть у бармена.

— Вы знаете, кто такой Паук?

— А я должна?

— Твою мать, конечно. У вас есть тута шпионы. Паук знает их всех. И меня он знает, только он не знает, что я работаю на вас.

— Нет, не работаешь. Пока. И кому Паук докладывает, предполагая, что он существует?

— Советнику Потто. Он его правая рука. Вы когда-нибудь слышали о Гокко? А о Гираксе? Бобре? Паке?

Абанья задумчиво посмотрела на него:

— Некоторые из этих имен могут быть мне знакомы.

— Они мертвы, все эти пацаны, и я знаю, как их угрохали. Паук — их хефе, и он жив. Я знаю, где он и чо делает. Могу привести вас, только вы еще не спрыгнули с ума и не заставите меня. Вы знаете, что именно они схватили генерала Мяту?

— Сейчас она свободна. — Абанья убрала игломет в портупею. — Так мне сказали.

— Но вы не поверили.

— Я верю в то, что вижу.

Тур оскалился:

— Меткий выстрел, леди. Лады, лилия, она слиняла. Я могу показать вам ее и Паука, потому как они вместе. Только я точь-в-точь как вы, сечете? И мне бы понравилось поглядеть на ваши деньги.

Абанья вынула из кошелька карту и толкнула ее через грязный расколотый стол прямо к Туру.

* * *

Мимолетно глянув в другую комнату, Синель коснулась кончиком пальца поверхности стекла. Появилось плавающее серое лицо:

— Да, мадам.

— Потише, хорошо? — прошептала Синель. — Кое-кто спит в большой кровати.

— Генералиссимус Сиюф, мадам. Она в поле моего зрения.

— Точняк, и ты ведь не хочешь разбудить ее, а? Так что потише.

— Да, мадам. Я предлагаю, однако, чтобы вы закрыли дверь. Это обеспечило бы дополнительную безопасность, мадам.

Синель покачала головой, ее малиновые кудряшки запрыгали:

— Я должна узнать, если она проснется. А теперь слушай внимательно. Ты знаешь дворец кальде?

— Конечно, мадам.

— Я три-четыре раза обращалась к тамошнему стеклу. Он, то есть кальде, разрешил мне, потому как я его друг. Я хочу знать, ты тот же самый? Тот же самый монитор, с которым я разговаривала?

— Нет, мадам. Каждое стекло имеет собственного монитора, хотя я могу обслуживать другие и помогать другим мониторам, если есть необходимость.

— И это хорошо, потому как он так и не смог найти мне Гагарку, и, как только я и генералиссимус Сиюф вошли в номер, я сразу увидела это стекло и хотела попробовать, только не там, где она услышит, потому как я ищу Гагарку, а это мужчина. Я знаю, что есть много Гагарок, можешь мне об этом не говорить. Тот, которого я ищу, живет в Орилле, и его называют Гагаркой-пророком. Он по-настоящему большой, не так уж плохо выглядит, сломанный нос…

— Да, мадам. Я нашел его. Это совсем не трудно, слово «пророк» — вполне достаточный ключ. Вы хотите поговорить с ним?

— Я… погоди. Если я буду говорить с ним, он увидит меня, а?

Серое лицо закивало в пустоте экрана, как подергиваемая рябью плавающая бутылка.

— Вы можете отложить разговор до того времени, пока не оденетесь, мадам. Если вы предпочитаете.

— Ага, лады. Только скажи мне, где он.

— В Великом мантейоне, мадам. Две улицы на север и одна на запад, так меня информировали.

— Ага, знаю. Послушай, он там прямо сейчас? Гагарка там прямо сейчас, в Великом мантейоне?

— Совершенно верно, мадам.

— И как он себя чувствует? Он не дохлый или что-то в этом роде?

— Он выглядит усталым, мадам. В остальном, насколько я могу судить, он совершенно здоров. Хотите поговорить?

— Мне кажется, будет лучше, если он не увидит меня вместе с генералиссимусом. В любом случае будет лучше, если я не натолкну его на ненужные вопросы, и, даже если я закрою дверь, он захочет узнать, что я здесь делаю.

Серое лицо глубокомысленно кивнуло:

— Благоразумно, мадам.

— Да, я тоже так думаю. Погоди, мне надо подумать.

— Охотно, мадам. — Почти минуту в Лирной комнате стояло молчание, не считая хриплого дыхания Сиюф.

Наконец Синель объявила:

— Я хочу дать тебе тяжелое задание, монитор.

— Мы расцветаем, сталкиваясь с трудностями, мадам.

— Отлично, у меня есть кое-что для тебя. Я хочу, чтобы ты передал слово леди по имени Орхидея. Найди ее, или найди того, кто способен передать ей послание. Который час?

— Два часа и двадцать одна минута, мадам. Утро фэадня, мадам. Тенеподъем меньше, чем через четыре часа.

— Именно этого я и боялась. Если ты не в силах это сделать, просто скажи мне. Я не буду тебя винить, ни на бит.

— Я сделаю все, что в моих силах, мадам, но имя Орхидея используется очень часто. Дополнительная информация могла бы помочь.

— Конечно. Эта Орхидея владеет желтым домом. Он стоит на Ламповой улице. Музыкальная проходит сзади, и на другой стороне улицы находится кондитерская. Другой стороне Ламповой, я хотела сказать. Это большая жирная женщина, лет сорока-сорока пяти.

— Этого достаточно, мадам, я идентифицировал ее. В ее личных апартаментах есть стекло, и она готовится ко сну в комнате рядом. Должен ли я позвать ее к стеклу?

— Я знаю это стекло, и оно не работает.

— Напротив, мадам, оно полностью функционально, хотя не обслуживалось около… восемнадцати лет. Хотите поговорить с Орхидеей?

Синель кивнула, и через полминуты увидела Орхидею, стоявшую перед стеклом в кружевных черных панталонах и поспешно накинутом пеньюаре.

— Син! Как ты сумела включить эту штуку?

— Не имеет значения, просто сумела. Орхидея, мне нужно одолжение, но и ты смогешь что-то поиметь. Могет быть, карту. Могет быть, больше.

Орхидея, с изумлением глазевшая на богатую мебель в Лирной комнате, кивнула:

— Я навострила уши.

— Лады, видишь бабу на койке в соседней комнате? Это тривигаунтский генералиссимус, ее зовут Сиюф.

— Тебе всегда везло, Син.

— Могет быть. Дело в том, что я хочу сделать копыта. Фиалка, у нее не слишком много работы?

Орхидея пожала плечами, ее пухлые плечи поднялись и опустились как лепешки из теста.

— Совсем нет. Ты знаешь, как это бывает, Син. Где ты?

— В Горностае. Комната семь-девять, сечешь? Это двойная комната, поэтому и два номера, семь и девять. Прямо на верху большой лестницы. Сиюф любит высоких девушек, и она легко дала бы мне пять. Для нее пять — ерунда. Фиалка должна получить больше, если будет льстить ей. Скажи ей подняться наверх и разыгрывать из себя влюбленную — дескать, она моя подруга, и я рассказала ей, как приятно я провела время, так она решила, что тоже хочет заскочить и повеселиться. Когда я уйду, я не закрою дверь. — Голос Синели посуровел. — Только я получу половину. И не думай, что можешь надуть меня.

— Точняк, Син.

— И учти, я с кальде как… — пошарив на ковре у ног, Синель нашла свой бюстгальтер. — Я способна подкидывать тебе такие штуки довольно часто. Только не пытайся надуть меня, Орхидея. Одно мое слово, и кальде тебя закроет.

* * *

— Ты действительно хочешь пройти через все это? — тихо-тихо спросила Гиацинт.

Отвечать казалось слишком глупо, но Шелк кивнул:

— Ваше Святейшество, вы и Его Высокопреосвященство вместе с патерой Тушканчиком и патерой Раковина — более чем достаточно.

Из темной часовни Ехидны за внутренней галереей послышался голос майтеры Мрамор:

— Пожалуйста, еще одно мгновение, патера. Патера Наковальня работает так быстро, как только может и… и…

Голос Кремня, глубокий, как раскат грома, добавил:

— Она тоже хочет поучаствовать, и еще есть другая причина. Погодите, кальде. Патера почти закончил.

— Мы совсем не обязаны, — прошептала Гиацинт. — Мы можем просто пойти куда-нибудь и заниматься этим всю ночь. Мне, честно говоря, наплевать.

— Ти час![41] — добавил Клещ, сидевший у нее на руках.

— Я разрешил вас от обета целомудрия, — сказал Квезаль; было невозможно сказать, услышал ли он ее слова. — Тем не менее, вы все еще авгур. Это ясно?

— Конечно, Ваше Святейшество.

— Не может, э? — улыбнулся Прилипала так, как будто хотел успокоить. — Даже Квезаль. Неснимаемый, эге?

Пролокьютор кивнул:

— Я могу разрешить вас от обязанностей авгура, но вы все еще авгур, патера-кальде.

— Я понимаю, Ваше Святейшество.

— Я не могу сделать то, что не могу. Вы освобождены от требований. Вы не обязаны произносить проповеди и совершать жертвоприношения, но вы можете, если захотите. Вы можете и должны носить сутану. Наши граждане выбирают авгура, веря, что сами боги выбрали его для них. И мы должны сохранить такое положение вещей. Мы должны поддерживать их веру. И, если необходимо, мы должны защищать ее.

Он посмотрел на майтеру Мята, которая сказала:

— Ваше Святейшество хочет знать, останусь ли я сивиллой после того, как Пас не появился. Не знаю, и могут потребоваться недели, прежде чем я узнаю. Или годы. Хотела бы я, чтобы Бизон был здесь.

— И я, — кивнул Паук.

— Счас! — каркнул Орев, говоря от имени своего хозяина. — Делать счас!

— Вы рассказали мне то, что произошло, генерал, — сказал Шелк, надеясь, что его птицу правильно поняли, — но, боюсь, я слушал не так внимательно, как должен был. Я думал только о том, как получить разрешение Его Святейшества и убедить Гиацинт принять меня. Неужели Пас действительно пообещал, что появится еще раз, когда вы будете здесь?

— Я… — вздохнула майтера Мята, закрыв лицо руками. — Откровенно говоря, не помню. Я так думаю.

— Нет, не обещал, сэр, — вмешался Грифель. — Он только сказал, чтобы вы принесли сержа в Великий мантейон — дескать, там мой пророк, Гагарка, и я собираюсь рассказать Гагарке, как починить его. И он ничего не сказал о том, что прямо сейчас.

Прилипала кивнул.

— Он сказал, что научит меня, — сказал Гагарка, — значит, так и сделает. Но еще нет. — Гагарка прочистил горло. — По мне так это странно, как и для майтеры. Хуже, когда я вижу, что он сделал ей. Пас приказал нам привести сюда патеру Тушканчика — то есть Кремню, мне и патере Наковальня. Лады, мы тут, только ни хрена не случилось. Все мои люди были здесь, а теперь они разбежались, так что, полагаю, вы понимаете, что они думают обо мне после всего этого.

— Бедн муж! — сочувственно каркнул Орев.

— Только это ни хрена не важно. — Гагарка вызывающе посмотрел на остальных участников импровизированной свадьбы. — Они все еще думают обо мне больше, чем я о себе. Важно то, что они думают о Плане, и вот это самое трудное, даже труднее, чем майтера. Но я держусь. Если кто-нибудь уйдет, лады, но не я. Я здесь, как мне сказал Пас, и я держусь.

— Это моя ошибка, кальде, — пророкотал голос из глубины обширного нефа, далеко от света угасающего алтарного огня. Человек, даже более высокий, чем Гагарка, встал, и, одновременно, уродливая фигура прыгнула на верхушку церковной скамьи перед ним.

— Сын мой… — дрожащим голосом начал старый патера Тушканчик, сидевший справа от Квезаля и Прилипалы.

— Вероятно, вы не помните меня, кальде, только однажды я угостил вас за счет заведения, потому как вы сказали слово Паса для Выдры. Я — Мурсак из «Петуха».

Шелк кивнул и улыбнулся:

— Конечно, я помню тебя, Мурсак, хотя, согласен, я не ожидал встретить тебя здесь; однако, я думаю, мы встречаем всех. Ты молился?

— Пытался, во всяком случае. — Мурсак пошел по боковому приделу, его ручной павиан перепрыгивал со скамьи на скамью.

— Закрой пасть, Мурсак, — сказал Гагарка. — Ты не сделал ничего плохого.

Шелк опять кивнул:

— Если под словом «ошибка» ты имеешь в виду эту отсрочку, ошибка, безусловно, не твоя, Мурсак. Если тут и есть чья-либо ошибка, то только моя. Я должен был починить руку майтеры намного раньше.

— Все пороша, нес блох[42], — мяукнул Клещ.

— Ты всегда винишь себя, — добавила Гиацинт. — Неужели ты думаешь, что на всем витке ты единственный, кто делает ошибки?

— Я потащился за Гагаркой, когда он пошел в ваше место на Солнечной, — объяснил Мурсак. — Мы с ним старые кореша. Когда я сломал клешню, то и купил Бонго, ясно, кальде? Не могу ощипывать, как положено. А он сделает все, что я скажу. Наверно, я продам его, когда клешня зарастет.

— Похоже, я начинаю понимать, — сказал Шелк.

— И когда Гагарка сказал привести животных, я его привел. Ну, Бонго этого, то есть. А потом, придя сюда, я подумал, могет быть…

Дрожащая рука Тушканчика призвала его к молчанию.

— Это я, кальде. Я… — его старый тонкий голос задрожал и сорвался, — чувствовал отвращение, принося их в жертву. Просто старый дурак.

— Нет, это не так, патера, — сказала сивилла, казавшаяся, по меньшей мере, такой же старой. — Кальде, они напоминают ему детей. Я знаю, что он чувствует, хотя сама чувствую иначе. Мы говорили с ним об этом.

Вперед выступил патера Раковина:

— Кальде, однажды кто-то привел маленькую черную обезьянку с белой головой, для Фелксиопы. Патера разрешил мне принести ее в жертву.

Шелк прочистил горло:

— В вашей юности… я понимаю, патера Тушканчик. Или, по меньшей мере, верю, что понимаю. Давайте скажем так — я понимаю ровно столько, сколько мне надо. Вы отговорили Мурсака.

— Пока мы шли… — Тушканчик закашлялся. — Это был долгий, долгий путь. И он очень помог мне. Он добрый человек, кальде. Хороший человек, хотя и не выглядит таким. Я попросил его воздержаться, ради меня. Он согласился, и ушел, чтобы купить барана. Сегодня вечером я принес этого барана в жертву, для него.

— Только я думаю, что именно поэтому Пас и не пришел. Они убили парочку для свадьбы, а? Так что…

— Гагарка! — Шелк узнал голос Синели раньше, чем увидел ее. — Гагарка, это свадьба? — Придерживая юбку, она рванулась вперед по приделу. — Здравствуй, патера! Привет, Ги! Поздравляю! Вы собираетесь оженить их, Ваше Святейшество?

Квезаль, не отвечая, с улыбкой посмотрел на Кремня и майтеру Мрамор, которые вышли из часовни Ехидны. Она встала на колени:

— Я просила еще у вашего предшественника, Ваше Святейшество…

Безволосая голова Квезаля качнулась на длинной морщинистой шее:

— Мой предшественник больше не держит посох, майтера.

— Я просила его. Умоляла, но он не разрешил. Я должна вам это сказать.

Майтера Мята с изумлением уставилась на нее.

— Ваше Высокопреосвященство, я подслушала, как секунду назад вы сказали, что даже Его Святейшество не может превратить авгура в мирянина. Я знаю, что так и есть. Но… но…

— Их обеты, э? — сказал Прилипала Шелку. — Не неснимаемы, эге? Не так… э… серьезны.

— Вы хотите, — спросил Квезаль, — чтобы я освободил вас от ваших обетов, майтера? Да или нет, этого будет достаточно.

— Да, хотя на самом деле я должна…

— Объяснить? Ты права. Ты должна ради своего собственного душевного спокойствия. Ты очень здравомыслящий человек, майтера. Разве не здравый смысл сказал тебе, что я не единственный, кому нужно твое объяснение? Встань, пожалуйста. И расскажи все майтере Мята. А также майтере Лес и ее сивам. Будь краткой.

— Мы очень давно знаем друг друга, — сказал Кремень, когда майтера Мрамор встала на ноги. — Вы помните, кальде? Я рассказывал вам о ней перед тем, как вы удрали от меня. Тогда ее звали Моли.

— Я была служанкой, — сказала майтера Мрамор майтере Мята и остальным сивиллам так тихо, что Шелк с трудом расслышал ее, — служанкой у сивилл, когда первые био приехали в город. Я подготовила для них киновию, и в те дни я выглядела как… как Георгин, я бы сказала, сив, но ты никогда не знала Георгин. Как Ворсянка, по меньшей мере. — Она нервно засмеялась. — Ты можешь представить себе, что я выглядела как Ворсянка? Но, тогда, так это и было.

Майтера Мята сумела кивнуть, не отрывая от нее взгляд.

— Тогда их было шесть. Шесть сивилл на Солнечной улице. И у меня не было своей комнаты. Да я и не нуждалась в ней. Но их никогда не было больше шести, и, со временем, меньше. Пять, потом четыре и, наконец, три. А потом… потом только две, как мы сейчас, дорогая, дорогая сив, когда я умерла.

Самая молодая сивилла с Кирпичной улицы начала было возражать, но потом посмотрела на остальных и передумала.

Майтера Мрамор показала желтоватые четки:

— Только майтера Бетель и я. Эти — ее. Слоновая кость. — Она подняла голову, улыбка и мольба. — Цепочка из серебра. Она была замечательной, замечательной женщиной.

— Дев плач, — сообщил Орев Шелку, хотя никаких слез не текло по гладкому металлическому лицу майтеры Мрамор.

— Мы не могли справляться со всеми делами. Мы остались вдвоем, и еще юный патера Щука. И всегда так много детей, так что майтера призвала… призвала…

— Она завербовала Моли, — объяснил Кремень.

— Да, меня. Я знаю арифметику. Надо знать, чтобы поддерживать дом. Сколько надо купить для стольких людей, сколько можно потратить, все такое. Я вела… дневник, наверно вы бы назвали его так, чтобы практиковаться писать, и это очень помогло. Так что я могла учить самых маленьких суммам и буквам; так я и делала. Некоторые родители пожаловались, и надо было устранить причину. Так что я положила руку на Писания и пообещала, а майтера Бетель и майтера Роза засвидетельствовали, и поцеловали меня — и тогда я получила новую одежду.

Она посмотрела на Кремня, умоляя о понимании.

— И новое имя. Став сивиллой, я не могла оставаться Моли или даже майтерой Молибден. Мы все берем новые имена, а ты исчез. Я не видела тебя очень много лет.

— Он спал, — сказал ей Наковальня. — Так ему приказали.

— Да, — подтвердил Кремень. — Для меня приказ — это приказ. Всегда был. Только сейчас патера сказал, что все в порядке. Но если бы он сказал «нет»… — Грифель дружески шлепнул его по спине — неожиданно громкий звон нарушил религиозную тишину Великого мантейона.

Меченос подтолкнул локтем Шелка:

— Двойная свадьба, парень!

— Вашему Святейшеству это может показаться ужасно странным, — рискнула майтера Мрамор.

— Наоборот, совершенно естественным, — уверил ее Квезаль.

— В этом отношении мы совсем не как био. Хотя вам представляется ужасно важным, сколько нам лет. Я знаю, я вижу.

— На самом деле она и я примерно одного возраста, — признался Кремень. — Только я много спал.

— А то, что важно нам — как мы функционируем. — Майтера Мрамор подняла правую руку, показала Квезалю сварной шов, соединявший ее части, и подвигала пальцами. — Моя рука снова хорошо действует, я заменила много частей, и я могу. Так что мы собираемся. Или, по меньшей мере, мы бы хотели, если… если Ваше Святейшество…

— Вы разрешены от обетов, — сказал ей Квезаль. — Вы опять мирянка, Молибден.

— Как в сказке, а, деваха? — Меченос пододвинулся к Гиацинт и заговорил тоном, который считал конфиденциальным. — Теперь должен быть счастливый конец! Все женятся! Нужно еще одно кольцо!

Глава двенадцатая

Я — Гагарка

Шелк подумал, что не время спать тревожным сном.

Или, скорее, не время спать. Осторожно, чтобы не разбудить Гиацинт, он перекатился на спину и заложил руки за голову. Сколько раз он мечтал о такой ночи и отбрасывал мечты прочь, говоря себя, что в реальности с ним такого не будет? И вот сейчас….

Да, не время спать. Он выскользнул из кровати, так тихо, как только мог, чтобы помыться и облегчиться. Гиацинт, которая плакала перед сном, плакала и этой ночью; он тоже поплакал — от радости и боли, и от радости за свою боль. Когда слезы кончились и их головы оказались на подушке, она сказала, что никогда раньше ни один мужчина не плакал вместе с ней.

Двумя этажами ниже их отражения стояли на коленях перед прудом с рыбками у ног Фелксиопы, материальные, но невидимые. Там она будет плакать по нему дольше, чем они проживут. Он, голый, погрузился в наполняющуюся ванну, теплую и едва ли менее романтичную.

Встав из ванны, Шелк сообразил, что Горностай обеспечивает всем. Не только мылом, водой, полотенцами, полочкой с духами и пахучими пудрами. Тут висели и толстые шерстяные сутаны: одна бледно-кремовая или бледно-желтая, другая, более длинная и более темная, могла бы быть синей, если бы он осмелился хлопнуть в ладоши и зажечь неяркие огоньки, кружившие по потолку друг за другом.

Вытершись насухо, он надел более длинную сутану, подпоясался, вернулся в спальню и с бесконечной осторожностью накрыл совершенное нагое тело Гиацинт. Потом, стоя снаружи на воздухе, смотрел, как он сам делает это: темная тень с взъерошенными волосами поднимает простыню и одеяло и укрывает полные бедра и длинные, округло очерченные ноги спящей жены.

— Рог и Крапива свернулись калачиком в грязноватой постели в маленькой холодной комнатке во дворце кальде.

— патера Щука перерезает горло крапчатому кролику, которого купил он сам.

— растрепанный ребенок плачет на соломенном матраце.

— слепой бог перерождается в получившего удар слепого человека, все равно оставшегося слепым.

— человек, чуть больше ребенка, лежит обнаженным на земле, его выпирающие ребра и худое лицо почернели от синяков, руки закованы в цепи, обвитые вокруг столба палатки.

— сумасшедший среди могил воет, что солнце умирает.

— Фиалка обнимает Сиюф в комнате ниже.

— Гагарка спит на спине рядом с дымящимся неочищенным алтарем Великого мантейона.

— Гагарка? Гагарка?

Он сел, замигал и протер глаза. Синель спала рядом с ним, положив голову на мускулистые руки, ее юбка задралась на колени. Сержант Песок спал смертным сном у основания Священного Окна; рядом с ним лежали патеры Тушканчик, Наковальня и Раковина; Наковальня громко храпел, лежа на спине.

Поодаль, рядом с высоким мраморным амбионом, спали Паук и Антилопа — за ними присматривали трое солдат; Грифель дружески кивнул и коснулся лба. В третьем ряду скамей стояла на коленях майтера Мята и молилась.

— Кто-то позвал меня? — тихо спросил Гагарка у Грифеля.

Большая стальная голова качнулась из стороны в сторону:

— Я не слышал. Сон, верняк.

— Ага. — Гагарка опять лег; он устал, как никогда в жизни, и было очень хорошо, что его никто не звал.

* * *

Скиахан парил на закате над безлесой равниной. Далеко впереди летела Эйр, немного выше и немного быстрее. Он громко позвал ее, каким-то образом зная, что ее шлемком сломался или выключен. Она оглянулась, и он увидел ее улыбку, румянец на ее щеках и непокорный льняной локон, выбившийся из-под шлема. «Эйр, — позвал он. — Эйр, вернись!» Но она даже не оглянулась на него, а его СМ перегрелся. Мгновение за мгновением, целый долгий час, он летел и смотрел, как она исчезает в темном небе.

* * *

— Гагарка? Гагарка!

Он сел, задубелый, сознавая, что проспал несколько часов. Большие арочные окна Великого мантейона, ночью становившиеся невыразительными черными полотнами, сейчас являли взору нечеткие силуэты — боги, животные и наполовину видимые предыдущие Пролокьюторы.

Он встал, и майтера Мята поглядела на него, оторванная от дежурства скрипом берцев по полу. Выйдя из санктуария, он встал на колени рядом с ней.

— Ты звала меня? Мне показалось, что я слышал тебя.

— Нет, Гагарка.

Он обдумал ее слова, потирая подбородок.

— Ты так и не ложилась, мама?

— Да, Гагарка. (Крошечная искорка счастья появилась в ее покрасневших глазах; его согрело как пламенем.) Видишь ли, Гагарка, я поклялась, что подожду здесь и буду молиться, пока не появится Пас или не поднимется тень. И я держу свою клятву.

— Ты уже сдержала ее, мама. Посмотри на эти окна. — Он кивнул на них. — Я так устал, что бухнулся на пол, не снимая берцев. Зуб даю, ты устала не меньше, но даже на миг не закрыла глаза. Ты знаешь, что я собираюсь сделать?

— Нет, Гагарка, откуда?

— Я собираюсь опять улечься и немного поспать. Только сначала сниму берцы. И ты тоже ложись и спи, или я устрою кавардак и разбужу всех. Твоя клятва выполнена. Ты сделала все, что обещала.

* * *

Гиацинт проснулась, подошла к открытому окну и посмотрела на кольцо, освещенное слабым серым светом утра — тусклое серебряное колечко с выгравированным на нем розовым бутоном, в сердце которого виднелось крошечное женское лицо. Она купила его, потому что продавец у Сардины сказал, что лицо напоминает ее; тогда она не догадывалась, что покупает свое обручальное кольцо. Она надевала его пару раз, потом бросила в ящик и забыла о нем.

На самом деле лицо вовсе не похоже на ее, решила она. Женщина в розе старше, у нее более призывный взгляд и более… Она поискала нужное слово. Не такая уж красивая.

А ее Шелк считает красавицей; во всяком случае, он так говорит.

Она поцеловала его — он не проснулся, — пошла в гардеробную и постучала по стеклу.

— Да, мадам.

— Покажи мне в точности, как я выгляжу сейчас. О, боги!

Ее собственное лицо, с заплывшими глазами и следами размазанной косметики, сказало:

— На самом деле вы очень привлекательны, мадам. Я мог бы предложить…

Она отмахнулась от предложения:

— А теперь посмотри на лицо в моем кольце. Видишь его? Сделай мое таким же маленьким, как это.

Несколько секунд она изучала результат, поворачивая голову вправо и влево.

— Да, хорошо. Держи так. — Она подобрала расческу и начала процесс, на который с одобрением смотрел катахрест Клещ.

* * *

— Гагарка! Гагарка!

Он сел и уставился на Священное Окно. Голос шел с того направления — на этот раз никаких сомнений. Он встал, придерживая тесак, чтобы медный кончик ножен не скреб по полу, и неслышно пошел через санктуарий. Раковина и Наковальня спали как убитые, но глаза Тушканчика были приоткрыты. Гагарка напомнил себе, что старикам не требуется много сна. Он присел на корточки рядом с Тушканчиком.

— Все пучком, я не собираюсь стянуть вашу сумку или что-нибудь другое, патера. Неужели вы так подумали? Никто у вас ничего не возьмет.

Тушканчик не ответил.

— Только кто-то здесь все время зовет меня. Это вы? Могет быть, вам что-то приснилось, а?

Раковина пробормотал что-то неразборчивое и повернул голову, но Тушканчик не пошевелился. Внезапно насторожившись, Гагарка взял левую руку Тушканчика, потом сунул свою под его тунику.

Он встал и рассеянно вытер ладони о бедра; было бы хорошо, конечно, перенести тело старика в какое-нибудь уединенное место. В ризнице спали сивиллы; по крайней мере, туда пошла майтера Мята, когда он убедил ее на час-два прилечь, и вроде бы он помнил, как старая майтера Лес и остальные сивиллы, чьи имена он не знал, отправились туда же в то время, когда он сам растянулся на мозаичном полу.

Опять присев, он поднял тело старого авгура и перенес его в галерею. Шифер, увидев их, сел прямо:

— Он мертв?

— Ага, — прошептал Гагарка. — Как ты допер?

С негромким звяканьем стальные плечи Шифера поднялись и опустились.

— Он выглядит мертвым, вот и все.

— И каким образом Пас собирается забрать у него свою часть, — спросил Сланец, — если этот био мертв?

Не отвечая, Гагарка перенес тело в часовню Гиеракса и положил на алтарь.

— Собираешься опять поспать? — спросил Грифель.

— Не знаю, твою мать. — Гагарка обнаружил, что опять вытирает руки, и заставил себя перестать. — Могет быть, надену берцы и слегка пройдусь снаружи.

— Мне кажется, лучше бы тебе разбудить остальных. — Грифель подождал ответа от био, не дождался и спросил: — Чего ты там ищешь? Могет быть, это интересно, твою мать.

— Его.

Грифель медленно поднялся на ноги.

— Кого?

— Его. — Гагарка нетерпеливо повернулся и пошел к Священному Окну. — Этого солдата. Видишь ли, он получил пулю в автономно функционирующий сопроцессор. — Гагарка встал на колени рядом с сержантом Песком. — Только его центральная нервная система может выполнять все эти функции, если ей указать. У него большая избыточность. Например, можно использовать сопроцессор сознания.

Он поискал нож, который держал в сапоге, и вспомнил, что не надел берцы.

— Просыпайся, патера! — Он тряхнул Наковальню за плечо. — Мне нужен твой инструмент.

* * *

— Вставай! — Сапог ударил по ребрам пленного летуна. — Побудка была час назад. Ты ее слышал?

Мигая и дрожа, Скиахан сел.

— Ты хорошо говоришь на Всеобщем языке, — сказала женщина в форме, наклонившаяся над ним. — Отвечай!

— Да, лучше, чем большинство из нас. — Скиахан замолчал, пытаясь освободиться от остатков сна. — Но никогда не слышал слово, которое вы использовали. И знаю, что не слышал, потому что не слышал ничего. Но если бы я и услышал ее, я бы не понял, что это такое.

Женщина кивнула:

— Я сделала так, чтобы ты понял ситуацию. Я задаю вопрос — ты отвечаешь. Если мне понравится твой ответ — ты сможешь получить одежду или еду. Если ты не отвечаешь, или мне твой ответ не понравится, ты будешь мечтать о том, чтобы умереть. — Она хлопнула в ладоши. — Часовой!

Молодая и даже более высокая женщина, согнувшись, вошла в дверь палатки и встала по стойке смирно, поставив карабин строго вертикально перед левым плечом.

— Сэр!

Первая женщина указала на него:

— Сними его цепь со столба, потом опять надень на него. Я беру его с собой в город. — Когда молодая женщина с карабином вынула ключи, старшая спросила: — Ты знаешь мое имя? И кто я?

Он покачал головой; легкая улыбка помогла бы, но он не смог ее изобразить.

— Меня зовут Скиахан. Я летун.

— Кто допрашивал тебя вчера, Скиахан?

— Сначала Сирка. — Его руки освободились. Он покорно протянул их молодой женщине, чтобы та могла застегнуть наручники.

— Потом.

— Генералиссимус.

— Генералиссимус Сиюф, — поправила его женщина постарше. — Я там была. Ты помнишь меня?

Он кивнул:

— Вы не говорили со мной. Иногда с ней.

— Почему твои люди напали на труперов майора Сирка?

Опять.

— Мы не нападали.

Она ударила его кулаком в ухо.

— Вы попытались захватить их оружие. Один убежал, троих мы убили, тебя взяли в плен. Почему ты сломал крылья?

— Мы обязаны поступать так.

— Как ты вывел из строя силовой модуль?

Он пожал плечами, и она ударила его в рот.

— Мы не можем делать этого, — сказал он. — Были предложены механизмы, но они бы увеличили вес.

Она улыбнулась, удивив его:

— Ты не собираешься слизывать кровь? Мои кольца разорвали тебе губу.

Он опять пожал плечами:

— Если вы захотите, слижу.

— Дай ему тряпку, чтобы он мог повязать ее вокруг бедер, — приказала она более высокой женщине. Опять повернувшись к нему, она сказала: — Я полковник Абанья. Почему вы напали на труперов Сирка?

— Потому что они стреляли по нам. — На самом деле он не помнил выстрелов, но это казалось правдоподобным. — Я переменил лицо. Не знаю, почему.

— Ты можешь опять изменить его? — На долю секунды глаза Абаньи расширились. — Что за лицо?

Он сообразил, что теперь мог бы улыбнуться, потому что это намного предпочтительнее, чем говорить о силовом модуле.

— С оттянутыми назад губами.

— И ты не знаешь, почему ты это сделал. Я знаю, возможно. И ты говоришь, что мы застрелили твоих людей из-за твоей гримасы? И вы вообще не стреляли?

— Эйр увидела лицо и закричала. Тогда они застрелили ее. Мы попытались взять их ружья, чтобы они не стреляли.

Абанья подошла поближе и уставилась на него, сверху вниз.

— Она закричала, потому что ты переменил лицо? Большинство людей тебе бы не поверило, но я могу и, возможно, генералиссимус Сиюф смогла бы. Давай посмотрим, сможешь ли ты сделать такое же лицо для меня.

— Я могу попытаться, — сказал он и скорчил гримасу.

Щелчок каблуков объявил о возвращении молодой женщины. Абанья повернулась к ней, и та протянула ей кусок хлопковой ткани, которую использовали для чистки чего-то грязного.

— Это подойдет, сэр?

Абанья покачала головой:

— Принеси комбинезон, который он носил, зимнюю нижнюю рубашку и одеяло; и скажи повару, пусть даст тебе что-нибудь такое, что он сможет съесть на скаку.

Она опять повернулась к Скиахану.

— Хватит лыбиться, у тебя губа кровит. Ты прилетел в Вайрон в поисках мужчины. Так сказала нам Сирка. Ты назвал его имя, и, мне кажется, я слышала его прошлой ночью. Повтори его, для меня.

— Гагарка, — сказал Скиахан. — Его зовут Гагарка.

* * *

Рука сержанта Песка зашевелилась, потом так сильно ударила в пол Великого мантейона, что чуть не расколола его. Синель предупреждающе крикнула.

— Не беспокойся, — сказал ей Гагарка, — просто небольшое статическое напряжение. Я уже исправил.

— Я бы хотела, чтобы патера Раковина мог это наблюдать, — сказал незнакомый голос позади него. — Он будет так огорчен, когда мы расскажем ему, что он пропустил.

— Как и Его Высокопреосвященство, — проворчала майтера Мята. — Но он сам сделал ошибку, вернувшись во дворец, если это можно назвать ошибкой. Мы должны были, безусловно, немедленно выполнить указания Паса, и Его Высокопреосвященство сам не потерпел бы отсрочки. Гагарка, ты точно не видел Паса? Ты уверен?

— Нет, майтера, не уверен. — Гагарка, сгорбившийся над работой, прищурился. — Потому как каким-то образом он показал мне все это, могет быть после того, как я поговорил с тобой. — Вспышка озарения. — Хочешь знать, что я об этом думаю, майтера?

— Да! Очень!

— Секи, ты сдержала свое обещание и тем самым заставила Паса выполнить его. А до того он спрашивал себя, стоим ли мы всех этих трудностей, вроде того. Погоди минутку, мне надо подсоединить сознание.

Гагарка подсоединил последний контакт и выпрямился, давая отдохнуть болевшим мышцам.

— Патера, ты можешь принести одну их тех священных ламп. Мне понадобится больше света.

Наковальня стремглав понесся за лампой.

— Патера Раковина надеется нанять катафалк, чтобы вернуть тело патеры в наш мантейон. — Обладателем незнакомого голоса оказалась молодая хорошенькая сивилла. — Майтера сказала, что сейчас все закрыто, но он ответил, что они откроются к тому времени, когда он доберется до них, или, если нет, он подождет. Майтера призналась мне, что ей очень хочется попросить у Его Святейшества разрешения устроить последнее жертвоприношение патеры прямо здесь, в Великом мантейоне, так как он поднялся в Главный компьютер отсюда. Но паства нашей четверти никогда…

Вернувшийся Наковальня встал на колени рядом с Гагаркой:

— Этого достаточно? Если света надо больше, я могу снять нагар. — Он держал светящийся хрустальный шар.

— Так клево, — сказал ему Гагарка. — Я вижу место и регистр, а больше ничего и не надо. — Он аккуратно вставил кончик ножа в череп Песка. — Все, заткнитесь. Мне надо помыслить. — Он стал тихо считать вслух.

И Песок заговорил, заставив майтеру Мята вздрогнуть.

— С-пятьдесят восемь, ноль. С-пятьдесят восемь, один. С-пятьдесят девять, ноль. С-пятьдесят девять, один.

— Входные импульсы сопроцессора сознания, — объяснил Наковальня почтительным шепотом. — Он сделал их возможными.

Гагарка ничем не показал, что услышал его слова, и молодая сивилла с Кирпичной улицы прошептала:

— Я просто не могу поверить, что ваша майтера… бывшая, я имею в виду. Молибден и тот солдат, они собираются все это сделать — где же они купят все эти сопроцессоры?

— Они должны сами сделать их, майтера, — объяснил Наковальня, — и я буду помогать им. — Майтера Мята взглядом призвала его замолчать.

Гагарка вернул нож в сапог.

— Не бурли, майтера. Он уже в порядке. Просто еще не знает этого.

Песок, как по сигналу, поднял голову и огляделся.

— Держи ее так, — сказал ему Гагарка. — Сейчас я поставлю на место твою черепную пластину. Как там было в Главном компьютере?

Раздалось крак-крак-крак игломета, за ним дикий крик, еще выстрелы и бум-бум карабина. На хорах, высоко над ними, с грохотом упала нефритовая статуя Фелксиопы.

* * *

— Неужели он греет? — спросила Абанья, увидев, как Скиахан надевает свой летный комбинезон.

Сейчас улыбаться было легко:

— Не так, как я хотел бы, иногда.

— Тогда тебе лучше надеть поверх него нижнюю рубашку. Она из шерсти и намного теплее, чем эта штука. А когда поедем верхом, обернешь вокруг себя одеяло. — Она коснулась пальцами игломета в портупее. — Ты умеешь ездить на лошади?

— Никогда не пробовал.

— Очень хорошо, — сказала ему Абанья. — Это может спасти твою жизнь.

Они вышли наружу; под пронзительным ветром двое бородатых мужчин держали пару беспокойных лошадей.

— Эта моя, — сказала Абанья, к облегчению Скиахана указав на лошадь побольше. — Вторая — твоя. Давай поглядим, как ты на нее сядешь.

Минут пять она глядела на него, а бородатые мужчины пытались не рассмеяться.

— Ты действительно не умеешь ездить, — наконец сказала она, — или ты замечательный актер, — и приказала мужчинам помочь ему. Когда они подняли его в седло, она сама одним махом взлетела на высоченную лошадь — ему ее плавное стремительное движение показалось почти чудом.

— Давай я тебе кое-что объясню. — Она наставила на него указательный палец. — До города две лиги, и, когда мы будем на полпути, ты можешь подумать, что тебе надо сделать только одно — ударить пятками по бокам лошади.

Он покачал головой:

— Никогда.

— Я могла бы приковать тебя к седлу, как к тому столбу. Но, если ты упадешь, лошадь потащит тебя, и ты умрешь. А я не хочу тебя терять. Так что слушай, и слушай внимательно. Если ты поскачешь галопом, ты точно упадешь и, скорее всего, умрешь. Но если нет, я тебя поймаю, и, клянусь, ты захочешь, чтобы я тебя быстро убила. И тогда не говори, что я тебя не предупреждала. — Она хлестнула управляющими ремнями по своей лошади, и та поскакала намного быстрее, чем, по мнению Скиахана, могла скакать лошадь.

— Я не поеду быстрее вас, — пообещал он.

Какое-то мгновение казалось, что он вообще не поедет. Потом один из бородачей крикнул «Но!» и ударил лошадь какой-то штукой; послышался громкий треск, и он почувствовал, что его обдувает самый дикий шторм в этом Витке.

Абанья натянула поводья и оглянулась.

— Еще кое-что. Моя лошадь — хорошая лошадь. Твоя — нет. Это старая вьючная кобыла, которую никто не хочет. И она не поскачет так быстро, как моя, даже если за ней погонится лев.

Его так сильно трясло, что он даже не мог кивнуть и просто ухватился за одеяло.

— Если ты меня обманываешь — если ты на самом деле умеешь ездить верхом и поскачешь галопом, когда представится возможность, — я застрелю твою кобылу. Не так-то просто завалить иглометом такое большое животное, как лошадь, но с полудюжины выстрелов я это сделаю. И я постараюсь не попасть в тебя, но не обещаю.

— Вы — добрая женщина, — выдохнул он.

— Не рассчитывай на это. — Через мгновение она засмеялась. — Просто ты можешь оказаться полезным. И, совершенно точно, тебе пойдет на пользу, если ты покажешь Сиюф то, что показал мне. Я так поняла, ваши женщины не слишком-то добрые.

— О, нет! — Он надеялся, что лицо отразило его потрясение. — Наши женщины очень добрые.

— Эта Эйр, которая кричала, она же была женщиной? Ты сказал «ее». Встань в стременах, если тебя трясет.

Он попробовал.

— Да, женщина. Добрая женщина.

— И ты любил ее. — В голосе Абаньи появилась нотка, которую он раньше не слышал.

— Да, очень. И, если я могу так сказать, Мир и Сумэйр любили друг друга. Прошлой ночью, лежа без сна в палатке, я думал об этом. Каким же дураком я был! Я не знал, что они любят друг друга, пока они не погибли.

— Мир — это та женщина, которая убила труперов?

В первый раз с того времени, как его схватили, Скиахану захотелось рассмеяться.

— Мир — мужское имя. Это была Сумэйр, которая убила женщин с карабинами, и они убили ее.

— Только потому, что вы пытались забрать их оружие.

Эйр застрелили еще до того, как Сумэйр убила труперов, но спорить — хуже, чем бесполезно. Скиахан решил промолчать.

— Она была вашим предводителем? — Абанья поехала помедленнее.

— Спасибо. — Он был искренне признателен. — Обычно мы не летаем группами. Каждый летает в одиночку. Сумэйр была лучшей в гликайохт[43], лучшей в борьбе руками и ногами. Я не знаю вашего слова.

— Я видела ее тело, — сказала ему Абанья, — но не посмотрела на мышцы. Хотела бы я. Блондинка?

Оказалось, что Скиахан в состоянии покачать головой.

— Темные волосы. Как у вас.

— Маленькая?

Он кивнул, вспомнив, какой веселой всегда была Сумэйр и как еще больше радовалась, когда ревели шторма, сотрясая Трюм. Когда Главному компьютеру требовалась информация и отказ не принимался, посылали Сумэйр.

Больше не пошлют.

— Отвечай!

— Прошу прощения. Я не хотел быть грубым. — Скиахан, бессознательно, посмотрел вниз, на грунтовую дорогу, потом в сторону, на изборожденные ветром поля, в поисках чего-нибудь, что могло бы приглушить боль от потери. — Да, маленькая. Даже меньше, чем Эйр.

— Но выше тебя.

— Нет. — Он с некоторым удивлением посмотрел на Абанью.

— Меньше второй?

— Да, намного. — Он подумал. — Верхушка головы Эйр была на уровне моих глаз. Мне кажется, что верхушка головы Сумэйр находилась на уровне глаз Эйр, или даже ниже. На уровне моего рта или подбородка.

— Тем не менее, она убила труперов на кубит выше ее.

— Она была великолепным бойцом и обучала других, когда не летала.

Абанья выглядела задумчивой.

— А ты? Ты знаешь этот вид борьбы? Я забыла слово, которое ты использовал.

— Гликайохт. Немного, но я не такой быстрый и умелый, как Сумэйр. Таких, как она, мало.

Абанья не ответила, и он добавил:

— Мы все учимся этой борьбе. Мы не можем нести оружие, как вы. Даже маленький нож слишком тяжел для нас. — Теперь, когда его не так трясло, он начал ощущать холод. Он развернул грубое одеяло, за которое так отчаянно держался, и завернулся в него, как она и предлагала, соорудив капюшон для головы и шеи.

— В таком случае вы не можете нести еду или воду, верно?

— Да, только наши инструменты… — он едва не сказал «и наши СМ», но вовремя заменил: — и себя самих.

— Ты видел наших птеротруперов? Труперов с крыльями, которые вылетают из дирижабля?

— Я их не видел. Но мне рассказали, и я видел ваш дирижабль, если это то, о чем я думаю.

— Можешь посмотреть на него прямо сейчас. — Абанья махнула рукой. — Вон та коричневая штука над верхушками крыш, затмевающая солнце. Наши птеротруперы могут нести карабины и еще двадцать патронов, но никакой еды или воды. Мы попытались давать им сухой паек, но они оставляли его везде, где возможно.

— Да, — сказал Скиахан.

— Вы тоже, ты имеешь в виду. И я бы так делала, хотя я никогда не летала. Сомневаюсь, что наши крылья намного лучше ваших, и, может быть, не так хороши. Я вообще не думала о том, как вы летаете, хотя должна была. И вы должны ломать ваши крылья, если вас заставляют приземлиться? Ты так сказал.

Он кивнул:

— Мы обязаны.

— Другие нет. Их крылья у нас. Сиюф посылает в Тривигаунт для исследования два предмета — крылья блондинки и ее силовой модуль. Так вы его называете?

— На Всеобщем языке? Да.

— А на вашем языке?

Он пожал плечами:

— Не имеет значения.

Абанья остановила лошадь и вытащила игломет.

— Имеет, для тебя, человечек, потому что я застрелю тебя, если не ответишь. Как вы называете его?

Он выбрал наименее информативное слово:

— Канна[44].

— Ее канна. И ты сказал, что не знаешь, как они работают.

— Да, не знаю. Застрелите меня, и покончим с этим.

Опять; ее улыбка удивила его.

— Застрелить тебя? Я еще даже не начала с тобой работать. Кто делает их?

— Наши ученые. Я не знаю имен.

— У вас есть ученые.

— Быть может, это не самый правильный термин. — Он уже сказал слишком много и знал это. — Создатели. Механики. Разве «ученые» не это означает?

— Ученые, — твердо сказала Абанья, потом изменила тему так резко, что он испугался. — Ты любил Эйр. Вы собирались пожениться?

— Нет, она летун.

— Летуны не выходят замуж? Насколько я знаю, святые женщины в Вайроне тоже, хотя нам это кажется бессмысленным.

— Брак заключается ради детей, новых летунов, следующего поколения. — Он заколебался. — Я не говорю о вас или, или… — он указал рукой, — людей в доме на том маленьком холме. Но мы, Экипаж, только для детей. А женщина-летун не может их иметь, иначе она не могла бы летать. Она может, когда закончит с полетами. Некоторые ради свадьбы отдают крылья. — Он опять заколебался, вспоминая. — И очень скоро они чувствуют себя несчастными.

— Но мужчины могут жениться. Ты?

— Да. Одна жена. — Если бы он удачно закончил это поручение, получил бы, по меньшей мере, еще одну, а возможно, и четыре; он отбросил эти мысли.

— Но ты любил Эйр. При жизни она была симпатичной, я это видела. Она любила тебя?

Он медленно кивнул:

— Когда она была жива, я не раз спрашивал. Она не любила говорить об этом. Сейчас она мертва, и я знаю, что она любила меня.

* * *

— Я знаю, патера, что это должно иметь большое значение для тебя, и мне очень жаль. — Лицо Синели, обрамленное металлической рамкой стекла, было почти комически извиняющимся.

— Почему? — Шелк сидел в кресле с низкой спинкой, лицом к ней. — Потому что мое яйцо будет холодным? Я уверен, что кухня пришлет другое, если я захочу.

— Мы все собрались. — Синель глубоко вздохнула, ее чудовищные груди поднялись, как опрокинутые лодки. — Гагарка и я, генерал Мята, Сержи и другие солдаты, Паук и патера Наковальня, и эти сивиллы. Майтера Лес, майтера Клен и все остальные, не помню их имен.

— Сомневаюсь, что это имеет значение, — сказал ей Шелк. — И что вы там обсуждали?

— Все, но особенно стрельбу. Было так много… о, привет, Ги! Мне очень жаль, на самом деле, только патера сказал, что вы закончили и завтракаете.

— Птица есть, — объявил Орев с плеча Гиацинт.

— Я нервный, блох спиц![45] — возразил Клещ.

Она утихомирила их обоих и поставила перед Шелком тарелку и подставку с тостами.

— Привет, Син. Вы с Гагаркой тоже поженились?

— Мы говорили об этом, но мы хотим, чтобы патера сделал это, как для Моли и ее солдата.

— Я знаю этого солдата. — Гиацинт поставила перед Шелком подставку для яиц. — И Гагарку я тоже знаю. Пусть милость Киприды будет на вас обоих. Тебе она понадобится.

— Гагарка — правильный пацан. — Синель мигнула. — Ты сама должна знать, как с ним иметь дело.

Шелк прочистил горло.

— Ты упомянула стрельбу, и это звучит очень серьезно. Кого застрелили?

— Антилопу. Только лучше я начну с самого начала, патера…

Он поднял руку:

— Но сначала ответь на один вопрос. Кто такой Антилопа?

— Парень, которого генерал Мята взяла в плен, когда была в тех самых туннелях, где были мы с Гагаркой.

— Птица быть! — свистнул Орев.

— Да. Ты тоже, Орев. Она схватила этих парней, Паука и Антилопу, и солдаты стерегли их, для нее. Паук, это тот парень, который толстый, а Антилопа — худой. Только он холодный.

Указательный палец Шелка уже рисовал маленькие круги на щеке.

— Я сказал, что хочу задать только один вопрос. Но сейчас мне надо понять еще кое-что. Когда ты перечисляла тех, кто участвовал в вашем импровизированном собрании, ты вроде включила сержанта Песка, верно?

— Это и есть самое лучшее, патера. Гагарка привел его назад, и, по словам генерала Мята, Пас обещал, что так и будет.

— Понимаю. Мне надо иметь больше веры в Паса, хотя иногда мне кажется, что первоначально майтера Мята имела веры столько, что хватило бы с избытком на нас обоих, но разочаровалась.

— Да, и Гагарка. Он сказал, что все эти парни поставили на него и сказали, что Пас придет, а после того, как использовали всех животных, а он так и не появился, они сделали копыта. За исключением Мурсака. А потом, когда ты и Ги ушли, и Моли с Кремни, тогда и Мурсак ушел. Ой, я сказала, что начну с начала. Похоже, я уже начала.

Шелк кивнул:

— Расскажи мне все, пожалуйста.

— Ну, когда ты ушел вместе с Ги, этот старик последовал за тобой. Мастер Меченос, только я не думаю, что он пошел домой. Могет быть, ошивается где-то здесь, чтобы приглядывать за тобой. Потом ушли Его Святейшество и тот длинный авгур, который говорил с нами в твоем доме. Могет быть, будет легче, если я скажу, кто там был, а не кто ушел.

— Вперед.

— Я попытаюсь покороче. Гагарка заторчал, и я. Мы спали на полу и ни хрена не делали. И все с Кирпичной тоже остались, а еще патера Наковальня, как я и сказала, генерал Мята и ее солдаты; только Сержи был холодный, а эти парни, солдаты, стояли на стреме. Вроде все, кажись.

Но тут солдат, его зовут Грифель, выстрелил, и я вскочила. Кто-то там был, на балконе, и подстрелил Антилопу. Патера Наковальня сказал над ним слово Паса. А Грифель не попал. Он разбил замечательную статую, и все. Гагарка побежал посмотреть, вместе с Грифелем, и они притащили обратно большого мертвого кота. Сначала я подумала, что это павиан Мурсака, но нет. Он пятнистый, вроде большого домашнего кота, только с бородкой и маленьким, почти незаметным хвостом.

— Мы привезли его сюда в поплавке, — сказала Гиацинт.

— Блох пот![46] — добавил Клещ.

— Сначала я вроде как его боялась, — продолжила Гиацинт, — но Шелк сказал, что он не сделает нам ничего плохого, и он действительно ничего не сделал.

Шелк опустил подставку:

— Его звали Лев, и он принадлежал Мукор. Мы остановились у дворца кальде и выпустили его, думая, что он пойдет к ней; оттуда до Великого мантейона всего несколько улиц, конечно. Прав ли я, что Лев был с тем, кто застрелил Антилопу, и Грифель случайно попал в Льва, когда стрелял в убийцу Антилопы?

Синель покачала головой, ее малиновые кудри затанцевали:

— Нет, его убили не из карабина — это был игломет. Мы думаем, что кот увидел убийцу и прыгнул на него, а тот и его застрелил. Гагарка говорит, что он услышал треск игломета еще до выстрела Грифеля, четыре или пять раз. Именно это мы и обсуждали, по большей части. Это, и еще Паса, только никто не видел его, а обратно Сержи вернул Гагарка. Только Сержи еще вроде как не в себе, из-за того, что был холодный.

— Я бы хотел поговорить с ним, — сказал Шелк. — И поговорю, при первой возможности. Кстати, ты знаешь еще одного Антилопу, помимо того, кого взяла в плен майтера Мята? А ты, Гиацинт?

Обе сказали, что нет.

— Поскольку его взяла в плен майтера Мята, он должен быть одним из тех жителей Вайрона, которые остались лояльны Аюнтамьенто. Если так оно и есть, его мог застрелить кто-нибудь, кто посчитал его предателем, но есть дюжина других возможностей. Что произошло потом?

— Не помню, говорила ли я тебе, что старый авгур с Кирпичной умер? Когда я проснулась, он уже ушел к Главному компьютеру, только в него никто не стрелял или что-нибудь такое. Он, вроде как, умер во сне.

— Когда пришел Пас, — прошептал Шелк.

— Ага, мне тоже такое пришло в голову. Гагарка говорит, что Пас показал ему, как починить Сержи, только он не помнит, что его видел.

Шелк отломил уголок тоста и макнул его в яйцо.

— Других тоже посещали боги, хотя они и не видели их. В патере Тушканчике хранился кусочек Паса — или так мне и Гиацинт рассказали.

— Что-то беспокоит тебя, — сказала Гиацинт. — Что?

Шелк пожал плечами вместе со Скиаханом, в этот миг пожимающим плечами в ответ на вопрос Абаньи:

— Мне кажется, именно фрагмент Паса даровал патере Тушканчику долгую жизнь, и он же ответственен за его смерть — и не потому, что Пас хотел этого: как только Пас извлек этот фрагмент, тот перестал поддерживать жизнь в патере.

Шелк положил смоченный яйцом тост в рот, задумчиво пережевал его и проглотил. Когда ни одна из женщин не заговорила, он продолжил:

— После этого, вполне логично, я задумался, какой бог поддерживает всех нас. Мне кажется, я могу угадать, но у нас есть многое другое, о чем надо поговорить. Естественно, что ты взволнована, Синель. Не сомневаюсь, что вы все переволновались.

— Так оно и есть, и генерал Мята сказала, что мы должны найти тебя и рассказать все тебе; только мы решили, что ты придешь сюда. Сивиллы с Кирпичной…

— Подожди. Вы во дворце кальде?

— Точняк. Мы подумали, что ты и Ги придете сюда, вот и пришли, все, за исключением сивилл. Они остались сторожить тело старика, да и катафалк должен был вот-вот приехать. Только тебя и Ги здесь не было. И я пошла к стеклу, потому как решила, что монитор знает, куда вы свалили.

— Он не мог! — воскликнула Гиацинт.

— Прошлой ночью Гиацинт приказала монитору никому не открывать, где мы будем, — объяснил Шелк. Он посмотрел на нее за подтверждением, и она энергично кивнула.

— Он и не сказал, зато Фиалка рассказала. Секи, когда здешний монитор не смог найти тебя, я попыталась себе представить, куда вы отправились, ну, ты и Ги. Только тебе это не понравится, патера.

— Я не обижусь, обещаю.

— Сначала я подумала о Солнечной и о маленьком треугольном домике, в котором я тебя ждала. Только монитор в… ну, там где сивиллы живут, он не думал, что ты поблизости. — Синель заколебалась, не желая встречаться взглядом с Шелком. — И тогда я опять подумала, куда они могли пойти? Было еще довольно рано. Мы пришли во дворец примерно в то время, когда открывается рынок.

— Я могу вспомнить еще одно место, — сказал он, — хотя не могу себе представить, почему ты решила, будто я обижусь из-за того, что ты о нем подумала, — мои комнаты в Хузгадо. Я спал там перед тем, как мы вновь открыли дворец кальде.

Синель опять покачала головой, ее огненные волосы пустились в еще более безумный пляс.

— Я знала, что ты не пойдешь туда, патера. Ты не хотел пойти туда, где тебя кто-нибудь потревожит, вроде как я сейчас, и Хузгадо из-за этого — на самом последнем месте. Тогда, подумала я, могет быть, они у Орхидеи, и никому не повредит, если я попробую. Сама Орхидея, скорее всего, спит, но я могу спросить у монитора и, могет быть, пойти туда и подождать в маленькой кондитерской через улицу, когда ты и Ги выйдете. Я так и сделала, но только Орхидея не спала. Ты помнишь Фиалку?

— Конечно.

— Она вроде как провела часть прошлой ночи с генералиссимусом Сиюф. Но не у Орхидеи, а в Горностае. Орхидея вроде как изошла пеной, потому как это Сиюф; так что она не спала и ждала Фиалку, чтобы узнать, как прошло.

— И не хочет ли она кого-нибудь на следующую ночь, — вмешалась Гиацинт, — могет быть, кого-нибудь другого, и нет ли у нее подруг, которые тоже кого-нибудь хотят, и не забыла ли Фиалка сказать ей, что у нас бывают закрытые вечеринки. Могу себе представить.

— Ага, все такое. Ну, и я вроде как подумала, это интересно, и поговорила с Фиалкой сама. — Голос Синели прозвучал примирительно.

— Точняк, — сказала Гиацинт. — Почему бы нет?

— И вот тут выяснилось, что тривигаунтцы схватили летуна. Могет быть, ты не знаешь об этом, Ги, но я-то знаю, потому как была там, когда патера об этом узнал. Помнишь, патера?

— Да, — с сожалением улыбнулся Шелк. — И собирался поговорить об этом с генералиссимусом Сиюф за ужином.

— Только ты не знаешь, что они убили троих, а? Трех летунов. Так, по словам Фиалки, сказала Сиюф.

— Да. — Шелк поджал губы. — Я, безусловно, не знал об этом. Я думал, что, по какой-то причине, приземлился только один, и его схватили труперы Тривигаунта. Ты права, Синель, это очень серьезно и крайне неприятно.

— Я еще не рассказала тебе, патера, самое худшее. Фиалка подумала, что было бы неплохо узнать, где находится этот летун. Ну, ты знаешь, кое-кто мог бы даже заплатить, чтобы узнать.

— Она будет награждена, если окажется, что имеет право на награду, и сейчас мне кажется, что имеет.

— Только она уже рассказала Орхидее, но Орхидея не попыталась стребовать бабло, так что она хотела, чтобы я передала это тебе и рассказала бы, откуда узнала об этом. И заодно Фиалка призналась, что видела тебя с Ги в Горностае, когда только добралась туда. Вот так я узнала, где найти тебя.

— Это, безусловно, не так плохо.

— Плохо то, куда они поместили летуна, патера. — Синель сглотнула. — Он в нашем Хузгадо, и Сиюф переводит туда весь свой штаб. Они захватили его.

На какое-то время воцарилось ошеломленное молчание.

— И еще, патера, Фиалка разболтала обо мне и Гагарке, просто так, чтобы поддержать разговор с Сиюф, сказала она. Но как только она сказала «Гагарка», Сиюф немедленно навострила уши и захотела узнать о нем все. Могет быть, именно поэтому она так мило болтала со мной за ужином. Фиалка думает, что Гагарка каким-то образом связан с этим летуном, и теперь его ищет весь Тривигаунт.

Чудовищные груди опять заколебались.

— Ну, патера, для тебя главное — Хузгадо, но для меня главное — Гагарка, и я боюсь до посинения. Не за себя — за него.

Маленький катахрест прыгнул на туалетный столик, чтобы лучше рассмотреть Гиацинт:

— Поп, крас педи. Что блох[47]?

Она вытерла глаза:

— Окончился медовый месяц, Клещ, вот и все.

* * *

В замке заскрипел ключ; Скиахан открыл было глаза, но потом решительно закрыл их. Вошедший был вдвое выше его и в три-четыре раз тяжелее; мускулистый, грязный и бородатый. «Последние несколько часов эта холодная камера была гаванью мира, — подумал Скиахан. — Интерлюдия закончилась, и начались новые неприятности».

— Могу принести чистые простыни, если они тебе нужны, — сказал надзиратель, оставшийся снаружи.

— Притащи хавчик, — грохотнул новичок. И когда железная дверь закрылась, добавил: — Эй ты, верхний! Жрать хочешь?

— Нет. — Скиахан повернулся лицом к стене из коркамня. — Но все равно спасибо.

— Всегда пожалуйста. — Новичок тяжело сел на нижнюю койку. — Хрен знает, как я устал и хочу пожрать. У меня не было долбанного хавчика так давно, что я даже забыл, что хочу жрать. Я вроде как весь пустой. Прошлой ночью я лег хрен знает когда, встал в хреновую рань, и спал на полу. Еще и пол был каменный, но я так устал, что чувствовал себя лучше, чем сейчас.

Койка протестующе заскрипела, значит, он лег на нее.

— Это самое лучшее, что у меня было за всю неделю.

— Приятного сна, — вежливо предложил Скиахан.

— Не-а, спать я не собираюсь. Я уже поспал на полу, я бы лучше пожрал. — Новичок хихикнул. — А ты? Хорошо спал?

— Я спал гораздо комфортнее. — Скиахан рискнул бросить быстрый взгляд в сторону огромного человека под собой.

— Что-то много пыли на твоем циферблате; кажись, я все-таки спал лучше, чем ты.

Минут через десять любопытство все-таки победило осторожность.

— Ты из Вайрона? В смысле из этого города?

— Родился на Винной, — сонно заявил новичок. — Кажись, ты боишься, что я из Тривигаунта. Не дрейфь, просто я три-четыре дня не брился. Был слишком занят.

— А я здесь чужой, — рискнул Скиахан.

— Ага, Красноглазый квакун мне сказал.

Скиахан сразу насторожился:

— Кто такой Красноглазый квакун?

— Снаружи с ключами. Он вроде как мой кореш. Я уже был здесь пару раз, и это помогает. И у меня есть бабло. Вот это помогает всегда. В любом случае мы не собираемся делать копыта.

— Я тебя понял, — сказал Скиахан и замолчал.

— Народ думает, что это его кличка, потому как он глазеет, чтобы мы не замочили друг друга. — Новичок зевнул. — Но, на самом деле, так его и зовут. Квакун — это такая маленькая лягушка. Кажись, в его семье почти все лягушки, жабы и все такое. Вроде он чегой-то принес. Клево пахнет.

Скиахан принюхался:

— Да, пахнет хорошо. Первый хороший запах в этом месте.

— Грудинка с лапшой. Они ее приправляют каким-то кислым соусом. Кислый соус, толченый красный перец, растительное масло и, кажись, что-то еще.

Надзиратель звякнул ключами у двери камеры:

— Вот твой ланч.

— Завтрак, — сказал ему новичок. — Что-то я сожрал вчера, вроде какой-то фрукт, не помню что. — Ключи заскрипели в замке, и новичок хихикнул, как будто скрип рассмешил его.

— На то, что ты мне дал, я взял самое лучшее, — сказал надзиратель. — Я сказал, для кого это и что ты по-настоящему голодный, и что есть полкарты, и он сделал хорошо. Я видел, как ты ешь, только я сомневаюсь, что ты один сможешь все это умять.

— А я собираюсь попробовать. — Новичок сел.

— Секи, здесь большая… — Слабый звон — надзиратель снял крышку с блюда; уголком глаза Скиахан увидел облачко ароматного пара, взмывшее к потолку. — Он сказал, что твоей грудинки с лапшой хватит на троих. А в маленькой дополнительный соус.

Еще одно громкое звяканье, за которым последовал неописуемо вкусный аромат. Скиахан сел как раз вовремя, чтобы увидеть, как тюремщик снимает крышку с третьего блюда.

— Маринованная капуста. Он сказал, что ты ее любишь.

Новичок потер большие ладони.

— Ага, уважаю.

— Грудинка хорошая и горячая, сказал он, и она долго будет горячей. Но она и холодная хороша, так что, если ты ее не прикончишь, можешь сохранить и съешь потом. — Надзиратель на мгновение замолчал. — Прыгуны не шибко тебя прессовали.

— Ты сам прыгун, — сказал ему новичок.

— Они так не думают.

— Конечно, ты и есть. Только одежда у тебя не зеленая. — Новичок вытянул шею и поглядел на Скиахана. — Помнишь, что я тебе говорил о его имени? Это потому, что в его семье все прыгуны, вроде как. И они хотят, чтобы их мелкие тоже были прыгунами, потому и дают детям такие имена, Квакун и все такое.

— Моего брата зовут Лягушка-буйвол, и он, конечно, прыгун. Но не я.

— Пардон. — Скиахан перегнулся через край верхней койки и посмотрел на заставленный снедью поднос. — Я ничего не понял.

— Он иностранец, — сообщил тюремщик новичку. — У них там странные привычки, в Урбсе и всех этих местах.

Новичок развернул салфетки, обнажив батон хлеба, длиной в руку Скиахана.

— Чего ты ежишься, Верхний? Или ты думаешь, что здесь не могут приготовить ничего хорошего?

Тюремщик засмеялся:

— Твоя еда приготовлена не здесь.

Новичок кивнул:

— На другой стороне Тюремной есть ресторан. Квакун заскочил туда и сказал, что я хочу, потом, когда запер меня, вернулся и принес вот это. Я дал ему карту, и он отдал там половину. Вот так делают дела у нас.

— Ты только что появился, — возразил Скиахан. — У них не было времени на то, чтобы столько приготовить.

— Его допрашивали в горячей, — объяснил надзиратель, — но, кажись, не шибко усердно, и мне разрешили войти и посмотреть, не надо ли ему чего.

— И они меня знают, — добавил новичок.

Скиахан взглянул на снежинки, тихо падавшие за маленьким зарешеченным окном, и натянул одеяло на плечи.

— А что, там теплее, чем здесь?

Большие мужчины расхохотались, и новичок сказал:

— Это место, где задают вопросы, только сегодня они не слишком усердствовали.

— Меня тоже не слишком мучили. Можно так сказать. Но в следующий раз будет хуже, я уверен.

Новичок намазал масло на четверть длинного батона.

— Тебя брали в горячую? — спросил он.

Надзиратель покачал головой.

— Нет, я не думаю, что было жарко. Меня спрашивала Абанья, когда я ехал верхом, и это было не так плохо, как я боялся. Но потом, уже здесь, к ней добавилась Сиюф и другие, имен которых я не знаю. Сиюф — очень жесткая женщина.

— Его допрашивали тривигаунтцы, — объяснил тюремщик новичку. — Генералиссимус Сиюф. Кальде делает все, что она ему говорит.

— Вроде бы они помогают нам, — запротестовал новичок.

— Они помогают только себе, если ты спросишь меня.

Новичок поднял свою четверть батона, намазанную маслом:

— Эй, Верхний, попробуй хлеба. Ты слышал, о чем мы говорили?

— Спасибо. Не мог не слышать.

— Ага, вот почему прыгуны сегодня не особенно старались. Они еще сами не знают, на чьей стороне стоят.

— Прыгуны — это ваша полиция? Полиция Вайрона?

— Ага. Только внезапно оказалось, что они, могет быть, работают на Рани. Они не знают, как и мы.

Надзиратель прочистил горло:

— В любом случае, все здесь. Красное в бутылке, вот твоя кружка. И свинячьи ножки в квадратной тарелке, куча всего остального. Крикни, если захочешь еще чего-нибудь.

— Обязательно захочу, — сказал новичок и хихикнул, когда за тюремщиком закрылась железная дверь. — Не своди с меня глаз, Красноглазый. А то я свалю.

— Хороший хлеб, — сказал Скиахан. — Очень хороший. Спасибо тебе за него.

— Точняк. — Новичок положил грудинки и лапши себе на тарелку.

— Я бы хотел заплатить тебе. Но не в состоянии.

Новичок посмотрел на него:

— Ты уже бывал в кутузке?

— Прошлой ночью. Мне приковали руки к цепи, висевшей на столбе, и я должен был спать на земле. Там была трава, поэтому мне было не так жестко, как тебе на полу, я уверен.

— Только холоднее. Должно было быть. Мне-то было тепло, даже на полу.

— Да, холодно. — Скиахан откусил еще кусок мягкого белого хлеба с толстой коричневой коркой, которую надо было жевать.

— Со мной была моя чмара, она меня согрела. Ты сказал, что уже ел?

Скиахан сражался с коркой, пока, наконец, не сумел ее проглотить.

— На лошади. Кусок серого мяса между двумя кусками хлеба, очень плохого. Мы говорили о Всеобщем языке, Абанья и я, о том самом языке, на котором мы с тобой разговариваем. Она сказала, что мясо тоже всеобщий язык, и рассмеялась.

— Погоди минутку. — Новичок отлил еще соуса из соусника на свою тарелку. — Хочешь лапшу? Но тебе придется есть их пальцами, у меня только одна вилка.

— Мне бы не следовало. — Скиахан сражался с искушением. — Должен тебе сказать, что было много-много дней, в которые я ел меньше, чем то серое мясо. Мы всегда едим очень мало, и часто не едим вообще. — Он опять сглотнул, на этот раз собственную слюну. — Но, да. Я очень хочу эту лапшу, и мне все равно, что придется есть пальцами.

— Бери. — Новичок положил вилкой лапшу на соусник. — Мне просто интересно, почему ты такой тощий, и я слышал, что в Палустрии плохо уродился рис. Ты приехал за едой?

— Еда делает человека тяжелым. — Настолько простая и основополагающая мысль, что Скиахан с трудом сформулировал ее. — Такой человек не может хорошо летать. Я летун. Так нас называют.

Новичок скептически посмотрел на него:

— Они никогда не спускаются, и все говорят, что они шпионы.

— Я не шпион. Даже Сиюф так не думает.

— Тогда тебе лучше закрыть пасть и не чесать языком, что ты летун. Кто-нибудь может поверить. — Новичок передал Скиахану соусник. — Я положил наверх немного копченой черепахи, для тебя. Они положили ее для меня, копченую черепаху с луком. И если тебе от нее захочется пить, мы можем послать Квакуна за водой.

— Я никогда такого не ел. — Скиахан взял коричневое мясо двумя пальцами и попробовал. — Очень вкусно.

— Могет быть, я и сам должен попробовать.

— Я говорил о том, что потяжелею, — пробормотал Скиахан, — но зачем мне держать вес? Мои крылья больше не полетят.

Новичок уставился на него:

— Так ты действительно летун, а? Они поднялись вверх на большом летающем корабле и схватили тебя?

Вздохнув, Скиахан покачал головой:

— Нет, мы сами приземлились, чтобы задать пару вопросов. Я знал, это будет очень опасно…

В то же мгновение, быстрее, чем движение рук фокусника, на его ссохшемся лице появился оскал трупа.

— Здравствуй, Гагарка.

— Привет. Так ты действительно так могешь. Сиськи и патера поклялись, что ты могешь, но не могу сказать, что я им поверил.

— Тебе нужна помощь?

— Не-а. — Новичок вернулся к еде, обнаружив, что пустой взгляд Скиахана тревожит его. — Скажи им, что все пучком, и я подам сигнал, когда придет время. — Он обмакнул в соус кусок грудинки, надеясь, что она уйдет прежде, чем он закончит. — И я пошлю Квакуна за чем-нибудь. Будет лучше, если он не будет стоять на пути.

— Этот человечек, он такой голодный.

Новичок покорно сжевал кусок.

— На нем больше мяса, чем на тебе.

— Я бы хотела супа. Попрошу бабушку.

— Так и сделай, — сказал новичок.

Скиахан мигнул и пришел в себя, обнаружив, что соусник чуть не сполз с его коленей. Он заставил себя глубоко вздохнуть.

— Такого я не ожидал.

Новичок, не поднимая головы, кивнул:

— Чего?

— Когда поднимаешься слишком высоко, чувствуешь слабость. И сейчас я чувствую себя очень слабым. Еда отравлена?

— Нет, — уверенно сказал новичок.

— Ты что-то сказал мне, несколько раз. И я ответил. Но не помню ни слова.

— Не имеет значения.

Скиахан прикончил копченую черепаху и принялся за лапшу.

— У меня нет никаких причин верить тебе. Ты можешь быть шпионом.

— Точняк.

— Ты дал мне хорошую еду, и я тебе очень благодарен. Уж лучше, чтобы за тобой шпионили, чем били.

— Можешь повторить это еще раз.

— Я рассказал Сиюф и Абанье все, что знаю. Почему меня посадили в тюрьму?

Новичок поднял крышку еще одного блюда.

— Ты любишь сыр? Он дал его мне, немного.

— Я уже съел больше, чем достаточно. И даже не закончил хлеб, который ты мне дал.

— Гляди. — Новичок показал беловатый ком с голубыми прожилками. — Попробуй хлеб с этим.

— Спасибо. Дома делают вкусный сыр, но я его не ел давным-давно.

— А теперь слушай здесь, Верхний. — Новичок налил в свою кружку бренди на четыре пальца. — Эти бабы из Тривигаунта, о которых ты говорил, Абанья и Сиюф. Я никогда не видел их и даже не слышал о них. Но я знаю это место, горячую, суды и судей, и все такое. Если ты захочешь сказать мне, что ты делал и что произошло с тобой, я смогу ответить тебе на пару вопросов. Если не хочешь, торчи здесь. Только не спрашивай того, чего я не знаю, потому как я в тюрьме, и здесь у стен есть уши.

— Ты хочешь узнать о моем преступлении? Я не сделал ничего плохого.

— Они держат тебя здесь, а это значит, что они боятся того, что ты сделаешь, ежели отсюда выйдешь. И это?

— Я возобновлю поиск человека по имени Гагарка. Это все. Они об этом знают.

— Ты собираешься замочить его, когда найдешь?

Скиахан перегнулся через край своей койки и посмотрел на новичка:

— Это эквивалент «заморить»? Более мягкий звук вместо твердого на небе?

— Ага. Так нас учила святая сивилла; она назвала это «альтернативным произношением».

— Нет, я не хочу замочить его. Я скажу хозяевам того дирижабля, который висит над городом, забрать меня, этого Гагарку и тех, кого он выберет, в Главный компьютер.

— А ну погодь. — Новичок прочистил ухо ногтем указательного пальца. — В Главный компьютер. Я не уверен, что расслышал тебя правильно. Повтори.

— Я из Главного компьютера. Там живем мы, Экипаж. Он наш руководитель, защищает нас, и мы чиним его, следуя его указаниям, когда необходима починка.

— Настоящее место. — Новичок хлебнул бренди.

— Да. Мы живем в Главном компьютере. Вы живете в Вайроне. Очень просто.

— Если вы живете там, тогда почему вы, твою мать, постоянно летаете над нами и делаете дождь?

— Потому что так приказывает Главный компьютер. Он управляет всем Витком, не только нами. Если дождь не идет, вы, Груз, можете пострадать. Или если, наоборот, его слишком много. У Главного компьютера много источников данных. Мы — только один, и не единственный.

— Хочешь немного красного? — Новичок предложил свою кружку. — Если ты до сих пор чувствуешь слабость, оно тебе поможет.

— Нет, спасибо.

— Лады, а что такое груз? Как на лодке?

— Вы, люди, а также животные и растения. Да, как на лодке, потому что мы тоже в лодке, как и вы.

— Мы груз? — Новичок, не отрывая глаз от Скиахана, постучал себя по груди. — Я, и все, кого я знаю?

— Совершенно точно, — энергично кивнул Скиахан. — И Абанья с Сиюф. Теперь ты видишь, что я не собираюсь замочить Гагарку. Наш долг — сохранять Груз, а не мочить его.

— Главный компьютер приказывает вам это делать?

— Сохранять Груз? Да, всегда. — Голос Скиахана упал. — И это становится все труднее и труднее. Солнце отвечает не так хорошо, и даже хуже, чем во времена моего отца. И еще одна трудность. Тепло накапливается, поскольку охлаждение больше не работает с нужной эффективностью. Главный компьютер может потушить солнце. Перестать подавать ему энергию. Он уже предупредил нас, и мы сделали все нужные приготовления.

Новичок поставил кружку:

— У меня и без твоих слов кружится голова, а тут еще такое. — Он встал и подошел к маленькому зарешеченному окошечку в железной двери. — Эй! Квакун!

— Ты думаешь, что я обманываю тебя. И хочешь от меня избавиться.

Новичок повернулся к нему:

— Я заплатил две карты, чтобы получить эту койку, и сейчас я вижу, что ты спрыгнул с ума. Ты сказал, что становится слишком жарко. На всем витке становится слишком жарко.

Скиахан кивнул:

— Есть и другие трудности, но эта — самая плохая.

— И ты собираешься выключить охлаждение…

— Нет, нет! Солнце. Пока Виток не охладится. Но ты должен понять, что я не в состоянии такое сделать. Только не я. Главный компьютер выключит, если это вообще можно сделать. Наступит ужасная темнота.

— Потому как на всем витке становится слишком жарко… — Новичок подошел к окну. — А ну, погляди наружу. Это снег.

— Ты не веришь мне. — Скиахан вздохнул, пытаясь найти на грубом бородатом лице новичка хоть какой-нибудь признак веры. — Я не могу осуждать тебя, но ты накормил меня и был добр ко мне. Я не обманываю тебя. Поверь, в этом году было очень трудно сделать зиму. Главный компьютер боролся изо всех сил, и мы много раз летали.

— Сделали зиму. Главный компьютер сделал вот это? — новичок указал на окно. — Мне всегда казалось, что зима — нечто природное.

— Природа — удобный термин для процессов, которые ты не понимаешь, — устало сказал Скиахан. — Но солнце однажды уже гасло, потому что Главный компьютер пытался сделать эту зиму. И это не было запланировано.

— Ага. Я слышал об этом, — сказал новичок, не так задиристо. — А потом солнце вернулось и запылало по-настоящему, на минуту. Оно подожгло некоторые деревья. Один пацан, мой знакомый, спросил об этом патеру. Кальде Шелка. А тот ответил, что это было слово бога, и он даже знает какого, только не сказал.

— Это был не бог, — уверил его Скиахан. — Это был перезапуск солнца. Перезапуск происходит с максимальной мощностью.

— В любом случае ты здесь не потому. — Новичок стянул через голову тунику; открылась красная шерстяная рубаха, которую он тоже снял. — Главный компьютер приказал тебе найти этого парня, Гагарку.

В дверном оконце появилось лицо надзирателя:

— Чего надо?

— Сходи к Рысаку, для меня. — Новичок протянул ему две карты. — Скажи ему, что к нему должны прийти мои друзья, и первая — за мой счет. И еще, пусть он скажет им, что я скоро вернусь, очень скоро, и увижусь с ними в «Петухе». Просек? Тогда давай топай.

— Точняк. Тебе слишком жарко?

— Я весь чешусь. Скажи Рысаку, и тогда у меня, могет быть, будет еще одна маленькая работенка для тебя.

— Здесь известно… — начал было Скиахан, когда надзиратель ушел, но оборвал себя. — Я не хочу оскорбить религиозные чувства.

— Не оскорбишь, — уверил его новичок, — потому как у меня их нет. Я верю, да, но это другое.

— Здесь известно, что Главный компьютер и есть все боги? — Скиахан с некоторым беспокойством ждал вспышки, но не дождался и добавил: — И, точно так же, все боги и есть Главный компьютер. У него есть и темная составляющая, которую, на этом языке, вы называете Тартаром; именно он приказал нам лететь сюда.

Завязав рукава вокруг одного из прутьев решетки, новичок вывесил свою рубаху из окна.

— Знаешь, хотел бы я, чтобы ты рассказал мне об этом раньше, Верхний.

Он взял вилку и согнул ее зубцы своими могучими пальцами.

— Кстати, как твое погоняло?

— Скиахан. А твое?

— Я пока не скажу тебе, Скиахан. Позже, не сейчас, потому как это может нас замедлить. Ты знаешь, где замочная скважина в этой двери? Примерно, по меньшей мере?

Скиахан кивнул.

— Класс. Гляди здесь. Секи, я скрутил одно острие и отогнул два других в сторону. Я хочу, чтобы ты просунул руку через глазок. Я мог бы сделать это и сам, если бы у меня было масло, чтобы намазать руку, но ты сделаешь это легко. А потом вроде как пощупай вокруг замочной скважины вот этим острием. Когда найдешь, сунь внутрь острие и поверни.

Скиахан взял вилку.

— Ты говоришь, что это откроет дверь. Но ты не можешь этого знать.

— Точняк могу. Когда он запускал меня в камеру, я осмотрел ключ; и я знаю, как работают эти замки. Я вообще сразу понимаю, как работает вещь, когда вижу ее, так что открывай. Я не хочу, чтобы они ждали снаружи.

Скиахан опять кивнул, медленно:

— Тогда ты будешь свободным, а я смогу свободно продолжить поиск Гагарки, но в этой одежде и не зная обычаев этого города.

— Мы о тебе позаботимся, — быстро сказал новичок. — Одежда и все такое, и мы научим тебя, как действовать, порядок? Давай!

Встав на цыпочки, Скиахан сумел просунуть руку между двух прутьев.

Странно изогнутый зубец поскреб дверь, добрался до замка, проскрежетал по замку и оказался в дверной скважине.

— Я боюсь, что уроню его, — признался он новичку, — но я попытаюсь… — И тут он почувствовал, как запор втягивается внутрь. — Он открылся!

— Точняк. — Как только Скиахан вытащил руку, новичок распахнул дверь. — Пошли. За дверью пара девиц-труперов, так что нам лучше шевелить копытами. Завернись в одеяло, чтобы они не увидели твои портки.

Он провел Скиахана по коридору и вниз по лестнице к массивной железной двери.

— Они должны сторожить и внутри, — прошептал он, — только они думают, что здесь только хулиганы и честные люди, так что ничего не случится. Не имеет значения, что происходит, но странно, когда некоторые простаки думают, будто никогда ничего не произойдет.

— Это я понимаю, — сказал ему Скиахан и едва не добавил: «Вчера это был я».

— Только я и сам так думаю, потому как привык. У них там карабины, и, если мы сделаем копыта, они точняк нас положат. Так что мы пойдем медленно и не торопясь, и так будем идти, пока не пересечем улицу. И, могет быть, ничего не произойдет. Если они заорут или что-то скажут, не останавливайся и даже не оглядывайся на них. Усек?

— Я постараюсь. Да.

— Класс. — Новичок приложил ухо к железной двери. — И тогда тебе не о чем будет волноваться. Об остальном мы позаботимся. — Долгое молчание. Наконец новичок сказал: — Вроде бы снаружи все тихо. Приготовься.

Движение двери, показавшееся слишком быстрым, и Скиахан, наполовину ослепленный зимним солнцем, вместе с новичком шагнул наружу через дверной проем.

Уголком глаза он заметил высоченную женщину, чья толстая шинель цвета хаки слегка коснулась его одеяла. Широкая, почти пустая улица была покрыта замерзшей грязью и изрыта колесами тележек и фургонов. Перед его глазами кружились снежинки, некоторые прилипали к ресницам.

— Вы двое! — рявкнул женский голос. — Стой!

Ревя как ураган, на них устремилось черное устройство, так быстро, что, казалось, должно было ударить по ним. Он опять взлетел в воздух, но не управляя собой и без крыльев. На мгновение он увидел испуганное лицо человека в черном, в которого он врезался на лету, после чего что-то большое и тяжелое ударило в его спину.

Банг — как будто хлопнула дверь — и рев поднялся до оглушающего крещендо. Ускорение толкнуло его назад, на два препятствия, которые, хотя он не сразу это понял, были голенями человека в черном. Рев поутих, словно усмиренный каким-то загадочным устройством Главного компьютера, и новичок, находившийся где-то позади и выше, проворчал:

— Всего один выстрел. Достаточно хорошо.

Новый голос, человека в черном:

— Даже один слишком много.

Потом бледные руки человека в черном и мускулистые руки новичка подняли его в мягкое кресло.

— Добро пожаловать в Наш Святой Город Вайрон, от имени его жителей, его покровительницы, Внешнего и всех остальных богов. Мне очень жаль, что мы не смогли встретить тебя более церемониально и с меньшим насилием. Ты ранен? Я — кальде Шелк.

Скиахан вытер рот пальцами, обнаружив, к собственному изумлению, что он не кровоточит.

— У меня полно синяков, но они появились от ударов и не во время побега. Меня зовут Скиахан. — За пределами их волшебной тишины крутился снег, скромные здания с белыми фасадами убегали назад, как верблюды. Он мигнул, поглядел на новичка, потом опять перевел взгляд на бледный Груз. — Мы в безопасности?

— На какое-то время, по меньшей мере, — уверил его бледный Груз, назвавшийся кальде Шелком.

— Я ваш пленник, как был у той высокой женщины?

Кальде Шелк покачал головой:

— Конечно, нет. Ты можешь идти, куда хочешь.

— В любом случае ты нам нравишься, — добавил новичок.

Скиахан улыбнулся и обнаружил, что улыбаться стало очень приятно.

— Тогда я опять могу искать?

— Ага, — сказал ему новичок, — только на этот раз тебе не придется искать долго. Я — Гагарка.

Глава тринадцатая

Заключить мир

— Хорош муж! — уверил Орев всех, сидевших за столом.

— Его зовут Скиахан. — Шелк указал на маленького мужчину слева от него. — Скиахан приземлился рядом с тривигаунтским лагерем вместе с четырьмя своими товарищами-летунами… мне кажется, что это произошло во время парада. Труперы Тривигаунта застрелили троих из них, а его взяли в плен. Четвертому удалось улететь.

Потто кивнул, его круглое дружественное лицо отразилось в навощенном и отполированном дереве:

— И вчера он убежал, с вашей помощью. Я поздравляю вас с успехом, но не с самой операцией. Мы могли бы провести ее намного лучше.

— Да! — согласился Паук, сидевший в середине стола.

— Торопливая импровизация, — признался Шелк. — Мы знали только то, что Скиахан прилетел к нам, чтобы найти Гагарку, и мы понятия не имели, зачем Гагарка ему нужен. К счастью, генералиссимус Узик сумел связаться с гвардейцами, охранявшими Хузгадо…

— Потом их заменили, — прервал его Лори.

— Вот это хорошо. Я рад, что с ними не сделали ничего похуже. По приказу генералиссимуса Узика они сделали вид, что арестовали Гагарку, после чего он сумел подкупить тюремного надзирателя, и тот поместил его в камеру Скиахана. Откровенно говоря, мы думали, что Гагарка, поговорив с ним, оставит его там, по меньшей мере на какое-то время. Нам очень не хочется портить отношения с Тривигаунтом.

Шелк осмотрел лица тех, кто сидел за Гиацинт. Майтера Мята выглядела злой; Бизон, рядом с ней, еще злее. Узик, с карабином на коленях, выглядел напряженным и чего-то выжидающим; он бы хотел убить обоих советников и, вероятно, мог отдать приказ подчиненным убить их.

— Если бы все прошло, как мы ожидали, — продолжал Шелк, — остальное было бы легко. Гвардейцы вывели бы наружу Гагарку, и часовые Сиюф предположили бы, что его допросили и освободили.

— Только я не мог, — сказал сам Гагарка. — Мы должны лететь в Главный компьютер. Он, я и все, кто со мной. — Он взглянул на Квезаля и Прилипалу, за поддержкой.

Потто улыбнулся еще шире:

— Опять поздравляю вас с результатом, о котором мы могли бы только мечтать. Однако у наших врагов остались четыре силовых модуля и три пары неповрежденных крыльев.

— Вы — наш враг, — громко сказала Гиацинт.

Майтера Мята покачала головой:

— Они были врагом, до вечера фелксдня. Но теперь нас предали, и мы больше не уверены. Я подозреваю, что и тривигаунтцы в таком же положении. Здесь мы все — вайронезцы, за исключением летуна. И если советник Лори действительно пришел для того, чтобы заключить мир, мы должны приветствовать это.

Она закрыла глаза:

— Я приветствую. Ехидна, прости меня! — Прилипала, сидевший на другой стороне стола, энергично кивнул.

— Вы действительно пришли для того, чтобы заключить мир? — спросил Шелк. — Советник Лори? Советник Потто?

— У нас отобрали азоты, — хихикнул Потто. — И меня обыскали! Меня! Это совершенно смешно, но называть это собрание мирной конференцией — еще смешнее.

— Я не говорила, что это мирная конференция, — огрызнулась майтера Мята. — Я имела в виду, что оно может стать мирной конференцией. Может, если мир вообще возможен. Что касается вашего оружия… Его Высокопреосвященство и я пришли на переговоры без него, и вы знаете, что вы сделали с нами. Поэтому эти переговоры идут у нас, причем мы вооружены, а вы — нет. И я настаиваю на таких же условиях для всех будущих встреч.

— Ваши войска тают, пока мы разговариваем, — рявкнул Лори, а Потто добавил: — Очень жаль, что вы не видели собственное лицо, мой дорогой юный генерал, когда я угрожал вам чайником. И я бы сделал это опять, только ради этого. Но у вас нет права…

Его прервал Узик, вынув из кобуры свой игломет и подняв его вверх.

— Вот мое оружие. Оно может убить меня, генерала Мяту или даже кальде Шелка. Хотите его? — Он положил игломет на полированный стол между ними и толкнул его на середину стола.

В течение трех ударов сердца никто не говорил. Наконец Потто, все это время глядевший на игломет перед собой, покачал головой.

— Тогда больше не жалуйтесь на отсутствие оружия, — сказал ему Узик.

Шелк постучал по столу, призывая к порядку:

— Как и вы, генералиссимус, я не верю, что советник Потто имеет право жаловаться на отсутствие его оружия. Однако мы имеем право жаловаться на предполагаемую потерю нашего, и я не уверен, что советник Потто — хотя он склонен гордиться своей информированностью — знает об этом. Похоже, и советник Лори не владеет последней информацией о волонтерах генерала Мята.

Он обратился прямо к Потто:

— Советник Лори сказал, что армия тает. А полковник Бизон доложил, что она уже растаяла. Мы должны были поспешить, и мы поспешили. Вы знаете, почему?

— Он не знает, — сказал Лори, — но никогда не признается. Я не такой упрямый. Почему, кальде?

Шелк кивнул Бизону, который сказал:

— Генералиссимус Сиюф приказала Гвардии собрать карабины наших людей и складировать их в Хузгадо. — Бизон, не отрывая взгляда от Лори, наклонился вперед, его лицо напряглось. — Этот приказ точно — совершенно точно! — разделил бы Гвардию и народ, и она даже не пыталась провести его через генералиссимуса Узика. Она послала его офицерам, командующим бригадами.

— За исключением бригадира Орлана, — вставил Потто.

— За исключением Орлана, — подтвердил Бизон. — К счастью, бригадиры решили уточнить приказы у генералиссимуса Узика. Он отменил их, естественно. Мы рассеяли наших людей, чтобы тривигаунтцы не сумели сами разоружить их.

Хихиканье Потто поднялось до визгливого смеха. Он ударил себя по бедру:

— И вы не сможете использовать их против нас, если опять не призовете их. А вы не осмелитесь призвать их, потому что ваши друзья из Тривигаунта немедленно их разоружат. Вы в трудном положении!

— Ваше еще хуже! — возразила ему майтера Мята.

Она посмотрела на Шелка, который сказал Потто:

— Видите ли, у нас есть стратегический план — и вы не в состоянии помешать его выполнению. Тривигаунт собирается ударить по вам всеми силами. Я уверен, что вы знаете об этом.

Лори кивнул.

— Прошлым вечером генералиссимус Сиюф очертила все свои планы, и я думал о них весь день. Для того чтобы победить, мы должны сидеть смирно и дать им провести эти планы в жизнь. Она — приверженец жесткой дисциплины, но никогда не сражалась в туннелях. Более того, она не заботится о жизнях своих труперов, особенно пехоты, которая состоит главным образом из новобранцев.

Шелк откинулся назад, его пальцы образовали остроконечную башню:

— Как я и сказал, все, что мы должны сделать, — дать ей выполнить ее планы. И тогда начнется ужасная война на уничтожение, подземное сражение между иностранцами и солдатами, которых большинство живущих в городе мужчин и женщин вряд ли когда-нибудь видели. В конце концов, одна из сторон одержит победу, но не суть важно какая именно, поскольку победитель будет слишком слаб, чтобы противостоять орде генерала Мята, когда мы снова соберем ее. В любом случае мы овладеем городом. И в любом случае вы оба будете мертвы.

Потто насмешливо улыбнулся.

— Несколько минут назад, — спокойно сказал Лори, — кто-то сказал, что мы все здесь вайронезцы, за единственным исключением. Это вы сказали, генерал? Вы, чьи войска должны завершить уничтожение, как только армия Вайрона победит Тривигаунт за вас?

— Да, — сказала она ему. — Я.

— Есть по меньшей мере три серьезных возражения против плана, который я только что обрисовал, советник, — сказал Шелк, — хотя я не сомневаюсь, что он мог бы увенчаться успехом — и увенчается, если мы решим его использовать. Первое вы уже озвучили — полное уничтожение армии Вайрона. Второе — это займет как минимум полгода, и, очень возможно, несколько лет; в любом случае это слишком долго, как я вам объясню через мгновение. И, наконец, третье — нам нужна часть армии Сиюф, но именно эта часть почти наверняка ускользнет от нас. Я имею в виду дирижабль генерала Саба.

Скиахан, пожалуйста, расскажи советникам то, что рассказал мне.

Летун кивнул, его маленькое измученное лицо стало мрачным:

— Я из Главного компьютера. Нас, Экипаж, посетил бог, которого вы называете Тартар. Это было утром того дня, когда меня взяли в плен.

— Сразу после того, как он ушел от меня, сечете? — вставил Гагарка.

— И отдал срочный приказ, — продолжал Скиахан. — Мы должны найти человека по имени Гагарка и привести его самого и его последователей в Главный компьютер, чтобы они могли оставить Виток и улететь к сфере короткого солнца. — Скиахан повернулся к Шелку. — Они не верят мне.

— Они должны поверить только в то, что я верю тебе, — сказал ему Шелк. — А я верю. Продолжай.

— Этот очень мудрый человек, кальде Шелк, сказал вам про дирижабль, про огромное судно, которое летает без крыльев, загребая воздух деревянными руками. Бог тоже рассказал нам об этом воздушном корабле. Мы должны использовать его, чтобы отвезти в Главный компьютер моего друга Гагарку и тех, кто захочет его сопровождать.

Полное убеждение придало глубокую звучность голосу Скиахана.

— Это нельзя сделать по-другому. Даже если бы этого потребовал бог. Гагарка — как и те, кто захочет сопровождать его — не может летать. А если идти пешком или ехать на животных, потребуются месяцы и месяцы. Там горы, пустыни и много быстрых рек.

— И потребуется много быков с карабинами и гранатометами, чтобы пробиться через тех, кто попытается остановить нас, — добавил Гагарка. — А у нас их нет. — В это мгновение вошла Синель с подносом, и он спросил: — Что ты принесла, Сиськи? Чай с печеньями?

Та кивнула:

— Майтера подумала, что вам может что-то такое понравиться. Сама она занята с Кремни и патерой, так что пекли я и Крапива.

— Здесь и так слишком много ели, — шепотом запротестовал Скиахан, — и слишком много пили. Посмотри на этого, — и он кивнул на Потто.

— Да, согласен, — прошептал в ответ Шелк, принимая чашку чая, — но мы не должны забывать о гостеприимстве.

— Короче говоря, — сказал Лори, — вы хотите, чтобы мы помогли вам захватить дирижабль. Я не буду обсуждать причину, по которой вы хотите это сделать, хотя и мог бы, если бы решил, что мы можем это сделать. Но я сомневаюсь, что мы можем.

Потто закачался из стороны в сторону, переполненный радостью:

— Я могу. Да, я могу! Шелк, я сделаю вам предложение от своего имени и имени моих кузенов, но вам придется мне поверить.

Майтера Мята покачала головой, но Шелк сказал ей:

— Это уже продвижение, примем мы его или нет. Давайте послушаем.

— В течение месяца я смогу захватить воздушный корабль и как можно больше техников, которые его обслуживают. И я передам их вам после того, как они согласятся сотрудничать с вами. — Он хихикнул. — А они согласятся, обещаю, если я поговорю с ними. Спросите своего генерала.

Он повернулся к Синель, которая обслуживала Прилипалу:

— Могу ли я попросить чашку твоего чая, моя прелесть? Я не смогу выпить его, но мне нравится его запах.

Майтера Мята фыркнула.

— Я действительно наслаждаюсь, мой дорогой юный генерал. Вы думаете, что я насмехаюсь над вами, но я просто уступаю единственному плотскому удовольствию, которое мне осталось. — Когда Синель налила ему, он добавил: — Спасибо тебе, огромное спасибо. Пять битов? Ты не будешь возражать?

Синель удивленно посмотрела на него:

— Это… Я не…

— Советник Потто просто использовал тебя, Синель, чтобы подчеркнуть свой принцип, — сказал Шелк. — Он предпочитает демонстрировать свои принципы самым неприятным способом, и это могут подтвердить генерал Мята и я. Какой на этот раз, советник?

— Даже самые обыденные вещи редко бывают бесплатными. — Потто улыбнулся. — Всегда есть цена, хотя иногда незначительная. Хотите выслушать мою цену за дирижабль?

Шелк кивнул, почувствовав, как рука Гиацинт покрепче сжалась на его.

— Не имею понятия, что он имеет в виду, — сказал Лори, — но сначала я озвучу свою. Вы не нападаете на нас в течение этого месяца. Никаких атак на наши позиции, включая и Орлана.

— Конечно, если мы примем предложение, — сказал Шелк. — Но меня беспокоит цена вашего кузена.

— Два человека. — Потто поднял два пальца. — Я хочу занять на время одного и оставить себе второго. Вы можете догадаться, кого?

— Да, конечно. Возможно, я должен был выразиться более ясно, но я не имею ни малейшего намерения принимать. Даже если бы вы предложили мне это бесплатно, как жест доброй воли, я все равно бы не принял.

Гагарка начал было протестовать, но Шелк оборвал его:

— Дай мне сказать это раз и навсегда, но не только для тебя, Гагарка, и не для советников, но для всех присутствующих. Тривигаунт — наш союзник. Да, между нами есть трения. Я осмелюсь сказать, что в любом союзе есть трения, даже в таком простом, как брак.

Губы Гиацинт погладили его щеку.

— Я не просил Рани посылать нам помощь, но я с открытым сердцем приветствовал ее, когда она пришла. И сейчас у меня нет ни малейшего желания из-за маленьких трений сражаться с Рани и ее людьми. Майтера Мрамор часто рассказывала мне то, что узнала, глядя на игры детей, и во время одной из таких игр я сам получил самый большой урок в своей жизни; сейчас я хочу предложить нам поиграть. Давайте предположим, что я генералиссимус Сиюф. Вы все принимаете это, на время игры?

Его глаза переходили с лица на лицо:

— Очень хорошо, я — Сиюф. Я понимаю, что у некоторых из вас есть претензии ко мне, несмотря на мой длинный марш-бросок, для вашего спасения, и ту помощь, которую я оказала вам. Дайте мне услышать их. Я могу опровергнуть любой ваш довод.

— Надеюсь, вы не слишком глубоко вошли в роль и не будете стрелять в меня, — сказал Лори.

Шелк улыбнулся и покачал головой.

— Очень хорошо, генералиссимус Сиюф. У меня есть жалоба, как вы и сказали. Я говорю как председатель Аюнтамьенто, легитимный глава города. Вы и ваши войска вмешались в наши внутренние дела. Это война.

Шелк тяжело вздохнул и посмотрел на Синель, которая наливала чай майтере Мята:

— Советник, ваше правительство ни в коем случае не легитимное, потому что вы убили законного кальде и захватили власть. Я не могу сказать, кто из вас заказал его убийство и действовали ли вы сообща. Предположим, ради обсуждения, что это был советник Лемур и что он действовал один. Тем не менее, вы…

— Я не намерен это обсуждать, — запротестовал Лори. Его морщинистое лицо помрачнело.

— Советник, вы сами подняли эту тему, когда назвали себя главой легитимного правительства. Я хочу сказать, что, хотя вы и искали приемного сына кальде Чесуча, которого он назвал своим преемником, — поскольку ваш долг требовал этого, — но вы не провели выборы новых советников, как того требует ваша Хартия. Мой союзник, кальде Шелк, управляет городом, потому что его хочет народ, так что из него претендент получше вас. Помощь, предоставленная союзником, не называется войной. Да и как это может быть? Неужели вы считаете, что Тривигаунт напал на ваш город? Во время парада жители приветствовали наши войска.

Шелк подождал ответа; никто не ответил, и он продолжил:

— Как вы уже слышали, я знаю волю вашего последнего кальде. Я нашла копию завещания в Хузгадо. И разрешите мне сказать, что, по-моему, приемный сын, которого вы с таким усердием искали, не существует. Кальде Чесуча изобрел этого сына, чтобы отвлечь ваше внимание от другого ребенка, незаконного, который мог родиться до его смерти или после. Если она родилась до, ссылка на приемного сына вдвойне ввела вас в заблуждение, как он и намеревался. — Шелк отхлебнул чай. — Синель, останься!

Потто прыгнул на ноги:

— Ты!

— Не ты ли убил моего отца, советник? — Темные глаза Синели сверкнули. — Настоящего? Я не знаю, но не думаю, что это был советник Лемур. Я думаю, что это был ты!

Узик поднял карабин и сказал Потто сесть.

— Если ты это сделал и мы сможем найти доказательства, — продолжал Шелк, — ты будешь предан суду. Но пока у нас их нет.

— Ты Шелк или Сиюф? — спросил Потто.

— В настоящий момент Шелк. Через мгновение я вернусь к игре. Ваше Святейшество, не хотите ли что-нибудь сказать? Я прошу оказать нам эту честь. — Орев, сидевший на плече Шелка, беспокойно захлопал крыльями.

— Ну, если вы этого хотите, патера-кальде. — Сверкающий взгляд Квезаля остановился на Потто. — Немногие из нас знали Чесучу. Патера Прилипала, Лори. Вы, генералиссимус?

Узик покачал головой:

— Двадцать лет назад я был капитаном. Несколько раз я видел его, но сомневаюсь, что он знал мое имя.

— Зато он знал мое, а? — Прилипала прочистил горло. — В те более счастливые дни я, э, уже был… хм… коадъютором. Э… мать еще жива, а, генерал? Это, хм, достаточно само по себе, э? Хотя есть и другие благоприятные обстоятельства.

— Хотела бы я знать о нем побольше, — пробормотала Синель, переставшая разливать чай.

— Признаюсь, хм, я не любил его, — сказал ей Прилипала. — Хотя и не ненавидел, как вы понимаете. Бывали моменты, а? Но я был, э, в значительной степени единственный такой. Не прав, а? Не прав. Признаюсь, хм, сейчас. Крикливый, скандальный, энергичный, и я был настроен… хм… тайно решительно настроен обижаться. Но для него, э, город был на первом месте. Всегда, а я… э… не придавал этому достаточное значение.

— Он никогда не льстил моему тогдашнему коадъютору, патера-кальде, — объяснил Квезаль. — А мне льстил. Он льстил, доверяя мне. Никогда не женился. Никогда. Вы знаете об этом, вы, двое?

Шелк и Синель кивнули.

— Духовенство дает обет целомудрия. Но даже с его поддержкой, целомудрие — слишком тяжелая ноша, для многих. Однажды он признался мне, как другу, что его домохозяйка была его любовницей.

— Но не… э… под Печатью, а?

Безволосая голова Квезаля качнулась на длинной шее:

— Я не хочу и не буду говорить об исповеди, хотя исповедовал его раз или два. Как-то раз мы сидели за ужином, вдвоем. Если бы он остался жив, я бы не сказал об этом ни слова. Но он мертв, и не может говорить за себя. Он представил мне женщину. И попросил позаботиться о ней, если умрет.

— Если это была моя мать, — сказала Синель, — вы не позаботились.

— Да, потому что не смог найти ее. Она хорошо выглядела, по-своему, но была неграмотной служанкой. Я знаю, что тоже ей не понравился, и, как мне кажется, она меня испугалась. Она была виновна в еженедельном прелюбодеянии — невозможно даже вообразить прощение за такой поступок.

— Вы принялись искать ее, как только услышали, что кальде Чесуча мертв? — спросил Шелк.

— Да, патера-кальде. Хотя и не так тщательно, как был должен, потому что она была жива, а я не сумел найти ее.

— Сейчас я вспомнил ее, — сказал Лори. — Жена садовника. Приглядывала за кухней и стиркой. Мегера.

Квезаль холодно кивнул:

— Она была из тех женщин, которыми восхищался он, а он — из тех мужчин, которыми восхищалась она.

— Этот парень садовник… — начал было Гагарка.

— Фиктивный брак, заключенный моим протонотарием за пять минут. Пошли бы сплетни, если бы во дворце Чесучи прислуживала незамужняя женщина. Этот садовник был добрый человек, не самый умный, но хороший работник. Он гордился тем, что женат и что завоевал любовь привлекательной женщины. Насколько я понимаю, она полностью управляла им. Я думал, они захотят подыскать себе новое место работы после смерти Чесучи, и я собирался предложить им место у нас, но они не захотели. Благодаря любезности патеры-кальде я узнал, что они стали нищими. Тогда я предположил, что они что-то знали о смерти Чесучи, и их заставили замолчать.

— Мы продавали жеруху, — сказала Синель. — Если кто-нибудь хотел дать нам деньги, мы их брали. Я, часто, просила денег и бегала по поручениям. Занималась всякими мелочами. — Она сглотнула. — Но через какое-то время я обнаружила, что есть то, за что мужчины дают полкарты. Целое состояние, для нас, на эти деньги мы могли жить неделю. — Она с вызовом уставилась на слушателей.

— Кровь говорит за себя, так говорят, — усмехнулся Лори.

— Кровь уже ничего не скажет, — заявил Шелк. — Он мертв — я его убил. Но если бы Кровь был жив, он мог бы сказать вам, что занимался хорошим бизнесом: сначала он давал ржавчину, бесплатно, юным женщинам Орхидеи, а потом продавал ее им — тем самым им всегда нужны были деньги, пока он и Орхидея разрешали им оставаться там. А Аюнтамьенто разрешало ему провозить в наш город ржавчину и другие наркотики, в обмен на то, что я называю криминальные услуги.

— Иногда я тоже закидывалась ею, — сказала Гиацинт, — но я сказала себе: если Син смогла выкинуть ее, то и я смогу; надеюсь, это правда. Но это тяжело, и не верьте никому, кто скажет, что это раз плюнуть.

Квезаль улыбнулся Лори безгубой улыбкой:

— Кровь говорит, сын мой.

— Атас! — посоветовал Орев; никто не понял, к кому он обратился.

— Кальде, ты знаешь, почему они не пытались найти другое место работы? — спросила майтера Мята.

— Нет, но думаю, что могу догадаться. Мать Синель только что родила ребенка кальде, или, если не родила, носила ребенка — своего ребенка. Она, наверно, догадывалась или знала, что кальде был убит. В то же самое время Аюнтамьенто повсюду искало приемного сына, упомянутого в завещании кальде; и она предположила — как и любой на ее месте, — что они убьют его, если найдут. Хотя у нее не было ни образования, ни особого воображения, она, конечно, понимала, что произойдет с ребенком кальде, даже девочкой, если Аюнтамьенто узнает, что она существует.

Шелк наполнил легкие, вызвав приступ боли в раненой груди.

— Мы очень далеко ушли от нашей темы, но, поскольку мы здесь, давайте закончим то, что начали. Кальде Чесуча оставил значительное состояние. Сейчас им распоряжаюсь я, как опекун его дочери; но, конечно, я передам его Синель, как только она станет совершеннолетней, то есть ей исполнится двадцать.

— Добр дев! — уверил всех Орев.

— Это будет решать суд, я боюсь, — сказал Лори Шелку.

Он покачал головой:

— Наше правительство отчаянно нуждается в деньгах, советник. Мы по-прежнему ведем войну, и это вдобавок ко всем обычным мирным расходам; посылая домой каждого трупера генерала Мята, мы не отбираем у них оружие и даем им по две карты.

— Вы слишком щедро распоряжаетесь налогами, — сказал Лори.

— Для этого мы установили контроль над фиском; город взял на себя ответственность за неактивные счета, и за доверительные счета, такие, как у кальде Чесуча. И, как вы знаете, мы конфисковали счета членов Аюнтамьенто. Хотите поговорить о них?

— Лучше поговорим о дирижабле, — сказал Скиахан. — Это срочно. Этот Потто сказал, что может захватить его, но через месяц. А у нас всего несколько дней. Не больше.

— Почему? — спросила Гиацинт, говоря через Шелка.

— Сначала дай им потрепаться о бабле, — сказал ему Гагарка. — Иначе они все время будут возвращаться к нему.

— Мудр муж! — объявил Орев.

Шелк постучал по столу:

— Что вы хотите обсудить, дирижабль или ваши счета? Лично я предпочел бы иметь дело с жалобами генералиссимуса Узика на генералиссимуса Сиюф, а также с жалобами генерала Мята и полковника Бизона. Я обнаружил, что самое лучшее сначала рассмотреть мелкие дела и избавиться от них. Иначе они затуманивают мозги, как и сказал Гагарка.

— Мы знаем, что вы украли наши деньги, — сказал ему Лори, — но мы также понимаем, что бесполезно протестовать против воровства.

— Тем не менее, вы хотите заключить мир, — объявила майтера Мята.

— Ни в коем случае. Но мы готовы предложить вам новые условия сдачи, намного более великодушные, чем те, которые я предлагал у Крови; те были просто отправной точкой для обсуждения.

— Однако тогда вы сказали, они не обсуждаются, — напомнил ему Шелк.

— Конечно. Как и всегда. Вы захотели услышать предложение Потто. Хотите услышать наше? Наше совместное предложение?

— Безусловно.

— Тогда разрешите мне объяснить, почему вы должны принять его. Вы утверждаете, что у вас есть стратегия, которая гарантирует вам победу, хотя вам противно следовать ей. Вы ошибаетесь, а мы — нет. У нас есть собственная стратегия, которая гарантирует ваше поражение в течение года.

— Не сомневаюсь, что у вас ее нет, иначе вы бы уже следовали ей, — сказал Узик, и Шелк кивнул.

— Вы уже помогаете нам ее выполнять, — улыбаясь, продолжил Лори, — за что мы вам очень благодарны.

— Мы тоже раздали карабины! — усмехнулся Потто.

— И остальное оружие, — подтвердил Лори, — по большей части иглометы. У нас все еще есть доступ к нескольким складам вооружения. Надеюсь, вы извините меня, если я сохраню в тайне их месторасположение.

— Дали кому? — поинтересовался Бизон.

— Через мгновение. Необходимы некоторые пояснения. Вы были под землей не так давно, полковник. Вы знаете, что туннели исключительно продолжительны? Вы не видели и тысячной части.

— Мне сказали, что кальде вошел в них из святилища над озером, генерал Мята вошла из дома к северу от города и вышла на Палатине. Если те, что видела она, и те, которые видел кальде, принадлежат к одному комплексу, он весьма велик.

— Намного больше, — сказала ему майтера Мята, — судя по тому, что говорит Паук.

— Я хочу его, — вмешался Потто. — Его и летуна. Я предложил дирижабль, и вы отказались. Назовите вашу цену.

Шелк вздохнул.

— Как я и сказал, простые вопросы имеют свойство затмевать сущность обсуждения. Это как раз такой вопрос, так что давайте отделаемся от него. Паук — наш пленник. Мы обменяем его на вашего, во время этого перемирия или любого другого. У вас есть пленник? Кто он?

Потто покачал головой:

— Будет, скоро. Отдайте его нам, и мы вернем вам вдвое, как только они будут у меня.

— Нет! — майтера Мята с силой стукнула маленьким кулачком по столу, и катахрест Гиацинт поднял маленькую пушистую голову над крышкой стола:

— Нес какой алой, педи.[48]

— Конечно, нет, — сказал Шелк Потто, — но могу ли я предложить вполне адекватную альтернативу?

— Давайте выслушаем ее.

— Через мгновение. Вы также хотите Скиахана.

— Только временно, — хихикнул Потто. — Я заплачу вам за каждый день свыше двух недель, как вам? Как за библиотечную книгу. А денег у меня все еще больше, чем вы украли.

— Я слышал о вас от майтеры, — заявил Гагарка, — и вы не получите его.

— Мнение Гагарки совпадает с моим, — сказал Шелк, — и с мнением всех нас. Скиахан — свободная личность…

— Свободный мужчина, — поправил Лори.

— В точности. Он не мой, и я не могу давать его или брать. Он живет здесь, во дворце, как мой гость, не больше — и не меньше, должен я сказать. Если вы считаете, что он здесь под арестом, спросите его.

Прилипала откинул назад тонкие черные волосы:

— «Священны под Пасом жизнь и имущество странника, коего приютил ты под кровом своим».

— Более того, он разочарует вас. Его уже избивала и допрашивала генералиссимус Сиюф, которая надеялась узнать, как работает силовой модуль летунов. Советник Лемур убил Улара, еще одного летуна, по той же самой причине; я исповедал Улара перед смертью. Вскоре после этого Лемур умер, и вы можете не знать об этом. Вы знаете?

Лори пожал плечами:

— Конечно, мы знаем, что Лемур схватил летуна. К сожалению, все то, что Лемур узнал от него, кануло вместе Лемуром.

— Лемур не узнал ничего; поэтому Лемур и убил Улара. Сегодня я сам говорил со Скиаханом о силовом модуле. Он согласился, что самое важное в нем — принцип, и, очевидно, знание этого принципа принесет пользу Вайрону или любому другому городу; но он сам его не знает, как и Улар.

Ученые, изготовляющие силовые модули, остались в Главном компьютере; схватить их невозможно. Летунам, использующим модули, ничего не рассказывают о принципе их работы; они это понимают и одобряют. Элементарная предосторожность, которую вы и ваши товарищи-советники должны были предвидеть. И вы бы ее предвидели, нет сомнений, если бы вас не ослепила жажда власти. Если вы хотите узнать, как они работают, можете выкрасть один из тех, которыми завладел Тривигаунт, и разобрать; но я сомневаюсь, что могу описать лист, глядя на корень.

— Конечно, не можете, — хихикнул Потто. — Но у вас есть один? И назовите цену за Паука. Сто карт? Я хотел бы услышать ее, и цену за силовой модуль, если он у вас есть.

— Увы, нет. Советник Лори, советник Лемур сказал мне, что он был био, не хэм. А вы?

— Тоже, безусловно.

— Несмотря на мраморную подставку, которую вы раздавили пальцами в доме Крови?

— Это — не то тело, которое я получил при рождении. Физически я нахожусь на нашей лодке, вне вашей досягаемости. Это тело, — Лори коснулся черной бархатной туники, — тело хэма, если вам так хочется. Чтобы упростить дело, я не буду возражать, если вы будете называть его так. Я управляю им из своей кровати, заставляя двигаться и говорить так, как двигался и говорил сам, когда был моложе.

— Я уже объясняла все это, как мне кажется, — сказала майтера Мята Шелку.

— Да, генерал, и я очень благодарен. И Паук тоже должен быть вам очень благодарен.

— Если это поспособствует моему освобождению, — проворчал Паук.

— И это очень может быть. Судя по тому, что сообщила генерал Мята, вы — хефе контрразведки. Однако я не настолько наивен, чтобы думать, будто вашу организацию — то, что осталось от нее — не сможет использовать кто-то другой. Я обратил внимание на то, что, собираясь захватить дирижабль генерала Саба, советник Потто хочет вас назад.

— Я хочу его в любом случае. Он слишком ценен для нас.

— Понятно. Чтобы противодействовать шпионам, главным образом?

— Главным образом, да, — сказал Лори.

— Паук, генерал Мята сказала, что вы достойный человек, патриот нашего города. Я могу освободить вас и отдать советнику Потто, как вы того хотите, но вы должны дать мне торжественное обещание, что во всем, что касается наших сил, вы ограничите свою деятельность целиком контрразведкой. Под «нашими силами» я понимаю те, которыми руководят генерал Узик и Гагарка — и не только Гвардию, но и добровольцев генерала Мята, включая тех, которыми командует полковник Бизон.

Паук облизал губы:

— Если советник Потто не скажет мне, что я не могу, я согласен.

Потто поднял руку:

— Погодите. Мне кажется, я услышал что-то смешное. Разве ваш друг Гагарка командует собственной ордой?

Гагарка усмехнулся:

— Самыми лучшими ворами города. Они идут со мной и Скиаханом. Ты сказал, тебе нужен месяц, чтобы захватить этот дирижабль. Мы грабанем его намного быстрее.

Скиахан встал:

— Мы должны! Если Груз не покинет Виток, Пас выгонит всех, как охотник выкуривает медведя из пещеры. Он нашлет голод и болезни на Груз и Экипаж, и так будет длиться, пока мы не уйдем.

Голубые ледяные глаза Лори мигнули.

— Кровавый дождь. Мне рассказывали, что Хресмологические Писания говорят о таких вещах.

Прилипала торжественно кивнул:

— И… э… о еще худших, советник. Чума, а? Голод, э, и все такое.

— Послушайте меня! — Возбужденный тенор Скиахана треснул. — Если посадочный аппарат улетит, хотя бы один, Пас еще подождет. Но если никто не улетит, все будут уничтожены. Теперь понимаете? У нас, Экипажа, есть готовый корабль, но невозможно высвободить так много Экипажа на такой ранней стадии Плана. Именно поэтому Тартар приготовил для нас Гагарку, и мы должны взять их!

— Меня и мою банду, — объяснил Гагарка.

— И меня, — добавила Синель. — Я надеюсь, что ты не возражаешь против того, что я осталась послушать, патера. Но когда Гагарка уйдет, я уйду вместе с ним.

— С моим благословением, — фыркнул Потто. — О, да. Очень большим. Я с радостью потеряю своего обвинителя, а враг потеряет свой дирижабль.

Он повернулся к Шелку:

— Значит, Паук может действовать, любым образом, против ваших милых союзников? Так это звучит. Ведь вы не ожидаете, что я упущу такую возможность?

— Не ожидаю, — ответил Шелк с настороженным выражением лица. — Но если вы собираетесь ее использовать, я обязан сказать ему об этом. Быть может, вы не знаете, но генерал Мята вышла из туннелей с двумя другими пленниками. Одним из них был заключенный по имени Антилопа. И вот вчера утром этого Антилопу убили в Великом мантейоне.

— Загадка! — Потто хлопнул пухлыми руками как счастливый ребенок. — Я люблю их.

— А я нет. Я пытаюсь разрешить их, если могу, и я попытался разрешить эту. Сначала я подумал, что этот человек, Антилопа, был убит каким-нибудь старым врагом, самое вероятное таким, который присутствовал на жертвоприношении прошлой ночью и видел его. Я попросил Гагарку и одного из офицеров генерала Ската поискать, кто может быть этим врагом.

Шелк перевел взгляд с Потто на Паука:

— И чем усерднее они разбирались в этом деле, тем менее вероятным все это казалось. Вопреки моему предположению, Антилопа был не вором, а дрессировщиком лошадей, который в порыве гнева убил своего нанимателя. Однако его не казнили — из-за общественного сочувствия, возможно. Гагарка не нашел никого, кто мог бы испытывать к нему такую ненависть, что решился бы на убийство.

— Вы подумали о Туре, кальде? — спросила майтера Мята.

— Да, но мы быстро отбросили его. Антилопа был полезным подчиненным в туннелях, и Тур мог тысячу раз убить его, совершенно ничего не опасаясь. Зачем ждать? Зачем подвергаться риску быть убитым капралом Грифелем? А ведь пуля пролетела совсем рядом с убийцей. Кроме того, судя по схематическому описанию убийцы, он довольно прилично одет, не в лохмотьях. Я расскажу тебе позже, как мне удалось получить его описание.

— Чтобы не подвергнуть риску источники, — объяснил Паук. — Так это делается, генерал.

— Большинство друзей и родственников Антилопы считают, что он давным-давно мертв, — продолжал Шелк, — и, тем не менее, кто-то с иглометом осторожно поднялся на хоры Великого мантейона и застрелил его. Почему? Пару часов я крутил этот вопрос в голове, и, наконец, меня осенило — ошибка, произошла ошибка; убийца собирался застрелить другого человека, и по ошибке принял Антилопу за другого. Синель рассказала мне в деталях, как были одеты все присутствующие, и единственными кандидатами оказались Паук и Гагарка.

Орев свистнул, посмотрев на Паука.

— Там находилось несколько сивилл. Все в облачениях, ни с кем не перепутаешь. Патера Наковальня и тело патеры Тушканчика — оба в черном, как и я. Синель тоже невозможно с кем-то перепутать и так далее. Значит, если произошла ошибка, предполагаемой жертвой мог быть только Гагарка или Паук.

— Не думаю, что он хотел замочить меня, — сказал Гагарка.

— И я не думаю, — подтвердил Шелк. — Ты лежал совсем рядом с алтарем, ближе к убийце. Более того, ты лежал в относительно хорошо освещенной области. А Паук и Антилопа находились в часовне за санктуарием, довольно далеко от убийцы, да еще в относительной темноте. Насколько я понимаю, убийце дали словесное описание Паука и сказали, что его будут стеречь солдаты.

Шелк повернулся к Пауку:

— Вы с Антилопой проснулись, когда убийца выстрелил?

Паук кивнул.

— Вы вскочили на ноги?

Паук покачал головой:

— Нет, остались на полу. Солдат не разрешал нам вставать, если у нас не было причины.

— Тогда это должны были быть вы. — Шелк пожал плечами. — По меньшей мере, все на это указывает. Когда человек сидит, трудно оценить его рост. Грифель стерег вас обоих, и, судя по тому, что я слышал, никто из вас не имел возможности помыться и переодеться, в отличие от генерала Мята и патеры Прилипала. В полумраке часовни убийца мог вообще не видеть вас. Или почувствовал, что Антилопа лучше подходит под описание, которое ему дали.

И тогда встает вопрос, кто хотел убить Паука? Аюнтамьенто или Тривигаунт, самое правдоподобное. Первые, потому что он очень много знает о шпионаже и контрразведке, и о туннелях под городом; и может выдать эту информацию генералиссимусу Узику, генералу Мята или мне.

— Я бы знал об этом, — хихикнул Потто. — И мог бы приказать. Но не приказал.

Шелк кивнул:

— Да, и легко бы нашел того, кто знает Паука в лицо. Тривигаунтцы — наши союзники, но враги Паука; кроме того, судя по его словам, в Вайроне много их шпионов. — Он замолчал.

— Ты не можешь быть уверен, что это правда, — сказала майтера Мята.

— Да, не могу; но чувствую, что так может быть. Мы украли пленника у генералиссимуса Сиюф. Разве абсурдно предположить, что она могла попытаться убить нашего? И, поскольку это вполне может быть, было бы совершенно несправедливо ограничивать деятельность Паука по отношению к Сиюф и ее орде.

— Они пришли за мной, значит и я могу прийти за ними, — проворчал Паук.

— В точности.

Гиацинт коснулась руки Шелка:

— Я не понимаю. Мы с ними или против них?

Майтера Мята посмотрела на Шелка:

— Мне кажется, мирная жизнь уже стала далекой историей, но прежде чем все началось — прежде, чем ушла бедная майтера Роза, — я чувствовала, что понимаю тебя ничуть не хуже, чем понимаю себя. Но за прошедшие десять дней ты стал совсем другим, и иногда я совсем не понимаю тебя, и даже себя. Ты женился, я присутствовала на твоей церемонии и сама думаю о свадьбе.

Выражение ее лица слегка изменилось, и Шелк понял, что рука Бизона нашла ее.

Немного помолчав, она добавила:

— Мне кажется, ты потерял веру или ее большую часть. Что с нами случилось?

Потто громко рассмеялся.

— Обстоятельства изменились, майтера, — пробормотал Квезаль, сидевший между Узиком и Лори на другом конце стола. — Вот и все, или почти все. Внутри каждого человека есть ядро, которое не меняется, независимо от того, как меняется или преобразовывается внешняя жизнь. Но оно меньше, чем мы думаем.

Шелк кивнул, соглашаясь.

— Если мне… э… позволено. — Прилипала откинул назад непокорную прядь тонких черных волос. — Генерал и я были товарищами… хм… по несчастью. Э… дух. Неизменяющаяся сердцевина, как Его Святейшество, хм, прекрасно сформулировал. Дух, который переживает даже смерть. И он растет, когда по нему ступают, как одуванчик. Я понял это, э? И вы можете, если… хм… задумаетесь.

Он посмотрел на свои длинные костистые руки.

— Не убил Паука, а? В тех туннелях? Не, э, удалось бы. Но хотел бы попробовать, или почти. И здесь, а? Больше не коадъютор. Получил собственный мантейон, эге? После стольких лет. Переехал сегодня. — Он посмотрел на Шелка. — Нужно ли говорить куда, э, кальде? Солнечная улица. Счета и так далее. Обсудить, когда мы, хм, закончим.

— С удовольствием, патера, — сумел сказать Шелк.

— Лишен, э, власти. Подходящее выражение. Меньше снаружи, больше внутри. Я… э… это чувствую. — Он показал свой гаммадион — обычное железо.

— Все, что сделала Сиюф с момента появления ее орды в городе, можно оправдать; так ты сказал, — поторопилась вмешаться майтера Мята для того, чтобы скрыть замешательство, свое и Шелка. — Но если Тривигаунт наш союзник, почему ты отпускаешь Паука? И разрешаешь ему нападать на Сиюф и всю остальную орду, да еще так, как решит Потто?

Потто радостно закачался.

— Шелк, опять станьте ей и можете выстрелить себе в сердце.

Шелк покачал головой:

— Я защищаю не действия Сиюф, но свои собственные. Я действительно изменился, генерал, как ты и сказала; но не думаю, что я изменился так сильно, как ты считаешь. В свое время я выучил ту веру, которую имел, как другие учат уроки — читал, слушал лекции, смотрел на маму, как на образец, разговаривал. А сейчас, как мне кажется, я меняю ее на новую веру, полученную из опыта — из обстоятельств, как говорит Его Святейшество. Мне кажется, что надо сломать старое здание, прежде чем строить новое; иначе оно всегда будет мешать.

Он протянул руку к Гиацинт, которая взяла ее.

— Мы поженились, как я и сказал. Не думаю, что моя мама когда-либо была замужем. Я тебе рассказывал об этом?

Майтера Мята покачала головой.

— Я уверен, что рассказывал майтере Мрамор. Теперь я знаю, или думаю, что знаю, как… — как я изменился в результате того, что произошло со мной в туннелях или, по меньшей мере, под землей. И я знаю, что ты не понимаешь меня.

— Конечно, понимаю! Кальде, ты не обязан рассказывать мне об этом, или о чем-либо таком. Но я спрашивала не об этом.

Шелк покачал головой:

— Да, не об этом, но ты имела это в виду. Советник Потто, вот загадка для вас. Можете решить ее? Но, предупреждаю вас, я уже солгал об этом, сегодня вечером; и опять солгу, если буду должен.

— Ты не умеешь врать, патера, — возразила майтера Мята.

Шелк покачал головой:

— Мы все умеем, когда должны. Когда нас спрашивают о том, что мы слышали во время исповеди, например. Мы говорим, что не знаем. Я должен лгать об этом, по крайней мере до тех пор, пока информация не перестанет быть важной, потому что, если я скажу правду, все подумают, что я солгал.

Голос майтеры Мрамор удивил его:

— Не я, патера.

Он повернулся на стуле и посмотрел на нее.

— Синель принесла чай и печенье, которые спекли она и Крапива, и не вернулась на кухню. И Рог тоже исчез. Мне кажется, что-то не так.

— Очень много что, Моли, — сказал ей Шелк, — но кое-что мы пытаемся поправить. Ты помнишь, что я тебе рассказал о моем просветлении? Я видел, как патера Щука молился, год за годом молился о том, чтобы боги помогли мантейону; помнишь?

Она кивнула.

— До тех пор, пока Внешний не заговорил в его сердце и не сказал, что его молитва услышана. Увидев это, я стал ждать, полный надежды увидеть помощь, которую ему послали.

Майтера Мрамор кивнула:

— Я помню, патера.

— Помощь пришла, и это был я. Вот и вся помощь. Я. Вы можете смеяться, советник.

Потто не оказал такой услуги.

— Но на мгновение, самое короткое, я увидел себя таким, каким видел меня тогда патера Щука. Унижающий опыт. Нет, лучше, целительный. И то воспоминание подбодряет меня, вселяет уверенность сейчас, когда я должен иметь дело c советниками и генералиссимусами, людьми, чье общество мне глубоко чуждо и чье сопротивление я нахожу ужасающим.

— Как они находят твое, патера, — кивнула майтера Мрамор.

— Очень сомневаюсь. — Тряхнув головой, Шелк обратился к Лори: — Мы готовы предложить вам хорошую сделку, советник, — исключительно хорошую. Паук пообещал, что не будет действовать против наших сил, если мы освободим его. Мы не просим клятвы на Писаниях, никакой церемонии такого типа; слово человека бывает хорошим или плохим, и генерал Мята сказала, что его — хорошее. Взамен мы просим только одного — ваше нынешнее я. Я подчеркиваю нынешнее — личину советника Лори, которая находится с нами здесь. Вы можете перенести ваше сознание в любое другое тело, как только мы закончим конференцию, и, я полагаю, вы так и сделаете; это не будет нарушением сделки. Вы принимаете обмен?

— Нет, — сказал Лори. — У меня нет второго тела.

— Я принимаю! — воскликнул Потто.

— А я, боюсь, нет, советник. Когда у вас будет такой же важный пленник, можно будет совершить обмен. Но до этого Паук должен будет остаться с нами. Советник Лори, вы уверены, что не передумаете?

Лори покачал головой, а потом уставился на Прилипалу, который сидел справа от Потто.

— Бедолага, время от времени у него бывают приступы, — прошептал Квезаль. — Мне кажется, патера-кальде засвидетельствовал один, на прошлой неделе.

— Да, незадолго до того, как я и моя невеста встретились в Горностае. — Ему страстно захотелось обнять ее, но Шелк заставил себя оторвать взгляд от Гиацинт.

— Они приближаются, Шелк, — объявил Прилипала безжизненным голосом. — Полковник и сто конных труперов.

Орев резко свистнул.

— Спасибо. Гагарка, боюсь, у нас очень мало времени. Ты и Скиахан должны немедленно уйти, через боковую дверь. Твои последователи встречаются в «Петухе»? Предупреди их, что тривигаунтские патрули будут искать их. Синель лучше идти с вами; иначе они могут забрать ее, чтобы добраться до тебя.

Лори встал:

— Нам тоже лучше уйти.

— Но не с нами, — рявкнул Гагарка. — Если пойдете, то через главную дверь. Верхний, Сиськи, пошли.

Потто, хихикая, встал:

— Он не разделяет любовь Шелка к тебе, кузен Лори.

Шелк жестом показал, что нужно опять сесть:

— Вы пришли под флагом перемирия. Они, безусловно, будут уважать его.

— Как и мы, — сказала ему майтера Мята.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Ты и полковник Бизон обижены, потому что генералиссимус Сиюф хотела конфисковать оружие, которое вы дали своим труперам. Если бы она была здесь, она бы объяснила, что действовала ради нашего правительства, того самого, которое противостоит Аюнтамьенто и которое Ехидна приказала вам учредить — и которое вы учредили. Она, вероятно, уверена, как генерал Саба и Синель вечером фелксдня, что без цепей дисциплины ваши труперы используют это оружие, чтобы свергнуть правительство. Помните об этом, когда будете говорить с этими тривигаунтцами.

— Вы, генералиссимус, — обратился Шелк к Узику, — раздосадованы тем, что генералиссимус Сиюф отдала приказы командующим бригад через вашу голову.

Узик, с мрачным лицом, кивнул.

— Имейте в виду, что, пытаясь собрать это оружие, она делает то, что делали бы вы, если бы не были связаны моими приказами; и, поступая так, она ясно показала, что считает бесполезным пытаться добиться вашей лояльности.

— Я… э, хм? — Прилипала уставился на пустой стул Квезаля.

— Его Святейшество покинул нас, — объяснил Шелк. — Он ушел вместе с Гагаркой, как мне кажется. А вы на мгновение задремали, наверно.

Советник Лори, советник Потто, вы пришли, чтобы обсудить новые условия моей сдачи. Давайте сейчас не будем беспокоиться о терминах. Объясните очень коротко, если вы можете, каким образом вы собираетесь победить нас и наших союзников.

Лори кивнул:

— Коротко, как вы и просили. Сиюф посылает патрули в окрестности города, за едой. Они забирают все, что есть у наших людей, и взамен оставляют векселя, которым наши люди не доверяют. На самом деле эти векселя ничего не стоят. Наши фермеры начали прятать всю еду, которую имеют, и организовывать банды для сопротивления…

— Вы сами разрешили это, кальде, — прервал его Узик, — во время парада. Меня как громом ударило.

— Уззи, ты считаешь себя страшно умным? — спросила Гиацинт. — А что бы ты сделал?

Узик начал было отвечать, но передумал.

— Он бы сказал генералиссимусу Сиюф, что она должна покупать то, что наши фермеры принесут ей, — или мне так кажется. — Шелк пожал плечами. — Они бы никогда не принесли достаточно, или почти достаточно, и никогда бы не приняли обещания вместо денег. Очень скоро ей пришлось бы высылать патрули, как сейчас, или закрыть глаза на то, что командиры подразделений сами добывают еду. В любом случае нам пришлось бы останавливать их, или пытаться остановить. И, через некоторое время, мы бы сражались с Тривигаунтом на улицах Вайрона. Я надеялся предотвратить это, или, по меньшей мере, отсрочить; но, боюсь, я выиграл для нас очень мало времени, а может быть, не выиграл ничего.

— Мы могли бы послать наших фуражиров, — предложил Бизон.

Майтера Мята покачала головой:

— Тогда фермеры будут ненавидеть нас, а не их. Если уж они должны кого-то ненавидеть, пусть ненавидят Сиюф и ее тривигаунтцев.

— Самое главное, — вмешался Лори, — что они начали сопротивляться. Вы помогли им, а мы помогаем еще больше.

— Укрепили их лояльность к нам, — усмехнулся Потто. — Мы, правительство добрых старых дней, вышли из-под земли с руками, полными карабинов, и раздали их фермерам. — Он захихикал. — У нас вполне достаточно еды для наших био. С нами, внизу, главным образом хэмы, а им еда не нужна.

— По нашим оценкам, из пятидесяти тысяч труперов генерала Мяты, пятнадцать тысяч — сельские жители, — продолжал Лори. — Сейчас они вооружены, благодаря вам. Мы вооружили еще четыре тысячи и продолжаем раздавать оружие. Эта сивилла…

— Я опять мирянка, — сказала ему майтера Мята.

— Эта любезная мирянка как-то похвасталась, что, хотя все остальные могут иметь искушение приврать, ее цифры совершенно точны. Так и мои. Через три месяца Сиюф будет не в состоянии прокормить своих людей, не говоря уже о лошадях, мулах и верблюдах. Не имея альтернативы, она вернется в Тривигаунт. К тому времени ваши ряды покинет половина города. Мы пришли, чтобы сообщить вам об этом и потребовать, чтобы вы восстановили наши персональные счета.

— И впредь держали руки подальше от фиска, — присовокупил Потто.

— Это будет гарантировано условиями сдачи. — Лори оглядел стол, советник, настолько богатый мудростью и опытом, что даже майтера Мята была склонна принять все, что он скажет. — Хотите выслушать их?

— Нет. — Шелк замолчал, прислушиваясь к торопливым ногам в вестибюле. — У нас нет времени. Я принимаю. Мы сдаемся. Обсудим условия, когда будет больше досуга. Вот почему я надеялся, что вы останетесь, советник. Это бы облегчило…

В это мгновение я влетел в комнату:

— Кальде, они пришли, как вы и сказали. Пара сотен, некоторые верхом.

— Спасибо, Рог, — печально улыбнулся Шелк. — Они постучат, мне кажется — по меньшей мере, я надеюсь, что постучат. Если они так сделают, задержи их, сколько сможешь, пожалуйста.

Потто опять вскочил на ноги:

— Мы принимаем вашу сдачу. Пошли, кузен.

Майтера Мрамор преградила им путь.

— Дайте мне напомнить вам то, что я сказала вам в доме моего сына. Сдача кальде Шелка правомерна и обяжет всех. Патеры Шелка — ничего не значит. Вы принимаете, что он кальде? Пожизненно?

Дверь кухни распахнулась, и появился Хоссаан с иглометом в каждой руке; за ним ввалилась дюжина женщин, выставивших напоказ карабины.

— Да, но жизнь может быть короткой, — сказал он Шелку. — И будет, если вы не поднимете руки. Как и все остальные.

Один за другим Гиацинт, Шелк, Прилипала, Потто, Паук и Рог подчинились; майтера Мрамор и Бизон подняли руки последними, вместе.

— Ты понимаешь, надеюсь, что это обыкновенное недоразумение; бывает, даже между друзьями. Его можно загладить, и скоро все будет в порядке, — сказал Шелк.

— Рассредоточиться, — сказал Хоссаан женщинам, которые вошли вместе с ним. — Каждая около своего пленника. — Он улыбнулся Шелку, однако улыбка не дошла до его полуприкрытых веками глаз. — Я надеюсь, что вы правы, кальде. Лично мне вы и ваша жена очень нравитесь. Но я выполняю приказ полковника Абанья…

Его прервал треск игломета. Неровный огонь из карабинов закончился, когда, подняв облако пыли, большая часть западной стены с душераздирающим ревом рухнула, отрезанная от основания тем самым азотом, который Шелк получил от доктора Журавля и отдал майтере Мята.

Глава четырнадцатая

Лучшие воры Витка

— Патера? — негромко спросил Рог. — Кальде?

Шелк сел.

— Что случилось?

— Крапива заснула. Как и все, но я знаю, что вы не спите. Я вижу ваши глаза.

Шелк кивнул, движение, почти незаметное в темноте холодной палатки:

— Ты прав, я не сплю; и ты боишься, как мы все, и хочешь заверения в безопасности. Я заверяю тебя, насколько я в состоянии, хотя это не так много.

— И у меня есть вопросы.

Шелк улыбнулся, его зубы сверкнули в полумраке:

— И у меня, но ты мне не сможешь ответить. Но я, может быть, отвечу на несколько твоих. Во всяком случае, попытаюсь.

— Я не сплю, — прошептала Крапива. — Рог думал, что сплю, но я только делала вид, чтобы он поспал. — Рог взял ее руку. — И у меня тоже есть вопрос.

— Сначала заверение, — сказал им Шелк. — Вы даже не понимаете, насколько нуждаетесь в нем. Совершенно невероятно, что генералиссимус Сиюф вас казнит или даже посадит в тюрьму. Хоссаан — это настоящее имя Бекаса, он из Тривигаунта — знает, что ты и Рог работали во дворце и помогали Моли. Кроме того, вы едва вышли из детского возраста. Сиюф — жесткая женщина, но не жестокая, судя по тому, что я видел; и она не снискала бы у подчиненных такую преданность, какой располагает сейчас, если бы она была жестокой. Я могу только догадываться, но мне кажется, что вас допросят и отпустят.

— Есть что-нибудь такое, о чем нам нельзя говорить? — спросил Рог.

— Нет, расскажите ей все. Никакие ваши слова не могут принести вред Гиацинт, Моли или мне. Или патере Прилипала, патере Наковальня и даже Пауку. И никакие ваши слова не могут повредить вам самим. Чем лучше они поймут ваше место во всем этом, тем более вероятно, что вас освободят, как только они узнают от вас все, что им требуется — или мне так кажется.

— Не значит ли это, — шепотом спросила Крапива, — что мы потерпели поражение, патера?

— Конечно, нет. Я не уверен, но, похоже, ты спрашиваешь или боишься, что мы потерпели поражение как люди…

— …брошенные богами.

— Нет, — твердо сказал Шелк. — Сколько вам лет?

— Пятнадцать.

— Я на восемь лет старше. Огромная разница для меня и, несомненно, для вас. А как она проявляется для Его Святейшества, как вы думаете?

— Никак, — сказал Рог. — Его Святейшество уже был стар, когда мы родились.

— И когда я. А теперь подумайте, какими молодыми мы должны казаться Пасу, построившему виток — или Внешнему, который создал из грязи наших прародителей на Витке Короткого Солнца. — Шелк замолчал, слушая медленные шаги часовых снаружи и негромкий храп Прилипалы.

— Так как нас создал Внешний, давайте начнем с него. Я никогда не видел его, только во сне, и даже тогда я не видел его лица, во всяком случае, отчетливо; но он видел меня с самого начала — на самом деле до моего начала. Он знает меня лучше, чем я знаю себя, и выбрал меня для выполнения одного маленького поручения. Я должен был спасти наш мантейон от Крови.

Сейчас Кровь мертв. Мускус, зарегистрированный владелец, которого я считал даже хуже Крови, тоже мертв. Патера Прилипала стал новым авгуром на Солнечной улице, и я могу сказать: поручение, которое мне дал Внешний, выполнено. Вы оба помогли мне, и, я уверен, он благодарен вам, как и я.

— Мы ничего не сделали, патера, — пробормотал Рог.

— Конечно, сделали — но слушайте дальше. Может быть, я ошибся, не так спас наш мантейон, неправильно истолковал знамение. И вообще ничего не спас; я не могу быть уверен. Но кое в чем я уверен — даже если я потерпел поражение, он простит меня и, конечно, вас. Я более чем хорошо знаю его, и в этом я уверен.

— Я больше думала о Ехидне, — сказала Крапива. — Я видела ее, когда она разговаривала с майтерой Мята; я была там.

— И я. Ехидна приказала ей уничтожить Аламбреру. И она была уничтожена, а пленники — освобождены. Но их освободил я.

— Да, но…

— Кроме того, Ехидна приказала уничтожить Аюнтамьенто. Оно все еще существует, вы можете сказать, но подумайте: Лемур, который так долго был его главой, мертв, как и Лори, который наследовал ему.

— Майтера говорит, что, на самом деле, это был не он, — возразила Крапива. — Она сказала, что, по мнению майтеры Мята, Потто просто управляет советниками, которых мы видим, как марионетками.

Шелк хихикнул, негромкий веселый звук в темноте.

— Как Рог управлял деревянным человечком, когда вы были маленькими.

— Да, патера.

— Я уверен, что это правда; и еще я уверен, что когда-то так делали все пять советников. Незадолго до того, как доктор Журавль убил Лемура, мы узнали, что настоящий Лемур умер какое-то время назад — возможно несколько лет. Так что поддельное управляемое тело стало Лемуром, единственным существовавшим Лемуром, хотя само оно считало, что им все еще управляет труп, лежавший в кровати Лемура. Ты следишь за моей мыслью, Рог? А ты, Крапива?

— Да, мне кажется, патера, — сказала Крапива.

— После того, как меня и доктора Журавля вытащили из воды, у меня появилось время подумать об этом, и я спросил себя об остальных советниках. Если бы советник Лори остался с нами, как я просил, и если бы он не сумел перевести свое сознание в другое тело, я бы понял — и мы бы взяли в плен председателя Аюнтамьенто. Как бы то ни было, мне представляется, что Лори знал об этом перед тем, как пришел на переговоры; иначе он не схватил бы игломет, который генералиссимус Узик предложил советнику Потто, и не начал бы стрелять. Он достаточно хорошо знает генералиссимуса Сиюф и понимает, что она казнит его под любым предлогом — он потеряет жизнь, как любой другой человек. В перестрелке он потерял ее намного быстрее, зато получил нравственное удовлетворение — смерть в бою, а это может что-то значить для него.

— Одна из этих женщин застрелила его?

— Да, — донесся из темноты голос майтеры Мрамор, призрачно напоминающий голос старой майтеры Роза. — Я видела это. Я видела, как он упал.

— Я ожидал, что ты присоединишься к нам, Моли, — сказал ей Шелк. — Я бы пригласил тебя, но я не знал точно, где ты была, и не хотел разыскивать тебя, спотыкаясь о спящих людей и будя их.

— Конечно, патера.

— Я рада, что ты здесь, майтера, — сказала Крапива. — И я хочу кое-что спросить. Все говорят, что Тривигаунтом управляют женщины. Рани — женщина, как и генералиссимус Сиюф. Так кто же те женщины, которых привел Бекас и одна из которых застрелила советника Лори. Почему они исполняли приказы Бекаса?

Майтера Мрамор фыркнула:

— Тебе еще многому надо научиться, Крапива. Разве Рог не делает все, что ты говоришь ему, даже когда не очень-то и хочет?

— Не думаю, что могу ответить лучше, — сказал Шелк, — но я могу слегка расширить. Они шпионы, агенты Рани, и Хоссаан — один из них. И, кстати, они все вайронезцы. Хоссаан сказал мне, что он и доктор Журавль — единственные тривигаунтцы в шпионской сети, которую они создали, и, как мне кажется, он сказал правду.

Рог начал другой вопрос, но Шелк остановил его:

— Должен сказать тебе, что перед тем, как я вошел в туннели, ведущие вокруг озера, я видел кого-то перед собой. Позже я увидел отпечатки ног, а еще позже увидел чье-то тело; Кремень сказал мне, что это была женщина.

— Лучше даже не упоминать об этом месте, — сказала Крапива. — Каждый раз, когда я слышу о нем, меня охватывает ужас.

— Так оно и есть. Но, насколько я понял, эта мертвая женщина время от времени приезжала сюда из Тривигаунта, вероятно переодеваясь купцом. Синель относила сообщения женщине на рынке, которая вполне могла быть той мертвой женщиной, которую я нашел. Хоссаан не считал ее частью паутины доктора Журавля, потому что она не подчинялась приказам доктора. Мне представляется, что она находилась здесь не больше нескольких недель — самое большее месяц.

— Кто-нибудь что-то знает о нем? — поинтересовалась Крапива. — О Кремне? Он как, в порядке?

— Ты хочешь знать, не стану ли я вскоре вдовой? — прошептала майтера Мрамор. — Не знаю, но надеюсь, что нет. Он ушел на поиски материалов, когда появились Бекас и его женщины, но он мог бы спасти нас всех, если бы был там. И он, безусловно, спас бы патеру Наковальня и меня, и дочь, которую мы начали строить, если бы смог.

— На нас напали двести тривигаунтцев, майтера, — сказал Рог. — Патера приказал мне выйти на улицу и ждать их. Они бы убили Кремня, если бы он не сдался.

— Мы никогда не узнаем. — Майтера Мрамор села рядом с Крапивой.

— Он все еще может спасти тебя, — сказал Шелк майтере Мрамор. — Спасти нас всех. И, судя по тому, что я видел, он обязательно попробует, и это беспокоит меня… но я хотел бы вернуться к вопросу Крапивы.

Поскольку в Тривигаунте женщины более могущественны, чем мужчины, люди ожидают, что большинство или все агенты Рани будут женщинами — и это очень хорошая причина для использования мужчин, насколько я могу судить. Но для агентов-мужчин из Тривигаунта естественно вербовать агентов-женщин. Женщины более склонны разделять их взгляды — Гиацинт сказала что-то подобное при нашей первой встрече, — а мужчины из Тривигаунта, естественно, будут искать храбрых агрессивных женщин, похожих на тех, среди которых они живут дома.

У нас всех, боюсь, есть тенденция чрезмерно обобщать. Если, например, большая часть авгуров набожна и наивна, мы можем вообразить, что все авгуры такие, хотя, подумав, немедленно поймем, что это не может быть правдой. Аналогично, в Тривигаунте могут быть храбрые мужчины, а у нас — смелые и сильные женщины; на самом деле прекрасный пример последней сидит сейчас с нами. А что касается этих женщин, выполнявших приказы Хоссаана… Не имеет значения, откуда они — из Вайрона или из Тривигаунта. Если бы они не подчинялись приказам, они бы не имели ценности в глазах доктора Журавля и Хоссаана, и их бы давно ликвидировали.

— Я еще кое-что хочу спросить, кальде, но боюсь, что майтера рассердится на меня.

— Всегда чем-то рискуешь, дорогая Крапива.

— Скажи мне, и вопрос задам я, — предложил Рог.

— Нет. Если эти женщины могут шпионить и стрелять в советников, я смогу сама. Кальде, я подслушивала у двери. Майтера поймала меня и заставила меня уйти, но, когда она вернулась к работе над ребенком, я тоже вернулась, только к двери.

— Я не злюсь, — сказала ей майтера Мрамор, — но ты должна быть зла сама на себя. Ты поступила неправильно, и знаешь это.

— Сейчас это не имеет значения, — сказал Шелк.

— Да, конечно. Но в конце я услышала какую-то стрельбу; вот почему я встала, когда услышала, что вы заговорили с Рогом. Вы… вы должны были… Сдаться. А кто стрелял? Советники? Лори? Он говорил о том, что они раздают карабины…

— А я сказал, что позже мы обсудим условия сдачи. И что мы сдались.

— Угу.

— Мы побеждаем, — возразил Рог. — Все так говорят.

— Рог, а он сказал, что они, потому что фермеры будут сражаться с тривигаунтцами, и им придется уйти. И тогда кальде сказал: «Хорошо, мы сдаемся, и заключим соглашение, когда будет больше времени». А майтера сказала, что они должны признать его кальде, иначе он вообще никто.

— Патера Шелк никогда не был злопамятным, дорогая.

— Я знаю, майтера, и знаю это слово, хотя не знаю, какое значение вы в него вкладываете. Вы же не хотели убивать советников, кальде?

— Конечно, не хотел. Что касается нашего восстания… Я всегда хотел положить ему конец. Я хочу мира и объединенного Вайрона. Ехидна приказала майтере Мята уничтожить Аюнтамьенто и возвратить город Сцилле. Крапива, ты когда-нибудь думала, что означает последний приказ?

— Боюсь, недостаточно.

— Тогда подумай сейчас. — Пальцы Шелка зашарили в поисках амбиона. — Возвращение к Сцилле означает возвращение к написанной Сциллой Хартии, и, пока мы нарушаем ее, никакое количество молитв и жертвоприношений не убедит Ехидну в нашей лояльности. А Хартия требует Аюнтамьенто. Ты знаешь об этом?

— Я знаю, патера, — сказал Рог.

— Отсюда следует, что Ехидна не хочет, чтобы мы уничтожили институт Аюнтамьенто. Да и не может быть ничего плохого в коллегии советников, переизбираемых каждые три года; Аюнтамьенто должно быть советом из опытных мужчин и женщин, к которому кальде может обратиться в случае неприятностей. Ехидна совершенно ясно дала понять, что необходимо распустить нелегитимное Аюнтамьенто, и это требование полностью гармонирует с другим ее требованием, возвратом к Хартии.

Вот наша ситуация, и путь к миру совершенно ясен; таким я и видел его с самого начала. Я остаюсь кальде до тех пор, пока этого хочет народ. Я объявляю, что нынешнее Аюнтамьенто распущено и будут проведены новые выборы; и я потребую от всех и каждого поддержать выживших членов предыдущего Аюнтамьенто. И если большинство проголосует за них, очень хорошо, они будут переизбраны. «Были бы» переизбраны, более реалистично.

— Ваш голос звучит слишком печально, кальде. — Крапива поежилась и прижалась к Рогу. — Ведь это еще может произойти.

— Да, может. Я так думал в доме Крови, когда советник Лори представил мне и Моли список их требований.

— Абсурдных требований, — заявила майтера Мрамор.

— Исключительно абсурдных. Он хотел заложников от Рани, а также отдать под суд генералиссимуса Узика и остальных высших офицеров. Я не поддался ему.

— Ты даже предложил ему уйти в отставку, — сказала майтера. — Ты вел себя очень храбро, патера.

— Я был очень глупым, очень усталым и очень напуганным. Иначе я бы сообразил, что надо было согласиться, перестать сражаться и заняться деталями соглашения. Крапива, ты когда-нибудь говорила с клерками из Хузгадо?

— Нет, кальде.

— Я говорил. Я посчитал это своим долгом, потому что знал — отец Гиацинт был старшим клерком; она ненавидит его, но всегда будет его дочерью. Я нашел его, и пока мы довольно долго разговаривали о преобразовании фиска, он сказал, что бесы кроются в деталях.

Шелк хихикнул, подбодренный воспоминанием.

— Позже ту же фразу повторил один из старших чиновников фиска; и я вспомнил то, чему нас учили в схоле — бесы настолько злые, что уничтожают даже плохих людей. На самом деле мои преподаватели не верили в них, в отличие от патеры Щука; но я считаю, что они говорили правду, и что отец Гиацинт и чиновник из фиска тоже сказали правду.

И пусть Аюнтамьенто заклинает бесов. Мир означает, что девять десятых орды Сиюф отправятся домой. Тысячи невинных женщин избегнут ужасной смерти в туннелях, мы сможем купить еду для тех, кто останется, и главное оружие Аюнтамьенто будет выбито из их рук — и пускай они выдают фермерам оружие, сколько хотят; эти карабины только сделают нас сильнее.

— Вы собираетесь победить, сдавшись?

Шелк покачал головой:

— Невозможно победить, сдавшись, Крапива, хотя многие сражения не стоят победы. Я собираюсь добиться того, чего хочу — мира, — убедив врага, что он победит, если разрешит мне заключить его, и это будет правдой. Я все еще надеюсь это сделать, хотя в настоящий момент перспектива совсем не радужная.

— Генерал Мята и полковник Бизон сбежали. Как и генералиссимус Узик, — сказал Рог.

— И толстый советник, мне кажется, — добавила Крапива. — Теперь, поскольку вы сдались, будет мир?

— Не знаю, но сильно сомневаюсь. — Шелк вздохнул. — Это зависит главным образом от тривигаунтцев; пока они держат нас в плену, генерал Мята и генералиссимус Узик обязаны считать их такими же врагами, как Аюнтамьенто, если не хуже.

— Я не понимаю, почему они схватили нас, — фыркнула майтера Мрамор.

— Его Святейшество любит давать два ответа: короткий и длинный, — сказал Шелк. — Короткий ответ очень прост, сказал бы он сейчас: у Сиюф нечистая совесть. Она пришла в Вайрон якобы как союзник, но с тайной надеждой подчинить город Тривигаунту — сделать из нас город-раб.

— Она действительно сказала это, патера?

— Конечно, нет; но она слишком быстро поверила, что мы интригуем против нее, а люди, считающие, что их обманывают, обычно сами пытаются обманывать. Когда генерал Мята и патера Прилипала попытались вести переговоры с Аюнтамьенто, Сиюф испугалась, что мы уже пришли к соглашению, неблагоприятному для Тривигаунта. Захватив Хузгадо, она ясно показала, что собирается править Вайроном. Сегодня — хотя сейчас это уже вчера, я полагаю — я сделал ошибку, сказав советнику Лори, что он и Потто, если хотят, могут лично поговорить с нами. Я думал, что это безопасно, потому что Хоссаан передавал полковнику Абанья все, о чем мы говорим, и я не сказал ничего такого, против чего Сиюф могла бы возражать.

— Я тоже так думаю, кальде, за исключением последних слов.

— Спасибо. В тот момент это уже не имело значения. Рог и Мукор сказали мне, что к нам скачут труперы Тривигаунта, и я сразу понял, что перегнул палку, пригласив советников во дворец кальде. К сожалению, и Хоссаан перегнул свою. Если бы он и его шпионы просто не дали бы нам уйти до появления армии, они могли бы что-то выиграть. Я не уверен, но это могло бы произойти. А сейчас все потеряно — и, в первую очередь, мир. Утрата мира — всегда большая потеря, но сейчас она стала намного большей из-за угрозы Паса.

Шелк вытер глаза:

— После того, как я спас наш мантейон, Крапива, я попытался спасти Вайрон и виток; а сейчас я могу только одно — сидеть здесь и плакать.

— Кальде, спасти виток — ужасно тяжелая задача для одного человека. Неужели вы действительно думаете, что Пас собирается уничтожить нас?

— Мы говорили о тех, кому удалось убежать, — сказал Шелк, сделав вид, что не расслышал ее слова, — и никто не упомянул Орева. Кто-нибудь видел его?

— Птица здесь! — каркнул хриплый голос.

— Орев! Я должен был догадаться. Спускайся.

В темноте забили крылья, и Орев с глухим шумом приземлился.

— Как-то раз Его Святейшество напомнил мне, что есть люди, которые настолько любят птиц, что сажают их в клетки; есть и другие, вроде меня, которые настолько любят их, что освобождают из клеток. Тогда он сказал, что Ехидна и Семь принадлежат к первому типу, а Пас — ко второму. Когда я купил Орева, он был в клетке; я освободил его и сломал клетку — даже не подумав, что она может быть его убежищем.

— Никогда не считал виток клеткой, — заметил Рог.

— Я тоже, пока Внешний не показал мне то, что лежит снаружи.

— Может быть, Гагарка и Синель смогут украсть дирижабль генерала Саба и отвезти Скиахана в Главный компьютер.

— Хорош муж, — сообщил Орев. — Муж летать.

— Да, Орев, в обоих смыслах, как мне кажется. Гагарка и даже Синель очень компетентные люди, каждый в своей области. Но, откровенно говоря, я не очень верю, что им это удастся — во всяком случае, меньше, чем Потто и Пауку. По-моему, есть только один способ доставить Гагарку и его последователей в Главный компьютер — попросить генерала Саба и ее экипаж отвезти их туда.

И это вторая причина, по которой я хочу заключить мир, самая насущная. Пока идет война, Сиюф никогда не отпустит дирижабль. Его, конечно, нельзя использовать в туннелях, но если, надеясь победить, Аюнтамьенто пошлет солдат на поверхность, воздушный корабль станет ужасным противником.

Если война бы закончилась, мы бы убедили ее — могли бы убедить, я бы сказал — сделать то, что мы хотим. Но сейчас, боюсь, нам остается только ждать ее конца — или действий Паса, если он решит изгнать человечество до ее окончания. Я могу представить себе дюжину возможностей, одна хуже другой.

Шелк подождал нового вопроса, но даже Орев промолчал.

— Теперь давайте спать, — наконец сказал Шелк. — Завтра, боюсь, будет трудный день.

— Э… кальде? — Из темноты долетел гнусавый голос Прилипалы.

— Да, патера. Мне жаль, что мы разбудили вас, хотя пытались говорить как можно тише.

— Я слушал с большим, хм, удовольствием. Жаль, что не разбудили раньше, а? Но есть еще один, хм, момент. Антилопа, а? Я знал его. Вы сказали… э…

— Я сказал, что у меня есть смутное описание убийцы. Плохое с нашей точки зрения, во всяком случае. Мне кажется, что это был Хоссаан, которого вы могли знать как Бекаса, моего шофера. И я не расскажу вам, откуда получил его. Давайте спать, патера.

— Хорош дев, — по секрету сообщил Орев.

— Блох пот и блох спиц[49], — сонно прокомментировал Клещ со своего места рядом с Гиацинт.

* * *

Поглядев на все еще далекий дирижабль, Шелк стиснул зубы, решив, что ледяной ветер, трепавший его сутану, не заставит их стучать, а дирижабль не заставит его разинуть от удивления рот, хотя это необъятное летающее судно казалось скорее делом рук природы, чем человека. Огромный цвета мумии корпус очень медленно двигался по серому полуденному небу, иногда теряясь среди низких и темных, наполненных снегом облаков, всегда вновь появляясь все ближе и ближе к мокрому зимнему лугу, где, окруженные стражей, ждали он и его товарищи.

Майтера Мрамор крепче сжала его руку и испустила странный звук — как будто дождинка упала в жестяное ведро; потом еще и еще. Он перевел взгляд с дирижабля на нее:

— Почему ты хлюпаешь, майтера?

— Она плачет, — прошептала Гиацинт. — Оставь ее в покое.

— Мудр дев! — одобрил Орев.

— Кальде, вы не сможете взять туда вашу птицу. — Саба бросила поводья, слезла с коня и подошла к ним, ее поросячье лицо казалось сочувственным и строгим. — Мне очень жаль, но вы не можете. — Она кнутом указала на Гиацинт. — У тебя тоже было какое-то животное, девица. Где оно?

— К-катахрест, — выговорила Гиацинт, стуча зубами. — Сегодня утром я покормила его и отослала прочь.

— Ты должен улететь, Орев, — сказал Шелк. — Возвращайся туда, где тебя выловили, если можешь.

— Хорош Шелк!

— И ты — хорошая птица, но ты должен улететь. Можешь вернуться в палустрианские болота; человек на рынке сказал, что ты оттуда родом.

— Птица здесь, — объявил Орев, а потом пронзительно закричал и взлетел, когда Саба хлестнула его арапником.

— Простите, кальде, я не пыталась ударить его. Вы хорошо позавтракали?

— Поджаренный корм для лошадей, — сказала ей Гиацинт.

— Хлеб орды, ты имела в виду. С его помощью мы превращаем маленьких девочек, вроде тебя, в замечательных труперов.

— Я думал, что нас будет допрашивать генералиссимус Сиюф, — сказал Шелк.

— Мы — святые авгуры, — начал Наковальня за его спиной. — Нас нельзя просто… — Его поставили за Прилипалой, а Прилипалу за Пауком.

— Молчать! — рявкнула Саба. — Я бы высекла большинство из вас. Клянусь Сфингс, тебя бы я высекла сама! — Она пересчитала их всех, шевеля губами. — Восемь, правильно.

Она заговорила громче:

— Скоро вы подниметесь в мой дирижабль. Кальде сказал, что хотел бы увидеть его, и увидит. Как и все остальные из вас, как только опустят 'эйш[50]. Мы заберем вас домой, чтобы Рани и ее министры смогли поглядеть на вас, но та, кто попытается доставить нам неприятности, может не долететь до Тривигаунта. Она может вроде как упасть, раньше. Понятно? Если ты… если вы…

Увидев, что глаза Сабы запали внутрь и стали пустыми, Шелк снял руку с плеча Гиацинт:

— Можем ли мы отойти на шаг-два в сторону, генерал? Я бы хотел поговорить с вами наедине.

Голова Сабы качнулась, как у марионетки:

— Я была здесь все утро, Шелк. Она считает, что вы не вернетесь назад.

— Понимаю. — Он отвел Сабу в сторону. — Но она не собирается убивать нас, во всяком случае, не угрожала. О себе я не беспокоюсь, Мукор; Внешний позаботится обо мне, так или иначе. Но мне страшно за тебя и за Гиацинт.

— О ней позаботится бабушка, Шелк.

— Как раз сейчас Гиацинт заботится о бабушке; но, без сомнения, ты права. Но если твоя бабушка улетит, не останется никого, кто будет заботиться о тебе.

Саба рассмеялась, безрадостный смех, заставивший Шелка вздрогнуть, несмотря на страх, что его услышат внимательно глядевшие на них труперы.

— Я поеду с вами, Шелк, по воздуху. Человек, который сломал свои крылья, уже там.

* * *

— Вы не можете! Неужели вы не понимаете? Вы совершенно не можете! — Вскрикивая и повизгивая, помощник дневного управляющего, Собачка, торопливо шагал рядом с Песком.

— Здесь вверх и направо, серж. — Кремень махнул рукой в направлении часовых перед дверью Сиюф. — Видишь вон тех перекошенных труперов. Должно быть там.

«Перекошенные труперы», о которых шла речь, поставили предохранители своих карабинов в положение «Огонь». Не обращая на них внимания, Песок схватил Собачку за тунику и поднял в воздух; полированные туфли закачались над покрытой толстым ковром лестницей Горностая.

— Ты сказал, что мы не можем вторгнуться в номер, верно?

Кашляя и задыхаясь, Собачка кивнул.

— Лады, мы поняли. Так что ты идешь первым. Ты говоришь с этими девицами и заходишь внутрь.

Песок остановился на площадке и показал Собачке на часовых, направив на них дуло своего карабина, который он держал в одной руке, как игломет.

— Когда войдешь внутрь, скажи генералиссимусу, что у нас есть важные новости, которые мы можем продать по-настоящему дешево, и если…

Украшенная искусной резьбой сандаловая дверь Лирной комнаты открылась; наружу выглянула высокая и поразительно красивая брюнетка в просвечивающем платье:

— Привет. Вы хотите видеть генералиссимуса Сиюф?

— Прямо в точку, Плутоний. — Песок шагнул к двери и, подумав, отбросил Собачку к витиеватым перилам. — Скажи ей, что здесь Первое отделение Первого взвода Роты «С» армии Вайрона. Запомнила?

Красивая молодая женщина кивнула.

— Слово в слово, солдат. Меня зовут Фиалка.

— Сержант Песок, рад познакомиться. Скажи ей, что мы не отнимем у нее много времени и не просим много, и что она будет, твою мать, рада поговорить с нами.

— Погоди минутку, она одевается. — Дверь закрылась.

— Как ты думаешь? — спросил Грифель Кремня. — Она захочет увидеть нас?

— Так или иначе, — сказал ему Кремень; его руки метнулись вперед, почти слишком быстро для человеческого глаза, схватили стволы карабинов часовых и сплющили их.

* * *

Наконец, когда повторный стук ничего не дал, Ложнодождевик, подруга майтеры Мрамор, сильно ударила прикладом новенького игломета в заднюю дверь дворца кальде. Окно на втором этаже с грохотом распахнулось, и надтреснутый мужской голос крикнул:

— Кто там? Посетитель? Хочешь видеть кальде? И я!

— Я пришла к Моли, — твердо объявила Ложнодождевик. — И собираюсь увидеть ее. Как она, в порядке?

— Молли? Молли? Хорошее имя. Рыбье имя? Моя родственница? Не знаю ее! Подожди.

Окно захлопнулось. Ложнодождевик сунула игломет в карман зимнего пальто и так туго его на себе стянула, что на мгновение показалось, что оно застегнуто.

Дверь распахнулась.

— Входи! Входи! Наружи холодина! Внутри тоже! Стена упала! Ужас! Нет Молли. Ты имела в виду Мукор? Она здесь, худышка! Знаешь ее?

— Конечно, она же внучка Моли. Может быть…

— Не будем говорить, — объявил открывший дверь поджарый старик. — Спрашивала Молли? Она разговаривает с тобой? Не со мной! Вверх! Хочешь видеть ее? Могет быть, она хочет!

Ложнодождевик, из-за веса искренне ненавидевшая лестницы, выразительно помотала головой и закрыла за собой дверь.

— Наверху она умрет, бедное истощенное дитя. Приведи ее вниз, сейчас. — Ковыляя за ним через буфетную в кухню, она крикнула в быстро исчезающую спину старика:

— Я разведу огонь в плите и начну готовить ей ужин.

* * *

Орев, паривший высоко над дирижаблем, внимательно рассматривал похожую на клетку платформу, качавшуюся под ним. Вопрос стоял не в том, присоединяться ли к Шелку. Вопрос стоял когда. Лучше всего дождаться, когда Шелк будет один. А еще лучше вначале найти что поесть. В большом доме на холме всегда была еда, но надо было кое с кем свести счеты.

Блестящие черные глаза, более зоркие, чем большинство подзорных труб, проверили хорошую девушку, прижавшуюся к Шелку, — безрезультатно, потом обратились к ровному ряду остроконечных домов. Наконец цель была найдена, и Орев выполнил полубочку[51], которая быстро превратилась в пике.

* * *

— Ты, — сказала птеротрупер Низам[52] своей новой домашней зверюшке, — будешь тихим как мышь в вещмешке.

— Па, педи.[53]

— Тихим, как две мыши. Как только мы поднимемся на борт…

С хриплым криком и свистом ветра между ними пронесся красно-черный снаряд. Новая зверюшка яростно оскалила маленькие зубы и выпустила когти.

— Блох, блох спиц! Педи, нес крах.[54]

* * *

Солдаты Песка наполнили роскошный селлариум Лирной комнаты вежливым звоном, возвращая приветствие Сиюф.

— Я слышала о вас, сержант. Почему вы здесь?

— Вы взяли пару пленных… — начал Песок.

— Больше.

— Я говорю о двух из них. Вот это капрал Кремень.

Кремень застыл по стойке смирно.

— Он только что женился, только вы забрали его жену и лучшего кореша. Мы хотим их назад, а то, что мы вам скажем, стоит десяти таких, как они. Вот что я скажу. Мы расскажем вам и оставим вам решать, сэр. Если вы решите, что сказанное не стоит их, вы так и скажите, и мы очистим помещение. Если стоит, вернете их нам. Ваше решение, сэр?

Сиюф хлопнула в ладоши; в стекле появился монитор, и она сказала:

— Свяжи меня с полковником Абанья.

Начнем с того, сержант, что я не знала, что у меня в плену жена и друг этого солдата. Фиалка, дорогая, принеси мне список, который я получила прошлой ночью от полковника Абанья.

— Конечно. — Фиалка усмехнулась и подмигнула Кремню.

— Эти жена и друг, они тоже солдаты?

— Нет, сэр, — ответил Кремень. — Моя жена — гражданское лицо. Ее зовут Моли. Она не выше вас, сэр, могет быть ниже. Мой друг — био, авгур, Его Высокопреосвященство патера Наковальня. Люди думают, что он коадъютор. На самом деле он Пролокьютор, но они этого еще не знают.

Лицо монитора приобрело краски, изменилось и стало лицом начальника разведки Сиюф.

— Здесь слишком много колдовства, полковник. Видите этих солдат, настоящее чудо, музейные экспонаты? Но вот они здесь, сражаются против нас и за нас. Они пришли предложить сделку. Я женщина чести, верно?

Фиалка с энтузиазмом кивнула.

— Конечно, генералиссимус, — сказала Абанья.

— Так оно и есть. Я никогда не обманываю, тем более этих солдат. Так что я должна знать. Мы схватили святого мужчину по имени Наковальня? Фиалка, моя дорогая, прочитай имена. Сколько их, полковник?

— Восемьдесят два, сэр. Помимо кальде есть еще несколько святых мужчин, и, как я полагаю, он может быть одним из них. — Абанья пробежала взглядом бумаги, разложенные перед ее стеклом.

Перегнувшись через плечо Фиалки, Кремень указал пальцем втрое большим, чем ее.

— Я не очень хорошо читаю, — прошептала та. — Что там за второе слово? Этого не может быть… моя любимая, здесь написано Синель. Неужели это та самая Син, которую мы знаем?

Абанья оторвала взгляд от бумаг:

— Вайронезская красавица, которая замышляла украсть наш дирижабль, сэр. Она сидела напротив меня во время ужина в резиденции кальде.

— Здесь написано: «Майтера Мрамор, святая женщина», сэр. Это и есть моя жена, Моли. И патера тоже здесь. Вы арестовали их всех.

— Тогда вы должны предоставить мне информацию, — сказала Сиюф Песку. — Если она будет стоить их свободы, я освобожу их, как только смогу. И я не говорю, что немедленно. Немедленно — скорее всего, невозможно. Но как только будет возможно. А вы не предаете свой город, поступая так?

Песок покачал головой:

— Помогаю ему, так мы считаем. Если вы достаточно умны, вы разрешите кальде уйти, когда узнаете. С нами, мы заберем его. Он на самом верху командной цепочки, и мы знаем, что вы его схватили.

— Сэр, дирижабль… — на лице Абаньи появилась обеспокоенность.

Сиюф жестом заставила ее замолчать.

— Мы поговорим об этом позже, полковник. Сначала я должна узнать то, что знают эти солдаты.

Она повернулась к Песку:

— Ты сказал, что я освобожу вашего кальде. Я этого не говорила. Относительно кальде Шелка я ничего не обещала. Ты не включил его в сделку; я это заметила.

— Потому что мы знаем, что вы не захотите, сэр. Вы бы сказали, что собираетесь оставить его у себя — и отказали бы. Но, если вы по-настоящему умны, вы отпустите его. Так будет лучше и для вас, и для нас. И вы это сделаете, так мы думаем. Только мы хотим увидеть, как освободят жену Кремня и его кореша.

Песок заколебался, посмотрел на лицо Абаньи в стекле, потом опять перевел взгляд на Сиюф.

— Бунт закончился. Вот то, что мы хотели сказать вам, сэр. Дайте нам слово о Моли и патере как-его-там…

— Наковальня, — подсказал Кремень.

— …и патере Наковальня, и мы сообщим вам детали. Идет?

— Разве я не сказала, что освобожу обоих, как только смогу? Принесите мне статуэтку единственной великой богини, и я поклянусь на ней. Но здесь нет ни одной, как мне кажется.

— Нам достаточно вашего слова, сэр. — Песок поглядел на Кремня, и тот кивнул. — Порядок. Хотите, чтобы я рассказал вам, или вы будете задавать вопросы, сэр?

— Сначала я задам один вопрос. Потом ты расскажешь мне все, что знаешь, а затем я еще поспрашиваю, если захочу. Когда я буду удовлетворена, я отдам приказ, и, если укажешь место, куда бы ты хотел доставить их, я это сделаю. Но не дальше, чем в дне пути.

— Дворец кальде, — сказал Кремень. — Там я и Моли живем.

— Вы не против, сэр? — спросил Сланец.

— Да, не против. Это в пределах разумного. Мой вопрос. Ты сказал, я сама отпущу вашего кальде, главу вашего правительства. Я так не думаю, но мне интересно. Почему ты так думаешь?

— Потому как из всех людей, с которыми вы имеете здесь дело, — сказал ей Кремень, — он любит вас больше всех. Я достаточно хорошо знаю его. Однажды мы с сержем задержали его, когда были в патруле, и мы много трепались, пока он не сделал копыта. А потом, когда я уже жил в его дворце, я много слышал о нем от Моли.

— А я помогал советнику Потто допрашивать его, — сказал Песок, — после того, как мы опять арестовали его. Так что я тоже могу сказать, что знаю его достаточно хорошо. Он стоит за мир. И пытался остановить восстание еще до того, как вы здесь появились.

Несколько секунд Сиюф молча изучала Песка, как будто надеялась найти на бесстрастном металлическом лице ключ к его мыслям.

— Ты убил этого мужчину, Потто. После, верно? Так сказала Мята. Но ты убил его не до конца. Он вернулся.

— Я тоже был холодным, — сказал ей Песок, и Фиалка ахнула. — Я могу дать вам полный отчет, но это займет некоторое время.

— Я бы хотела услышать о конце бунта. Ты сам это предложил.

— Хорошо. Прошлым вечером во дворце кальде было что-то вроде собрания. Нас не пригласили, мы слышали о нем от генерала Мята. Ваши люди попытались заграбастать всех, только четверо утекли, а советник Лори стал грузом двести. Она, полковник Бизон, генералиссимус Узик и советник Потто сделали копыта.

— Я это знаю, — Сиюф бросила испепеляющий взгляд на изображение Абаньи в стекле.

— Скажи ей о сдаче, серж, — сказал Шифер. — Это очень важно.

— Ага, он сдался. Кальде сдался. Могет быть, вы не знаете этого, сэр. Это было до того, как вошли ваши люди.

Сиюф кивнула:

— Полковник Абанья сообщила и это. Она внедрила агента в окружение кальде, достойное похвалы достижение.

— Спасибо, генералиссимус, — сказала Абанья.

— Так что эти четверо уселись вместе и разработали план, смекаете? Наш генералиссимус, он прилетел на встречу в гвардейском поплавке, так что они сели в него и отчалили, и советник Потто с ними. Ну и он сказал, дескать, кальде сдался, теперь мы опять главные. Советник Лори крантовался, так что я — новый председатель. Вы все работаете на меня, и, ежели будете делать то, что я скажу, могет быть, не буду вас кончать.

— Он думает, — вставил Шифер, — что они все получили по заслугам, мне кажется. А мы думаем, кое-кто еще не получил. Он, могет быть, хочет застопорить сержа.

— Ах! — воскликнула Фиалка, а Сиюф засмеялась:

— Тенеподъем, после такой долгой ночи. Потто совсем не друг этому солдату, который убил его меньше месяца назад. У Потто есть… Как это сказать?

— У него есть зуб на сержа.

Песок кивнул:

— Но он не могет раздать то, что я не могу взять. Я уже был дохлым, как я и сказал. Хотите поговорить обо мне или хотите услышать остальное?

— По словам полковника Бизона, они довольно долго ехали и спорили, — продолжил Кремень. — Только есть одна вещь, по которой они все сошлись. Скажи им, серж.

— Вы все иностранцы, сэр. — Песок направил чудовищный указательный палец на Сиюф. — Советник Потто считает вас плохим гаечным ключом и ненавидит больше, чем грязь в своем насосе. Генерал Мята, она ненавидит советника Потто, но в ее списке вы — номер два.

— Она центр, будь уверен. Единственная женщина. — Сиюф задумчиво посмотрела на Абанью. — Полковник, что вы скажете обо всем этом?

Изображение Абаньи пожало плечами:

— Это не противоречит информации, которой я располагаю, генералиссимус.

— Ты забыл об оставшихся двоих, сержант. Что с ними?

— Вовсе не забыл, сэр, — запротестовал Песок. — Просто еще не дошел. Полковник Бизон — человек генерала Мята. Если она скажет разлить масло, он спросит, сколько?

— Я поняла. Продолжай.

— Мы еще не видели генералиссимуса Узика, но сегодня утром капрал Грифель перетер с его шофером, ну, тем, который привез их туда и увез обратно. Скажи ей, Грифель.

— Он принес на встречу карабин, сэр, — начал Грифель. — Так сказал его шофер, а обычно он не берет ничего, окромя игломета и меча, смекаете? Для кого он был приготовлен? Потом, когда они там говорили сзади… вы знаете, как устроены боевые поплавки, сэр? Там нет стены между передними и задними сидениями, так что шофер все слышал. Генерал Мята сказала, что советник Лори был настоящим главой Аюнтамьенто, а генералиссимус Узик сказал, что он мертв. Вот шофер и подумал, что, могет быть, генералиссимус сам это сделал, потому как он казался очень счастливым.

Песок перевел взгляд с Фиалки на Абанью, затем поглядел на Сиюф:

— Только у советника Потто вырос на него большой зуб, и он это знает. До бунта он вроде как был бригадиром, одним из болтов в полу Аюнтамьенто. Но когда появился кальде Шелк, он сразу скакнул вверх и стал главой всей армии Вайрона. Он знает советника Потто и знает, что тот из-за этого зол на него.

Сиюф, сгорбившаяся на стуле, выпрямилась:

— Вы хотите, чтобы я освободила вашего кальде, чтобы спасти Вайрон; так я поняла. Мне нет дела до Вайрона.

— А мне есть, — сказала Фиалка, — немного. Кроме того, я знаю жену кальде.

— Вы думаете, что все должно стать, как было, — сказал Песок Сиюф. — Они в туннелях, мы наверху. Злющие, как собаки, друг на друга. Но, как мы и сказали, есть кое-что, единственное, в чем они заодно.

Он на мгновение замолчал, и Абанья сказала:

— Что мы должны вернуться в наш город, я уверена. Вероятно, он прав, генералиссимус.

— Я-то да, только вы — нет. Вот то, что они сказали, все четверо. Они не дадут вам вернуться назад. Или попытаются не дать. Начать с того, что они не думают, что вы уйдете.

Песок замолчал, давая Сиюф возможность ответить, но та ничего не сказала.

— Так что они решили позаботиться об этом, перебить всех их — то бишь вас, сэр — прежде, чем они получат подкрепление из Тривигаунта, — сказал Песок.

— Кальде бы этого не сделал, во всяком случае, я так думаю, сэр, — объявил Кремень. — Они сейчас этим и занимаются, ну, созывают труперов генерала Мята, выстраивают гвардию и выводят армию на позицию. Если бы мы не ушли, мы бы тоже были там в эту минуту. У вас есть день, могет быть, два. Но если вы отпустите кальде, он мог бы поставить на все это крышку.

— Да, в уме тебе не откажешь, — сказала Сиюф. — Я согласна. Полковник Абанья, наш друг, кальде Шелк, у вас? Приведите его ко мне, в Хузгадо, я хочу встретиться с ним. И святую женщину, Мрамор, и еще святого мужчину. Дирижабль Сабы еще не улетел?

— Боюсь, он отправился час назад, генералиссимус. — В голосе Абаньи прозвучало сожаление. — Я свяжусь с генералом Саба через стекло и передам ей вашу просьбу вернуться в Вайрон.

Кремень подвинулся поближе, его жесткие черты лица и поцарапанная краска казались неуместными среди атласа, фарфора и полированного розового дерева.

— Нам не нужна никакая просьба. Нам нужен приказ! Скажите ей немедленно повернуть!

— Не могу, — объяснила Сиюф. — Покинув Вайрон, дирижабль перешел под прямое управление военного министра Тривигаунта. Хотя она пошлет его обратно, мне кажется, когда я попрошу.

— Немедленно свяжитесь с этой. Скажите ей!

— И этого я не могу. Монитор, мне больше не нужна Абанья. Она знает, что делать.

Сиюф повернулась к Песку и Кремню:

— Абанья поговорит с генералом Саба, потом Саба с нашим военным министром. Пока они разговаривают, я буду готовиться к атаке. И, может быть, атака начнется раньше. А там посмотрим.

Когда лицо Абаньи растворилось в сером, Фиалка прошептала:

— Я бы хотела помочь, если бы могла, только…

— Точняк, Плутоний. — Закинув карабин за спину, Песок наклонился, обхватил пораженную Сиюф за пояс и перекинул ее через широкое стальное плечо. — Ты пойдешь с ней. Составишь ей компанию.

Сланец схватил Фиалку за руку:

— Будешь добавком к сделке, сечешь? Никогда не повредит.

* * *

Сидя со скрещенными ногами на одном из смешных пузырей, служивших матрацами на борту дирижабля, Шелк обнаружил, что почти невозможно сидеть прямо, не держась за качающуюся и шелестящую бамбуковую решетку, заменявшую пол.

— Ты удивительно бодрый, — сказал он Гагарке. — Я восхищаюсь этим больше, чем могу сказать. Бодрость — священный долг. — Он сглотнул. — Веселое согласие с волей богов — это… это…

— Меня уже стошнило, — сказал ему Гагарка. — И вывернуло всего. Хуже было только тогда, когда я трахнулся головой о пол в туннелях.

Летун проказливо улыбнулся:

— Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так весело соглашался с желаниями Главного компьютера. Ругательства — не новое для меня, и мой собственный язык намного превосходит в этом Всеобщий, на котором мы говорим. Однако я никогда не слышал таких сочных ругательств.

— Давайте не будем говорить об этом, лады? — жалостливо прошептала Синель, лежавшая лицом вниз за Гагаркой.

— А я и не говорю. Я говорю совсем о другом, о ругательствах. На Всеобщем языке я могу сказать, например, пусть волосы на твоем лобке вырастут длинее, чем твоя ложь, и запутаются в крыльях мельницы, но это почти не смешно. На моем языке они поднимают к солнцу и листве каждого восторженного слушателя. Тем не менее, ругательства Гагарки — нечто новое для меня, такое же великое и ужасное, как рождение бесов.

Шелк заставил себя улыбнуться:

— На самом деле меня тоже тошнит. Но в той клетке меня тошнило еще хуже — ветер так ужасно раскачивал ее, а мы были так плотно упакованы, что я, несмотря на все усилия, запачкал себя, Гиацинт и, в придачу, патеру Прилипалу; они перенесли это с такой твердостью и силой воли, что я почувствовал себя еще хуже.

Гиацинт улыбнулась и села рядом с ним:

— Меня ты только слегка запачкал, зато наполнил один из его башмаков. Если сейчас ты почувствовал себя лучше, тебе стоит оглядеться. Мурсак показал мне, и это довольно интересно.

— Еще нет. — Шелк нашел носовой платок и вытер нос.

— Это совсем не как в Хузгадо: на окнах нет решеток.

— Точняк. — Гагарка подмигнул. — Мы можем выбраться хоть сейчас.

— Я открыла одно и выглянула наружу. Ненадолго, потому что очень холодно. Хотела бы я, чтобы было лучше видно сквозь белый материал.

— Это овечья кожа, которую растянули и выскребли так, что она стала очень тонкой, — сказал ей Гагарка. — И тогда ты придаешь ей нужную форму, втираешь в нее жир, и она начинает пропускать свет. В деревнях ее используют вместо стекла, потому как они сами ее делают, а стекло дорогое. И она намного легче, вот почему ее используют здесь.

Секи, патера, хотя этот дирижабль такой большой, он по-настоящему легкий, и поэтому поднимает карабины и бомбы, которые они кидали в Аламбреру, еду и воду, и еще пальмовое масло для моторов. Все это облегчает нашу работу.

— Какую?

Мурсак сел так внезапно, что Шелк испугался, как бы решетка не треснула.

— Украсть его, патера. Мы собираемся. Только я бы хотел, чтобы Бонго был здесь. Он бы шизанулся от этого корабля.

— Вы все шизанулись, — проворчала Синель. — И я.

— И это нормалек, — сказал ей Гагарка. — Секи, патера, после того, как они загрузили нас в городе, они отправились на северо-восток за вами, рыская против ветра. И мы… — Он проиллюстрировал жестами. — Нас всех тошнило. Только сейчас…

— Но не меня, — возразил Скиахан. — Я привык к выходкам ветра.

— И не меня, — сказала Гиацинт Гагарке. — Никогда не страдала.

— Просто тебя там не было. Сейчас приятнее, потому как ветер с севера и мы летим на юг. Вот почему мы почти не слышим моторов. Они работают вполсилы.

— Сейчас мы над озером, — сказала Гиацинт Шелку, и тот почувствовал (хотя и не сказал!), что было бы благословением, если бы воздушный корабль шлепнулся в воду.

— Дело в том, патера, что Ужасный Тартар приказал нам обделать это дельце. Поэтому мы, вроде как, и оказались внутри. Жирный советник сказал, что они бы сварганили дело за месяц, помнишь? А я ответил, что соберу лучших воров в городе и мы сделаем это быстрее. Я-то думал о двух-трех неделях, потому как нам надо было раздобыть одежду, как у труперов, и пацанов, которые могли бы втянуть остальных…

К группе, собравшейся вокруг Шелка, присоединился Паук, скользнувший по качавшемуся бамбуку. Он покачал головой:

— У тебя есть способ получше? Я не говорю, что мой — самый клевый, но другого я придумать не сумел. Закавыка в том, что по большей части они должны быть девицами, а еще лучше — одни девицы. Без этого дело не сладить, но найти девиц, которые не подожмут хвост, оказавшись здесь, не слишком просто.

— Нас слишком тошнит. — Синель села, даже побледнев под загаром.

— Если это действительно рука Тартара… — начал было Шелк.

— Должна быть. Я же сказал, что думал о трех неделях, а жирный — о месяце. А Верхний говорит, что у нас только пара дней.

Скиахан кивнул.

— Тартар услышал это, — продолжал Гагарка, — и решил, судя по его словам: «Гагарке нужна помощь». Бекас сказал тривигаунтцам, что банда Гагарки соберется в «Петухе». Они схватили нас и подняли наверх. Когда? День назад. Так что есть разница между богом и быком, вроде меня. Двадцать один к одному.

На мгновение наступило молчание, еще больше подчеркнутое отдаленными разговорами других пленников, шепчущими жалобами бамбука, почти неслышным гулом моторов и сотнями безымянных стонов и скрипов.

— У них карабины, Гагарка, — сказал Шелк. — И еще иглометы, как мне кажется. У тебя — у нас — ничего.

— Неправильно, патера. У нас есть Тартар. Увидишь.

Синель встала. Сидевший у ее ног Шелк понял, что слегка потрясен ее ростом.

— Я чувствую себя лучше, — сказала она. — Хочешь показать мне что-то, Ги? Я бы хотела это увидеть.

— Точняк. Увидишь, когда выглянешь наружу.

Он заставил себя встать.

— Могу я с вами? Я попытаюсь не… — он поискал слова, напомнив себе Прилипалу.

— Блевать, — помогла ему Синель.

— Видите эти кровати? — Гиацинт пнула ногой пузырь. — Здесь четыре ряда, двадцать пять пузырей в ряд, значит, эта гондола предназначена для ста птеротруперов. Гондола — так они называют эту штуку, внутри которой мы находимся; так сказал Мурсак.

Шелк кивнул.

— Посмотрите сквозь пол, на нижнюю палубу, и вы увидите пушки. На нижней палубе должен быть твердый пол, сделанный из железа или какого-нибудь другого металла. Там по три пушки с каждой стороны, и дула просунуты вон в те отверстия. Вот почему здесь так холодно — холодный воздух проникает через дыры в нашем полу.

— Как ты их открыла? — Синель боролась с креплениями иллюминатора.

Шелк постучал костяшками пальцев по стене.

— Дерево.

— Нужно вытащить оба болта, Син. Ты прав, это дерево, согнутое, как на лодке, но по-настоящему тонкое.

Синель подняла раму из промасленного пергамента; открылся сверкавший на солнце материал, похожий на покрытую снегом равнину.

— Перед нами другая гондола, — сказала ей Гиацинт, — и две сзади. Ты сможешь увидеть их, если высунешь голову наружу. Я не знаю, почему они не сделали одну, большую и длинную.

— Тогда бы она сломалась, мне кажется, — рассеянно сказал Шелк. — Такой дирижабль должен временами сгибаться. — Он выглянул наружу, как она предложила, и посмотрел вверх, влево и вправо.

— Помнишь, как мы летели в том поплавке по воздуху? Я испугалась до смерти. — Ее пышущее сладострастием бедро прижалось к его, а его локоть каким-то образом уткнулся ей в грудь. — Но ты совсем не испугался! Тебе вроде как даже нравилось.

— Нет, я был в ужасе. — Шелк отодвинулся, изо всех сил сражаясь с мыслями, мелькавшими в голове.

Синель просунула голову в иллюминатор, как и он; она что-то сказала, и Гиацинт ответила:

— Потому как мы летим по ветру, так мне кажется. Когда ты летишь вместе с ним, то ничего не чувствуешь.

Синель вынула голову:

— Чудесно, настоящий класс, только я не увидела озеро. Ты сказала, что мы над ним, но туман слишком густой. Я надеялась увидеть место, где я и Гагарка недавно были, ну, то маленькое святилище. — Она повернулась к Шелку. — Боги, они так все и видят?

— Нет, — ответил он. Боги, каким-то непостижимым образом жившие в Главном компьютере, видели виток только через Священные Окна; он был уверен в этом, что бы там ни говорили авгуры.

Его потные руки нащупали край открытого иллюминатора.

Через Окна и глазами людей, в которых они вселялись, хотя Тартар не мог даже этого, сказал Гагарка; родившийся слепым Темный Тартар вообще не мог видеть.

Длинное солнце протянулось над заснеженной равниной от Главного компьютера до самого конца витка — невообразимого места, хотя конец витка мог наступить очень скоро.

Через Священные Окна и глазами других, и еще через стекла, возможно. Да, безусловно, через стекла, когда они хотели, так как Киприда говорила через стекло Орхидеи и вызвала Священные оттенки в стекле Гиацинт, когда та спала.

— Внешний, — сказал он Синель. — Я думаю, что Внешний способен увидеть виток таким способом. Остальные боги не в состоянии — даже Пас. Возможно, с ними что-то не так. — Шнурки безнадежно запутались, как всегда, когда он пытался быстро снять ботинки. Он сорвал их с ног.

— Что ты делаешь? — спросила Гиацинт.

— Мне надо заслужить тебя. — Он стянул носки и сунул их в мыски ботинок, вспомнив холодную воду туннелей и озера Лимна.

— Ты не должен! Ты уже заслужил меня, а если нет, мне не надо ничего другого.

Он получил ее, но не заслужил — и это невозможно объяснить.

— Доктор Журавль и я спали в одной комнате на озере. Сомневаюсь, что я упоминал об этом.

— Мне все равно, что вы там делали. Это не имеет никакого значения.

— Ничего. Мы ничего не делали, во всяком случае, того, что ты имеешь в виду. — Нахлынули воспоминания. — Я не верю, что он был склонен к этому; я, безусловно, нет, хотя многие авгуры — да. Он сказал, что передает мне азот по твоему требованию, и добавил то, о чем я тут же забыл и вспомнил только сейчас. Он сказал: «Если бы мне было столько же лет, сколько тебе, я бы от радости прыгал до потолка».

— Большую часть времени я не понимаю ни слова из того, что он говорит, — пожаловалась Гиацинт Синели.

Та усмехнулась:

— А есть кто-нибудь, кто понимает?

— Один, по меньшей мере. Я выглядывал из окна той комнаты в точности так же, как сейчас выглядываю из этого отверстия. — Шелк поставил ногу на край, подтянулся и оказался снаружи, держась за верхний край иллюминатора, чтобы не упасть. — Я боялся, что появится гвардеец.

Он боялся Гражданской гвардии и хотел проверить, способен ли он забраться на крышу «Ржавого Фонаря», чтобы убежать от нее; тогда ставка была очень маленькой: если бы его схватили, то убили бы, самое худшее.

До крыши гондолы не дотянуться; но бок скошен внутрь, как борта у больших лодок.

Сейчас ставка больше, намного больше, потому что вера Гагарки могла убить их всех. Сколько птеротруперов несет этот воздушный корабль? Сто? По меньшей мере, а возможно вдвое больше.

Гиацинт, глядевшая на него, сказала что-то, что он не понял и не хотел понимать; чья-то рука — ее или Синель — схватила его за левую лодыжку. Он рассеянно брыкнулся, чтобы освободиться, одновременно выжидая и примериваясь к ритму легкого покачивания дирижабля.

Скорее всего, Гагарка и его последователи будут ждать до тенеспуска, если, конечно, тенеспуск наступит раньше, чем дирижабль окажется в Тривигаунте; они взломают люк, который отделяет их от тела дирижабля, вскарабкаются по веревочной лестнице через брезентовую трубу, которую он только что заметил, и немедленно ударят, ломая шеи и вырывая глаза…

Во время следующего крена. Бесполезно ждать. Гиацинт уже позвала на помощь; Гагарка и Мурсак схватят его ноги и втащат внутрь.

Он подпрыгнул, ухватился за край крыши гондолы и с радостью обнаружил, что висит на маленьком комингсе[55]. Где-то, очень далеко, кто-то вскрикнул. Крик проник в его сознание, пока он бешено карабкался по обшивке внакрой, и, когда медленное покачивание особенно посодействовало ему, зацепился ногой за комингс.

Последнее усилие, и он наверху, лежит за бортиком комингса и почти боится посмотреть на него. Шелк перекатился на спину, оставив между собой и краем полкубита; прижав обе руки к груди и закрыв глаза, он попытался успокоить бешено стучащее сердце.

Он почти мог быть на верхушке стены Крови, упираясь плечом в зубцы с заостренными краями. Почти, потому что падение со стены можно было пережить — и он пережил, на самом деле.

Он сел и вытер лицо подолом сутаны.

Как глупо, что он снял ботинки и не снял сутану! Гондола была холодной, из иллюминатора тянуло еще большим холодом; поэтому он сохранил сутану и даже не подумал, что сможет слегка облегчить себя, сняв ее. Тем не менее, благодаря ей он чувствовал себя чуть более уютно, ее мягкая шерсть грела его, пока он думал, что делать дальше.

Надо встать, хотя если он встанет, то может упасть. Прошептав молитву Внешнему, он встал.

Крыша гондолы была плоской невыразительной доской, выкрашенной в коричневый цвет или просто отлакированной. Шесть толстых тросов поддерживали гондолу, выходя из нее и уходя вверх в покрытое материей тело дирижабля. Впереди, как кишка, извивалась брезентовая труба; на корме перевязанный веревками люк, через который он мог бы вернуться в гондолу — и который, в равной степени, позволил бы тем, кто внутри, выйти. Он опять представил себе картину — скрытное приближение и дикая атака, дюжины мертвых юных птеротруперов, остальные, поначалу дезорганизованные, открывают огонь.

Вскоре приказы превращают их в монолитный отряд. Некоторые вайронезцы захватывают оружие и убивают еще несколько птеротруперов, но сами гибнут через минуту-две; и остальные вайронезцы тоже будут застрелены. Гагарка, Синель и Мурсак умирают, за ними Рог и Крапива, и даже бедная майтера Мрамор, сейчас называющая себя Моли. И вскоре после этого, если только не случится чуда, его и Гиацинт…

— Привет, Шелк.

Он повернулся. На крыше сидела Мукор, ее скелетоподобные руки обнимали голени; он изумленно вздохнул и почувствовал боль в глубине раненой груди.

Она повторила приветствие.

— Привет. — Еще один вздох. — Я почти забыл, что ты умеешь так делать. Ты сделала такое в туннеле, сидя на воде — я должен был помнить.

Она обнажила желтые зубы:

— Зеркала лучше. Они больше пугают. Разве нет, а? Но сейчас я просто здесь.

— Услышать твой голос, безусловно, было страшно. — Шелк тоже сел, довольный, что есть возможность.

— Я вовсе не собиралась тебя пугать. Просто хотела поговорить, но не там, где много народа…

Он кивнул:

— Там бы начался бы переполох, я полагаю.

— Ты переживал, что некому будет заботиться обо мне. Мой дедушка приходил посмотреть, как я себя чувствую. И старик с жирной женщиной заботятся обо мне. Дедушка хотел узнать, куда ушли бабушка и маленький авгур, и я сказала ему.

«Дедушка», безусловно, Кремень; Шелк кивнул и улыбнулся.

— А у старика есть борода, и он постоянно прыгает?

— Да, маленькая бородка.

В таком случае Меченос, не Его Святейшество; жирная женщина — подруга Меченоса или служанка.

— И я ела суп.

— Вот это очень хорошо — как приятно это слышать! Мукор, ты вселялась в генерала Саба, и ты можешь сказать мне кое-что очень важное для меня. Когда она собирается прибыть в Тривигаунт?

— Сегодня ночью.

Шелк кивнул, ободряюще, он надеялся.

— Можешь сказать, через сколько часов после тенеспуска?

— Около полуночи. Они повиснут над городом, а утром спустят вас всех вниз.

— Гагарка собирается захватить управление дирижаблем и улететь на нем в Главный компьютер.

Мукор довольно улыбнулась:

— Я об этом не знала.

— Но он не в состоянии это сделать. Его убьют, и всех остальных, кого я люблю. Единственный способ… — он услышал голоса и замолчал, прислушиваясь.

— Они внутри. — Мукор через плечо посмотрела на раскачивающуюся брезентовую трубу.

— Спускаются в гондолу? Они могут нас слышать?

— Нет.

Он подождал, пока не хлопнула крышка люка.

— Что они хотят?

— Не знаю.

Его указательный палец уже рисовал круги на щеке.

— Когда ты уйдешь, сможешь попытаться узнать, пожалуйста? Это может быть очень важно, и я буду крайне благодарен.

— Я попытаюсь.

— Спасибо. Я знаю, что ты можешь летать. Ты сказала мне об этом в большой подземной комнате, где лежали спящие. Ты бывала во всех уголках этого дирижабля?

— Почти везде.

— Понимаю. Единственный способ остановить Гагарку — и не дать тривигаунтцам убить его — каким-нибудь способом испортить дирижабль; вот почему я забрался сюда. Может быть, ты знаешь, как это сделать? Сейчас я собираюсь попытаться порвать шов этой трубы и вскарабкаться по ней.

— Там трупер.

— Понял. Часовой? В любом случае мне надо попытаться сначала разрезать шов. Хотел бы я иметь новые очки; тогда я мог бы сломать эти и разрезать брезент их осколками. Но, Мукор, — Шелк заговорил как можно более серьезным тоном, чтобы подчеркнуть срочность просьбы, — ты подсказала мне другой способ, по меньшей мере временный. Ты можешь опять завладеть генералом Саба, для меня?

Она не ответила, и пока секунды ползли, он осознал, что она не поняла. — Жирная женщина, — сказал он, но Мукор, скорее всего, перепутает ее с другой, которую нашел Меченос, чтобы позаботиться о ней. — Женщина, которую ты напугала во дворце кальде. Она еще пролила кофе, помнишь? И ты говорила со мной через нее перед тем, как я с Гиацинт вошел в клетку.

— А, эта.

— Ее зовут генерал Саба, и она командует дирижаблем. Я бы хотел, чтобы ты завладела ей и заставила повернуть на восток. Пока мы будем лететь в том направлении, Гагарка…

Мукор начала таять. Пару секунд на крыше оставалось призрачное изображение, похожее на зеленый проблеск в бассейне; потом оно исчезло, и Шелк остался в одиночестве.

Он встал, ругая себя. Было полдюжины вопросов — восемь, десять или даже больше, — которые он должен был задать. Что происходит в Вайроне? Жива ли майтера Мята? Какие планы у Сиюф? Ответы растаяли в легендарном городе упущенных возможностей.

Он подошел к трубе и внимательно осмотрел ее. Брезент оказался тоньше, чем он ожидал, но выглядел прочным и почти новым. В карманах были только молитвенные четки и носовой платок, единственные предметы, которые похитители разрешили ему оставить. Он отсоединил ручку полого креста Паса и попытался разрезать им брезент, но острейший уголок бессильно скользнул по поверхности. Многие люди, зло напомнил он себе, носят с собой маленькие ножи, как раз для таких случаев — хотя любой такой нож у него бы забрали.

И даже если бы у него был нож, на верху веревочной лестницы стоит часовой. Так что, если бы он прорезал дыру в брезенте и расширил ее настолько, что мог бы залезть внутрь, его, безусловно, схватил бы или убил часовой в тот момент, когда он вылезал бы из трубы.

Саба, никаких сомнений, предполагала, что пленники могут взломать один из люков; но единственный птеротрупер смог бы удержать свою позицию, пока не кончатся пули, а ее выстрелы призвали бы подкрепление задолго до того. Так что пленные не в состоянии убежать через люк — пока не в состоянии. Но логика Сабы ограничивает его так, как будто она имела в виду именно его.

Тряхнув головой, он подошел к ближайшему тросу. Сплетенный из множества веревок, он был толстым, как юное дерево, а его поверхность была грубее любой коры. Что еще важнее — угол, под которым он проходил через гигантский рым-болт[56], заметно отклоняясь от вертикали.

Сняв сутану, Шелк перекинул ее через плечо и обвязал вокруг пояса. Закончив, он помолился и стал взбираться; оказалось, что это относительно просто — мальчиком он взбирался на деревья и столбы, и это было значительно тяжелее. Главное было сосредоточить взгляд на поверхности троса и не замечать снежной равнины облаков, лежавшей мучительно далеко внизу.

Как-то раз он похвастался Рогу, что легко карабкался, уступая только обезьянам; пришло время доказать, что это не только хвастовство…

Мурсак тоскует по своему товарищу, дрессированному павиану — но что бы подумал Бонго, если бы увидел, как он, цепляясь за трос потными ладонями и лязгая зубами, ползет наверх? Могут ли павианы смеяться?

Дирижабль, вполне возможно, слегка повернул влево. Смотреть вниз — смерть, а смотреть вверх?

Шум моторов стал громче, но, конечно, он стал ближе к ним. Он резко напомнил себе, что вскарабкался не слишком далеко…

Дирижабль летит на юг, значит, его длинная ось должна быть перпендикулярна огромной золотой перекладине солнца. Если он посмотрит вверх — если рискнет посмотреть, хотя это не такой уж риск, точно, — он должен будет заметить солнце по одну сторону огромного корпуса, к которому подвешена гондола…

Он остановился, чтобы дать отдохнуть ноющим мышцам бедер, и посмотрел вверх. Не более чем в десяти кубитах над головой трос входил в чудовищное брюхо корабля; он даже увидел, через отверстие, брус, к которому трос был привязан.

* * *

— Нес лакать, педи.[57]

— Клещ! — Гиацинт, смахнув слезы, уставилась на него. — Клещ, как во имя витка…

Гагарка протянул его ей.

— Через окно, подруга. Клевый кот-домушник, а?

— Я просить, где крас педи?[58] — объяснил Клещ. — И Гаг каз, веди с гной. И я… блох спиц![59]

— 'ло, дев. — Орев, демонстративно не глядя на маленького катахреста, замахал крыльями перед Шелком. — 'ло, Гаг.

Гагарка выругался. Гиацинт уронила Клеща (который приземлился на ноги), и Шелк обнял ее.

Он, охваченный экстазом от ее поцелуя, едва ли сознавал, что ее правая нога обвилась вокруг его левой, или что ее пах трется об его, а далекий крик Рога значил меньше, чем ничего.

— Что там? — спросил Гагарка с Западного полюса. — Пускай подойдут.

Вечность протекла в любви, потом что-то коснулось руки Шелка, и Гиацинт оторвалась от него.

— Кальде Шелк! — Грубый голос принадлежал сухопарой женщине с жестким лицом, офицеру лет сорока; он прищурился, уверенный, что должен узнать ее.

— Вы — кальде Шелк. И давайте не тратить время на увертки.

— Да, это я. — В памяти что-то щелкнуло — ее рука на бутылке с вином, спина прямая, как ствол карабина. — Майор Хадаль, это моя жена, Гиацинт. Гиацинт, моя дорогая, могу ли я представить тебе майора Хадаль? Она — одна из самых доверенных офицеров генерала Саба. В фелксдень майор Хадаль присутствовала на ужине в моем дворце, перед тем, как мы вновь встретились.

Орев опасливо оглядел Хадаль.

— Хорош дев?

Майор обратилась к лейтенанту, стоявшей справа от нее:

— Вы были здесь час назад и искали его. И сказали, что его здесь не было. Верно?

— Так точно, сэр. — Лицо лейтенанта было вырезано из камня. — Его не было. Я знакома с его внешностью и проверила всех пленников в этой гондоле. Его не было.

Хадаль повернулась к труперу с карабином:

— Сколько времени ты на посту?

— Если я могу… — начал было Шелк.

— Мгновение. Сколько, Матар[60]?

Трупер встала по стойке смирно:

— Почти всю мою смену, сэр.

Гагарка прошептал что-то в ухо Шелку; но даже если Шелк слышал его — или кого-нибудь другого, — он не обратил на это внимания. — Вы собираетесь спросить ее, не уходил ли кто-нибудь из гондолы, — сказал он Хадаль. — Она скажет «нет», и тогда вы — или лейтенант — назовете ее лгуньей. Не можем ли мы…

— Прежде, чем мы спустились сюда, я спросила, не видела ли она кого-нибудь, — прервала его Хадаль. — И она сказала, что видела. Видела святого мужчину. Он спускался в эту гондолу, и у него есть разрешение генерала Саба. Он имеет право так делать. Верно, Матар?

— Так точно, сэр.

Шелк вытащил из кармана сложенную бумажку:

— Вот. Хотите посмотреть его?

— Нет! — Хадаль со злостью выхватила бумажку из его руки. — Я хочу сохранить его у себя, во всяком случае, собираюсь. Кальде, вы деликатно напомнили мне, что я была вашим гостем. Вы приветствовали меня и хорошо угостили. Это ставит меня в очень неудобное положение. — Она посмотрела на толпу, собравшуюся вокруг них. — Эй вы, все! Уходите отсюда. Идите на другой конец гондолы.

Гагарка улыбнулся и покачал головой. Скиахан дернул Шелка за рукав сутаны:

— Ты хочешь этого сейчас? Если нет, ты должен это остановить.

— Ты прав, конечно. — Шелк поднял обе руки. — Гагарка! И вы все! Идите на другой конец. Вы все очень храбрые люди, а их только трое; но в корабле есть еще минимум сто птеротруперов. — Он взял Гиацинт за руку.

— Идти вдаль! — поддержал его Орев.

— Слышали птицу? — добавила майтера Мрамор жестким тоном учителя, призывающего класс к порядку. — Это ночная клушица, священная птица Тартара. Верьте Тартару!

— Я говорю от имени богов. — Наковальня встал на цыпочки и воздел над головой руки. — Мы должны подчиняться кальде, которого бессмертные боги выбрали ради нас всех.

— Спасибо, — сказал Шелк маленькому летуну. — Огромное спасибо. Моли — спасибо. И вам спасибо, Ваше Высокопреосвященство.

Хадаль выдохнула, усталый звук, напоминавший выдох майтеры Мрамор.

— И вам спасибо, кальде. У них бы ничего не получилось, но нам пришлось бы убить многих из них. Клянусь шрамами Сфингс, мне это не нравится! Несколько дней назад я поднимала тост за вас.

— А мне это нравится еще меньше, — сказал ей Шелк. — Но я полагаю, что мы положили этому конец. Могу ли я поговорить с генералом Саба?

Хадаль покачала головой:

— Лейтенант, вы и Матар идите туда и не спускайте глаз с этих людей. Они могут попытаться прыгнуть на вас. Если они так сделают — стреляйте.

Шелк смотрел, как они уходят.

— Мне представляется, что в вашем дирижабле есть стекло. Если вы не даете мне поговорить с генералом Саба, могу ли я поговорить через него с вашей генералиссимус?

— Нет. — Хадаль замолчала и прислушалась. — У нас только что заглох один мотор.

— Второй, — сказала ей Гиацинт. — Именно это Гагарка прошептал на ухо моему мужу, когда остановился первый. И с того мгновения я прислушивалась к ним.

— Гагарка — тот самый мужчина, который говорил со мной и моей женой, когда вы появились, — объяснил Шелк. — Я прошу прощения, что не представил вам его.

— Мне надо на кокпит, иначе они там сойдут с ума. Кальде — ваша работа?

— Хорош муж! — уверил Хадаль Орев. — Хорош Шелк!

Хадаль так посмотрела на него, как будто собиралась поджарить.

— Ваша птица — оракул Тартара, так что, если она сказала «хороший», значит, так оно и есть. Кальде, вы знаете, что многие из нас не верят в Тартара? У нас есть секта, которая учит, что единственный хороший бог — Сфингс, а Пас и все остальные — не более чем легенды. Большинство из нас так и считает.

Шелк кивнул, глядя на раскачивающуюся лестницу за ее спиной:

— Мне эта вера нравится; она, несомненно, ближе к правде, чем многие из наших верований. Могу ли я внести предложение, майор?

— У меня уже есть одно, но давайте послушаем ваше. И?

Он показал ей свои руки.

— Мы безоружны. Можете обыскать нас, если хотите; и мы не собираемся нападать на вас — клянемся Сфингс или любым другим богом, по вашему выбору. Если вы дадите ваш игломет Гиацинт или мне, мы не используем его против вас — хотя, конечно, я не прошу вас сделать что-нибудь в этом духе. Я предлагаю вместе отправиться в место, из которого управляют кораблем. Где находится румпель, или как там вы называете его. Это кокпит?

Хадаль кивнула, бросив на него подозрительный взгляд.

— Во-первых, мы бы хотели увидеть его — эгоистичная причина, согласен, но мы бы хотели. Во-вторых, вы явно обеспокоены и хотите уйти, потому что можете потребоваться там, а там мы сможем поговорить, как и в любом другом месте. В-третьих…

— Достаточно. — Хадаль указала на качающуюся лестницу. — Хорошо. Вы двое — первые, и оставайтесь впереди.

* * *

— Итак, — начала Сиюф, усевшись на предложенный ей деревянный стул, выдвинутый из-за стола круглолицым незнакомцем, — мы уже начали воевать между собой? Тогда я надеюсь, что вы потерпите поражение, генерал Мята.

Ее быстрые темные глаза без особого любопытства оглядели скромно обставленную комнату, покрытый снегом тренировочный полигон и свинцовое небо за окнами.

Узик сел на свой стул и кивнул:

— Да, именно это мы и собирались обсудить, генералиссимус. События застали нас врасплох.

— Час назад Тривигаунт объявил войну Вайрону, — резко сказала майтера Мята. — Мы чувствуем, что должны объяснить вам создавшееся положение. Наш кальде считает, что вы не заботитесь о жизнях своих труперов. Так он мне сказал. И я делаю нечто совершенно мне не свойственное, предполагая, что он ошибается. Если он прав, наша встреча не принесет никакого вреда. А вот если он не прав, — она улыбнулась, — тогда из нее может выйти что-то хорошее. Итак, цените ли вы ваших труперов?

Эполеты Сиюф едва заметно приподнялись и опустились.

— Считаю полезными, безусловно. Ценными? Об этом можно поговорить, мне кажется. Вы знаете, как сильно я хотела встретиться с вами, Мята? Они сказали вам? Не предназначен ли один из этих пустых стульев для Бизона? Он может подтвердить мои слова.

— Как и я! — воскликнул новый голос. — Я ручаюсь за нее, мой дорогой юный генерал. Она выразила это желание много раз.

Сиюф повернулась к только что вошедшему толстяку:

— Я знаю вас, по изображению. Вы — Потто, член Аюнтамьенто. Вы замышляли пойти войной на мой город. Ваша взяла, я думаю, если мы уже воюем.

Потто осторожно сел, не уверенный в надежности стула.

— Если бы объявления войны было достаточно для победы!

— Я — советник Тритон, — объяснил круглолицый незнакомец, — самый новый член Аюнтамьенто. — Он предложил руку.

Он приняла ее.

— А я ваша пленница, Сиюф.

— С которой обращаются совсем не плохо, надеюсь.

Потто захихикал:

— И даже очень хорошо обращаются, пока что, кузен. Поскольку ты теперь советник, я назначаю тебя почетным кузеном. Ты не против?

Узик прочистил горло:

— Возможно, я должен обрисовать положение, генералиссимус.

— Мы воюем, так вы сказали. Я согласна. Поэтому я называю мое имя и звание. Только это, а не какой-нибудь другой факт. Хотите обменять меня? Я не против.

— Да, очень хотим, — сказала майтера Мята.

— И тогда я буду сражаться с вами, потом. Очень жаль, но так и будет. И вы не сможете заставить меня отвечать на ваши вопросы…

Потто опять хихикнул.

— Не более, чем я могу заставить вас отвечать мне. Но я все равно спрошу. Вы собираетесь сражаться со мной вместе с Аюнтамьенто, Мята? Или по отдельности, одновременно сражаясь друг против друга? Когда я вернусь в свою орду, мне бы не помешало это знать.

— Вайрон вновь един. Это было самое заветное желание нашего кальде, и я с наслаждением говорю, что мы этого добились.

Потто радостно закачался на стуле:

— Подождите, скоро он узнает, что мы на одной стороне! Я хочу увидеть его лицо в это мгновение, не могу дождаться!

— Он будет светиться от радости. Если бы вы знали его, как я, вы бы это поняли, — сказала майтера Мята и добавила, обращаясь к Сиюф: — Дайте мне объяснить, потому что все это тесно связано с вашим пониманием того, против кого сражается ваша армия. Мы не только заключили мир между собой, но и дали городу новое правительство. В нашем соглашении зафиксированы два основных положения. Во-первых, наше правительство должно соответствовать Хартии, а это означает, что есть и кальде, и Аюнтамьенто. Мы согласились, что кальде Шелк…

— Мой пленник, — прервала ее Сиюф.

— Не думаю. — Узик наклонился вперед, упершись локтями в старый тесовый стол, его бас заполнил комнату. — Скорее всего, он пленник вашего города. Этого мы еще не знаем и должны обсудить.

Сиюф опять посмотрела на майтеру Мята:

— Когда вас прервал этот мужчина, вы хотели рассказать мне о Хартии вашего города. Мне это кажется интересным.

— Я считаю это жизненно важным. Если мы хотим милости богов, мы должны управлять городом согласно Хартии, которую они нам дали. С самого начала мы пытались этого добиться. И, наконец, добились.

— Я хотела спросить, кто возглавляет правительство, но вы сказали Шелк, которого здесь нет. Тогда кто? Вы?

Майтера Мята покачала головой:

— В военных делах — мой начальник, генералиссимус Узик. В гражданских — советник Потто, председатель Аюнтамьенто.

— В таком случае вам здесь делать нечего, — сказала ей Сиюф и повернулась к Тритону. — И вам тоже, мне кажется. Однако вы оба сидите за этим столом, и один стул еще свободен. Или вы переняли наш обычай приводить с собой подчиненного? Это и есть то объяснение, которого я требую? Тритон для Потто, Мята для Узика, — возможно, для меня Фиалка? Но я так не думаю, должна я сказать.

— Я, можно сказать, вломился сюда, — сказал ей Тритон. — Я новичок. — Ответ прозвучал как угодно, но не скромно.

— А я здесь, — объяснила майтера Мята, — потому что мы считаем вас женщиной, которая не может слушать мужчин.

— Вы схватываете суть дела быстрее всех, кого я знаю, — громыхнул Узик, обращаясь к майтере Мята. — И вы здесь потому, что с вами мы можем добиться успеха в переговорах.

— И мне не так хочется убить его, — признался Потто.

— Он шутит, — уверил Тритон Сиюф.

— Нет, я надеюсь. Вы сказали, что вы — новый советник. И где они нашли вас?

— В Хузгадо, — ответила майтера Мята. — Советник Тритон был комиссаром, который закупал припасы для гвардии кальде, начислял зарплату и все такое. — Она помолчала.

— Когда я начала, когда Ехидна вручила мне меч, я думала, что нам надо будет только сражаться. Теперь я знаю, что сражения — самая маленькая часть войны, и, в некоторых отношениях, самая простая.

Сиюф улыбнулась и кивнула.

— Очень часто совсем другое значит намного больше. Необходимо снабдить припасами людей, которые в них нуждаются, и не только патронами и карабинами, но и едой, кроватями и теплой одеждой. В любом случае частью нашего соглашения стало признание того, что Хартия требует Аюнтамьенто.

Потто, не вставая, поклонился.

— Но не просто Аюнтамьенто, а выборный орган с полным набором советников. Сейчас мы не можем провести выборы из-за состояния дел в городе, но мы обещаем их после года мира. Тем временем нынешние члены продолжат свою службу, а советник Потто останется председателем. Если возникнет необходимость, кальде назначит новых советников, или, в его отсутствие, доверенный совет. В него входят все члены Аюнтамьенто, включая советника Тритона, а также генералиссимус Узик, Его Святейшество и я. Я хотела женщину-советника…

— Они ее не возьмут, — вставила Сиюф. — Они все мужчины.

— …поэтому мы назначили Калужницу. Ее здесь нет, потому что сейчас она объясняет наши действия народу. Я чувствовала, что нам нужна… — на мгновение она замолчала, подыскивая нужные слова. — Нам нужна обычная женщина с необычными способностями. Калужница из бедной семьи, но она из ничего построила успешный извозчичий двор, поэтому у нее есть опыт управления. Кроме того, она — самая храбрая женщина в Вайроне.

— Никто, кроме вас, не сказал бы это, генерал, — пробормотал Узик.

Она отмахнулась от комплимента:

— Так что Калужница для народа и Тритон для Хузгадо.

— И с такими людьми вы готовились сражаться со мной, — задумчиво сказала Сиюф, — но меня там нет. Печально. Я бы побила вас, как мне кажется. Побьет ли вас генерал Римах[61]? Не знаю. Она хороший офицер. Вы спрашивали, люблю ли я свою орду. Зачем?

— Потому что мы надеялись, что вы захотите сохранить ее, — сказал ей Узик, — я хочу сохранить гвардию. Мелкие стычки уже были. Но если мы начнем сражаться всерьез, ваша орда будет уничтожена, а моя гвардия — обескровлена.

— Не говоря уже о том, что произойдет с нашим городом, — добавила майтера Мята, и Узик кивнул:

— Мы хотим победить. Только трусы ценят жизнь выше победы. — Майтера Мята начала было говорить, но Узик жестом заставил ее замолчать. — Я уверен, что генерал Римах — способный офицер. Вы бы не потерпели на таком посту какую-нибудь посредственность. Однако целая бездна лежит между способным офицером и выдающимся лидером. Рядовые чувствуют это немедленно, а публика — почти так же быстро. Я не спрашиваю вас, беспокоитесь ли вы о своих войсках. Мы слишком похожи, вы и я, настолько похожи, что я слышу собственный голос во всем, что вы сказали. Вы страстно стремитесь к победе и знаете, как и я, что она будет более вероятна, если командовать вашими войсками будете вы, лично. Разве вы не согласны, что для любого другого…

— Подданного Рани, — прервал его Потто.

— Что для любого другого жителя вашего города, — продолжал Узик, — помешать вам занять ваше место — предательство? И это не праздный вопрос.

— Вы думаете, кто-то делает это. Хотела бы я знать ее имя.

— Разрешите мне. — Маленькое симпатичное лицо майтеры Мята светилось энергией и решимостью. — Вы хотите сражаться со мной, Сиюф, потому что слышали обо мне. Я не хочу сражаться с вами, и, на самом деле, я вообще не хочу сражаться. Я хочу мира. Я хочу закончить эти глупые сражения и дать всем в нашем и вашем городах вернуться к обычной жизни. Но с того мгновения, как ваши шпионы попытались арестовать нас, стало ясно — мира не будет, пока вы держите нашего кальде. Надеюсь, вы это понимаете, поскольку, в противном случае, говорить не о чем.

— Я тоже в плену. — Сиюф коснулась своей груди.

— В точности! Вы сэкономили мне много времени. Мы схватили вас, хотя — очень важно! — мы этого не хотели, потому что ваш город будет сражаться, чтобы вернуть вас назад. Очевидно, что самое разумное — обмен вас на кальде. Тогда, возможно, мы сможем заключить мир, но даже если не получится, вы и я будем сражаться друг против друга, как вы и хотели. Теперь, если…

Сиюф сделала быстрый жест рукой, жест человека, привыкшего к мгновенному подчинению:

— Я пообещала вашему Песку, что освобожу святого человека, Наковальню, и еще Мрамор. Она — ваша подруга?

— Да. — Майтера Мята поглядела на Узика, но тот ничего не сказал. — Вы обманули сержанта Песка и капрала Кремня. Вы знаете, что обманули. Когда вы пообещали освободить их, вы уже знали, что пленники на дирижабле.

— Если бы я была свободна, я бы вызвала вас на дуэль. И еще, быть может, вызову. Я не знала, Мята. Если бы вы, как я, имели дело с Сабой и ее дирижаблем, вы бы знали, что решение, принятое до тенеподъема, будет исполнено только в полдень, вечером или вообще на следующий день. Освободите меня. Я опять получу их и освобожу. И кальде Шелка.

Пару секунд майтера Мята изучала ее, поджав губы.

— Хорошо. Я принимаю ваше объяснение. Я извиняюсь.

Потто хихикнул:

— Но ваш дирижабль, похоже, еще не долетел до Тривигаунта. Это вас не волнует?

Сиюф покачала головой:

— Сегодня ночью или, возможно, завтра утром.

— Полагаю, — громыхнул Узик, — я бы сказал завтра в полдень, генералиссимус. Однако вы знаете далеко не так точно, как утверждали. Завтра в полдень!

Сиюф пожала плечами:

— Если вы так говорите. Возможно.

— В таком случае я выдвину очередную гипотезу. Не раньше тенеспуска фэадня. Что вы скажете на это?

— Что вы осел. К этому времени дирижабль может вернуться сюда.

— Именно так. — Узик обмотал ус с белым кончиком вокруг пальца. — Мы связались с Тривигаунтом через стекло, генералиссимус. И поговорили с вашим военным министром. Мы объяснили ей, как обстоят дела и предложили обменять вас на кальде Шелка.

— Она не захотела, — заявил Тритон. — Не захотела даже говорить об этом, клянусь Сциллой! Мы ждем ваших комментариев.

— Я предлагаю кое-что получше. Дайте мне поговорить с ней.

Потто расхохотался и хлопнул себя по бедру:

— Не слишком ли жирно? Мой дорогой юный генерал, вы даже не улыбнулись. Как вам это удается? — Он повернулся к Сиюф и сказал через пустой стул: — Вы уже это делали — не помогло ни на бит.

— Нет, не делала. Абанья для меня, возможно.

— Мы — генералиссимус Узик и я — считаем, что тут замешана политика, — сказала майтера Мята. — Внутренняя политика вашего города. Мы бы хотели получить подтверждение и какие-нибудь предположения, что с этим можно сделать.

— Если вы сказали правду… — Сиюф пожала плечами.

— Междоусобицы происходят в каждом городе, генералиссимус, — пробормотал Узик.

— И в моем. Наш военный министр… вы не назвали ее имя. Лайяма[62]? Шрам на этом месте? — Сиюф коснулась верхней губы.

Тритон и майтера Мята кивнули.

— Невозможно. Да, в моем городе есть политики, как и сказал генералиссимус. Междоусобицы, заговоры, ненависть. Очень много. Но Лайяма — человек очень близкий ко мне. Если я потерплю поражение, ей тоже несдобровать. Понимаете? Она потеряет пост и, не исключено, голову.

Узик, прищурившись, внимательно посмотрел на Сиюф.

— Вы сказали, что она не в состоянии предать вас, генералиссимус?

— Для нее это все равно что предать саму себя!

— Я говорил вам! Я говорил вам! — пропел Потто.

— Он считает, что ваш дирижабль разбился или, каким-то образом, сбился с курса. — Майтера Мята мрачно посмотрела на Сиюф. — Естественно, что она так не сказала, поэтому генералиссимус Узик и я думаем, что она играет в какую-то игру, хотя советник Потто получил донесение, намекающее на поломку. Сейчас мне кажется, что он может быть прав. И это крайне неудачно.

— Но мы в любом случае собираемся разрешить вам уйти, — сказал Потто Сиюф. — Ну разве мы не милые? — Он прыгнул со своего стула, подошел к двери и крикнул:

— Пусть войдут!

Солдат открыл дверь; вошли Фиалка и вторая Сиюф, причем Фиалка держала вторую Сиюф за руку. Открыв рот, она с изумлением уставилась на первую.

— Ты можешь идти, моя дорогая юная шлюха, — сказал ей Потто. — Мы не хотим тебя задерживать, хотя, я уверен, многие бы не отказались. Садитесь, генералиссимус. Через полсекунды я сяду рядом с вами.

— Чтобы я села рядом с этой био? — высокомерно спросила вторая Сиюф. — Мне это не нравится. Вы сказали, что пошлете меня в орду. Когда?

— Вы убежите, — объяснил Тритон первой Сиюф. — Или, скорее, она.

* * *

— По мне так слишком много колдовства. — Хадаль рухнула в одно из черных кожаных кресел кокпита. — Слишком много в вашем городе, и слишком много на нашем дирижабле, когда вы здесь. Дома говорят, что вы все колдуны, но я это игнорировала. А теперь вижу, что должна была слушать в три уха. Вы колдун, кальде, и я бы назвала вас главным колдуном, если бы не видела старика, сидевшего между нашей генералиссимус и генералом Саба.

— Она имеет в виду Его Святейшество, — сказал Шелк Гиацинт; восхищенный и полный благоговения, он пытался увидеть сразу все. — Как в оранжерее…

— Плох вещь, — каркнул Орев, а Клещ, сидевший на руках Гиацинт, выгнул спину:

— И ты блох спиц![63]

— Остановились три мотора. — Хадаль мрачно уставилась на ближайший стеклянный прямоугольник, за которым виднелись убегающие облака; через них просвечивал усеянный камнями песок. — Чего вы хотите? Чтобы мы сдались? Сначала я застрелю вас и попробую пересечь пустыню.

— Тогда мы не хотим, — заявила Гиацинт.

— Мы не хотим в любом случае, — сказал Шелк, — и я не колдун; истина в том, что я больше и не авгур — и безусловно не чувствую себя им.

— Генерал Саба как-то сказала мне, что вы прочли о приближении нашей орды в кишках овец. Будете отрицать?

— Нет, хотя это не полная правда. Отрицать — напрасно тратить время, так что вы можете так считать, если вам хочется. Пять моторов по-прежнему работают. Разве их недостаточно, чтобы держать нас в воздухе?

Штурман оторвалась от своих карт и подняла голову; потом опять вернулась к ним; Хадаль показала на потолок:

— Моторы нужны не для того, чтобы держать нас в воздухе — это делает газ. Мы потеряем все моторы?

Шелк задумался:

— Не могу этого обещать. Но надеюсь.

— Вы надеетесь!

— Нет стрелять, — нервно посоветовал Орев Хадаль. — Хорош муж.

— Именно это я и планировал. — На мгновение Шелк разрешил своим глазам насладиться красотой Гиацинт. — Больше всего я опасался, что в результате моих действий может погибнуть Гиацинт; однако я надеялся, что этого не произойдет, и очень рад, что обошлось. Ради нее я предал своего бога и ужасно боялся, что он может наказать меня за это.

Она взяла его руку и прижала ее к своему теплому бедру.

— Ради меня ты предал Внешнего? Я никогда не просила тебя это сделать.

Хадаль повернулась к пилоту:

— У нас еще есть пять?

Пилот кивнула:

— Да, но с пятью мы не сможем лететь против ветра, сэр.

— Разве мы не летим на юг? — спросила Гиацинт. — Разве ветер не несет нас к Тривигаунту? Кто-то говорил, что вроде несет.

— Нас действительно несет на юг, — жестко сказала ей Хадаль, — но не к Тривигаунту. Час назад, прежде чем остановился первый, мы повернули на восток.

— Берем курс на северо-северо-запад, сэр, — доложила пилот.

Клещ, высвободившийся из объятий Гиацинт, встал на задние лапы и погладил Хадаль по колену.

— Дверь Щёлк, педи. Щёлк ложет дать кто пороша.[64]

— Он говорит, что вы можете доверять моему мужу, — перевела Гиацинт. — Он прав, конечно, и я не думаю, что вы должны обращать слишком много внимания на слова моего мужа о предательстве бога. Он — о, я даже не знаю, как это объяснить! Он всегда ругает себя за то, что совершает неправильные поступки. Он извиняется, что держит меня слишком сильно в то мгновение, когда я бы хотела, чтобы он держал меня еще сильнее. Ясно?

— Похоже, ваш катахрест — оракул нашей богини, так что я без колебаний доверяю ему. Это так?

— Я бы так не сказала. — Гиацинт села. — Однако могла бы, если бы решила, что вы в это верите. Могет быть, так оно и есть, и она говорит с нами через него.

— Эхо зерно[65], — воскликнул Клещ.

Шелк улыбнулся:

— Мне кажется, генерал Саба больше не является капитаном дирижабля. Где она?

— В своей каюте, и ее сторожат три трупера. Я не спрашиваю, как вы свели ее с ума. Я уверена, что вы не ответите.

— Я этого не делал. — Он наклонился над серповидной приборной доской и вгляделся в бегущую внизу пустыню. — Но я, действительно, сделал так, чтобы ее одержали, вот и все. Вы уже видели это за ужином. Теперь вы во главе? Над вами нет никого?

— Военный министр. В настоящий момент я собираюсь доложить ей о текущей ситуации.

— Нет речь, — посоветовал Орев.

— Под «текущей ситуацией» вы имеете в виду…

— Три мотора встали. Я уже сообщила ей, что Саба повернула на восток. Была должна. Я надеюсь, вы согласны починить моторы до того, как я сообщу о них. Вот почему я разрешила вам подняться наверх. Вы согласны?

— Я не могу. — Шелк сел в соседнее с Гиацинт кресло. — И не стал бы, если бы мог. Тогда мы бы вернулись туда, откуда начали: люди Гагарки попытаются захватить дирижабль, и все — все мы, я имею в виду — умрут. Как я сказал, я предал Внешнего, потому что я так чувствую…

— Ветер поменялся, сейчас с запада, сэр, — сообщила пилот.

— Курс?

— Юго-восток, сэр. Мы можем попробовать спуститься ниже.

— Так и сделаем. — Хадаль задумалась. — Сто пятьдесят кубитов. — Она повернулась к Шелку. — Вы боялись, что мы разобьемся. Мы можем. Опасно лететь так низко при таком ветре. Если нас подхватит нисходящий поток, считайте, мы погибли. Но внизу ветер не такой сильный.

Гиацинт ахнула.

— Я чувствую, что дирижабль опускается, — сказал Шелк. — Я уже ездил в движущейся комнате и чувствовал себя очень похоже.

— Вы хотите лететь на восток. Вы заставили генерала Саба направить нас туда.

Он кивнул и опять улыбнулся:

— К Главному компьютеру. Гагарка хочет выполнить План Паса, Внешний тоже этого хочет, вот почему я чувствовал, что предаю его, когда портил ваши моторы. Но мы ничего не добьемся, если дадим Гагарке попробовать захватить ваш дирижабль; так что диверсия была единственным способом остановить его.

— И теперь, когда у нас не хватает моторов, чтобы лететь против ветра, вы решили испытать свою магию на нас.

Шелк покачал головой:

— Нет. Никакой магии. Я могу только молиться, а молитва совсем не магия, а просьба. Я так и сделал, и, возможно, меня услышали.

Он глубоко вздохнул:

— Майор, вы хотите, чтобы ваши моторы опять заработали. Вы хотите сохранить этот дирижабль и отвезти меня к своим начальникам в Тривигаунте; до остальных пленников им дела нет, как вы должны знать. Мне есть.

Хадаль медленно кивнула.

— Мы сможем все это сделать, но только если будем сотрудничать. Отвезите нас в Главный компьютер, как требует Пас и желает Внешний. Гагарка и его люди покинут виток и, таким образом, начнут выполнять План. Гиацинт и я вернемся…

— Тихо! — Хадаль вскинула голову, прислушиваясь.

— Номер семь остановился, сэр, — сказала пилот абсолютно бесстрастным голосом, передавшим все, что она чувствовала.

— Быстро подними его. Сразу под облака.

— Разве ветер здесь не должен быть сильнее? — спросила Гиацинт Шелка.

Хадаль, вскочившая на ноги, изучала пустыню внизу:

— Намного сильнее, но я собираюсь посадить его и починить моторы. Но даже если мы не сможем, ветер хотя бы не будет относить нас прочь от Тривигаунта. Нам нужно большое ровное пространство для приземления и оазис, если мы сможем его найти.

— Нет земл! — резко посоветовал Орев.

— Если вы полетите в Главный компьютер… — начала Гиацинт.

— Шелк не может починить их, — резко повернулась к ней Хадаль. — Он признает.

Шелк тоже встал.

— Вы должны иметь веру, майор, — полушепотом сказал он.

— Да, я верю. Рубящая Сфингс, спаси нас! Мне нужно место для приземления.

— Я сказал, что не могу починить моторы — и это правда. Но я должен был добавить — как делаю сейчас, — что, если мы будем исполнять волю богов, а не идти против нее, найдется способ…

— Сэр! — указала пилот.

— Я вижу их. Ты можешь привести нас туда?

— Мне кажется, да, сэр. Я попробую.

Шелк наклонился вперед и прищурился.

— Что-то похожее на муравьев, — сказала Гиацинт, — но до них лиги и лиги.

— Караван, — сказала Хадаль Шелку, — Скорее всего, наш. Но даже если нет, у них должна быть еда и вода, а некоторые из нас смогут добраться до города и привести спасательный отряд.

— Надеюсь, что они будут дружественно настроены, — прошептала Гиацинт.

— Будут, не сомневайся, — сказала Хадаль, потирая руки; сейчас она выглядела на десять лет моложе. — У меня на борту два взвода птеротруперов.

Глава пятнадцатая

В Главный компьютер

— Шелк речь. — Сидя на длинном запястье Гагарки, Орев резко свистнул, подчеркивая срочность своего сообщения. — Речь Гаг.

— Лады, выкладывай.

Матар толкнула Гагарку в ребра дулом карабина.

— Лейтенант запретила тебе выглядывать из этого иллюминатора. Она боится, что ты выпрыгнешь.

Гагарка отдернул голову и руку.

— Только не я. Хотя могу. С нашей оружейной палубы… вы так ее называете?

Матар и Синель кивнули.

— …до земли совсем близко, могет быть кубитов восемь. Внизу песок, так что все будет пучком.

Матар внимательно посмотрела на Орева:

— Где ты взял эту птицу? Мне казалось, что она принадлежит кальде.

— Дев идти, — хрипло доложил Орев. — Речь Гаг.

— Орев слетел вниз и сел на меня, — объяснил Гагарка. — Мы с ним старые кореша. — Он нежно погладил Орева указательным пальцем.

— Мы вместе были в туннелях под городом, — сказала Синель Матар. — Там довольно круто.

— Так оно и было, дочь моя. — К группе присоединился Наковальня. — Тем не менее, именно там я получил божественное благословение нашей покровительницы, Жгучей Сциллы.

— О чем вы там говорите? — спросила лейтенант со своего места в передней части гондолы.

— Туннели, сэр, — ответила Матар, гибкая молодая женщина на два пальца ниже большинства птеротруперов.

— Там, — пояснил Наковальня, — я научился заряжать игломет и стрелять из него. — Он подошел к лейтенанту, его округлое лицо расплылось в улыбке. — Мало кто из авгуров может похвастаться таким. И у меня был исключительный учитель — мой верный друг капрал Кремень.

— Дев идти, — повторил Орев. — Верблюд. Дев брать.

— Матар! — позвала лейтенант. — Иди сюда. — Матар поспешила подчиниться.

Майтера Мрамор схватила Гагарку за рукав.

— Есть еще кое-что, — прошептала она. — Вернулся маленький кот, принадлежащий жене патеры.

Гагарка рассеянно кивнул:

— Со словом патеры, зуб даю.

— Что-то такое о щёлке и блюдах, — объяснила она, — и блин поиск карамелей. Не могу понять, что его так возбудило. Он у Мурсака.

— Верблюды в караване, — тихо сказал Гагарка. — Я их видел, и за ними погнались труперы. Пора брать девку и ее хефе, пока наш маленький мясник пудрит ей мозги и втирается в доверие.

Из передней части гондолы послышался сухой выстрел игломета; закричала женщина.

* * *

Шелк наблюдал, как двое далеких птеротруперов пытаются забить в песок пустыни причальный столб. Когда слабый стук тяжелой кувалды добрался до кокпита, Шелк повернулся к пилоту:

— Верно ли, что мы не сможем улететь, не отвязав эти канаты?

— Швартовые? — Пилот покачала головой.

— Как неудачно. Иначе можно было спасти много жизней. — Он опять сел рядом с Гиацинт и взял ее руку, слушая стон зимнего ветра, пробудившего далеких песчаных бесов.

— У нас должно быть полудюжиной больше, — сказала пилот. — И будет, очень скоро. Дома мы используем двадцать четыре.

«Пять уже есть», — предположили пять растопыренных пальцев Гиацинт; Шелк поднял их к губам и поцеловал, заодно поцеловав дешевое и глупое кольцо — единственное, которое у них было. Внезапно обитое кожей сидение резко поднялось под ним — сильный толчок вверх, как будто поплавок Крови поднялся с травяной дорожки.

— Чувствуете? — спросила пилот.

— Что-то там сверкнуло, — показала Гиацинт и распахнула настежь иллюминатор, который они открыли для Клеща.

— Не делайте этого, — сказала ей пилот. — У нас и так полно холодного воздуха.

Шелк приложил к губам палец. Откуда-то, на грани слышимости, доносился слабый рокот, заполнявший нерегулярные интервалы между ударами кувалды.

— Стреляют, — сказал он пилоту. — Я уже слышал этот звук, когда в нашем городе шли бои.

Потом гондола опять вздыбилась под ними, быстрее, чем когда-нибудь двигалась движущаяся комната, и более дико, чем бронированный поплавок Узика — их так тряхнуло, как будто они взлетели в воздух.

Громыхнул карабин, намного ближе, чем осажденный караван, где-то внутри гондолы послышались исполненные мукой крики и стоны. Пилот пошатнулась и выхватила свой игломет. Гиацинт мгновенно вышибла игломет из ее руки, ударила большими пальцами в глаза и стала дико бить по коленям; потом они обе упали на пол.

* * *

— Что ты делаешь? — поинтересовался Гагарка.

— Сбрасываю балласт, — ответил Шелк. — Если посмотришь вниз, увидишь, как что-то похожее на дым струится из-под задней гондолы.

Гагарка просунул голову и плечи через отверстие, оставшееся на месте разлетевшейся стеклянной панели.

— Ага.

— В качестве балласта они используют песок пустыни, — объяснила Гиацинт. — Они начали собирать его, когда мы спустились; об этом нам рассказала пилот. Дирижабль можно заставить подняться при помощи моторов или выкидывая вниз балласт. Поэтому мы, приземлившись, начали его загружать. Но если хочешь лететь высоко и долго, лучше всего сбросить песок, как он и сделал.

— Пол почти ровный, — заметила Синель.

Шелк кивнул, указывая на пузырь в горизонтальной трубке, находившейся на приборной доске.

Гагарка сел рядом с ним:

— Если хочешь, я могу попросить кого-нибудь заменить тебя. Даже эту женщину-пилота. Один из наших посидит здесь, чтобы присматривать за ней.

— Она слепая, — сказал ему Шелк и перекинул рычаг на приборной доске. — Гиацинт ослепила ее. Я видел собственными глазами.

— У нее просто болят глаза, патера. Она будет в ажуре.

Гиацинт села слева от Шелка:

— Тебе нравится, а?

— Очень — и в то же время я в ужасе. Я боюсь, что могу угробить нас всех; но пилот или другая тривигаунтка могут сделать это умышленно, а я, безусловно, нет. Но… — Его голос умолк.

— Даже если бы у нас был пилот, которому мы можем доверять, ты бы не захотел.

Он прочистил горло:

— У нас есть пилот, которому мы можем доверять — я. У меня, правда, не хватает опыта, но наверняка было время, когда и у этой женщины его не хватало.

Синель села рядом с Гиацинт:

— Ударила ее по моргалам?

Гиацинт кивнула:

— Она собиралась шмалять по нам, Син.

— Нет стрелять! — В кокпит влетел Орев.

— Точняк, — сказала ему Гиацинт. — Так я и подумала, но нам в любом случае пришлось шмалять, когда парни Гагарки махались с труперами, сторожившими генерала.

— Только патеру вроде как беспокоит то, что ты ей сделала. Зуб даю.

Шелк посмотрел на Синель:

— Неужели меня видно насквозь?

— Точняк. — Она усмехнулась. — Патера, слушай здесь. Неужели ты думаешь, что девушки Орхидеи ведут себя как леди? Что мы всегда говорим «пожалуйста», «большое спасибо» и «извините меня, Гиацинтоидес, но платье, которое вы надели, выглядит очень похоже на одно из моих»?

— Не знаю, откровенно говоря, — признался Шелк. — Но надеюсь на это. — Орев, сидевший на его плече, насмешливо посмотрел на него.

— Ты, небось, думаешь, что я такая грубая, потому как большая, а эти девицы из Тривигаунта — потому как они не пользуются косметикой и носятся с иглометами и карабинами. У Орхидеи я почти не махалась, потому как самая высокая. Ты знаешь, насколько Гиацинт ниже меня?

— Да, по-моему.

— Без этих каблуков, которые она всегда носит, ее макушка не доходит мне до плеча. Но она красива, да, как ты любишь повторять. В то время, когда она жила у Орхидеи, она была самой красивой девчонкой в доме, и Орхидея сама бы сказала тебе об этом. А ты знаешь, кто выглядит сейчас как Ги? Мак, которая походит на Ги так, как фальшивая карта походит на настоящую. И ты знаешь что? Они выглядят одинаково, пока ты не начнешь пристально вглядываться, и вот тогда ты понимаешь, что они даже близко не похожи. Золото в поддельной карте выглядит как медь, и кажется засаленным. Взгляни на Ги, ее глаза и нос. Взгляни на подбородок. Просто взгляни! Первую пару недель знакомства я вообще не могла глядеть на ее подбородок — сразу чувствовала себя жабой на дороге. — В ее голосе появилась хрипота, с которой женщины говорят о по-настоящему важных вещах. — Мак — миленькая, патера. Ги — настоящее золото.

— Я знаю.

— Так что почти все ненавидели ее. — Синель закашлялась. — Да и я сама, почти. На второй или третий день…

— На второй, — прервала ее Гиацинт.

— Она пришла в большой зал с подбитыми глазами. Орхидея закатила истерику. Но знаешь что?

Шелк покачал головой.

— Этого достаточно, Син, — сказала Гиацинт, и он повернул кресло к Синель:

— Пожалуйста, скажи мне. Я обещаю, что не обижусь на нее, что бы там ни было.

— Нет речь, — каркнул Орев.

— Я собиралась рассказать тебе, что случилось потом, но лучше помолчу. Она этого не хочет, и, могет быть, она права. Только она очень быстро выучила урок. Она должна была, иначе ее бы замочили. Через пару дней я увидела, как какая-то девица толкнула ее, и Ги повернулась к ней и приложила ее стулом. Многие из девчонок видели это, и ее оставили в покое. Хочешь что-то спросить?

— Нет, — ответил Шелк.

— Я вроде как подумала, что хочешь — хочешь узнать, не вцеплялись ли мы с Ги друг другу в волосы.

Гиацинт покачала головой.

— Могет быть, так бы и было, если бы я могла носить ее платья. Или она мои. Но мы точно не корешились — я бы соврала, если бы сказала так. Кроме того, она была у Орхидеи не шибко долго. Не могу сказать, что я вот так уж любила ее, но было кое-что, что мне в ней нравилось. Как-то раз я рассказала тебе об этом.

— Сидя в беседке с виноградом около твоего мантейона, патера, — заметил Гагарка. — Я там был.

— Да, помню, — кивнул Шелк. — Я могу повторить твои слова, Синель, почти слово в слово, и не потому, что у меня замечательная память — просто Гиацинт очень важна для меня.

Он повернулся к приборной доске и усеянному облаками небу, потом посмотрел на Гагарку:

— Как одолжение, не можешь ли ты привести Скиахана?

— Точняк. — Гагарка встал. — Только мы с тобой должны поговорить об этих моторах, сечешь? Объясни мне, что ты с ними сделал, и не потеряем ли мы остальные.

— Я приведу его, — сказала Гиацинт и вылетела из кокпита раньше, чем Шелк сумел остановить ее.

Синель наклонилась к Шелку:

— Она считает, что ты должен гордиться ей. И я.

Он кивнул.

— Только ты — нет, и ее это ранит. Во время вашей первой встречи у нее был азот, так что тебе пришлось сигать в окно. Это правда? Мне об этом рассказала Моли.

— Это было ужасно, — признался Шелк и вытер лицо подолом сутаны, хотя и не вспотел. — Азот прорезал каменный подоконник. Не верю, что когда-нибудь это забуду.

— И после этого ты решил, что она какая-нибудь деревенская девчонка, патера? — спросил Гагарка.

— Нет. Конечно, нет. Я в точности знал, кто она такая.

Он молчал, пока в кокпите не появился Скиахан, который, поклонившись, спросил:

— Вы хотите поговорить со мной, кальде Шелк?

— Да. Вы летали на похожем воздушном корабле?

— Никогда. Я много раз летал при помощи крыльев, но у нас, Экипажа, нет ничего похожего, за исключением самого Витка, да и тем управляет Главный компьютер, а не мы.

— Понимаю. Но все равно вы знаете очень много о восходящих и нисходящих потоках, и о штормах; больше, чем я когда-нибудь узнаю. Я вел этот дирижабль с тех пор, как вихрь, посланный нам Молпой — или Внешним, как я предпочитаю верить, — вернул нас в воздух. Сейчас я хочу на некоторое время уйти. Вы можете занять мое место? Я буду исключительно благодарен.

Летун энергично кивнул:

— О, да! Спасибо, кальде Шелк. Большое-большое спасибо!

— Тогда садитесь здесь. — Шелк встал, и Скиахан скользнул на его место. — Здесь нет поводьев, нет и руля, который надо поворачивать, как в поплавке. Дирижабль управляется моторами. Вы понимаете?

Скиахан кивнул, и Гагарка прочистил горло.

— Западный ветер несет нас к Главному компьютеру. Мы могли бы лететь быстрее, но было бы разумно сохранить горючее. Вот эти циферблаты показывают скорость вращения всех восьми моторов; как видите, четыре больше не работают.

Шелк, так быстро, как только мог, обрисовал функции всех рычагов и кнопок на доске. Наконец летун, похоже, все понял, и Шелк повернулся к Гагарке:

— Ты хотел знать, что я сделал с моторами. Очень мало, на самом деле. Я взобрался в покрытое тканью тело дирижабля.

— Точняк, — сказал Гагарка. — Я знал, что ты должен был.

— Большую часть места — громадного! — занимают ряды огромных баллонов. Еще там есть бамбуковые дорожки и деревянные балки.

— Я был на одной.

— Да, конечно; ты должен был быть там во время сражения. Но я хочу сказать, что там еще были баки и шланги. Я нашел зажим, совсем простой, какой мог бы использовать плотник.

Шелк замолчал и взглянул на птицу, сидевшую на его плече.

— Вот тогда меня и нашел Орев; я только что подобрал зажим. Не имеет значения. Я поставил его на шланг, предположительно для горючего, и пережал шланг так сильно, как только смог. Очень сомневаюсь, что это полностью остановило поступление горючего, но должно было очень значительно уменьшить поток. Это место совсем нетрудно найти, если знаешь, что искать.

Гагарка потер подбородок:

— Мне так не кажется.

— Я должен сказать тебе — чтобы успокоить свою совесть, — что я солгал майору Хадаль, или почти солгал. Она спросила, могу ли я починить моторы; я ответил, совершенно честно, что не могу. О починке говорят тогда, когда вещь сломана. Но, насколько я понимаю, моторы не сломаны; вот если бы они были, у меня не было бы и тени мысли, как их можно починить — таким образом, я совершенно правдиво ответил, что это не в моих силах. Так что я не обманул ее, хотя, безусловно, намеревался. Если бы я сказал, что их легко привести в движение, она бы приказала меня бить до тех пор, пока я бы не объяснил, как.

Скиахан, не поворачиваясь к ним, энергично кивнул.

— Я попрошу патеру Наковальня, чтобы он исповедовал меня сегодня вечером. А сейчас вы не извините меня? Я… я бы очень хотел побыть в одиночестве.

Когда Шелк вышел из кокпита, Гагарка сказал его спине:

— Пусть патера расскажет тебе, как он зачаровал карабин.

* * *

Хлипкая дверь из полотна, натянутого на бамбуковую раму, отделяла кокпит от узкого прохода, в который выходили занавешенные зелеными занавесками каюты. Услышав знакомый голос, Шелк откинул занавеску справа от себя.

Скудная мебель — койка, маленький стол и стул — полностью заполняла каюту; Крапива сидела на стуле, держа игломет, и Саба, лежавшая на койке, улыбнулась ему так, что у Шелка защемило сердце.

— Бедн дев, — пробормотал Орев.

Шелк начертал в воздухе знак сложения:

— Будьте благословлены вы, генерал Саба, самым святым Именем Паса, Отца богов, а также его Супруги, Извилистой Ехидны, а также именами их Сыновей и Дочерей, именем Всевидящего Внешнего и именами всех прочих богов, сегодня и навсегда. Так говорю я, Шелк, во имя их самого прекрасного ребенка, Стальной Сфингс, Богини Мужества и Храбрости, Саблезубой Сфингс, радостной и славной покровительницы генерала Саба и ее родного города.

— Спасибо вам, кальде. Я-то думала, что вы пришли позлорадствовать.

Крапива покачала головой:

— Вы его не знаете.

— Я пришел — или, по меньшей мере, я ушел из кокпита, — чтобы убежать от своих друзей, — сказал Шелк Сабе. — Я просто вышел за дверь, услышал вас и заглянул внутрь. «Когда ни наши друзья, ни наши боги не портят наших планов, мы портим их сами». Эту фразу я прочитал, когда был мальчиком, и с тех пор убедился на собственном опыте, насколько она верна.

— Она рассказывала мне о Тривигаунте, кальде, — сказала Крапива. — Я бы не хотела в нем жить, но очень хотела бы посмотреть на него.

— Наша страсть — башни, — улыбнулась Саба. — Мы говорим так, потому что строим очень хорошие, но, может быть, мы строим такие хорошие потому, что строим их так много. Башни, побелка и широкие чистые улицы. Ваш город выглядит, — она замолчала, в поисках подходящего слова, — приземистым, как лагерь. Приземистым и грязным. Я знаю, что вы любите его, но для нас он выглядит именно таким.

Шелк кивнул:

— Я понимаю. Я считаю, что внутри домов у нас чисто, по большей части; но на улицах действительно грязно, как вы и сказали. Я пытался как-то исправить это, а также еще многое другое, когда меня арестовали.

— Не я, — сказала ему Саба. — Этот приказ отдала не я.

— Я и не думал, что вы.

— Но вы вступили в переговоры с врагом, не известив нас. Если… — Голос Сабы сорвался, и Орев сочувственно каркнул.

— У нас всех есть свои печали. — Шелк разрешил зеленой занавеске опуститься. — Я не прошу вас смягчить мои, но, быть может, я в состоянии облегчить ваши. И я попытаюсь. Что вы собирались сказать?

— Я начала говорить, что дома попытаюсь замолвить за вас слово, вот и все. Как только мы вернем себе корабль, мы захватим вас в плен. Даже если Сиюф еще не правит вашим городом, она будет, и очень скоро. — Саба холодно хихикнула. — Потом я вспомнила свое положение. Я забыла о нем, разговаривая с этой девочкой. Я — сошедший с ума генерал, который направил дирижабль на восток вместо того, чтобы лететь домой. Хадаль сказала чиновникам из Военного министерства, что я сошла с ума. Они решили, что я предательница и она покрывает меня.

— Вы вовсе не сошли с ума, — сказал ей Шелк. — В вас вселялась Мукор, по моей просьбе. Она одержала вас во время ужина в моем дворце. Остальные должны были сказать вам об этом — особенно майор Хадаль, потому что она подчиняется непосредственно вам.

— Не хочу и слышать эту чушь. Хадаль вы тоже взяли в плен?

Шелк потряс головой.

— Она вместе с большинством птеротруперов атаковала караван. Это дало возможность Гагарке, Мурсаку и их друзьям победить остальных.

Крапива подняла игломет.

— Мы тоже сражались, Рог и я. Мы уже сражались с прыгунами под командованием генерала Мята, но большинство людей Гагарки раньше не сражались. И никто из женщин. — Повернувшись к Сабе, она добавила: — Ваши птеротруперы хороши, но наши прыгуны — лучше. Их невозможно запугать.

— Я уверен, что ты считаешь себя достойной похвалы, — сказал ей Шелк. — Я, к сожалению, нет. Гиацинт выбила игломет из руки пилота и оглушила ее. Я подобрал игломет и прицелился, чувствуя себя как последний дурак. Я не мог стрелять из опасения, что попаду в Гиацинт, но с иглометом в руке я вообще не мог понять, что должен делать. Потом кто-то начал стрелять, по кокпиту полетели пули, и только благодаря милости какого-то бога нас не убило, ни одного из троих.

Шелк замолчал, думая:

— Могу ли я поблагодарить вас, генерал, за ваше доброжелательство? Я должен и благодарю. И, конечно, я присмотрю за тем, чтобы с вами обращались как можно лучше.

Саба пожала плечами:

— Этот мужчина, Гагарка, сказал, что я могу остаться здесь, он не возражает. И вас едва не застрелили мои тюремщицы. Эта девочка нравится мне больше.

Она какое-то время молчала, и Шелк поймал себя на том, что слушает приглушенное гудение моторов.

— Кальде, мои птеротруперы сражались на стороне Мяты, когда мы только прилетели в Вайрон. Мы сражались вместе с вашей гвардией за то, чтобы освободить вас из того загородного дома. Если бы я сказала, что собиралась заступиться за вас, когда мы улетели из Вайрона, вы бы поверили мне?

— Конечно.

— Нет, я не собиралась, но была должна. Я думала только о том, чтобы прикрыть собственную задницу. Велика важность!

— Не мучьте себя, генерал, прошу вас. — Шелк опять откинул занавеску, служившую каюте дверью. — В задней части второй гондолы есть люк, ведущий на крышу. А в этой?

— Конечно. Я покажу вам, если девочка не возражает.

— Нет необходимости. — Шелк шагнул назад и дал занавеске опуститься.

Скатанная веревочная лестница, привязанная к потолку, отмечала место люка. Потянув за шнур, Шелк спустил лестницу. Легкий деревянный люк оказался закрыт на простой держатель из веревки и деревянного гвоздя. Высвободив гвоздь, Шелк откинул люк и вскарабкался на открытую пустую палубу.

Орев, с радостным криком, взлетел с плеча, пронесся над гондолой и улетел так далеко от корабля, что близорукие глаза Шелка с трудом видели его парящий, крутящийся в воздухе силуэт.

Шелк, намного более осторожно, последовал за ним, пока не оказался на полукруглом носу гондолы; носки его истертых старых ботинок, заменить которые он так и не нашел времени, нависли над манящей пустотой. Он посмотрел на них так, как будто никогда не видел их раньше, заметив новые и странно маленькие трещины в их коже, а также то, как они облегали ноги. Кроме того, левый ботинок стоял на медном гнезде, вделанном в палубу. Предположительно для флагштока, который вставляли сюда, когда дирижабль участвовал в военных парадах в Тривигаунте.

Еще вероятнее, что похожие гнезда окружали всю палубу. Легкие шесты должны были поддерживать веревочные ограждения, которые использовали в то время, когда здесь стояли высшие сановники — женщины в роскошных мундирах с орденами махали руками народу внизу.

Сама Рани, не исключено, стояла на этом самом месте.

Он вспомнил, как хотел, чтобы на дирижабле подняли флаги, сигнализируя о приближении орды Сиюф. Сигнальщик (который, вероятнее, был бы сигнальщицей) должен был стоять здесь и наблюдать за горизонтом через подзорные трубы, а потом поднимать и опускать флаги на один из тех огромных тросов, на которых висела гондола. Ниже их…

Гондола, отвечая на незначительное изменение ветра, слегка покачнулась, почти заставив его потерять равновесие; стараясь восстановить его, Шелк едва не ступил правой ногой вперед — и упал бы, если бы так сделал, покончив вместе с тем с постоянной ноющей болью в щиколотке. Упасть, возможно, не так уж плохо. Если бы не неминуемая ужасная смерть, это было бы беспрецедентное переживание; во время падения с такой высоты, выше самой высокой горы, было бы много времени для размышления, наблюдения и молитвы.

В конце концов, его тело ударилось бы о землю, вероятно в каком-нибудь безлюдном месте. Его душа вернулась бы на Ослепительный Путь, где он встретился бы с матерями и отцами; и его кости не найдут — если их вообще когда-нибудь найдут, — пока не вырастут дети Крапивы. Для живых он не умрет, а исчезнет — источник для мыслей о чуде, а не печали. Все люди умирают, и очень быстро, с точки зрения Внешнего. И мало какая смерть так хороша, как эта.

Он перевел взгляд вверх, чтобы изучить Ослепительный Путь, как если бы тот простирался перед тупым носом корабля, и опять почувствовал — слегка, — что теряет равновесие. Если родители и ждали его там, их не увидеть глазами живого.

Один из его отцов был и отцом Синель. Он, Шелк, у которого не было никакой семьи, кроме матери, приобрел сестру. Хотя никакая женщина — даже Гиацинт или Синель — не может занять место мамы. Никто не может.

Вспомнив безымянную бритву, над которой он так часто ломал голову, Шелк потер колючие щеки. Он не брился больше дня; нет сомнений, что его борода видна всем. Все-таки хорошо знать, кому принадлежала бритва.

Он опять посмотрел вниз на ботинки. Где-то под ними сидит перед приборной доской Скиахан и одним движением пальца управляет конструкцией в сто раз больше Великого мантейона. На корабле не было Священного Окна — это было практически невозможно, — но было стекло, где-то. Шелк лениво спросил себя, где. Не в кокпите, безусловно, и не в каюте Сабы. Тем не менее, оно обязано быть в этой гондоле, в которой офицеры Рани едят и спят и из которой они управляют кораблем. Возможно, в штурманской рубке; он вскарабкался из нее на палубу и не осмотрел ее — слишком был занят своими мыслями.

Слишком много думал о том, как облегчить уныние Сабы. Да, слишком сосредоточился на этом. Сейчас Саба и ее птеротруперы в меньшинстве, но…

Руки на плечах.

— Не прыгайте, кальде!

Он сделал осторожный шаг назад.

— Я и не собирался, — ответил Шелк и спросил себя, солгал он или нет.

Он повернулся. Бледное лицо Рога очень ясно показало, что тот думает.

— Мне очень жаль, что я перепугал тебя, — сказал ему Шелк. — Я не знал, что ты здесь.

— Просто отойдите от края, кальде. Пожалуйста. Для меня.

Он опять шагнул назад, чтобы успокоить Рога.

— Ты не мог быть здесь, когда я пришел — я бы тебя увидел. Ты не мог быть и на крыше нашей старой гондолы, потому что я оглядел ее. Конечно, Крапива рассказала тебе, что я спрашивал о люке.

— Немного дальше, кальде. Пожалуйста?

— Нет, это глупо. Но чтобы успокоить тебя, я сяду. — Он так и сделал, расправив сутану над скрещенными ногами. — Видишь? Отсюда я не могу упасть, и ты, если сядешь. Мне нужно с кем-нибудь поговорить.

Рог, с облегчением, сел.

— Когда я был в кокпите, мне захотелось выйти, чтобы помолиться — во всяком случае, так я себе сказал. Поднявшись сюда и оказавшись в одиночестве, я мог бы помолиться от всего сердца — но не стал. Вместо этого я уставился на свои ботинки и думал о… некоторых вещах. Это были не самые глупые вещи, по большей части, но сейчас мне кажется очень глупым, что я так много думал о них. Ты собираешься улететь с витка вместе с Гагаркой? Ты же знаешь, что он собирается. У Экипажа — так Скиахан называет людей своего города — есть подземные башни вроде той, которую показала мне Мамелта, невредимые подземные башни, и они собираются дать одну Гагарке. Я забыл, как Мамелта называла их.

— Вы никогда не рассказывали мне об этих башнях, кальде.

Шелк рассказал, безуспешно пытаясь описать их более лаконично.

— Это не все, что я помню, но это самое важное, мне кажется, и теперь, когда ты упомянул об этом, мне представляется, что я никогда и никому не рассказывал о них, за исключением доктора Журавля, с которым мы вместе сидели в камере, а он уже мертв.

— Никогда не видел его, — сказал Рог. — А я хотел бы, судя по тому, что вы рассказали о нем. Эта подводная лодка, она похожа на дирижабль?

— Нет, совсем нет. Она вся из металла — почти везде железо, я уверен. На ее дне есть отверстие, через которое Аюнтамьенто может выпустить более маленькую лодку. Ты можешь подумать, что тогда большая лодка утонет, верно? Но это не так, и мы с доктором Журавлем убежали через это отверстие. — Шелк замолчал, вспоминая. — Но в озере есть чудовищные рыбы, Рог, даже крупнее, чем ты можешь себе вообразить. О них мне как-то рассказала Синель, и она совершенно права.

— Вы хотели знать, не уйду ли я вместе с Гагаркой? Мы, Крапива и я, потому что мы собираемся все делать вместе.

— Да, конечно.

— Нет, не думаю. Он не спрашивал нас, но я не думаю, что Крапива захочет, даже если он спросит. Дома у меня остались родители, братья и сестры, и у Крапивы тоже есть семья.

— Конечно, — повторил Шелк.

— Синель мне нравится. Очень нравится. Но вот Гагарку я не назову хорошим человеком, хотя его просветлил Тартар. Вы помните, что я как-то раз говорил о нем? Он ничуть не изменился, по-моему. И люди, которых он взял с собой, не намного лучше. Он сам называет их лучшими ворами витка, вы знаете об этом, кальде? Ведь они украли этот воздушный корабль.

— Они не все воры, — ответил Шелк, — хотя Гагарке нравится говорить, что это так. Большинство из них — обыкновенные бедняки из Ориллы и нашей четверти. Очень сомневаюсь, что у многих настоящих воров хватит веры, чтобы последовать за ним. — Он замолчал, не уверенный, что должен сказать больше.

— Что-то еще, кальде?

— Я сомневаюсь, что они все улетят. Синель, да, мне кажется, хотя она должна стать самой богатой женщиной в Вайроне; но я не слишком удивлюсь, если многие из них вернутся домой.

— А вы, кальде, вы собираетесь?

Шелк покачал головой:

— Я бы хотел, хотя и не верю, что Гиацинт захочет. И, в сущности, это люди Гагарки. Не мои.

— Тогда я и Крапива вернемся домой вместе с вами и Гиацинт. Моли тоже хочет вернуться. Она хочет найти мужа и продолжить строить дочь. И еще есть патера Наковальня и патера Прилипала.

Шелк кивнул:

— Но нам не хватит людей, чтобы удержать птеротруперов, которые на борту — они опять захватят корабль. Ты думал об этом, Рог? Если только большинство последователей Гагарки в последнее мгновение не передумают. Именно об этом я думал, когда ты схватил меня за плечи.

Рог нахмурился:

— Не можем ли мы оставить их в Главном компьютере, кальде? Других идей у меня нет.

— У меня есть. Или, по меньшей мере, я думаю, что есть, и это очень хорошая причина для того, чтобы не шагать через край. Возможно, я нуждался в еще одной, кроме этой. — Заметив выражение лица Рога, он добавил: — Извини, если я огорчил тебя.

Рог сглотнул:

— Я бы хотел рассказать вам кое-что, вроде как секрет. Я не рассказывал никому, за исключением Крапивы. Я знаю, что вы не поднимите меня на смех, но, пожалуйста, не рассказывайте никому другому.

— Не расскажу, если не посчитаю, что это абсолютно необходимо.

— Вы знаете женщину-кошачьемясо? Она еще приходит жертвовать почти каждый сцилладень.

Шелк кивнул:

— Очень хорошо знаю.

— Она — подруга майтеры. Моли, я имею в виду. Как-то раз она приходила во дворец проведать ее. Никогда не думал, что она сумеет подняться на холм, но она поднялась. Они сидели на кухне, и эта женщина…

— Ложнодождевик, — прошептал Шелк, глядя на фиолетовые склоны далеких гор. — А вон там — настоящий дождевик; он растет в лесах.

— Она держала коня генерала Мята до того, как та атаковала поплавки на Тюремной улице, — продолжал Рог. — Она рассказала об этом Моли, и, естественно, Моли захотела узнать об этом все; так что они говорили обо всем этом, и о сражении, и о том, как в нашем мантейоне во время похорон появилась Киприда. Потом она сказала, что пишет обо всем этом, описывает все, что произошло, и как она была в сердце самых важных событий.

Шелк попытался не улыбнуться, но не сумел.

— Она хочет, чтобы ее внуки сумели прочитать обо всем этом, и о том, как она встретила вас, когда вы приехали в мантейон из схолы, и как она ходила во дворец кальде, и как ей разрешили войти. Мне кажется, что это очень смешно.

— А я думаю, что это очень трогательно, — сказал ему Шелк. — Мы можем смеяться — я не удивлюсь, если она сама смеется, — и, тем не менее, она права. Насколько я себе представляю, ее внуки еще маленькие, и, хотя они сами живут в эти неспокойные времена, они ничего не запомнят о них. И когда они станут старше, им будет приятно прочитать историю, написанную их бабушкой и рассказывающую об этих событиях с точки зрения их семьи. Я ей аплодирую.

— Ну, кальде, может быть, и я должен был подумать так, но не подумал. Откровенно говоря, я вроде как обезумел.

— Но, надеюсь, не сыграл с ней какую-нибудь грязную шутку.

— Да, не сыграл, но стал думать о том, действительно ли она была в сердце событий. И очень скоро понял, что она совершенно не была. В центре событий были вы, кальде, и даже больше, чем генерал Мята. Подумаешь, Ложнодождевик видела вас, когда вы приехали из схолы. Я тоже встречал вас. Кроме того, вы обычно приходили в наш класс и говорили с нами, и я видел, как вы помогали патере Щука во время жертвоприношений. Так что я решил, что тоже могу записать все, что помню, как только раздобуду бумагу. И назову эту историю «Книгой Патеры Шелка», или как-нибудь в этом роде.

— Я польщен. — На этот раз Шелк сумел подавить улыбку. — Ты собираешься записать и это? Как ты сидишь здесь со мной и разговариваешь?

— Да. — Рог вдохнул чистый спокойный воздух. — И это еще одна причина для того, чтобы не прыгать. Иначе мне придется закончить ее прямо здесь. — Он постучал по палубе костяшками пальцев. — Прямо здесь; потом я еще немного порассуждаю о том, почему вы это сделали, и все. Не думаю, что это станет хорошей концовкой.

— Не должно стать, — согласился Шелк.

— Но именно так вы собирались закончить ее. Вы стояли слишком близко к краю, чтобы думать о чем-то другом. Что случилось, кальде? Что-нибудь… ну, не знаю. Что-то ранило вас, сильно ранило. Если бы я знал, что, может быть, я смог бы вам помочь. Или Крапива.

Шелк, не вставая, отвернулся; через мгновение он соскользнул по лакированному дереву к краю и свесил ноги над бездной.

— Давай сюда, Рог.

— Боюсь.

— Ты не упадешь. Чувствуешь, как плавно движется корабль? И я не собираюсь тебя сталкивать. Неужели ты думаешь, что я могу? Не столкну, обещаю.

Рог пополз вперед, лицом вниз.

— Вот так. Замечательное зрелище, возможно самое замечательное из тех, которые любой из нас может увидеть. Упомянув твой класс, ты напомнил мне, что, как предполагалось, я должен был обучать тебя — одна из моих многочисленных обязанностей, и именно та, которой я постыдно пренебрегал с того времени, как мы с тобой говорили в доме авгура. И поскольку я твой учитель, мое удовольствие и долг — показывать тебе подобные вещи всякий раз, когда я могу, и, если придется, заставлять тебя смотреть на них. Взгляни! Ну разве это не замечательно?

— Похоже на небоземли, — Рог рискнул посмотреть вниз, — но мы немного ближе и сейчас день.

— Намного ближе, и солнце уже начало утончаться. У нас осталось совсем мало времени, чтобы посмотреть на это великолепное зрелище. Несколько часов, самое большее.

— Завтра мы сможем посмотреть опять. Или выглянуть из одного из этих окон, которые есть во всех гондолах.

— Сегодня ночью дирижабль может разбиться, — сказал ему Шелк, — или его могут заставить приземлиться, по какой-нибудь причине. Или виток под нами может спрятаться в облаках, как сегодня утром, когда я выглянул из окна. Давай глядеть, пока мы можем.

Рог подполз на палец ближе к краю.

— Внизу город, даже больше Вайрона, и эти крошечные бледные пятнышки — его жители. Видишь их? Они так выглядят, я уверен, потому что глядят на нас. Скорее всего, они никогда не видели дирижабль или хоть какую-то летучую штуковину больше летуна. Они будут говорить об этом месяцами, возможно годами.

— Это Палустрия, кальде?

Шелк покачал головой:

— Палустрия лежит в совсем другом направлении, так что это, безусловно, не Палустрия. Кроме того, она находится не очень далеко от Вайрона, а мы уже улетели намного дальше. Мы поднялись в воздух рано утром, и с тех пор летим на юг или восток. Хороший всадник сможет проскакать такое расстояние за неделю, самое меньшее.

— Я никогда не видел таких странных зданий, — рискнул сказать Рог. — И, кроме того, нет болот. А все говорят, что Палустрия окружена болотами.

— Их превратили в рисовые поля, так мне говорили — если не все, то, по меньшей мере, большую часть, и, несомненно, самую близкую к городу. Но в этом году у них неурожай, из-за засухи. Говорят, что за всю историю Палустрии такого не было, никогда. — Какое-то время Шелк молчал, глядя на город внизу.

— Могу ли я спросить кое-что, кальде?

— Конечно. И что?

— Почему здесь ветер не сильнее, чем внизу? Я никогда не был в горах, но однажды майтера читала нам о них, и там было сказано, что в горах все время дует сильный ветер. Если смотреть вниз, то понимаешь, что мы летим очень быстро. Мы довольно скоро долетим до края города, а ведь он достаточно большой. Так что мы должны чувствовать ветер.

— В точности то же самое я спросил у пилота, — сказал ему Шелк, — и готов был кусать себе локти от собственной глупости, когда она мне ответила. Взгляни туда, вверх и наружу, и ты увидишь моторы, которые все еще работают. Замечаешь, как медленно они крутятся? Ты практически можешь различить деревянные лопасти; но когда моторы заработают быстрее, перед каждым из них останется только туманное мерцающее пятно.

— Как у мельницы.

— Что-то в этом роде; но лопасти мельницы крутит ветер, а эти вращаются моторами и сами создают ветер, который несет нас туда, куда мы хотим. Сейчас они создают очень мало ветра — ровно столько, чтобы не дать нам опрокинуться. Нас несет естественный ветер; и поскольку мы летим вместе с ним, вроде сухого листа или одной из тех бумажных полосок, которые ветер срывал с нашей триумфальной арки, нам кажется, что воздух почти не движется.

— Мне кажется, что я понял. А что будет, если мы повернем и попытаемся лететь в другом направлении?

— Тогда спокойный воздух превратится в ураган.

Гладкая деревянная палуба, на которой сидел Шелк, наклонилась и едва не ушла из-под него.

— Патера!

Он почувствовал, как Рог схватил его сутану. Оставшиеся моторы зажужжали громче.

— Со мной все в порядке, — сказал он.

— Вы могли соскользнуть! Я едва не упал.

— Нет, если гондола не начнет крениться сильнее. — Бродячий ветерок взъерошил соломенные волосы Шелка.

— Что произошло? — Судя по голосу Рога, он сейчас находился далеко от края, возможно, на полдороге к люку.

— Мне представляется, что ветер усилился. Новый ветер сначала достиг нашего хвоста и, предположительно, поднял его.

— Вы все еще хотите умереть.

Жалостливая нотка в голосе Рога ужалила сильнее обвинения.

— Нет, — сказал Шелк.

— Вы по-прежнему не скажете мне, что не так? Пожалуйста, кальде?

— Я бы сказал, если бы смог объяснить. — Город они уже пролетели, его дома и поля сменились зловещими лесами. — Я бы сказал, что всякие мелочи наложились друг на друга. У тебя бывают дни, когда ничего не клеится? Конечно, бывают — как у всех.

— Верно, — сказал Рог.

— Можешь подойти немного ближе? Я едва слышу тебя.

— Конечно, кальде.

— Я бы хотел сказать, что все это из-за Плана Паса, но это не совсем так. Пас, видишь ли, не единственный бог, у которого есть План. Я понял это только что, когда был в кабине, которую здесь называют кокпит, ведя дирижабль и думая о том, — хотя и не хотел много думать об этом, — как Гиацинт напала на пилота. Или, возможно, только тогда, когда говорил с генералом Саба, прежде чем поднялся сюда. Наверно, будет честно сказать, что я понял это еще в кокпите, но полностью осознал тогда, когда разговаривал с Крапивой и генералом Саба.

— Мне кажется, я понял.

— С другой стороны, я могу сказать, что в ночь свадьбы Внешний доверил мне множество фактов. Видишь ли, Рог, он опять просветлил меня. Ничто из того, что я учил в схоле, не подготовило меня к возможности повторных просветлений, но, очевидно, они могут произойти и происходят. О чем ты хочешь услышать вначале?

— О мелочах, которые пошли не так. Только, пожалуйста, вернитесь ко мне, патера. Вы сказали, что почти меня не слышите. Ну, я вообще вас не слышу.

— Мне ничего не грозит, Рог. — Шелк обнаружил, что вцепился руками в край палубы, и заставил себя расслабиться, сложив руки, как для молитвы. — Надо с чего-то начать, и давай начнем с майтеры Мрамор. С Моли, как она просит называть ее сейчас. Кстати, как ты думаешь, ее действительно звали Моли — Молибден — перед тем, как она стала сивиллой? Честно.

— Так она говорит, кальде. — Рог подвинулся ближе; Шелк услышал слабый скрип его плаща и штанов по деревянным планкам.

— Я ей не верю. Она еще не сказала мне, что лжет, но, надеюсь, скоро скажет.

— Я… я так не думаю, кальде. — Голос Рога стал тверже; он защищал свое мнение. — Она очень внимательно относится к такого рода делам.

— Да, знаю. Вот почему это ее так мучает. Я собираюсь попросить патеру Наковальня исповедовать меня. И я надеюсь, что это заставит ее попросить его — или патеру Прилипала, хотя Наковальня был бы лучше — сделать то же самое.

— Я все еще…

— Рог, почему сейчас так мало хэмов? Ясно, что План Паса выполняется неправильно. Он создал их мужчинами и женщинами, чтобы они воспроизводились и поддерживали свою численность — и, возможно, даже умножились. Давай предположим, что он заселил наш виток равным числом хэмов каждого пола — мне это кажется логичным. Что же пошло не так? — Стало холоднее, или Шелк стал более восприимчивым к холоду. Он потуже закутался в толстый зимний плащ.

— Не знаю, кальде. Солдаты очень много спят и, естественно, не могут строить, ну, ты понимаешь, кого-то другого.

— Наши спят, по меньшей мере. Большинство солдат в других городах мертвы. И большая часть из них умерла более ста лет назад. Пас мог бы сделать солдат-женщин, вроде труперов Тривигаунта. Но не сделал, и это, очевидно, ошибка.

— Вы не должны говорить такого, патера.

— Почему нет, если я считаю, что это правда? Неужели Пас любил бы меня больше, если бы я был трусом? Насколько я знаю, некоторые хэмы-мужчины работают ремесленниками или рабочими на фермах, некоторые — слугами, дворецкими и так далее. Но большинство — солдаты, которые сражаются за свои города и умирают, или спят, как Кремень. Женщины-хэмы работают, по большей части, поварихами или служанками, изнашиваются и умирают бездетными. Триста лет назад почти каждый солдат ухаживал за поварихой или служанкой. И почти у каждой поварихи или служанки был любовник. Насколько вероятно, что такая пара вновь соединится спустя три столетия?

— Это может произойти, — вызывающе сказал Рог.

— Конечно, может. Любое маловероятное событие может, но крайне редко. Что-то тревожит ее с тех пор, как они с Кремнем поженились, и, как мне кажется, я знаю, что. Но давай оставим все это.

— Даже если вы правы, — сказал Рог, — это не самая веская причина хотеть смерти.

— Я не согласен, но пойдем дальше. В кокпите я сообразил, что Синель и Гиацинт дрались, когда обе жили у Орхидеи — так зовут женщину, заплатившую за похороны, во время которых с нами говорила Киприда, хотя это и не имеет значения. Моя сестра…

— Я и не знал, что у вас есть сестра, кальде.

Шелк улыбнулся:

— Забудь, что я тебе сказал, пожалуйста, — просто обмолвился. Я собирался сказать, что Синель украсила глаза Гиацинт фингалами — и это не удивительно, потому что она значительно выше и сильнее. И я не виню ее. Если Гиацинт ее простила, — а это ясно, — почему не должен простить я? Но они обе лгали об этом, вот от чего у меня и болит душа. Рог, я не могу доказать, что они лгут; но если бы ты был там, ты бы, как и я, заметил ложь. Гиацинт поняла, о каком событии идет речь прежде, чем Синель описала его. Это может значить только одно — Синель заходила куда дальше, чем делает вид.

Широкая, усеянная льдинами река разрезала лес под ними. Шелк наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть ее:

— Ты скажешь, что вся эта история — не слишком хорошая причина хотеть смерти. И опять, я не согласен.

— Кальде?..

— Да. Что?

— Вы не похожи на нее. В смысле на Синель. У нее малиновые волосы, но крашенные. А под ними черные, мне кажется. У вас голубые глаза, а у нее — карие; и, как вы и сказали, она действительно высокая и сильная. Вы тоже высокий и достаточно сильный, но…

— Тебе не нужно продолжать, Рог, если это смущает тебя.

— Я хочу сказать, что, если бы она была мужчиной, она бы, скорее, походила на Гагарку. А вы бы бегали лучше, но… но…

— В некоторых отношениях мы похожи, я полагаю.

— Я не это имел в виду. — Рог казался более напряженным, чем обычно. — С тех пор, как вы стали новым кальде, все заговорили о старом. Тем вечером, прежде чем заявились эти женщины, вы говорили о его завещании. Крапива рассказала мне, и, на самом деле, это ее идея. Старый кальде говорил, что у него есть приемный сын, и этот сын будет следующим кальде. По словам Крапивы, он не говорил, что добился этого, но предсказал, что так будет в будущем. Это правда?

Шелк кивнул:

— «Мой сын унаследует мое положение, хотя он и не является сыном моего тела».

— Синель — его настоящая дочь; Крапива рассказала и об этом. А вы — следующий кальде. Так что если она — ваша сестра…

— Давай не будем дальше углубляться в родственные связи, Рог. Они не имеют никакого отношения к нашей теме.

— Хорошо. Я не скажу никому.

— На этом витке так много лжи, что, скорее всего, никто не поверит тебе, даже если ты скажешь. Могу ли я привести еще один пример? Гиацинт одолела пилота, в одиночку. Я упоминал об этом.

— Да, кальде.

— Я пытался придумать поучительную аналогию, для тебя, но не смог. Предположим, я бы сказал, что это все равно, как если бы патера Наковальня победил Гагарку. Ошибочная аналогия, потому что я никогда не предполагал, что патера Наковальня не может сражаться; просто он сражается достаточно плохо. Мне представлялось, что Гиацинт окажется беспомощной перед лицом опасности; правда, однажды она сказала, что хотела бы брать уроки у мастера Меченоса. Тем не менее, я никогда…

— Я не слышу вас, кальде. Не могли бы вы повернуться ко мне?

— Нет. Подойди ближе. — Шелк поймал руку Рога и подтянул его поближе к краю.

— Никто не думал, что и вы умеете сражаться, кальде.

— Я знаю, и они почти убедили меня в этом. Это и есть одна из причин, по которой я решил ограбить дом Крови — мне нужно было доказать, что я не молокосос, за которого все меня принимали. Так оно и оказалось, хотя большую часть времени я был смертельно напуган.

— Может, именно это Гиацинт и чувствовала по отношению к пилоту. — Рог, крайне осторожно, сел, вытянул перед собой ноги и поставил ступни на самый край палубы. — Когда вы поблизости, Гиацинт ведет себя как маленькая девочка. Сегодня утром мы много наблюдали за ней. Она улыбается, когда вы глядите на нее, и держится так, как будто не может постоять за себя. Она хочет, чтобы вы любили ее. Кальде, вы знаете большую кошку Мукор?

Шелк уставился на проплывавшую под ними горную заснеженную долину, привлеченный снежной лихорадкой юной реки, бежавшей по красным камням.

— Ты имеешь в виду Льва?

— Я не знаю ее имя, но это кошка, а не кот — серая, с длинными остроконечными ушами и маленьким коротким хвостом. Я видел ее однажды, когда приносил Мукор ужин. Она действительно любила Мукор, терлась об ее колени и улыбалась. Кошки могут улыбаться, кальде.

— Я знаю.

— Она положила лапу на колени Мукор, чтобы та ласкала ее, но во мне она не была так уж уверена и, бесшумно оттянув назад губы, показала большие острые зубы. Я очень перепугался.

— Как и я, Рог. Однажды я стрелял в двух из этих рогатых котов; сейчас я очень сожалею об этом. — Шелк наклонился вперед. — Посмотри на этот утес, Рог. Ты видишь его?

— Конечно, уже минуту. Не думаю, что смог бы взобраться на него, но я бы хотел попробовать.

Рог заставил себя заговорить громче:

— Я знаю, как вы воспринимаете Гиацинт, кальде, но Крапиве и мне она кажется очень похожей на кошку Мукор. Хотя и очень уважает Моли.

Шелк оглянулся на него:

— Ты прав, в Гиацинт очень много хорошего, хотя я любил бы ее даже в том случае, если бы это было не так.

Рог покачал головой:

— Я хочу сказать, что она вроде как очень похожа на Кремня. А тот может быть ужасно грубым.

— Да, я знаю это даже слишком хорошо.

— Он любит Моли и патеру Наковальня, и с ними очень мил. Но ко мне и Крапиве он относится как к малышам, а с другими людьми ведет себя как Гагарка. И Гиацинт не дает ему приблизиться к себе ни на шаг, а однажды, обезумев, стала обзывать его всякими словами. Мне казалось, что знаю их все — выучил, когда был маленьким; но она использовала такие, каких я никогда не слышал. Если бы пилот наставила игломет на Мукор, как вы думаете, что бы сделала ее кошка?

— Иди сюда, — сказал ему Шелк. — Садись со мной. Или ты боишься, что я заберу тебя с собой, когда прыгну? Я не собираюсь и хотел бы, чтобы ты посидел рядом со мной.

— Мне все еще страшно.

— Будь у тебя возможность, ты бы вскарабкался на тот утес. Падать оттуда, безусловно, не менее смертельно, чем отсюда.

— Хорошо. — Рог, очень осторожно, двигался вперед, пока его ноги не свесились над воздушной пропастью. Орев, свистнув, уселся ему на плечо.

— Как я и сказал, я пренебрег своим долгом учить тебя. Но сейчас я могу показать тебе часть Плана. Мне это кажется поучительным — быть может, и тебе. Видишь тот город впереди? Горы, которые мы пересекли, отделяют его от запада. Скоро мы увидим, что отделяет его от востока; и, даже если мы повернем на север или на юг, мы все равно пролетим над барьерами. Хотя, конечно, некоторые более труднопреодолимы, чем другие.

— Их дома напоминают людей, кальде. Смотрите, это Пас, с двумя головами. Даже маленькие похожи на лежащих людей, видите? А соломенные крыши похожи на одеяла, которыми они укрываются.

— Хорош мест. — Орев привстал на плече Рога.

— Так и есть, — согласился Шелк, — но если бы мы не привыкли видеть Паса нарисованным именно так, мы бы, скорее, подумали, что это изображение ужасает — и оно действительно ужасно, — потому что так велико. Я не спрашиваю тебя, Рог, лежал ли ты с женщиной — это слишком личный вопрос, который можно задавать только на исповеди; а я знаю тебя слишком хорошо, чтобы исповедовать. И если у тебя возникнет желание исповедоваться, ты, я надеюсь, пойдешь к патере Прилипала.

— Хорошо.

— Я — нет, вплоть до свадебной ночи. И, так получилось, это остался мой единственный подобный опыт. Мне не нужно говорить тебе, что Гиацинт спала с сотнями мужчин. Я об этом знаю и остро осознаю, как и она. Не могу сказать, что наш опыт означает для нее — возможно, ничего или очень мало. Но для меня это было чудо. Настоящее чудо! Я пришел к ней как голодающий. И все-таки…

Все еще очень испуганный, Рог решился мотнуть головой.

— Я знаю.

— Хорошо. Я рад, что ты понимаешь. Что-то вроде пятнышка, которое появилось не от Гиацинт или меня, но от самого акта. Примерно через два часа я уснул. Мы делали то, что делают мужчины и женщины, больше чем один раз, и больше чем два. Я был счастлив, истощен и запачкан. И я чувствовал, что Ехидна особенно недовольна; сомневаюсь, что мне бы хватило храбрости на все это, если бы после теофании я не выбросил ее из сердца. Ты был там, я знаю.

Рог опять кивнул:

— Она — великая богиня, кальде.

— Так оно и есть. Великая и ужасная. Быть может, я ошибся, отвергнув ее — не будем об этом спорить. Я только говорю, что сделал и что чувствую. И, как я уже говорил, именно тогда Внешний просветлил меня во второй раз. Я не расскажу тебе обо всем, что он мне сказал — я просто не в состоянии. Однако скажу самое главное — он сотворил Паса. Семеро, как все знают, дети Паса и Ехидны; и мне никогда не приходило в голову спросить, откуда те появились сами. Рог, почему, как ты думаешь, Пас построил барьеры между городами?

Внезапный вопрос застал юношу врасплох:

— Ну, чтобы не дать им нападать друг на друга, кальде?

— Отнюдь нет. Он знал, что они будут, и, действительно, они постоянно сражаются; если бы он этого не хотел, то не снабдил бы их армиями. Нет, он воздвиг горы и выкопал реки и озера только для того, чтобы они не могли объединиться против него. Точнее, чтобы они не могли бы объединиться против Главного компьютера, его дома, который он воздвиг там.

— Это вам рассказал Внешний, кальде?

Шелк покачал головой:

— Кремень, и он прав. Как показал мне Внешний, у него нет причины опасаться нашего союза против него. Мы делали это бессчетное количество раз, равно как и ежедневно предаем его самолично. Он боится — не за себя, а за нас, — что мы полюбим другие вещи больше, чем его. Когда я был авгуром в мантейоне на Солнечной улице, глупые люди часто меня спрашивали, почему Пас или Сцилла разрешают совершать поступки, которые они считают злыми, как будто бог должен подписать какой-нибудь документ, после чего мужчина может ударить, а ребенок — заболеть. В ночь свадьбы Внешний объяснил мне, почему он вообще разрешает то, что люди называют злом — не воровство или безнравственность, но само понятие. Видишь, оно служит ему. Зло ненавидит его, и все же оно служит ему. Рог, ты что-нибудь понимаешь?

— Вроде мула, который лягается, если ему дать возможность.

— В точности. Мула запрягают в повозку, вместе с остальными, и заставляют тащить ее, против его желания. Если дать свободу витку — и даже тем, кто за его пределами, — зло направит нас обратно к Внешнему. Я говорил тебе, что отверг Ехидну; я сделал это, как мне казалось, потому что она — зло, но, на самом деле, я отверг ее потому, что Внешний лучше. Ребенок, обжегший руки, скажет, что огонь плохой; но сам огонь сказал бы так: «Не ко мне, ребенок. Тянись к нему».

— Мне кажется, что я понял, кальде. И мне очень холодно.

— Рыба голов? — поинтересовался Орев.

Шелк кивнул:

— Мы скоро войдем внутрь, так что тебе и Ореву будет тепло, и вы сможете что-нибудь съесть, но сначала… почему бы тебе не посмотреть на наш виток, Рог? Мне кажется, что под нами озимая пшеница. Посмотри, как лучи солнца играют на ней, как она волнуется под ветром, как играет всеми мыслимыми оттенками зеленого?

— Вы все еще не сказали мне… может быть, я не должен спрашивать…

— Почему у меня было искушение спрыгнуть? По-моему, это очевидно.

— Атас! — завопил Орев.

Рог уже скользил с края палубы; на его повернутом к Шелку лице появилась мертвенная усмешка Мукор.

* * *

— Ты знаешь, где Шелк? — Гагарка шагнул в кокпит и закрыл за собой хлипкую дверь.

Скиахан указал на потолок, его мальчишеское лицо было острым, как буква V.

— Вверху, почти то же слово, каким ты называешь меня. Я видел наверху ботинки, носки и ноги в штанах. — Он указал рукой на скошенную приборную доску перед собой. — Штаны были черные, ботинки и носки — тоже, и длинные ноги, слишком длинные для маленького авгура. Самый высокий, мне кажется, туда не полезет.

— Их там больше нет. — Гагарка нагнулся, вытянул шею и посмотрел вверх. — Я должен сказать и тебе. Номер Семь заработает, если ты его запустишь.

Скиахан щелкнул двумя переключателями и одобрительно кивнул, когда стрелка всплыла вверх:

— Вы убрали зажим.

— На самом деле еще кое-что. Сейчас мы работаем над Номером Пять. Они поставили их на лафеты, вроде как у пушек, сечешь?

— Заметил. Через мгновение я скажу тебе, что еще заметил.

— Только ты могешь втянуть лафеты внутрь, чтобы исправить моторы. Очень хорошая система. Нам пришлось подергать головки и постучать по поршням, но мы много не напортили. Что ты заметил?

— Кто-то сидел рядом с Шелком. И сидеть так очень опасно.

— Ты сказал.

— Другой мог бы стать холодным… — Скиахан замолчал и вздернул голову. — Кальде Шелк только что вошел в каюту генерала Саба. Я слышу его голос.

Выйдя из кокпита, Гагарка заметил, что занавеска каюты Сабы откинута. Там, где она висела, стоял Шелк, а потный Рог сидел на полу рядом с Крапивой.

— …не знаю, как бы это в точности высказать, — говорил Шелк. — Я должен был сформулировать мысль поточнее, пока был на крыше, мгновение назад. — Он посмотрел через плечо. — Привет, Гагарка. Я рад, что ты здесь — я хотел послать за тобой Крапиву. Мы собираемся вернуть дирижабль генералу Саба.

Орев кивнул, в знак согласия, а Гагарка непонимающе поглядел на Шелка.

— Я не имею в виду, конечно, что мы не собираемся отвезти вас в Главный компьютер — тебя, Скиахана и остальных. Конечно, отвезем. Или, скорее, она; Гиацинт и я будем сопровождать ее, вместе с Крапивой, Рогом, Его Высокопреосвященством, патерой Прилипала и Моли.

— Я тоже ничего не понимаю, — усмехнулась Саба Гагарке, — но мне это нравится.

— Конечно, — сказал ей Шелк, — но и Гагарке должно понравиться. Нам всем, потому что это поможет каждому из нас.

Он повернулся к Гагарке:

— Была бы вполне уместна небольшая церемония, в ходе которой ты вернешь Сабе ее меч. Как ты?

Гагарка покачал головой.

— В любом случае, его у нее не отбирали. Она мне сказала, что он все еще в ящике у ног ее кровати.

Крапива показала игломет:

— Могу ли я убрать его?

— Нет! — рявкнул Гагарка.

— Очень маленькая церемония — здесь и сейчас. Не дадите ли мне свой меч, генерал? Я передам его Гагарке, который вернет его вам. После чего вы будете носить его. Я уверен, что это подбодрит ваших труперов.

— Карабины мы им не вернем, — заявил Гагарка.

— Не сейчас, по меньшей мере. Это зависит от того, будет ли оружие на корабле, который предоставит тебе Экипаж, хотя, как мне кажется, должно быть.

Рог вытер лоб:

— Никто ничего не понимает, за исключением вас, кальде.

— Все очень просто. Ни генерал Саба, ни я не желаем войны между Вайроном и Тривигаунтом. Мы, вайронезцы, захватили этот корабль, гордость Тривигаунта.

Рог взглянул на Крапиву, которая сказала:

— Как они захватили нас.

— В точности. Еще одна причина для войны, которую генерал Саба и я хотим предотвратить. Решение очевидно — наша свобода в обмен на дирижабль.

— Мы уже свободны!

— Никто не может быть свободен без мирного договора. Рассмотрим альтернативы. Когда мы вернемся в Вайрон, генералиссимус Сиюф, безусловно, попытается освободить корабль силой, генералиссимус Узик и генерал Мята попытаются ей помешать, и это будет стоить, по меньшей мере, пятьсот жизней в первый же день — а возможно, много больше.

— Тебе придется немного подождать, прежде чем отправиться в Тривигаунт, — сказала Саба Крапиве. — Когда кальде захотел узнать, отвезу ли я тебя домой, если получу мой дирижабль обратно, я настолько удивилась, что не сказала ничего. Но я отвезу, хотя сперва мы высадим в Главном компьютере Гагарку и всех его людей, если он этого хочет. — Она наклонилась над своим сундучком. — Некоторые из вас боятся, что я собираюсь обмануть вас. Наверняка все, за исключением кальде.

Гагарка хрюкнул.

Она выпрямилась, держа острую изогнутую саблю, рукоятка которой была украшена драгоценными камнями.

— Это меч чести, которым Рани наградила меня в прошлом году, и я очень горжусь им. Может быть, я не носила его так часто, как была должна, из-за страха, что с ним что-нибудь случится.

Орев свистнул, и Крапива сказала Сабе:

— Это прекрасно!

Саба улыбнулась Гагарке:

— Эта девочка разрешила мне сохранить его. Я сказала ей о нем, и она ответила, дескать, пускай остается — Гагарка не будет возражать.

— Я бы хотел назад свой тесак, — пробормотал Гагарка. — Только его увела ваш полковник.

— Если ты вернешься с нами, я попытаюсь найти его.

— Нет резать! — Орев перепрыгнул с плеча Шелка на плечо Сабы, чтобы тщательно оглядеть меч.

Она обнажила его и сделала полшага назад, держа его за клинок обеими руками на уровне глаз.

— Клянусь на мече, что, пока кальде Шелк находится на моем корабле, я буду делать все, что он говорит мне, и, когда я повезу его и его друзей в их город, они будут пассажирами, а не пленниками.

Шелк кивнул:

— На этих условиях, генерал, мы возвращаем вам командование.

— Вы разрешаете мне поговорить через стекло с Дворцом и рассказать им, что происходит?

— Если вы так решите. Вы — командир.

Саба опустила меч:

— Если я нарушу клятву, вы можете взять его и сломать.

Она провела их через гондолу в наполненную воздухом каюту, из которой Шелк выбрался на палубу. В ней стояли шкафы, большой стол и два кожаных кресла; на одной из стен, рядом с дверью, висело стекло.

— Это штурманская рубка, — сказала Саба Шелку, — нервный центр моего корабля; здесь находятся наши карты и приборы для навигации. И голосовые трубки, через которые можно говорить с офицерами в кокпите. Вы слышали о них? Чем-то похоже на стекло, но связь только с одним местом, и все, что вы можете сделать — говорить.

— Вот здесь ты и должна быть, — сказал Гагарка, но Шелк покачал головой.

— Прямо над нами, — показала Саба, — люк. В основном мы выбираемся наружу, чтобы измерить угол между кораблем и солнцем. Сейчас он должен быть равным нулю. — Она сглотнула. — Я проверю его, как только поговорю с Дворцом.

Рог коснулся руки Шелка:

— Не возвращайтесь туда, кальде. Пожалуйста?

— Ты был там, наверху? — спросил Гагарка. — Я слышал, что кто-то едва не крантовался.

— Он собирался спрыгнуть, — сказал Рог Гагарке. — Я схватил его и, похоже, вытянул назад, только ничего не помню: какая-то борьба, крыша исчезла, и музыка. — Он озадаченно посмотрел на Шелка. — Мне кажется, что где-то внизу проходил концерт.

— Я увидел зло в витке, — объяснил Шелк. — Я думал, что знаю его, хотя на самом деле не имел ни малейшего понятия. Несколько дней назад я стал его видеть более ясно.

Он подождал, не скажет ли кто-нибудь чего-нибудь, но все промолчали.

— И час назад я увидел его совершенно отчетливо, и оно было ужасно. Еще хуже: вместо того, чтобы сосредоточиться на зле в себя, как я должен был поступить, я обратил все свое внимание на зло в других. Должен вам сказать, что тогда я увидел много зла даже в Роге, например. И все еще вижу.

— Кальде, я никогда не говорил…

— И это ужасно, ужасно неправильно. Я не имею в виду, что зла нет — конечно, оно есть и будет всегда, потому что оно неискоренимо; но когда я стал видеть только его — не просто зло Рога, но и зло всех остальных, — это нанесло мне гораздо больший вред, чем все, что мог сделать мне Рог: я перестал видеть добро. И видя только зло, я захотел, всем сердцем, воссоединиться с Внешним. Это сам по себе злой поступок, но Рог спас меня от него.

— Я очень рада. — Крапива посмотрела на Рога сияющими глазами.

— На самом деле просто тем, что поднялся на крышу гондолы. И, ради Рога, я больше не пойду туда, хотя от этого чуда — стоять в небе и улыбаться проплывающему под тобой витку — очень трудно отказаться; стоя там, я понял, что ощущает Скиахан во время полета.

Гагарка прочистил горло:

— Я хочу рассказать тебе об этом зажиме. Ничего, если я все устаканю до того, как она скажет вертаться в Тривигаунт?

— То есть ты нашел его.

— Ага, только это был не топливный насос. Это был смазочный насос.

Саба широко раскрыла глаза:

— Что?

Гагарка не обратил на нее внимания:

— Зажим перекрыл поток смазки, так что моторы стали горячими и остановились. А приборы не показали изменение температуры, потому как они меряют ее в баках. А там все пучком, и насосы работают, но внутрь поступает не шибко много. Мы уже освободили Номер Семь и, могет быть, смогем починить остальные.

— Они никогда не будут такими хорошими, как раньше, — с отвращением сказала Саба.

— Они и не были, — сказал ей Гагарка. — Я уже сделал пару маленьких улучшений.

Орев посмотрел на них обоих:

— Рыба голов?

— Я тоже голоден, — заявил Шелк. — Если уж я выжил, я бы хотел что-то съесть.

Саба подошла к стеклу и хлопнула в ладоши; стекло засветилось, когда в нем сформировалось серое лицо монитора. И тут же его заменили танцующие цветовые пятна — желто-оранжевые, розовые и изысканно-синие, настолько глубокие, что стали почти черными.

Шелк упал на колени; для него залитая солнцем штурманская рубка и ее обитатели исчезли.

— Шелк? — Лицо в стекле было невинным и чувственным, и сверхъестественно прекрасным. — Шелк, не хочешь ли стать Пасом? Тогда мы были бы вместе… Шелк.

Он наклонил голову, не в силах говорить.

— Они, в Главном компьютере, могут тебя просканировать. Как просканировали меня, Шелк, вместе с ним. Он держал меня за руку…

Шелк обнаружил, что глядит вверх, на нее; она улыбнулась и его душа растаяла.

— Ты будешь и дальше жить своей жизнью. Шелк. Как жил. И, одновременно, ты станешь Пасом. А он станет тобой. Смотри…

Лицо, более прекрасное, чем у любой смертной женщины, растаяло, как дым. На его месте появился мужчина с бронзовыми ногами, трепещущими мышцами и двумя головами.

Одна из них принадлежала Шелку.

Глава шестнадцатая

Исход из Длинного Солнца

Они плыли в бесконечной пустоте, подсвеченной далеким черным солнцем, похожим на катушку: летун Скиахан, патера Наковальня и патера Прилипала, старая женщина, называвшая себя Моли, Крапива и Рог, кальде и его жена. Уменьшающееся красное пятнышко — посадочный аппарат — мигнуло.

— Прощай Гагарка, мой ночемолец. — Казалось, говорящий находился близко, хотя в его голосе прозвучала нотка, прилетевшая издалека — мужской глубокий голос, наполненный печалью.

— Прощай Гагарка, — повторил Шелк. Только услышав собственный голос, он сообразил, что заговорил вслух. — Прощай, сестра. Прощай, Мурсак. Прощайте навсегда.

— Душераздирающе, — прошептала майтера Мрамор. — Бедная генерал Мята. Ее сердце просто разорвется.

— Он ушел в место, которое лучше любого из тех, что ты видела.

— Мне он не нравился, хотя эта шлюха Синель не лишена исключительных качеств. Тем не менее, я чувствую, что утратил…

— Куда? — спросила Гиацинт так тихо, что ее мог услышать только Шелк. — В эти маленькие пятнышки?

— В одно или в другое, — ответил бог. — Голубой виток или зеленый. Спускаемый аппарат Гагарки не сможет отнести их в оба.

— Гагарка… а. Любит тебя, э? Как мы, хм, все. Он был, э, исправлен? Преданный. Если ты нет, хм, эге?

Ответа не последовало. Далекие искры таяли. Гиацинт схватила Шелка за руку, указывая на черное солнце-катушку за ними, из которого лился свет.

— Что это? Это не… не… Из него вылетел посадочный аппарат.

— Наш Виток. — Скиахан вытер слезы.

— Такая маленькая вещь?

Маленькая вещь уже растаяла, и Шелк расслабился.

— Гагарка тебе нравился, верно? И мне. Даже если я проживу так долго, как Его Святейшество, я никогда не забуду, как встретил его в «Петухе» и пил с ним бренди, одновременно пытаясь различить в тенях его лицо.

— Я не заплакал, когда увидел, что Эйр мертва. Эта боль слишком глубока для слез. Гагарка не мертв, но никто больше не назовет меня Верхним. Вот об этом я плачу.

— Хочу, чтобы он подтвердил это, хм, недвусмысленно, а? — Прилипала уже активировал свой силовой модуль и дрейфовал к круглому отверстию. — Великий Пас, хм, удовлетворен? Это адекватно? Достаточно?

Шелк и Гиацинт последовали за ним.

— Если бы был удовлетворен, мы, Груз, могли бы вернуться к нашим стадам и полям, — сказал Шелк. — Гагарка купил нам короткую передышку, вот и все. Пас не успокоится, пока с витка не улетит последний человек. Только так будет достигнута его цель.

Они вплыли в полумрак, который казался ослепительным светом после наружной тьмы.

— Я не понимаю, как Тартар показал нам виток снаружи, — прошептала Гиацинт. — Снаружи вообще ничего нельзя увидеть, верно? — Шелк не ответил, и она добавила: — Мне не нравится не ходить. Я просто чувствую, как мои бедра толстеют.

Их догнала майтера Мрамор:

— Этого не может быть, дорогая — ты ничего не ешь. Меня это давно беспокоит.

— И я не люблю, когда люди видят, как мое платье поднимается вверх. Я знаю, что это глупо, но не люблю. Всякий раз, когда кто-то смотрит на мои бедра снизу, я чувствую, как они распухают и уже не теряют объем.

— Здесь нет никакого верха, — крикнул Наковальня, устремляясь к ним, — и никакого низа. Только царство света.

— И, э, хм, покойных. — Прилипала, смутно озабоченный, посмотрел на него. — Как мы должны объяснить это, Ваше Высокопреосвященство? Хм, верующим, э? Они ожидают… э… дорогого покойника.

— Желаете увидеться со своими умершими? — спросил Скиахан.

— Нет, — твердо ответил Шелк. Нижняя челюсть Гиацинт отвисла, и какое-то мгновение ее точеное лицо выглядело глупым.

Шелк замедлился, давая возможность Скиахану догнать себя.

— Я говорю только за себя. Я уже встречал моих, я знаю и люблю их. Искушение воссоединиться будет слишком сильным. Я знаю, что вы предлагаете мне это от чистого сердца, но нет, я не хочу.

— Не физически, — объяснил маленький летун. — Главный компьютер воссоздаст их личности и поместит данные прямо мозг.

— Моли, не проводишь ли Гиацинт обратно на дирижабль, пожалуйста? Мне надо посовещаться со Скиаханом. — Шелк взял летуна за руку.

— Мы можем пойти с вами? — спросил Рог. Шелк заколебался, потом покачал головой; Орев взлетел с плеча Рога и полетел за ними вверх ногами.

* * *

Пилот проверяла моторы, один за другим; Рог считал, пока каждый из них, кашляя, начинал реветь, возвращаясь к жизни, а потом и опускался к жужжанию.

— Не собираешься ли постучать? — спросила Крапива.

Он бы предпочел, чтобы это сделала она, но ответить так не мог.

— По чему?

— По раме. Они достаточно жесткие.

Рог поднял кулак, но Шелк уже откинул занавеску в сторону:

— Гиацинт здесь нет. Вы ищете меня?

Оба кивнули.

— Хорошо, что я могу сделать для вас?

Рог прочистил горло:

— Вы обещали мне, что больше никогда не заберетесь на крышу, кальде. Помните?

— Конечно. И я держу свое обещание.

— Мы с Крапивой были там, — сказал Рог, и Орев зааплодировал радостными крыльями.

— Когда можешь летать, совсем не так страшно, — вступила Крапива. Она посмотрела на Рога, который тут же добавил: — Мы бы хотели, чтобы вы поднялись наверх вместе с нами.

— Вы освобождаете меня от обещания?

— Ага, — кивнул Рог.

— Надо говорить «да», Рог. — Шелк задумчиво посмотрел на него. — Ты должен заботиться о репутации своей палестры.

— Да, кальде. Кальде, патера Прилипала действительно будет нашим новым авгуром?

— Нет. — Шелк, рассеянно, оглядел каюту, пытаясь найти свой силовой модуль, и только потом вспомнил, что вернул его. — Он не может стать вашим новым авгуром, потому что уже стал им. Он займется своими обязанностями, когда мы вернемся домой. А что вы собираетесь сделать, чтобы вас не унесло? Согласен, сейчас это не страшно, но я бы серьезно подумал об этом.

— Птица спасать!

— Да, если меня унесет, ты сможешь вернуть меня назад.

— В последней гондоле есть самые разные припасы, — объяснил Рог, когда Шелк выплыл из дверного проема. — Мы нашли там бухту веревки. Стол в штурманской рубке привинчен к полу, так что мы привяжемся к его ножкам.

— Так намного лучше, чем двигаться с этой штуковиной за спиной, — сказала Крапива Шелку. — Можно плавать, не заботясь ни о чем. А когда устанешь, можно втянуть себя внутрь.

— Но я не устаю, — добавил Рог.

— Вы хотите, чтобы я что-то увидел. — Когда они пролетели офицерские кубрики, Шелк остановился, откинул полотняную перегородку и открыл дверь в кают-компанию. — Просто… просто можно увидеть все отсюда.

— Тогда я хочу кое-что спросить.

В штурманской рубке Шелк, согласно указаниям Рога, завязал вокруг пояса линь, толщиной в палец, и, оттолкнувшись от стола, выплыл наружу через открытый люк.

Дирижабль поворачивался, подчиняясь то ли вращающему моменту двигателей, то ли давлению какого-то пролетевшего ветерка, до тех пор, пока Главный компьютер не встал прямо, как стена; черные плиты колоссального механизма вытянулись к ним, и его исчезавший во мраке Пилон стал бесконечным мостом, по сравнению с которым дирижабль казался карликом.

— Видите, кальде? — показал Рог. — Мы не сидим на краю, но можем переплыть через него, если захотим. И посмотреть вниз. Мне кажется, что тогда мы увидим Горы, Которые Выглядят Горами. Сначала они кажутся синими, а потом такими блестящими, что нельзя быть уверенным.

Из люка выплыла Крапива:

— Я все еще не понимаю, что такое Главный компьютер, кальде. Все эти штуки, над которыми бегает свет? И для чего здесь крыши, если нет дождя? Ведь здесь дождевые капли просто не в состоянии падать, верно?

— Это Главный компьютер, — сказал ей Шелк. — Ты смотришь на него.

— Эти большие квадратные штуки?

— То, что лежит под этими полями и лужайками; Главный компьютер рассредоточен среди них. Представь себе миллионы миллионов крошечных схем, вроде тех, которые в картах — миллиарды миллиардов, на самом деле. Тепло от каждой из них не больше, чем от огонька светлячка; но если их очень много и они упакованы вместе, собственное тепло могло бы погубить их. И они превратились бы во второе солнце. Вот почему здесь всегда лето, спасибо этим схемам.

— Вы имеете в виду маленькие и извилистые золотые линии в карте? — спросила Крапива. — Схемы? Но они ничего не делают.

— Они бы делали, если их вернуть на их настоящее место в посадочном аппарате. И очень скоро мы сами вернем некоторые из них.

Рог, сузив глаза, посмотрел на Шелка:

— Все это вам рассказал Скиахан?

— Не так подробно, но он сказал достаточно, чтобы позволить мне домыслить остальное. Что ты хотел спросить?

— Много чего, кальде. Ну, вы знаете, для моей книги. Будет ли нормально, если я буду называть вас там «кальде»?

— Конечно. Или патера, или Шелк, или даже патера-кальде, как называет меня Его Святейшество. Как тебе хочется.

— Я слышал, как Синель рассказывала Моли, что, когда она была Кипридой, вы все равно называли ее Синелью. Мне это показалось… смешным.

— Я не пишу книгу, кальде, — сказала Крапива, — но тоже хочу спросить. Мне кажется, это поможет Рогу. Во всяком случае, я хочу ему помочь. Это вы заставили мертвых возвращаться и разговаривать с нами, как они это делали?

— Нет, это сделал Главный компьютер. — Шелк улыбнулся. — Поверь, я не в состоянии заставить их сделать хоть что-нибудь. Я попросил Скиахана поговорить с ним о нас, но он объяснил, что нет необходимости. Главный компьютер знает все, что происходит здесь; как только я сформулирую свою просьбу, Главный компьютер станет ее рассматривать. Я был очень счастлив, что так происходит, безмерно благодарен.

— Но не дома. — Крапива неопределенно махнула рукой в сторону палубы, находившейся кубитов на десять ниже. — Там он ничего не слышит.

— Да, не слышит; но он лучше осведомлен, чем я думал. Начиная с теофании Ехидны, я предполагал, что боги знают только то, что видят и слышат через Священные Окна и стекла, и это, похоже, очень близко к правде. Они, безусловно, основные источники информации для Главного компьютера, но есть и другие — летуны, например.

— У меня есть тяжелый вопрос, кальде. И я не пытаюсь сконфузить вас или что-то в этом роде.

— Конечно, нет. И какой?

— Тартар сказал Гагарке, что виток короткого солнца будет похож на наш, только там не будет людей, или, во всяком случае, людей похожих на нас. Гагарка рассказал об этом Синель, и я спросил ее. Она сказала, что там будет трава, камни и цветы, но не те, к которым мы привыкли. Почему?

Крапива недоверчиво тряхнула головой:

— Это совсем не тяжелый вопрос. Просто Пас выбрал их для нас, чтобы облегчить нам жизнь.

— Или наоборот, — пробормотал Шелк.

— Не поняла.

— Давай предположим, здесь не было бы ни животных, ни растений — тогда мы бы остались с одними камнями. Ты сама видела, что спускаемый аппарат Гагарки снабжен запасами растений и эмбрионами. Он в состоянии вырастить все, что пожелает; и если на витке, который он выберет, нет собственных, эти растения и животные будут единственными, с которыми он будет иметь дело. Но если они там есть, у него будет значительно более интересный выбор — и намного более тяжелый.

Гул моторов стал глубже; все трое стали дрейфовать к носу второй гондолы, пока не натянулись свободно висевшие веревки.

— Похоже, мы возвращаемся домой, — объявил Рог.

— Идти дом! — согласился Орев.

— Как только мы улетим, не думаю, что поверю, будто была здесь, — вздохнула Крапива. — Бабушка приходила поговорить. Я предложила ей остаться со мной и сказала, что мы заберем ее отсюда, но она ответила, что не может.

— Мать патеры Прилипала тоже приходила проведать его, — сказал Рог Шелку. — Он, улыбаясь, рассказывает об этом всем подряд. Он сказал ей, что теперь у него есть собственный мантейон, где он будет совершать жертвоприношения, исповедовать и приносить Мир Паса, и больше не будет работать во дворце Его Святейшества. А она ответила, что именно этого желала для него все время.

— Мать Гиацинт тоже навестила ее.

Крапива удивленно посмотрела на Шелка:

— Я не знала, что ее мать умерла, кальде.

— Как и Гиацинт.

Перехватывая веревку руками, они опять подтянули себя вперед и скоро уже стояли на палубе, хотя и стояли очень легковесно; Шелк освободился от веревочной петли.

— Кальде, вы так и не ответили на вопрос о крышах, — сказала Крапива. — И я хотела бы знать, почему тень здесь такая плотная, что мы никогда не видим солнца.

— Ее создает Пилон, или, во всяком случае, он выбрасывает ее в небо, — объявил Рог. — Я прав, кальде? Солнце сжигает ее, но она превращается не в дым, а в воздух. Если бы Пилон перестал это делать, тень бы исчезла, и все время стоял бы день. Только оно могло бы сжечь и сам Главный компьютер, потому что оно очень близко. Солнце начинается на вершине Пилона и идет вплоть до западного полюса.

— Длин путь, — уточнил Орев.

— И нам тоже предстоит длинный путь, — сказал Шелк, не обращаясь ни к Рогу, ни к Крапиве, — но, наконец-то, мы тронулись.

— А я поняла, зачем крыши, — сказала Крапива.

Шелк оглянулся на нее:

— Неужели? Тогда расскажи.

— Когда я была маленькой, мы ездили каждое лето на озеро. Потом… я не знаю, но что-то случилось; похоже, у нас не было достаточно денег.

— После того, как умер старый кальде, налоги выросли, — сказал ей Рог. — Просто прыгнули вверх.

— Может быть. В любом случае однажды, когда мне было девять или десять, мы ждали до тех пор, пока не уехали домой все остальные, и поехали только тогда, когда стало дешевле, и больше никогда не ездили.

Шелк кивнул.

— Иногда, после обеда, бывала замечательная погода, и мы плавали, но по утрам было очень холодно. Как-то утром я встала, когда в доме все еще спали, и пошла к озеру — просто чтобы посмотреть на него. Мне кажется, я знала, что это последний год и больше мы не приедем. Может быть, в тот день мы собирались уехать домой.

— Причем здесь крыши? — спросил Рог, но Шелк только прижал палец к губам.

— И все озеро было покрыто призраками; белые фигуры вылезали из-под воды и взлетали в воздух, все время становясь больше и сильнее. Тогда я много думала о призраках, потому что бабуля только что, ну, ты знаешь, ушла в Главный компьютер; как раз с ней я говорила сегодня. Наверно, нам сказали, что она в Главном компьютере, но для нас это ничего не значило. Рог, ты собираешься сказать, что это были не настоящие призраки?

Тот покачал головой.

— Так вот: не было никаких призраков, только сильный туман. На пирсе рыбачила одна старуха, которой я, кажется, нравилась — когда я спросила ее, она ответила, что воздух над озером пропитан водой, которая, охлаждаясь, собирается вместе, крошечные капельки становятся длинными и успевают еще больше вырасти, пока падают; именно это я вижу. До этого я никогда не интересовалась, откуда берется туман.

— Хорош туман.

— Верно, ты болотная птица. Разве место их обитания не в Палустрии, кальде? В болотах вокруг нее?

— Да, я так считаю, — кивнул Шелк.

— Просто я собираюсь сказать, что в тот день туман становился гуще и гуще, и все было мокрым. Так что если здесь много тумана… Хотя мы уже не там. Но вы понимаете, что я хочу сказать. Вряд ли кому понравится, если туман проникнет внутрь, так что нужны крыши, и они их сделали.

— Фонтаны тоже могут мочить траву, — сказал Рог, — как у нас дома в ветреный день. Но не так сильно, как ты думаешь, потому что есть штука, которая засасывает воздух на дно и берет воду из насоса. Вот если ее заткнуть, вода будет повсюду.

Шелк отбросил веревку и посмотрел, как она падает на палубу.

— У нас опять есть вес.

— Ага, я знаю. То есть «да».

— Я должен был бы подумать получше, прежде чем сказать, но я нахожу это возбуждающим. Когда мы прилетели и смогли плавать — смогли летать, до известной степени, особенно после того, как Скиахан снабдил нас силовыми модулями, — я тоже нашел это возбуждающим. Похоже, я противоречу сам себе.

Рог посмотрел на Крапиву, которая сказала:

— Я так не думаю.

— Мне не так-то легко осмыслить происходящее и еще труднее объяснить свои мысли. Скиахан — летун, он любит полеты и оправданно гордится крыльями и особым статусом среди Экипажа. До тех пор, пока мы не попали сюда, я был уверен, что понимаю его чувства.

Рог озадаченно посмотрел на него:

— Здесь все летают, кальде.

— Вот именно. Они и должны, и мы тоже летали, как они. Или плавали. Быть может, «плавать» — термин получше. Это так просто, что мы, все трое, плавали без всяких модулей; но мы плавали под опустившейся тенью, которая никогда не принесет ночь и никогда не поднимется, чтобы принести новый день.

— Он принесет нас в день. — Рог показал на заполнившее все небо коричневое тело дирижабля.

— Мы долетали до подножий Гор, Которые Выглядят Горами, — сказал Шелк. — Однако если бы мы попытались плыть дальше, мы бы сели на землю. Но Скиахан летает над этими холмами, через горы… или планирует от долины к долине, если захочет.

— Птица летать!

— Да. Скиахан летал, как Орев или та орлица, которая сбила бедного Улара. Я ощутил настоящий вкус полета, когда пилотировал дирижабль. — На мгновение лицо Шелка осветилось улыбкой.

Из люка вынырнула голова Сабы:

— Привет, кальде! Не хотите ли снять показания?

— Я не знаю, как.

Она легко перемахнула на палубу.

— А я знаю, и у меня есть угломер, так что я покажу вам. Пока еще рано, но я хотела забраться сюда пораньше, чтобы не карабкаться. — Она хихикнула. — Я слышала, как вы говорили о полетах. Я командую тысячью птеротруперов, но не могу летать, как они. И вы не можете — мы оба слишком тяжелые. Даже этой девочке придется слегка похудеть, прежде чем ее допустят.

— Я собирался объяснить Рогу и Крапиве, что, хотя крылья чудесны — они, откровенно говоря, настоящее чудо, — ноги тоже чудесны. Если бы доктор Журавль остался в живых, он мог бы ампутировать мне ноги, и тогда я стал бы достаточно легким, чтобы летать как ваши птеротруперы или, возможно, даже как Скиахан; но, хотя я и завидую им, я бы не захотел, чтобы Журавль это сделал. Да, было бы чудесно летать, как они, так что нет ничего удивительного, что мы завидуем им; но представьте себе, как человек, лишившийся ног, завидует нам.

— Мне не надо представлять. Некоторые из моих самых дорогих подруг лишились ног.

— Вы собираетесь вести дирижабль и на обратном пути, кальде? — спросил Рог. — Вам это так нравится, что, как мне кажется, вы должны. У вас хорошо получается.

— Для человека безо всякой подготовки, — сказала Саба, — у него получается лучше, чем хорошо. Он примет управление часа через четыре.

Рог облегченно вздохнул.

— Когда полетим над горами, — сказал ему Шелк и пошел вперед к носу гондолы.

Саба поспешила за ним:

— Я бы не делала этого, кальде. Мы все еще не набрали полную высоту, а над горами носятся коварные ветра́.

— Со мной все будет в порядке; но вы должны остаться там, где находитесь.

— Рог боится, что вы прыгните, кальде, — крикнула Крапива из-за спины Сабы. — С этим покончено?

— Больше не собираюсь.

— Когда генерал Саба сказала, что разрешает вам вести корабль, он почувствовал себя намного лучше — он подумал, что вы не захотите упустить такую возможность. Мы оба почувствовали себя лучше.

Посмотрев на зеленые склоны, поднимавшиеся далеко внизу, и на холмистые луга, понемногу уступавшие место поросшим деревьями отрогам гор, Шелк улыбнулся:

— Вам не о чем волноваться. Я слишком люблю жизнь и Гиацинт, чтобы прыгнуть. Кроме того, спрыгнув, я не смогу сражаться с твоими вопросами, Крапива, — хотя они могут быть полезны нам обоим. У тебя есть еще?

— Я хочу спросить о горах. — Она робко проскользнула мимо Сабы и ухватила Шелка за руку. — Мне было страшно глядеть на них. Вы знаете, как на рынке выглядят миноги? Везде круглые рты с зубами, круги и круги зубов. Для меня горы выглядят точно так же — под нами и наверху, в небоземлях. Только в миллион раз больше.

— Ты собираешься спросить меня, почему они существуют? По-моему, Пас построил их, чтобы охранять Главный компьютер; но это чисто умозрительное заключение. Я знаю об этом не больше, чем ты.

— Живет ли там кто-нибудь? И… почему на вершинах лежит снег? Вершины ближе к солнцу, и там должно быть теплее.

— Я не верю, что солнце нагревает воздух, — рассеянно сказал Шелк, — в любом случае совсем немного, и, возможно, не греет вообще. Если бы нагревало, то солнечное тепло не могло бы добраться до нас. Если ты подумаешь об этом, скоро поймешь, что солнечный свет даже не освещает воздух; иначе мы бы видели воздух, а мы его не видим.

— Тогда никакой свет не может это сделать, — сказал Рог из-за спины Шелка.

— Совершенно верно, я уверен. Тепло солнца нагревает землю и воду, а они, в свою очередь, возвращают тепло в воздух над ними. А здесь, наверху, есть только редкие пики, и, следовательно, воздух должен быть холодным. А отсюда и снег; и в Горах, Которые Выглядят Горами, снег должен весить достаточно, чтобы выпадать.

Шелк замолчал, размышляя.

— Я никогда не спрашивал Скиахана, кто живет в горах, или живет ли кто-нибудь вообще. Я не видел там городов, но думаю, что кто-то должен — те, кто убежал из города или кого оттуда выгнали. Там должно быть дикое место, где нет никаких законов; не сомневаюсь, что многие хотели бы жить так именно по этой причине.

— Шелк, это ты? — крикнула Гиацинт из люка, и он, повернувшись, улыбнулся ей.

— Я искала тебя повсюду, но никто тебя не видел. О, привет, генерал. — Гиацинт, как всегда изящно, шагнула с лестницы на палубу. — Привет, мелюзга. Отсюда вид получше, а? Шире, в любом случае.

— Сейчас можешь избавить меня от своей опеки, — сказал Шелк Рогу.

* * *

В Вайроне шел сильный снег, превращавший любую беду в тоскливую безысходность, снег, делавший любую поверхность скользкой и любую одежду — мокрой, и слепивший глаза майтере Мята каждый раз, когда она поворачивалась лицом к ветру.

— Мы сделали все, что могли, мой генерал. — Из-за силы ветра капитан стоял сбоку от нее, а не перед ней. Чтобы защититься от ветра и холода, они подняли воротники своих плащей; он натянул на уши форменную фуражку, а она — полосатую вязаную шапочку; заляпанная кровью повязка не слишком удачно фиксировала его правую руку.

— Я уверена, что сделали, полковник. Тем не менее, я боюсь, что через несколько часов они начнут погибать.

— Я не полковник, мой генерал.

— Полковник, я только что повысила вас. А сейчас покажите, что вы заслужили это звание. Найдите для них укрытие.

— Я уже пытался, мой генерал. Я попытаюсь еще, хотя в этой четверти сгорели все дома. — Он не был высоким мужчиной, но казался выше, когда говорил.

«Говорить о домах не было никакой необходимости, — подумала майтера Мята. — Это только показывает, насколько он устал».

— Я знаю, — сказала она.

— Это была ваша четверть, верно? Рядом с Ориллой?

— Была и есть.

— Я пойду. Могу ли я сначала сказать, что предпочел бы сражаться за вас и богов, мой генерал? Вайрон будет свободным!

Она содрогнулась:

— А если вы потеряете руку, полковник?

— Из игломета я могу стрелять и одной рукой, мой генерал.

Она улыбнулась, хотя и поклялась себе этого не делать:

— Даже левой? Сможете в кого-то попасть?

Он сделал шаг назад и отдал честь здоровой рукой.

— Когда невозможно попасть точно в цель, надо подойти поближе к врагу. — И он исчез в падающем снеге прежде, чем она успела вернуть ему приветствие. Опустив руку, которую она не успела поднять до бровей, она пошла между жавшихся друг к другу сотен людей, спасающихся от боев.

«Если бы я могла видеть их лица, — подумала она, — я бы запомнила каждое. Не имена, потому что у меня всегда была плохая память на имена. Дорогой Пас, почему бы тебе не подарить нам хотя бы один луч солнца?

Дети и старики, старики и дети. Интересно, почему старики не сражаются — они слишком хилые? Или, если они сражались, то — лет в семьдесят или восемьдесят — поняли бесполезность своих усилий?»

Кто-то схватил ее за юбку:

— Еду принесут?

Она встала на колено. Такое морщинистое лицо могла бы иметь майтера Роза.

— Я приказала, но у нас ее очень мало. И у нас совсем мало людей, которых мы можем выделить на поиски, главным образом раненые труперы.

— Они сами ее съедят!

«Возможно, так и будет, — подумала майтера Мята. — Они тоже голодны, я уверена, и заслужили это».

— Кто-то вам принесет поесть, и очень скоро, еще до тенеспуска. — Она встала.

— Сив? Сив? Здесь моя мама, и ей очень холодно.

Она уставилась в бледное маленькое лицо:

— Наверняка ты сможешь найти деревяшку и разжечь костер. У кого-нибудь должна быть зажигалка.

— Она не хочет… — Голос ребенка изменился.

Майтера Мята опять опустилась на колено:

— Не хочет что?

— Брать мой плащ, майтера. Ты заставишь ее?

«О, боги! О, Ехидна!»

— Нет. Я не могу принуждать такую храбрую женщину. — Было что-то знакомое в маленьком личике под старой, побитой кроличьей шапочкой.

— Я тебя знаю? Ты ходил в нашу палестру?

Мальчик кивнул.

— Класс майтеры Мрамор. Как тебя зовут?

— Ворсинка, майтера. — Он глубоко вздохнул, значит, собирается с духом, чтобы что-то сказать. — Я был болен, майтера. Меня укусила большая змея. Я не вру.

— Я уверена, что не врешь, Ворсинка.

— Вот почему она не хочет, так что скажи ей, что со мной все в порядке. — Маленький плащ расстегнулся, из-под него выглянул свитер взрослого, слишком большой для него.

— Нет, Ворсинка. Застегнись, иначе ты замерзнешь. — Пальцы майтеры Мята уже нащупали кнопки. — Найди деревяшку, как я тебе и сказала. Там, немного левее, должно что-нибудь быть, даже если дом выгорел изнутри. Разведи костер.

Когда она встала, ветер принес слабый звук взрывов, которые почти могли сойти за гром. Далеко, решила она, но недостаточно далеко. Скорее всего, это означало, что враг прорвался; однако бросаться туда, ничего не зная, — хуже, чем бесполезно. Бизон пошлет гонца с сообщением и свежей лошадью. Эти двое…

— Вы как, в порядке?

— Держимся. — Голос старика; рукой поддерживает женщину, такую же старую.

— Мы не ранены или что-то такое, — сказала женщина.

— Мы как раз говорим об этом. (Опять мужчина.) Нам теплее, когда мы ходим.

— Просто мы очень устали, пока добирались сюда.

— Я попытаюсь раздобыть вам немного еды, — сказала им майтера Мята.

— Мы можем помочь, верно, Георгин? Помочь раздать, или что-нибудь другое — все, что вы захотите от нас.

— Очень мило с вашей стороны. У вас есть зажигалка?

Они покачали головами.

— Тогда вы можете поискать, поспрашивать у других людей. Мгновение назад я посоветовала одному ребенку собирать топливо. Если бы мы смогли развести костры, это очень бы помогло.

— Все сгорело. — Старик неопределенно махнул рукой.

— Должны остаться угольки, — подтвердила его жена. — Обязательно должны, снег или не снег.

— Я чувствую дым, — сказал он и, принюхавшись, попытался встать, майтера Мята помогла ему. — Я должен посмотреть.

«Вот она я, майтера Жасмин. Я, та самая сивилла, которой мечтала стать, двигаюсь среди страдающих и помогаю им, хотя так мало могу им дать».

Она представила себе суровые черты майтеры Жасмин. Девочка, которой вскоре предстояло поменять имя на Мята, страстно желала отречения и представляла себе, что проходит по витку, как посланное богами благословение, хотя майтера Жасмин предупреждала ее о плохой еде и голодных днях, о жестких кроватях и трудной неблагодарной работе. О годах и годах одиночества.

Она получила все, с избытком.

Майтера Мята упала на колени, сложила руки и наклонила голову:

— О, Великий Пас, о, Матушка Ехидна, вы вложили мне в сердце заветное желание. — Ей завладело никогда не испытанное чувство: на снегу стояло только ее тело; душа преклонила колени среди фиалок, перекати-поля и майского ландыша в беседке из роз. — Я победила в сражении моей жизни. Я полностью выполнила свое предназначение. Закончите мою жизнь, если вам так хочется. Я с радостью брошусь в руки Гиеракса.

— Мы пытались, майтера.

Женский голос слева, слова адресованы не ей. Еще одна сивилла? Майтера Мята встала на ноги.

— Холодно, — сказала женщина, — и на ее бедных костях нет ни клочка плоти.

Три… нет, четыре человека. Один между сидящими в снегу толстяками — истощенное лицо среди двух круглых и румяных. Над ними наклонилась фигура в черном — сивилла, конечно. Как же ее зовут?

— Майтера? Майтера Клен? Это ты?

— Нет, сив. — Она выпрямилась, повернув голову намного больше, чем могла обычная женщина; на потускневшем металлическом лице блеснули веселые глаза. — Это я, сив. Я, Мэгги.

— Это… это… я… о, сив! Моли! — Они бросились в объятья и заплясали как тогда, на Палатине. — Сив, сив, СИВ!

Еще один далекий взрыв.

— Моли! О, о, Моли! Могу ли я хоть разок назвать тебя майтерой Мрамор? Мне так тебя не хватало!

— Тогда поторопись. Я собираюсь стать падшей женщиной.

— Ты, Моли?

— Да. Я. — Голос майтеры Мрамор стал тверд, как гранит. — И, пожалуйста, не называй меня Моли. Это не мое имя. Никогда не было. Меня зовут Магнезия. Называй меня Мэгги. Или Мрамор, если тебе так нравится. Мой муж будет… не имеет значения. Ты встречала мою внучку, сив? Это она, но не думаю, что она сейчас будет говорить. Ты должна извинить ее.

— Мукор? — Майтера Мята встала на колени рядом с худой девочкой. — Наш кальде описал мне тебя, и я старая подруга твоей бабушки.

— Просыпайся. — Запавшее лицо Мукор усмехнулось, без всякого значения. — Разбей его. — В ее взгляде не было и намека на разум. Больше она не сказала ничего, и вокруг них сомкнулось снежное молчание.

— Генерал, это мой муж, — наконец сказала толстая женщина. — Его зовут Сорокопут.

— Ложнодождевик! Ложнодождевик, я не узнала тебя.

— А я узнала вас, как только увидела. «Это генерал Мята», — сказала я, и я держала ее коня перед атакой на Тюремной улице. И если бы ты пошел, как должен был пойти, ты бы тоже ее знал.

Толстый человек коснулся полей шляпы.

— Я пришла во дворец кальде повидать майтеру, только ее не было дома и полстены упало, так что я с того времени забочусь об ее внучке, бедном маленьком создании. Майтера, тебя увезли те плохие женщины? Так я слышала.

— Лучше называй меня Мэгги, — сказала майтера Мрамор и стянула одежду через голову.

— Майтера!

— Я больше не сивилла, — заявила стройная сияющая фигура. — Я стала падшей женщиной, как и предупреждала. — Она подняла просторное черное платье над головой Мукор и аккуратно натянула его на нее. — Сунь руки в рукава, дорогая. Это легко, они достаточно широкие.

— Был еще старик, который помогал мне с ней, — объяснила Ложнодождевик, — но он пошел сражаться; потом появились плохие женщины, и нам пришлось бежать.

Если бы не потрясение от вида голой майтеры Мрамор, майтера Мята улыбнулась бы.

— Ты, наверно, хотела сказать, что он мертв, но надеюсь, что нет. Тебе не холодно, майтера?

— Ни на бит. — Майтера Мрамор выпрямилась. — Так более свежо и намного удобнее, хотя, скорее всего, я еще пожалею о карманах. — Она повернулась к майтере Мята. — Я дюжину раз общалась с падшими женщинами, по меньшей мере. И это передается, боюсь.

Майтера Мята поперхнулась и закашлялась, желая избавиться от снежных хлопьев, сесть со стаканом горячего чая, проснуться и обнаружить, что это маленькое создание цвета олова не та престарелая сивилла, которую, как она считала, она хорошо знала.

— Если они схватили…

Ловкие пальцы майтеры Мрамор обернули длинный конец полосатой вязаной шапочки майтеры Мята вокруг ее шеи, как шарф.

— Вот так, дорогая, теперь тебе не будет так холодно, вот это для чего. Подоткни конец в плащ. — Она сама подоткнула его. — Кисточка не даст кончику выскользнуть. Поняла?

— Эти женщины! — сказала майтера Мята громче, чем собиралась, но продолжала так же страстно, сказав себе: «Я же генерал, в конце концов». — Ты имеешь в виду вражеских труперов или шпионок Бекаса?

— Нет, нет и нет. Дорогую Синель, по-своему невероятно привлекательную девушку, и жену кальде. Она не лучше, чем должна быть, если ты понимаешь, о чем я говорю. И еще женщины, которых приводили наши воры. Они более интересны, чем бедные женщины, хотя бедные женщины тоже, по-своему, интересны. Но женщины воров не обнажали свое тело, или не слишком много. Но я бы сказала, что дорогая Синель по-настоящему наслаждается этим. Ее фигура красивее, чем ее лицо, и я нахожу ее великолепной.

— Как и твоя, майтера, — сказала Ложнодождевик, и ее муж с энтузиазмом кивнул.

Еще один взрыв заглушил ее следующую фразу. Вскинув голову, майтера Мята решила, что этот ближе, чем предыдущий; и в его звуке было что-то зловещее.

— …сказал нам Его Святейшество, — закончила Ложнодождевик.

— Ты сказала Его Святейшество? — спросила майтера Мята и, хотя Ложнодождевик еще не успела ответить, приложила палец к губам.

Послышались запинающиеся хлопающие очереди, прилетевшие, казалось, откуда-то сверху. Через некоторое время за ними последовал далекий грохот взрывов.

— Что это было, генерал? — спросила Ложнодождевик.

— Я слышала пушки. Батарею легких пушек. Не часто услышишь именно выстрелы, обычно только свист снарядов и взрывы. Эти близко, может быть наши.

Майтера Мрамор взяла Мукор за руку и поставила ее на ноги.

— Не извинишь ли ты нас? Я хочу отвести ее к костру.

— Костру? — Майтера Мята посмотрела вокруг.

— Вон там, справа. Пойдем, дорогая.

Ложнодождевик и Сорокопут тоже встали на ноги и — ворча, как будто совершали какой-то отчаянный поступок — заковыляли туда; не быстро, но с большими усилиями.

«Гонец уже должен быть здесь», — сказала себе майтера Мята, подойдя к Ложнодождевик.

— Ты сказала, что Его Святейшество был здесь. Ты должна была сказать мне это прежде, чем уйти. И, прежде чем уйти, скажи мне еще кое-что. Ты видела верхового трупера, ведущего в поводу запасную лошадь?

Ложнодождевик покачала головой.

— Но Его Святейшество был здесь?

— Остановился и немного поболтал, такой же приятный, как любой другой, — сказал толстяк. — Я-то его не знаю, только жена, она знает это все. Ходит два-три раза почти каждую неделю. Маленький человечек, старше моего отца. Простой черный как-его-там, как любой другой авгур. — Он замолчал и посмотрел на майтеру Мрамор и Мукор. — Ежели они сгрудятся еще сильнее, кого-нибудь затолкают.

— Ты прав. — Сквозь снегопад майтера Мята подошла к костру. — Люди! Этот маленький костерок не может обогреть всех. Соберите больше дерева. Зажгите еще один! Вы сможете зажечь его от этого. — Они рассеялись с удивившей ее готовностью.

— Итак! — Она повернулась к Ложнодождевик и Сорокопуту. — Если Его Святейшество сейчас здесь, я должна поговорить с ним. Хотя бы из вежливости. Куда он пошел?

Сорокопут пожал плечами.

— Не знаю, генерал, — сказала Ложнодождевик, а ее муж добавил: — Сказал, что мы должны оставить виток; потом пришел кальде и увел его. Я видел его первый раз в жизни.

— Кальде Шелка?

Ложнодождевик кивнула:

— Он и его не знал.

Значит, тривигаунтцы освободили своих пленных, как и обещала генерал Саба; все остальные объяснения не имели смысла, и это было жизненно важно. Майтера Мята резко оглянулась, выискивая гонца, которого Бизон должен был отправить несколько минут назад.

— Этот, черный, искал кальде, — объяснил Сорокопут, — только кальде Шелк нашел его раньше.

— Их уже меньше. — Майтера Мята встала на цыпочки, смаргивая снег.

— Вы сказали им собирать дерево, генерал.

— Генерал! Генерал! — Несмотря на крики, она услышала спотыкающееся цоканье лошади, слишком быстро скачущей по заваленной мусором земле.

— Сюда! — Она слепо замахала рукой.

— Только послушайте эти барабаны, — пробормотала Ложнодождевик. — Побуждают меня куда-то пойти.

— Барабаны? — Майтера Мята нервно засмеялась, из-за чего ей тут же стало стыдно. — А я думала, что это мое сердце. Действительно думала.

— Генерал? — крикнул сквозь снег гонец Бизона. Она махнула ему, как и раньше, внимательно прислушиваясь. Не мерные удары высоких цилиндрических барабанов, которые использовали тривигаунтцы, но ровное там-там-там вайронезских боевых барабанов, напоминавших большие медные кастрюли для тушения, которые использовали в палестре; военные барабаны отбивали квикстеп для построения солдат перед сражением. Бизон собирается атаковать и сообщает об этом врагу и собственным труперам.

— Генерал! — Гонец спешился, едва не упав с тощего коричневого пони. — Полковник Бизон говорит, что мы готовы атаковать их. Дирижабль вернулся. Возможно, вы слышали об этом, сэр.

Майтера Мята кивнула:

— Да, слышала.

— Они бросают на нас минометные мины по всей линии фронта, сэр. Полковник говорит, что, если мы подойдем к ним ближе и смешаемся с ними, они не смогут бросать.

— Где он? Ты привел коня для меня?

— Да, сэр, только его забрал кальде. Могет быть, я не должен был давать ему, сэр, но…

— Безусловно, должен, если он захотел его. — Она отпихнула гонца с дороги и махнула в седло. — Я беру твоего. Возвращайся пешком. Где Бизон?

— В старом сарае для лодок, сэр. — Гонец неопределенно махнул на сумеречный снег, зародив в ней подозрение, не дезориентирован ли он, как и она.

— Удачи, — крикнула Ложнодождевик, и добавила: — Я иду.

— Нет! — Майтера Мята сжала ногами усталого пони, не обращая внимания на поднявшиеся из-под просторной черной юбки колени. — Ты останешься здесь и позаботишься о своем муже. Помоги майтере — я имею в виду Мэгги — с ненормальной девочкой. — Она указала на гонца, слишком поздно сообразив, что делает это рукояткой азота. — Ты уверен, что в лодочном сарае? Я приказала ему оставаться в тылу и не дать себя убить.

— Самое безопасное место, сэр, со всеми этими бомбами, что валятся нам на головы.

Потом расплывшееся пятно превратилось в двух всадников в темной одежде, сидевших вдвоем на белом коне, и знакомый голос прокричал:

— Вперед! Следуйте за этим офицером — он приведет вас в укрытие! Подальше от огня!

Голос принадлежал Шелку. Пока она смотрела, не веря своим глазам, он проскакал через огонь. На мгновение она заколебалась, потом грохот карабинов решил за нее.

* * *

— Мне даже нравится так ехать, — прошептала Гиацинт, еще крепче прижимаясь к Шелку, — только не давай ему опять идти рысью.

Он и так не давал, но не хватало дыхания, чтобы об этом сказать. Придержав коня, он прикрыл глаза правой рукой, которой, на всякий случай, обычно держался за луку седла; группа, которую он заметил сквозь снег, могла быть женщиной с детьми и, скорее всего, была. Стиснув зубы, он ударил каблуками по бокам белого мерина. Важно было не дать ему идти рысью — на рыси Шелк чувствовал себя беспомощным. Но еще важнее было не терять стремена, которые норовили высвободиться от ботинок всякий раз, как он их не оттягивал. Мерин поскользнулся в снегу; какое-то мгновение он был в этом уверен.

— Стой, да стой же! Туда! — из-за спины зло прокричала Гиацинт; на секунду он вероломно пожелал, чтобы у нее был такой же чистый голос, какой Киприда даровала майтере Мята — хотя было бы еще полезнее иметь такой голос самому.

— Мой кальде! — Покрытая снегом фигура схватила уздечку.

— Да, что?

— Все уже внутри, мой кальде. Они ушли. Вы тоже должны, иначе умрете.

Он покачал головой.

— Осталось совсем немного, клянусь. И я отошлю их. Вы должны заставить его, мадам.

Потом капитан побежал, показывая дорогу; мерин трусил за ним, и их трясло, как собак.

— Вот вход, мой кальде. Сожалею, но я не могу помочь вам и вашей даме спешиться.

Слишком потрясенный, чтобы не подчиниться, Шелк соскользнул с коня и помог спуститься Гиацинт. Капитан указал на глубокий кратер у его ног; на дне мерцал зеленоватый свет.

Шелк вспомнил могилу, которую видел во сне — чересчур четко, к сожалению.

— В первый раз нам пришлось ехать на катафалке, — сказал он Гиацинт. Было трудно говорить небрежным голосом. — Там было намного удобнее, но пыль вместо снега.

Она изумленно посмотрела на него.

— Вам необходимо спуститься. — Капитан опять показал вниз. — Это достаточно тяжело. Кое-кто упал, хотя ничего серьезного. — Он вынул игломет, нащупывая левым большим пальцем предохранитель.

— Вы собираетесь присоединиться к сражению? — спросил Шелк.

— Да, мой кальде. Если вы разрешите.

Шелк покачал головой:

— Я не разрешаю. Вместо этого вы передадите сообщение генералу Мята. Вы знаете, куда мы с Гиацинт направляемся?

— В туннель под городом, мой кальде, чтобы сохранить себя для Вайрона, как и подобает.

Гиацинт разгладила платье:

— Мы собираемся оставить этот виток, с тысячами и тысячами карт. Если мы сумеем забрать все это, мы будем богачами. — Она сплюнула в снег.

— Я забрал из фиска все, что мог, — объяснил Шелк, — и Его Святейшество опустошил кошелек — все фонды Капитула. Расскажите генералу Мята все, что произошло с нами, и то, что случилось с деньгами. Вы знаете, какая из Сиюф сражается?

— Кальде! — позвал чей-то голос.

— Рог, это ты там, внизу?

— Да, кальде. — Рог карабкался к ним, из-под его ног катились камни и падали в туннель.

— Спускайся обратно, — сказал ему Шелк.

— Мой кальде, нам очень повезло, что мы нашли убежище от вражеских бомб. Благодарю за это всех богов. Вы и ваша дама обязаны спуститься туда. Ее дирижабль не может не заметить свет.

Рог ухватился за руку Шелка и присоединился к ним.

— А этому парню я добуду оружие, — закончил капитан.

— Если мы собираемся идти, лучше идти, — заявила Гиацинт.

— Вы интересовались относительно двух Сиюф, мой кальде. Я слышал только слухи. Неужели это правда?

— Я говорил с генералом Мята через стекло до того, как мы вернулись, — сказал ему Шелк. — Один из советников — Долгопят, насколько я могу судить — изменил одного из хэмов так, что тот стал выглядеть в точности как Сиюф. Предполагалось, что она улучшит отношения между Вайроном и Тривигаунтом или постарается проиграть битву, если не сможет. Но она, похоже, решила навсегда стать Сиюф и завоевать для себя Вайрон. Генералиссимус Узик освободил настоящую Сиюф в надежде…

Последние слова потонули в грохоте взрыва. Придя в себя, Шелк обнаружил, что почти свалился в кратер; ухватившаяся за него Гиацинт громко плачет, а Рог сидит рядом. Через несколько секунд Шелк сумел вздохнуть:

— Это было близко. Слишком близко, и теперь у меня звенит в ушах.

— Где капитан? — спросил Рог.

— Рог! — закричала Крапива откуда-то снизу.

— Не знаю. — Шелк поднял голову и огляделся. — Я не вижу ни его, ни… — где лошади?

— Наш конь. — Гиацинт, пошатываясь, встала. — Его, наверно, убило.

— Или капитан взял его и ускакал. В любом случае нам лучше идти.

Она посмотрела на него; потом резко повернулась, соскользнула по наклонной стене кратера, пролетела мимо Крапивы и исчезла в туннеле.

Рог схватил Шелка за руку.

— Вы вроде как собирались ждать здесь вместе с капитаном, кальде. Не хотели спускаться.

— Потому что не был уверен, что все те, кто бежал от сражения, уже внутри.

Шелк закашлялся и сплюнул:

— После взрыва у меня весь рот забит грязью. Похоже, он был открыт, как обычно — я не должен слишком много говорить. В любом случае я собирался сказать ему, что отказался от должности и отдал ее генералу Мята. Но не думаю, что ты должен бежать за ним, чтобы передать эту новость.

— Я иду внутрь с Гиацинт, — крикнула Крапива. — Ты идешь?

— Через минуту, — ответил Рог. — Нет, кальде, не побегу. Но я пообещал Его Святейшеству, что найду вас и приведу вниз, и я собираюсь, как только… — Внезапно он замолчал, лицо залила краска стыда.

— Что такое, Рог?

— Он сказал, что предстоит долгий путь в большую пещеру, где люди спят в бутылках, и, когда мы туда попадем, мы должны их разбудить. Быть может, нам лучше поторопиться.

— Нет, Рог. — Шелк уселся на краю кратера с видом человека, у которого в запасе вечность. — Я попросил Мукор разбудить самого сильного человека из тех, кого она сможет найти, и заставить его разбить цилиндр прежде, чем его убьет газ. Если уж я сам смог сломать один при помощи игломета Гиацинт, сильный человек сумеет сломать его кулаками. И они выйдут нам навстречу — или, по меньшей мере, я на это надеюсь — и, быть может, покажут нам более короткий путь в живот витка, где находятся спускаемые аппараты.

Несколько мгновений он встревоженными глазами изучал Рога.

— А теперь… Почему ты остановил меня, когда я хотел пойти за Гиацинт? В чем дело?

— Ничего, кальде.

Конные труперы, похожие на шумных призраков, проскакали мимо — лица затемнены, одежда почернела от снега.

— Тривигаунтцы, как мне кажется, — сказал Шелк. — Не знаю, хорошо ли это или плохо. Плохо, я полагаю. Если я расскажу это сам — скажу тебе то, что, по-моему, ты собирался мне рассказать, — признаешься ли ты, что я прав?

— Я бы не хотел, кальде.

— Но ты собирался, я знаю. Ты собирался рассказать мне, почему ты и Крапива привели меня на крышу гондолы, где к нам присоединились генерал Саба и Гиацинт, сделав вид, что они не…

— Я собирался рассказать вам о том, как чуть не упал в прошлый раз, кальде. Вы сказали, что пытались убить себя и я остановил вас, но, на самом деле, все было наоборот. Я заскользил вниз, совершенно намеренно. Я не знаю, что на меня нашло, но вы схватили меня. Вы тоже могли погибнуть, и сейчас я все вспомнил. Я был бы мертв, если бы не вы.

Шелк покачал головой:

— Если бы я не действовал так глупо, ты вообще не был бы в опасности; я завел тебя в опасное положение и едва не стал причиной твоей смерти.

Он вздохнул:

— Однако ты собирался рассказать мне совсем о другом. Гиацинт была в каюте генерала Саба, хотя обе и сделали вид, что не были вместе. Стены этих кают сделаны из ткани и бамбука, так что ты и Крапива боялись, что я подслушал их и понял, чем они занимаются; а занимались они тем, чем, иногда, занимаются женщины, когда хотят доставить удовольствие друг другу.

Увидев выражение лица Рога, он печально улыбнулся:

— Неужели ты думаешь, будто я не знаю, что такое бывает? Я часто исповедовал женщин, и, так или иначе, об этом — и даже кое о чем похуже — нам рассказывали в схоле. Боюсь, мы все равно оставались слишком невинными, покидая ее, но наши преподаватели готовили нас к витку настолько хорошо, насколько могли. — Он посмотрел на предмет, который ему предложил Рог. — Что это?

— Ваш игломет, кальде. Принадлежал пилоту, как мне кажется. Вы сказали, что Гиацинт выбила его из ее руки, и вы подобрали его. Наверно, вы оставили его где-то в кокпите, потому что летун нашел его и отдал мне.

Шелк взял игломет и сунул за пояс.

— Ты хотел, чтобы я убил Гиацинт этой штукой. Это твой план?

— Если бы вы захотели, — с несчастным видом кивнул Рог.

— Не хочу. И не буду. Но я беру его, потому что он может понадобиться — я уже бывал внизу, и, может быть, потребуется защищать ее. Я тебе рассказывал об этом?

— Да, кальде. На дирижабле, для моей книги.

— Хорошо, я бы не хотел опять углубляться в это. А теперь слушай. Ты чувствуешь, что Гиацинт предала меня, и совершенно противоестественным образом. Но я хочу, чтобы ты понял, как я, что сама Гиацинт ощущает это совсем по-другому. Разве нельзя допустить — и это очень похоже на правду, — что она боялась, будто генерал Саба может вернуть себе не только номинальный, но и фактический контроль над дирижаблем? И разве в таком случае не было бы выгодно для нас — для Гиацинт, меня и всех вайронезцев на борту, — если бы Саба отплатила нам дружбой за дружбу?

Рог неохотно кивнул:

— Да, кальде, похоже на то.

— Более того, Гиацинт знала, что, когда мы вернемся в город, я собираюсь вернуть генералу Саба дирижабль. Разве Гиацинт не подумала о том, что в будущем генерал Саба может стать хорошим и могущественным другом Вайрону?

Через пролом в стене туннеля Гиацинт крикнула:

— Вы спускаетесь?

— Скоро, — крикнул ей Шелк. — Мы еще не закончили.

— Кальде, она бросает на нас минометные снаряды. Генерал Саба. Из дирижабля, прямо сейчас.

— Да, так оно и есть; но она бросает их потому, что ей так приказали, и так поступил бы любой добросовестный офицер на ее месте. Очень сомневаюсь, что Гиацинт таким образом подкупала Сабу, надеясь, что она изменит своему долгу; но есть множество ситуаций, когда офицер, особенно высокопоставленный, может сделать исключение. Гиацинт пыталась, я считаю, добиться того, что любое такое решение будет благоприятным для нас или, более точно, для моего правительства.

— Но мы же уходим. Вы сказали так на борту корабля, и еще раньше, прежде чем мы нашли этот путь, мы собирались уйти через Хузгадо. Не будет ли нам все равно на Витке Короткого Солнца, любит нас Саба или нет?

— Да, верно. Но тогда, на борту дирижабля, Гиацинт еще не знала, что мы уйдем так быстро, и, может быть, надеялась, что мы вообще не уйдем. Откровенно говоря, я так и думаю.

— Понимаю, — кивнул Рог и, когда Шелк не ответил, добавил: — Кальде, нам лучше идти.

— Скоро, как я и сказал. Есть еще одно соображение — нет, два. Во-первых, этот акт может много значить для меня, тебя или генерала Саба, но только не для самой Гиацинт — она занималась этим сотни раз с сотнями партнеров. Например, с генералиссимусом Узиком.

— Я об этом не знал.

— Да, ты не знал. Но я знал — он сам сказал мне. Когда ее выгнали из дома комиссара, которому ее отдал отец, — даже не знаю, какому из них, — она какое-то время жила с капитаном. В конце концов, они поссорились и расстались.

— Вы не должны рассказывать мне обо всем этом, кальде.

— Нет, должен. Не для книги — ты ее, скорее всего, никогда не закончишь и даже не начнешь, — но как совет для твоей жизни. Кто был этим капитаном? Можешь догадаться?

Рог покачал головой.

— А я думаю, что могу. Он вел себя с ней очень официально, но я видел его глаза — особенно, когда он остановил нашего мерина. Не верю, что он много значит для нее; он был ей защитником и приносил все, что она хотела. Она, однако, очень много значила для него — и, нет сомнений, все еще значит.

— Она взбирается, — прошептал Рог и показал.

Шелк спустился по стене кратера, чтобы встретить ее и помочь.

— Не могу сказать, что я не рад видеть тебя — я всегда переполняюсь счастьем, Гиацинт, когда вижу тебя, ты же знаешь. Но Рог и я собирались присоединиться к вам там, внизу.

— Вы не поверите, но все наши люди здесь, кальде, — крикнула Крапива, вошедшая в кратер из туннеля. — Полчетверти. Зеленщик Кабачок, мясник Сорокопут и даже новый авгур, который был с нами в дирижабле. Здесь даже Моли, и авгур заставил ее надеть его сутану. Пролокьютор приказал всем сидеть и ждать.

Рог протянул одну руку Гиацинт, вторую — Шелку:

— Мама, братья и сестры. Те, кто мне очень дороги, только… — внезапно что-то сжало его горло. — Только это звучит так, как будто я безразличен к отцу.

— Наверняка, — пробормотала Гиацинт. — Я знаю, как это бывает.

— Да, как мне кажется. Он заставлял меня работать в магазине каждый день после палестры — и мы грызлись из-за этого и много чего другого.

— Я понимаю.

— Я — самый старший, — сказал Рог, как будто это все объясняло.

— Если полчетверти здесь, — крикнул Шелк, — что с нашим мантейоном? Я имею в виду конгрегацию, людей, которые приходят жертвовать в каждый сцилладень, и детей из палестры.

— Почти все здесь, — ответила Крапива. — Нет некоторых мужчин, но они сражаются вместе с генералом Мята. Но, о, здесь Королек, Перо, Ворсинка и моя подруга Имбирь. Подождите, дайте мне вспомнить. Ворсянка, ее сестры и братья, и мать. Асфодель и Астра. Лисенок, младший брат Керрии, и она сама. Падуба и Олень. Он ранен. И женщина-кошачьемясо, и старик, который продает летом лед, и еще очень много людей.

Шелк кивнул и улыбнулся Гиацинт:

— Я добился своего — наш мантейон будет жить даже после гибели витка. Или, по меньшей мере, добьюсь — когда мы достигнем нового. Я должен был спасти наш мантейон; и вот весь мантейон здесь, все эти люди, приходившие молиться. Остальное не имеет значения, включая меня.

Гиацинт не могла глядеть на него.

— Когда ты вернулась, я объяснял Рогу, что, в конце концов, только одно имеет значение — любовь. Внешний как-то сказал мне, что, хотя он не Киприда, она все больше и больше становится им. Чем больше она становится истинной богиней любви, тем больше они объединяются — это было еще до того, как мы встретились у Горностая рядом с бассейном с золотыми рыбками. — Он опять улыбнулся. — Там, где Фелкс держит зеркало.

Гиацинт кивнула, и Рог увидел, как ее глаза наполнились слезами.

— Вы действительно видели его, кальде? — спросил он. — Внешнего?

— Да, во сне, стоящего над водой. Вот то единственное, что я оставляю Рогу, и нет никакой причины, почему я не должен сказать это сейчас, или Гиацинт и Крапива не должны этого слышать. Любовь прощает обиды. Точка. Я знаю, что Гиацинт никогда не предаст меня, и ты знаешь, что Крапива никогда не предаст тебя; но даже если она это сделает — сделает тысячу раз, — я все равно буду любить ее.

Гиацинт, почти исступленно, вылезла из кратера:

— Я не могу это слушать. Не хочу и не буду. — Она замерла на краю.

— Тогда пошли, — сказал Шелк и начал спускаться к пролому.

— Я не пойду! — проорала Гиацинт, ее милое лицо стало диким от злобы. — Ты говорил мне об этом месте, я увидела его — и оно ужасно! И еще ты сказал, что все посадочные аппараты сломаны, людей вроде Гагарки нет, и ты только надеешься починить их. И ты отказался от целого города! — Она повернулась и бросилась прочь, исчезнув в снежной круговерти раньше, чем успела сделать первые пять шагов.

Шелк попытался опять забраться наверх, но в спешке поскользнулся и сполз почти до Крапивы, которая последовала за ним, когда он опять начал карабкаться.

Когда он добрался до поверхности и бросился за Гиацинт, Крапива и Рог поспешили за ним. Бомба разорвалась достаточно близко, чтобы земля задрожала у них под ногами, и Шелк остановился:

— Вы должны идти, оба, и идти вместе.

Его глаза сверкнули даже в снежном полумраке:

— Крапива, ты понимаешь? А ты, Рог? Я найду ее; у нас есть достаточно карт, чтобы починить еще один аппарат. Спускайтесь вниз, найдите Его Святейшество и расскажите ему. Если все получится, мы встретимся около аппаратов.

Крапива взяла Рога за руку.

— Заставь его идти, — сказал Шелк. — Силой, если будет нужно. — Он предложил ей свой игломет, но она вытащила собственный, когда-то принадлежавший Сабе. Он кивнул, сунул игломет обратно за пояс и, как призрак, исчез в снегу. Только грубый голос его птицы повторял снова и снова, откуда-то сверху:

— Шелк? Шелк? Шелк?

Несколько ударов сердца Крапива и Рог стояли вместе, глядя вслед ему и спрашивая себя, какое будущее ожидает их; наконец они улыбнулись друг другу, она дала ему игломет Сабы, и, взявшись за руки, они вернулись к кратеру, спустились в пролом, который бомба проделала в стене, и вошли в туннель, где их ждала мать Рога.

Самозащита

Отчетом, который вы только что прочли, я собирался заключить Книгу Шелка, потому что мы никогда не увидели его снова. Я добавляю это продолжение в ответ на критические замечания и вопросы тех, кто прочитал предыдущие части, а именно те, которые исправила Крапива и переписала лучшим, чем у меня, почерком.

Многие из вас требуют, чтобы я описал только то, что случилось со мной и что я видел собственными глазами, сделав героем самого себя. Я отвечаю, что любой из вас может написать такой отчет. И приглашаю вас его написать.

Я вовсе не собирался (как того хотели вы) описывать то, как мы, родившиеся в Вайроне, добрались до Синей; нет, я хотел рассказать историю патеры Шелка, который был кальде в то время, когда мы улетали, и который остался самым великим и самым необыкновенным человеком из всех, кого я знал. Как я уже указывал, я собирался назвать свой отчет Книга Шелка, а вовсе не Приземление Звездного Странника или любым другим рекомендуемым названием (столь же глупым). Но, в конце концов, он стал известен под названием Книга Длинного Солнца, благодаря многочисленным молодым читателям, которые не помнят Виток Длинного Солнца или родились после Дня Приземления. Я не возражаю. Можете называть его как угодно, только читайте.

А критикам я скажу вот что: я и Крапива лично знали патеру Шелка — и по сей день я помню его взгляд, его голос и его походку, и меня даже наказали за слишком хорошее подражание ему, когда я был молодым. Крапива знала его так же хорошо, как и я.

Точно так же хорошо мы знали и майтеру Мрамор, которая называла себя Моли, Молибден, Мэгги и Магнезия; последнее — ее настоящее имя. Она учила нас в палестре на Солнечной улице, пока нам не исполнилось десять лет; потом это делали майтера Мята и майтера Роза. Шелк любил ее и доверял ей; на самом деле я часто думал, что он был для нее ребенком, которого она так страстно хотела, хотя никогда этого не осознавала. В свою очередь она доверяла нам в то время, когда мы работали под ее руководством во дворце кальде, когда летели на дирижабле, во время пролета через бездну и здесь, на Синей. В моем отчете я везде называю ее майтера Мрамор, чтобы избежать недоразумений. Никогда не встречал более практичной и здравомыслящей женщины.

Во время полета в Главный компьютер у нас было много возможностей видеть и слышать Гагарку, хотя он не слишком любил общаться. Синель, с которой мы вместе работали во дворце кальде, тоже часто говорила о нем. Некоторые читатели могут предположить, что Шелк доверил нам содержимое исповеди Гагарки. Нет, хотя и рассказал нам о том, как Гагарка исповедовал его после встречи в «Петухе». Вся четверть знала, что как-то раз Гагарка забил человека ногами до смерти; скорее всего, это и был один из тех грехов, которые ему отпустили. Синель призналась Крапиве, что пару раз он ее как следует избил, и описала оба случая.

Не один читатель обвинил меня в том, что я обелил Гагарку. Скорее уж я нарисовал его слишком черной краской; я не любил его, и даже после стольких лет мне трудно писать о нем честно. Как я попытался объяснить, он был очень большим и исключительно сильным человеком, далеко не красивым, с такой густой бородой, что казался небритым даже тогда, когда только что побрился; хотя он ничего не боялся и любил покутить, мало кто говорил о нем хорошо, за исключением Шелка, Синель и Мурсака.

Я только что сказал, что мне было тяжело честно писать о Гагарке; однако писать честно о Гиацинт оказалось практически невозможно — ее необыкновенная красота была одновременно благословением и проклятием. У нее почти не было образования, зато тщеславия и дикого нрава — в избытке. Когда рядом со мной сидела Крапива, она показывала себя мне, принимала вызывающие позы, наклонялась, чтобы продемонстрировать глубокий вырез, задирала юбку, чтобы поправить чулки, и так далее. В отсутствие Крапивы она ругала меня последними словами, стоило мне только посмотреть на нее. На человеческие отношения она смотрела с точки зрения денег, власти и наслаждения, и понимала Шелка меньше, чем ее понимал Клещ.

Должен сказать, что мало кто из нас знал генерала Мята; и почти невозможно передать точное впечатление от нее тем, кто ее не видел. Невысокая, с гладким маленьким лицом, острым носом и темно-коричневыми волосами, закрывавшими ее лоб почти до бровей. Она говорила мягким робким голосом, который мы хорошо помнили по занятиям в классе; но когда появилась необходимость в быстрых и решительных действиях, она мгновенно сбросила с себя маску маленькой сивиллы. Тогда ее взгляд стал метать огонь и сталь, а при звуке ее голоса раненые труперы, которые казались слишком слабыми, чтобы встать, хватали оружие и бросались в бой. Если ее не удерживали подчиненные, она сама вела войска в атаку, шагая впереди храбрейших из храбрых, и, никогда не замедляя шага, ободряла криками тех, кто шел за ней. Если бы не Бизон и капитан Сервал, ее, несомненно, убили бы на второй день.

Как тактик, она лучше большинства понимала необходимость в простом работающем плане, который можно исполнять до тех пор, пока условия не изменятся; это, и потрясающая преданность, которую она внушала своим соратникам, были ключами к ее победам. Хотя ее больше знали как генерала Мята, в моем отчете я всегда называю ее «майтера»; точно так же как и ее сив — майтеру Мрамор. Утверждение Шелка о том, что она позаимствовала свой войнолюбивый характер у богини любви, вызвало меньше возражений, чем я ожидал, хотя мне оно кажется неправдоподобным. Крапива предположила, что многие женщины, вдохновленные любовью к городу и богами, могли бы проявить такую же неудержимую отвагу. Безусловно, как мы можем сказать сейчас, любовь схлестнется с инхуми в полночь.

Хотя никто из нас и не говорил с Кровью, мы оба видели и слышали его, когда он приходил в мантейон; кроме того, мы видели его и Мускуса, когда они принесли в мантейон белых кроликов. Шелк и майтера Мрамор подробно рассказали нам о разговорах с ним; они, как мне кажется, увидели в нем больше хорошего, чем я или Крапива.

Никто из нас не видел и доктора Журавля, но майтера Мрамор встречала его и очень любила, как и Шелк. Синель, знавшая его исключительно близко, говорила, что он смотрел на любую рану и болезнь как мясник на свинью и бычка; я попытался передать это в отчете. Судя по словам Шелка, он верил в Сфингс не больше, чем в любого другого бога, и, даже если бы ему доказали ее реальность, он бы со смехом отвернулся от тех, кто верит в нее, и высмеял бы ее еще раз.

Характер Наковальни я описал, следуя словам Прилипалы и нашим собственным наблюдениям во время перелета в Главный компьютер. Физически он совсем не впечатлял, и, возможно, именно это часто побуждало его отстаивать свою важность; однако и его нельзя было упрекнуть в недостатке храбрости. На дирижабле я видел, как он «зачаровал» карабин, просунув палец за спусковым крючком, и затем вырвал его из рук трупера, пока она изо всех сил пыталась выстрелить из него.

Многие из читателей потребовали, чтобы я включил в отчет рассказ о том, как мы прошли через туннели к спускаемому аппарату и потом летели на нем сквозь бездну. Я опять приглашаю их отточить собственные перья, как и сделала Ложнодождевик. (Ее внук разрешает посетителям копировать ее отчет.) Здесь я расскажу об этом только то, что необходимо для описания характера того инхуму, которого я и Крапива знали как патеру Квезаля, Его Святейшество, Пролокьютора Вайрона. Не сомневаюсь, что многие будут возражать против написания слова «характер» в таком контексте, утверждая, что у такого монстра не больше характера, чем у хуза; но те, кто ловили и приручали хузов, говорили мне, что они отличаются друг от друга не меньше собак.

Для нас Квезаль был вовсе не инхуму, а достопочтенный старик, мудрый и сострадательный, верный сторонник Шелка и его преданный друг. Когда я и Крапива вернулись в туннель, мы передали ему послание Шелка. Услышав его слова, многие захотели вернуться на поверхность, найти Шелка и помочь ему найти Гиацинт. Квезаль запретил все это, еще раз повторив четкие указания самого Шелка, и повел нас вниз по туннелю по направлению к озеру.

Тогда я вспомнил кое-что, рассказанное мне Прилипалой на дирижабле: как Квезаль исчез, когда Паук пытался посадить его в подвал разрушенной виллы Крови. Пока мы шли по туннелям, долго, очень долго, и устали даже самые сильные из нас, и сам Квезаль оказался позади всей нашей колонны, я сумел спросить его об этом.

«Иди рядом со мной, сын мой. — Он положил руку мне на плечо; сейчас я вспоминаю, насколько легкой и бескостной она казалась через надетую на меня тонкую куртку — как будто он положил рядом с моей шеей полоску мягкой кожи. — Я не могу этого больше вынести. Не поможешь ли мне? Ты молод и силен. И патера-кальде любит тебя, ты знаешь об этом?»

«Надеюсь, что любит, — ответил я. — Во всяком случае, он всегда был очень добр ко мне».

«Он любит тебя. Говорил о тебе очень тепло, и о тебе, дитя мое. Вы оба — хорошие дети. Хорошие дети, говорю я. Но для меня даже мужчины и женщины с детьми — тоже дети. Нет дурака глупее старика! Вы, женщины, становитесь мудрее, когда стареете, дитя мое. А вы повзрослели, оба. Сомневаюсь, что вы понимаете это, но так оно и есть».

Мы поблагодарили его.

«Я больше не могу идти. Как и толстая женщина. Мы же не можем оставить ее, верно? Мы не можем вернуться обратно, и она слишком тяжелая, чтобы ее можно было нести».

На нем была надета обыкновенная сутана, но он нес жезл, символ его положения в Капитуле, который использовал как трость.

Я сказал, что вскоре нам все равно придется остановиться, ради Ложнодождевик и многих остальных, и предложил пойти вперед, если он расскажет мне, что надо найти.

«Я бы хотел, чтобы ты поспал, сын мой. — Он, казалось, сосал десны и думал. — Нет, тебе лучше стоять на страже. Сможешь какое-то время пободрствовать?»

Я заверил его, что смогу.

«Хорошо. Кто-то должен, а я не в силах. Я всегда клюю носом, спроси юного Прилипалу. Я не могу идти таким шагом, но должен подгонять всех. Что за шутки играют с нами боги! У тебя есть оружие, дитя мое?»

Крапива покачала головой; я объяснил, что она принесла игломет из дирижабля, но отдала его мне, и предложил вернуть его ей.

«Сохрани его. Сохрани его! Тебе он понадобится, когда будешь стоять на страже». — Он повернул голову. У него была длинная и очень морщинистая шея, которая мгновенно выдала бы его настоящую расу, если бы я знал, что он замаскировавшийся инхуми. Но даже так я внезапно испугался, потому что в его взгляде не было ни теплоты, ни доброты. Как если бы я видел маску, или на его лице проступили черты трупа. — «Ты не будешь стрелять в меня?» — спросил он.

Я, конечно, заверил его, что не буду.

«Потому что я буду бродить. Я всегда так делаю. Каждую ночь меня видели недалеко от моего дворца. Они говорили, что это мой дух, дескать, я выхожу из кожи и брожу всю ночь. Ты веришь этому, дитя мое?»

Крапива кивнула:

«Если Его Святейшество так скажет».

«Нет, не скажу. — У меня создалось впечатление, что он перенес на мое плечо почти весь свой вес, и, тем не менее, он, определенно, не был тяжелым. — Никогда не верил в такие вещи. Мне трудно заснуть, так что я брожу до тех пор, пока не устаю и не начинаю валиться с ног. Вот и все. Сын мой, не скажешь ли ты тем, кто впереди, идти быстрее? У меня не хватает дыхания».

«Его Святейшество говорит, что мы должны идти быстрее!» — крикнул я, или что-то похожее.

«Спасибо. Теперь мы можем остановиться. Дадим толстой женщине и ее мужу догнать нас». — Он повернулся, требовательно подзывая их жестом.

«Мы здесь в опасности, — прошептала Крапива. — Должны быть, иначе он бы так не торопился».

Она говорила мне на ухо, и я сам с трудом слышал ее, но патера Квезаль (коим я его считал) сказал:

«Да, дочь моя, но я не знаю в насколько большой. И когда ты не знаешь, лучше действовать так, как будто опасность очень велика».

Вспомнив о своем вопросе, я спросил его:

«Ваше Святейшество, вам грозила большая опасность от Паука?»

Он помахал головой, но не так, как делает человек, поводя ею из стороны в сторону, а качнул направо и налево, держа почти прямо.

«От него? Нет, ни на бит, но мне было жаль терять там время. У меня было много дел, и я ушел. — Он засмеялся, старое надтреснутое хихиканье. — Исчез в темноте. Тебе рассказал юный Прилипала? Кому-то он рассказывал, я знаю. Ты хочешь знать, как я это сделал?»

Он накинул на голову черную сутану, сложил перед собой руки с жезлом и повернулся к нам спиной. Туннель был хорошо освещен ползучими зелеными огоньками, которые принесли первые поселенцы, как и все остальное; тем не менее, он почти исчез, вместе с жезлом и всем остальным.

«Да, Ваше Святейшество, я вижу, — сказал я. — Я имею в виду, что не вижу».

Как раз тогда нас догнали Ложнодождевик и ее муж; она шла медленно и печально, а он хромал так, что сразу становилось ясно, как у него болят ноги. Крапива сказала, что Квезаль беспокоится о них.

«А я беспокоюсь о нем», — сказала Ложнодождевик, ухватилась за меня и своего мужа, как будто мы были парой деревьев, опустилась на пол из коркамня и сбросила с себя туфли.

«Вы, мелюзга, идете слишком быстро, — сказал ее муж. — Неужели Его Святейшество предполагает, что мы выдержим такой темп?» Он сел рядом с женой и тоже разулся.

Вспомнив, что Квезаль беспокоился об их безопасности, я дал знак Крапиве сесть и уселся сам.

«Я слышала, как ты кричал тем, кто впереди, идти быстрее», — обвиняюще сказала Ложнодождевик.

Я объяснил ей, что так приказал мне Квезаль, и Крапива спросила:

«А где он? Он был здесь минуту назад».

«Впереди, — ответил Сорокопут. — Не видел его довольно долго».

Мы отдыхали около часа, в течение которого Крапива и я все больше и больше тревожились, что мы постепенно отдаляемся от других. Однако сбиться с дороги было невозможно — длинный туннель бежал почти прямо, полого уходя вниз, очень приятно. Наконец мы подошли к боковому туннелю, но там обнаружили записку, подписанную Оленем. «Его Святейшество приказал написать, — говорилось в ней, — что надо идти по главному туннелю. Тот, кто найдет эту записку, должен оставить ее здесь, чтобы направлять остальных».

Где-то через пол-лиги мы услышали детский плач и слабый храп и вскоре догнали наших друзей из четверти, мою маму, братьев и сестер; все они крепко спали. Ложнодождевик и ее муж немедленно повалились на пол, и я заставил Крапиву тоже лечь, сказав, чтобы она поспала, если сможет. У нее не было другой подушки, кроме моей куртки, но она уснула так же крепко, как и Ложнодождевик.

Я тоже сел, сбросил ботинки и растер ноги, пытаясь решить, что должен делать. Я пообещал Квезалю, что не засну, и, кроме того, я отчетливо помнил рассказ Шелка о собакоподобных созданиях, которых солдаты называли богами, а заключенные — церберами. Но я был усталый, голодный и ужасно хотел спать; и хотя Квезаль просил меня защищать группу, в которой было больше четырехсот человек, он ничего не сказал о том, кто будет защищать меня, пока я буду спать час или два.

Достаточно долго я обдумывал вопрос, неторопливо, как всегда, когда думал над задачей усталым. Наконец я решил, что буду честно глядеть в оба до тех пор, пока кто-нибудь не проснется и не сменит меня, и вот тогда посплю.

Но потом мне показалось, что я уже сплю, потому что я услышал мягкий вздох крыльев — как будто большая сова пролетела по туннелю достаточно далеко от того места, где я сидел. Я сел прямо и прислушался, но больше ничего не услышал. Тут я вспомнил слова Квезаля о том, как ему трудно заснуть. Подумав о том, что он может глядеть на меня, если не спит, я встал и прошелся среди спящих, выискивая его; но его нигде не было.

Не могу описать ужас, который при этом ощутил. Снова и снова я говорил себе, что, скорее всего, ошибся, что кто-то ссудил ему одеяло или куртку, которая скрыла его черную сутану; и я опять глядел в те же самые лица, в которые всматривался несколько минут назад, пока не убедился, что могу описать любого и сказать, где каждый из них лежит. У нас была дюжина младенцев, очень много детей, достаточно много женщин, но не более сорока мужчин, включая патеру Прилипала и Сорокопута. Я твердо сказал себе, что женщина или даже девочка смогут охранять нас не хуже, чем я. Ей потребуется только разбудить меня, если ей будет угрожать какая-либо опасность.

Наконец мне пришло в голову спросить себя, что бы сделал в моей ситуации Шелк. Он стал бы молиться, решил я, поэтому я опустился на колени, сложил руки, наклонил голову и стал умолять Внешнего сжалиться над моим горестным положением и разбудить одну из тех, кто спал вокруг меня; при этом я специально оговорил, что эта женщина или девочка должна отвечать моим ожиданиям.

Когда я поднял голову, кто-то уже сидел посреди спящих; и когда я увидел ее темные, как у смерти, глаза, я понял насмешку, с которой Внешний ответил на мою молитву.

«Мукор, — негромко сказал я, — пожалуйста, иди сюда и поговори со мной».

Ее лицо взлетело вверх, как призрак, и, казалось, поплыло вдоль туннеля; на ней было черное платье сивиллы.

«Мукор, — спросил я, — где твоя бабушка? Еще недавно она была здесь». С запозданием мне пришло в голову, что майтера Мрамор редко спит и была бы идеальной заменой для меня.

«Ушла, — сказала Мукор. Я не ожидал от нее объяснений — еще во дворце кальде я узнал, как редко она говорит. Но через несколько секунд она добавила: — Она ушла с человеком, которого нет».

Это было обнадеживающе, но мне показалось, что нет смысла спрашивать, кто этот человек, которого нет. Вместо этого я спросил, может ли она узнать, где ее бабушка и не нужна ли ей помощь? Мукор кивнула, и мы молча сидели друг рядом с другом где-то около четверти часа. Я уже почти уснул, когда она сказала:

«Она несет его. Плачет. Ей хочется, чтобы кто-нибудь пришел».

«Твоей бабушке?»

Наверно, я сказал это громче, чем собирался, потому что Крапива села и спросила, что произошло.

Мукор указала на продолжение туннеля и сказала:

«Недалеко».

Но она была далеко. Мы уже потеряли из вида своих друзей, когда, наконец, встретили майтеру Мрамор, кое-как одетую в сутану авгура, такую длинную, что она подметала пол туннеля; в руках она несла Квезаля. Я уже пытался объяснить, что ее лицо не могло выражать никаких эмоций; но сейчас все ее тело выражало самую душераздирающую муку.

«Он ранен, — сказала она нам. — И не дает мне что-нибудь сделать, чтобы остановить кровь».

Ее голос разрывался от горя.

Лицо Квезаля повернулось к нам, медленно, как головка цветка; и оно было ужасно: не распухшее или ввалившееся, но уродливо изменившееся, как будто рука смерти стиснула его подбородок и скулы.

«Я не кровоточу, — сказал он. — Вы видите кровь, дети мои?»

Полагаю, мы покачали головами.

«Вы не можете остановить мне кровь, потому что я не кровоточу».

Я предложил понести его, но майтера Мрамор отказалась, сказав, что он ничего не весит. Позже я обнаружил, что она почти не ошибалась — я поднимал своих младших братьев, которые весили больше.

Крапива спросила, кто стрелял в него.

«Труперы из Тривигаунта. — Он попытался улыбнуться, но сумел только выдавить из себя гримасу. — Они там, дальше, дитя мое. Они копали траншеи к западу от города, надеясь найти недалеко от поверхности туннель, и нашли наш. Они думают, что с нами Шелк. — Он выдохнул. — Но они в любом случае попытаются остановить нас. Им это приказала Сфингс».

«Мы обязаны исполнить волю Паса», — сказал я.

«Да, сын мой. Никогда не забывай своих слов».

К тому времени мы уже почти достигли спящих. Крапива побежала вперед и разбудила Прилипалу, зная, что авгур — лучшая замена там, где нет врача; но Квезаль не дал ему осмотреть рану.

«Я очень старый человек, — сказал он, — и готов к смерти. Пускай она придет ко мне как можно быстрее». — Тем не менее, он умер только на следующий день, когда мы уже начали пересекать бездну.

Прилипала принес ему Мир Паса, и, когда он закончил, Квезаль отдал ему свой гаммадион, сказав:

«Твоя очередь, патера. Тебя обманула Сцилла, но ты возглавишь Капитул на Витке Короткого солнца».

(Так и произошло. Хотя здесь много других святых мужей, Его Святейшество патера Прилипала возглавляет то, что в других городах называют Вайронезской Верой. Я добавляю это замечание потому, что, насколько я знаю, не все мои читатели родились в Вайроне, и те, кто копирует копии Крапивы, могут быть незнакомы с Капитулом.)

Но я забежал вперед. Поскольку Квезаль отказывался отвечать на наши вопросы так же упорно, как и от обработки раны, мы спросили, что произошло, у майтеры Мрамор.

«Я лежала и не спала, — сказала она, — думая о всяких вещах. О том, как мы видели Главный компьютер, о дорогой Синель и Гагарке, о патере Шелке и Гиацинт. Спрашивала себя, жив ли еще мой дорогой муж, и о… ну, всяком разном.

И тут я увидела, как Его Святейшество встает и идет вниз по туннелю. Я сказала Мукор не беспокоиться, что я скоро вернусь, пошла за ним и спросила, куда он идет. Он сказал, будто боится, что впереди может ждать опасность, и, поскольку он никак не может заснуть, он хочет посмотреть. Я ответила, что он не должен так рисковать собой, можно послать Макаку или одного из других мальчиков».

Здесь она прервалась и начала бесконтрольно всхлипывать; она плакала так долго, что многие из слушателей ушли, чтобы поговорить между собой; но Крапива и я остались вместе с Прилипалой, Ложнодождевик и немногими другими.

Восстановив самообладание, она продолжала:

«Я хотела, чтобы он кого-нибудь послал. Он приказал мне идти обратно, а я сказала, что сейчас я, слава Пасу, мирянка, не обязана ему подчиняться и поэтому не собираюсь дать ему уйти одному и быть убитым. И еще сказала, что пойду с ним. Он ответил, что знает эти туннели, потому что приходил сюда в одиночку и заставил Аюнтамьенто говорить с ним, хотя они и не хотели, и он знает все опасности. Но я не ушла».

«Вы ни в чем не виноваты, Мэгги, — сказала Крапива. — Не знаю, как это произошло, но я знаю вас, и вы всегда поступаете правильно». Мы, все остальные, поддержали ее.

Майтера Мрамор покачала головой:

«Мы шли долго, очень долго, пока не вышли на перекресток, на котором встречаются четыре туннеля. Я спросила, куда мы пойдем, и он сказал, что повернет направо, но я должна вернуться назад. И вошел в правый туннель. Этот туннель, правый, был самым темным из всех. Я последовала за ним и какое-то время видела его далеко впереди, но он не замедлился. Мы оба практически бежали. А потом я побежала по-настоящему, так быстро, как только могла, но потеряла его из вида. Я шла и шла, и с каждой стороны было еще больше туннелей, но я держалась главного. Там была большая железная дверь, и я не смогла идти дальше, так что я вернулась обратно. Я опять…»

Она задохнулась и всхлипнула:

«…оказалась на перекрестке и услышала, как он идет. Совсем не так, как тогда, когда я последовала за ним, а медленно, запинаясь на каждом шагу. Он был достаточно далеко, но у меня были хорошие уши, и я подарила их Мрамор».

Крапива удивленно посмотрела на нее; я жестом показал ей не говорить.

«Я пробежала еще немного. — Майтера Мрамор посмотрела на нас, мне показалось, что любой плач лучше, чем ее бесслезные глаза. — Он уже упал, когда я добралась до него. Он ужасно кровил, как животные после того, как авгур вытаскивает свой нож, но он не дал мне осмотреть рану; и потом я понесла его».

Потом мы сами несли его, на руках, как ребенка, потому что у нас не было шестов, чтобы сделать носилки. Он показывал, куда идти, потому что знал, где находились тривигаунтцы и какой туннель ведет к спящим.

(Я ничего не скажу о нашей стычке с тривигаунтцами; об этом говорили столько, что всем надоело слушать. У Сорокопута, Ложнодождевик и у меня были иглометы, как и у некоторых других. Ложнодождевик рисковала жизнью, спасая раненых; когда сражение стало жарче, ее несколько раз ранили, но она продолжала заботиться о нас даже тогда, когда ее юбка заскорузла от собственной крови.

Она умерла несколько лет назад; я очень сожалею, что мне потребовалось так много времени, чтобы воздать заслуженную дань ее памяти. Ее внуки очень гордятся ею и рассказывают всем и каждому, что в Вайроне она была великой женщиной. В Вайроне никто не считал ее великой — невысокая толстая женщина, которая с трудом ходила из дома в дом, продавая мясные обрезки; веселая женщина, у которой всегда находилась шутка для каждого; та самая женщина, которая как-то вывалила на голову Шелка корзину с мясом для кошек, когда он сидел с ней на пороге, потому что почувствовала, что он относится к ней свысока. Но правда состоит в том, что ее внуки правы, а мы в Вайроне ошибались. Она действительно была великой женщиной, уступая только генералу Мята. Она бы поскакала вместе с генералом Мята в атаку на Тюремной улице, если бы могла; но она сражалась с Гвардией, ухаживала за ранеными и тушила пожары в ту ночь, когда нам всем казалось, что город сгорит. В конце концов она и Сорокопут потеряли свой дом, лавку и все, чем владели, в том ужасном пожаре, который уничтожил нашу четверть. Но даже тогда она не впала в отчаяние.)

Квезаль принес с собой сотни карт из фиска. Он уже доверил большинство из них Прилипале, и отдал остальные, когда мы добрались до посадочных аппаратов. Некоторые из нас считали, что он не дает перевязать рану из страха, что его карты украдут, но даже когда их передали спящим, он все равно отказался.

Вместе со спящими мы заполнили два посадочных аппарата. Некоторые из спящих знали об этих аппаратах намного больше, чем любой из нас, и мы позаботились, чтобы такие оказались на каждом модуле. Уже много раз было рассказано, как монитор, управлявший нашим аппаратом, появился в стеклах, показал нам Зеленую и Синюю и спросил, куда мы хотим направиться. Никто не знал, так что мы спросили Квезаля, хотя он уже был слишком слаб, чтобы говорить.

Он попросил отнести его в кокпит — так мы назвали ту часть аппарата, которую Шелк называл носовой отсек. Монитор показал оба витка ему, Прилипале, мне и Кабачку; он выбрал Зеленую — и, выбрав, умер. Прилипала лично отнес его тело обратно в маленький корабельный лазарет; нелегкая задача, потому что моторы работали так, как не работали никогда, даже тогда, когда мы улетали из Витка Длинного Солнца. Так получилось, что в том лазарете было стекло, через которое, я полагаю, монитор мог давать советы по уходу за больными.

На борту была женщина по имени Сеслерия, которая профессионально готовила мертвых к похоронам: обмывала тела, сбрызгивала их духами и так далее. Прилипала попросил ее подготовить Квезаля; майтера Мрамор и Крапива вызвались ей помочь. Никогда не забуду их крики.

Тогда мы не знали, что инхуми живут на Зеленой, что они перелетают на Синюю, когда витки сопрягаются, и что они пьют кровь; не знали даже того, что они меняют форму. Короче, не знали о них ровных счетом ничего. Тем не менее, каждый, кто видел тело Квезаля, был глубоко потрясен; Кабачок и я потребовали, чтобы мы изменили курс и полетели на Синюю вместо Зеленой, рекомендованной Квезалем.

Прилипала слышал нас; но когда мы закончили, он подтвердил свою веру в патеру Квезаля, чьим коадъютором был так много лет, и заявил, что мы продолжим лететь тем курсом, который он выбрал для нас. Только спустя три дня, когда всем, находившимся тогда в кокпите, стало ясно, что мы, на самом деле, летим на Синюю, мы поняли, что монитор не стал его слушать. До сих пор его решение не вызывает никаких вопросов.

* * *

И здесь я заканчиваю самозащиту с надеждой, что я удовлетворил всех критиков. Так это или нет, но я уступил им больше, чем собирался. Повторяю, я писал историю Шелка, и никакую другую.

Не исключено, что он уже мертв, убит на Витке Длинного Солнца. Но может быть и так, что он с Гиацинт сели на спускаемый аппарат, доставивший их на Зеленую, и умер там.

А может быть, он жив, как я чувствую всем сердцем; живет на Витке Длинного Солнца или, как я надеюсь, в другой части того Витка Короткого Солнца, который мы называем Синяя. Годы должны были изменить его, как изменили всех нас; я могу только описать его таким, каким он выглядел в тот сверхжаркий полдень, выхватив из моей руки мяч, который я собирался забить: мужчина существенно выше среднего роста, с ясным, бледноватым лицом, блестящими синими глазами и соломенными волосами, которые никогда не хотели лежать ровно. Стройный, но не медлительный или слабый. На спине должен быть шрам, оставленный иголкой игломета, а еще слабые шрамы на правой руке, оставленные клювом грифа, которого Мукор называла белоголовым.

Меня зовут Рог. Моя жена Крапива и я живем со своими сыновьями на Острове Ящерицы, ближе к хвосту; мы производим и продаем бумагу, вроде той, на которой я написал свой отчет. Мы будем благодарны любому, кто принесет нам слово о патере Шелке.

Позже

Рог вытер кончик пера обрывком мягкой кожи и закрыл пробкой чернила, которые он и жена производили из сажи и сока, отодвинул стул и встал. Дело сделано. Наконец-то оно сделано, и теперь, возможно, призрак мальчика, которым он когда-то был, оставит его в покое.

Край жестокого короткого солнца уже коснулся моря. Золотая дорога — Ослепительный Путь — протянулась на запад через белые гребни волн к новому Главному компьютеру, который почти наверняка не существует. Рог вышел на пляж, на котором играли Копыто и Шкура, и спросил, где Сухожилие.

— Охотится, — заявил Шкура, а Копыто добавил: — На большом острове, папа. — Широко раскрытые темные глаза Копыта показывали, насколько он впечатлен.

— В это время он уже должен быть дома.

Не успел он договорить, как Крапива крикнула из окна кухни:

— Идите внутрь. — Близнецы заартачились, и он пихнул каждого из них по направлению к надежным стенам.

С вершины холма пролив был ясно виден. Тем не менее, прошло, по меньшей мере, полминуты, прежде чем он убедился, что видит рыбачью лодку, на миг поднимавшуюся на далеких волнах, чтобы тут же исчезнуть из вида. На восточном небосклоне уже воцарилась ночь, усыпав черный бархат витками других коротких солнц. Скоро взойдет Зеленая, почти второе солнце, тем не менее, губительная, как проклятие; она приносит за собой шторма и чудовищные приливы…

Там!

Рог еще раз взглянул и подождал, пока не уверился, что слабый огонек действительно движется по сияющему небосводу. На этой точке света он родился и рос, почти до зрелости. На этой точке света был зачат Сухожилие, скорее всего во дворце кальде. Сейчас это казалось невероятным.

Что-то темное пронеслось между Рогом и витком, когда-то бывшим его; оно пролетело почти слишком быстро для человеческого глаза, и он вздрогнул.

Боги, люди, нелюди и животные, упоминаемые в тексте

Имена жителей Тривигаунта, летунов и богов не следуют традициям Вайрона. Как и в «Кальде Длинного Солнца» имена основных героев написаны ЗАГЛАВНЫМИ буквами.

Полковник АБАНЬЯ — начальник разведки СИЮФ.

Антилопа — осужденный убийца.

Астра — бывшая соученица КРАПИВЫ.

Бекас — водитель поплавка, который привез ГИАЦИНТ к Горностаю для встречи с ШЕЛКОМ.

Майтера Бетель — крупная темноволосая женщина с сонными глазами, которую ШЕЛКУ показали во время первого просветления; скончалась.

Полковник Бизон — первый заместитель МЯТЫ.

Бобр — мертвый человек в заброшенной караульной.

Бонго — дрессированный бабуин, которого ШЕЛК видел, когда покупал ОРЕВА.

Буревестник — член круга черных механиков НАКОВАЛЬНИ.

ВНЕШНИЙ — бог богов.

Ворсинка — маленький мальчик, который поцарапал лицо МРАМОР, стреляя из игломета Мускуса.

Ворсянка — девочка, атакованная инхуму.

ГАГАРКА — пророк ТАРТАРА.

Советник Галаго — выживший член Аюнтамьенто.

Георгин — много лет назад училась в палестре на Солнечной улице.

ГИАЦИНТ — бывшая жена Сервала.

Гиацинтоидес — одна из женщин Орхидеи.

Гиеракс — младший сын ЕХИДНЫ, бог смерти.

Гиракс — мертвый человек в дверном проеме.

Гокко — человек с карабином, подчиненный ПАУКА.

Грач — один из подчиненных МЯТЫ.

Гриан — летун, который убежал от тривигаунтцев.

Рядовой Грифель — солдат отделения Песка.

Десмид — один из ловцов шпионов ПОТТО, покойный.

Советник Долгопят — выживший член Аюнтамьенто.

ЕХИДНА — богиня, замышлявшая убить ПАСА, ее супруга.

Майтера Жасмин — наставница майтеры МЯТА.

Доктор Журавль — подчиненный АБАНЬИ; его смерть заставила СИЮФ послать дирижабль САБЫ в Вайрон.

Известняк — престарелый слуга Буревестника.

Имбирь — бывшая соученица КРАПИВЫ, потерявшая руку во время восстания.

Кабачок — зеленщик, ставший предводителем колонистов на Синей.

Советник Калужница — новый член Аюнтамьенто; выбрана МЯТОЙ.

Квакун — надзиратель в Хузгадо.

Патера КВЕЗАЛЬ — самец инхуми; родился на Зеленой.

Керрия — бывшая ученица палестры ШЕЛКА.

Киприда — любовница ПАСА, богиня любви.

Майтера Клен — самая младшая сивилла в мантейоне Тушканчика.

Клещ — катахрест, которого ШЕЛК отверг до того, как купил ОРЕВА.

Майор Кожа — подчиненный Бизона.

Копыто — один из сыновей-близнецов КРАПИВЫ.

Королек — мальчик, входивший в группу, направлявшуюся к спускаемым аппаратам.

КРАПИВА — жена РОГА, бывшая ученица палестры ШЕЛКА.

Капрал КРЕМЕНЬ — лучший друг НАКОВАЛЬНИ.

Кровь — сын РОЗЫ и приемный отец МУКОР, один из генералов преступного мира. Убит ШЕЛКОМ.

Лайяма — военный министр Тривигаунта, политический союзник СИЮФ.

Директор Ласточка — директор завода по производству талосов.

Лев — рысь-самец, самый большой среди рысей МУКОР.

Советник Лемур — председатель Аюнтамьенто, убит Журавлем. (Также био с тем же именем.)

Лепесток — см. Тити.

Майтера Лес — самая старшая сивилла в мантейоне Тушканчика.

Сержант Линзанг — один из добровольцев МЯТЫ.

Лисенок — мальчик, один из четырех.

ЛОЖНОДОЖДЕВИК — автор короткого отчета об исходе из Вайрона и событиях, приведших к нему.

Советник Лори — преемник Лемура.

Мак — подруга СИНЕЛЬ в заведении Орхидеи.

Макака — бывший соученик РОГА.

Мартагон — знаменитый художник, покойный.

Рядовая Матар — одна из птеротруперов САБЫ.

Корнет Маттак — юный офицер, который был атакован инхуму.

Мастер Меченос — самопровозглашенный телохранитель ШЕЛКА.

Мир — летун, убитый тривигаунтцами.

Моли — потерянная возлюбленная КРЕМНЯ, служанка. (Сокращение от Молибден.)

Молпа — сумасшедшая дочь ЕХИДНЫ, богиня ветров.

Майтера МРАМОР — бывшая служанка Магнезия.

МУКОР — юная женщина, выросшая из замороженного эмбриона, приобретенного Кровью.

Мурсак — гигант, который купил Бонго.

Мускус — любовник и главный помощник Крови; убит МРАМОР.

Майтера МЯТА — Меч ЕХИДНЫ, также известна как генерал МЯТА.

Патера НАКОВАЛЬНЯ — авгур, занявший место ПРИЛИПАЛЫ.

Рядовая Низам — юная птеротрупер, которая любит животных.

Олень — друг РОГА, раненный в бою.

ОРЕВ — ночная клушица, домашняя птица ШЕЛКА.

Орхидея — мадам борделя на Ламповой улице.

Падуба — бывшая соученица КРАПИВЫ.

Пака — мертвый человек в туннеле.

ПАС — оцифрованная личность тирана.

ПАУК — глава охотников на шпионов ПОТТО.

Перо — маленький мальчик, ученик палестры на Солнечной улице.

Сержант Песок — командир отделения КРЕМНЯ.

Плотва — рыбак, убитый бандитом из шайки Тура.

Советник ПОТТО — выживший член Аюнтамьенто.

Патера ПРИЛИПАЛА — долговязый авгур, который надеялся стать Пролокьютором после КВЕЗАЛЯ.

Патера Раковина — аколит патеры Тушканчика.

Генерал Римах — начальник штаба СИЮФ.

РОГ — колонист, написавший «Книгу Шелка».

Майтера РОЗА — престарелая сивилла, чья личность смешалась с личностью МРАМОР; покойная.

Ромашка — помощница Ласточки.

Рысак — владелец винного бара около Хузгадо.

Генерал САБА — тривигаунтка, которую одержала МУКОР во время приема у ШЕЛКА.

Сардина — владелец ломбарда на Седельной улице, находящегося недалеко от желтого дома Орхидеи.

Капитан Сервал — офицер, который сделал вид, что арестовал ШЕЛКА в Лимне; обычно его называют «капитан».

Сеслерия — женщина, которая подготовила для похорон тело дочери Орхидеи.

Сигада — см. Журавль.

Силах — дочь тривигаунтской Рани.

СИНЕЛЬ — дочь Чесучи.

Майор Сирка — командующая авангардом Орды Тривигаунта.

Генералиссимус СИЮФ — командующая вооруженными силами Тривигаунта.

Генерал Скат — подчиненный Узика, номинальный командующий гвардией кальде.

СКИАХАН — летун, схваченный солдатами Тривигаунта.

Рядовой Сланец — солдат отделения Песка.

Сорокопут — муж ЛОЖНОДОЖДЕВИК, мясник.

Сумэйр — одна из летунов; убита тривигаунтцами.

Сухожилие — старший сын КРАПИВЫ.

Сфингс — младшая дочь ЕХИДНЫ, богиня войны.

Сцилла — старшая дочь ЕХИДНЫ, богиня воды.

Сцинк — подчиненный МЯТЫ, покалечен в бою.

ТАРТАР — старший сын ЕХИДНЫ, бог тьмы.

Тиона — младшая богиня, которую призывают те, кто предсказывает судьбу, гадая по выпавшему винному осадку.

Тити — один из охотников на шпионов ПАУКА; покойный.

Комиссар Трематод — главный чиновник в правительстве Вайрона, ответственный за дипломатию, церемонии и протокол.

Советник Тритон — новый член Аюнтамьенто; выбран ПОТТО.

Тур — бывший подельник ГАГАРКИ.

Патера Тушканчик — авгур мантейона на Кирпичной улице.

Генералиссимус Узик — командующий вооруженными силами Вайрона; назначен ШЕЛКОМ.

Фелксиопа — третья дочь ЕХИДНЫ, богиня познания.

Фиалка — вторая по росту женщина в заведении Орхидеи.

Фэа — жирная дочь ЕХИДНЫ.

Майор Хадаль — офицер, которая арестовала САБУ.

Хоссаан — см. Бекас.

Кальде Чесуча — предшественник ШЕЛКА; считается, что он был убит.

Кальде ШЕЛК — юный авгур, выросший из замороженного эмбриона, приобретенного Чесучей.

Шерсть — подчиненный МЯТЫ; покойный. Он возглавлял атаку при помощи быков на Зерновую биржу.

Рядовой Шифер — солдат отделения Песка.

Шкура — один из сыновей-близнецов КРАПИВЫ.

Патера Щука — престарелый авгур, аколитом которого был ШЕЛК; покойный.

Патера Щупальце — общеизвестный придира.

Эйр — возлюбленная СКИАХАНА, летун.

КОНЕЦ

Примечания

1

На месте (лат.).

2

О, э, сестра, нам случалось с бедой и раньше встречаться!

Самое тяжкое все позади, и нашим мученьям

Пас положит предел.

Слегка измененные строчки из поэмы Вергилия «Энеида». Перевод с латинского С. А. Ошерова под ред. Ф. А. Петровского.

3

Слово похоже на арабское «Хасан» — «сильный», «красивый».

4

Арабское слово, означающее, в частности, «смиренный», «покорный».

5

Карбай — кнут (араб.).

6

Крыло, сторона, рука (ирл.).

7

Бревет — временное повышение в воинском звании, обычно без прибавки к жалованию. Такая практика существует, главным образом, в армиях США и Великобритании и приводит, зачастую, к путанице, когда починенные не знают, как обращаться к офицеру, потому что тот обладает кучей званий. Замечу, кстати, что бывали бревет-майоры, бревет-полковники и т. д., но бревет-лейтенантов я что-то не встречал!

8

Силах (араб.) — оружие.

9

Гриан (ирл.) — солнце, солнечный.

10

Сумэйр (ирл.) — кровосос, вампир, пиявка.

11

Мир (ирл.) — быстрый, торопливый.

12

Эйр (ирл.) — воздух, веселье.

13

Здравствуйте! Вы говорите по-арабски? (араб.)

14

Уксус (хинди/урду).

15

Тиона (Семела) — четвертая дочь мифического основателя Фив Кадма и Гармонии, мать Диониса, которого она зачала от самого Зевса. Гера, божественная супруга Зевса, в гневе на соперницу решила погубить Семелу. Приняв на себя облик Берои, кормилицы Семелы, она внушила ей желание убедиться воочию, что ее возлюбленный — действительно то божество, за какое выдает себя, а для этого просит Зевса явиться ей во всем блеске своего величия, с громом и молниями. Вынужденный клятвой исполнить просьбу Семелы, Зевс предстал перед ней в пламени перунов; смертная женщина не выдержала небесного огня и сгорела. Зевс спас от гибели недоношенный в лоне матери плод, вложив его в свое бедро, и, когда наступило время, произвел на свет Диониса. Здесь — младшая богиня.

16

Исагогика (введение, вступление, др. — греч.) — раздел библеистики, предметом которого являются исторические источники религиозных текстов в авторском, культурном, хронологическом и других аспектах. Сюда же относят библейскую критику.

17

Обман, ложь, коварство (лат.).

18

В целом (лат.).

19

Маттак — китовая шкура со слоем жира (инуит.).

20

Хадаль — воркование (араб.).

21

Абанья — анестезия (араб.).

22

Кубикул (кубикула, от лат. «cubo» — лежать) — небольшая опочивальня, обычно на одну постель. Так что, как мы видим, Прилипала любит щегольнуть латинскими словами, но не всегда правильно их понимает.

23

Санктуарий — священное место или алтарь, посвященный божеству.

24

Oratorium abolitus — зал для уничтожения (лат.).

25

Плохая птица.

26

Плохая, плохая птица.

27

Назад! Красивая леди, не дай ему убить меня.

28

Cenatiuncula — маленькая столовая (лат.).

29

Хиатус — пауза. По-видимому, он хотел сказать, что пауза затянулась, пора в путь.

30

Берайз — дерьмо (араб.). [Произношение мое, хотя я тоже ни в коем случае не эксперт в арабском. Оригинальное «Boraz» (бораз) означает скорее «красота».]

31

Заставь ее остановиться.

32

Целуй-целуй.

33

Мило. Новый поцелуй.

34

Милая леди, хватит! Стоп.

35

Стоп!

36

Возьми Клеща на руки!

37

Не тяжелый.

38

Не бежать.

39

Быть с леди.

40

Нет!

41

Идти сейчас!

42

Все хорошо, нет плохо.

43

Ирланская борьба руками и ногами, дословно переводится как «Воротник и Локоть». Такое название эта борьба получила из-за предварительного захвата, который выполняют оба борца до начала схватки за воротник и локоть соперника, и который запрещено правилами разрывать. Проигрывает тот, кто коснулся первым земли — двумя плечами и бедром или двумя бедрами и плечом.

44

Контейнер (ирл.).

45

Я первый, ты, плохая птица.

46

Плохой кот!

47

Стоп, красивая леди. Что плохо?

48

Не будь такой злой, леди.

49

Плохой кот и плохая птица.

50

Гнездо (араб.).

51

Фигура высшего пилотажа: поворот летательного аппарата вокруг продольной оси на 180° без изменения направления движения. Уж как птица его может выполнить — на совести автора.

52

Низам (араб.) — порядок, дисциплина, а также система.

53

Да, леди.

54

Плохая, плохая птица! Леди, нет страх.

55

Комингс — вертикальные стальные листы или деревянные брусья, ограждающие грузовые, световые и сходные люки от попадания воды внутрь помещений. В данном случае деревянный.

56

Рым-болт — металлическое кольцо, жестко соединенное с цилиндрическим стержнем, имеющим на конце резьбу для крепления к различным конструкциям, механизмам, агрегатам и т. д.

57

Нет плакать, леди.

58

Я спросить, где красивая леди?

59

И Гагарка сказал, иди со мной. И я… плохая птица!

60

Дождь (араб.).

61

Копье, пика (араб.).

62

Уздечка (араб.).

63

И ты, плохая птица.

64

Верь Шелк, леди. Шелк может сделать это хорошо.

65

Это верно.

Content

Книга Длинного Солнца

Вместо предисловия

Джин Вульф Исход из Длинного Солнца Книга Длинного Солнца-4

Глава первая Назад от смерти

Глава вторая Его зовут Хоссаан

Глава третья Первая теофания фелксдня

Глава четвертая Мечи Сфингс

Глава пятая Человек из Главного компьютера

Глава шестая В паутине Паука

Глава седьмая Коричневые механики

Глава восьмая Спасти твою жизнь

Глава девятая Кусок Паса

Глава десятая Жизнь за Паса

Глава одиннадцатая Любовники

Глава двенадцатая Я — Гагарка

Глава тринадцатая Заключить мир

Глава четырнадцатая Лучшие воры Витка

Глава пятнадцатая В Главный компьютер

Глава шестнадцатая Исход из Длинного Солнца

Самозащита

Позже

Боги, люди, нелюди и животные, упоминаемые в тексте

Примечания