Елена Дорош

Пруд с золотыми рыбками

© Дорош Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Марфа

Марфе снился очень странный сон. Настолько странный, что она понимала это даже во сне. Как будто она шагает через двор к дому, в котором выросла и прожила почти восемнадцать лет. Идти не хочется, но надо. Она разыскивает глазами окна квартиры на последнем этаже в надежде увидеть, что свет не горит, а значит, матери с сестрой нет, и вдруг видит, как прямо над пятиэтажкой поднимается огромная волна. Никакого моря в городе ее детства отродясь не бывало, поэтому несколько мгновений Марфа пытается сообразить, откуда мог взяться потоп. А волна между тем начинает медленно переваливаться через крышу. Марфа наконец осознает грозящую ей опасность, кидается к дому и изо всех сил прижимается спиной к кирпичной кладке. В ту же секунду тонны воды обрушиваются с высоты на землю, заполняя пространство между четырьмя стоящими квадратом домами. Мгновенно двор становится морским дном. Буквально в полуметре от себя застывшая в оцепенении Марфа видит стену из холодной мутной воды, грязи и каких-то ошметков, но место, где стоит она, остается сухим. Понимая, что счет идет на секунды, она хочет ухватиться за находящуюся в шаге дверь подъезда, тянется изо всех сил, но пошевелиться не может. И тут Марфе становится страшно, как никогда в жизни. Еще мгновение, и вода накроет ее. Она подступает все ближе, ближе…

– Марецкая, ты у нас самая умная, что ли?

Сквозь километровую толщу она слышит чей-то возмущенный голос, но ответить не может, потому что все силы уходят на то, чтобы попытаться набрать в легкие побольше воздуха. Она вдыхает, но спасительный кислород не набирается, а вода уже залила глаза, нос, стала заполнять рот…

– Нет! Нет! – в ужасе закричала Марфа и проснулась.

– Так и ежику понятно, что нет! – с удовольствием согласился голос, и через перегородку свесилась голова Сашки Кириенкина, редакционного бездельника и прилипалы.

– Уже десять минут, как совещание началось. Милена попросила узнать, на каком основании ты его игноришь.

Марфа уставилась на Сашку совершенно безумными глазами, не понимая, как тому удалось пробиться сквозь такую груду воды.

– Ты уснула, что ли, Марфушенька? Ах ты наша душенька!

Сашка сделал умильное лицо. Получилось из рук вон плохо, потому что его ехидная юная мордашка была совершенно не приспособлена к выражению каких бы то ни было нежных чувств.

– Иди в жопу, Кириешка, – неожиданно зло сказала Марфа, пытаясь прийти в себя.

– Сразу обзываться! – обиженно надул губы Сашка. – А я еще собирался прикрыть тебя грудью! Теперь даже не проси!

– Да отстань! Ничего ты не собирался! У тебя и груди-то никакой нет!

Почему-то она злилась именно на наглеца Кириенкина, хотя он был совершенно ни при чем.

– Ну конечно, тут мне с тобой не сравниться, – хмыкнул Сашка и выразительно посмотрел в вырез ее блузки.

Марфа окончательно рассвирепела:

– Катись отсюда!

Сашкина голова скрылась за перегородкой, и уже оттуда он невинно поинтересовался:

– Так что Милене сказать? Что ты сначала эротический сон досмотришь, да?

Марфа взвилась, схватила тяжелый степлер и пулей выскочила из своей конурки, зная, что Сашка не уйдет, пока не доведет ее до белого каления.

За перегородкой никого не было. Побежал веселить народ! Вот пакость малолетняя!

Однако нарываться в самом деле не стоило. Милена очень ревностно охраняет свой статус начальника отдела, поэтому болезненно реагирует на любую попытку его проигнорировать.

Марфа достала пудреницу и глянула в зеркало. Ну конечно! Одна щека красная! Она энергично пощипала другую. Пусть будут как свеклой натертые, зато одинаковые! По левому виску медленно ползла капля. Это она из-за сна так разнервничалась или просто вспотела? Надо же, какая кисейная барышня! Она скорчила себе рожу, подтянула джинсы, блузку, наоборот, дернула вниз и поплелась на совещание.

В конце концов, она хотя и довольно успешный, но все же рядовой журналист, начальства над ней десять слоев, поэтому следует соблюдать субординацию и вести себя прилично.

Редакцию известной в Питере газеты она взяла измором. Когда восемь лет назад они с подругой Лариской, исполненные наивных юношеских «мечт», приехали в Северную столицу, то не сомневались, что их талант немедленно и с радостью будет востребован. Смешно вспомнить! Они даже не журфак окончили! С какого бодуна две дуры-филологини решились штурмовать журналистский олимп? Наверное, статус МГУ затмил разум. Да после такого вуза нас везде! С руками и ногами!

Лариска сдалась через полгода. Домой в Кинешму, конечно, не вернулась, забросила диплом на антресоли и устроилась в модный женский магазин продавщицей.

Марфа из глупой щенячьей вредности решила стоять до конца и для начала поступила работать в облюбованную ею редакцию курьером. Еще год ушел на поиски лазейки, через которую можно было пролезть на должность сотрудника хоть какого-нибудь отдела. Когда после неимоверных усилий это удалось, дело пошло веселее. Она в самом деле неплохо писала. К тому же, что немаловажно, без ошибок, и не только орфографических, но также грамматических, пунктуационных и стилистических. Последнее особенно ценилось главным редактором. Может, поэтому он ее и заметил в конце концов?

Ну не могла она проиграть! Не могла, потому что тогда все было бы зря!

Мать, учитель математики по профессии, духу и призванию, воспитывала их с сестрой одна, заранее выстроив в своей хорошо организованной голове образ того, что из ее дочерей должно получиться в итоге. Модель была составлена из пунктов «Морального кодекса строителя коммунизма», в который мать твердо верила еще с детских лет: скромные, строгие, порядочные и работящие. Идеалом поведения считалась степенность. Мать так и говорила:

– Девушка должна быть степенной.

Сестра Маргарита, старше Марфы на пять лет, воплощала собой идеал, потому была любимицей и наперсницей матери.

Марфа в придуманный образ не вписывалась. Ни в один пункт. Она как раз не была ни скромной, ни степенной, а когда ей исполнилось семнадцать лет и она впервые пришла с вечеринки пьяной, мать констатировала, что и с порядочностью ничего не вышло.

То, что она не оправдала материнских надежд, было полбеды. Молчаливое неодобрение она как-нибудь пережила бы. Хуже было то, что каждый ее промах, каждое отступление от образца подвергались публичному разбору и суровому порицанию. Пока родительница воспитывала ее одна, Марфа худо-бедно справлялась с появляющимся после каждого «педсовета» чувством неполноценности, но с наступлением у нее пубертатного возраста, который увеличил все несоответствия в разы, Маргарита на правах взрослой присоединилась к мамаше, с удовольствием участвуя в экзекуциях.

Понимая, что место урода в семье досталось ей, Марфа старалась не делиться с родными своими проблемами и со всеми бедами пыталась справляться сама, но иногда, не зная, как выйти из сложной ситуации, под влиянием испуга или растерянности все же обращалась за помощью к родным. Каждый раз ее заставляли об этом пожалеть. Да, она снова накосячила, да, была неправа, сама это понимала и именно поэтому нуждалась в поддержке и утешении. Но всегда ее ждали прокурорский взгляд, осуждающе поджатые губы матери и презрительный прищур сестры. После очередного разбора полетов Марфа, глотая сопли и слезы, клялась больше никогда и никому не открывать душу. Но силы для этого у нее появились не сразу.

Чтобы как-то ускорить процесс, после окончания школы она, никого не слушая, сорвалась и уехала в Москву. Мать, разумеется, была против, считая, что без постоянного контроля с ее стороны дочь пустится во все тяжкие, но Марфу было уже не остановить. На журфак она не прошла, зато на филологический ее приняли без проблем и даже дали место в общежитии, после чего она решила, что в свой городок не вернется ни за что и никогда. Сталь закалялась в постоянной борьбе провинциальной девочки за право существования в большом городе. Без слез и соплей, разумеется, не обошлось, но к концу обучения она почувствовала в себе достаточно сил, чтобы рвануть в Питер, дабы испытать себя на поприще журналистики.

Все это время она была одна или почти одна. Романы, разумеется, случались, и с завидной регулярностью, но никогда и ни с кем Марфа не сближалась настолько, чтобы делиться проблемами или, не дай бог, открыть душу. Вот уж это фигушки!

И все в итоге получилось. И в профессии она состоялась, и встретила мужчину своей мечты.

Не такой уж она урод, оказывается!

Дом Виельгорских

Ровно два года назад в ее жизнь вошли два самых главных человека – Володя и Анна Андреевна.

Все началось с того, что жители одного из домов в исторической части Петербурга обратились к средствам массовой информации, слезно умоляя спасти их от варварского нашествия нуворишей, пытавшихся отнять у простых людей жилье. В редакции, которой страдальцы оборвали все телефоны, сочли событие достаточно интересным и направили Марецкую для выяснения подробностей и дальнейшего их «опубличивания».

Марфа отбрыкивалась как могла, потому что борьбу простого люда против новых угнетателей резонно считала заранее обреченной на провал. Однако отбиться не удалось, и с унылой физиономией она потащилась осматривать дом и опрашивать очевидцев.

Начать она решила с одного из старожилов, которого жильцы называли бабой Нюрой и через одного на нее ссылались.

Вообще странно: это имя – баба Нюра – прилипло к старушке настолько, что даже ее товарки, которым и самим сто лет в обед, называли ее только так и не иначе. Разыскивая бабу Нюру, Марфа мысленно нарисовала образ, подходящий к такому имени, и была удивлена, когда вместо огромной толстой бабищи с руками-кувалдами и зычным голосом ей открыла дверь маленькая сухонькая старушка в платье с кружевным воротничком и светлыми кудельками волос, собранными в аккуратный пучочек на затылке. Еще больший когнитивный диссонанс возник, когда старушка заговорила. Так выражались, наверное, выпускницы Смольного института: четко, правильно и немножко старомодно.

Марфа не могла не попытаться выяснить, откуда такое чудо, и прицепилась к бабе Нюре как репей. Когда же выяснилось, что перед ней Анна Андреевна Виельгорская, из рода той самой графини, которая была знакома с Пушкиным и чьей руки безуспешно просил Гоголь, Марфа и вовсе удивилась. Откуда на фиг взялась эта баба Нюра? Ни бабы, ни Нюры тут и в помине не было. Вот имя Анна Андреевна вполне соответствовало внешнему облику.

Так Марфа и стала ее называть. Тем более что так же звали Ахматову, а это придавало дополнительный флер. В ту первую встречу они проговорили со старушкой часов пять. С Марфой такого вообще никогда раньше не бывало. Пять часов не на интервью, а просто так, для души. Сидели на кухне и пили чай с сушками.

Тогда Марфа узнала, что когда-то весь этот дом принадлежал семье графов Виельгорских, правда, не в качестве личного жилья. Он сразу строился как доходный. Но что такое доходные дома в девятнадцатом веке? Это не безликая типовая застройка советского периода. Такие дома строили с расчетом на солидного жильца, а потому с претензией. К тому же фамилия Виельгорских и сама по себе что-то значила, поэтому опозориться было никак невозможно. Доходный дом вышел на славу и стал новым украшением столицы. После революции он почти не перестраивался, ведь в нем с самого начала были квартиры, хотя, разумеется, их разделили, а жильцов уплотнили. Порой до состояния огурцов в бочках.

Квартиру, в которой обитала сама Анна Андреевна, перестройка тоже не миновала, хотя она располагалась в стороне от остальных, в небольшом флигеле, у которого даже имелся отдельный вход. Изначально флигель был жилищем управляющего, причем совсем небольшим по меркам позапрошлого века. Однако и из него умудрились соорудить две квартиры. Анне Андреевне досталась та, что выходила окнами на улицу. Две комнаты, одна из которых проходная, да кухня. К счастью, приличная. Анне Андреевне, которая всегда жила одна, кухня служила и столовой, и местом приемов гостей.

Окна второй квартиры были обращены на мусорные контейнеры, сгрудившиеся во внутреннем дворе. Объединял квартиры темный коридор, примыкавший одной стороной к стене большого дома. Самым прикольным в этих соседствующих жилищах был общий туалет. Вернее, туалет, совмещенный с ванной комнатой, который располагался между двух квартир. Чтобы в него попасть, страждущий должен был выйти из своей квартиры в общий холодный коридор, а по окончании гигиенических процедур тем же манером вернуться обратно. Летом такое путешествие никого не пугало, но зимой для посещения заветной комнаты приходилось надевать пальто. Анна Андреевна рассказывала, что раньше не было и такого. Во время перепланировки туалет в квартире управляющего вообще уничтожили, видимо, по причине малой значимости. Вместо него во дворе соорудили деревянный сортир, которым кроме жильцов активно пользовались все окрестные алкоголики. Счастье наступило, когда в соседнюю квартиру въехал молодой художник, превративший жилье в мастерскую. Художник был из успешных, довольно состоятельный, потому проблему мест общего пользования решил легко, правда, только в том варианте, который так потряс Марфу. Впрочем, содержимое ванной комнаты выглядело вполне сносно, а ко всему остальному жильцы привыкли, тем более что художник в скором времени съехал – для мастерской в комнатах не хватало света – и с тех пор соседняя квартира пустовала.

В большом доме, к которому примыкал флигель, жильцы менялись довольно часто. Лишь Анна Андреевна Виельгорская жила здесь с младенчества и никогда никуда не уезжала.

Так дом жил-поживал, пока не приглянулся какому-то банку. И то странно, что случилось это только нынче. Стоял дом на хорошем ходовом месте, выглядел презентабельно – раньше строили не в пример нынешнему, – имел солидные размеры – короче, по всем статьям подходил для реализации амбициозных планов нуворишей всех уровней. Этих самых нуворишей пугало только количество жильцов, которых надлежало куда-то выселить, чтобы освободить территорию. Но вот наконец нашелся один непугливый, которого сия задача не устрашила. Ушлый банкир решил не откладывать дело в долгий ящик и подсуетиться.

И подсуетился. В один прекрасный день жильцов собрали во дворе, и бойкая молодая женщина в костюмчике от «Шанель» поведала всем, какое светлое будущее их ожидает в новых квартирах в строящихся микрорайонах вдали от городской суеты.

Народ обомлел и пребывал в этом состоянии целых два дня. А потом ринулся рыть окопы и возводить баррикады.

На одном из этапов борьбы за отчий дом, когда жильцы совсем было отчаялись, они решились призвать на помощь прессу. Дескать, дом исторический, принадлежал известным и запечатленным в истории лицам, в разные годы в нем проживало немало знаменитых людей и тому подобное. Бабу Нюру привлекли в качестве эксперта, так как жила она в доме дольше всех.

Потом Марфа много раз думала, что было бы, если бы она отбилась от неудобного задания.

После первой встречи с Виельгорской последовала вторая, третья, десятая, и всего через полгода Марфа, которая в этой жизни никогда и ни к кому не была привязана, даже не заметив, как это произошло, стала считать пожилую женщину – назвать ее старушкой язык не поворачивался – родным человеком.

Поначалу Марфе казалось, что Анна Андреевна совершенно не тяготится одиночеством. В ее распоряжении всегда имелись книги, старые, еще советские пластинки с записями Рахманинова, Рихтера и Гилельса, игру которых она готова была слушать сутками, и Петербург, любимый город. Ну чем не прекрасная жизнь!

Однако Анна Андреевна была так рада любой возможности пообщаться, так радовалась каждому ее появлению на пороге своей старой квартиры, так умела слушать, понимать, сострадать, что Марфа впервые почувствовала себя по-настоящему интересной, важной, нужной.

Она стала считать Анну Андреевну своей подругой. Совсем не такой, как ровесницу Лариску, а старшей подругой. Ведь бывают такие? Мудрые, добрые, понимающие.

Но это случилось гораздо позже.

Два года назад, разобравшись в истории вопроса, Марфа поняла, что в одиночку жителям с банковским напором не справиться. Нужна подмога в лице чиновников, отвечающих за охрану памятников истории и культуры. Ну не все же они купленные?

Среди работающих в нужном комитете она вычислила одного – Владимира Мышляева, славившегося, по слухам, демократичностью и обостренным чувством справедливости. Марфа тогда впервые столкнулась с людьми из этого подразделения. Своих, то есть чиновников из комитета по взаимодействию со СМИ, она знала наперечет, но с этим человеком знакома не была. Она навела жителей во главе со старшей по дому Натальей Петровной Борзовой на его след, и Мышляев был приглашен на митинг протеста.

Он пришел, молодой, красивый и импозантный. Марфа затесалась в гущу народа и, глядя на Мышляева, стала прикидывать, с какой стороны к нему подойти, чтобы взять в оборот.

В принципе, она могла подойти к любому – хоть к президенту страны, хоть к вождю племени тумба-юмба. Стеснительных среди журналистов вообще днем с огнем не сыщешь. Однако тогда она решила, что осторожность не помешает. Ведь не за интервью собралась, а за помощью. И помощь эта требовала нешуточных усилий от того, кто решится ее оказать. Следовательно, нужно не просто подойти, а с особым «подходцем». А с этими самыми «подходцами» у нее всегда были проблемы. Вот, например, стену пробить или взять на абордаж вражеское судно – тут Марфа сгодилась бы. Если же требовались гибкость, тактичность или, прости господи, толерантность, то Марецкую на задания не посылали. Попрет как танк, а если не выйдет, то разозлится и припечатает так, что мало не покажется. Или, чего доброго, пошутит, а черный юмор не все воспринимают адекватно. Короче, ее сильные профессиональные стороны тут не годились, поэтому митинговать вместе с жителями она не стала, чтобы с ходу не наломать дров.

Скромно стоя в толпе, Марфа рассматривала и слушала того, от чьей доброй воли зависела судьба дома и Анны Андреевны. Ей понравилось, что Мышляев был готов к разговору и вник в ситуацию. Вопросы, которые он задавал, были точными, конкретными, кроме того, по его реакции стало ясно: он целиком и полностью на стороне страдающих жителей. Короче, Марфе он понравился.

Но самое приятное случилось после митинга.

Когда за спинами не желающих расходиться возбужденных жильцов она пробиралась к флигельку Анны Андреевны, этот самый Мышляев ее окликнул и, подойдя, завел разговор на животрепещущую тему. Марфа слегка изумилась. Неужели сумел разглядеть ее в толпе? Она вроде не активничала, флагом не махала, просто слушала. Впрочем, довольно скоро выяснилось, что главная активистка Борзова уже успела ткнуть в нее пальцем и объяснить, кто такая.

Владимир задавал какие-то вопросы, что-то уточнял, но при этом смотрел так, что Марфа смекнула: все эти вопросы и уточнения – прелюдия к чему-то гораздо более интересному.

Впрочем, телефончик он не попросил и попрощался довольно сдержанно. Марфа удивилась во второй раз, но, поразмыслив, решила, что это даже к лучшему. Сперва пусть в деле себя покажет, а там посмотрим.

Володя

Со своими каштановыми от природы волосами за не очень длинную жизнь Марфа чего только не сотворяла. Стригла, красила и выжигала «химией». Была малиновой и седой. А однажды под настроение решила заделаться femme fatale и превратиться в жгучую брюнетку. Тюбик с фотографией сексапильной черноволосой дамы она купила в супермаркете, а вечером подружка Лариска ее покрасила. Когда же краску смыли, то обе они чуть не лопнули со смеху. Оказалось, что по примеру бессмертного Кисы Воробьянинова она получила «радикальный черный цвет» и стала зеленой, как водоросль. Смеяться они перестали, когда поняли, что перекраситься обратно не получается ни в какую. Ядреная зелень все равно проступала. Пришлось идти в мужскую парикмахерскую – в женском зале появиться все же было стыдно – и за пятьсот рублей сбривать все к чертовой матери. Три месяца она носила платочек, причем не простой, а красный. Вроде косынок девушек-комсомолок. Чтобы дополнить образ, была приобретена крутая черная косуха и сапоги, напоминавшие кирзу. Потом наступило лето, в кирзе стало жарковато, она сняла косынку, посмотрела на себя в зеркало и решила оставить свои многострадальные волосы в покое. Их и так уже немного осталось.

За три прошедших года волосы оклемались от экспериментов, отросли, распушились и кое-где даже стали завиваться. Марфе не очень нравилось. Слишком миленько и симпатичненько она выглядела с этими завитушками. Она уже подумывала вернуться к экстриму, но тут в ее жизни появился Володя и сказал, что ее чудесные пышные волосы просто обожает. Вопрос отпал сам собой.

После первой встречи на митинге возмущенных жителей они встретились только через три месяца. Все это время Мышляев носился с их проблемой, с кем-то встречался, искал выход на нужных людей, включая самый высокий уровень. Потом позвонила ликующая Наталья Петровна и объявила, что банкиры отстанут от них навсегда.

– Какой молодец этот Владимир Владимирович! И умный, и деловой, и красавчик! Прямо душка! – млея от счастья, добавила она. – Была бы я помоложе… Ух!

В этот момент Марфа подумала, что мужчину с такими производственными характеристиками надо брать, не раздумывая.

В тот же день она позвонила ему, чтобы рассыпаться в благодарностях. При этом раз тридцать назвала по имени-отчеству.

Потом он признался, что ужасно любит, когда его называют Владимиром Владимировичем.

– Чувствую себя немного президентом.

От фразы чуть-чуть отдавало нарциссизмом, но при этом он так мило и иронично улыбался, что Марфа готова была простить ему что угодно.

Польщенный ее комплиментами, сказанными по телефону мяукающим голоском, Владимир предложил встретиться в неформальной обстановке. Марфа только этого и ждала, поэтому произнесла заранее заготовленную фразу:

– К сожалению, на этой неделе я сильно занята. К нам приезжают англичане и очень хотят повидаться. Я стажировалась в Лондоне. Теперь надеюсь увидеть старых знакомых.

Чувствуя, что Мышляев проглотил наживку, она добавила:

– Главред хочет, чтобы я сопровождала его во время их пребывания.

– Тогда я позвоню в следующий понедельник. Не против?

– Буду рада, – светским тоном ответила Марфа и, повесив трубку, погладила себя по голове.

Какая же она умница!

Он позвонил в понедельник и предложил поужинать, выбрав очень дорогой ресторан. Марфа не сразу, но согласилась. За ужином она кокетничала уже напропалую. Владимир все понял правильно, поэтому вечером повез ее в отель за городом будто бы для того, чтобы отведать необычайно вкусных устриц.

Проснулись они в одной постели и с тех пор уже почти два года не расставались. Володя был умен, образован, хорош собой и вполне платежеспособен. И характер у него, как оказалось, прекрасный. Все в нем ей нравилось, кроме одного: с первого дня он стал называть ее Зая. Нет ничего пошлее и фальшивее, чем эта Зая, считала Марфа, однако переубедить любимого не удавалось.

– Ну что ты! Зая – это же так мило!

Марфа фыркала, злилась, а потом решила, что если любишь человека, то уж Заю как-нибудь переживешь.

Больше всего ей импонировало, что Мышляев составлял резкий контраст с ее бывшим мужем, подающим надежды молодым ученым, за которого она второпях вышла через три месяца после переезда в Питер.

Тот считал себя исключительной личностью, всю их совместную жизнь лелеял и взращивал эту мысль, всех остальных, особенно тех, кто не собирался падать перед ним ниц, называл посконными дебилами и даже с начальством общался настолько высокомерно, что в конце концов остался без работы. Это, впрочем, его не огорчило. Он начал планировать и реализовывать какие-то проекты, которые, по его замыслу, должны были принести баснословную прибыль и всемирную славу. Проекты, однако, реализовываться не торопились. Годами он, лежа на диване, все куда-то звонил, с кем-то о чем-то договаривался и каждый день сообщал, что вот завтра, вот через месяц все случится. Наивная Марфа верила и ждала. Наконец терпение лопнуло. Не у нее, а у главреда Тимоши. Он заманил ее к себе домой и там без обиняков заявил, что, если завтра, нет, сегодня она не снимет с носа розовые очки и не уйдет от этого подарка человечеству, они с Ануш Акоповной навеки вычеркнут ее из списка нормальных людей. А с сумасшедшими их семья не общается.

Когда Марфа вернулась домой, то застала обычную картину: муж лежал на диване и разговаривал по телефону с каким-то очередным «партнером». Она постояла над ним, ожидая, что ее заметят, а потом пошла в спальню, собрала свой скудный гардеробчик в рюкзак и ушла. Гений бизнеса спохватился только через день. Увидел, что в холодильнике кончились продукты, и позвонил узнать, долго ли ему ждать обеда.

Марфа расхохоталась в трубку и отключила телефон.

После развода она еще год приходила в себя, а потом как-то прочла, что судьба – это то, на что ты согласилась. Высказывание будто бы принадлежало Софи Лорен. Марфа поразилась его мудрости. Она сама обрекла себя на дурацкую жизнь, потому что согласилась на никчемушного мужа. Так что не на кого обижаться и винить за «бесцельно прожитые годы». Стыдиться следует только собственной неразборчивости. А шарахаться от мужиков и хоронить заживо свою молодость – вообще глупо. Надо просто все начать заново.

И тут появился Мышляев. Марфа сочла это знаком судьбы и с головой ушла в новые отношения.

Когда Володя пригласил ее на ипподром, где по выходным проходили скачки, которые любила посещать его семья, Марфа решила, что теперь их отношения перейдут на новый уровень, и была рада, что знакомство пройдет в неформальной обстановке. Хуже, если бы пришлось тащиться на семейный обед и там, давясь селедкой под шубой, сидеть под прицелом десятков глаз. Поди, еще о семье начнут расспрашивать, о маме с папой. Бррр…

Они поднялись на трибуну, и Володя, протянув ей бинокль, указал на ложу напротив, в которой расположились его родные.

– Прости, там мест не было. После мы к ним подойдем.

Марфа сначала немного удивилась, но, поразмыслив, решила, что все к лучшему. Сначала надо хорошенько рассмотреть их издалека. Она достала бинокль и, как ей показалось, незаметно навела на ложу.

Разглядывая родителей и сестер Володи, Марфа невольно сравнивала их со своими родными.

Большие и маленькие Мышляевы общались межу собой так легко, что Марфа испытала острую зависть и еще какое-то трудно определимое чувство, похожее на сожаление.

Володя, который еще некоторое время говорил по телефону, оставил ее, как он выразился, «обвыкаться», а сам пошел к родителям. Со своего места Марфа видела, как он обнялся с отцом, затем с матерью, поцеловал обеих сестер и пожал руки еще каким-то родственникам, находившимся рядом.

Какие теплые у людей отношения, как они рады друг другу!

Тут все, кто находился в ложе напротив, повернулись в ее сторону, и Марфа догадалась, что Володя показал, где их места. Черт! А она как раз пялится на них!

Марфа быстренько стала смотреть в сторону конюшен, откуда как раз начали выводить лошадей, и загадала, что если забег выиграет вон та резвая каурая лошадка, то она понравится Мышляевым и у них сложатся хорошие отношения. Лучше, чем с ее собственными родными.

Лошадка пришла первой, и это вдохновило Марфу настолько, что, когда они наконец направились в ложу, чтобы воссоединиться с Володиной семьей, она была полна самых радужных надежд.

Вблизи они выглядели так же мило, как и в бинокль. Володины родители, приятно улыбаясь, пригласили ее пообедать, и Марфа не испугалась. Наоборот, совершенно растаяла.

Впрочем, обед немного поубавил оптимизма. Марфа, хоть и не была чересчур проницательной, довольно быстро догадалась, что приличной партией своему сыну Мышляевы ее не считают. И догадалась именно по тому, насколько предупредительно, вежливо и при этом отстраненно с ней общались. Марфа все же готовилась к встрече и мысленно репетировала достойные ответы на возможные вопросы. Но никто так и не поинтересовался ее семьей, образованием, даже планами на будущее! Володина мама лишь спросила, понравились ли ей скачки, ведь она, кажется, впервые смогла посетить подобное мероприятие.

Марфа выразила восторг, похвалила мастерство жокеев и собралась было развить тему, но Жанна Леонидовна уже переключилась на пожилого мужчину, как выяснилось, начальника Володиного отца, которого принялась дотошно расспрашивать о здоровье супруги.

Марфа заткнулась. Почему-то ей захотелось, чтобы Володя взял ее за руку, как-то поддержал, но его посадили не рядом, а напротив. Она стала ловить его взгляд, однако он в этот момент увлеченно резал бифштекс и к разговору, похоже, не прислушивался.

Но больше всего Марфу выбивало из колеи то, что Жанна Леонидовна исподволь все время наблюдала за ней. Не кладет ли локти на стол, не забывает ли пользоваться ножом, не вытирает ли рот накрахмаленной салфеткой, которую следовало держать на коленях. Самое противное, что именно в тот момент, когда ее сканировали требовательным взглядом, ужасно, просто до смерти хотелось именно этого: упереться локтями в столешницу и вдоволь почавкать! Аж между лопатками чесалось!

Впасть в панику Марфа себе не позволила. Еще не хватало! Скачки она, конечно, не посещает и в высшем свете не крутится, зато окончила МГУ и скоро станет ведущим журналистом известного издания!

Она выпрямила спину и занялась форелью в белом соусе, всем своим видом стараясь показать, что запросто ее с коня не собьешь.

Из гостей они с Володей уехали вместе, хотя родители и пытались задержать сына под предлогом обсуждения домашних дел.

– Просто вызови Марфе такси, – мило улыбнувшись, сказала Жанна Леонидовна. – Ты нужен здесь.

Вот уж нет! Этот раунд она не проиграет!

Раз она решила, что Мышляев будет принадлежать ей, значит, так тому и быть!

Она даже не стала смотреть, какие лица были у его родителей, когда он сказал, что поедет с Марфой. Впрочем, скорее всего, лица оставались вполне благодушными.

И все же Марфе было немного обидно. Она ведь не девушка с помойки! Красивая, умная, успешная! Чего еще им надо?

На следующий день после приснопамятного обеда она приехала навестить Анну Андреевну и с горечью поведала ей, что неизвестно почему, но ко двору Мышляевым не пришлась.

– Первое впечатление всегда самое сильное! Если я им не понравилась сразу, значит, кранты! – посетовала она, расстроенно грызя одну сушку за другой.

– Не всегда. Иногда человека сразу не разглядишь. С виду нехорош, а со временем раскроется самым чудесным образом. Его мама просто очень любит сына, поэтому, скорее всего, немного ревнует. Это пройдет, – утешала ее Анна Андреевна. – Ты не можешь не нравиться, Марфинька! Дай им время.

Марфа слушала подругу и успокаивалась. Все так и будет, но не сразу. Они еще увидят ее во всей красе! Она еще завоюет их любовь!

Анна Андреевна

Анна Андреевна умерла в самом разгаре лета, и так внезапно, что никто, включая Марфу, этого не заметил. Примчавшись из очередной командировки, Марфа, как всегда, замоталась и позвонила подруге только на второй день к вечеру. Никто не ответил. Она решила, что Анна Андреевна вышла подышать во двор, сейчас наверняка стоит за решеткой ворот и смотрит, как по улице, фыркая, проезжают машины и, что-то бурча в телефоны, пробегают пешеходы. Она любила наблюдать за людьми незаметно, не мешая и не привлекая к себе внимания. Ей самой спешить было уже некуда, но стремительность человеческой жизни, шум проезжающих машин не пугали ее, а словно приобщали к чему-то важному. Она говорила Марфе, что в эти минуты чувствует, как все течет и меняется. Марфа, смеясь, заявляла, что на самом деле ничего, кроме курса валют, не меняется, а течет только грязь вдоль проезжей части, и то потому, что ливневки работают безобразно. Анна Андреевна никогда не спорила, но, если позволяла погода, разглаживала на платье свой кружевной воротничок, надевала шляпку и выходила к воротам.

Марфа и допустить не могла, что все может кончиться в одночасье. На здоровье Анна Андреевна не жаловалась с зимы. В холодные дни у нее сильно болела спина, поднималось давление, и Марте приходилось ночевать у подруги, чтобы вовремя подсуетиться: вызвать врача, купить и подать лекарства. Зимой она волновалась, звонила старушке по три раза на дню, а после работы стремглав летела к ней, чтобы помочь чем можно. Уже месяца три, как хвори Анну Андреевну не доставали, она была весела и готовилась к лету. Было решено, что они снимут хоть на пару недель дачу где-нибудь на берегу Финского залива и, послав всех к черту, наконец надышатся свежим воздухом. Марфа даже успела присмотреть несколько вариантов и предвкушала, как за вечерним чаем они станут обсуждать, какой из них лучше.

До флигеля подруги она добралась к девяти вечера и сразу увидела жидкую дорожку из пыльных еловых веток, что вела от двери. Предчувствие не просто кольнуло. Оно ударило так больно, что Марфа остановилась, схватившись за водосточную трубу на углу дома. Постояв, она на ватных ногах дошла до двери и открыла своим ключом. Почему-то не горел свет, но все равно было сразу видно, что в коридоре натоптано. Это было странно до такой степени, что Марфа не сразу решилась войти. Дверь открылась, как всегда, с легким скрипом. Она прошла в квартиру и вдруг все поняла. По тишине. Казалось, даже шум улицы не может пробиться сквозь эту мертвую молчаливую пустоту.

Она даже не смогла заставить себя пройти в комнату. Стоя у двери, набрала телефон Натальи Петровны.

– Марфа, где ж вы были? – бойко начала старшая по дому. – Мы вас искали. Звонили в издательство. Просили передать.

– А на мобильный?

– Да я куда-то задевала ваш номер, не смогла найти.

Ну конечно. Когда она была нужна, та же Наталья Петровна находила ее у черта на куличиках.

– Похороны оплатила мэрия. Нам даже хлопотать не пришлось. Зато я договорилась об отпевании. Батюшка там, в ритуальном зале при морге, и отслужил. Народу, правда, немного было, но соседи бабу Нюру помянули.

– Как при морге? – вдруг удивилась Марфа. – Разве ее не из дома выносили? А ветки откуда?

– Да это я набросала. Так же положено. Мы с мужем несколько раз заходили, уж простите. Одежду забрать, документы. Ключи у бабы Нюры в кармане были.

– В каком кармане? – опять не поняла Марфа.

– Ну, в одежде, в которой ее в больницу привезли. Они, правда, сделать ничего не успели. Мне Танька из пятнадцатой позвонила. Она с дачи поздно со своим приехала и с фонариком шла. У нее куриная слепота, плохо видит в сумерках. А муж, тот вообще на один глаз кривой. Ну да что поделаешь, обоим уж к семидесяти! Глядь, а баба Нюра сидит себе в уголочке за воротами. Никто ее и не заметил.

У Марфы так стремительно сжалось сердце и задрожали руки, что она выронила телефон. Тот, упав, развалился на составные части. Она посмотрела на него, постояла еще немного, на ватных ногах прошла в кухню и села за стол.

Потом она не могла вспомнить, сколько просидела вот так, тупо пялясь в пустоту. Более или менее осознанно она стала себя ощущать дня через три. Или позже.

Что бы она ни делала, чем бы ни заполняла свою суетную жизнь, ощущение того, что ее вселенная опустела, становилось все отчетливее, а боль от потери – все сильней.

Маленькая старушка с поэтичным именем. Одинокая. Незаметная. Тихо жила. Тихо померла. Казалось, от нее мало что зависело в этой жизни. Марфе ведь просто надо было знать, что она есть, и все. Почему же с ее уходом возникла такая ужасная пустота? Кошмарная. Огромная. Словно сломалось что-то важное. Конструкция дала трещину. Нет, не трещину. Она будто бы осталась без фундамента. Вроде стоит. И даже кажется вполне устойчивой, но на самом деле под ней нет того, что подпирало ее, удерживало, придавало незыблемость.

Оказывается, иногда незаметные люди занимают в нашей жизни огромное место. Ты привык считать их своей частью, а потом оказывается, что все наоборот. Ты – частица их, поэтому, оторвавшись от стержня, от фундамента, словно зависаешь в воздухе. Как пылинка. Как листок.

Через неделю после смерти Виельгорской ее нашел нотариус и пригласил на оглашение завещания. Марфа удивилась, но пошла и там, в нотариальной конторе, узнала, что все свое имущество, движимое и недвижимое, Анна Андреевна Виельгорская завещала ей.

Честно говоря, Марфа даже не сразу поняла, что это значит. Нотариус со странным и непонятным именем Сроел подробно объяснил, что ей завещана квартира со всем скарбом. Более ничего за гражданкой Виельгорской не значится.

– Вступить в наследство вы сможете лишь по истечении полугода, но… – тут Сроел пригнулся пониже, – я лично сильно посоветовал бы вам въехать в оную квартиру незамедлительно.

– Почему? – так же низко пригнувшись, шепотом спросила Марфа.

– О-о-о! – ответил нотариус и поднял глаза к потолку.

Что означало это значительное «о», Марфа так и не поняла, потому что в кабинет зашли какие-то люди, и Сроел тут же уткнулся в бумаги.

Она вышла от нотариуса с твердым намерением никуда не въезжать, пока не станет владелицей официально, но вечером ей позвонила испуганная ее долгим молчанием Лариска и, обозвав непроходимой дурой, велела завтра же перевезти в квартиру Анны Андреевны свои вещи, поменять замки и вставить на окна решетки.

Вдруг чего-то испугавшись, Марфа сделала все, как приказала Лариска.

Кроме решеток.

Когда она сообщила о перемене места жительства Володе, тот так обрадовался, что предложил сразу же справить новоселье.

– С ума сошел! Какое новоселье?

– А что такого? – не понял Володя.

– Как что? Анну Андреевну только похоронили, а мы уже пляшем!

– А… ну да. Тогда отметим твой переезд в узком кругу – ты и я. Я жутко соскучился по тебе, Зая! Посидим тихо, а потом так же тихо ляжем в постель. Обещаю, что не стану доводить тебя до безумия. Никто ничего не услышит. Согласна?

Марфа уверила любимого, что согласна, но почувствовала, что Володин цинизм ей неприятен. Она сама, как все журналисты, была довольно беззастенчива, но на этот раз речь шла о близком человеке. Володя это знал и все равно демонстрировал полное равнодушие. Может быть, все дело в том, что они с Анной Андреевной не были знакомы? А кстати, почему она их не познакомила? Собиралась, собиралась, да так и не собралась. Нет, не так. Каждый раз, когда предоставлялась возможность, Володя оказывался на совещании, в командировке, на объекте. Он на самом деле был крайне занятым человеком, в этом его винить нельзя. Возможно, она сама не была достаточно настойчива. Интересно почему?

Долго раздумывать над этим не пришлось, потому что не успела она закончить разговор с Володей, как заявилась Лариска.

Полчаса назад она звонила, чтобы сообщить, что зависает в одном интересном месте, и тут вдруг нарисовалась на пороге. Впрочем, Марфа всегда изумлялась тому, что ее подруга, несмотря на свои девяносто семь килограммов, умела на редкость стремительно перемещаться в пространстве. Как Фигаро, который, как известно, умудрялся быть здесь и там одновременно.

Лариска влетела в квартиру, обнюхала все уголки и хлопнулась на старый кожаный диван.

– Ничего халупа, – сделала она вывод. – Твоему любовнику понравится. Не надо мотаться в Пушкин. Теперь ты всегда будешь к его услугам. Можно даже в обеденный перерыв все успеть.

По неизвестной причине Лариска терпеть не могла Мышляева. Впрочем, Марфа была уверена, что подруга просто ревнует ее к ухажеру.

– Ладно тебе, Лариска. Лучше поведай, где ты там зависала?

Поиграв бровями, как любила делать, когда предстояло что-то суперинтригующее, подруга начала рассказывать о своих приключениях в обществе двух крутых мужичков. Марфа, улыбаясь, кивала, но слушала вполуха, пытаясь понять, почему у нее вдруг испортилось настроение. Неужели из-за Ларискиных слов?

В конце концов та заметила, что подруга «какая-то жухлая». Марфа ухватилась за слова и объявила, что у нее дико болит живот.

– Месячные, что ли? – поинтересовалась Лариска.

– Ага.

– Так радуйся! Значит, не беременная! Не хватало только родить от твоего Мышляева!

– Захочу – и рожу! – разозлилась Марфа. – Тебя спрашивать не стану!

– Вот и напрасно! Я бы отговорила!

– Потому и не стану! Мне твое мнение по данному вопросу неинтересно!

Лариска фыркнула и быстренько собралась на выход. Удерживать ее Марфа не стала. Лариска вообще не могла долго обижаться. Завтра позвонит как ни в чем не бывало.

– А твой Мышляев все равно мутный тип! – скороговоркой выпалила подруга на прощание и мышкой шмыгнула за дверь.

Ну что за день такой сегодня! Все ее огорчают! И, главное, пожаловаться некому! Анны Андреевны нет рядом.

Марфа легла на диванчик в гостиной, на котором спала, когда оставалась ночевать. Хотелось просто полежать в тишине. Перемалывать то, что услышала и узнала сегодня, совершенно не было сил. Она все воспринимает обостренно оттого, что расстроена. Завтра все покажется иным, не таким острым, не столь важным.

Полежать ей не дали. То ли Володя действительно соскучился, то ли случайно оказался неподалеку, но через сорок минут он уже позвонил в дверь.

Когда он зашел, такой свежий, легкий и радостный, Марфа поняла, как сильно любимый человек был ей нужен, и крепко обняла. Рассмеявшись, без долгих разговоров, не успев даже толком рассмотреть квартиру, Володя потащил ее в постель.

Марфа отвечала на ласки, но расслабиться никак не могла. Наверное, просто непривычно было заниматься любовью в чужом доме. Хотя дом теперь принадлежит ей.

Тогда почему так тошно?

Тимоша

Главный редактор издательства носил славное русское имя Тимофей и отчество Данилович. Фамилия тоже не подкачала – Потешкин. Тот, кто видел его впервые, сразу впадал в ступор от явного диссонанса. Ни у кого не укладывалось в голове, как человек, который, по идее, должен зваться Ашотом Саркисяном, мог быть Тимофеем Потешкиным. Классическая армянская внешность, венцом которой был, конечно же, нос, никак не коррелировала с простодушным славянским именем.

Ларчик, как обычно, открывался просто. Однажды в один из детских домов Ленинградской области подкинули ребенка. На вид двухмесячного. Мальчик был лыс, пузат и горласт. Все решили, что он сильно похож на их директора – Тимофея Даниловича Потешкина. Просто один в один. С легкой руки коллектива малыша зарегистрировали под этим именем. Сам директор на тот момент находился в очередном, честно заработанном отпуске, поэтому проказе воспрепятствовать не мог, что было, как оказалось, к лучшему. Получив в качестве воспитанника полного тезку, директор считал себя ответственным за его судьбу. Тимофей-младший получил отличное воспитание и приличное образование. Некоторые непосвященные даже считали, что мальчик в самом деле директорский сын, так много сил тот тратил на ребенка. Правда, со временем разговоры прекратились. Уж больно специфическим оказался облик мальчика.

Зато характер Тимофея Даниловича к его внешности подходил идеально, и это немного успокаивало. Людям всегда хочется предсказуемости. Потешкин был вполне предсказуем: пылкий темперамент, внезапная смена настроения, огромное обаяние, армянская хитринка – все это вкупе составляло совершенно неповторимую гремучую смесь, от которой не было спасения.

Марфа Тимошу обожала и считала своим крестным отцом. Если бы не его железобетонная уверенность в ее таланте, она никогда бы не стала тем, кем была, – отличной журналисткой. Именно он когда-то разглядел в ней божью искру и взял на работу стажером. Именно ему она приносила свои первые неуверенные опусы, получала на орехи, уходила в слезах, рыдала перед компьютером, вспоминая все эпитеты, которыми он ее награждал, и писала все заново, чтобы утром принести иной, вполне сносный вариант. Именно с его легкой армянской руки Марфу направили на стажировку в лучшее издательство страны, а потом и в Англию. Именно он приказал ей послать к черту мужа-захребетника, отбил у него квартиру, на которую тот покушался при разводе, и велел больше не связываться с голоштанными снобами.

Марфа Тимошу слушалась и боготворила, что, впрочем, не мешало ей трепетать каждый раз, когда он вызывал ее в кабинет. Вот и сегодня у нее сразу засосало под ложечкой, когда секретарша Катя сообщила, что главред ждет ее у себя к двенадцати часам.

Володя, которого Марфа как раз поила чаем, сразу заметил, что она мандражирует, и поинтересовался, по поводу чего.

– Тимоша вызывает. Наверное, мне прилетит.

– За что, Зая?

– Откуда я знаю?

– Он самодур, что ли?

– Он армянин!

– И что? Это диагноз?

– Володечка, милый, лучше не спрашивай. Если останусь жива, сразу тебя наберу. Возможно, потребуется срочная эвакуация!

Володя засмеялся и обнял, крепко прижав к себе.

– Можешь на меня положиться, Зая. Я друга в беде не брошу. А если понадобится, перекусаю всех твоих врагов. Не забудь, что завтра тебе предстоит быть приглашенной на романтический ужин. Где – не спрашивай! Не расколюсь!

Марфа чмокнула его в нос, выбралась из объятий и, схватив со стола бутерброд, выскочила за дверь.

Как все же хорошо, что у нее есть Володя!

Тимофей Данилович с утра всегда бывал не в духе, поэтому раньше полудня встреч не назначал: боялся, что поведет себя неадекватно. Когда Марфа зашла в кабинет, утренний кризис уже миновал и начальник встретил ее веселым кивком.

– Посадница, ты? Заплывай.

Марфа немного успокоилась. Марфой Посадницей шеф называл ее, только если бывал в духе. Она поздоровалась и забралась за стол для переговоров.

– Командировочка для тебя нарисовалась, Марфуша. Поедешь в Приозерск. Там ветерана одного выселяют из дома. Весь народ поднялся, а сделать ничего не могут. Кому-то из местной администрации место приглянулось. Вид с него, говорят, уж очень красивый. Ты у нас ветеранами занимаешься.

– Честно говоря, давно ничего на эту тему не писала.

– Ну так напишешь. Там не только написать, там помочь надо. Ветерану, конечно, а не оглоеду-чиновнику. Ты у нас дама пробивная, жесткая. За правду вступиться не побоишься.

– Чувствую себя пионером-героем.

– Так в этом ничего плохого нет. Не каждому, как говорится, дано право на подвиг. Поможешь ветерану и тему раскрутишь красиво. Ты это умеешь.

– А когда ехать?

– Завтра и поедешь. Дня на три-четыре.

Марфа присвистнула.

– И это в лучшем случае. Говорю же, дело непростое. Всем миром сладить не могут. Чувствую, там закавыка какая-то. Не зря чиновник давит. Есть и у него аргументы. Люди к прессе обратились, видно, силушки на исходе.

Марфа вздохнула. Итак, романтический ужин с Володей отменяется. Уже третий раз. И все из-за нее.

– Расстроилась, что ли? – чутко уловил ее вздох Тимофей Данилович.

– Да что вы! Я люблю ездить в область! – бодро воскликнула Марфа.

– Отлично! Заодно и отдохнешь. Эх, Марфуша, нам ли быть в печали? Сам бы с удовольствием махнул туда на рыбалку! Жаль, грехи не пускают! Ну, иди уже оформляйся.

Марфа поднялась.

– Как у тебя, кстати, на личном фронте? Ануш Акоповна интересуется, не я, не подумай.

– Отлично!

Марфа обернулась с порога, чтобы шеф видел ее счастливое лицо.

– Ну-ну. Так и передам. Отлично, мол, все.

Тимофей Данилович неожиданно нахмурился. «Видать, спокойный период закончился, сейчас опять злиться начнет», – подумала Марфа и быстренько выскользнула за дверь.

Как и ожидалось, узнав о командировке, Володя расстроился.

– Почему тебя все время суют в какие-то дыры? – возмущенно начал он, когда она по телефону рассказала ему о задании редакции.

– Всех суют, Володенька.

– Но тебя суют чаще других.

– Что поделаешь, работа такая.

– Ерунда, Зая. Просто тебе нравится от меня уезжать.

Это был новый заход, и Марфа, струхнув, тут же принялась горячо разубеждать любимого.

Сдался он не сразу. Она успела дойти до метро.

– Ну хорошо. Давай проведем вместе хотя бы этот вечер. Я постараюсь пораньше освободиться. А ты вообще лучше отключи телефон, иначе нам и пяти минут поговорить спокойно не дадут. Не говоря уже обо всем остальном.

Мысль, что предполагается «все остальное», заставила ее улыбнуться. Она любима и желанна. Это главное. А с заданием она справится. Всегда справлялась.

Командировка

Приозерск встретил ее мерзкой погодой. Если бы она не была уверена – на дворе лето, решила бы, что попала в конец октября. Автобус прибыл в семь утра, и до времени заселения в гостевой дом «У Бубенцовых», который она выбрала из соображений его близости к жилищу выселяемого ветерана, оставалось пять часов. Еще в пути Марфа решила, что закинет рюкзак за спину и пройдется до пункта назначения пешком, по пути рассмотрит достопримечательности городка, где-нибудь позавтракает и погуляет, но пригоршня холоднючей воды, которую дождь кинул ей в лицо, стоило выйти из автобуса, остудила ее пыл. Она добежала до навеса над автобусной остановкой и завертела головой в поисках такси. Однако площадь перед довольно симпатичным зданием вокзала была пуста. Она взглянула на табличку с расписанием движения общественного транспорта. Автобус отсюда шел только один, и отбыл он две минуты назад. Ждать следующего придется полчаса. Вот горюшко-то!

Марфа вернулась в здание и решила, что, как только ливень стихнет, она все равно осуществит задуманный променад. Недалеко от автовокзала должен быть сквер, названный в честь первого прокурора России Павла Ягужинского. Там, поди, и памятник «птенцу гнезда Петрова» имеется, а на острове Каменистом посреди реки Вуоксы – еще и парк отдыха. Не было времени все изучить внимательно, но, кажется, любопытных мест в Приозерске хватает.

Через пять часов, голодная и злая, она дотащилась под проливным дождем до своего временного пристанища и, сняв насквозь промокший рюкзак, плюхнулась на диванчик в небольшом холле.

– Здравствуйте, проходите. Вы заселяться? – услышала она над собой женский голос.

Открыв глаза и с трудом отлепив потекшие ресницы от щек, Марфа посмотрела на склонившуюся над ней девушку.

– Заселяться. Да.

– Вы пешком пришли? Зачем же? Надо было позвонить, мы бы вас встретили. Это бесплатно.

– Я рано приехала.

– Ну так что ж? Мы бы вас все равно заселили. Места свободные есть.

Обругав себя последней дурой, Марфа, порывшись, достала из рюкзака паспорт.

– У вас забронировано, – сообщила девушка и посмотрела на промокшую страдалицу сочувственно. – Проходите в номер, оформимся позже.

Марфа молча кивнула, пошла по коридору и, открыв дверь, сразу стала сбрасывать мокрую одежду. Интересно, долго ей сохнуть? Запасной куртки она не прихватила, как и обуви. На смену есть только тапки. Отлично просто!

Она залезла под душ и минут пятнадцать просто стояла под струей горячей воды. Надо будет спросить, есть ли тут печка, хотя бы электрическая. В номере вещички развесить негде.

Стук в дверь отвлек ее от мучительнейших поисков решения бытовых проблем.

– Войдите! – крикнула она и наконец выключила воду.

– Разрешите, я заберу ваши вещи? У нас есть сушилка специальная для белья. Через пару часов все будет готово, а вы пока позавтракаете. Вам блины или яичницу? У нас еще сырники есть и каша. Любите?

Пока за дверью ванной произносили монолог, Марфа закуталась в халат и, высунувшись, уставилась на чудо-женщину.

– Как вас зовут?

– Юля Бубенцова.

– Вы хозяйка?

– Жена хозяина.

– Юля, жена хозяина, вы – моя героиня! – торжественно заявила Марфа.

Юля засмеялась. Морщинки разбежались по лицу. А она не так уж и молода. Просто худенькая, вот и смотрится девушкой. Марфа пригляделась повнимательнее. Смеется, а глаза невеселые. От слова «совсем». Можно даже сказать, тоскливые глаза. Устала после ночного дежурства? Да какие у них тут дежурства! Это же не «Марриотт»! Номеров раз и обчелся, да и те, Юля сама сказала, в большинстве пустуют.

– Приходите в столовую, она рядом, – прервала ее размышления Юля.

– Через десять минут можно?

– Все будет горячим.

Юля снова улыбнулась, и Марфу снова кольнуло противоречие между ее бодрым голосом и печальными глазами. Даже не печальными, а какими-то затравленными, что ли.

Завтрак был превосходным. Кофе – вкусным. Марфа приободрилась и, получив сухую одежду, сразу рванула в местную администрацию. Бой, судя по всему, ей предстоит нешуточный.

Насколько она оказалась права, выяснилось к концу третьего дня пребывания в окопах. Чиновник, затеявший возню по поводу выселения ветерана, был закален в непрерывных боях за свое благосостояние настолько, что даже напор столичной журналистки его не испугал. О жителях и говорить не стоило! Что бы ни делала Марецкая, какие бы аргументы ни приводила, он тут же выставлял три довода против и сразу бросался в контратаку. Сам ветеран был не в том возрасте, чтобы за себя воевать, жители больше кричали и возмущались, чем предпринимали грамотные шаги, и очень скоро Марфа поняла, что осталась с акулой-чиновником один на один.

От расстройства Марфа не спала ночами. Все придумывала, как пробить глухую стену. Сдаваться, впрочем, она не собиралась. А если так, то уезжать, не разбив врага наголову, нельзя. Чинуша только и ждет, когда она смоется с поля боя. Ужасно плохо без Володи. Он, конечно, регулярно звонит, расспрашивает, как продвигается дело, пишет смешные записки в мессенджере. Марфа вспомнила одну, довольно фривольную, и тихонько хихикнула в одеяло.

– Да заткнись ты, сука, постояльцы услышат, – произнес кто-то свистящим шепотом совсем рядом с дверью в ее номер.

Марфа замерла. За стеной что-то задвигалось, как будто кого-то пихнули и он ударился об стену, потом раздались тяжелые шаги, что-то похожее на сдавленный писк, и все стихло.

Вскочив с кровати, Марфа бросилась к двери и, повернув защелку, выглянула в коридор. Никого.

Ну не померещилось же ей! Глюками она вроде пока не страдает.

Быстро накинув куртку поверх пижамы, она двинулась в сторону, куда, по ее мнению, удалились шаги, завернула за угол и попала на кухню. В темноте ничего не было видно, только свет, падающий из окна, подсвечивал бок чайника, стоявшего на плите. Марфа замерла на месте и навострила уши. Минуту было тихо, и она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг под столом, стоявшим в углу у стены, что-то слабо шевельнулось.

Марфа нагнулась и сразу наткнулась взглядом на босые ноги.

– Кто тут?

Никто не ответил, только всхлипнул как будто. Марфа встала на четвереньки и полезла под стол. Там, прижавшись к стене, сидела жена хозяина Юля и смотрела на нее затравленными глазами.

Юля

За четыре, нет, уже почти четыре с половиной дня, что жила в гостевом доме, Марфа успела составить мнение обо всех обитателях. Хозяин Денис ей понравился сразу. Улыбчивый, приветливый, так же как и его мать Нина Михайловна, которая занималась стряпней. Выходило у нее вкусно и, как говорила она сама, «нажористо». Марфа с аппетитом уплетала оладушки, сырники, кашу и только нахваливала. Нина Михайловна шутливо кланялась ей и смеялась, довольная. Милые люди, решила она – и вот теперь с ужасом взирала на красные пятна на Юлиных руках, кровоподтек на скуле и ссадину на шее.

– Ради бога, только не говорите ничего, – шепотом взмолилась жена хозяина.

Марфа разозлилась:

– Да что тут говорить? Все и так ясно! Вылезай давай!

– Тише, прошу. Не надо. Я тут посижу до утра, и все.

До утра? Фигу с маслом!

– Вылезай, говорю, и пошли ко мне.

– Не могу. Они услышат.

– Не услышат. А если и услышат, то при мне драться испугаются.

Почему она вслед за Юлей говорит «они»? Славная женщина Нина Михайловна что, тоже участвовала?

– Иди за мной. Я постараюсь не шуметь.

Марфа на цыпочках двинулась в сторону своего номера. Юля, держась за стены, поплелась за ней и, войдя в комнату, села на пол у стены.

– Ложись на кровать.

– Не надо. Если что, я в ванной спрячусь.

– Глупости. Никто не будет ломиться в номер к гостю.

– Ты их не знаешь.

– Да кого их-то? Твоя свекровь тебя тоже била, что ли?

– Она не свекровь. Это мать моя.

Марфа так и села на кровать. Мать? Она не раз видела, как Нина Михайловна ласково общается с Денисом, с Юлей же разговаривает несколько суховато и как будто нехотя. «Свекровь, что с нее возьмешь? – думала Марфа. – Она и не обязана любить невестку». Марфа помнила, как разговаривала с ней ее собственная бывшая свекровь. Как будто одолжение делала. Но мать? Какими бы сложными ни были отношения с матерью у нее самой, мысль, что та может поднять на нее руку, даже в голову не приходила.

– Я думала, что… – начала она и заткнулась, увидев, как по Юлиным щекам текут слезы.

– У Дениса раньше столовая была. Мать работала директором. Потом столовая прогорела. Работы не стало. Денис предложил ей сделку: он ей – работу в гостевом доме, а она ему – меня.

– Как… тебя?

– Ну, в жены, конечно. Не в любовницы. Я институт окончила. Два языка знаю. Считай, работник почти бесплатный. За кормежку и одежку. Мать меня три дня била, а потом я сдалась. Идти-то некуда.

Юля обхватила руками плечи и затряслась. Марфа сползла с кровати, села рядом и обняла.

– Не знаю, что мне делать. Не могу больше терпеть.

– Сбежать пробовала?

– Да куда? Родственник один – брат матери. К нему нельзя, да он меня и не примет. Денег нет совсем. Даже до Питера доехать не на что.

Марфа покачала головой:

– Средневековье какое-то!

– Тихо!

Девушки замерли. В коридоре послышался сдавленный шепот. Слов было не разобрать, но, судя по всему, разговаривали Денис с Ниной Михайловной. «Спохватились», – подумала Марфа. Юля затряслась, как припадочная. Марфа крепко прижала ее к себе.

– Постучать? – вдруг явственно услышали они под дверью.

– С ума сошел? Никуда она не денется. Утром приползет. Пошли отсюда.

Раздались осторожные шаги, и все стихло.

– Пойду я…

– Еще чего! Ложись и спи. Места нам обеим хватит.

– Нет, что ты…

– Утром встанем пораньше, я тебя выпущу. Никто ничего не узнает. Скажешь, в парке гуляла. Мне они ничего не сделают.

Прямо в одежде они улеглись на кровать поверх покрывала и закрыли глаза, думая каждая о своем.

К утру в светлой голове Марфы созрел шикарный в своей простоте план.

– Скажи честно: ты хочешь изменить свою жизнь? – спросила она, испытующе глядя на Юлю.

– Спрашиваешь. Я давно уже поняла, что меня тут ничего не держит.

– Тогда знаешь что? Мы уедем вместе. Я тебя спрячу, и ты начнешь все сначала.

– Как это?

– Очень просто. Вернее, не очень просто, понимаю, но я придумала, где ты можешь спрятаться. У меня есть квартира, в которой никто не живет. В пригороде, правда, но так даже лучше. Безопаснее. Там работу найти можно. Или паспорт они тоже отобрали?

– Нет. Я же в инстанции разные хожу с документами. Паспорт везде спрашивают. Да и зачем? Они же знают, что деваться мне некуда.

– Это здорово!

Марта чуть не подпрыгнула на кровати.

– Здорово, согласна. Только… я боюсь, – прошептала Юля, прислушиваясь к звукам из коридора.

– Я тоже. Но хуже только – ничего не делать. Надо попытаться. Если сумеешь добраться до автобуса, они нас уже не поймают.

– Еще как поймают. У него машина есть. На ближайшей остановке встретит.

– А мы выйдем раньше. На станции. Спрячемся, если надо, в кустах, а потом прыгнем в электричку, и все.

– Он будет ждать нас на платформе в Питере.

– А мы не поедем в Питер. Мы выйдем раньше, пересядем на другую ветку и доберемся прямо до места. Уловила?

– Уловила. Но… страшно.

– Главное – добраться до автовокзала прямо перед отправлением. Я куплю билеты на самый последний рейс и буду ждать у автобуса. Сможешь?

– Не знаю.

– Главное – не подавать виду. Ни тебе, ни мне.

– Я пойду тогда, – неуверенно сказала Юля.

Марфа кивнула и, выглянув в коридор, скомандовала:

– Давай!

Юля легко шмыгнула прочь. Марфа еще немного постояла под дверью, прислушиваясь, немного полежала, додумывая план, потом встала и пошла в душ, полная решимости довести дело до конца. В конце концов, крепостное право отменили еще в тысяча восемьсот шестьдесят первом году!

У нее была своя докука. Дело, ради которого она приехала в Приозерск, надо было завершить сегодня. По крайней мере, сделать все, что возможно силами столичной прессы. И пусть она не до конца дожала зарвавшегося чинушу, бой она продолжит, когда выйдет статья. Что важнее, в конце концов, жилище или живой человек?

В столовую она вошла красивая, аккуратно причесанная и готовая ко всему. Нина Михайловна, накрывая завтрак, посмотрела испытующе. Марфа сладко улыбнулась.

– Доброе утро. Ну и воздух тут у вас! Сплю как убитая! – радостно сообщила она, усаживаясь за стол. – Что тут у нас? Блинчики! Попробуем! Ммм… Нина Михайловна, вы кудесница! Ничего вкуснее отродясь не едала! А добавка полагается?

Она щебетала, с удовольствием уминая блины, и Юлина мать, поначалу напряженная и настороженная, заулыбалась в ответ.

– Я сегодня уезжаю, поэтому ваших кушаний мне больше не едать. Но помнить их буду вовек! – объявила она, вытирая рот салфеткой.

– Утром или вечером отправляетесь? – уточнила Нина Михайловна.

– Наведаюсь в мэрию и сразу на вокзал, – безмятежно улыбаясь, ответила Марфа, – поэтому вещи сразу заберу. Попрощайтесь за меня с Денисом и Юлей, если я их не увижу. Все было очень славно.

Улыбнувшись еще раз пять или десять, Марфа выскочила в коридор, зашла в номер, быстро собралась и двинулась к выходу. В холле ее встретила все та же Нина Михайловна, радушно улыбаясь.

– Вот ваши документики. Приходный ордер. Счет.

– А вам взамен – ключик от номера.

– Счастливой дороги!

– И вам счастливо оставаться! Спасибо за гостеприимство! – рассыпалась Марфа, задом продвигаясь к выходу.

Когда за ней закрылась дверь, она выдохнула, закинула за спину рюкзак и бодрым шагом двинулась по дороге.

Сегодня у нее много дел.

Ровно в девять вечера от вокзала отошел последний автобус на Петербург. На заднем сиденье, спрятавшись за спинками передних кресел и тесно прижавшись друг к другу, сидели две женщины.

План побега претворялся в жизнь.

До Марфиной квартиры в Пушкине они добрались далеко за полночь. Однушка в хрущевке встретила их духотой и затхлостью. Пооткрывав настежь все окна, они упали на диван и через секунду заснули, забыв накрыться чем-нибудь, чтобы не закусали алчные комары. А утром Марфу разбудил звонок главреда.

– Марецкая, ты что, сбежала с поля боя? – с ходу наехал он.

– Куда? – ничего не соображая со сна, спросила Марфа.

– Это тебе лучше знать куда! – наддал Тимоша. – Мне звонит депутат и заявляет, что моя журналистка ничего до конца не довела, покрутила в Приозерске хвостом и уехала, а ветерана как выселяли, так и выселяют!

Марфа, мгновенно рассвирепев, соскочила с дивана и заорала:

– Так пусть тогда этот депутат сам едет и всех спасает! У них там такая оборона, что на танке не прорваться! Я что, амбразуру грудью закрывать должна? Туда не журналистку посылать надо, а прокуратуру и ОМОН! Этот ваш народный избранник хорошо устроился! Послал вместо себя любимого бабу и ждет, когда она ему лавровый венок в зубах притащит! Пресса должна найти проблему и осветить. Привлечь внимание общественности. А горячие каштаны из огня таскать – увольте! Нашли девочку для битья! Я вообще не уверена, что он не в сговоре с этим приозерским чиновником! Уж больно тот уверенно себя чувствует. Не ваш ли депутат его и крышует?

– Ну ты наговоришь, – попытался приструнить ее Тимофей Данилович.

Но Марфу уже понесло, как Остапа:

– Он потому и послал меня, что дело тухлое, а ему портить свой авторитет неохота! И, между прочим, я свою работу сделала. Материал готов, сдам, если хотите, хоть завтра, а если на меня будут наезжать, то я и вашего доброхота в статье упомяну! С меня станется, вы знаете!

– Да уж как не знать! Только все же притормози на поворотах. Ты уже в городе?

– Нет, в Пушкине. Собиралась приехать к вечеру. Надо одно дело разрулить.

– Ладно, – совсем уже мирно сказал главред, – не торопись. Завтра к обеду явишься, вместе посмотрим материал. Нет, лучше скинь мне все, что есть, а завтра уточним, что брать, что нет.

– А депутату что скажете?

– Да уж найду что сказать, не парься, – буркнул Тимоша и отключился.

– Марфа, – услышала она и обернулась.

Юля смотрела на нее расширенными от страха глазами.

– Ты… когда паспорт сдавала… там прописка была. Случайно, не эта квартира?

Марфа махнула рукой.

– Не боись! Прописана я вообще в Рыбинске. Пусть хоть весь город облазят, нас с тобой не найдут.

Юля выдохнула с облегчением и поинтересовалась, что ей сегодня делать.

– Может, хоть сготовлю чего-нибудь, – неуверенно предложила она.

– Готовь. Только для себя. Денег я тебе оставлю. И все же лучше, не теряя времени, поискать работу. Давай посмотрим в интернете. Может, с ходу надыбаем чего-нибудь.

Через полчаса они «надыбали» место младшего воспитателя в детском саду.

– У меня нет педагогического образования, – засомневалась Юля, – а трудовой книжки и не было никогда.

– Наплевать. Младший воспитатель, как я понимаю, что-то вроде нянечки. Потом, скоро детские сады закроются на лето, до августа успеешь пройти какие-нибудь курсы. Сейчас им руки для ремонта нужны. Ну там красить, окна мыть, мусор выносить. Тебя не пугает?

– Ни капельки. Это я все умею лучше любой клининговой компании. Приучена.

– Да уж, – покрутила головой Марфа. – Тогда смело пойдем в детсад и предложим свои услуги. А по пути поедим. У меня все равно ничего нет. Я здесь несколько месяцев не была.

До вечера Марфа решала Юлины проблемы, но мысль, что ее работой в редакции остались недовольны, портила настроение, поэтому, сдав Юлю обрадованной заведующей, которая как раз маялась от отсутствия кадров, купив беглянке по дороге мобильный телефон для связи и оставив денег на первое время, она помчалась в Питер писать разгромную статью про чиновничий произвол. Конечно, она и сама была бы рада, если бы удалось отбить дом многострадального ветерана у алчных чиновников, но эта задача была не по силам простой журналистке. По неопытности она поняла это не сразу. Интересно другое: знали ли об этом Тимоша и борец за права угнетаемого населения – господин депутат? Неужели они так же наивны, как она?

И, кстати, почему она до сих пор не спросила, как его фамилия? И почему Тимоша сам ее ни разу не назвал? Что за тайны мадридского двора? А впрочем, какая разница?

На следующий день она явилась пред светлые очи начальства, готовая стоять насмерть, но ее порыв пропал втуне. Главред уже успел посмотреть присланные ею еще вечером материалы и был настроен благодушно. Ей объявили, что поработала она неплохо, фактов достаточно, причем настолько, что бросаться на амбразуру в самом деле не было нужды. После серии статей приозерский чинуша сам прибежит к ветерану с извинениями, да не с пустыми руками. Телевизор подарит. Или два.

Марфа отнеслась к идее подарка скептически, но в целом несколько успокоилась.

– И чего Куколевский разорялся? – пожал плечами Тимоша. – Все сделано в лучшем виде. С журналистской точки зрения. Даже хорошо, что ты не сунулась в это осиное гнездо. Закусали бы насмерть.

– Так это Куколевский вас просил направить журналиста?

– Не просто журналиста, а именно тебя. Читал твои статьи, много слышал, поэтому решил, что ты готова к подвигу.

Марфа хмыкнула. Куколевский был человеком известным. Про него говорили, что после ближайших выборов он возглавит Законодательное собрание. Марфа прикинула, хорошо это или плохо, что он о ней слышал, и решила, что ничего плохого, окромя хорошего, тут нет.

«Вот и слава пришла», – подумал актер ТЮЗа после спектакля «Три поросенка», когда в буфете какой-то ребенок крикнул: «Свинья идет!»

Вспомнив анекдот, Марфа прыснула.

– Ты чего хихикаешь? – поинтересовался Тимоша. – Довольна, что в угол не поставили на горох?

– Ага, – кивнула она.

– Тогда иди и готовь статью. К вечеру жду.

И нахмурился.

Уже через три дня Марфа поняла, что совершила очередную глупость, которых в ее непутевой жизни и без того было немало.

Сначала Юля жила с токсичной мамашей, затем к ней прибавился тираничный муж. Иной жизни она не знала. И тут появляется смелая столичная девица, которая ничтоже сумняшеся выкрадывает ее из дома, увозит в незнакомый город и оставляет там одну.

Марфа связывалась с Юлей по телефону настолько часто, насколько могла, но, если была занята, девушка в панике начинала звонить сама и плакала в трубку. Она боялась всего: появления мужа, возвращения в страшную реальность жизни в Приозерске, того, что Марфа ее бросит, увольнения с работы, чужой квартиры. Но главное – Юля совершенно была не приспособлена к самостоятельной жизни и не умела принимать решения.

Она всю жизнь мечтала о свободе, но оказалась к ней не готова. Однако это было полбеды. Выяснилось, что ее спасительница точно так же была не готова тащить ее на своих плечах и нести за нее ответственность.

Простодушной Марфе казалось, что, как только Юля окажется на свободе, она расправит крылья и полетит. Но даже расправлять крылья девушка не умела. Не знала как.

Дело дрянь, поняла Марфа после очередного приступа Юлиной паники. Она была зла, кляла себя за самонадеянность, легкомыслие, с которым взвалила чужие проблемы, но при этом ясно понимала, что теперь не сможет бросить свою подопечную на произвол судьбы. Надо было что-то придумать.

Она помаялась еще полдня и пошла к Егору Егоркину, известному читающей публике под именем Геры Горского. Они вместе начинали корреспондентами, целыми днями носились, как савраски, добывая информацию, и, как говорил Герка, «скорешились на почве общей нищеты». С тех пор многое изменилось, они стали настоящими акулами пера, но по старой памяти продолжали держаться друг друга и выручать, если была необходимость. А такое время от времени случалось.

Находясь в крайнем смятении чувств, Марфа пошла в Геркину резиденцию – крошечный кабинетик в конце коридора. Там, едва заметный среди бумажных завалов, сидел великий журналист и кропал очередную нетленку. Марфа всегда искренне изумлялась, зачем Егоркину окружать себя бумажными кучами, когда все документы можно хранить в компьютере, но потом поняла, что Герке было комфортно жить, спрятавшись за кипами от досужих «приставак», в число которых входило и надоедливое начальство. Иллюзия публичного одиночества. Вот как называл это Егоркин.

Марфа раскопала великого журналиста и, вытащив на свет божий, припала к его щуплому плечу.

Минут десять она посыпала голову пеплом, минут сорок тот ругал ее почем зря, время от времени переходя на ненормативную лексику, а потом, пожалев поникшую под грузом вины Марфушину головушку, предложил:

– Ладно, так и быть. Отвезу твою подопечную к своей тетке на дачу. Она руку сломала третьего дня, плачет, рыдает, ухи просит, взывает о помощи. Как ты думаешь, эта Юля согласится с ней пожить? Пока до октября, а там видно будет. Все под присмотром. Кстати, весьма мудрым и добрым. Идет?

Юный корректор Танечка Липина заглянула в кабинет великого Геры Горского, чтобы задать заранее приготовленный и отрепетированный в туалете вопрос, и увидела, как наглая Марецкая тискает бедного гения, а тот даже не сопротивляется. Танечка так оскорбилась, что напрочь забыла свой вопрос, хлопнула дверью и быстро пошла по коридору, твердо решив, что при случае обязательно сделает этой суке Марецкой какую-нибудь гадость.

Даже не догадываясь о том, что на нее кто-то имеет очень большой зуб, Марфа сразу обрадовала Юлю по телефону, стараясь, чтобы нарисованная ею перспектива выглядела максимально привлекательной. Однако девушка отнеслась к предложению настороженно. Она не привыкла доверять людям, не ждала от них ничего хорошего, поэтому, поразмыслив, Марфа, прихватив с собой Герку, бросив все, срочно выехала в Пушкин. Она не сомневалась, что все Юлины страхи испарятся, как только она увидит Геркину лопоухую и веснушчатую моську, которая у всех людей без исключения вызывала чувство тихого умиления.

Все именно так и случилось. Успокоившаяся Юля собралась, позвонила заведующей детским садом и, выйдя к машине, быстро юркнула на заднее сиденье.

В который раз Марфе стало ее жалко, но она одернула себя. Не время сюсюкать! Надо пристроить беглянку в хорошие руки!

Дача Геркиной тетки находилась под Петергофом, то есть гораздо ближе, чем Пушкин, что само по себе было неплохо. Юлю селили, как выразился Егоркин, «на расстоянии вытянутой руки», а значит, могли быстро приехать к ней в случае чего.

Марфа не была знакома с тетушкой Егоркина, поэтому немного переживала. Что она будет делать, если ничего не срастется?

Но все срослось, и даже лучше, чем предполагалось.

Тетушка с ласкающим слух именем Агния Львовна встретила беглянку так, словно ждала ее появления всю сознательную жизнь. В известном смысле так и было. Заросшие сорняками грядки и высохшие клумбы взывали о помощи. Однако Агния Львовна ни на минуту не позволила измученной Юле усомниться, что здесь ее ждали вовсе не как работницу.

Егоркин, при виде тетушки мгновенно впавший в детство, стал канючить и требовать пирожков, ватрушек и малинового варенья. Агния Львовна стала суетиться, ловко привлекла в качестве помощницы Юлю, та быстро ухватилась за знакомое дело и накрыла на стол в считаные минуты.

Поглощая знаменитые по рассказам Егоркина пирожки и наблюдая за позитивными изменениями в Юлином облике, Марфа понемногу успокаивалась.

Бывшая узница домашнего концлагеря порозовела, на щеках заиграли ямочки, даже вечно опущенные уголки губ приподнялись и сложились в милую улыбку.

«Какая хорошенькая», – подумала Марфа.

«Да она красавица», – подумал Герка и решил, что будет навещать Марфушкину подопечную каждый день.

Ну или через день.

Когда они с Егоркиным уезжали, Юля проводила их до калитки и долго махала вслед. Бедная девочка! Она на них надеется!

Марфа осторожно выдохнула и сразу обругала себя. Походя изменила человеку судьбу и тут же скинула на плечи другим, потому что не имела никакого понятия, что с этим делать дальше.

И когда она только вырастет?

Сосед

На следующий день было воскресенье.

Марфа не очень любила выходные, потому что никогда не могла придумать, чем заняться, чтобы отдохнуть. Каждый раз в голову приходила только мысль о том, что в воскресенье можно наконец отоспаться. Однако и с этим выходила неувязка.

Среди журналистов жаворонков почти не бывает, все совы. Марфа была досадным исключением: вставала ни свет ни заря, пребывала по утрам в отличном настроении, и работалось ей гораздо лучше в первую половину дня. К вечеру, наоборот, запал спадал, часам к восьми она начинала позевывать, к девяти просто валилась с ног, а в десять была готова заснуть с открытыми глазами и даже стоя. Это было не по-журналистски и вообще несовременно. Акуле пера положено бдеть и творить ночью, а днем – маяться и чахнуть. Марфа даже немного стыдилась этакого октябрятского распорядка дня, но поделать ничего не могла. Даже в новогоднюю ночь, вытерпев без сна часов до двух, она все равно вскакивала в шесть утра, готовая к труду и обороне. Особенно рано она просыпалась в выходные. Почему-то спать не хотелось совершенно!

Нынче все случилось как всегда.

Вчерашние страсти по Юле Бубенцовой не помешали ей хорошенько выспаться и даже как-то поутихли. В самом деле, это никакой не пипец! Совсем даже не пипец! Помогла человеку начать новую жизнь, и всего делов! В конце концов, Юля – девушка взрослая! Да ее, Марфу, за такое наградить надо! Премией в размере оклада! Нет! Двух окладов и путевкой в Ессентуки!

В приподнятом настроении Марфа поскакала на месте, потянулась и, решив, что для утренней зарядки потрудилась достаточно, проследовала в ванную и долго мылась, распевая «Нам ли стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы правы». «Марш энтузиастов» был как нельзя кстати, и она повторила все, что из него помнила, раз десять.

Наконец она выключила душ, потянулась за полотенцем и вдруг поняла – именно поняла, потому что никаких звуков снаружи не доносилось – что за дверью стоит человек. Сердце скакнуло из груди, пронеслось по горлу и застряло там, продолжая бешено биться. На минуту она замерла, пытаясь справиться с приступом животного страха, потом все же вылезла из ванны и дрожащими руками напялила на себя халат. Кто может быть там, в темном коридоре? Марфа на цыпочках подошла, приникла к двери, изо всех сил напрягла слух и в ту же секунду услышала чье-то прерывистое дыхание. Она беззвучно несколько раз открыла рот, а потом сползла на пол и затаилась, чувствуя, как от ужаса волосы на голове стали стремительно высыхать и вставать дыбом.

Что делать? Сидеть, запершись в туалете, пока он не уйдет? А если он не уйдет? И кто такой этот он? И почему он, а не они?

В панике Марфа огляделась в поисках средств защиты и наткнулась глазами на резиновый вантуз, которым иногда приходилось прочищать сливы. Ручка у него была довольно длинная, но круглый резиновый набалдашник доверия не вызывал.

Ну и хрен с ним, все равно ничего другого под рукой нет! Она дотянулась до вантуза и, крепко схватив свое оружие, бесшумно поднялась. Если сумеет ударить точно, выгадает несколько секунд, чтобы успеть добежать до своей квартиры. Мысленно простившись с жизнью, она отбросила крючок, резко распахнула дверь и с силой ткнула перед собой вантузом. Он пролетел в пустоту, она пронеслась вслед за ним и с размаху врезалась в стену. Хорошо, что тычок был так себе, иначе голове точно пришел бы каюк.

– Черт! – выругалась Марфа, отлипла от стены и огляделась. Свет из открытой двери ванной осветил коридор. Он был пуст.

– Это что, блин, такое? – вслух сказала она. – Я рехнулась, что ли?

Она потерла лоб, чувствуя, как на нем наливается шишак. К вечеру будет синяя гуля. Ничоси! У нее крыша поехала? Перетрудилась? Или это предвестники климакса? Старость стоит на пороге, а она и не заметила? Уже глюки начались? Потом паранойя, а затем и деменция?

Марфа еще раз огляделась. Все тихо и спокойно, нигде ничего. Померещилось, точно. Выдохнув, она заперла дверь в ванную, выключила свет и поплелась к себе.

Надо выпить. Верное средство от стресса. Она прошла на кухню, решив отыскать где-нибудь спиртное, и тут заметила, что все еще крепко сжимает рукой вантуз. Эк ее разобрало! Почувствовав, что сейчас начнется припадок истерического смеха, она бросила свое орудие на пол, быстро пробежалась по шкафчикам, обнаружила бутылку, на дне которой плескалась водка, открыла ее и сделала пару глотков. Водка скользнула по сжатому спазмом горлу в желудок, растеклась там «мыслью по древу», и все вдруг стало хорошо и замечательно.

– Дура ты, Марецкая! – заявила она и еще раз приложилась к горлышку бутылки.

Выпить сто грамм с утра! Что может быть лучше?

Теперь неплохо бы закусить. Что у нас есть съестного? Ничего, кроме каких-то невнятных печенюшек? Сойдут и они.

Она запихала в рот сразу несколько штук и стала с хрустом жевать. Скорее бы приехал Володя. С его появлением все страхи исчезнут, «как сон, как утренний туман». Это кто сказал? Александр Сергеевич? Наше вам с кисточкой!

Марфа церемонно поклонилась невидимому Пушкину, допила последний глоток, и тут в дверь ее квартиры постучали.

«Упс!» – сказал желудок. Марфа икнула и застыла, как изваяние. Опять? Ну уж нет!

Как отчаянный боец гранату, она перехватила опустошенную бутылку, промаршировала к двери и, распахнув ее, с силой замахнулась.

Стоящий за дверью мужик отпрянул и вытаращил глаза.

– Здра… – успел произнести он.

– Ах ты сволочь такая!

От стремительности атаки бутылка не удержалась, вырвалась из рук, шмякнулась на пол и разлетелась вдребезги, но Марфу это не остановило. Налетев на мужика, она схватила его за грудки и с силой кинула на стену. Потом отбежала и кинулась снова. Обалдевший от неожиданного натиска дядька успел, однако, увернуться, оказался у нее за спиной, мгновенно перехватил ее руку, завернул за спину и прижал Марфу животом к стене.

«Ну вот и конец», – успела подумать она.

– Здравствуйте, я ваш сосед, пришел представиться, – сказал у нее за спиной нормальный человеческий голос.

– Чего? – просипела Марфа и икнула во второй раз.

– Если не будете драться, то я скажу «чего». Не будете?

– Ммм… – невнятно пообещала она.

Дядька выпустил ее и повернул к себе лицом. Марфа уставилась на новоявленного соседа и снова икнула.

– Вы от страха икаете или от того, что закуска плохая была? – вежливо поинтересовался мужик.

– Плохая…

Мужик кивнул:

– Тогда могу предложить кофе. На завтрак. Хотите?

Марфа помотала головой. Еще кофе с ним пить?

– Понимаю, – согласился дядька. – Тогда сначала все же представлюсь. Федор Волынцев, ваш сосед. Вчера приехал.

– Я не видела.

– Я поздно приехал, вы спали уже, наверное. Вещей у меня немного, так что шума особого произвести не удалось.

– А… у ванной… это вы… были? – пытаясь преодолеть мучительную икоту, выдавила Марфа.

– Да хотел, знаете ли, умыться. Не сразу понял, что там кто-то есть. Ведь Анна Андреевна умерла.

И вдруг спросил с подозрением:

– А вы сами-то кто?

Он все еще стоял очень близко и, как оказалось, держал ее за руку. Марфа вырвала скрюченную конечность и отступила к своей двери.

– Она оставила мне квартиру. По завещанию.

Дядька удивился:

– Не знал, что у нее имелись родственники.

– Я не родственница. Ухаживала за ней.

– Понятно. Нанятая сиделка.

Дядька сказал это как-то так, что Марфа оскорбилась.

– Никакая я не нанятая. Я подруга.

Дядька посмотрел с недоверием. Марфа завелась:

– Да, подруга! Очень близкая! И думайте что хотите! Мне наплевать!

Она рванула ручку, забежала к себе и захлопнула дверь так, что в ней что-то жалобно пискнуло.

– Дурак, – вслух сказала она и отправилась запивать икоту.

Она выпила почти литр воды и наконец немного успокоилась.

Откуда взялся этот сосед? Анна Андреевна вроде говорила, что квартира давно пустует. Художник лет десять как съехал. Может, вернулся? Хотя дядька на художника не похож, впрочем, и на дядьку тоже. До дядьки ему еще лет двадцать как минимум. Выглядит он, конечно, немного странно. Потерто как-то. Как будто сильно устал. Возможно, родственник того художника. Анна Андреевна рассказывала, что у художника был сын. Кажется, военный. Или летчик. Или военный летчик. Да! Так это он? Что-то не тянет новоиспеченный сосед на летчика. Летчик-налетчик… Ой, а вдруг правда?

Марфе неожиданно ужасно захотелось горячего пахучего кофе с пенкой. Кажется, он ее как раз на кофе звал? Нет. Идти нельзя. Только последняя идиотка сама полезет в пасть тигру. Хотя этот больше похож на волка. Злого волка.

Марфа походила по комнате, остановилась перед зеркалом и чуть не упала от смеха. Ничего себе видос! Волосы дыбом, на лбу синяк, белый махровый халат весь вымазан неизвестно чем! Кошмар! Как этот сосед не описался от страха от одного ее вида?

Она принялась приводить себя в порядок. Минут через тридцать ей это удалось. Впечатляющая шишка на лбу была замазана тональным кремом и прикрыта челкой. Теперь в зеркало можно было смотреть без опаски.

Странное у этого соседа лицо. На ее собственной физиономии все было круглым или овальным. Никакой драмы. Ей не нравилось. Марфа любила скульптурные лица без всяких там закруглений. У соседа на лице только прямые линии и острые углы. Даже глаза треугольной формы. В целом, конечно, интересное лицо. Мужское. Без смазливостей.

И все же откуда он взялся?

Она еще немного посмотрела на себя в зеркало, повертелась так и сяк и… отправилась к соседу. На кофе.

Вопреки ожиданиям открыли ей не сразу. Марфа уже хотела повернуться и гордо удалиться, но тут соседушка появился на пороге.

– Решила согласиться на ваше предложение насчет кофе, – светским голосом бодро начала Марфа.

– А-а-а… Прошу.

Сосед отступил, сделав приглашающий жест, и Марфа с независимым видом вступила в квартиру.

Конечно, считать ее жилищем было преждевременно. Заброшенная мастерская – подходило больше. Комнат было не две, как у Анны Андреевны, а всего одна, большая, наполовину заваленная подрамниками, рамами, обрезками досок и прочим барахлом, которое так любят художники. Кухни не было тоже. Стоял, так скажем, кухонный уголок. Несколько шкафчиков, доисторическая плита, старый холодильник и колченогий крошечный столик. В самом деле, только кофейку попить. Стульев не было вовсе. Она оглянулась. И где тут сидят?

Сосед догадался и быстро подтащил к столику диван. Марфа прыснула:

– Не проще столик к дивану пододвинуть?

Сосед почесал затылок:

– Простите, не подумал как-то.

Продолжая пребывать в образе смелой и независимой дамы, Марфа не спеша уселась и посмотрела на хозяина выжидающе.

– Ах да! – спохватился он и метнулся к плите.

Сразу же запахло свежим кофе. Марфа сглотнула. Печешки, которыми она закусывала водку, давно канули в Лету. Есть хотелось ужасно.

Сосед – как там его зовут? – ловко подхватил турку, разлил кофе по чашкам и поставил перед ней. Потом вытащил из холодильника тарелку, на которой лежали нарезанная толстыми ломтями докторская колбаса и тоненькими – сыр. Нашелся даже целый лаваш. «С ним с голоду не помрешь», – подумала Марфа и отпила из чашки. Кофе был восхитительным, и это еще немного увеличило степень позитивности ее настроя.

– Кстати, меня Марфой зовут, – запихивая в рот кусок колбасы, сообщила она.

– Меня – Федор, если не забыли.

Точно. Федор. Редкое имя и подходит ему.

Кофе пили молча. Сосед Федор, как видно, был неразговорчив от природы, а Марфа неожиданно забыла, о чем хотела его расспросить. Растерялась, что ли? С чего бы это?

Уже собираясь на выход и благодаря за вкусный кофе, она все же родила один вопрос:

– А вы здесь надолго?

Сосед помолчал и ответил:

– Надеюсь, навсегда.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! А она-то надеялась на вольготную жизнь без всяких соседей!

Закрыв за соседкой с чудным именем Марфа дверь, Федор открыл окно и сел на подоконник. Глухой питерский дворик. Ни деревца, ни кустика, и помойные контейнеры перед окнами.

– Как же я люблю этот город, – произнес он вслух и улыбнулся.

Впервые за шесть лет.

Когда через три года отсидки он освободился по УДО, на родину возвращаться не стал. Не смог себя пересилить. Осел в небольшом городке километрах в ста пятидесяти от зоны. Там для него нашлась работа в автомастерской. Там была Света со своими пацанами. Все заработанные деньги он сразу отдавал Светкиной семье. И вообще – без дела не сидел. Перекрыл крышу, починил генератор, построил курятник. Через год помог женщине купить козу и десяток кур, обул-одел мальчишек и саму Светку. Никогда не знавшая мужской заботы, женщина прикипела к нему всей душой и уже строила планы на будущее. Да он и сам вроде был не против, но, пожив немудреной деревенской жизнью год, затосковал. Смертельно просто.

В Питере, как ему казалось, его никто не ждал. Даже родители. Особенно родители. Армия и самолеты для него закончились навсегда. Зачем же возвращаться?

Еще почти два года он уговаривал себя, что от добра добра не ищут, что все у него получится, надо только переждать, привыкнуть, притерпеться, а потом пришел к Светке и сказал:

– Все. Не могу я больше. Прости.

Никому из родных сообщать о приезде он не стал. Жилье у него имелось. Лет семь назад он выпросил у отца мастерскую, даже успел там прописаться. Вот только заселиться не удалось. Прособирался.

Он прилетел в Питер летней ночью.

С детства, когда ему случалось зависнуть у отца в мастерской, он помнил соседку, которую все в доме называли бабой Нюрой. Федору это имя не нравилось. Не похожа интеллигентная пожилая женщина ни на бабу, ни на Нюру. И Федор сразу стал звать ее по имени-отчеству. Иногда она, видя бесцельно и одиноко слоняющегося мальчонку, зазывала его к себе на чай с сушками. Милая была женщина. Ключи от квартиры, отбывая на зону, Федор просил оставить Анне Андреевне.

Ее домашний телефон у него имелся, но оказалось, что он давно не обслуживается. Пришлось звонить старшей по дому. К счастью, ее номер не изменился. По пути из аэропорта он заскочил и забрал у заспанной Натальи Петровны ключи. Зашел в квартиру, бросил вещи, сел на диван. Все. Дома. И через мгновение уснул.

Федор закурил и долго смолил одну сигарету за другой, вдыхая вместе с дымом знакомые запахи родного города.

Смешная эта соседка. Налетела на него, как ведьма. Чуть не прибила бутылкой из-под водки. Федор вспомнил всклокоченные волосы, выпученные глаза и вдруг испытал незнакомое или, скорее, давно забытое ощущение.

Кажется, это называется предчувствием счастья.

Старичок Пухов

Воскресенье прошло довольно бездарно. Знакомство с соседом не в счет. Володин телефон не отвечал, впрочем, он предупреждал, что в эти выходные занят. Лариска от предложения съездить куда-нибудь, например в Ораниенбаум, отбрыкалась и заявила, что у нее важные дела. Какие такие важные дела? Наверняка опять познакомилась с каким-нибудь обалдуем и тот пригласил ее в пивнушку. Почему-то Ларискины ухажеры приглашали ее исключительно в пивнушки. В принципе, Марфа против пивнушек ничего не имела, но считала, что подругу, с ее интеллектом и красотой, должны приглашать сначала на выставку модернистов, а уж потом в кабак. В ответ на ее возмущенные речи Лариска, хохоча, заявляла, что если будет ждать любителей модернизма или, что еще хуже, какого-нибудь сайарсизма, то в результате дождется только климакса.

В конце концов Марфа засела за работу и до вечера не отрывалась от компьютера.

В восемь неожиданно пришел новый сосед и попросил взаймы стремянку или стул. Вежливая Марфа ответила, что стремянки нет, а стул, пожалуйста, пусть выбирает любой.

Сосед прошел и стал выбирать поплоше. Подумав, Марфа предложила кофе. В виде ответной любезности. Сосед отказался и двинулся к выходу. Лихорадочно соображая, что бы такое придумать, чтобы его задержать, она догнала и спросила, не сможет ли он отремонтировать кровать, которая все время заваливается вбок.

Сосед – Федор, кажется, – пожал плечом и пошел смотреть кровать. Оказалось, от металлической ножки оторвалось колесико. Они поискали пропажу, но не нашли. Заявив, что таких колесиков теперь не делают, сосед приладил к ножке какую-то железяку и сказал, что «пока сойдет, а там посмотрим». Так и сказал. Посмотрим.

Когда он ушел, Марфа немного поразмышляла о том, почему это «посмотрим» было так приятно услышать, и решила, что всему виной глупое женское тщеславие. На самом деле никакой сосед ей не нужен. У нее есть Володя.

Она набрала номер любимого и долго слушала длинные гудки. Не берет трубку. Конечно, он же предупреждал.

Она разобрала постель и уже собралась сладко зевнуть, как услышала негромкий звук.

Сначала под окном кто-то покашлял, потом постучал по стеклу. Марфа осторожно подошла поближе и сквозь легкую занавеску увидела голову и плечи человека. Словно памятник на постаменте из подоконника. На голове было надето что-то похожее на кепку.

– Анна Андреевна, голубушка, не пугайтесь, это я, Ваня Пухов. Стучу вам в дверь, а вы не слышите. Испугался уже, что не застал дома, а потом смотрю – шумите на кухне. Ей-богу, отлегло.

Марфа отдернула штору, недоумевая, откуда взялся этот мальчик Ваня.

За окном стоял старичок и, вытянув гусиную шейку, старался заглянуть в квартиру. Увидев перед собой вместо «голубушки Анны Андреевны» сурового вида девицу, старичок стушевался и, сдернув с головы кепчонку, поклонился.

– Простите за ради Христа, я… мне бы… А где хозяйка?

– Анна Андреевна умерла.

– Ай, – скривился старичок и вдруг заплакал так горько, что Марфа от неожиданности вздрогнула.

Старичок отбежал от окна и, сжавшись у столба, рыдал, не обращая внимания на прохожих. Марфа растерялась. Она хотела позвать безутешного, но не знала, как обратиться. Не Ваня же.

Старик между тем немного успокоился, утер заплаканное лицо кепкой, надел ее на голову и двинулся прочь.

– Эй, товарищ, подождите! – крикнула Марфа, открыв окно.

Старик повернулся, продолжая вытирать слезы, ручьем бегущие по лицу.

– Постойте! Извините, как вас зовут?

– Пухов. Иван Анатольевич.

– А вы Анну Андреевну откуда знали?

Старичок подошел поближе, снова стянул кепку и дрожащим голосом сказал:

– Мы росли вместе. С детства знакомы были. Хотел повидаться после многих лет разлуки.

– Я открою вам дверь, проходите во двор.

Войдя в квартиру, Иван Анатольевич осмотрелся, будто вспоминая, и, засмущавшись, спросил:

– А вы неужели родственница Анне Андреевне будете?

– Нет, я не родственница совсем, но квартиру получила по завещанию.

Старик вроде немного засомневался, поэтому она добавила:

– Я с Анной Андреевной дружила, знала близко.

– А-а-а… – кивнул Иван Анатольевич. – Я-то, видите ли, с ней уже лет пять, нет, шесть не виделся. В другом городе живу. А тут приехал на консультацию к врачу. Ну и решил проведать подругу детства. Мы ведь с ней с младых, что называется, ногтей…

– Да вы проходите, Иван Анатольевич, – пригласила Марфа, чувствуя, что должна как-то приветить милого старичка, да еще друга Анны Андреевны.

Иван Анатольевич сдержанно кивнул, снял штиблеты и, озираясь, прошел в кухню. «Значит, действительно здесь бывал, – подумала Марфа. – Знает, где у хозяйки парадные покои».

– Надо же, а ведь все по-прежнему. Ничего не изменилось за прошедшие годы.

– Я тоже не собираюсь ничего менять, хочу, чтобы все оставалось, как при Анне Андреевне.

– У Анюты всегда был хороший вкус, умела уют наводить.

– Я думаю, это у нее в крови, – накрывая на стол, заметила Марфа.

– И не говорите. Виельгорские – это вам не кухаркины дети! – подхватил Пухов. – Они всегда умели держаться благородно. И дом благородно вели.

– Как верно вы сказали! Анна Андреевна всегда держала себя исключительно благородно. Что бы ни случилось!

– Ее жильцы бабой Нюрой, помнится, кликали. Я все думал: «Какая же она баба?» Она женщина тонкая и благовоспитанная! Уж никак не баба!

Марфа кивнула и вспомнила, как однажды спросила у подруги, не обижается ли она на «бабу Нюру». Анна Андреевна тогда весело рассмеялась и сказала: «Раз людям так удобно, пусть зовут, как хотят».

– Они же привыкли до самой старости Светками да Любками быть. Неужто кого-то по имени-отчеству величать станут? Это даже унизительно как-то. Бабы Вали куда понятнее.

Иван Анатольевич аккуратно пристроил свою кепку на соседний стул, пригладил волосенки и, улыбаясь, сказал, что они с Анютой любили чай с сушками пить.

– У меня тоже сушки есть. Хотите?

– С удовольствием, милая… Как вас по батюшке?

Только тут Марфа поняла, что даже не представилась.

– Меня Марфой зовут.

– Да что вы? – радостно изумился Иван Анатольевич. – У меня бабушку так звали! Вы на нее совсем не похожи, разумеется. Но имя! Гордое такое имя! Для сильных женщин! Марфа Посадница! Вы, наверное, тоже сильная и гордая!

Марфа пожала плечами, но ей было приятно. Сильная и гордая! Звучит, однако!

– Анюта тоже была женщиной неординарной, – продолжал Иван Анатольевич, аккуратно и бесшумно размешивая ложечкой чай. – Вот вы сказали, что были ее подругой. Другой бы удивился и не поверил – между вами такая разница в возрасте, – а я сразу понял: так и было. Анюта притягивала к себе людей. Вот взять, к примеру, меня. Уж и не виделись вроде давно и живем далековато, а я все думал о ней, мечтал встретиться, поговорить.

Марфа подхватила:

– С ней было очень интересно. Она все понимала, никогда не спорила, не изображала ментора. Анне Андреевне о чем угодно можно было рассказать, даже о… неприятном. Она не осуждала. Жалела и уговаривала не расстраиваться. Верила, что все можно исправить.

Марфа почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, встала и отошла к плите, будто бы проверить, не сгорит ли чего. На плите ничего не стояло. Она быстро сморгнула соленые капли и вспомнила, что у нее есть еще коробка ассорти.

– Как вы верно сказали: никогда не осуждала, – тихо сказал Иван Анатольевич и деликатно откусил кусочек сушки. – За это ее и любили все. Критиканов у нас всегда хватало, а для понимания и сочувствия доброта нужна. Сейчас доброты мало. У Анюты она была. Настоящая.

Он сказал это как-то так, что Марфа посмотрела на него внимательнее. С виду дедок как дедок. Курточка, кепочка, плешка. Но рубашка чистая и хорошо отглаженная, а брюки, что удивительно, со стрелками. Кто сейчас отпаривает стрелки? Аккуратный дедушка, симпатичный даже. И неглупый. Говорит хорошо. И сразу видно, что Анну Андреевну действительно любил. Вон как переживает.

Она почувствовала сильное желание его подбодрить и спросила:

– Расскажите об Анне Андреевне, что помните, а я вам еще чайку подолью.

Иван Анатольевич посветлел и застенчиво улыбнулся.

– Да вам, наверное, скучно будет слушать про прошлое.

– Отчего же? Вовсе нет. Анна Андреевна про себя рассказывала мало. Больше про семью, про Виельгорских.

– Она всегда скромницей была. И в детстве, и в девушках. Другие все бойкие. Как же, везде сплошь строители коммунизма! Не до политесу! А Анна – нет! Не роняла себя! Я в нее в юности влюблен был, как и многие. Но… не срослось. Для Анюты я всегда был только другом. Увы. Женился на другой, прожил неплохую жизнь, но, знаете, всегда представлял: что, если бы со мной была она? Жена давно умерла, детей нам бог не дал, а теперь и Анюты не стало. Может, нехорошо так говорить, но я только сейчас почувствовал себя по-настоящему одиноким.

Понимая, как тяжело старому человеку, Марфа постаралась перевести тему и спросила, как они познакомились, как дружили в детстве.

Пухов благодарно улыбнулся, стал рассказывать и через несколько минут уже весь светился от радости, вспоминая счастливую пору. Глядя на него, Марфа тоже почувствовала какой-то прилив хорошего настроения и все подливала чай гостю и себе, проглатывая одну конфету за другой.

Особенно интересным был рассказ о том, как они с Анютой проводили лето в пионерском лагере, куда всегда вдвоем отправляли их родители, или на даче дедушки Ивана Анатольевича. Марфа заслушалась, когда речь зашла о походах, сборе яблок, ночевках у костра. Она даже пожалела, что не застала пионерской организации и не знала, что это такое – пионерское лето.

– Мой отец художником был. И неплохим. У Анюты одна его работа была. Не знаю, сохранилась ли…

– Одна картина есть, точно. В спальне над кроватью висит пейзаж. Так это ваш отец написал?

– Можно посмотреть? – стесняясь, спросил Иван Анатольевич.

– Да, конечно! – воскликнула Марфа.

Они зашли в комнату, и оба застыли перед картиной. Старичок – от благоговения, а Марфа – из вежливости.

– Это батюшка пруд на нашей даче изобразил. Наше с Анютой любимое место.

– Рыбу туда ходили ловить?

– Нет, что вы! – замахал руками Пухов. – Посмотрите! Это же золотые рыбки, не подлещики какие-нибудь! Их отец специально разводил. Для красоты. Мы любоваться приходили. Знаете, часами сидели. А картина эта стала для папы последней. Анюте как раз на день рождения презентовал, а через три дня его машина сбила. Насмерть, к сожалению.

Марфа сочувственно ахнула.

– Анюта все собиралась мне ее обратно передарить, но я не брал. «Тебе, – говорил, – подарена, ты и храни. Я, если что, на нее любоваться буду, когда в гости приеду». Думал, что встретимся, будем чай пить и на картину смотреть… А видишь, как все получилось…

Иван Анатольевич сморщился и тихонько заплакал, схватил со стула свою кепку и прижал к лицу.

Марфа подскочила и сняла картину со стены.

– Иван Анатольевич, возьмите картину. Я знаю, Анна Андреевна была бы не против.

Пухов аж отпрянул от неожиданности.

– Да что вы, милая Марфа! Не надо!

– Говорю вам – берите! Я на нее и внимания не обращаю. Висит и висит. А для вас она память об отце, а теперь и об Анне Андреевне. Прошу вас, не отказывайтесь!

Иван Анатольевич опять заплакал, да так горько, что у Марфы сжалось сердце. Бедный старик! Что у него в жизни осталось? Только воспоминания.

Она стала искать, во что завернуть картину. Само полотно было небольшим, однако рама – тяжелая и громоздкая. Немного поразмыслив, Марфа предложила:

– Давайте вынем картину из рамы. Вам ведь не она нужна, правда?

– Правда, конечно, только как это вы ее отдадите… Нехорошо как-то… Пришел помянуть подругу, а сам утащил из дома картину…

– Иван Анатольевич, поверьте, я отдаю ее с радостью, правда.

Под диваном лежал фанерный ящик. В таких давным-давно отсылали посылки. Анна Андреевна хранила в нем инструменты. Марфа нашла пассатижи, отвертку, ловко вынула картину, натянутую на подрамник, из рамы, замотала в целлофан и вручила совершенно потерянному Ивану Анатольевичу.

– Храни вас Господь! – с чувством сказал старик и низко поклонился. – Буду молиться за вас.

– Помолитесь лучше за упокой души Анны Андреевны. Это ведь ее подарок.

Когда старик ушел, прижимая к себе свое сокровище, Марфа почувствовала, что сделала в этой жизни что-то важное и хорошее.

Уснула она очень довольная собой.

И даже не вспомнила, что хотела попробовать еще раз позвонить Володе.

Нападение

Посреди недели – вот диво дивное – у нее случился еще один внеплановый выходной. Что-то где-то не срослось, и командировка в область по заданию редакции накрылась медным тазом. Тимоша махнул рукой и отпустил ее до завтра. Марфа помаялась немного, а потом решила, что нет ничего прекраснее, чем провести этот микроскопический отпуск с любимым человеком. Шутка ли – четыре дня не виделись. Бедный Володя! Совсем заработался. А ей столько всего нужно рассказать! Она решила позвонить любимому с утра пораньше, чтобы он успел перестроить рабочий день или, что было бы лучше всего, вообще улизнул. Она позвонила Володе в девять утра. Оказалось, он давно на работе. Разгребает очередной завал.

– Сама знаешь, Зая, как у нас любят вешать свою работу на других, – шепотом сказал он в трубку.

– Тогда позвони, как освободишься. Я тебе кое-что расскажу.

– Что-то случилось? – сразу насторожился он.

Марфа услышала в его голосе неподдельную тревогу, и ей стало приятно. Желая немного помучить его за долгое молчание, она сказала, что не станет говорить по телефону, и отключилась. Теперь прибежит как миленький.

Однако Володя не ехал и не звонил. Чтобы скрасить ожидание, Марфа навела порядок в квартире, кинула в стирку белье, подумав, выбросила наконец старые колготки и от нечего делать порылась в ящиках старого комода Анны Андреевны. Было немного ее вещей, альбомы с фотографиями, коробки с рукоделием. Имелся даже белый кружевной веер и дамские перчатки, лишь немного пожелтевшие от времени. У Марфы сразу же разыгралось воображение. А вдруг эти вещи принадлежали той самой Анне Виельгорской, в которую был влюблен сам Гоголь? Получается, что хранятся они уже без малого третий век! Да нет, не может быть! Давно бы истлели уже! Тогда кому они принадлежали? Трудно себе представить, что в советской стране женщина могла надевать шелковые перчатки или обмахиваться кружевным веером. На первомайской демонстрации? В театре на премьере спектакля про трагическую судьбу женщины-комиссара из пьесы Вишневского? Хотя представить Анну Андреевну в перчатках и с веером очень даже легко.

Фантазируя на эту тему, Марфа протянула до обеда, а потом рассердилась – то ли на Володю, который не звонил, то ли на себя, – оделась и поехала в редакцию. Там царили, как любил говаривать Тимоша, Содом с Гоморрой. Марфу сразу закружил вихрь редакционной жизни, и вырваться из него она смогла только к девяти вечера. Ничего себе выходной! Праздник, что называется, удался!

К дому она приплелась затемно, пройдя под аркой, перешла дворик и замешкалась у двери, пытаясь выудить из сумки ключи.

Она ничего не услышала и не поняла, только вдруг кто-то зажал ей рот ладонью и, обхватив, поволок куда-то вбок. Она дернулась, пытаясь затормозить, но чей-то сдавленный голос тихо сказал в ухо:

– Не рыпайся, сука, убью.

Почувствовав, как мгновенно облилась потом, Марфа хотела что-то сказать, но ее крутанули, бросили на землю и придавили сверху чьим-то коленом. Она разлепила зажмуренные со страху глаза и увидела над собой голову в черном мешке.

Голова наклонилась, и прямо ей в лицо чуть ниже глаза уткнулось лезвие ножа. Интуитивно Марфа снова зажмурилась и слабо пискнула. Голова приблизилась еще немного и так же тихо сказала:

– Говори, куда ты ее спрятала?

Марфа замычала, не в силах ничего понять из-за накатившего животного страха.

– Крикнешь – придушу. Повторяю вопрос: куда ты ее спрятала?

– Кого? – выдавила наконец она, не в силах смотреть на режущий глаза блеск лезвия.

– Еще придуриваться будешь? Ах ты мразь!

Хрясь!

Марфа успела услышать звук и только потом дернулась от сильного удара. Голова мотнулась, ее схватили и повернули на место. Нож снова уткнулся в щеку, колено надавило на грудь так, что грудная клетка треснула.

– А-а-а… – не сдержавшись, завыла Марфа.

– Заткнись, тварь, – прошипела голова.

И тут невидимый в темноте другой сдавленный и тоже какой-то нечеловеческий голос посоветовал:

– Отрежь ей ухо, сразу все вывалит.

Марфа автоматически скосила глаз, но увидела только ржавый бок мусорного контейнера. Ее убьют и бросят в мусорку, успела подумать она – и получила новый удар. На этот раз – под дых. Тело скорчило так, что лезвие, которое бандит не успел убрать, пропороло кожу и ткнулось в кость под глазом.

– Говори, шлюха подзаборная, а то кишки вырежу! – почти в голос сказал тот, что бил.

– Давай быстрее, стремно, – шепнул невидимый из-за контейнера второй.

– Я ничего не понимаю, я никого никуда… – просипела Марфа, давясь от боли и страха.

Она не успела договорить, как неожиданно контейнер отпихнули в сторону и на фоне черного неба нарисовался чей-то еще более черный силуэт.

Третий.

«Теперь все», – решила Марфа и перестала дышать. Кончилось дыхание, и сердце остановилось.

– Что тут у нас делается? – вдруг услышала она смутно знакомый голос. А может, и незнакомый. Просто человеческий.

Ему никто не ответил, но Марфу отпустили, и она тут же стала ползти. Все равно куда. Она заползла за второй контейнер и сжалась в комок у ограждения из тонкого металлического профиля.

Она не видела, что происходило между этими тремя, только слышала звуки драки. Кто бы ни был этот третий, с вооруженными отморозками ему одному не справиться, а значит, она лишь оттянула свою смерть, так и не поняв, чего от нее хотят.

«Куда ты ее спрятала?»

Марфа напряглась, пытаясь сообразить, что именно и куда она спрятала, но тут возня стихла. Слышен был только топот убегающих ног. Интересно чьих?

Все равно ничего понять она уже не успеет.

– Вы тут? – спросил вдруг тот самый человеческий голос.

Где она его слышала?

Контейнер, за которым она пряталась, отъехал в сторону, Марфа зажмурилась и почувствовала, как ее приподнимают чьи-то руки. Осторожно приподнимают. Значит, не убьют?

– Марфа, это вы?

Она разлепила залитые чем-то липким глаза и увидела прямо перед собой лицо соседа Федора.

– Привет, – зачем-то сказала она и провела рукой по лицу. Почему оно все липкое? Неужели она умудрилась вываляться в помоях?

– Осторожно, вы ранены.

Ранена? На поле боя?

– Где? – поинтересовалась она и попыталась встать.

– Подождите, я помогу. Они вас ножом ударили?

Ножом?

И тут она вспомнила!

– Господи!

Она схватилась за лицо и тут же отдернула руку. Больно как!

– Не трогайте! Держитесь за меня.

Волынцев вытащил ее из укрытия и, обхватив, повел к двери.

– Они мне глаз выкололи? – дрожащим голосом спросила она.

– Раз вы в сознании, значит, обошлось. Не упадите в обморок только. Осторожно.

Он затащил ее в коридор и повел вглубь. Сейчас доведет до квартиры, она закроет дверь, ляжет на пол и умрет от потери крови.

Он завел ее в ванную и включил воду.

– Вы хотите утопить меня, что ли? – просипела она и попыталась посмотреть ему в лицо.

Он поглядел на нее как на душевнобольную и объяснил:

– Вы в крови вся. Наверное, задели артерию, хотя… Смоем, будет видно. Скорее всего, просто порез. Просто на лице капилляры близко к поверхности кожи расположены…

Во время всего монолога он деловито стаскивал с нее заляпанную кровью одежду. Она не сопротивлялась. Не очень хорошо понимала, что происходит. Только когда в лицо брызнула вода и кровь полилась, как показалось, ручьем, она вдруг затряслась как припадочная и, тоненько завыв, села в ванну. Вода лилась на спину, смывая грязь и страх, а она все тряслась и ревела.

Федор смотрел с сочувствием и молчал. Пусть проревется. Это полезно. Шок пройдет.

Где-то с полчаса он терпеливо ждал, потом достал ее из воды, вытер, закутал в халат и повел к ней домой.

Марфа шла, переступая деревянными ногами, и, войдя, сразу приткнулась на старый диван в кухне.

Федор разыскал в шкафчике дезинфицирующие салфетки, промыл рану и заклеил пластырем. Ничего угрожающего. Недели через две останется только крохотный шрам. Удар был колющий.

Марфа, вялая, как позавчерашняя петрушка, равнодушно приняла заботы. Федор хотел еще дать таблетку обезболивающего, но передумал. «Нет ничего лучше сейчас, чем что-нибудь выпить», – подумал он и принялся хозяйничать. Водка обнаружилась в холодильнике, а в буфете – корзинка с сухарями и сушками. Маловато будет. Он посмотрел на застывшую в неудобной позе фигурку, вышел и вернулся с колбасой, сыром и банкой маринованных огурцов. Жаль, селедки нет. Отличненько под водочку зашла бы.

Растормошив Марфу, он заставил ее выпить рюмку и быстро сунул ей в рот кусок огурца. Она прожевала и сказала:

– Еще.

После третьей порции водки и двух огурцов она распрямилась, оглядела себя, оправила халат и вдруг спросила:

– Я сама разделась?

– Нет, – лаконично ответил Федор и встал, чтобы поставить чайник.

– Так это ты меня?

– Извини, но других желающих не было.

Он обернулся. Марфа с оттопыренной из-за огурца щекой смотрела не мигая и медленно краснела.

– И что нас так смутило? – преувеличенно невозмутимо поинтересовался Федор.

Марфа вынула огурец, подумала и запихала обратно. А действительно, что? Подумаешь, увидел ее голой! Как говорится, не он один. Дожевав огурец, она потянулась, налила рюмку и выпила.

Федор смотрел с любопытством. Марфа приняла светский вид.

– Ничего. И вообще, я не о том. Я все думаю, как они меня нашли? Может, эти гады телефон мой прослушивают?

– Так ты их знаешь? – удивился сосед.

– Не знаю, но догадываюсь.

– Они что, в ЦРУ работают?

– Нет. Просто держат отель в Приозерске. Не отель даже, а гостевой дом. Небольшой.

– Тогда прослушивание телефонов им не по зубам. Подослать отморозков – дело другое. Это вполне реально. Кстати, что ты такое натворила, чтобы за тобой из Приозерска в Питер приперлись?

– Выкрала у хозяина гостевого дома его жену.

Федор подавился куском хлеба и долго кашлял.

– Зачем? – спросил он наконец, утирая слезы.

– Хозяин, его Денис зовут, с тещей над ней издевались. Избивали, мучили. Юля как крестьянка крепостная жила.

– Понятно теперь. Лишила мужика собственности?

– Получается, что да. Надо бы ей позвонить на всякий случай. Вдруг они и ее нашли.

– Звони.

– Боюсь. А вдруг они все же телефон прослушивают.

– Слушай, не глупи.

– Все равно, – заартачилась Марфа, хотя прекрасно понимала, что Федор прав.

Федор глянул и спорить не стал. Шок у девчонки еще не прошел, потому и мерещатся всякие ужастики. Он налил в кружки кипяток и бросил по чайному пакетику.

– Позвонить можно с любого телефона, хоть с моего, но поговорить с этой Юлей все же стоит. Она лучше возможности своего благоверного знает. И встретиться с ней надо. Но не сегодня.

– Думаешь, они за углом караулят?

– Может, и караулят, если полные идиоты. Просто теперь мы должны продумывать каждый свой шаг. Согласна?

Согласна ли она? Да она руками и ногами согласна сразу и во веки веков!

Марфа с готовностью кивнула.

Вообще, здорово, что он предлагает свою помощь. Здорово, но странно. Странно, потому что первым делом она должна призвать на подмогу любимого человека. Только она почему-то не кинулась звонить Володе. Ей даже в голову не пришло. Зато сразу согласилась на помощь соседа, хотя почти ничего о нем не знает и даже не поинтересовалась, не пострадал ли в драке он сам. Ну Марецкая!

– Федор, а ты сам-то в порядке? Они тебя не очень сильно…

– Сильно. Но не очень. Да не переживай, я привык.

Это он о чем?

– Привык быть битым? – с сомнением в голосе уточнила Марфа.

Федор усмехнулся и протянул бутерброд.

Она обвела взглядом широченные плечи и здоровые кулаки. Чего-то он недоговаривает. Ладно, попробуем включить интервьюера.

– Расскажи о себе. Как ты живешь, чем занимаешься? – с профессиональной заинтересованностью попросила она, прихлебывая чай.

Он посмотрел на нее, словно раздумывая, говорить или нет.

«Не то спросила?» – подумала Марфа, глядя на его лицо.

То ли задумчивое, то ли растерянное.

Федор

Он помолчал, а потом бесцветным голосом сказал:

– Да нечего рассказывать. Я ведь совсем недавно вышел.

Марфа шумно отхлебнула из кружки и переспросила:

– Откуда вышел?

– Из тюрьмы.

Она пододвинулась поближе к столу и сложила руки. Приготовилась слушать. «Как ученица на уроке», – усмехнулся он.

– Да, я сидел. Три года. Хотя получил четыре.

– За что?

– За нанесение тяжких телесных одному подонку.

Ему странно было снова рассказывать ту историю. Когда-то он делал это каждый день, а потом старательно пытался забыть. Сейчас, глядя в серьезные серые глаза, он говорил словно не о себе. Будто кино пересказывал. Плохое кино.

В тот день они с ребятами из полка отмечали возвращение из долгой и трудной командировки. В северном городке, где базировался авиационный полк, все были на виду, поэтому, если кто начинал без меры, как говорил герой известного фильма, «водку пьянствовать и безобразия нарушать», комполка Семеныч наказывал всех скопом, без разбора.

– У нас же один за всех, а все за одного, как я понимаю? – задавал он один и тот же риторический вопрос всякий раз, когда кто-то из летчиков косячил.

Посему один из их немаленькой компании всегда оставался трезвым, чтобы потом без приключений доставить к родному порогу всех остальных и проследить, чтобы никто не потерялся по дороге. В тот день роль «дежурного по апрелю» досталась ему. Он даже обрадовался. Почему-то было тревожно на душе, водка все равно не зашла бы. Да и аппетита не было.

Около полуночи, проследив за отправкой «ценного груза» по разным адресам, Федор решил дойти до дома пешком. Близился август. В родном Питере белые ночи к тому времени уже приказали долго жить, но здесь, на Севере, они не заканчивались по полгода. «Белая мышь, иногда пробегающая сквозь день», – сказал о белых ночах Александр Розенбаум.

Шагалось легко, и даже тревога стала постепенно уходить.

А потом произошло то, что, как часто говорят, навсегда разделило его жизнь на до и после. Выражение избитое, но от того не менее точное.

Почему-то позже ему пришлось долго восстанавливать произошедшие в ту ночь события в деталях, как будто он находился в неадекватном состоянии. Все проявлялось в виде вспышек. Непонятная возня, которую он услышал, и вскрик. Провал. Вспышка. Распятая на асфальте неподвижная, словно тряпочная, фигурка и животное, срывающее с нее одежду. Снова провал. А потом снова вспышка. Он бьет в черное от крови лицо, а чьи-то руки душат его. Очередная вспышка, и он понимает, что лежит, скрючившись, на земле, а рядом воет и рычит зверь. Дальше – опять провал. Ну а затем то, что было записано в протоколе. Это он уже помнил до запятой.

Он не считал себя невинно осужденным и понимал, что все было по закону, но чувство, что все случившееся с ним по человеческим меркам несправедливость, все три года разъедало его изнутри, превращая в другого человека.

Или в того, кем он был на самом деле.

Своим родителям Федор Волынцев был не особо нужен. С раннего детства он жил с этой мыслью и привык к ней. Они всегда были заняты каждый собой. Отец шутил, что зачал его между двумя мазками кисти. Мать, наверное, между двумя походами в косметический салон.

Когда из тотального одиночества своего детства Федор попал в летное училище, то почувствовал себя Золушкой на балу. Другие страдали под гнетом суровой военной дисциплины, а он радовался, ощутив себя наконец-то в своей стае. Сколько всего, о чем он и сам не догадывался, полезло из него хорошего. Он терпеть не мог штампованные фразы типа «душа компании», но, вспоминая себя прежним – веселым, заводным, легким, думал, что это клише точно про него. Он и был душой компании. Светлой душой.

А через шесть лет вернулся мрачным пессимистом, к тому же – как он догадывался – жутким занудой.

Он по-прежнему был уверен, что родителям не был нужен ни тогда, когда был тощим болезненным мальчиком, ни тогда, когда стал военным летчиком – скажи честно, кого ты хотел удивить? – ни тем более теперь, когда приехал после отсидки.

Наверное, Волынцевы знали, что он в городе. А может, и не знали. Сообщать им об этом Федор не собирался. Боялся их равнодушия или даже презрения, брезгливости.

Одному лучше. Во всех смыслах.

Марфа слушала, подперев ладонями щеки. Хорошая девочка. Неиспорченная, хоть и строит из себя опытную раскрепощенную бабу. Только ничего у нее не получится. Он научился сразу видеть в человеке его нутро, а не маскарадный костюм, который тот на себя натянул. Эта девушка с красивым именем Марфа, наверное, тоже от чего-то защищается. Знать бы от чего. А с другой стороны, зачем ему знать? Ведь ясно, что такая надолго возле него не задержится. Такие, как она, летают, а он даже уже не ползет. Так, за плинтусом отлеживается.

– Ты же не убил его, – сказала Марфа, когда Федор замолчал.

– Он теперь овощ.

– Так ему и надо. Я читала про такие истории. Один мужик, профессиональный боксер, защищал свою дочь от педофила и убил его на месте. Был в состоянии аффекта и не рассчитал силы. Он не хотел убивать.

– Раз убил, значит, хотел.

– Ну…

– Без «ну». На то он и профессионал. Ему не нужно думать, с какой силой бить. Тело все сделает за него. На автомате. Поэтому, когда профессионал убивает, значит, именно это он и собирался сделать.

– А ты? Ты хотел убить?

– Да.

– Но не убил.

– Да потому и не убил, что непрофессионал.

– Ты же военный. Вас там учат.

– Я летчик, а не спецназовец. Нас учили, конечно, но это совсем не то.

Он посмотрел на нее, ожидая сам не зная чего – страха, неприязни? – и увидел серьезное личико и задумчивый взгляд. Ее совсем не напугал рассказ, но на всякий случай он все же спросил:

– Ты не боишься жить по соседству с уголовником?

Она посмотрела на него без улыбки:

– А ты не боишься жить рядом с девицей, которую сегодня чуть не прихлопнули неизвестно за что? А вдруг завтра все повторится?

– Если и повторится, то не здесь.

– Успокоил, нечего сказать.

Марфа закашлялась.

– Они не получили того, чего хотели. Значит, наверняка попробуют снова, но в другом месте: где не будет меня или… еще кого-то.

– Ужас ужасный, кошмар кошмарный!

– Они тебе что-нибудь говорили? Можешь вспомнить?

Вспомнить? Да она до конца жизни не забудет!

Марфа посмотрела куда-то вбок:

– Интересовались, куда я ее спрятала.

Федор покачал головой:

– Похоже, в самом деле муж. Видно, сильно ты его огорчила. А куда ты ее спрятала?

– Поселила у себя дома в Пушкине.

– Выходит, муж со товарищи приехали ее забирать?

– Я с перепугу не сразу поняла. Мозги от ужаса атрофировались. Но тот, который меня бил, так и спросил: «Куда ты, сука, ее спрятала?»

Федор задумчиво положил указательный палец на нос. Палец уткнулся в переносицу. Марфа заметила, что он так делает, когда думает. Смешно.

– Ты чего улыбаешься? Ничего веселого в этой ситуации нет.

Марфа проглотила улыбку и серьезно сказала:

– Я не понимаю только, как они меня нашли.

– Позвонили в редакцию, наговорили кучу всего, и им сказали, где ты живешь.

– В редакции знают, что я прописана в Рыбинске, а живу в Пушкине.

– Зачем ты тогда отвезла в Пушкин эту девушку? Она и сейчас там?

– Нет, уже в другом месте. Надежном, насколько я могу судить.

– Молодец, что догадалась не оставлять ее в засвеченной квартире.

Марфа кивнула и проглотила какой-то противный ком, который застрял в горле. То, что Юлю перевезли на дачу Геркиной тетушки, – просто случайность. А вообще-то Марфа селила ее у себя надолго. Работу даже нашла. Была уверена в безопасности пушкинской квартиры. Еще убеждала Юлю, что ее ни за что не найдут. Оказывается, родственнички-садисты легко ее вычислили и нашли даже на этой квартире, про которую никто еще не знает. Ну или почти никто.

Господи, ну почему она такая дура?

– Про эту квартиру тоже все знают? – спросил Федор.

Марфа покачала головой.

– Поточнее скажи.

– Хочешь выяснить, кто на меня навел?

– Почему сразу навел? Может, ляпнул без задней мысли. Никто ведь не думал, что так получится.

– Даже я.

Федор усмехнулся. Марфа сразу взвилась.

– Намекаешь на мою непроходимую тупость?

– Скорее на наивность и легкомыслие. Так кто знал?

– Лариска, но на нее выйти они не могли, она не из редакции. Продавцом в бутике работает. Герка, наш журналистский гений, но он тут ни разу не был и точного адреса не знает. Володя, но до него им не добраться.

– Почему?

– Что?

– Почему до твоего Володи ему не добраться?

Гений журналистики его не зацепил, а этот неизвестный Володя почему-то заставил напрячься.

– Потому что про него они знать ничего не могут. Он в правительстве работает, у него высокий пост, и вообще… он тут ни при чем. Он даже не знает еще ничего про мои выкрутасы.

– Это ты о побеге?

– Ага.

– Ценю твою самокритичность.

– Если хочешь сказать, что я поступила опрометчиво…

– Да.

– …глупо…

– Да.

– …безответственно…

– Да.

– …то все это я знаю без тебя! Но дело сделано! Теперь отступать некуда!

– Позади Москва.

– Хватить прикалываться. Ты же видишь, что я боюсь! – неожиданно услышал он.

Федору стало стыдно. Тоже, нашелся моралист! Девчонка хотела как лучше. Спасти! Освободить! В конце концов, эта Юля согласилась на побег. Значит, была к нему готова, просто ждала подходящего случая, который и явился к ней в лице пылкой защитницы всех угнетенных Марфы Марецкой. Он посмотрел на нее с уважением. А смелая девчонка! Никого не испугалась и ведь на самом деле спасла бедолагу!

И очень разозлила ее родственничков. Быстро они примчались. Как же все-таки они ее нашли?

Надо попытаться понять, что это за люди и откуда у них такие возможности. И еще его сильно беспокоил разлюбезный Володя. Что еще за фрукт?

– А как ты справился с двумя бандитами? – неожиданно услышал он.

Марфа смотрела с любопытством. Быстро она оклемалась.

– Все было совсем не как в кино. Просто они не ожидали, что кто-то кинется тебе на подмогу, и даже не догадывались, что это будет человек, отсидевший три года на зоне. И потом, они не хотели тебя убивать. Им нужна информация, следовательно, на этот раз было разумнее ретироваться, чтобы попробовать еще раз в другом месте.

– Вот спасибо! Обнадежил!

– Я не собирался обнадеживать, я хочу, чтобы ты была готова к любой ситуации.

– Они скоро вернутся, как думаешь?

– Этого я не знаю.

– Может, в полицию обратиться?

– По поводу нападения?

– Нет, что ты! Я же не дура! По поводу преследований!

– Ну, во‐первых, сделать это может только сама беглянка, хотя ее они как раз преследовать еще не начали, а во‐вторых, результат будет тот же.

– То есть никакой.

– Верно.

– И что нам делать?

Нам? То есть Марфе и ему?

– А нам надо быть начеку и…

– Что? – с трогательной надеждой спросила Марфа и потрогала рану под глазом.

– Держаться вместе.

Она серьезно кивнула.

И при чем тут неизвестный ему Володя?

У тетушки

На следующий день сосед утром ждал ее во дворе. Курил у баков. Марфа, как увидела эти баки, сразу почувствовала тошноту.

– Привет, – поздоровался Федор и выбросил окурок.

Она сглотнула, подышала открытым ртом и ответила:

– Доброе утро. Меня ждешь?

– Подстраховываю.

– А-а-а… До метро проводить хочешь?

– Зачем до метро? Подвезти хочу.

Подвезти? На чем, интересно?

– Я машину ставлю в конце квартала, у сквера. Ближе не получается. Пошли?

– Ну пошли.

Гуськом – она впереди, он сзади – они вышли на улицу. Когда повернули за угол, Марфа вдруг притормозила и взяла его под руку. Вид у нее был очень независимый, и Федор сразу понял, что она боится. Это нормально. После того что с ней случилось, другая неделю сидела бы под одеялом и дрожала от любого шороха. А эта хорохорится. Ему почему-то вдруг так жалко ее стало, что он даже запнулся на ровном месте.

– Ты чего?

– Камень не заметил, – хмуро ответил Федор и кашлянул.

У сквера Марфа остановилась и стала вертеть головой в поисках древней коробчонки, на которой ездила еще лягушонка. Неожиданно совсем рядом мигнули фары плоской красной машины. На капоте сверкнула желтая эмблема. Марфа присмотрелась. Так у нас бывшие зэки на «Феррари» ездят?

Она обернулась и с подозрением уставилась на соседа.

– Чего? – поднял тот брови. – Я всегда любил скоростные машины. Чтобы по земле летать, как по небу. Шесть лет друг ее для меня хранил.

Он открыл перед Марфой дверь, которая выскочила куда-то вверх – как крыло птицы встрепыхнулось, и захлопнул, когда она уселась.

Итак, мы катаемся на «Феррари». Какие еще сюрпризы будут?

Больше никаких сюрпризов не было. Он отвез ее в редакцию и проводил до самого входа. Сел и уехал. Даже не обернулся. Она смотрела из-за стекла и почему-то немного огорчилась.

Весь день она сидела за столом, стараясь не поворачиваться к коллегам щекой с ужасной нашлепкой, но через пару часов только ленивый не спросил, как ее угораздило.

Конечно, любопытно. То шишка на лбу, то рана под глазом.

– Упала, потеряла сознание, очнулась – фингал, – не моргнув глазом сообщала всем она, строча на компе статью про всякие городские неурядицы и думая о том, что вечером они с Федором поедут к Геркиной тетке, чтобы поподробнее разузнать у Юли про ее замечательных родственничков. Ну и навестить беглянку, конечно. Как она там? Радуется, что свободна, или, наоборот, жалеет, что сбежала?

Герки на месте не было. Каждые полчаса Марфа бегала узнать, не появился ли, и названивала на сотовый. Глухо. Ну и фиг с ним, решила она наконец. К тетке можно поехать и без него.

В середине дня зашел Тимоша и немного порадовал. Ее статьи о беспределе в Приозерске обратили на себя внимание.

– Прокуратура решила разобраться, в чем там дело. И не местная, а областная! Так что ездила ты все же не зря!

Марфа вдохновилась и застучала по клавишам веселее.

Когда позвонил Володя, до конца рабочего дня оставалось тридцать минут.

– Ты на работе, Зая? – весело спросил он. – Я сегодня пораньше вырвусь. Будешь ждать меня в уютном гнездышке?

Марфа почувствовала, как в горле сразу пересохло.

– Володенька, милый, прости, у меня сегодня как раз полная ж… Хорошо, если к ночи освобожусь.

– Как всегда нагрузили на того, кто везет?

– Ага.

– Жаль. Хороший был бы вечерок. – И добавил шепотом: – Зая, я соскучился дико.

– Я тоже.

– Смотри не перетрудись.

– Буду смотреть в оба.

Он засмеялся и отключился.

Ну не сволочь ли она? Отказалась встретиться с любимым человеком, чтобы прокатиться на «Феррари» с соседом?

А может, дело вовсе не в «Феррари» этом несчастном? А в чем? Они с Володей любят друг друга и к тому же представляют собой прекрасную пару! Они почти женаты, черт побери! И вот она врет напропалую своему жениху, чтобы провести вечер с бывшим зэком?

Со злости на себя она вскочила и побежала по коридору. Герка не появился. Ну и где он шляется, когда так ей нужен? Она побегала туда-сюда, вернулась, села и злобно уставилась в компьютер, словно он был виной всему.

Когда до назначенной встречи с соседом оставалось пять минут, в голову неожиданно пришла интересная мысль. Ей показалось или Володя на самом деле совершенно не огорчился, узнав, что они не встретятся?

В полном раздрае она спустилась вниз и через стекло увидела, что пресловутый «Феррари» красуется прямо перед крыльцом, на котором стайкой стоят девчонки из редакции и курят. Серебристый жеребец на ярко-желтом фоне логотипа, вздыбившись, поглядывает на всех с чувством неоспоримого превосходства.

Еще и выставился на всеобщее обозрение! Сразу видно, ему наплевать, что девушка будет скомпрометирована! Одним словом, зэк – он и в Африке зэк!

Злая как собака, она выскочила на крыльцо и, не глядя по сторонам, рванула к машине. Волынцев выскочил и распахнул дверь. Плюхнувшись на сиденье, Марфа пристегнулась и надулась.

– Прости. Понимаю, что вышло не очень дипломатично. Но это было единственное место, где можно было встать.

Ага! Так она и поверила!

Она молчала еще минут пятнадцать, а потом покосилась на совершенно спокойного Федора и сказала:

– Никто не знает, что мы приедем. У Герки целый день телефон недоступен.

– Мы же по делу, а не в гости. Если что, откажемся от чая с сушками.

Не удержавшись, Марфа улыбнулась и решила, что самоедством займется дома, а сейчас будет думать о деле.

Картина, которую они увидели, подъехав к дому Агнии Львовны, потрясла Марфу настолько, что она застыла перед калиткой, не веря своим глазам.

На дивной английской лужайке за маленьким столиком расположилась донельзя живописная группа: хозяйка дачи, Юля и Герка в кремовых брюках вместо рваных джинсов и кипенно-белой рубашке вместо мятой футболки с какой-нибудь странной надписью вроде «Вай нот?» по-русски. Не хватало только бабочки. Егоркин что-то рассказывал дамам, размахивая руками. Юля заливалась колокольчиком, держа в руках изящную кофейную чашечку, а Агния Львовна смотрела на них, благодушно улыбаясь и словно вспоминая свою «ушедшую младость».

Ну прямо сцена из «Вишневого сада»! Петя Трофимов вешает восторженной Ане лапшу на уши, а Раневская ими любуется!

Встретили их с Федором тоже в лучших традициях русского помещичьего гостеприимства: пироги и чай из самовара с грушевым вареньем были тут как тут. Пока Волынцев, немного очумевший от подобных излишеств, пил, отдуваясь, пятую чашку, Марфа улучила время, чтобы выспросить у Юли все, что та знала. По словам девушки выходило, что страшнее матери и мужа в Приозерске зверей нет. Все-то у них схвачено, всем-то они дали на лапу. Марфа пыталась вычленить крупицу правды из огромного кома информации, продиктованной страхом, и не могла. Через каждые две минуты Юля спрашивала у нее, правда ли, что ее здесь не найдут, и начинала все сначала: они ужасные, они страшные, они все могут! В конце концов Марфа и сама поверила во все, что говорила беглянка. Боясь, что Юля заметит на ее лице тревогу, она со всей страстью и уверенностью в голосе стала убеждать девушку, что все в порядке, гладить, успокаивать, смешить. Рассказала, как пошла ночью выбрасывать мусор, не разглядела в темноте контейнер и чуть не свалилась в него вместе с мусорным мешком. Юля покачала головой на нашлепку под глазом, но в конце концов улыбнулась.

Вернувшись на лужайку, они увидели, что Агния Львовна сидит в одиночестве, обмахиваясь салфеткой, а мужчины курят на скамеечке под липой. Федор что-то говорил серьезному Герке. Вводит в курс дела, догадалась Марфа.

Вырваться из гостеприимных рук хозяйки удалось только к полуночи.

Федор гнал «Феррари» по опустевшему шоссе, внимательно слушая Марфу и время от времени искоса поглядывая на нее.

– Ну и что ты думаешь? – наконец поинтересовалась она.

– Думаю, что я был прав. Эти люди – обычные абьюзеры, не больше. Если бы все было так, как считает Юля, они бы уже весь Приозерск к рукам прибрали, а муженек стал бы уже главой местных бандитов или, на худой конец, главой администрации. У Юли просто панический ужас перед родственничками, а на самом деле они только с ней такие смелые. От уверенности в безнаказанности. А так… Кстати, твой друг Герка пришел к тем же выводам.

– Ты ему рассказал?

– Да. И предупредил, чтобы с Юли не спускали глаз.

– Ну хорошо. А как же тогда объяснить то, что случилось со мной у помойки?

– Не знаю. Но мне кажется, что там с тобой… беседовали совсем другие люди.

– Беседовали? Это теперь так называется? – взъярилась Марфа.

– Не обижайся, это я образно.

– Образно? – переспросила Марфа и приготовилась продолжать в том же духе до полной победы.

– Стоп, – сказал Федор и вдруг взял ее за руку, – угомонись. Сейчас главное – понять, кто и зачем на тебя напал.

– Ты уверен, что это не связано с Юлей? Тогда с чем? – чуть спокойнее спросила Марфа и покосилась на руку.

– Это только ты можешь знать.

Он убрал руку и положил на руль.

– Но я ничего не знаю!

– Вспомни точно, что они от тебя требовали.

– Чтобы я сказала им, куда ее дела! Нет, спрятала. Точно, спрятала. Ну и о ком, по-твоему, может идти речь?

– О ком?

– О Юле, и больше ни о ком! – крикнула Марфа и отвернулась, почему-то чувствуя горькую обиду.

Оставшийся до дома путь они ехали в полном молчании, дошли до флигеля, Марфа открыла дверь и уже собиралась так же молча удалиться в свою квартиру, как Федор неожиданно сказал:

– Не бойся. Мы справимся.

Хотел добавить что-то еще, но не решился. Марфа кивнула и исчезла за дверью.

Федор постоял немного, напряженно вслушиваясь в звуки, доносившиеся из квартиры соседки, а потом вышел на улицу. Курить и думать.

Что за дела могут быть у Марфы, из-за которых ее чуть не убили? Она, конечно, взбалмошная и импульсивная, но совсем не дура, поэтому, совершив какой-нибудь опрометчивый поступок, вряд ли не сообразит, к чему это может привести. На ее счету всего лишь история с Юлей. На первый взгляд другой причины нет. И этот Горский-Егоркин тоже не мог вспомнить за своей подругой никаких криминальных историй.

«Куда ты ее спрятала?» Получается, речь идет о беглянке! И все же он чувствует, что дело совсем в другом.

Вот только в чем?

Он выбросил окурок, дошел до Марфиной двери и снова прислушался. Тихо. Спит уже, наверное.

Стараясь не топать, он вернулся к себе и поставил вариться кофе. Спать нельзя. Нужно думать.

Не успел он поставить на огонь турку, как в дверь постучали. Он открыл и увидел Марфу в пижаме и со стоящими дыбом волосами.

– Я поняла. Они меня с кем-то перепутали.

Денис Бубенцов

Утром Марфа проснулась оттого, что сосед за дверью громко сказал:

– Доброе утро. Через пятнадцать минут жду на улице.

Марфа скосила глаза на изящные настольные часики, которые очень любила Анна Андреевна, и подскочила. Через полчаса начнется рабочий день, а она даже в душе не была. А все из-за соседа. Заманил ее на кофе, причем варить его пришлось дважды, потому что первый раз он выкипел, пока они стояли в коридоре. А после крепкого кофе и тревожных разговоров какой сон?

Рысцой она припустила в ванную, кое-как причесалась и выбежала, не успев сунуть в рот даже кусочек сухаря.

Федор курил у двери и, оглядев ее, невозмутимо заявил:

– Ты блузку наизнанку надела.

Марфа посмотрела. Вот овца!

Пока она бегала переодеваться, прошло еще минут пять, и стало совершенно очевидно, что прийти на работу вовремя нет совсем никакой возможности.

– Раз опоздание неизбежно, предлагаю перестать дергаться и спокойно позавтракать, – глядя на нее смеющимися глазами, предложил Федор.

– Давай! – махнула рукой Марфа.

Ей вдруг стало весело и хорошо. Даже пластырь под глазом настроение не портил.

Завтракали они не торопясь и со вкусом. Окна кофейни выходили на Фонтанку, по которой уже начали сновать шустрые речные трамвайчики. По Горсткину мосту легко скользили автомобили. Нева по-утреннему весело поблескивала. Они заказали кофе и венский штрудель. Кофе был горячим, десерт – свежим, и Марфе вообще расхотелось куда-то торопиться. Украдкой поглядывая на соседа, она рассмотрела длинные заломы на щеках, складку между бровями, морщины у рта. Понятно, что тюрьма не делает людей ни моложе, ни добрее. Его прошлое навсегда осталось на лице, как каинова печать. И, наверное, улыбаться он разучился навсегда.

Волынцев все же почувствовал взгляд на своем лице и посмотрел вопрошающе. Она отвела глаза. Ну и какое ей дело до его улыбок?

В конце Марфа хотела расплатиться, но передумала. Побоялась, что Федор обидится. Наконец ближе к одиннадцати подкатили к редакции, Марфа выскочила из машины и вдруг резко остановилась.

На крыльце перед входом стоял Денис Бубенцов. Муж Юли.

Марфа оглянулась на Федора, и он, быстро выйдя из машины, встал с нею рядом.

– Это он?

– Ага.

– Стой тут, я с ним поговорю.

– Нет! Пойдем вместе!

Увидев их, Денис выбросил окурок и, нагнув голову, посмотрел исподлобья.

Знает или просто подозревает?

Марфа шагнула к нему:

– Привет, Денис, ты что тут делаешь?

– Тебя жду.

– Меня? А что случилось?

– Жена пропала.

– Юля?

– Кажись, другой у меня нет. Это, случайно, не ты ее сманила?

– Я? – искренне удивилась Марфа и сочувственно спросила: – Вы что, поругались?

Денис посмотрел на нее тяжелым взглядом. От прежнего улыбчивого паренька не осталось и следа.

– Никто не ругался. Она просто исчезла, и все. Именно в тот день, когда ты уезжала.

– Но я ее не видела! Меня проводила Нина Михайловна, я съездила в администрацию, потом сразу на автовокзал, – как бы припоминая события дня, медленно сказала Марфа, – а потом села в автобус и уехала. Все. Это было в час дня. А Юля когда пропала?

– Вечером, – буркнул Денис.

– Ну не знаю тогда… Может, к родным поехала?

– Нет у нее никаких родных, кроме матери и меня.

– Боже! – схватилась за щеки Марфа. – А если с ней что-нибудь случилось? Вы в полицию заявляли?

– Нет пока. Думали, что…

– Да как же так! Сколько дней прошло! Полиция бы сразу ее нашла!

– Как же! Нашла бы эта полиция!

– Может, вы все-таки повздорили? – продолжала Марфа.

Чувствуя, что разговор идет не в ту сторону, Денис сплюнул и посмотрел Марфе прямо в глаза:

– Если узнаю, что это ты ее увезла…

– Полегче, – спокойно проговорил Федор. – Зачем моей невесте кого-то куда-то увозить? Я встречал ее в Питере. Никого с ней не было. Да и что вообще за глупости! Сам жену потерял, сам и разбирайся. А если будешь мою невесту доставать, то учти – мало тебе не покажется.

Денис метнул взгляд на «Феррари» и поправил ремешок сумки на плече.

– Я тоже не пойму: зачем ей убегать? – снова вступила Марфа. – У вас такая семья замечательная! И Нина Михайловна – такая мастерица! Ты не представляешь, милый, как у них в отеле хорошо!

Она оперлась на руку Федора и сочувственно посоветовала Денису:

– Все же предлагаю заявить в полицию. Там разберутся, что случилось. Правда, дорогой?

– Однозначно, – солидно кивнул Волынцев. – Они все выяснят: кто, почему.

– Да пошли вы! – крикнул Денис и, отпихнув в сторону Марфу, побежал вниз по ступеням.

– Как ты думаешь, они пойдут в полицию? – спросила Марфа, провожая его взглядом.

– Не знаю. Я бы на его месте не пошел, но кто их знает, подонков. Если не захотят отпускать жертву, могут на многое пойти. Тебе надо быть осторожнее.

– Так это он или не он меня бил?

Волынцев пожал плечами:

– Если ты до сих пор не поняла, то я и подавно.

Марфа посмотрела на него потерянно. Федор молчал. Она повернулась и побежала к стеклянным дверям редакции.

Федор проводил ее глазами.

То, что отморозков прислал не Денис, очевидно. Логично было бы, если бы он сначала спросил Марфу, а уж потом начал ее пугать. Во всяком случае, будь он организатором нападения, сюда бы точно не приперся.

Значит, думать надо в другую сторону.

И начать, пожалуй, с подруги. Когда он поинтересовался, как они познакомились, оказалось, что девчонки дружат с буйных студенческих времен. Обе окончили филфак МГУ и подались в Питер делать карьеру в журналистике. Им казалось, что здесь меньше придется локтями пихаться. В результате одна все же стала успешной журналисткой, а другая торгует дамским бельем – или чем там еще? – в бутике. Чем не мотив? Только для чего? Для зависти – вполне, но этого мало. Не совсем понятно, о чем тогда пытались узнать отморозки, мутузившие Марфу за мусорными баками. Может быть, у нее есть очень дорогая вещь, которая до зарезу нужна этой Лариске, и та не может ее найти, сколько бы ни рылась в вещах подруги? Что за вещь, ради которой можно устроить светопреставление с тыканьем ножом в лицо? Надо спросить Марфу, хотя… все это слишком напоминает дешевую мыльную оперу.

Надо бы посмотреть на даму из бутика. Станет ясно, на что она годится.

Что касается гения журналистики, то достаточно поглядеть на уши и младенческие розовые щеки, чтобы любое подозрение показалось диким кощунством. С другой стороны, парень умен и далеко не так прост, как кажется. Чем может обладать Марфа, чтобы Егор Егоркин до смерти захотел это получить?

Есть еще некий недоступный простым смертным Володя. Достойный представитель чиновничьих кругов. Если все случилось не из-за Юли, то вычеркивать его из списка подозреваемых никак нельзя. Напротив, именно он был ближе всех к Марфе и многое знал.

Федор вдруг поймал себя на мысли, что о возможной виновности любовника соседки думает с удовольствием. Что, хотел бы, чтобы так оно и было? Ну не сволочь ли ты, Волынцев? В глаза парня не видел, а уже готов приговорить. Неужели запал на эту девицу?

Федор включил поворотник и затормозил перед светофором. Ему всегда нравились девушки если не тихие, то спокойные и женственные. Не дурочки с надутыми губами, которые молчат, чтобы сойти за умных, а такие, что не стараются понравиться, не умничают, не выпендриваются, не вешаются на шею. Эта Марфа на шею, похоже, тоже вешаться не станет, но на этом сходство с его идеалом заканчивается. Ни тишины, ни спокойствия тут не наблюдается. Так что оставим соседку ее дружку-чиновнику. У того и карьера, и денежки, скорее всего, водятся. Прекрасная кандидатура в мужья. Не то что он, который даже еще не знает, удастся ли устроиться на работу и кем. Кстати, вот чем давно пора заняться, вместо того чтобы изображать секьюрити при девчонке, которая, возможно, в нем и не нуждается. Точнее, нуждается, но не в нем, а в этом высоколобом чинуше.

И чего он прицепился к этому неописуемому Володе? Неужели завидует?

Разозлившись на себя, он припарковался только с пятой попытки, не стал заходить, как собирался, в магазин и пошел домой.

К черту всех, а в особенности – соседку!

Папа Волынцев

Дома Федор решил, что стоит перекусить. Хотя бы для того, чтобы переключиться с бесполезных мыслей на мысли полезные: о работе, о родителях, о том, чтобы устроить личную жизнь, наконец. Он достал из холодильника джентльменский набор: колбасу, сыр и хлеб. Подумав, нашел еще и кетчуп. В самом деле, пора заняться собой.

Звонок в дверь был полной неожиданностью. С куском колбасы за щекой Федор пошел открывать. За порогом в шортах, футболке и тинейджерской бейсболке стоял Юрий Васильевич Волынцев. В такт музыке, льющейся из наушников, он притоптывал волосатой ногой и слегка подергивался.

– Здравствуй, Федя, – весело сказал он, увидев перед собой хмурое лицо сына.

– Привет. Проходи.

Федор повернулся и пошел в квартиру. Волынцев снял головной убор, вынул наушники и, словно с неохотой, вошел следом.

– Кофе? Чай?

– А обняться после долгой разлуки?

Федор обернулся:

– Ты в самом деле этого хочешь?

– Почему нет?

Федор пожал плечами и, шагнув, обнял родителя. Юрий Васильевич легонько припал к сыновней груди.

«Прямо хоть картину “Возвращение блудного сына” рисуй», – подумал Федор и усмехнулся.

Волынцев-старший отстранился и посмотрел испытующе.

– Ты что, совсем не рад?

– Рад.

– Ну конечно! Сейчас скажешь, что удивлен, как я вообще о тебе еще не забыл, потом вспомнишь, как оставил тебя одного в аквапарке и ты шел пешком через весь город, как не забрал из лагеря, как уехал с матерью в Таиланд и не оставил ключи от квартиры…

Федор обернулся и посмотрел, как показалось Юрию Васильевичу, с равнодушным недоумением.

– Послушай, пап, мне давно не тринадцать, и детские обиды остались в прошлом. Странно, что ты о них так хорошо помнишь. Не замечал в тебе комплекса вины.

– Если ты воображаешь, что я пришел каяться, то напрасно!

– Да никто и не просит. Тебе с сахаром?

– Два куска. Я, в принципе, зашел посмотреть, как ты устроился, не надо ли чего. Денег?

– Деньги есть пока. Устроился, как видишь, нормально. Садись. Я наливаю. Как мама?

– Улетела на Мальту. Хочет поправить свой английский. Там хорошие языковые курсы.

– Ясно. Привет ей от меня.

– У меня выставка была весной. Очень успешная. О ней много писали.

– Не сомневаюсь. Ты талант!

Юрий Васильевич почувствовал, что над ним издеваются.

– Что, ищешь способ меня разозлить?

– И в мыслях не было.

Федор порезал сыр и пододвинул поближе к гостю:

– Бери. Ты же любишь с сыром.

– Ты еще помнишь, что я люблю?

Юрий Васильевич взглянул исподлобья и неожиданно почувствовал, что глаза стали мокрыми. Он поморгал, быстро глотнул из чашки и потянулся за куском хлеба. Не хватало только пустить перед сыном слезу. Рассмеется в лицо.

Несколько минут они молча жевали кто сыр, кто колбасу и прихлебывали чай.

– Слушай, пап, – неожиданно спросил Федор, – ты же хорошо знал соседку Анну Андреевну?

– Бабу Нюру, что ли? Ну как… Здоровались, конечно, но на брудершафт не пили.

– А дома у нее бывал?

– Несколько раз. А к чему ты спрашиваешь?

– Она богато жила? Ну, в смысле, ценности у нее были?

– Что ты имеешь в виду, не понял?

– Ну, не знаю. Столовое серебро, старинные вещи, картины… Украшения ты вряд ли мог видеть, хотя, возможно, она что-то такое надевала. Колье, перстни, тиары всякие…

– Золото-бриллианты?

– Да.

Волынцев-старший задумчиво помешал ложечкой в чашке.

– Ничего такого я не помню. Я вообще мало интересовался жизнью соседки. Своих проблем было хоть отбавляй.

Ну еще бы!

– Драгоценностей я на ней никогда не видел, картина в доме была, кажется, всего одна. И то случайно узнал. Я тогда только въехал. Рассохлась старая рама, и она спросила, не смогу ли я сделать новую. Я зашел, чтобы посмотреть, какой ширины нужен багет, ну, чтобы картина вписалась в интерьер, а потом сделал. И подарил ей, кажется, на Новый год. Так сказать, в честь знакомства. Баба Нюра была ужасно благодарна.

– А что за картина? – спросил Федор.

– Да… незамысловатое что-то.

Выходит, какая-то картина у Анны Андреевны была. Отец видел ее достаточно давно, а значит, речь идет о какой-то другой картине, потому что та, которую видел он, написана совсем недавно. А со старой что стало? Была да сплыла?

– Так что, ты говоришь, там было изображено?

– Пруд и рыбки золотые, – ответил Юрий Васильевич, доедая сыр. – Пасторальный такой пейзажик. Хотя… кое-что мне показалось странным…

– Что?

Юрий Васильевич задумчиво пожевал.

– Ко мне как раз заходил Бронштейн. Ты помнишь Бориса Яковлевича? Он видел картину и тоже что-то мне про нее говорил…

– Что именно?

Федор вдруг почувствовал, как снизу вверх по шее пробежали мурашки и под когда-то выбитой правой ключицей болезненно забилась какая-то жилка.

– Не помню… не до того было. А тебе зачем? Баба Нюра что, собирается…

– Она недавно умерла.

– Да что ты? Не знал. Хорошая была бабка. Кажется, прямой потомок знаменитых Виельгорских. Так тебя интересует, что после нее могло остаться? Решил заняться перепродажей антиквариата? Неплохой, кстати, бизнес. У меня есть знакомые в этой сфере…

– А Бронштейн еще жив?

– Да что ему сделается, старому хрычу! Хочешь проконсультироваться? Он ведь не совсем по этой части.

– А где его можно найти?

– Преподает в Академии Репина, но он античным искусством занимается. Впрочем, если надо, я дам сотовый.

– Спасибо.

– Думаю, он будет тебе рад.

Федор услышал в голосе отца сомнение и усмехнулся.

– Нет, в самом деле, – заторопился Волынцев-старший, – он ведь тебя с детства помнит.

– Это хорошо, что помнит, – кивнул Федор, поднялся и отошел к плите.

В словах сына Юрию Васильевичу опять послышалась насмешка. Он хотел было снова начать пререкаться, защищаться, нападать, но вдруг почувствовал непонятную усталость. Словно весь день пахал и теперь нет сил даже рот открыть. Что это с ним?

– Федя, может, ты зайдешь к нам, когда мама вернется? – как можно увереннее спросил он, глядя в сыновью спину.

Со спиной разговаривать было как будто бы легче.

– Зайду, – ответил Федор, не поворачиваясь.

– Может, тебе все-таки дать денег? Или с работой помочь?

– Спасибо. Не надо.

Не надо. Стало быть, разговор окончен.

Волынцев поднялся, отряхнул шорты и взял со стула бейсболку.

– Ну звони, если что.

– Конечно.

Федор проводил отца до двери и кивнул, прощаясь. Щелкнул замок.

Юрий Васильевич немного постоял, затем надвинул на лоб бейсболку и, постепенно ускоряя шаги, двинулся прочь со двора. Уже в машине он вдруг подумал, что надо бы заехать к Оленьке. Стресс снять. Эта мысль его взбодрила. Волынцев лихо вырулил со стоянки и помчался на Английский проспект, где совсем недавно приобрел для Оленьки небольшую, но милую квартирку.

Фея

После ухода отца Федор еще посидел немного за столом, но аппетит пропал и на душе было противно. Ну и зачем он так со стариком? Все еще пытается свести с родителем счеты? А ведь объявил ему, что все давно забыто. Видимо, обиженный мальчишка еще живет в нем и выскакивает каждый раз при встрече с папашей. Глупо. Надо будет все же позвонить им с матерью.

Он открыл окно, сел на подоконник и закурил. Самое лучшее сейчас – наконец хорошенько поразмыслить, что за непонятки творятся вокруг соседки.

Итак, картина у Анны Андреевны Виельгорской была всего одна, да и с той что-то было не так. Что именно? В любом случае тому полотну должно быть немало лет. Сорок? Пятьдесят? Сто?

Когда он зашел в квартиру Марфы, чтобы попросить взаймы стул, а потом стал чинить кровать, сразу заметил, что на стене в спальне висит, что называется, «свеженькая» картина. Все-таки годы, проведенные с отцом, не прошли даром, и отличить новодел от вещи, написанной несколько лет назад, он мог безошибочно. Для этого было достаточно просто посмотреть. Недавно наложенные на полотно краски выглядят иначе, чем у старых картин. Тогда он еще подумал ревниво, что кто-то пишет для соседки картины.

Что было изображено на полотне, он запомнил: окруженный зеленью небольшой пруд, в котором на мелководье резвятся золотые рыбки. Милый и почему-то грустный пейзаж. Рыбки очень жизнерадостные, а пруд – мрачный в своей бездонной глубине. Не пруд, а омут.

Отец видел то же самое. Пруд. Рыбки. Две картины с одинаковым сюжетом? А почему нет?

Впрочем, надо разыскать Бронштейна и спросить у него про ту картину, которую видел он. Хотя…

Нет, скорее всего, бандиты пытались узнать о чем-то более ценном. Что это может быть? Кольцо с огромным бриллиантом, например. Остатки богатств графов Виельгорских. Спросить Марфу напрямую? Она была абсолютно уверена, что все дело в побеге Юли. А может, делала вид? Действительно ничего другого нет или есть, но говорить об этом она не хочет? Боится его? Не доверяет? Вдруг бывшему зэку тоже приглянется ценная вещичка. Недаром же она ее припрятала.

Тогда попробуем для начала зайти со стороны подружки. Утром они проезжали мимо торгового центра, и Марфа обмолвилась, что тут работает ее Лариска. Посмотрим, что за фрукт эта Лариска.

Лариска оказалась не фруктом, а сдобной булочкой, причем настоящей, без дураков. Федор даже засмотрелся. Этакая кустодиевская красавица. Не в его вкусе, но хороша. Хотя он сам уже с трудом понимал насчет своего вкуса. Вот, например, Светка вполне ему соответствовала, но… И все ведь было хорошо, просто отлично! А ему почему-то хотелось на луну выть.

Продавщиц в магазине было две, но Федор сразу угадал ту, что была ему нужна. Она развешивала одежду, обернулась, и он увидел на пышной груди бейджик с именем. Не ошибся, значит.

Минут десять он дефилировал по торговому залу, наблюдая за девушкой, и ему показалось, что она нервничает. Из-за чего?

Дольше крутиться в магазине было неприлично. Обе продавщицы и так с недоумением поглядывали на детину, разглядывающего дамское белье. Уж больно он не вписывался в антураж бутика.

Федор, не торопясь, покинул магазин и уселся на скамеечке в скверике напротив, откуда через прозрачную стену была видна большая часть помещения.

Ну и что он будет делать? Ждать, когда Лариса пойдет домой, догонит в темном переулке, прижмет к стене и устроит допрос с пристрастием? Ничего более идиотского и представить нельзя. Зачем вообще он сюда приперся? Хотел понять, способна ли Лариса подослать к подруге отморозков? Ну и как? Понял?

– Федор… Юрьевич? – услышал он вдруг нежный голос и увидел перед собой девушку, смотревшую на него с приятным удивлением.

– Вы… Мы знакомы?

Федор встал.

– Я Алина. Алина Маланина. Мой отец много лет работал с Юрием Васильевичем. Елисей Вениаминович. Помните?

Федор кивнул. Да, был такой. Помогал оформлять выставочные экспозиции. Субтильный, неопределенного возраста, с бородкой.

– А меня, наверное, уже не помните?

Помнить Алину он, конечно, помнил, но какую-то другую. Та была тощая прыщавая девочка лет двенадцати, а эта… Федор с удивлением рассматривал лицо с фарфоровой кожей, светлые локоны, большие глаза. Ничего общего.

Алина заметила его растерянность и рассмеялась:

– Я выросла и… немного изменилась.

– Немного – это слабо сказано.

Федор почувствовал себя слоном в посудной лавке. Отвык общаться с прекрасными феями.

– Не знала, что вы в городе. Давно вернулись? Мы с папой недавно были у ваших родителей на даче, я спрашивала о вас, но Марина Олеговна сама ничего не знала.

– Да я недавно приехал. Не собирался, а потом взял и приехал, – выдавил Федор.

– Я так рада вас видеть!

Алина оглянулась:

– Вы кого-то ждете?

– Да, собственно, нет. Не жду.

И тут он боковым зрением увидел, как Лариса вышла из бутика, внимательно посмотрела по сторонам и метнулась за угол. Быстро так метнулась.

– Тогда, может, пройдемся? – с милой улыбкой спросила Алина.

– Пройдемся? Конечно, с удовольствием. Позвольте.

Федор взял девушку под локоток и повел в ту сторону, куда бросилась Лариса. Он боялся, что она уже успела исчезнуть из поля зрения, но внезапно почти сразу за углом увидел ее за цветочным киоском с пожилой теткой. Они склонились над каким-то пакетом. Лариса рылась в нем, а тетка что-то говорила, как будто объясняла. Федор со спутницей не успели подойти, как Лариса, кивнув собеседнице, схватила пакет, повернулась и побежала обратно. Федору показалось, она заметила его и испугалась.

– Здесь недалеко приличная кофейня. Может, зайдем? – предложила Алина.

– Зайдем, – согласился он, пытаясь понять, чему он только что стал свидетелем.

Они зашли в кофейню и сели за самый дальний столик.

– Здесь нам никто не помешает, – сказала Алина и снова улыбнулась.

Федор огляделся. Собственно, мешать особо было некому. Два посетителя у стойки, и все.

– В последний раз мы виделись, когда я училась в восьмом классе. Была жутким гадким утенком. Вы на меня вообще не смотрели, и я ужасно злилась.

– Почему? – спросил он, размышляя о сцене за цветочным киоском.

– Почему злилась? – переспросила Алина и рассмеялась. – Разве непонятно? Да потому, что была в вас влюблена! И, представьте, до сих пор… об этом помню.

Тут Федор отвлекся от своих мыслей, потому что искренне удивился. Эта волшебная фея была в него влюблена еще девчонкой и до сих пор… Что? Помнит об этом? И что это значит? Что она, зная его биографию, питает к нему какие-то нежные чувства?

Видимо, на его лице отчетливо проступило недоумение, потому что Алина вдруг смутилась и покраснела.

– Федор, простите меня, пожалуйста! Я ужасно глупо себя веду! Не виделись много лет, а я чуть ли не в любви признаюсь с ходу! Это случайно вышло! Просто очень обрадовалась встрече, и с губ сорвалось!

Федор посмотрел на ее губы, с которых что-то там сорвалось. Это не она, а он ведет себя крайне глупо. Все же очевидно.

Он встал и протянул девушке руку.

– Пойдем отсюда.

– А… куда? – спросила она, глядя снизу блестящими глазами.

– Ко мне.

Федор лежал с закрытыми глазами и ни о чем не думал. Алина склонилась над ним, всматриваясь. По лицу пробежали ее тонкие пальчики. Не открывая глаз, он нахмурился, и тут же нежные губы прижались к глубокой складке на лбу.

– Не хмурься, ну не хмурься, милый, – прошептала она. – Отдохни, я буду рядом.

Алина ушла рано утром. Он спал и даже не услышал, как хлопнула дверь.

Лариса

Будучи абсолютно уверенным, что он последний идиот, Федор залез под холодный душ и минут десять мучил себя. Потом заварил крепкий кофе и только тогда заметил на столе визитку. Он схватил ее и прочел: «Алина Елисеевна Маланина, менеджер по креативу агентства “Проект. ру”». И чуть ниже – телефоны. Аж целых четыре.

– Ну вот, а ты боялся, что напугал фею и она больше не прилетит, – вслух сказал Федор и быстро оделся.

Надо довезти соседку до работы и все же встретиться с этой пышнотелой Ларисой, причем Марфе о его планах сообщать необязательно.

И, кстати, менеджер по креативу – это про что?

Вчера он так и не позвонил Марфе. Она вообще до дому добралась? Он вовсе не собирался стать ей родной матерью, но все же беспокоился. Встретить ее после работы она не просила, сказала, что он может за нее не волноваться, и Федор сразу догадался, что вечером ожидается встреча с расчудесным Володей. Ну не нужен, значит, не нужен. Он и звонить не стал.

Выйдя в коридор, он постоял немного и дошел до соседской двери. Прислушался. Тихо. Наверное, голубь и голубица еще нежатся в постели. Ему вдруг стало так противно, что по зэковской привычке Федор зло сплюнул себе под ноги и быстро пошел к выходу.

«Феррари» выбросил дверь вверх, он шлепнулся на сиденье и закурил. Чертова соседка! Заставила заниматься своими проблемами, а сама с любовником резвится! Интересно, а Владимиру Красное Солнышко она о своих приключениях поведала? Надо будет поинтересоваться. Поди, рассказала в красках, как сосед взялся ее охранять и носится с ней, как с фарфоровой куклой! А почему не повеселить любовничка историей про бывшего зэка, который нынче у нее в няньках? Не станет же Владимир ревновать к такому ничтожеству! Побрякушка лохматая! Все журналистки такие!

Это было несправедливо, он об этом знал, потому злился еще больше. В конце концов решил, что с него хватит и ни к какой Лариске он не поедет, а найдет Алину, украдет ее из этого загадочного «Проекта. ру» и повезет в шикарный загородный ресторан на берегу залива. Деньги еще не кончились, так что гуляй, рванина!

Он завел мотор и немного послушал его мягкое урчание. Звуки работающего автомобиля всегда успокаивали. Под них хорошо думалось.

Федор посидел еще немного, потом плавно тронулся с места и поехал к модному бутику. Как говаривал комполка Семеныч, «начал, так не доводи дело до хренового конца».

Совершенно неожиданно ему повезло. Лариса была в торговом зале совершенно одна. Сам не зная, что сейчас скажет, Федор подошел прямо к стойке, за которой она, низко склонившись, что-то писала.

– Добрый день, – негромко произнес он.

Лариса подняла голову, а дальше произошло то, к чему он совершенно не был готов. Девушка вдруг сорвалась с места, кинулась сначала куда-то вглубь зала, потом забежала за стойки с одеждой, пометалась там, роняя вешалки с нарядами, и, наконец, рванула мимо него к выходу. Не ожидавший подобной реакции Федор в последний момент успел поймать ее и притянул к себе. Со всей силой крепко сбитого тела Лариса стала биться у него в руках, как внезапно заболевшая бешенством годовалая телушка. Несколько минут Федор безуспешно пытался ее обуздать, как вдруг она, видимо обессилев, перестала дергаться, повисла на нем всем весом и зашлась басовитыми рыданиями.

Совершенно растерявшийся Федор дрожащей рукой погладил страдалицу по спине. От этого прикосновения Лариса вздрогнула и заревела еще пуще.

– Я скажу… все… всю… – вывела она непослушными губами.

Федор, который уже было собирался извиниться за то, что так напугал трепетное стокилограммовое создание, насторожился.

– Я… мне… мои…

Нет, такими темпами мы далеко не уедем!

Федор оторвал от себя Ларису, встряхнул и, глядя ей в глаза, твердо заявил:

– Во-первых, успокойтесь. Во-вторых, заприте магазин и проведите меня туда, где можно спокойно поговорить.

Лариса смотрела на него осоловелыми от страха глазами.

– Вы меня поняли? – голосом районного участкового строго спросил Федор.

Девушка кивнула и с видом приговоренной к смертной казни пошла закрывать бутик.

За примерочными кабинками обнаружилась дверь с надписью «Персонал». Лариса толкнула ее и, войдя, зажгла свет. Волынцев огляделся, обнаружил стол, за которым, как видно, этот самый «персонал» обедал, сел на стул и указал на тот, что стоял напротив.

– Прошу.

Лариса послушно села.

– Рассказывайте, – продолжая играть роль сотрудника компетентных органов, произнес Федор и достал из кармана невесть откуда взявшийся там блокнотик.

Неужели сейчас он узнает, что искала Лариса в вещах подруги?

– Я только два раза успела подвесить, честное слово, – промямлила Лариса, глядя в пол.

– Что подвесить? – моргнув, переспросил Волынцев.

– Сами знаете что, – загадочно ответила Лариса.

Федор спохватился.

– Я-то знаю, гражданка, но вы сейчас для протокола говорите, так что рассказывайте внятно, четко. – Он внезапно вспомнил, что Лариса окончила филфак, и добавил: – Сложноподчиненными предложениями, со всеми знаками препинания.

Услышав столь сложный словесный выверт, Лариса шмыгнула носом и посмотрела удивленно. Какие у нас нынче менты образованные!

Федор нахмурил брови и постучал ручкой по столу.

– Начинайте.

Вздохнув, Лариса начала.

Все, что она рассказала в течение следующего получаса, совершенно разочаровало Федора, потому что не имело никакого отношения ни к вещам Марфы, ни к ней самой.

Оказывается, предприимчивая продавщица, сговорившись с одной безработной портнихой, решила провернуть прибыльное дельце. На домашней швейной машинке портниха шила копии брендовых вещей, а Лариса, как она выразилась, «подвешивала» их к настоящим, прикрепляя бирки, которые покупательницы часто срезали прямо в магазине. С самого начала операции Лариса ужасно боялась, что подлог обнаружат. Нет, не покупательницы! Этим стоило увидеть название фирмы, как они уже ни на что другое не смотрели! Как всем людям, недавно вставшим на скользкую дорожку, Ларисе казалось, что она сразу попала под подозрение полицейских. Увидев Федора сначала в бутике, а потом за углом, когда портниха как раз передавала ей новую партию шмоток, она так испугалась, что прихода ментов с наручниками ждала каждую минуту. Вот почему появление Федора имело столь сокрушительный эффект.

Слушая обливающуюся слезами доморощенную мошенницу, Федор испытывал смешанное чувство стыда и удивления. Как с такой пугливостью девица вообще взялась мухлевать? Он ведь даже не начал брать ее, как говорится, на испуг, а она тут же все выложила! По сути, первому встречному! И документов не потребовала показать! У страха, конечно, глаза велики, но не до такой же степени! Вот дуреха так дуреха! Нет, до того, чтобы подослать к подруге отморозков, эта Лариса не додумалась бы! Тут смелость нужна! Да и куш, ради которого все затевалось, должен быть немалым. Этой трусихе-зассыхе подобное не под силу.

Тогда кому?

Пока Лариса, тряся полными плечами и ежесекундно сморкаясь в салфетку, доплакивала, Федор торопливо сочинял, как закончить эту бодягу.

Наконец, кашлянув, он, не торопясь, убрал блокнотик в карман и, строго поглядев на кающуюся грешницу, заявил, что весь разговор записан на телефон. Когда его расшифруют, ее вызовут, чтобы подписать протокол.

– Сейчас в зале фальсификат есть?

– Нет! Я побоялась подвешивать!

– Это правильно, что побоялись, гражданка. Вижу, что вы раскаиваетесь…

Лариса истово закивала.

– И больше ничего противоправного совершать не будете…

Девушка прижала руки к кустодиевской груди и посмотрела преданно.

– Тогда задерживать вас я пока не стану.

Он встал и, направляясь к выходу, приказал ждать официальной бумаги.

– А сейчас мне что делать? – спросила Лариса, глядя с надеждой.

– Можете работать, – разрешил он. – И помните: никому ни слова.

Лариса снова закивала, как китайский болванчик, и залилась на этот раз благодарными слезами.

– А мне много дадут? – спросила она ему в спину.

– Посмотрим на ваше поведение, – многозначительно ответил Федор и неожиданно подмигнул убитой горем девице.

Отъехав от магазина, Федор был абсолютно уверен в двух вещах: Лариса не при делах и следователь из него просто никакой. От слова «совсем».

Бронштейн

Профессор Бронштейн отозвался на звонок только к вечеру.

– Кто? – переспросил он, когда Федор назвался.

И тут же быстро сказал:

– Так это ты, Федя? Конечно, приходи. Я на кафедре допоздна.

Не особенно надеясь на какой-то результат, Федор поехал на Университетскую набережную.

Он помнил Бронштейна брюнетом с густыми кудрями, а навстречу ему поднялся совершенно лысый мужчина. Почти старик.

– Не удивляйся, Федя. Не одного тебя жизнь потоптала. Онкологией страдаю. Только-только от «химии» отошел, – басом сказал Борис Яковлевич и крепко пожал протянутую руку.

Федор сел на предложенный стул рядом со столом профессора и, неизвестно почему волнуясь, спросил о картине Виельгорской.

– Да, я помню, – несколько рассеянно сказал Бронштейн и задумчиво погладил лысую голову.

Бледные сероватые щеки, потухший взгляд, сморщенная гусиная шея. Бедный старик. Впрочем, какой он старик? Просто из-за болезни выглядит лет на десять старше.

– Краски! Да! И сам холст! – вдруг хлопнул по столешнице Борис Яковлевич. – У нас такие не продавались. Причем картина была вовсе не старая. Примерно середина двадцатого века. Да, вот еще что. Я видел полотно без рамы и заметил в углу три латинские буквы – W, S и, кажется, C. После каждой буквы стояла точка.

– И что из этого может следовать?

– Что это, возможно, полотно европейского художника. Современного. Ну почти. Во всяком случае, сто лет ей еще не исполнилось.

– А буквы – подпись?

– Надеюсь. Во всяком случае, это зацепка.

– Картина может иметь ценность? – спросил Федор и почувствовал, как стайка уже знакомых мурашек, встрепыхнувшись, проскакала вдоль позвоночника.

– Зависит от того, чья работа. Впрочем, рука мастера чувствовалась. Знаешь, тогда – это был конец девяностых – мне показалось странным увидеть подобную вещь у простой советской старухи. Хотя теперь я не вижу ничего необычного. Скорее всего, кто-то из родственников вывез из Европы после войны. Оттуда не чемоданами, эшелонами тащили. Не знаешь, у нее кто-то воевал? Она сама, возможно?

Федор покачал головой.

– А почему тебя вдруг заинтересовала эта вещь?

– Анна Андреевна Виельгорская завещала свою квартиру одной журналистке.

– А-а-а… Понятно. Наследница решила продать и хочет узнать, почем нынче фунт искусства.

Федор уже открыл рот, чтобы сказать, что все совсем не так, но передумал. Что, собственно, он может объяснить?

– Я тогда не стал заморачиваться, да и выяснить авторство в те времена было непросто. Это сейчас любую вещь можно идентифицировать по изображению.

– Вы сможете?

– Ну ты даешь!

Борис Яковлевич засмеялся и тут же закашлялся. Федор оглянулся в поисках воды, но Бронштейн замахал рукой.

– Брось, не надо!

Достал из кармана блистер и сунул в рот таблетку.

– Я картину видел двадцать лет назад. Правда, рассмотрел ее довольно хорошо, но… А фото картины сделать можно?

– К сожалению, нет. Но я надеюсь на вашу профессиональную память.

Борис Яковлевич посмотрел удивленно, но расспрашивать, почему нельзя прислать фотографию, не стал.

– Так-то оно так, – сказал он, поглаживая голову. – Сюжет незамысловатый. Пруд, рыбки, зелень вокруг. Нет, не смогу! Я даже не предполагаю, кто может быть автором! А вдруг это не профессиональная работа? Написал человек и повесил у себя в доме. Нигде не выставлялся. Нет. Не смогу точно. Да и сфера не моя. Я ведь больше по античной культуре.

Борис Яковлевич еще несколько минут яростно открещивался. Федор терпеливо ждал.

– Ну ладно, попробую, – сломался наконец Бронштейн. – Самому интересно.

Сразу было ясно, что интересно. Федор улыбнулся.

– А ты хитрый, – прищурился Борис Яковлевич. – Знал, что не утерплю.

– Надеялся.

В кабинет без стука вошел молодой человек.

– Привет, Шимон, – поздоровался Бронштейн, и взгляд его стал ласковым. – Вот, познакомься, Федя. Племянник мой. Сторожить меня приехал.

– Не сторожить, а навестить, дядя.

Шимон пожал протянутую Федором руку.

– Рассказывай. Испугались, что откинусь в одночасье. Прислали бригаду спасателей.

Шимон покачал головой:

– Скажете тоже. Просто семья беспокоится.

– Ну а я что говорю! Вот, кстати, Шимончик здорово шарит в интернете. Если согласится помочь, с ним вдвоем мы, возможно, справимся.

Шимон посмотрел вопросительно.

– Федор просит нас кое-что найти.

– Что?

– Неизвестную картину неизвестного художника, к тому же неизвестно когда написанную.

– Интересно, – без улыбки заметил Шимон.

– Ну и как ты думаешь, такое возможно?

Шимон спокойно ответил:

– В наше время все возможно, дядя.

Федор посмотрел на молодого человека с уважением.

Фурия

Домой он ехал в почти хорошем настроении.

Почти, потому что за целый день эта взбалмошная Марфа не позвонила ни разу. Он не звонил тоже, но это объяснимо. Не хотел мешать влюбленным голубкам. С другой стороны, с какой стати ему за нее волноваться? Теперь с ней рыцарь Володя на белом коне. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Потравив себя еще немного противными мыслями и выкурив три сигареты, он подъехал к дому. И тут раздался звонок.

– Добрый вечер, Федор, – услышал он нежный голосок.

– Алина.

– Как я рада тебя слышать!

– Я тоже, – отозвался он.

И это было чистой правдой.

Она предложила встретиться в сквере у Казанского. Федор развернулся и поехал на Невский.

На этот раз в постель они легли без лишних прелюдий. Федора это вполне устраивало. Несколько удивляло только то, что подобный незамысловатый вариант устроил и Алину. Она была совсем не похожа на девушку без претензий. Скорее наоборот. Федор был уверен, что таким утонченным натурам нужны долгие прогулки под луной, цветы к ногам, колечки на палец и всякое такое. Впрочем, в плане секса она тоже особых безумств не проявляла: не накидывалась, не пристегивала к кровати наручниками, не требовала геркулесовых подвигов. Ему даже казалось, что само соитие она рассматривала как переходный этап к долгим разговорам и душевному общению. После того как все заканчивалось, она бежала в ванную, а потом устраивалась к нему под бочок и начинала расспрашивать о его жизни, удивляться, сочувствовать, гладить его и целовать. Совсем как младшая сестренка. Несколько раз во время постельных бесед он засыпал. Она будила его, приносила чай, кормила, снова целовала и жалела. Если он хотел секса, Алина не отказывала, но ему почему-то казалось, что она просто хочет сделать ему приятное.

Наверное, он просто отвык от общения с такими девушками, а на самом деле так и должно быть.

На этой здравой мысли он снова заснул и проснулся внезапно оттого, что за стеной кто-то дико кричал.

Федор вскочил и бросился на вопли. Странно, но на нем были штаны. Наверное, выходил ночью курить.

В коридоре перед ним предстала ужасающая картина: голая Алина стояла, прижавшись спиной к стене, и вопила от страха, а разъяренная лохматая фурия, прижав нимфу вантузом, орала на нее, требуя немедленно выметаться из ее дома.

– Привет, – сказал Федор. – Знакомый вантуз.

Марфа оглянулась и ослабила хватку. В ту же секунду Алина вырвалась и бросилась в комнату.

– Это кто такая?! – брызжа искрами из злющих глаз, крикнула Марфа.

– Алина Елисеевна Маланина, менеджер по креативу компании «Проект. ру», – вежливо и с удовольствием ответил Федор.

– Дура чертова эта твоя Алина Елисеевна! Я спрашиваю, кто в ванной, а она отвечает: «Не твое дело!»

Федору стало до того смешно, что он смог только неопределенно помахать рукой, потом выбежал на улицу и там, зайдя за контейнеры, дал себе волю, вдоволь нахохотавшись.

Когда он вернулся в квартиру, Алины не было. Должно быть, пока он веселился за помойкой, она обиделась и ушла.

Он прислушался. За стеной журчала вода. «Отмывается», – подумал он и снова хохотнул. Вот ведьма! Чуть не прибила невинную фею!

Марфа драила себя мочалкой и продолжала злиться. На нахалку Алину, на Федора, а главным образом – на себя.

Прекрасная девушка с прекрасным именем. Алина Елисеевна Маланина. Сплошные сонорные согласные. Не хочешь, а заслушаешься. Не то что ее фрикативное «ф» и рычащие «р»! Да и вид у этой Алины под стать имени – прямо ангельский. Против ее белокурых локонов Марфе с ее лохматой головой не выстоять. Про грудь и ноги даже говорить не стоит. Конечно, она не может не нравиться Федору. Поди, только взглянет, сразу млеет от этих наивных глазок и розовых пухлых губок.

Она попыталась представить себе млеющего Волынцева, и ей стало смешно. Да глупости все это! Он вообще ни от кого млеть не способен! К тому же в его имени тоже нет никаких ласкающих слух звуков. Все те же фрикативные «ф» и рычащие «р».

И вообще, чего она прицепилась к этой распрекрасной Алине Елисеевне? Набросилась, кричала. Дура! Идиотка! Пусть себе липнет к соседу сколько захочет! Ее это совершенно не касается!

Марфа завернула кран и вылезла из ванны. Вот нарочно волосы укладывать не будет! Она включила фен, наклонила голову вниз и минут пять водила струей горячего воздуха туда-сюда, потом несколько раз, не глядя в зеркало, провела по волосам расческой, гордо встряхнулась и, замотавшись в полотенце, вышла в коридор.

И тут она не успела даже понять, что случилось. Чьи-то руки подхватили ее под попу, и голос Федора сказал в ухо:

– Не знал, что ты такая ревнивая. Прямо фурия. Настоящая.

Она мгновенно разозлилась так, что впилась зубами ему в плечо. Он хохотнул и прижал ее к стене. Полотенце слетело и унеслось неизвестно куда. Марфа вцепилась ногтями в его горячую кожу. В ответ Федор только стиснул сильнее и хотел поцеловать. Она не далась, а, как вампир, припала к его шее и застонала. Жесткая мужская рука забралась в ее волосы и сжалась в кулак. Ах так? Она сдавила ногами его бедра, укусила за ухо, увидела бешено вспыхнувший глаз и, уже ни в чем не отдавая отчета, закинула голову, подставляя беззащитное горло. Возьми, только не отпускай!

Марфа лежала с закрытыми глазами, пытаясь угадать, сколько прошло времени. Ничего не угадывалось, и она немного приподняла одно веко. Взгляд уткнулся в светящуюся мягким отраженным светом вазу на низком столике у дивана.

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вспомнив Мандельштама, она лениво разлепила второй глаз и скосила его вниз. Она лежала на Федоре, а он – на старом ковре у нее в квартире. По крайней мере, не на голом полу.

Чтобы понять, еще ночь или уже утро, пришлось не просто повернуть голову, но и приподнять так, что слегка хрустнула какая-то косточка в шее.

Оказалось, что за окном утро. И отнюдь не раннее.

– Ужас, – голосом умирающего котенка вынесла вердикт Марфа.

– Ужасный? – хрипло уточнил Федор.

– И кошмар кошмарный, – согласилась она и сползла с него.

Федор сразу почувствовал, что стало холодно.

– Ляг обратно, – попросил он, – я мерзну без тебя.

– Со мной не замерзнешь, это точно, – сказала она и забралась обратно.

Федор улыбнулся, закрывая глаза. Что-то часто он стал улыбаться в последнее время. Не сглазить бы.

И тут же перед глазами встала сцена избиения младенца в коридоре. Федор собрался было хохотнуть, но одумался. Как бы его не постигла участь бедной Алины.

– Ты смеешься? – спросила Марфа.

– Да ты что? Нет, конечно.

– А чего у тебя живот трясется?

Она подняла голову и уставилась подозрительно.

– От голода.

– Тогда вставай и иди на поиски пропитания, – заявила она и улеглась поудобнее.

– А разве ты не должна меня накормить на правах хозяйки?

– Была бы рада, но…

Она чуть было не ляпнула, что вчера заказанный ею в ресторане ужин с аппетитом съел Володя, но успела вовремя заткнуться.

– У меня дома отродясь никакой еды не бывало. Помнишь, тебе пришлось с собой приносить?

Пауза получилась такой крошечной, что он, похоже, ее не заметил. Уф! Марфе вдруг стало так жарко, что она все же скатилась с Федора и, быстро поднявшись, унеслась на кухню со словами «Сейчас гляну, вдруг сушки завалялись».

Вчерашнее свидание с Мышляевым получилось каким-то странным и комканым. Она надеялась, что у них в кои веки будет возможность откровенно поговорить. Среди животрепещущих тем значились история с избиением, Юля, но главное, что она хотела выяснить, – их отношения. Ну не то чтобы выяснить – выяснять отношения она как раз ненавидела, – а просто понять, что между ними происходит. Вроде бы все как всегда. Люблю тебя, Зая, соскучился, целую, мечтаю о встрече и так далее. На деле все было на бегу, второпях и наскоро. Впрочем, вчера и наскоро не получилось. Потискав ее и выдав дежурный набор нежных словечек, мимолетом поинтересовавшись, откуда пластырь на лице, и не слушая ее лепета, он уселся ужинать, а когда она ушла варить кофе, он вдруг забежал в кухню с телефоном у уха, с кем-то поговорил и сообщил, что его вызывает шеф. Пока любимый ходил, как он выразился, «на дорожку» в туалет, Марфа взяла телефон и посмотрела входящие звонки. Последний номер был ее собственный, и было это два часа назад.

Выходит, он решил ее бросить и готовит для этого почву? Зачем тогда сюсюканье и постоянные признания в любви? Будь он холоден, она бы быстро все поняла. Так нет же! Мяучит, ластится. Для чего? Жалеет ее? Разве она похожа на девушку, которая нуждается в жалости?

Марфа поставила на огонь турку, стала рыться в ящиках в поисках сушек и неожиданно наткнулась на почти полный пакет маленьких соленых крендельков. Вот удача! Когда это она успела его купить?

Вчера после ухода, а точнее, бегства Мышляева она подумала не только о его намерениях. Гораздо интереснее был другой вывод. Прислушавшись к себе, она вдруг поняла, что чувствует что-то похожее на облегчение. Значит, она врала себе, считая, что испытывает к нему настоящие чувства? Иначе, наверное, билась бы головой об стену, писала бы призывные эсэмэски, типа «вернись, я все прощу» и «не покидай меня, молю».

Впрочем, вчера рефлексия и самокопание надоели ей довольно быстро. Она закончила две давно начатые статьи, посмотрела какой-то веселый хоррор и улеглась спать, рассудив, что утро вечера мудренее, потому времени, чтобы поколбаситься, будет достаточно.

Уже засыпая, Марфа вспомнила, что Федор не позвонил ей ни разу. Ни одного разочка. Конечно, она сама сказала, что встречать ее нет необходимости, и это был намек на то, что она будет не одна, но все-таки… Мог бы написать пару слов для очистки совести. Наконец она решила, что все мужики – сволочи, потому что бросили ее одну, немного позлилась, потом встала, проверила, закрыты ли окна, и снова улеглась, решив, что отныне будет рассчитывать лишь на себя.

А от этого Волынцева ей вообще ничего не надо. Вот так!

Проснулась она с той же мыслью. И с той же замечательной мыслью отправилась в душ, где, как оказалось, намывается прелестная Алина.

И тут в один миг все рухнуло!

Вспомнив про то, как тыкала в Алинин живот вантузом, Марфа прыснула, подхватила поднос с кофе и пошла кормить голого мужчину, лежащего на ее ковре.

Оказалось, что мужчина уже не валяется на ковре, а почти одетый стоит напротив стены и смотрит на пустую раму от картины.

– Я подумываю сделать из нее что-то вроде инсталляции: напихать каких-нибудь веток, в центре повесить расписную тарелку…

– А куда ты дела картину?

– Как раз в воскресенье вечером подарила одному старичку, другу Анны Андреевны. Ее, кстати, его отец рисовал.

– Когда?

– Что «когда»? – не поняла Марфа.

– Давно рисовал или недавно?

– Не знаю. Иван Анатольевич сказал, что они еще детьми были, когда ходили на этот пруд смотреть на золотых рыбок.

– То есть очень давно?

– Ну да. А что?

Он не ответил, продолжая о чем-то напряженно думать.

– Твой Мышляев в курсе, что картины больше нет?

Федор повернулся, чтобы видеть ее лицо.

Марфа стойко выдержала его испытующий взгляд и паузу.

– Да, в курсе. Он тоже поинтересовался, куда она делась, и, по-моему, был немного удивлен, что на нее нашелся охотник.

– Он расспрашивал про старика?

– Ммм… да. А ты почему интересуешься?

– Как он среагировал, когда узнал, что эту картину нарисовал отец Пухова?

Марфа разлила кофе по чашкам:

– Да я, собственно, не смотрела на него в тот момент. А что, надо было?

Федор понял, что она насторожилась, и решил притормозить. В конце концов, еще ничего не ясно.

Он повернул ее к себе лицом, осторожно коснулся щеки.

– Еще болит?

Марфа потрогала порез под глазом:

– Почти нет.

Федор поправил непослушную прядку на лбу и строго сказал:

– Давай договоримся о главном: без меня из дома ни ногой. Поняла?

Марфа хотела было начать фордыбачить, а потом подумала и кивнула. В самом деле, чего зря выпендриваться?

В конце концов, сейчас Федор – единственный, кто может ее защитить.

У нее еще будет возможность доказать, что она самостоятельная и независимая женщина!

Пруд с золотыми рыбками

Три дня подряд он провожал ее на работу и встречал по вечерам. И каждый раз ждал повторения того, что случилось с ними тем утром. Но, ответив на поцелуй, Марфа отводила глаза и уходила к себе. Он ничего не спрашивал, потому что и так знал, что она ответит. Скажет, что ей нужно разобраться в себе. Так всегда говорят, когда стесняются отшить неугодного кавалера сразу. Что ж, он с самого начала знал, что долго такая птица на его ветке не усидит. Расправит крылья и вспорхнет. Да и ветка больно ненадежная. Надломленная.

Хотя… За все это время мил дружок Мышляев не появился на горизонте ни разу. Возможно, просто укатил в командировку. Или заболел. Он не стал уточнять у Марфы. Еще не хватало! Однако мысль о том, что рано или поздно распрекрасный Владимир нарисуется перед ним, приводила его в состояние, близкое к бешенству. Он даже не подозревал, что может испытывать такую сильную ревность. Говорят, это от неуверенности в себе. Должно быть, так и есть, но, если этот хлыщ только появится рядом с Марфой, тут же получит по своей холеной роже. И наплевать на все!

Иногда ему в голову приходила мысль, что исчезновение Владимира Владимировича с горизонта немного странно. Если допустить, что он имеет отношение к происходящему, то должен не терять Марецкую из виду.

Может, Марфа уже сказала ему о том, что в ее жизни появился другой человек? Нет, вряд ли. Иначе она не держалась бы так отстраненно.

Или тут другое? По какой-то причине любовница Мышляеву больше не нужна.

Вот только по какой?

Было еще кое-что. Он так и не позвонил Алине. Даже просто с извинениями. Она тоже не давала о себе знать, и Федор решил, что девушка исчезла из его жизни. Однако при мысли о ней в голове что-то тренькало. Совесть? Или предчувствие того, что Алина еще напомнит о себе?

Пару раз он замечал, что за ними с Марфой наблюдают какие-то личности. Близко не подходили, но явно отслеживали их перемещения и контакты. Значит, дело серьезнее, чем казалось поначалу. Марфе о своих подозрениях, равно как и о слежке, он не говорил. Просто старался все время быть рядом и с нетерпением ждал звонка Бронштейна. Федор допускал, что дело, возможно, вовсе не в картине, но что-то не давало ему переключиться на другие версии.

Бронштейн позвонил на четвертый день.

– Что-нибудь нашли? – нетерпеливо спросил Федор.

– Нашел, представь себе. Только не я, а племянник. Толковый паренек, скажу тебе.

– И что?

Бронштейн помолчал.

– Знаешь, Федя, приезжай-ка к универу. По телефону лучше долгих разговоров не вести.

– А разговор будет долгим?

– Весьма, – ответствовал Бронштейн и отключился.

Сначала Федор хотел поехать вместе с Марфой, но по пути в редакцию передумал. Просто позвонил и попросил дождаться его. Она обещала.

Бориса Яковлевича он нашел в университетском дворе одиноко сидящим на скамейке и сосредоточенно рассматривающим кроны деревьев.

Запыхавшись от волнения и непонятной тревоги, Федор сел рядом и посмотрел вопрошающе.

– Эта картину написал Черчилль, – просто сказал Бронштейн.

Федор настолько не поверил своим ушам, что переспросил:

– Какой Черчилль?

– Уинстон Спенсер Черчилль, премьер-министр Великобритании, – растолковал Борис Яковлевич, продолжая любоваться зеленью деревьев. – Помнишь, я говорил про латинские буквы на картине? W. S. C. – это в самом деле его подпись. Удивительно, но Черчилль всегда считал себя посредственным художником, поэтому свои картины подписывал нечасто, и то не своим именем. Например, Чарльз Морин. Однако тут был особый случай.

– Почему?

– Потому что эта картина предназначалась в подарок, а подарок непременно следовало подписать, и Черчилль это сделал.

– Расскажите, – попросил Федор, чувствуя, что Бронштейну известно гораздо больше.

– Ты, конечно, слышал, что британский премьер бывал в России.

– Во время войны. Кажется, приезжал договариваться о втором фронте.

– Ну да. Ни о чем они со Сталиным тогда не договорились, но сейчас это неважно. Черчилль прилетел в Москву в августе сорок второго года. Двенадцатого, кажется. Его поселили на госдаче номер два в Москве. Там было все шикарно. Настолько, что потомок герцогов Мальборо был неприятно поражен этой роскошью. Все-таки война, а тут пир горой. Ему отвели большую комнату. Рядом – такую же огромную ванную. И тут случился конфуз. Оказывается, премьер-министр не умел сам наполнять ванну. И раздеваться сам тоже не привык. А прислуги-то в советском государстве нет!

– Как это нет? Да Сталин и все руководство всю жизнь имели многочисленный штат прислуги, – поразился Федор.

– Но Черчиллю этого знать было необязательно. Он же в Страну Советов приехал. Советские люди не должны снимать панталоны с империалиста. Буржую тапки подавать!

– Так он сам управился?

– Немного помогли, однако. Объяснили, например, как пользоваться краном со смесителем.

– Да, знаю. У них в Англии странно все устроено. Особенно краны. Наливаешь воду в раковину и умываешься грязной водой.

– Точно. Кстати, Уинстону наша система понравилась. Он об этом в воспоминаниях написал.

– Не думал, что Черчилль такой… неженка. Он же воевал еще в Первую мировую, кажется. Или немного раньше. На фронте его тоже одевали-раздевали?

– Не забудь, что в сорок втором ему было уже шестьдесят восемь лет.

– Старый, больной, толстый, – кивнул Федор и покосился на Бронштейна. Не задел его?

Бронштейн улыбнулся и потрепал его по колену.

– Ну не без этого.

– Человек, который пришел, чтобы, скажем так, проконсультировать Черчилля, говорил с ним на превосходном английском языке, что немало удивило гостя. Его звали Андрей Карташов. Это был отец Анны Андреевны Виельгорской.

Федор посмотрел с удивлением:

– Почему же у нее другая фамилия?

– Они с матерью Анны не были расписаны. Он служил в компетентных органах, а она была из бывших.

– Боялся?

– Оба боялись. Она недолгое время служила в особняке на Пречистенке машинисткой. Там они и познакомились. Когда Ольга забеременела, они решили, что ей лучше вернуться в Ленинград. Считали, там безопаснее. В Москве уже начиналась новая волна чисток. Впрочем, все это случится позже, в самом конце сороковых. А в сорок втором у Андрея была другая семья. Он служил в Москве, а жену и малютку в начале войны отправил в Ленинград к родным.

Бронштейн закашлялся. Федор автоматически оглянулся в поисках воды, но Борис Яковлевич снова, как тогда, в кабинете, замахал рукой, достал таблетку и сунул под язык.

– Не суетись, Федя. Тут уже никакая вода не поможет, даже святая.

Он наконец откашлялся:

– Вернемся к Черчиллю и их встрече с Карташовым.

– Они что, успели пообщаться?

– Видимо, как-то успели, и это само по себе удивительно, ведь Черчилль пробыл в Москве недолго и находился под неусыпным надзором. Прослушка была тотальной. Однако факт остается фактом. Карташов как раз дежурил в тот день, и вдруг ему сообщили, что его жена и маленькая дочь Маша погибли во время бомбежки. Девочке всего два с половиной года было. Когда Карташова вызвали к гостю, он пришел весь черный от горя. Черчилль это заметил, но спрашивать ничего не стал. Однако, как оказалось, он попросил выяснить, в чем дело, своего переводчика. Тот выяснил. Уже вернувшись после встречи со Сталиным, Черчилль вышел на балкон покурить и увидел, что Карташов стоит внизу. Андрей и не заметил, как к нему подошел премьер-министр. Протянул сигару. Карташов в жизни таких не курил, но тут почему-то не отказался. И, представь, затянулся этой гадостью, и ему стало легче. Черчилль спросил, как звали его погибшую дочь, и был, как показалось Карташову, потрясен, услышав имя. Он тронул Андрея за рукав и сказал, что двадцать лет назад тоже потерял любимую дочь, которой было два с половиной года, и звали ее Мэриголд.

Через несколько месяцев после ее смерти они с женой Клементиной купили имение в Чартвелле. Позже Черчилль оборудовал в саду пруд, запустил золотых рыбок и стал часто туда приходить. Там он вспоминал свою Мэриголд и тосковал по ней. «Голд» по-английски означает «золото». Возможно, золотые рыбки казались ему похожими на веселых маленьких девочек.

В тридцать втором он нарисовал этот пруд и рыбок. Картину так и назвал – «Пруд с золотыми рыбками в Чартвелле». Картина небольшая. Шестьдесят на семьдесят примерно.

Чартвелл – вообще любимое место Уинстона. А пруд – его центр. Неизвестно почему, но из всех своих детей для обожания он выбрал именно Мэриголд. Вероятно, она была для него больше чем просто дитя. Ее смерть его раздавила.

В шестьдесят втором году он снова изобразил на картине тот же пруд. И работу назвал точно так же. Картина другая, только вот чернота пруда и тоска автора – все те же. Недаром эту работу назвали «картиной жизни» Черчилля.

Между этими работами тридцать лет разницы.

Общеизвестно, что во время Второй мировой войны Черчилль ничего значительного не написал, только одну картину в сорок третьем в Марокко. Никто не знает, что была еще одна работа. Никому не известная. И на ней был все тот же пруд в Чартвелле и те же рыбки. Он написал ее после того, как вернулся из России. Написал не для себя, а для одного почти незнакомого ему человека, свидетелем горя которого он стал в августе сорок второго.

– Постоянно возвращался к теме. Словно ритуал какой-то.

Бронштейн кивнул:

– Черчилль часто дарил свои работы. Ту, что написал в шестьдесят втором, – своему телохранителю Эдмунду Марри, первую – дочери Мэри, которую, к слову, назвали в честь рано умершей сестры. А ту, о существовании которой никому не известно, – русскому человеку. Андрею Карташову.

– Вы так рассказываете, словно видели все своими глазами. Откуда?

– Карташов оставил воспоминания. Не книгу, конечно, а всего одну школьную тетрадку. Записал свои воспоминания Андрей Власьевич уже в шестидесятых, при Хрущеве, когда все еще на что-то надеялись.

– Как вы смогли ее заполучить?

– Я – никак. Это все Шимон. Ему не стоит…

Бронштейн вдруг запнулся и закончил фразу лишь через несколько секунд:

– Он любит рыться в интернете. Хороший мальчик. Сейчас ведь почти все документы того периода отцифрованы. Нам повезло, что воспоминания Карташова – тоже. А еще больше повезло, что на них пока не наткнулись ушлые ученые.

– Это сенсация.

– Конечно. И весьма прибыльная сенсация. Первая из картин, та, что написана в тридцать втором, была продана на аукционе «Сотбис» почти за два с половиной миллиона долларов. Представь, сколько можно выручить за эту?

– Вы сказали, Черчилль написал картину уже в Англии.

– Ну да, – кивнул Бронштейн. – Можно предположить, что случилось это в году, так скажем, сорок четвертом. Второй фронт уже открыли, война потихоньку близилась к концу…

– Неужели все эти годы Черчилль помнил о Карташове? Он же был известен своим цинизмом и черствостью.

– А вот поди ж ты! Не все мы о нем, как видно, знаем!

Борис Яковлевич взглянул весело и хлопнул Федора по коленке.

– Весной сорок пятого, точнее в апреле, в СССР прилетела Клементина Черчилль и пробыла в гостях аж сорок два дня. Ее разместили в особняке на Пречистенке. В том же самом. Андрей Карташов все так же входил в штат обслуги. Клементина на это надеялась, потому что привезла для него подарок. Она понимала, что сей факт в Стране Советов будет воспринят неоднозначно. Для нее это, разумеется, неопасно, но вот Карташов может пострадать. Действительно, с какой стати жена премьер-министра капиталистической страны привозит подарок советскому человеку? За какие такие заслуги?

Умница Клементина сделала все так, чтобы никто ничего не узнал. Картина была небольшой по размеру, поэтому это было нетрудно.

Так в России появилось неизвестное миру полотно британского премьер-министра. Думаю, когда Карташов отправлял гражданскую жену с ребенком в Ленинград, подарок Черчилля уехал вместе с ними. Так сказать, от греха подальше.

Борис Яковлевич искоса посмотрел на Федора и добавил:

– Кстати, отчество у Виельгорской отцовское – Андреевна. За это мы и зацепились.

Федор потрясенно молчал.

Борис Яковлевич вдруг встрепенулся и радостно замахал кому-то рукой. Федор оглянулся и увидел показавшегося из-за угла Шимона. Подойдя, тот спокойно поздоровался и скромно встал в стороне, давая возможность закончить разговор. Бронштейн глянул на племянника, вдруг неожиданно нахмурился и стал прощаться.

– Если нароем еще что-то, сразу сообщу, – сказал он на прощание.

Федор остался на скамейке, пытаясь разгрести сумбур, возникший в голове после услышанного.

Итак, в квартире Анны Андреевны Виельгорской хранилась картина мирового уровня, стоимость которой зашкаливает. Хранилась, хранилась, а потом раз… и исчезла. А вместо нее на стене появилась другая.

Выходит, в тот день, когда он заявился к Марфе, в комнате висела уже копия картины Черчилля. Именно копия, потому что если картина лишь похожа на ту, что была у Виельгорской, то неужели Марфа не заметила бы разницы? Она же не слепая, в конце концов!

Когда же случилась замена?

Во время их первого совместного кофепития Марфа обмолвилась, что поселилась в квартире Виельгорской почти сразу после похорон. Пожила несколько дней и укатила в командировку. Через четыре дня после возвращения – кажется, это было воскресенье – произошла знаменитая сцена с бутылкой из-под водки, а уже вечером появился славный старичок Иван Анатольевич Пухов, якобы друг детства Виельгорской. Очевидно, что его слезливый рассказ был ложью от начала до конца. Он пришел за картиной, и картину ему отдали. Вернее, копию.

Можно предположить, что полотно скопировали в промежутке между днем, когда Марфа переехала, и их знакомством.

А если все сделала сама Виельгорская? Денег не было, вот и…

Вряд ли. Продать память об отце? Не похоже на Анну Андреевну. Она ведь все знала о картине, в том числе и о том, кто ее автор. Хранила столько лет.

Нет, не стала бы она продавать. И копию делать не стала бы.

А если картину заменили до появления Марфы?

Федор хмыкнул. Если хотели украсть, так просто забрали бы, и все. К чему эти фортеля с копированием?

Кто затеял весь этот спектакль с подменой и зачем?

По всему получается, что Марфа. Тогда понятно, почему она с такой легкостью рассталась с картиной. Ту, настоящую, продала, а вместо нее повесила копию. Так сказать, на добрую память. Выходит, она все знала про Черчилля. Откуда?

Федор положил указательный палец на нос и надавил на переносицу.

Найти копииста, скопировать… На хрена это все ей, наследнице квартиры и всего имущества? Ну продала и продала! Кто мог запретить? Даже пристыдить было некому!

Неувязочка получается.

Хотя кто сказал, что картина уже продана? Возможно, Марфа просто убрала ее с глаз долой. Спрятала. «Скажи, куда ты ее спрятала?» Ну конечно! Те, что колошматили соседку за мусорными баками, знали, что подлинник исчез. Выходит, старичок Пухов сообразил, что его надули, и прислал отморозков?

А Марфа? Получается, она предполагала, что за картиной могут прийти? Кто? Другие наследники? Ни о чем таком она не упоминала.

А если Пухов сам такой же исполнитель? Тогда кто за ними стоит?

Хрень какая-то получается!

Вернее, ни хрена не получается!

Федор почувствовал, что мозги начинают потихоньку плавиться. Во время подготовки военным летчикам, которым предстояло столкнуться с реальным противником и вести бой, давали архисложные задания. Ложные сигналы, противоречивые команды, стремительно меняющиеся условия. В несколько секунд необходимо было сориентироваться в информации, проанализировать ее, определить степень правдивости и принять единственно верное решение, которое, возможно, спасет не только твою жизнь. Он не раз оказывался в сложнейших ситуациях и всегда выходил победителем. Кроме одного случая.

За три года тюрьмы отвык думать? Или просто перестал верить в свои силы?

А если Марфа действительно не догадывалась, что за пейзаж висит над диваном, и подарила картину просто по доброте душевной, потому что пожалела старика? Она была уверена, что отморозки разыскивали Юлю Бубенцову, и, возможно, говорила искренне. Тогда кто подменил полотно? У кого был доступ к ее квартире и когда это случилось?

Впрочем, если это не Марфа, то гадать долго не надо. Командировка в Приозерск длилась почти неделю. При желании времени, чтобы скопировать полотно, достаточно. Ну а доступ наверняка был у сердечного друга.

Опять все упирается в высоколобого Мышляева? Он знал, что Марецкая уехала в командировку, и вполне мог успеть сделать копию. Для кого он провернул всю операцию? Или Мышляев действовал в своих и только в своих интересах?

Тогда с какой стороны тут Пухов? Вряд ли они заодно. Скорее из разных группировок. Получается, за картиной охотились несколько человек. Одни, можно назвать их «мышляевцы», ее наверняка получили, а вторым, пусть будут «пуховцы», досталась лишь копия.

Версия неплохая, но главное в другом.

Где картина Уинстона Спенсера Черчилля?

Погрузившись в тяжкие раздумья о судьбе картины, Федор не заметил, как начался дождь. Он пошел к машине, чувствуя, как быстро намокает рубашка. Спина стала замерзать. Питерские дожди всегда холодные. Даже летом.

Как бы он ни гордился своей способностью думать, одному с этим ребусом не справиться. Нужна тяжелая артиллерия.

Федор сел в машину и, включив кондиционер, чтобы согреться, набрал номер.

– Здравствуйте, товарищ полковник. Волынцев Федор. Можете говорить?

Он выслушал то, что сказали в ответ, и пожал плечами.

– Не решался беспокоить. Хорошо. Заканчиваю кривляться и выдвигаюсь к вам. Место работы то же? Тогда до встречи, Павел Константинович.

Он выключил телефон и минуты три сидел, глядя сквозь мутное от воды стекло на улицу. Потом спохватился и завел мотор. «Феррари», взбрыкнув, сорвался с места. Обрадовался.

Полковник Сидоров

Шесть лет назад Павел Константинович Сидоров носил звание подполковника и вел дело Волынцева. Вернее, не он, а ребята из его отдела. Он уже тогда был начальником и на такую мелочовку, как превышение самообороны, времени не тратил. Однако было тут еще одно обстоятельство: Сидоров был отцом парня, воевавшего вместе с Волынцевым и погибшего при исполнении, как принято говорить, интернационального долга. Случилось это, когда Славке Сидорову было всего двадцать семь. Он успел посадить подбитый самолет, но тот все равно загорелся. Славка выбрался, но далеко отползти не мог из-за ранения. Волынцев, чей самолет уже был на земле, кинулся к бронированному «Тайфуну» и рванул на помощь. Как пролетел три километра до горящего самолета, не помнил. Он почти успел затащить Славку в машину, но тут взорвались топливные баки и их обоих накрыло.

Славка умер на месте, но Федору сказали об этом через месяц. Когда вышел из комы.

Последний раз он видел Славкиного отца на похоронах. У него было черное лицо, сгорбленная спина и безвольно повисшие вдоль тела руки.

То, что его дело вели ребята Сидорова, он узнал уже после вынесения приговора. Пока шли допросы, Сидоров ни разу не появился в поле зрения. Только когда отправляли на зону, ему шепнули тихонько, что один человек сделал все, чтобы его не присадили глубже, чем нужно. Хотя влиятельные родственники насильника очень старались, чтобы приговор был максимально жестким.

И вот теперь судьба, похоже, снова свела их.

В кабинете, куда его проводил дежурный, было прохладно: вовсю работал кондиционер, да еще и окно было распахнуто.

– Надымил, так сказать, как паровоз, – сообщил Павел Константинович, поднявшись навстречу.

– Сейчас я к вам присоединюсь, если позволите.

Федор сел и вынул сигареты.

– Тоже дымишь? Вот и славно! – обрадовался полковник и поставил на стол пепельницу размером с кастрюлю. – Рад тебя видеть живым и невредимым, майор.

– Спасибо, – ответил Федор и посмотрел Сидорову в глаза.

«Я знаю, что ты сделал для меня» – вот что означал этот взгляд.

Полковник молча кивнул и затянулся.

– Рассказывай, что у тебя стряслось.

– Кое-что, но не у меня.

Федор немного сумбурно рассказал все, что знал и до чего додумался. Полковник помолчал, пошевелил кустистыми бровями, разгладил усы и начал задавать вопросы, причем так, что Волынцеву пришлось начинать повествование с самого начала, как будто до этого его никто не слушал. Отвечая пять раз на один и тот же вопрос, только заданный по-другому и в другом месте, Федор понимал, что надо набраться терпения. Такой уж тут стиль работы. Сто раз переспросят. А вдруг в сто первый ты забудешь, что врал, и скажешь совсем другое. Правду, например.

Однажды он уже это проходил.

Когда вопросы наконец закончились, пепельница, стоявшая между ними, была полна окурков.

Полковник встал и, выглянув в коридор, приказал принести им чаю и еды. Потом отошел к окну и немного постоял, глядя во двор.

– Интересная история, – наконец вынес он вердикт.

Федор посмотрел с надеждой. Интересная? Значит, не откажут в помощи?

Вошла девушка с подносом в одной руке и с чайником – в другой. Все это она ловко сгрузила на стол, расставила чашки и, взглянув на полковника, заявила:

– Не начинайте пока. Сейчас Вера пироги поднесет.

В ту же секунду в кабинет влетела румяная Вера с большим блюдом.

– Пироги только из духовки! Прелесть какие горяченькие! – воскликнула она и улыбнулась Сидорову, сверкнув славными ямочками.

– Идите уже! – махнул на них полковник.

– Приятного аппетита! – хором гаркнули девицы, ничуть не обидевшись, а будто, наоборот, обрадовавшись, что начальник на них машет ручкой.

Сидоров посмотрел вслед молодухам:

– Разбаловались!

Федор понюхал исходящие паром пироги и понял, что, если немедленно не съест вон тот круглый с какой-то пимпочкой посредине, скончается на месте, захлебнувшись слюной.

Он даже не стал ждать приглашения.

После пяти пирожков и трех чашек крепкого чая жизнь стала налаживаться.

Во всяком случае, настроение и уверенность в том, что он пришел по адресу, подросли.

– Павел Константинович, я могу рассказать Марфе Марецкой о нашем разговоре? Или вы ее сами вызовете?

– Ни то, ни другое. Пока не выясним, какую роль она во всем этом играет, о нашем, так сказать, интересе к этому делу девушке знать не надо.

– Она может вспомнить что-то еще. Я знаю далеко не все детали.

– Сначала поймем, что именно она должна вспомнить и каких деталей не хватает. Пока что она подозреваемая, а значит, пусть, так сказать, поживет в неведении. Ты говорил, что за ней следят.

– Сразу после нападения заметил, но уже два дня, как никого не видел. Может, отстали?

– Или стали осторожнее. Ладно, поможем тебе присмотреть за девушкой. Если они себя обнаружат, возьмем языка.

– Марфа продолжает общаться с Мышляевым.

– И отлично. Покрутись и ты рядом. Авось проскочит фраза-другая.

Покрутиться рядом? Это как? Свечку подержать? Ну уж нет! Он скорее вышвырнет Мышляева за дверь! Во всяком случае, близко к Марфе не подпустит!

Наверное, полковник что-то увидел на его лице, потому что отложил надкушенный пирожок и сказал:

– О твоем интересе к картине тоже никому, так сказать, знать не следует. Ни девушке, ни ее знакомому. Ты вообще слишком не активничай. Люди, которые в этой истории замешаны, судя по всему, отнюдь не дураки. На кону миллионы даже не рублей, а долларов. Понимаешь серьезность ситуации?

Федор кивнул.

Конечно, он все понимает, но от Марфы не отойдет ни на шаг. Замешана она, не замешана – неважно.

Он будет рядом, и все.

Котовасия

Было половина седьмого вечера, а Федор не звонил и не приезжал. До пяти она еще крепилась, а потом начала трезвонить ему каждые десять минут. Телефон молчал.

Сперва она разозлилась, потом занервничала, а потом начала паниковать. Он что, не догадывается, что она волнуется? Эгоист несчастный!

И вообще, куда все пропали? Мышляев не звонит, как сквозь землю провалился! Неужели в самом деле решил бросить? Хоть бы сообщил! Лариска, которая вечно крутится где-нибудь рядом, тоже пропала с радаров! И телефон не берет совсем, как Волынцев! Что за гадство такое!

В конце концов она схватила сумку и решительно направилась к выходу.

Она волновалась, пусть теперь он поволнуется!

Марфа спустилась с крыльца, замешкалась, убирая в сумку солнечные очки, потому что при такой погоде они вряд ли понадобятся, и вдруг услышала звук подъезжающего автомобиля. Мгновенно ее прошиб пот, который в самом деле – не врут люди – был холодным. Она судорожно обернулась и увидела в открытом окне новенького «Ауди» Володино улыбающееся лицо.

Фу ты черт!

– Так и знал, что застану тебя на работе! – воскликнул он, выскакивая и открывая перед ней дверцу. – Прошу!

Ни слова не говоря, Марфа села в машину.

– Привет, Зая! – весело поздоровался Мышляев, чмокнув ее в щеку. – Сегодня удалось вырваться пораньше. Я соскучился жутко. Поехали?

– Куда?

– К тебе. По пути закажем суши, сашими и лапшу с курицей на воке. Я с утра на ногах. Три совещания. Три! Начальник замордовал просто! На него губер наехал из-за той развалюхи на Садовой. Пришлось срочно готовить докладную. Эти реставраторы два месяца сопли жуют, ничего не делают, только подставляют нас!

Володя говорил и говорил, не давая Марфе очухаться и вставить хоть слово, и ей почему-то показалось, что его голос звучит фальшиво. Слишком торопливо, слишком весело, слишком громко.

– Я не хочу домой.

– Почему?

Слишком старательно удивился.

– Ты не заболела, Зая? У тебя бледный вид!

«Это у тебя бледный вид! Думаешь, я не замечаю, как ты пытаешься скрыть от меня что-то?»

– Я не больна. Просто хочу прогуляться. Целый день за компьютером просидела. К тому же нам…

Она хотела сказать, что им нужно поговорить, но поняла, что, как только она это предложит, Володя сразу придумает уловку, чтобы избежать разговора. Вообще-то никаких разборок она устраивать не собиралась, просто хотела расставить все точки над «и». Она не девочка, чтобы позволить водить себя за нос. Это первое, что она собиралась сказать. А потом…

Нет, сообщать Мышляеву, что она полюбила другого, не стоит. Какое ему вообще дело? Она просто отпустит его. И все.

– Зая, ну прости, ну не могу я гулять! Я и так нагулялся за день! Лучше ляжем в кроватку, и я покажу тебе, как сильно скучал! А, Зая?

И тут ее терпение лопнуло.

– Иди ты в задницу со своей Заей, Мышляев! Мне надоела эта дебильная кличка и твое вранье! Останови машину! Быстро!

От неожиданности он мгновенно выполнил команду. Шины заскрежетали по асфальту, автомобиль дернулся, вильнул и встал как вкопанный посреди дороги. Сзади тут же раздались гудки, кто-то затормозил следом…

Вне себя от бешенства Марфа дернула дверь, выскочила и, не обращая внимания на машины, несущиеся рядом, рванула вперед.

Очнулась она, только услышав, как в сумке верещит телефон.

«Если это Федор, его тоже пошлю к черту!»

– Марфушка, ты где? – услышала она тревожный Геркин голос.

– Иду по проезжей части и ругаюсь матом! – сообщила Марфа.

– Юля пропала!

– Что?! Как?!

– Наперекосяк! Не задавай тупых вопросов, быстро мчись к нам! – крикнул Егоркин и отключился.

Да как она примчится? На вертолете?

Марфа беспомощно оглянулась в поисках этого самого вертолета. И тут снова зазвонил сотовый.

– Ты на работе? – глухо спросил Федор.

– Мне что, там ночевать?! – заорала Марфа. – Ты где шляешься, гад чертов? Меня все бросили! Герка орет! Юля пропала! Меня сейчас задавят вообще! А ты интересуешься, не на работе ли я?! Ты на часы смотрел?!

– Стой, где стоишь, – ответил Федор, и в трубке раздались короткие гудки.

Еще и стой, где стоишь! Прямо тут стоять, посреди проспекта Римского-Корсакова?

Она уже хотела было перейти наконец на тротуар, как вдруг рядом остановился красный «Феррари» и Федор, опустив стекло, сказал:

– Прости меня. Я виноват.

Ее пыл мгновенно сдулся.

Обойдя автомобиль, она села и пристегнулась.

– В Петергоф?

Марфа кивнула. Федор покосился на ее сердитую мордашку, ни слова не говоря, развернулся и поехал к Благовещенскому мосту.

На даче Агнии Львовны царила паника. Сама она с бледным лицом сидела за столом и напряженно смотрела на лежащий перед ней мобильник. Герка, с синюшными от волнения и страха щеками, наворачивал круги вокруг клумбы с петуньями. Уши и глаза пылали адским огнем.

Оказалось, что Юли нет дома с одиннадцати утра. Агния Львовна как раз уходила к соседке за свежими яйцами, а вернувшись, застала дом пустым.

– Она никуда не собиралась, хотела прополоть грядки с морковкой, – трясущимися губами и пряча глаза рассказывала тетушка, понимая, что это она не углядела за беглянкой.

– А вещи? – спросил Федор.

– Все на месте: сумка, зонтик…

Агния Львовна приложила к глазам платочек, собираясь расплакаться.

– Тетушка, не надо, – попросил Герка.

– Кто-нибудь появлялся в поле зрения в последние дни?

– Никто. Только Трофимыч.

– Кто такой?

Федор вопросительно посмотрел на Егоркина.

– На станции торгует мелочовкой. Ну там стаканчики одноразовые, открывалки для пива, зажигалки одноразовые, – ответил тот.

– Зачем он приходил?

– Тетя? – переадресовал вопрос Герка.

– Спросил, нет ли у меня лишних веников для бани. Приезжие спрашивают, а ему зять вовремя не подвез. Хотел занять.

– И часто он у вас что-нибудь занимает?

– Да нет. В первый раз зашел.

Федор с Геркой переглянулись и быстро двинулись к воротам.

– Что? Куда они? – всполошилась Агния Львовна.

Марфа посмотрела вслед мужчинам. Ей тоже хотелось пойти на станцию, но ее не позвали. Федор вообще всю дорогу на нее не смотрел. Сначала извинился, а потом молчал, пока не заговорил с Егоркиным. И на что дуется?

– Марфинька, вы уж меня не покидайте, – слезно попросила тетушка.

Марфинькой ее называла только Анна Андреевна. Марфе ужасно нравилось. Ее имя из резкого и жесткого превращалось немножко в паиньку и совсем чуть-чуть в милую заиньку. Словно она – это не она, а славная добрая девушка. При этом на слащавую Заю было совсем не похоже. Марфинькой называли одну из героинь Тургенева.

– Наберемся терпения, Агния Львовна. Мужики разберутся.

Она произнесла это с такой уверенностью, что тетушка, вздохнув, только кивнула. Конечно, а как же иначе? На то они и мужики.

Они вернулись через полчаса. Новости были неутешительными. Тот самый Трофимыч, что приходил за вениками, поведал, что их девушку увел молодой мужчина, который перед этим расспрашивал на станции, где тут обитает госпожа такая-то. Трофимыч за ним поперся и видел своими глазами, что мужчина вел Юлю, как овцу на убой. Она шла, опустив голову. Все.

– Даже не сопротивлялась? Не звала на помощь? – не поверила Марфа.

– Она не ты, к сожалению, – печально сказал Егоркин, – слишком долго зависела от него и ужасно боялась.

– Как же он ее выследил? – недоуменно спросила Марфа.

Герка пожал плечами и отвел глаза. Так. Понятно.

– Кому ты рассказал про Юлю?

– Никому. Только…

– Что? Говори, поросенок с хреном!

– Позавчера я попросил Таню отвезти тетушке лекарства. Она как раз в эту сторону ехала, а у меня как раз завал был.

– Какую еще Таню? Липину, что ли?

– Ну да. Она так рада была помочь. Не думаю, что она…

– Наверняка она видела Бубенцова, когда тот терся возле редакции. Возможно, они даже разговаривали и Липина поняла, что Денис разыскивает девушку, живущую у твоей тети.

– Мы это выясним, но позже, – перебил Федор. – Где Юлина сумка?

– Да вот она, на стуле.

Агния Львовна протянула сумку. Федор вывалил содержимое на стол и принялся перебирать вещи.

– Паспорт, полис, кошелек. Все тут. Денис что, даже сумку не дал ей забрать? Глупо. Ему как раз было нужно, чтобы Юля забрала вещи, особенно документы.

Марфа подлезла поближе и взяла кошелек.

– Смотри, тут банковские карты. Она рассказывала, что вела бухгалтерию и часто ходила в банк, налоговую. У нее поэтому и паспорт не отбирали.

– Возможно, на карте не только ее собственные деньги, но и средства компании.

– Ха! Компания – это ИП Денис Бубенцов. Все деньги были у него. Юля работала за харчи!

– Однако карта у нее все же была. Меня удивляет не это. Как Денис мог прошляпить эту сумку?

– Боялся, что нагрянут хозяева, поэтому вытащил Юлю и помчался!

– Куда? Куда помчался? – вступил в их диалог Егоркин.

Марфа посмотрела на него с сочувствием. Кажется, он тоже начал подозревать, что скромная девушка Таня приложила свою нежную ручку к Юлиному исчезновению, и был в полуобморочном состоянии.

– Если они уже в Приозерске, то дело, скорее всего, гиблое. Больше они Юлю не выпустят. Даже в банк, – задумчиво сказал Волынцев. – Но мне почему-то кажется, что Денис вернется за сумкой.

– Когда? – хором воскликнули Марфа и Герка.

– Я не Ванга, – отрезал Федор и положил указательный палец на нос.

Между бровями у него появились две смешные морщинки. Марфе вдруг ужасно захотелось их поцеловать. Прямо губы свело. С трудом она заставила себя отвести взгляд. Нашла время!

– Мы устроим засаду и будем ждать эту сволочь! – с жаром вскричал Герка.

Марфа хмыкнула:

– А если он приедет через неделю?

– Нет, Егор прав. Он вернется сегодня ночью, и мы должны ему помочь.

– Как? – снова хором спросили журналисты.

Федор подавил улыбку и повернулся к Агнии Львовне.

– В доме есть ценности или деньги?

– Имеются, – с достоинством ответила тетушка, ничуть не удивившись вопросу.

Федор ждал, и она пояснила:

– У меня в шкатулке несколько приличных украшений. Кроме того, я приготовила деньги за ремонт крыши над верандой.

– Сколько?

– Сто восемьдесят шесть тысяч. Понимаю, не слишком много, но если речь идет о выкупе за Юлю, то я готова сегодня же съездить в город и забрать золотые часы, доставшиеся мне от дедушки.

Федор неожиданно взял тетушкину руку и поцеловал.

– Агния Львовна, – с чувством сказал он, – я знал, что на вас можно положиться в трудную минуту. Однако такой жертвы не потребуется. Мы не собираемся выкупать Юлю. На ваши несметные богатства мы будем ловить Дениса.

– Он же не вор, а садист, – удивился Герка.

– Может, и так, но мы попробуем его спровоцировать.

Марфа посмотрела на Федора заблестевшими глазами.

– Мы возьмем его, когда он придет за сумкой, и сдадим в полицию за кражу со взломом?

– Если получится. Хотя насчет полиции я не уверен. Егор, надо отвезти в город женщин. Не будем подвергать их опасности.

Марфа аж задохнулась. Так ее еще и из дома хотят выставить? Чтобы под ногами не путалась?

Она уже открыла рот, чтобы вступить в перепалку, как вдруг Агния Львовна твердо сказала:

– Мы никуда не поедем и не будем даже рассматривать этот вариант.

Она произнесла это так веско, что даже Федор не нашелся что возразить и только кивнул.

– Уже стемнело. Времени мало. Начнем инсценировку.

– Командуйте! – заявила вконец расхрабрившаяся тетушка.

Через пятнадцать минут все четверо расселись по машинам и покатили в город. Свернув по пути в густой лесок, они покинули автомобили и вернулись, обойдя задами дачные участки.

Наверное, Денис был не слишком терпелив, потому что появился всего через час после их отъезда. Марфа с Агнией Львовной едва успели устроиться на полу за диваном. Со своего места они ничего не видели, только слышали звук открывшейся двери и осторожные шаги. Марфа думала, что Федор с Егоркиным сразу выскочат из укрытия, но они почему-то медлили. Уснули они там, что ли? Сейчас Бубенцов схватит сумку – и был таков! От нетерпения она поерзала на полу. Агния Львовна сжала ее руку и посмотрела на нее страшными глазами. Конечно, Денису ведь нужно еще увидеть шкатулку и деньги, неосторожно оставленные хозяйкой на столе!

Минуты тянулись долго. Марфа была уверена, что прошло не меньше часа. Или двух.

И тут включился свет, кто-то взвизгнул, раздался грохот, и на пол рухнуло что-то тяжелое. Не вытерпев, Марфа выскочила из своего убежища и увидела, как на полу, сцепившись, дерутся Федор с Денисом, причем Бубенцов лежит сверху, а Егоркин стоит у стола и снимает это на телефон. Черт! Не помня себя, Марфа подскочила к дерущимся и чем-то попавшимся под руку – потом оказалось, феном – треснула гада Бубенцова по башке. Скорее не от боли, а от неожиданности Денис дернулся, и Федор тут же сильно ударил его в лицо.

Денис свалился Федору на грудь и затих.

– Да хватит тебе снимать, Эйзенштейн хренов! – крикнула Егоркину Марфа, пытаясь вытащить Федора из-под тяжелого Бубенцова.

Не понимая, чего от него хотят, Герка продолжал водить телефоном. Красный огонек камеры горел.

Федор сбросил с себя Дениса, посмотрел на стоявшего истуканом Герку и обратился к Марфе:

– Поможешь связать?

Они кое-как связали Бубенцова и, оттащив, привалили к дивану. Марфа заглянула за спинку. Как там бедная Агния Львовна?

– Уже все? – спросила тетушка, подняв голову.

– Все, – подтвердила Марфа, – вылезайте.

– А можно я еще немного тут посижу?

Марфа испугалась и полезла за диван.

– Вам плохо?

– Нет, – спокойно ответила женщина, – мне хорошо. Просто я не люблю присутствовать на допросах.

– А вы уже присутствовали? – поинтересовалась Марфа.

– Ни разу. И не испытываю ни малейшего желания. Вызовите меня, когда все закончится.

И сложила рученьки на животе.

Когда Марфа на карачках выбралась из-за дивана, ситуация в комнате изменилась в лучшую сторону. Егоркин вышел из столбняка и стал приводить в чувство Бубенцова. Связанный Дениска мычал, мотал головой и в чувство приходить не хотел. Здорово же Федор его треснул!

Федор между тем сидел за столом и просматривал видеозапись.

– Получилось? – спросила Марфа, подходя и заглядывая через плечо.

– С пивом потянет, – сердито ответил Волынцев.

И тут она не сдержалась. Нагнулась и поцеловала сердитую щеку. Федор поднял голову и, как ей показалось, посмотрел удивленно.

У него черешневые глаза. Не карие, не коричневые, не шоколадные. Черешневые. И как она раньше не замечала?

Наконец физиономия Бубенцова приняла осмысленное выражение. Герка сразу отскочил от него и испуганно посмотрел на Федора.

– Привет, Денис, – сказал Волынцев будничным голосом.

– Ты кто?

– Не буду утверждать, что я конь в пальто, потому что не собираюсь играть с тобой в игры. Где Юля?

Денис сразу озверел. Даже Марфе с ее места было видно, как напряглись его мышцы. Было такое ощущение, что веревки лопнут от его потуги.

– Ты кто такой, б…? – крикнул он, баг-ровея.

– Это неважно. Повторяю вопрос: где Юля?

– Да ты кто, б…, такой, чтобы моей женой интересоваться?

– Что ты заладил одно и то же? Тупой, что ли? Раз спрашиваю, значит, имею на это право. Так что говори быстрее, а то поздно будет. И предупреждаю: матом не ругаться. С нами дамы.

Тут Бубенцов перевел взгляд на Марфу, скривился, хотел что-то сказать и промолчал. «Внял», – подумала она, готовая услышать в свой адрес отборную ругань.

– Денис, давай не будем играть в пинг-понг. У нас есть видеозапись твоего проникновения в дом.

– Ну и что? Я за своим пришел, – буркнул Бубенцов, хотя было заметно, что слова о видеозаписи его напугали.

– А что здесь твое?

– Сумка жены. А жена моя.

– Так почему ты за своим ночью полез? Замок вскрыл.

Денис поиграл желваками и не ответил.

– Да ладно дверь, – продолжал Федор таким голосом, словно вел задушевную беседу. – Зачем ты деньги и украшения взял? Только не делай невинные глаза. Камера все записала. К тому же доказательства распиханы у тебя по карманам.

Марфа невольно посмотрела на карманы Бубенцова. И вправду, топырятся.

– Чего тебе надо?

– Я уже сказал чего. Мне нужно знать, где Юля. Только не говори, что она ушла с тобой добровольно.

– Если хочешь знать, именно так и есть: добровольно! Как миленькая! Шлюха подзаборная! Тварь! – снова взъярился притихший было Денис.

Егоркин кинулся к нему, но Федор, как ждал, схватил его за руку и отдернул.

– Не надо, Егор. Он просто не в себе. Жалко расставаться со своей собственностью, вот он и беснуется. Ну вот что, щенок, нам с тобой долго говорить недосуг, поэтому слушай. Говорю один раз, потом вызываю полицию и сдаю им тебя вместе с видео. Лет пять тебе обеспечено.

Бубенцов опять скрипнул зубами, да так, что у Марфы мурашки пробежали. А каким милым он казался, когда принимал ее в своем гостевом доме. Улыбался, гад. Сейчас на него даже смотреть страшно.

– Мое предложение очень простое. Ты отдаешь нам Юлю и забываешь о ее существовании. Бумаги на развод получишь по почте. В противном случае мы вызываем полицию, пишем заявление, предъявляем запись и на всякий случай сливаем ее в средства массовой информации. Мы специально журналистов пригласили. Не отвертишься.

– А какие гарантии, что после того, как я отдам Юльку, запись не всплывет?

– Да никаких. Еще не хватало гарантии выдавать. Мы не магазин бытовой техники. Придется тебе нам поверить.

– Что я, идиот?

– Конечно, идиот! А кто же? Только нам на это наплевать. Так ты согласен на наш обмен?

– Да какой обмен?

– Простой. Мы меняем твою жену на твой срок. Не отстанешь от Юли – сядешь. Не понимаешь?

Но Денис, кажется, наконец понял. Как же его скрутило! Даже глаза кровью налились. Марфе неизвестно почему стало страшно. Согласится, а потом подкараулит и убьет. Сначала Юлю, потом Федора, потом…

Она сглотнула и призвала себя к порядку. Не хватало еще бояться эту сволочь!

– Так что? – как ни в чем не бывало продолжал допытываться ответа Волынцев. – Где она?

– В багажнике, – наконец выдавил Бубенцов.

Герка подскочил и кинулся вон.

– Ну вот, а говорил, «как миленькая». Ключи от машины где?

Бубенцов дернулся.

– В штанах? Придется тебя потревожить.

Федор деловито залез в карман бубенцовских джинсов и вытащил ключи.

– Отлично. Посиди пока.

И вышел из дома. Марфа сорвалась и выскочила следом.

За калиткой метался Егоркин. Машины Бубенцова видно не было. Федор метаться не стал, а сразу предположил, что автомобиль он оставил за соседним домом, единственным, стоявшим довольно близко от дачи Агнии Львовны. Никто не увидит, и бежать недалеко.

Они помчались к дому и сразу за сараем увидели старую «девятку». Егоркин подбежал первым и стал изо всех сил дергать дверь багажника. Внутри раздались сдавленные звуки. Герка взвыл. Если бы не подоспел Федор с ключами, он бы выдрал эту несчастную дверь с корнем.

Марфа готовилась увидеть избитую и совершенно сломленную Юлю, но ее ждал сюрприз. Когда девушке развязали руки и осторожно достали из багажника, она сама сорвала с губ скотч и, глядя на Егоркина огромными, налитыми слезами восторга глазами, сказала:

– Я знала, что ты спасешь меня.

Шагнула и упала на грудь своему герою. У Марфы непроизвольно открылся рот. Вот так блин с вареньем!

Первым, кто вспомнил, что Агнию Львовну оставили с Бубенцовым одну, был вовсе не ее нежный племянник. Федор вдруг хлопнул себя по лбу и пулей помчался к дому. В комнате было тихо.

Бубенцов исчез.

– Ну и хрен с ним, – сказал Федор.

Марфа с замирающим сердцем юркнула в хоронушку за диваном. Агния Львовна, улегшись на пол и подложив под голову думочку, вышитую собственной рукой, мирно спала.

Все хорошо, что хорошо кончается.

Домой они выехали ближе к полуночи. Ехали, и, несмотря на страшную усталость, Марфе совсем не хотелось спать. Хотелось по примеру Юлию броситься на шею своему герою. Она покосилась на Федора. Вид неприступный. Наверное, думает, что она просто вертихвостка. Переспала с ним, а потом передумала. Побежала к своему Мышляеву. Конечно, со стороны все так и выглядит.

Ну и что ей теперь делать?

В полном молчании они дошли до дома. Федор уже достал ключ, чтобы открыть дверь, и тут Марфа не выдержала.

Когда она потянула его за руку и повернула к себе, Федор решил, что его ожидают дежурные слова, и открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «не стоит благодарности».

Она накинулась на него, как дикий зверек. Напрыгнула, обняла изо всех сил, стала целовать.

И все вернулось. «И жизнь, и слезы, и любовь». Так, кажется, Александр Сергеевич говорил?

Он не понял, как они попали в квартиру. Не помнил, как добрались до кровати. Как избавились от одежды.

В памяти осталось только ее запрокинутое лицо и закрытые глаза с очень черными ресницами.

На трассе

В семь Марфа разбудила его. Свежая и улыбающаяся. Уже успела принять душ и даже причесаться. Волосы не стояли, как обычно, дыбом, а завивались вполне приличными локончиками. Федор улыбнулся. Смешная.

Через час после того, как он высадил ее возле работы, позвонила Алина Маланина.

Федор помедлил, глядя на экран телефона. Как бы так не слишком грубо объяснить девушке, что он не может быть с ней?

– Федор! Мне очень нужна твоя помощь!

Алина так кричала, что Федор сразу понял: все серьезно.

– Что случилось, Алина?

– Мне нужно срочно попасть в Ярославль! Папа поехал туда готовить выставку Юрия Васильевича и попал в больницу! Надо торопиться! Врачи ожидают худшего! Боже! У меня вчера машину в ремонт забрали! Я просто в отчаянии! Не знаю, к кому обратиться! Пожалуйста, отвези меня к нему! Потом сможешь сразу уехать!

У нее перехватило горло. Раздались глухие рыдания.

– Ты где сейчас?

– Дома. Забежала собрать кое-что из вещей. Пыталась обратиться к друзьям…

– Не надо ни к кому обращаться. Я уже еду.

Алина жила в другом конце города. Заезжать в редакцию значило потерять слишком много времени. Марфе он позвонил с дороги.

– Попроси Егора проводить тебя до дома.

– Зачем?

«Сейчас начнет спорить и упрямиться», – подумал Федор и решил набраться терпения.

– На всякий случай.

– Ты думаешь, Бубенцов вернется, чтобы отомстить за поруганную честь? Да он с перепугу до Приозерска пешком был готов бежать! Он же видел, какие защитники у его жены! Против вас с Егоркиным он тля кукурузная! И дружков своих прислать побоится! Я уверена: сидеть за него никому неохота!

– Сделай, как я прошу. Запрись и никуда не ходи.

– Да перестань! Все закончилось!

– Даже если и так. Просто обещай, что сделаешь.

– Ладно, параноик ты наш.

– Отлично. К вечеру вернусь.

Марфа подозрительно молчала.

– Ты что?

– Ничего.

– Но я ведь слышу.

– Ничего ты не слышишь!

Федор начал злиться:

– Марфа, кончай эти вытребеньки! Говори, что не так!

– Все не так! – выпалила Марфа. – Эта Алина-малина просто заманивает тебя!

– Куда?

– Туда!

Федору стало смешно и приятно. Оказывается, его тоже ревнуют.

– Не переживай. Меня заманивать – только время тратить.

– Ага! Знаю я этих тихонь! В них знаешь кто водится?

– Вот именно что знаю, поэтому можешь не волноваться. Отвезу ее – и сразу назад. Я быстро.

Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

Под Вологдой, в небольшой придорожной гостинице, где они остановились, чтобы перекусить в кафе, Алине стало плохо. Она вдруг побледнела и съехала со стула на пол. Федор крикнул официанткам, чтобы вызвали скорую, и кинулся приводить ее в чувство. В конце концов девушка открыла бессмысленные глаза.

– Ты как?

Она слабо мотнула головой и снова отключилась.

Через час приехала скорая. Алине сделали укол и предложили либо везти ее в больницу, либо остаться в гостинице до улучшения состояния.

– Что с ней?

– Резко давление упало. Должно быть, перенервничала сильно. Хотя причины могут быть и посерьезнее. Если не хотите зависнуть надолго, советую понаблюдать хотя бы ночь. Когда состояние стабилизируется, купите кое-что в аптеке и поедете. Впрочем, я, как вы понимаете, ответственность на себя не беру.

Федор снял номер и отвел чуть живую Алину на второй этаж, где располагалась гостиница. Даже если ему сперва показалось, что Алинин обморок – постановка, то теперь, глядя на ее помертвевшее лицо, он испытывал только тревогу за ее состояние.

Человек из-за отца перенервничал, а он сразу плохое подумал, мерзавец.

Было только шесть вечера, и еще оставалась надежда, что Алина, очухавшись, сама решит ехать дальше. Тогда он сможет вернуться в Питер ночью. Семьсот километров – ерунда! Ночью по трассе за четыре часа долетит. Во всяком случае, к утру успеет и отвезет Марфу на работу.

Однако он недооценил тяжесть ситуации. Было уже почти девять, а Алина все никак не могла прийти в себя.

Один раз она попросила отвести ее в туалет, но потом снова легла, сообщив, что сильно кружится голова.

– Принеси мне воды, пожалуйста, – попросила она.

Федор спустился в кафе за водой. Надо было позвонить Марфе.

– У нас непредвиденная ситуация, – сообщил он деловым тоном, как только Марфа сказала, что она дома и все в порядке.

– Так я и знала! – заявила она.

Даже отсюда он увидел, как ее глаза загорелись ведьмовским огнем.

– Эта Алина вообще наглая до невозможности! Теперь она точно затащит тебя в постель!

– Что я, грелка, чтобы меня в постель затаскивать?

– Ты жалостливый! Посочувствуешь бедной сиротке и…

– Что?

– Не заметишь, как окажешься в ее объятиях, вот что! И не делай невинные глаза!

– Ты видишь, какие у меня глаза?

– Я все вижу! Даже то, что ты сам не против!

– Ну вот это ты зря. И в мыслях не было.

– Было.

Она помолчала, видимо пытаясь успокоиться, а потом уже чуть тише спросила:

– Это не спектакль?

– Нет, – твердо ответил он, хотел прибавить что-нибудь ласковое, нежное и очень интимное, но не решился.

Не уверен, что она хочет услышать это от него?

– Главное, береги себя и не геройствуй, – сказал он напоследок.

Когда Федор вернулся, Алины в кровати не было. В ванной лилась вода.

– Никак полегчало, – сказал он вслух и посмотрел на часы.

Конечно, нехорошо ночью гнать девушку в машину, но, кажется, им обоим дорого время. Как там Елисей Вениаминович?

– Рад, что ты на ногах, – сказал он, увидев, что Алина вышла, закутанная в халат.

– Просто надо было хотя бы умыться, – ответила она слабым голосом, держась за стены, дошла до кровати и легла.

Итак, о том, чтобы продолжать поездку, речи быть не может.

– Ты тоже устал. Ложись.

И слегка сдвинулась к стене.

– Если тебе в самом деле лучше, то я пойду. Завтра надо выехать пораньше.

– Куда пойдешь? – непонимающе уставилась Алина.

– Я заказал два номера. Так что не беспокойся. Отдыхай.

Он встал и двинулся к выходу.

– Подожди, пожалуйста, – тихо попросила она.

– Алина, я в самом деле устал.

– Посиди еще немного. Прошу.

Ее настойчивость вдруг насторожила Федора. Если плохо себя чувствуешь, то мечтаешь только об одном: чтобы тебя оставили в покое.

– Я боюсь, что усну и не проснусь, – прошептала она и подняла на него огромные, налитые слезами глаза.

– Все не так страшно. У тебя просто резко давление упало. От этого не умирают.

– Все равно страшно. Сначала папа, потом я…

Нежные губы скривились и поехали в сторону. Сейчас заплачет.

– Алина, ты успокойся.

Но она уже плакала навзрыд.

Федор думал, что почувствует жалость, но испытал раздражение. А если это в самом деле спектакль? Для чего? Чтобы заполучить такой сомнительный приз, как Федор Волынцев, нужно ехать за семьсот километров? Ближе никак?

– Алина, я вызову врача.

– Не надо, Федя. Я сейчас успокоюсь. Ты прав, надо просто поспать. Все будет хорошо.

Она сказала это с такой неподдельной усталостью в голосе, что ему стало стыдно. Он укрыл девушку одеялом и пошел в свой номер.

Позвонить Марфе? Он взглянул на часы. Да, подвел он ее. Как там пела бедная Лиза? «Уж полночь близится, а Германа все нет»? И не будет, к сожалению.

Остается уповать на то, что утром он все же сможет доставить Алину к отцу и тут же рванет обратно. А сейчас звонить Марфе не стоит. Этот жаворонок наверняка уже храпит в гнезде.

Федор проспал ровно столько, чтобы не заснуть за рулем. Со времен армии он знал свою норму: четыре часа непрерывного сна, и организм готов справляться с любыми нагрузками. Даже на зоне старался не нарушать правило. Получалось, правда, не всегда. На зоне вообще мало что способствует здоровому сну.

Он подошел к двери, за которой спала Алина, и прислушался. Рано, конечно, но…

Он легонько постучал и тут же услышал:

– Входи.

Алина лежала в кровати, но заспанной не выглядела. И вообще, вид у нее был сносный.

– Как здоровье?

– Уже лучше.

Алина улыбнулась вполне жизнерадостной улыбкой. Федор посмотрел внимательно. Личико бледновато, но в целом готова к труду и обороне.

– Отцу звонила?

– Да. Кризис, похоже, миновал. Он даже смог сказать пару слов. До врача не дозвонилась. Рано, наверное.

– Пока доедем, все будут на рабочих местах.

– Конечно. Раздевайся. Посиди. Я в душ, потом соберусь, позавтракаем – и в дорогу.

Опираясь на его руку, Алина вылезла из постели, постояла немного, прислушиваясь к себе, потом кивнула и направилась в ванную.

Похоже, зря он подозревал девушку в коварных замыслах. Она рада, что сможет наконец добраться до папы, и все! Не пристает, не канючит. Даже не кокетничает с ним.

Он снял куртку и сел у стола.

– Федор, ты не мог бы спуститься в кафе за водой? Оно, кажется, круглосуточное. Таблетки надо запить, а я всю воду ночью выдула, – крикнула Алина из-за двери.

– Конечно.

Он достал из куртки портмоне, в котором лежала банковская карта и немного наличных на всякий случай.

– Без газа!

– Помню.

Когда он вернулся, Алина все еще плескалась в душе. Он сел и приготовился ждать.

Под подушкой, на которой спала Алина, что-то негромко булькнуло и засветилось. На телефон пришло сообщение, догадался Федор. Может, врач написал?

Он протянул руку, вытащил сотовый и прочел: «Подержи еще немного».

Однажды Федор видел, как Алина набирает ПИН-код на мобильнике. Шесть единичек.

Он открыл мессенджер и нашел сообщения. Их было шесть. Три – от Алины, три – от неизвестного абонента. Он прочел и сразу все понял.

– Я выйду через минуту. Ты завтрак заказал? – крикнула Алина.

Федор взял куртку и вышел.

Успеет ли он спасти Марфу?

Он гнал по трассе как сумасшедший. Заскучавший без быстрой езды «Феррари» летел над дорогой, словно обрадовавшись возможности наконец показать себя. Он не обращал внимания на знаки и камеры. Он думал только о том, что опоздал.

Надо позвонить хотя бы Егоркину. А лучше – сразу Сидорову. Федор обругал себя за то, что не сделал этого сразу, и полез в карман куртки за сотовым. Он обшарил себя везде, где можно и нельзя, пока до него не дошло: телефона нет.

Алина. Надо было убить ее на месте.

Побег

Утро началось гадко. Как только открыла глаза, она сразу позвонила Федору. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – равнодушно сообщили ей на ухо. Сюрприз! Быть вне зоны он не может. Вологда не край света. Значит, выключен.

Она послушала про «выключен» еще три раза и поняла, что ненавидит этот голос, прошмандовку Алину и Федора заодно. Нет, не заодно, а больше всех!

Итак, они все же переспали. Потому и мобильный отключили.

В каком-то странном отупении Марфа совершила все утренние ритуалы и, пообещав себе, что больше никогда не будет отвечать на его звонки, в шесть утра собралась ехать на работу. Это было за гранью, но вдруг стало совершенно невыносимо оставаться дома. Одной в звенящей пустоте.

Она уже направлялась к входной двери, как вдруг услышала какие-то непонятные звуки. Тихие. Осторожные. То ли шаги, то ли шепот. Марфа уже протянула руку и вдруг замерла, потому что стало вдруг совершенно ясно, что там ее ждут.

Дверь была старая, так же как и ключ, который ее отпирал. Вскрыть такую – как два пальца об асфальт. Поэтому с незапамятных времен изнутри она запиралась на задвижку. Солидную. На такие в деревнях хлев запирают, чтобы коровы не разбежались. Вчера она сама задвинула щеколду. Из вредности. Волынцев сунется, но не тут-то было! А она еще посмотрит, открывать ли ему дверь! Пусть сперва исповедуется!

Когда было необходимо, Марфа умела соображать быстро.

Те, кто находится снаружи, наверняка уже пытались вскрыть дверь. Ночью. Ничего не вышло, и они решили дождаться ее появления. Федора нет. Они это знают. Ее одну скрутят за секунду. И мяукнуть не успеет.

Неужели она недооценила Бубенцова и он решился идти до конца? Или Федор прав и речь совсем о других людях?

Сейчас раздумывать об этом некогда. Сначала надо попробовать спастись. Она судорожно стала рыться в сумке в поисках телефона. Надо позвонить!

Кому?

Федор в пролете. Егоркин? Только хуже будет. Еще и гений журналистики пострадает. К тому же он отвечает за Юлю. Без него и ей кранты. Полиция? Что сказать? Что за дверью стоят какие-то мужики? Так они просто покурить вышли, а сумасшедшая девка на них наговаривает!

В окно попробовать вылезти? Если они не идиоты, то за окнами тоже следят.

Марфа вернулась в квартиру и осторожно выглянула в окно. Так и есть. У столба стояли и курили двое незнакомых мужиков. Может, все же случайные люди?

И тут один из них быстро посмотрел в ее сторону. Марфа отпрянула от окна. Неужели заметили?

Итак, выхода нет. Только забаррикадироваться в квартире и ждать Федора.

А он вообще вернется?

Она вышла из квартиры и на цыпочках подошла к двери. Хоть послушать, о чем говорят. Чего им надо?

Прислушиваясь к невнятному движению за дверью, она продолжала лихорадочно изобретать способы спасения.

«Думай, Марфа Посадница! Спасать утопающих, как известно, некому! Ты же привыкла всю жизнь надеяться только на себя? В результате теперь можешь смело ни на кого не рассчитывать!»

И тут она увидела выход прямо перед собой.

В наружной стене, к которой примыкал флигель, имелась дверь, через которую из их коридора можно было попасть прямо в подъезд большого дома. Наверное, когда-то ею пользовался управляющий. А что? Удобно. Не надо на мороз выбегать. После перестройки дверь убирать не стали как бы в целях пожарной безопасности, а для тепла обили сначала одеялом, а сверху – цветастой клеенкой, какой обычно покрывают столы на кухне. За годы клеенка выцвела и кое-где порвалась, давая возможность покрасоваться красному ватному одеялу. Дверь запиралась огромным черным ключом. Один хранился у старшей по дому, а запасной – у Анны Андреевны. Найти скважину было, кстати, непросто, ибо она пряталась за обивкой. Марфа один раз ради интереса расковыряла ее, чтобы проверить, что через эту скважину видно. Видна была стена подъезда с облупленной краской и картинка с указанием пожарных выходов. Еще из скважины так немилосердно дуло, что через несколько секунд начинали слезиться глаза.

За ненадобностью дверью никогда не пользовались. Теперь она предстала перед Марфой как вожделенный путь к спасению.

Бросившись в кухню, она полезла в ящик стола, в котором валялись ключи. Неужели не найдется?

Черный ключ мирно лежал в самом углу. Ну, миленький, спаси меня и сохрани!

Потом она и сама не могла поверить в то, что ей удалось выбраться незамеченной. Она прошла буквально в двух шагах за спинами мужиков, караулящих окна. Они даже головушки в ее сторону не повернули!

Марфа, не торопясь, дошла до угла и уж тут во весь дух припустила к метро.

Уф!

Теперь бы понять, что со всем этим делать дальше.

Во-первых, надо предупредить Егоркина. Им с Юлей тоже угрожает реальная опасность.

Она вышла из метро и наддала, размышляя о том, что, получив суперприз в виде прекрасной дамы, Герка, возможно, уже не будет так фанатично предан работе. Теперь у него иные приоритеты.

Вчера, когда он провожал ее до дома, не переставая трещал о том, какое счастье свалилось ему на голову, и все спрашивал:

– Как ты думаешь, Юля во мне не разочаруется?

– Как можно! – с пылом отвечала Марфа. – Ты великий журналист, верный друг, смелый человек и, что скрывать, импозантный мужчина!

Герка недоверчиво косил глазом, но Марфа была столь убедительна, что в конце концов он поверил в себя.

– Насчет импозантности ты немного преувеличила. Я просто симпатичный, – сказал он уже у самого дома.

– Герка, ты красавчик! – искренне воскликнула Марфа и напоследок чмокнула друга в лопушистое ухо.

Может, сегодня его и на работе-то нет!

Банкир Гершвин

Марфа влетела в обитель Геры Горского и обнаружила его сидящим в окружении своих любимых бумажных кип. Победно алеющие уши и невообразимые вихры на голове не оставляли сомнения: ночь удалась.

– Герка, ты меня удивляешь! Какого хрена приперся в такую рань? – начала Марфа.

– А ты? – вопросом на вопрос ответил гений журналистики и потер красные глаза.

– Не поверишь: соскучилась по работе, – буркнула Марфа и, расчистив место, уселась в кресле.

Герка посмотрел с удивлением. Обычно Марецкая общалась с ним стоя. Садиться не было времени.

– Что-то случилось? Серьезное?

– Серьезнее некуда, проницательный ты наш. Меня пасут.

Герка уставился непонимающим взором и спросил:

– Где?

– Чего «где»?

– Где тебя пасут?

– Ты очумел, что ли, Егоркин? Не где, а кто!

– И кто же?

– Бубенцов и его шайка! – выпалила Марфа.

Герка выпучил глаза.

За приоткрытой дверью мелькнула чья-то спина. Никак Танечка пришла проверить, чем завершились ее манипуляции.

– Таня, заходи! – крикнула Марфа в коридор.

В коридоре немного помялись, кашлянули, потом в проем бочком протиснулась Липина и, метнув взгляд на Герку, спросила, готова ли статья про грязные технологии на муниципальных выборах.

– Нет, Таня, не готова, – ответила за Герку Марфа. – Нам некогда, мы решаем, где будем справлять свадьбу. Так что не мешай коллегам наслаждаться жизнью.

Впечатление, которое эти слова произвели на Липину, не поддавалось описанию. Она застыла, словно задохнувшись, стала быстро-быстро моргать и вдруг сорвалась с места.

Герка посмотрел вслед ее убегающим ногам и поинтересовался:

– Какую еще свадьбу?

– Надеюсь, вашу с Юлей. Но до нее надо еще дожить.

И рассказала обо всем, что пришлось пережить утром.

Она думала, что Герка упадет в обморок при одном упоминании о возможности стать жертвой бандитов, но он на удивление слушал внимательно и спокойно.

– Что будем делать? – спросила Марфа, закончив повествование.

– Что будем делать, решим позже. Сначала надо понять, кто за этим стоит. Уверен, что Юлин муж тут ни при чем.

Марфа уже открыла рот, чтобы начать спор, и вдруг снова подумала о Федоре.

– Юля немного рассказала о Денисе, – с убийственным спокойствием начал рассуждать Герка. – У него кишка тонка. И потом, где он взял такую кучу отморозков? С собой привез? Тогда почему на дачу явился без подмоги? Нет, это ему не по силам и, если хочешь знать, не по карману.

Доводы звучали столь убедительно, что Марфа вдруг поверила: так и есть.

А если так и сеть, то это еще хуже.

На Дениску можно найти управу, а как защититься от тех, о ком не имеешь никакого понятия?

Герка вгляделся в ее лицо, вылез из бумажной берлоги и сел рядом.

– Давай все с самого начала, Марфа.

Она подняла растерянные глаза. Перед ней сидел не лопоухий мальчишка, а серьезный умный мужчина. Даже вечно голубеющие наивом глаза казались стальными.

Марфа вздохнула и начала с самого начала.

– Как ты считаешь, из-за чего эта фигня происходит? – спросила она с надеждой, когда закончила.

Герка молчал и смотрел куда-то поверх ее головы.

Марфа обернулась и увидела Федора Волынцева.

– Привет, Марфа, – сказал он. – Фигня происходит из-за картины Уинстона Черчилля, которая висела у тебя над диваном. Дайте кто-нибудь телефон. Мне срочно нужно позвонить.

Марфа открыла рот, потом закрыла и молча протянула сотовый.

– Товарищ полковник, здравия желаю. Волынцев. У меня есть новая информация по делу. У вас тоже? Тогда… Понял. Марфа Марецкая и Егор Егоркин. Будем через двадцать минут.

Федор посмотрел на журналистов и скомандовал:

– Быстро собираемся и едем в Следственный комитет. Там все объяснят.

Она принципиально не села в «Феррари». Поехала на машине Егоркина. Герка на такой демарш пожал плечами. Федор, кажется, даже не заметил.

Когда они вошли в здание, у Марфы зазвонил телефон. Номер не определился. Она уже собиралась нажать отбой, как Федор выхватил мобильник.

– Это мне.

Нет, ну разве не беспредел? Марфа решила надуться окончательно и бесповоротно, но Волынцев вернул телефон и сказал, что с ними не пойдет.

– Встретимся позже.

Повернулся и ушел. И что это значит?

В кабинет полковника их с Геркой проводил какой-то лейтенант с совершенно отсутствующим лицом и странной ломаной походкой. «Робот Чарли», – подумала Марфа и одернула пиджачок. Герка двумя руками запихнул свои вихры за уши, отчего те встали перпендикулярно голове, приняв малиновый оттенок, и приосанился. Все-таки не каждый лень приходишь к такому большому начальнику.

При виде Сидорова Марфа невольно улыбнулась. Уж больно полковник был похож на городового из чеховских рассказов. Пузат, усат и броваст. Так и хотелось примерить на него мундир с черными погончиками и закрепленными на них посеребренными гомбочками. Кажется, полицейским урядникам их полагалось три. Разговаривал полковник тоже своеобразно, что еще больше усугубляло сходство. Однако очень быстро стало ясно, что Сидоров, не в пример персонажам сатирических рассказов великого русского писателя, на редкость умен и проницателен.

Войдя в кабинет вслед за посетителями, он бросил на них быстрый взгляд, при этом особенно внимательно посмотрел на ушастого Егоркина. Великий журналист, видимо, не внушил полковнику доверия, поэтому, крякнув, тот нахмурился, покачал головой, расправил усы и недовольно сказал:

– Рад встрече-с.

Марфа и Герка вразнобой поздоровались. Сидоров нахмурился еще больше и объявил, что времени терять не стоит. Присутствующие дружно на этот раз кивнули и преданно уставились на полковника.

– Итак, начнем с того дня, когда жильцы дома Виельгорских, проявляя беспримерную храбрость, в неравном бою спасли свою халупу от чиновничьего произвола.

Герка радостно хмыкнул и тут же об этом пожалел, ибо взгляд, которым одарил его рассказчик, не пообещал ничего хорошего.

– Однако, – произнес полковник и сделал выразительную паузу, – банкир, который облюбовал зданьице, так сказать, для своих банкирских нужд – Гершвин, кстати, его фамилия, – успокаиваться и не собирался.

– Знаменитая фамилия, – не стерпел Егоркин.

– В каком смысле? – поднял густую бровь Сидоров.

– Ну как… Композитор американский известный.

– Кто? Александр Абрамович?

– Да нет! Того звали Джордж!

– Они родственники?

– Да какое!

– Тогда, господин Егоркин, при чем тут американец? – повысил голос Сидоров.

– Герка, – простонала Марфа, – умоляю тебя, заткнись.

Егоркин затравленно посмотрел на полковника и задвинулся поглубже в угол между стеной и шкафом.

– Так вот-с, – кашлянув и сурово посмотрев на Герку, продолжил Сидоров, – Гершвин ни минуты не сомневался, что дом в конце концов достанется ему.

– Да с какой стати? – не выдержала уже Марфа.

– Да с такой, что у них с народным защитником господином Мышляевым был уговор: скоро грянут выборы, Мышляев станет депутатом, народ к тому времени, так сказать, успокоится, и тогда они все сделают по-тихому. А за это Мышляев попросил у банкира денежек на предвыборную кампанию. Гершвин и денежек пообещал, и подождать согласился.

– До чего ушлые мужики! – не удержался Егоркин.

– Тут я абсолютно с вами согласен, господин хороший, – кивнул полковник, на этот раз взглянув на Геру более благосклонно. – Однако терпения у банкира не хватило. Нет, снова на абордаж он идти не собирался. Решил зайти, так сказать, с другой стороны-с. Ему сразу понравился флигель. Он сохранился лучше, чем дом в целом. По мысли Гершвина, там должен был разместиться кабинет управляющего. И вот наш предприимчивый малый решил, что, пока он ждет решения по дому, можно смело заняться флигельком-с.

– Кто же его надоумил? Случайно, не Мышляев? – поинтересовался гений журналистики из своего угла.

– Вот чего нет-с, того нет-с. Господин Мышляев о планах Гершвина даже не догадывался. Не того полета он птица, чтобы с ним что-то согласовывать. Мавр сделал свое дело, так сказать. Гершвину стало известно, что хозяйка одной из двух квартир внезапно померла, а помощник банкира узнал, что родных у старушки не осталось. Это раз. Потом выяснилось, что второе помещение принадлежит художнику Юрию Волынцеву и тот его давным-давно не использует, следовательно, легко согласится на продажу. Это два. Наш нетерпеливый Александр Абрамович, предвкушая, как славно он обоснуется в особняке Виельгорских, решил, что времени терять не стоит и, пока он будет «прихватизировать», так сказать, здание, его друг, известный архитектор по фамилии Бердин, может начать перепланировку, ремонт и оборудование помещений флигеля. И тут Гершвин из глупого нетерпения совершил ошибку: он привлек на свою сторону гражданку Борзову Наталью Петровну. Он дал ей денежек, она дала ему ключи от квартиры Виельгорской.

Марфа вдруг перебила:

– А что Гершвин собирался сделать с Федором?

– Когда узнал, что во второй квартире появился жилец и ничего продавать не собирается?

Она кивнула и выжидающе посмотрела на Сидорова.

– Ну, так сказать… – замешкался тот и расправил усы.

– Давайте без вашего любимого «так сказать»! Неужели убил бы?

– Да ладно вам, дамочка! Почему сразу убил? – обиделся за Гершвина полковник. – Александр Абрамович все же не бандит с большой дороги! Не убил, но подставил бы так, что Федор снова оказался бы за решеткой. И уже надолго. А потом все же уломал бы его отца. Со второго захода наверняка получилось бы.

Герка поерзал в своем углу. Про Федора ему было совсем неинтересно. Тут дела покруче!

– Так вот-с. Вышеупомянутый архитектор в сопровождении помощников отправился на осмотр, а дабы ничего не упустить, заснял все на видео. Еще в квартире он зацепился взглядом за картину, висевшую в комнате у Анны Андреевны Виельгорской. Долго ее рассматривал и подумал, что где-то уже видел этот незамысловатый пейзаж. Мысль эта так засела у него в голове, что вечером Бердин еще раз внимательно просмотрел запись, а потом стал искать картину и автора. И, представьте-с, нашел. Сейчас и я вам ее покажу.

По знаку полковника в кабинет зашел молодой человек, одетый просто в футболку и джинсы, включил компьютер и повернул его к гостям. При этом стрельнул в Марфу глазами и раздвинул губы, как определила она для себя, в наглой мужской ухмылке.

На экране возник знакомый окруженный зеленью пруд с резвящимися в нем золотыми рыбками.

– Эту картину господин Черчилль написал в тридцать втором году прошлого века. А вот это – полотно, которое принадлежало Анне Виельгорской.

Марфа подалась вперед, впившись глазами в изображение. Егоркин сопел ей в ухо.

– Но картины не идентичны, – сказала она наконец. – Похожи, но все же…

– Разумеется. Картины отличаются, потому что написаны с разницей в десять лет, – кивнул полковник, – и это, позвольте заметить, самое важное обстоятельство. Если бы у Виельгорской висела копия той, первой картины, то в истории можно было смело ставить точку-с. Однако все сложнее. Во-первых, художественный объект, так сказать, тот же самый, что стало очевидным, как только архитектор нашел картину тридцать второго года. Во-вторых, как специалист Бердин сразу определил: работала та же рука. И оказался прав. Ведь Черчилль подписал картину. Три начальные буквы своего имени – Уинстон Спенсер Черчилль. Просто подпись была скрыта за рамой. Присмотритесь.

Они присмотрелись и увидели три латинские буквы. У Марфы даже мороз по коже прошел. Трудно поверить в такое.

– В сороковых пруд выглядел уже по-другому, но идея, так сказать, картины осталась прежней. Конечно, Бердин не сразу поверил, что перед ним подлинник картины Черчилля. Все работы великого англичанина давно известны и учтены, да и прудик этот давно продан, так сказать, за немалые денежки-с. И все же что-то не давало ему покоя. Наверное, чуйка. Он рассказал о полотне Гершвину. Шуткой рассказал, но банкир шутки не понял – у него вообще с чувством юмора напряг – и поручил помощнику узнать о картине и ее владелице все, что возможно. Помощник этот в прошлом служил в органах, у него остались неплохие связи. Долго у него ничего не получалось, пока наконец один человечек, отставник, в качестве анекдота не рассказал ему сплетню о том, что картина будто бы досталась Виельгорской от отца, который получил ее в подарок от британского премьер-министра во время войны. Помощник над анекдотом посмеялся и тут же сообщил хозяину, что так, мол, и так, скорее всего, никакой это не анекдот, а сущая правда. Это была бомба! Гершвин, так сказать, был не дурак и сразу понял, что речь идет о миллионах фунтов стерлингов. Остался пустяк – забрать картину из опустевшей после смерти хозяйки квартиры. Изъять ее было делом пяти минут, но тут некстати выяснилось, что в квартиру успела въехать не в меру прыткая журналистка Марецкая, которой жилье досталось по завещанию. Дело осложнилось, но Гершвина уже было не остановить. Он поручил все тому же помощнику обстряпать дельце аккуратно. Чтобы подозрение ни в коем случае не пало на него.

– Типа меня по башке, а картину стащить? – невинно спросила Марфа.

– Э нет, дамочка, так уже не получилось бы. Наталья Петровна Борзова первая на него навела бы.

– Картину мог стащить кто угодно. Мало ли ворюг по квартирам лазит.

– Да-с, к сожалению, немало, – изобразил огорчение полковник, – однако сомневаюсь, что домушники позарились бы на подобную вещь. Нести неудобно, того и гляди засветишься, а продашь за копейки. Кому он нужен, ваш пейзаж? Ну а в данном случае, заяви вы о краже в полицию, следы все равно могли привести к нашему пострелу, а ему этого очень не хотелось. Посему нужно было все обстряпать так, чтобы новая хозяйка, например, сама отдала этот прудик. Предположим, старому приятелю Анны Андреевны. Так сказать, на память о безвременно ушедшей подруге дней его суровых, голубке дряхлой… далее по тексту-с.

Егоркин прыснул из своего уголка. Сидоров сверкнул на шалуна очами. Герка затих.

– Так Марфа Алексеевна познакомилась с милым старичком Иваном Анатольевичем Пуховым.

Марфа изумилась настолько, что с минуту сидела с остолбенелым видом и не дышала.

– Выходит, – выдавила она наконец, – я купилась на лабуду?

– Да любой на вашем месте купился бы, – махнул рукой Сидоров. – У Ивана Анатольевича пятьдесят лет мошеннического стажа, тем более что начинал он как брачный аферист, поэтому с дамами найти общий язык – для него раз плюнуть. А вы, простите-с, при всей своей деловитости девица молодая и неопытная. Таких, как вы, Пухов вокруг пальца на раз обводил.

– Мне, конечно, стыдно, что я такая лохушка, но не поверить ему было невозможно. Он так рыдал!

– Думаю, когда он узнал, что картину подменили-с, рыдал еще больше.

Марфа вытаращила на полковника глаза.

– Подменили-с? – тупо переспросила она. – Как подменили-с?

– Да очень просто. Когда старичок Пухов пришел за картиной, на стене уже висела копия. Ее вы ему и вручили-с.

Марфа оторопело помотала головой.

– Ничего не понимаю. Вы же сказали… подлинник Черчилля… подарили… Где же он тогда?

– А вы не знаете? – пристально глядя на нее, спросил Сидоров.

– Да откуда?

Полковник помолчал, потом оглянулся на молодого человека и знаком отослал его. Выходя, тот еще раз мазнул по Марфе взглядом и выгнул брюнетистую соболиную бровь. Марфа фыркнула. Вот народ! На работе и то находят время женщин клеить!

– Волынцев видел картину незадолго до появления Пухова и сразу заметил, что на стене висит свежачок-с. А Федор Юрьевич все же неплохо в живописи разбирается.

– Почему он мне ничего не сказал?

– Сомневался.

– В чем?

– Думал, может, это вы сами картину заменили.

– Бред!

– А вы что, не замечали разве, что картина другая?

Марфа прямо вскипела от возмущения:

– Да какая другая? Та же самая! Я вообще не вглядывалась! Ну висит какой-то ландшафтик!

Сидоров задумчиво подергал себя за ус:

– Тогда как вместо настоящей картины появилась копия? Откуда?

Марфа посмотрела прямо в полковничьи глаза:

– Я не зна-ю. Я ни-че-го не ме-ня-ла. Зачем мне это? Для чего?

Сидоров кивнул:

– Это точно. Вам вся эта заварушка ни к чему. Так и Волынцев сказал. Кстати, Федору Юрьевичу спасибо не только за спасение вашей жизни. Главное, что, когда он понял, или, скажем так, предположил, что весь сыр-бор из-за картины приключился, не стал заниматься самодеятельностью, а сразу пришел ко мне. Я Федора знаю давно, поэтому поверил, а приди кто другой… Не знаю…

Марфа потрогала щеки, и ей показалось, что у нее температура. Никогда еще ее не обвиняли в обмане. В чем угодно, только не в этом!

Герка покосился на нее, но утерпеть не смог.

– Как они догадались, что к ним в руки попала подделка, понятно: краска свежая была, – начал он, – но почему Гершвин решил, что копию им подсунула именно Марфушка – ой, прости! – Марфа? Почему он не подумал на этого Бердина?

Он ждал, что полковник снова осерчает и прикрикнет на него, поэтому загодя задвинулся немного назад, но Сидоров только сердито глянул.

– Если бы архитектору пришла в голову идея заполучить картину, он бы и рассказывать о ней никому не стал.

– Подождите, – вдруг вскинулась Марфа, – так это Гершвин прислал ко мне отморозков?

– Ну что вы! – снова как будто оскорбился за банкира Сидоров. – Александр Абрамович такими вещами не занимаются. Это наш старичок Пухов подсуетились. Он ведь решил, что вы настоящую картину спрятали-с.

– Немудрено. Вы ведь тоже на меня думаете.

– Не думаю. Просто убедиться хотел, что вы та, за кого себя выдаете.

Марфе показалось, что полковник доволен. Чем? Тем, что не она украла картину сама у себя?

– Когда первый раз ничего не получилось, они установили слежку. Авось вы сами наведете на место, где спрятали ценную вещь. Тут в дело опять вмешался Федор. Он вас охранял и никому не давал приблизиться. Тогда решили зайти с другой стороны. Алина Маланина…

– Кто? – не выдержала Марфа.

– Девушка, которая приходила к Федору, – спокойно пояснил Сидоров. – Она представилась давней знакомой, дочерью друга семьи.

– Он что, давнюю знакомую узнать не смог?

– Они встречались, когда та была еще подростком. Риск, конечно, был, но очень быстро они выяснили, что у Федора сложные отношения с родителями, поэтому ничего спрашивать у них он не станет. Девушка вошла в доверие…

– Зачем?

– Было предположение, что картина спрятана в мастерской. Пока Федор спал, Алина обыскала жилье, а в разговоре пыталась выведать, куда еще вы могли ее деть.

– Ничего себе! И он ни о чем не догадывался?

– О чем он должен был догадываться?

– Что его разводят! – выкрикнула Марфа.

– Да помилуйте-с! С чего ему так думать?

Полковник аж ручками всплеснул.

– Он все понял, только когда обнаружил в телефоне Алины переписку с одним из подельников Пухова. Чтобы в конце концов добраться до вас, Федора нужно было выманить из города. Увезти подальше. Была выдумана жалостливая история с болезнью любимого папы. И не где-нибудь, а за восемьсот верст. За это время ребята Пухова должны были вас захватить и выбить наконец информацию. Все почти так и получилось, но обман вскрылся. Федор тут же выехал в Питер.

– А позвонить он не мог?

– Девушка Алина, или как там ее, выкрала телефон и благоразумно отключила. Федор заметил это только в машине. Он очень боялся, что не успеет вас спасти.

– Он и не успел. Я сама выбралась.

– Вы смелая, – похвалил полковник.

– Ага. Очень, – буркнула Марфа, хотя ей было приятно услышать это от такого человека, как Сидоров.

Жаль, Федора нет. А где, кстати, он?

Сидоров словно услышал ее вопрос и, посмотрев на часы, сказал:

– Федор сейчас как раз присутствует на задержании всей разлюбезной компании, в том числе и девушки Маланиной. Ивана Анатольевича Пухова нам удалось задержать ранее: вчера вечером. Именно его показания легли, так сказать, в основу моего повествования-с.

И тут подал голос Герка.

– Я так и не понял, – напористым журналистским баритоном спросил он, – если у Пухова на руках подделка, то где же подлинник?

Сидоров гневно зыркнул на ретивого журналиста, но Егоркин уже включил Геру Горского и потому ничего не боялся.

– Какие у следствия версии на этот счет?

Полковник, про себя удивившись тому, что тщедушный журналист вдруг так осмелел, все же ответил:

– Будем разбираться, господа.

Потом нахмурил брови и противным голосом добавил:

– Должен вас предупредить, что все сказанное – оперативная информация и сообщаю я ее вам, господа хорошие, только для того, чтобы вы, чего доброго, не начали какое-нибудь, так сказать, журналистское расследование и не сорвали бы всю операцию. А вас, господин Гера Горский, я предупреждаю индивидуально: если хоть один человек…

– Я буду нем, как печка! Как партизан! Как разряженный смартфон! – выкрикнул Герка и истово перекрестился на портрет президента, висевший над столом полковника.

Сидоров оглянулся, посмотрел и тяжело вздохнул. Ох уж эти журналюги. Ничего святого.

– А я могу рассчитывать на эксклюзивное интервью по результатам расследования?

«Ну и прыток этот пострел!» – подумал полковник, а вслух со всей любезностью, на какую был способен, сказал:

– Всенепременно-с, господин Горский. Следственный комитет всегда открыт для общения с прессой.

Марфа, впавшая в ступор после слов о том, что Федор участвует в задержании, очнулась и посмотрела на полковника.

Вид у него был до того сахарный, что сразу стало ясно: никакого интервью Герке не светит.

Егоркин же, вдохновленный обещанием и предвкушая грядущие разоблачения, уже не мог сидеть, поэтому вскочил со стула и, подрыгав ногами, переместился поближе к полковнику. Сидоров, неодобрительно наблюдая за его телодвижениями, посмотрел на Марфу, которая сидела, сжав руки, и решил, что беседу в детском саду пора заканчивать.

– Ну-с, молодые люди, а засим разрешите откланяться. Дела-с.

Полковник тяжело поднялся и, видя, что посетители продолжают смотреть на него в ожидании, картинно повел рукой, указывая на дверь.

Герка оглянулся и снова уставился на Сидорова преданным взглядом. Сейчас начнет приставать, догадался полковник, поэтому собрал на лбу все имеющиеся морщины и не терпящим возражения голосом заявил:

– Не смею задерживать.

Журналисты дружно встали и вышли за дверь.

Множество со многими неизвестными

Вывалившись из дверей Следственного комитета, Марфа оглянулась по сторонам в поисках Геркиного «Форда», но его и след простыл. Решил, что теперь ей точно ничего не грозит, и помчался к своей Джульетте? А еще друг, называется!

И где все же Федор?

Неожиданно так сильно засосало под ложечкой, что Марфа по-настоящему испугалась. Неужели это предчувствие катастрофы?

Она пошла вдоль дороги, не очень осознавая, куда направляется, лишь ощущая, что где-то в районе живота становится все хуже и хуже.

А может, она просто голодная? В животе что-то хрюкнуло. Черт! Она же с утра ничего не ела! А ей уже ужасы стали мерещиться! Вот дура!

Оглядев окрестности в поисках места, где дают поесть, Марфа подошла к краю тротуара в надежде незаметно перебежать на другую сторону дороги. Она уже ногу занесла над проезжей частью, как вдруг рядом взвизгнули тормоза. Марфа как раз пыталась понять, открыта ли небольшая пиццерийка напротив, и по сторонам не смотрела. Автомобиль остановился в миллиметре от нее. Красный капот возмущенно качнулся. Марфа даже отпрянуть не успела, а только остекленевшими глазами смотрела, как взлетела вверх водительская дверь, из машины выскочил Федор, схватил ее и что-то заорал. Она не поняла, что именно.

Догадавшись, что от страха она впала в прострацию и толку не добиться, Федор запихал ее в машину и тронулся с места.

Господи! Ее чуть не задавили! Марфа несколько раз сильно зажмурилась.

– Ты в порядке?

– Нет.

Федор посмотрел на нее:

– Да, видок у тебя немного придурковатый.

Марфа немедленно взбеленилась:

– Сам дурак!

– Ну вот! Узнаю Марфу Марецкую! Ты зачем на дорогу выскочила?

И тут Марфа наконец осознала, что рядом сидит Федор и куда-то ее везет.

– Ты как здесь оказался?

– За тобой приехал, – с удовольствием сообщил он.

– И сразу решил меня переехать?

– Нет, не сразу. Подождал, пока ты прямо под колеса не кинешься.

– Я просто хотела съесть что-нибудь.

– Ты голодная?

– Не то слово! В животе революция! Я даже думала, что предчувствую несчастье.

– Это серьезно, – качнул головой Федор и глянул на нее смеющимися глазами.

Марфа почувствовала, как градус настроения стремительно взлетает вверх, а страхи и тревоги улетучиваются. Как мало ей, оказывается, надо. Просто быть рядом с этим мужчиной. И все.

Они зарулили в милую кафешку неподалеку от Мариинского театра и заказали кучу всякой вкусной еды и сладостей. Душа требовала утешения и глюкозы.

– Как там Алина? – немного насытившись, приступила к допросу Марфа.

Федор откусил от пирога с мясом.

– Знал, что с этого начнешь, поэтому сразу скажу, что между нами ничего не было.

– Как же так? Вот досада!

– Я, конечно, наивный и глупый человек, но не до такой степени, чтобы позволить дурить себя до бесконечности. Хотя не в этом, в общем-то, дело.

– А в чем? – поинтересовалась Марфа, запихивая в рот половину блинчика с ветчиной и сыром.

– Я уже знал, что Алина мне не нужна.

Федор придвинул к себе тарелку с сырниками и щедро полил их сгущенкой.

– Да ну? – удивилась Марфа и отправила в рот вторую половину блина.

– Жуп даю, – прошамкал Федор, энергично жуя сырники и одновременно прикусывая ватрушку.

– А кто же тебе нужен, если не секрет?

Марфа примерилась и надкусила хрустящую корочку круассана.

Федор бросил в чашку кусок сахара, подумал и добавил еще два.

– Мне нужна ты.

Подул на чай и отхлебнул.

– Настоящий цейлонский. Восторг души, а не чай.

– Дай попробовать.

– Ты же капучино заказала.

– И что?

– Так нельзя смешивать!

– Ты, что ли, жадина?

– Еще какая!

Они посмотрели друг на друга и дружно захохотали.

Тут же к столику подскочил молоденький официант с вопросом, все ли в порядке. Они хором уверили его, что все замечательно, и заказали большой чайник чая.

– Уж больно он у вас замечательный, – голосом почтальона Печкина пояснил официанту Федор.

Продолжая веселиться, они даже не заметили, как день стал клониться к вечеру, а солнце – к закату.

Федор пришел в себя первым:

– Теперь, когда с копией все понятно и шайка Пухова арестована, надо понять, где же настоящая картина.

– Подожди. Меня интересует еще кое-что. Ведь Пухов работал на банкира. Его тоже взяли?

– Гершвина? Нет. Получается, не за что его брать.

– Как? – поразилась Марфа.

– Да так. Он вообще не знает никакого Пухова. А если кто решил оговорить честного человека и патриота, то мало ему не покажется.

– Что ж, выходит, пусть гуляет честный патриот и гражданин?

Федор пожал плечами:

– Я же не специалист. Вот Сидоров – тот, конечно, гигантище. Надеюсь, что-нибудь придумает.

Когда они наконец выбрались из кафе, было почти девять вечера. Питер, который никогда не спал, был залит вечерними огнями.

Пригревшись в салоне «Феррари», Марфа думала о том, что этот блеск и сверкание – просто маска на лице любимого города. Настоящий Питер они увидят завтра, когда встанет солнышко и смоет все искусственные краски. Попробовать, что ли, залезть утром на Исаакий? Вот откуда Питер виден во всей красе!

Она и не заметила, как уснула. Припарковавшись, Федор долго смотрел на нее, не решаясь будить, а потом просто взял бедолагу-жаворонка на руки и понес домой.

Возле самой двери во флигель Марфа все же встрепенулась и слезла с него. Федор распахнул дверь и по привычке пропустил ее вперед.

Марфа прошла и остановилась в растерянности. Позвать его или сам догадается?

Она обернулась и увидела, что Федор отпирает свою квартиру.

– Тебе надо отдохнуть, – почувствовав ее взгляд, сказал он.

Ах так! Ну и ладно! Навязываться не будем!

– В самом деле? Отлично! Всего хорошего!

Она достала ключи и взялась за ручку своей двери.

Дверь скрипнула и медленно приоткрылась.

– Федор… – блеющим шепотом позвала Марфа.

Он отстранил ее, вошел в квартиру и огляделся. Было странно тихо. Даже часики не тикали.

Вслед за Волынцевым Марфа протиснулась в дверь, прошла на кухню и увидела Мышляева, сидевшего за столом спиной к ним.

– Ничего себе! – сразу разозлилась она. – Ты чего тут делаешь?

Надо было забрать у него ключи. Не сообразила. Вот овца!

Мышляев даже головы не повернул. Еще и игнорить ее собирается? Она подлетела, дернула на себя стул, и Владимир как-то странно медленно повалился головой на стол.

Ничего не понимая, Марфа, как во сне, увидела, что чуть ниже лопатки из его тела торчит рукоятка ножа, а на голубой рубашке – неряшливое бурое пятно.

Она попятилась, налетела спиной на Федора и тут же рванулась к столу.

– Стой!

Федор сжал ее плечи.

– Он мертв? – спросила она и требовательно посмотрела на Волынцева.

– Без вариантов.

– Надо полицию вызвать срочно! И скорую!

– Подожди. Торопиться некуда.

– Тогда давай делать отсюда ноги! Нас первых обвинят в его смерти!

– Нам незачем его убивать.

– Есть зачем! Бывший любовник и теперешний! Ревность и все такое! Менты сразу уцепятся! А ты еще и сидел! Скорее, Федор!

– Не нагнетай. Мы весь вечер провели в кафе.

– Мы могли убить его по возвращении.

– Кровь уже застыла. Тело окоченело. Даже я понимаю, что прошло несколько часов.

– Тогда звони ноль два!

– Я же сказал, торопиться все равно некуда. Прежде чем вызвать полицию, надо сообщить Сидорову.

– Так сообщай!

– Марфа, прошу: не истери. Лучше подумай, как и зачем он мог сюда прийти.

– У него ключ был.

– Входная дверь была заперта изнутри.

– Точно. Я забыла про задвижку. Но ключи от пожарной двери были только у меня и у старшей по дому. Или у тебя тоже?

– Нет. Постой тут.

Он подошел к стулу, на котором сидел Мышляев, осторожно снял со спинки пиджак, взял салфетку и полез в карман.

Марфа сглотнула. Любимый Володин костюм. Он надевал его только на важные встречи.

– Смотри.

Федор через салфетку держал ключ.

– Он?

– Он. Я не знала, что Мышляев сделал дубликат. Зачем?

– Выходит, готовился к чему-то важному.

– Этот костюм он надевал только в особых случаях.

– Значит, он пришел сюда, чтобы встретиться с кем-то очень нужным. Этот человек его убил и ушел обычным путем. Кстати, когда я отпирал дверь, про задвижку не вспомнил, а ведь, по идее, отодвинуть ее было некому.

– Значит, Мышляев сам впустил этого человека.

– Как он вообще догадался насчет запасного выхода? Дубликат сделал.

– Знал, что меня пасут бандиты.

– Ты ему рассказала?

– Нет. Но он мог быть с ними заодно.

– Думаешь, он сам впустил этих отморозков? А приоделся для чего? Для дружеской встречи с подельниками?

– Важная встреча могла уже закончиться. Мы ведь не знаем, когда он тут появился. Например, после работы.

– Он пиджак снял и повесил на спинку стула.

– Долго ждать пришлось.

– Не в этом дело. Он не опасался пришедшего. Спокойно сел спиной к нему. Нож вошел сверху. Вот, посмотри.

Марфа посмотрела и еле успела добежать до раковины.

Когда в кино показывали, как людей выворачивает наизнанку от вида трупа, она не верила и считала, что все это для пущего эффекта. Оказывается, в реальности все именно так и бывает.

Федор протянул полотенце.

– Дай воды, – попросила Марфа, хотя стояла над краном.

Федор молча налил из чайника.

– Не пей много, а то все обратно пойдет.

Еще советы раздает! Типа бывалый! Конечно, сам он трупов перевидал немало, но она видит такое впервые. Немудрено, что ей стало плохо.

Она выпила всю воду большими глотками, повернулась и тут же увидела мертвые глаза Мышляева. Застывший стеклянный взгляд был направлен прямо на нее. Да что же это!

Она судорожно всхлипнула и схватилась за горло. Федор, шагнув, обнял и прижал к себе ее помрачившуюся голову. Марфа зарылась в его рубашку и затихла. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

– Как ты? – тихо спросил он, когда она перестала дрожать.

– Не знаю. Плохо, наверное. А ты еще: «смотри»!

– Идиот, верно. Просто хочу дать Сидорову максимум информации. Ты можешь вспомнить, назначал ли он кому-нибудь встречи в этой квартире?

– Никогда. Во всяком случае, в моем присутствии. Возможно, он ждал Пухова.

– Пухова арестовали накануне.

– Тогда Гершвина. Для него и нарядился.

– Если это так, то получается, что именно Мышляев придумал всю комбинацию. Узнал о планах банкира, изготовил копию, подменил картину, а потом решил поторговаться с Гершвиным.

– Именно так.

– Тогда ему нужно было прийти на встречу с оружием, а он расслабился. Даже чай пить собирался.

Марфа покосилась на стоящий на столе заварочный чайник и наткнулась взглядом на неподвижное тело.

Еще немного, и она забьется в истерике. Зачем эти разговорные разговоры? Надо или вызывать полицию, или просто уйти.

– Федор, может, хватит? Я просто не могу, понимаешь?

Она подняла голову. Федор увидел бледное лицо с синими полукружьями под глазами и, обругав себя последними словами, набрал номер полковника Сидорова.

Марфа не стала слушать их разговор. Ушла в спальню, села в самый дальний угол и закрыла глаза.

Только не надо ни о чем думать. Ни о Мышляеве, ни о том, чем это все может обернуться для них, и вообще… ни о чем. Особенно о картине.

Почувствовав, что ей не хватает воздуха, она встала и открыла форточку. Сейчас потянет свежестью, и противная тошнота пройдет наконец. Она подышала. Никакой свежестью не потянуло, только мерзким кислым дымом с помойки.

Марфа сглотнула горькую слюну.

Бедная Анна Андреевна, знала бы она, что творится в ее любимом доме!

– Марфа, сейчас приедет полиция. Надо дать показания. Ты готова?

Конечно, она не готова! Но в данной ситуации она вроде независимой Монголии, от которой ничего не зависит.

Послышался шум от входящих в дом людей. Вот и родная полиция прибыла. Сейчас начнется.

Начались нудные расспрашивания, уточнения, объяснения. Она чувствовала какое-то отупение, поэтому, отвечая на вопросы, даже забыла, что надо бояться и быть осторожной.

Потом приехал полковник и забрал их с Федором с собой.

На часах было четыре утра. «Самое время, чтобы начать бодрое утро», – подумала Марфа и отключилась прямо в машине Следственного комитета.

Какое-то время она вообще плохо понимала, что происходит. В кабинет Сидорова она пришла своими ногами. Это помнилось довольно отчетливо. Но, когда снова начались разговоры, она опять стала впадать в спячку, причем иногда незаметно для себя самой. В конце концов ее куда-то повели, уложили на что-то довольно мягкое, укрыли чем-то и оставили в покое.

Вот что бывает, когда жаворонку не дают спать. А еще хотят, чтобы он курлыкал, как соловей. Нет, не соловей. Аист, возможно.

И почему по помещению на странно длинных ногах ходят журавли?

– Слушай, Спящая красавица и та уже проснулась бы, – услышала она над ухом.

Федор сидел на полу рядом с диваном, на котором она лежала, и гладил ее по руке. Она потянулась спросонья и тут же вспомнила вчерашний ужас.

– Мы где? В кутузке?

– Пока нет.

Марфа села.

– А времени сколько?

– Уже десятый час, и нам пора выметаться из зала для переговоров. Ты четыре часа спала.

– Ужас!

– Но не ужасный. Зато выспалась. Хочешь кофе?

– Пока не поняла.

Федор поднялся и протянул руку.

– Пока поймешь, я уже все организую.

– Ты здесь освоился, как я погляжу.

Волынцев усмехнулся:

– Не уверен. Просто мы всю ночь пили кофе, поэтому я знаю, где его можно раздобыть.

Значит, никто, кроме нее, не спал. Отлично! А еще считает себя профессионалом! Акулой пера! Продрыхла все самое интересное!

Сердитая Марфа потопала в туалет, а Федор вернулся в кабинет полковника.

– Жива? – увидев Федора, спросил тот, слушая, что ему докладывают по рабочему телефону.

Федор кивнул и потер рукой лицо. Щетина отросла, почему-то болело горло. После бессонной и нервной ночи он чувствовал себя выжатым лимоном, чего нельзя было сказать о Сидорове. Полковник выглядел так, словно только что вернулся с дачи, где весело отдыхал все выходные. Усы топорщились, глаза горели. «Вот кто настоящий профи», – подумал Федор с уважением.

Когда в кабинет, умытая, но со всклокоченными по причине отсутствия расчески волосами, вошла Марфа, на столе уже дымились пирожки и упоительно пахло свежим кофе.

Решив, что уже и так довольно много пропустила, Марфа запихала в рот почти целый пирожок и тут же взяла быка за рога:

– Уже выяснили, кто убил Мышляева?

Сидоров посмотрел на нее с интересом:

– Думаете, что, пока солдат спит, служба, так сказать, все равно идет?

Издевается. Можно подумать, они тут сидели и ждали, пока она выспится!

– Мы вас ждали-с, – словно услышав ее обиженные мысли, сказал Сидоров. – Без вас картинка не складывается. Вы, журналисты, народ наблюдательный и думающий, поэтому давайте, так сказать, рассуждать вместе.

Заедая рассуждения пирогами, они просидели еще два часа, а потом полковник нажал какую-то кнопку на столе.

– Позови всех, – скомандовал он невидимому подчиненному.

Почти сразу кабинет стал наполняться людьми в форме. Был среди них и тот, с соболиными бровями. На этот раз он был в форме с капитанскими погонами на плечах. Заметив Марфу, парень принял стойку, снова заиграл бровями и ямочками на румяных щеках. Хотел даже подойти, но тут Волынцев, который разговаривал с полковником и, казалось, не замечал ничьих пассов вокруг Марфы, подошел, крепко взял за руку и вывел ее за дверь.

Как-то так вывел, что всем стало ясно: это его женщина, и остальных просят не суетиться.

Марфа, которая хотела было взбрыкнуть от такой бесцеремонности, вдруг почувствовала, что ей понравилось. В самом деле, не о том ли она мечтала?

Быть чьей-то.

– Мы что, уже не нужны? – поинтересовалась она, пока он вел ее по коридору.

– Видимо, нет, – коротко ответил Федор, не глядя на нее.

– Но мы так ни до чего и не дорассуждались!

– Без нас дорассуждаются.

Может, все-таки стоило взбрыкнуть? Чего он тащит ее, как корову в стойло?

Она уже открыла рот, но посмотрела на его черные от щетины щеки, запавшие черешневые глаза и передумала. На самом деле все, что сейчас происходит, не имеет лично к нему никакого отношения. Это она вляпалась в кошмарную историю. Даже не в одну. Тем не менее он здесь, хоть и тащит ее за собой, как блудливую козу.

Марфа вдруг преисполнилась такой нежности, что подлезла к нему под мышку и обняла за пояс.

Так они и шли в обнимку до самого выхода.

Она села в «Феррари», пристегнулась и вдруг представила, что ей придется войти в свою квартиру и увидеть стол, на котором лежала мертвая голова и смотрела на нее стеклянными глазами.

– Я не хочу домой, – сказала она чуть дрожащим голосом.

– Мы не поедем домой, – ответил Федор, выруливая со стоянки.

– А куда?

– Сидоров велел пожить у него на даче.

– Это еще зачем?

– Затем, что ничего еще не кончилось.

– Думаешь, они могут прийти снова?

– Не исключено.

– Но Сидоров уже отдал приказ на арест Гершвина.

– Это хорошо, только…

– Что?

– Слушая тебя, полковник пришел к выводу, что, возможно, Мышляев ждал вовсе не Гершвина.

– А кого же?!

– Пока неизвестно. Сказал, что будут рыть дальше.

– Ничего себе, – только и сумела промямлить Марфа.

Она-то как раз была уверена, что Мышляев – подельник банкира, и изо всех сил старалась убедить в этом Сидорова.

Оказывается, полковник сделал совершенно противоположный вывод. А ведь кивал, поддакивал…

Как так?

На даче

Марфа не сомневалась, что дача полковника Сидорова соответствует его статусу, и готовилась отдохнуть чуть ли не в барских покоях.

Избушка на курьих ножках, окруженная чапыжником, которая предстала их взору, грубо разрушила ее иллюзии.

– Ужас ужасный, – обобщила Марфа.

Федор, наоборот, был доволен представшей перед ними картиной мерзости и запустения.

– Чего-то подобного я и ожидал. Как раз в сидоровском стиле.

– Он что, бессребреник?

– Нет, просто давно живет один. Жена умерла лет десять назад. Сын погиб. И вообще, чем хуже наше пристанище, тем лучше. Я затащу вещи, а ты разузнай обстановку.

Он стоял перед ней такой красивый, что у нее вдруг сделалось отличное настроение.

– Слушаюсь, мой генерал! – гаркнула Марфа и понеслась, как Гарун, то есть «быстрее лани», разузнавать обстановку.

Внутри дом оказался намного симпатичнее, чем снаружи. Бедненько, конечно, но чисто и уютно. А если приготовить что-нибудь вкусненькое и выпить что-нибудь освежающее, а потом заняться любовью на надувном матрасе, то пословица о рае в шалаше будет актуальной как никогда.

Когда солнце окончательно скрылось за густыми зарослями неизвестного кустарника, намеченная Марфой программа была выполнена и даже перевыполнена. Федор даже вкусненького не смог дождаться. И матрас не стал надувать. Вполне подошла медвежья шкура перед диваном.

Марфа проснулась, ощутив, что из открытой двери потянуло сыростью. Собственно, холод почувствовал только нос. Все остальное было согрето теплом мужчины, державшего ее в объятиях. Марфа поерзала, пристраиваясь, и в конце концов нашла для носа уютное местечко: засунула в сгиб локтя. Теперь наружу выскочила пятка и сразу стала замерзать. Пришлось поерзать немного, подтягивая и ее. Федор недовольно буркнул что-то и прижал крепче. Через минуту стало не просто тепло – жарко. Марфа попыталась передвинуть тяжелую руку, обхватившую ее поперек живота, но ничего не вышло. Тогда она решила, что неплохо бы перевернуться на спину, тогда горячо было бы лишь одному боку. От усилий она даже хрюкнула тихонько.

– Ты ерзаешь просто так или с какой-то целью? – не открывая глаз, хрипло поинтересовался Федор.

Марфе стало любопытно:

– А с какой целью люди вообще ерзают?

– А вот с какой…

В секунду он оказался не сбоку, а сверху. Марфа не успела даже пискнуть, как он стиснул ее и очень убедительно продемонстрировал, к чему могут привести ерзанья, когда лежишь рядом с мужчиной.

А потом Федор уложил ее на диван, накрыл старым пледом и ушел курить на терраску. Марфа решила его дождаться и тут же провалилась в сон.

Сон был тот самый, что снился ей как раз перед тем, как начался весь этот кошмарный кошмар. Она снова шла к дому и опять увидела поднимающуюся над крышей волну. И, как тогда, она кинулась под защиту стены, уже зная, что все бесполезно и вода навсегда поглотит ее бренное тело. Но в тот момент, когда она была готова погибнуть безвременной смертью, из мути у нее перед глазами вдруг высунулась рука и потянула ее за собой прямо в толщу воды. Марфа всхлипнула, готовясь к смерти, но неожиданно выскочила прямо на какой-то берег, по виду напоминающий пляж на Финском заливе сразу за городом. Однажды они с Володей были там. Купались, устроили небольшой пикничок…

– Зови меня Владимиром Владимировичем, – послышался его голос прямо у нее за спиной.

Так это он ее спас?

Марфа оглянулась, чтобы увидеть Мышляева и сказать, как ей жаль, что все так получилось, но рядом никого не было. Только какой-то толстый человек в темном комбинезоне и широкополой соломенной шляпе, стоя к ней спиной, рисовал пруд, на берегу которого она сидела, мокрая, как мышь, и дрожащая, как осиновый лист.

– Эй, дядечка! – позвала Марфа.

Человек оглянулся и ничего не ответил, только пыхнул ей в лицо сигарой, которую держал во рту.

– Не говори с ними, не надо.

Федор потянул ее за рукав и повел. Она посмотрела вниз и тут же узнала руку, вытащившую ее.

– Куда ты меня ведешь? – спросила она.

– Завтракать. Или ты сыта любовью?

– Что?

Марфа мотнула головой и открыла глаза.

– Я говорю, кофе с бутербродами будешь? – повторил Федор, выглядывая из двери.

– Это был Владимир Владимирович, – сообщила Марфа.

– Тебе что, президент приснился?

Федор так удивился, что зашел и присел на край дивана.

– Мышляев любил, чтобы его так называли.

– Любопытно, какие у него были комплексы, – хмыкнул Волынцев.

– Скорее немного завышенная самооценка.

– Мания величия – тоже комплекс. Он тебе приснился?

– Неужели вся заваруха с картиной – дело его рук? Он никогда даже не смотрел на эту картину! И живописью не интересовался. На выставки ходить отказывался. Рассказывал, что в Эрмитаже был один раз, еще в школе с экскурсией.

– Все это лишний раз доказывает, что был кто-то еще. Покруче Мышляева.

– Кто, кроме Гершвина, это мог быть? Ну кто? Почему Сидоров уверен, что банкир и Мышляев не связаны? Он же сам рассказывал, что у них были деловые отношения.

– Кстати, Павел Константинович звонил.

– Гершвина арестовали?

– Его нигде не нашли.

– Понятно. Теперь он уже на подлете к Южно-Африканской Республике.

– Сидоров уверен, что страну он не покидал.

– Значит, находится на пути к Северному полюсу.

– Туда он тоже не поехал. Полковник уверен, что Гершвин по-прежнему охотится за картиной.

– Да где же она, эта картина чертова? Может, надо было полы в моей квартире вскрыть?

– В твоей квартире картины нет.

– У кого же она?

– У того, кто может ее продать.

– И?

– Сидоров придумал, как ему в этом помочь.

– И как?

– Сама у него спросишь. Он будет через пять минут.

– Черт тебя подери, Волынцев!

Марфа выпростала ноги из пледа, вскочила и принялась раскидывать кучу одежды на полу. Нашлись джинсы и футболка.

– Где мои трусы и лифчик?! – в панике завопила она.

Федор, с удовольствием наблюдавший, как она голой мечется по комнате, указал на полку с посудой. Предметы ее туалета свисали с длинной ручки старой медной турки. Интересно, кто их туда запулил?

Пока она судорожно одевалась, Федор поставил чайник и принялся нарезать колбасу и сыр. «Дежавю», – подумала Марфа, вспомнив, как он угощал ее этими неизменными припасами в день их знакомства. Как же давно это было…

– Приветствую! Гостей, так сказать, принимаете-с?

Марфа так обрадовалась этому «так сказать», что чуть не кинулась к полковнику с поцелуями.

– Как же, как же, конечно, принимаем-с! Проходите, господин полковник!

Марфа суетливо забегала, пытаясь как-то скрыть следы того, что происходило в комнате. Сложила плед, поправила подушку и зачем-то пригладила шкуру на полу. Впрочем, полковник сразу сел спиной к ней и пододвинул чашку с дымящимся чаем. Наиделикатнейший человек, решила Марфа и успокоилась.

– Павел Константинович, мы сейчас как раз пытались понять, где может быть картина.

– Я тоже очень хотел бы это знать.

Полковник разгладил усы и осторожно пригубил чаю.

– И все же я не могу понять: как про картину догадался Мышляев? – напряженным голосом спросила Марфа. – Не припомню, чтобы он интересовался живописью.

Сидоров посмотрел на нее как-то странно, словно сомневался, стоит ли говорить, но потом все же неохотно произнес:

– Владимир Владимирович, при всей их исключительной образованности, знатоком действительно не были-с, а вот другой человек…

– Какой еще человек? Кроме него, картину никто не видел! – вскинулась Марфа.

– Это вы, уважаемая, думаете, что никто не видел, а на самом деле господин Мышляев, так сказать, кое с кем там встречались.

– Где? В моей квартире?

– Да-с.

– Да с кем он мог встречаться? И почему я не знала?

– Да потому, что вам не положено было знать.

– Какого черта?!

Сидоров шумно выдохнул и отхлебнул еще глоток.

– Характер этих встреч был, так сказать, интимного свойства.

Марфа вытаращилась на него.

– Он что, водил ко мне любовницу?

– Водили-с. Только не любовницу…

– А кого?

– Ты что, глупая? – не выдержал Федор.

– Да почему я глупая? – начала Марфа и осеклась.

Она поглядела совершенно круглыми глазами сначала на Волынцева, потом на полковника.

– Он встречался у меня дома… с мужчиной?

– Ну, так сказать, да. И этот человек известен как коллекционер живописных, так сказать, полотен. Наверняка именно он узнал руку мастера и предложил мил дружку провернуть незатейливую операцию.

Марфа, совершенно обалдевшая от услышанного, только ресницами похлопала.

– А вы… как узнали?

– Шила в мешке, так сказать, не утаишь.

– Да когда он успел?

– Тогда, когда вы, голубушка, кровь мешками проливали в своем Приозерске. И ведь надо же, как своевременно вас туда послали!

Сидоров помотал головой как бы в недоумении и отпил из чашки.

– Вы думаете, я неслучайно в командировку загремела?

– Я ничего не думаю, потому что абсолютно точно знаю, что к вашей ссылке кое-кто приложил свою мохнатую руку.

– Я спрашивала у Тимоши, он сказал, что помочь ветерану попросили жители, которые обратились к депутату Куколевскому.

– Точно так-с, к господину Куколевскому, который, в свою очередь, попросил подключить прессу.

– И что тут криминального?

– А то, что Куколевский прямо назвал вашу фамилию.

– Да Тимоша мне так и сказал! Это же в порядке вещей!

– Наверное, – пожал плечом Сидоров. – Только меня сразу насторожил один маленький нюансик: господин депутат курирует как раз тот комитет, в котором работал Владимир Владимирович Мышляев. И еще – именно с ним в паре Куколевский собирался идти на выборы.

– Отец как-то упоминал эту фамилию. Не тот ли это Куколевский, что владеет одной из лучших коллекций западноевропейской живописи двадцатого века? – спросил Федор.

Марфа выпучила глаза:

– Так это он с ним… так они… так меня…

– Перестань, Марфа! – рассердился вдруг Федор. – Ты же не вчера родилась!

– Мне и в голову не могло прийти, – ошарашенно промямлила она, чувствуя, как быстро краснеют щеки.

– Да полноте-с, мадам Марецкая, все это чистая бытовуха, посему не будем на ней заостряться. Лучше послушайте дальше, ведь это далеко не все, что вам следует знать.

– Нет, подождите! – все не могла успокоиться Марфа. – Так Мышляев с Куколевским встречались на моей жилплощади еще до командировки? Фигня! Я всего несколько дней, как въехала.

– Вот ведь неугомонная! Какое это имеет значение? Ну встречались значит! Посудите сами: такая хата шикарная. Стоит ли упускать возможность? Идея с картиной могла возникнуть случайно, после того, как господин Куколевский поняли-с, что за пейзажик висит у вас на стене. Успокойтесь уже!

Марфа сжала руки и засунула их между коленями. Федор покосился на нее сердитым глазом. «Дурой меня считает, – догадалась Марфа. – Злится, что не разглядела в Мышляеве гея».

– Значит, подмену Мышляев устроил? А как? – уточнил Волынцев, подливая полковнику кипятку.

– Не просто, скажу вам, не просто. Для начала нужен хороший копиист. Вы, уважаемая, ведь разницы не заметили, так?

Сидоров поглядел на сокрушенную Марфу.

– Да говорю же: я вообще ее не разглядывала! – ответила она, пытаясь взять себя в руки. – Ну висит открытка на стене – и пусть себе висит!

– Так вот-с. Копиист стоит недешево, кроме того, должен быть человеком надежным и без своей корысти.

– И где же таких бескорыстных берут? – снова вступил Федор.

– Сначала их берут за горло. Например, замели человека с наркотиками, а потом отмазали. Спасли, так сказать, от нар. Ты ж этому спасителю теперь по гроб жизни будешь обязан и все что угодно для него сделаешь. Так или не так?

Марфа кивнула. Полковник довольно хмыкнул.

– Скорее всего, этот обязанный пришел в вашу квартиру, пока вы были-с в отъезде, и старательно, не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой сделал копию, а потом Мышляев, уже без художника, конечно, картину подменил.

– То есть копиист ни о чем не догадывался?

– Да зачем ему? Он отблагодарил своего благодетеля, на дозу получил и пошел себе. По всему видно, Мышляев его не боялся. Никто все равно слушать не будет. Ну мало ли что наркоману примерещилось. А тем временем…

– Так Мышляев все это для Куколевского сделал? – нетерпеливо перебила полковника Марфа, до которой стало что-то доходить.

– Следствие предполагает, что в доле были оба, но у господина Куколевского роль, так сказать, главнее. Заполучить картину – одно, а продать ее – совсем другое-с.

– Мышляев сам мог продать что угодно: и картины, и… людей, – грустно произнесла Марфа.

– Не все так просто, уважаемая! Посудите сами: кто такой этот ваш Мышляев? Мелкая сошка, чиновничек средней руки. А неизвестное полотно Черчилля – это сенсация мирового уровня. Продать его и при этом не загреметь на нары – это вам не фунт семечек сщелкать. Тут нужно знать не только входы, но и выходы на коллекционеров высочайшего уровня. Куколевский – фигура, а ваш Мышляев – прыщ на ровном месте.

– Никакой он не наш, – буркнула Марфа.

– А чей? Не мой же! – бросил полковник, посмотрел на красную Марфу и уже мягче добавил: – Вы особо себя не вините, что, мол, не распознали в этом Мышляеве подлую натуру. Многие удивятся, когда все станет известно. Такие, как он, всегда всем нравятся. Умеют впечатление произвести. Он и Гершвина обработал, и, так сказать, депутата. Ласковый теленок двух маток сосет.

Федор поперхнулся и закашлялся. Сидоров спохватился, виновато крякнул и стал старательно жевать кусок колбасы.

Волынцев воспользовался паузой и спросил:

– Вы полагаете, что подлинник Черчилля находится у Куколевского?

– По всему выходит, что так.

– И какой план?

– Будем ждать, когда картина появится на черном рынке. Тут все и выяснится: кто-с и чего-с.

– А если Куколевский не захочет ее продавать? – спросила Марфа и взяла пустую чашку.

Федор тут же налил чаю и пододвинул вазочку с вареньем.

– А что еще с ней делать? – удивился Сидоров. – Повесить на даче? Вы хоть примерно представляете стоимость картины? Не забывайте, скоро выборы, а значит, господину депутату нужны деньги. Да и опасно оставлять эту вещицу у себя. Не дай бог кто увидит, начнет думать, свяжет с убийством Мышляева…

– Вы хотите сказать, что… Мышляева…

Сидоров покрутил головой:

– Пока это лишь предположение. Все выяснится, когда вышеназванный депутат попадет к нам в руки, а голыми руками, извиняюсь за каламбур, господина Куколевского не возьмешь. Тут целая операция понадобится, потому что взять его можно будет только во время сделки. Так сказать, с поличным. Для этого надо знать, где и когда она состоится.

Тут Сидоров быстро глянул на Волынцева.

– У меня появилась мысль, – осторожно начал он, – подстегнуть нашего любителя живописи к активным действиям. А то в самом деле, чего доброго, затихарится.

– У него выборы на носу. Сами сказали, – вступила Марфа.

– Ну выборы выборами… А с другой стороны, начнешь шустрить с картиной – привлечешь ненужное внимание. Куколевский – калач тертый, зря подставляться не будет. Как раз именно потому, что выборы.

– Так что вы придумали? – спросил Федор, понимая уже, что полковник говорил все это именно для него.

– Есть у меня одна идейка, ребята. А что, если мы, так сказать, ускорим события и поможем Куколевскому найти покупателя?

– А если он уже нашел?

– Ну, во‐первых, это вопрос предложенной цены, а во‐вторых, надежности покупателя. Мы подсунем супер-пупер-надежного, чтобы Куколевский не сомневался: о сделке никто никогда не узнает и его имя не всплывет ни в каком случае. Ну а в‐третьих, мы найдем безупречного посредника. Человека, так сказать, с нашей стороны.

– У вас кто-то есть на примете, товарищ полковник?

– Кажется, да.

Сидоров посмотрел на Федора испытующе.

– Ты давно знаешь Бронштейна?

– Бориса Яковлевича? А при чем… Или вы о нем сейчас говорили?

Сидоров молча кивнул и склонился над чашкой.

– Я знаю его давно, но не то чтобы близко. Друг отца. Хороший человек. Специалист отличный. Когда обратился за помощью, не отказал. Ну, это вам известно.

– И не только это. Мы немного покопались… Короче, он ведь все равно уже в теме. Сможет помочь нам вывести Куколевского, так сказать, на чистую воду?

– Не знаю. Он ведь болен.

– Тем более. Пусть сделает доброе дело. Там, – Сидоров вскинул вверх подбородок, – ему зачтется.

– Не уверен, что Элохим сочтет обман за праведный поступок, – хмыкнул Федор, – но попробовать можно. Даже если Бронштейн не согласится, разговор останется между нами.

– Ну, об этом мы позаботимся, – непонятно сказал полковник и посмотрел на притихшую Марфу.

– Ну что, Марфа Посадница, нам ли быть в печали? Рискнем здоровьем?

Марфа кивнула и вдруг подумала, что Тимоша, наверное, уже уволил ее из редакции за прогулы. Она даже не позвонила ему ни разу!

Родные и родственники

Как только Сидоров, договорившись с Федором о том, как будут действовать, чтобы привлечь Бронштейна, уехал, Марфа схватилась за телефон и набрала номер главреда.

– Тимофей Данилович! – затараторила она, как только услышала его голос. – Простите меня, пожалуйста! Я очень виновата, конечно, только я не виновата! У меня форс-мажор нарисовался! Вы не поверите!

– Чертова ты балаболка! – заорали в трубке.

Марфа сразу догадалась, что промахнулась и попала на буйный армянский период.

– Тимофей Данилович!

– Не поминай мое святое имя всуе! – еще больше разбушевался Тимоша. – У тебя что, пальцы на руках отсохли? Так набери мой номер ногами! Или у тебя и ног нет?

Уф! Хоть слово вставить! Он ведь и час так разоряться может!

– Ой, про… Алло! Алло! Вы меня слы… Я вас не слы… Сов… Гром… гово…

Для верности она покричала в телефон еще немного и быстренько отключилась. Лучше потом она купит огромаднейший букет цветов для Ануш Акоповны, бутылку лучшего армянского коньяка для Тимофея Даниловича и явится с повинной к ним домой. Они еще немного поругаются, а затем простят. А уж если она заявится вместе с Федором…

Марфа представила, как обомлеют они при виде ее мужчины, как засуетится Ануш Акоповна, стараясь приветить его как можно лучше, как Тимоша напустит на себя солидности и начнет вести всякие умные разговоры, имеющие на самом деле только одну цель – распознать, тот ли человек рядом с ней.

Так всегда поступают родные.

Она выглянула в окно. Федор сидел на лавочке, думал о чем-то и курил. Сама не зная зачем, Марфа снова достала сотовый и набрала номер матери.

– Але! Кто говорит? – ответили ей голосом сестрицыного мужа Рустама.

Как будто он не понял, кто говорит! Небось на экране написано!

– Привет, Рустам. Это Марфа.

– О! Какие люди! Не забыла еще номера?

– Я вообще-то маме звоню.

– Она в ванной, моется. Подойти не может.

– А Рита?

– В магазин ушла. Телефон дома оставила.

– Ладно. Я перезвоню.

– Перезванивай, но лучше в конце недели. Сейчас проблем много.

Марфа тихонько выдохнула и сказала очень весело:

– Тогда передай им привет и скажи, что у меня все в порядке!

– Передам. Ну давай. Пока.

Марфа нажала на кнопку и посидела с минуту, пытаясь собраться с мыслями. Зачем она вообще стала разговаривать с Рустамом? Привет передавать? Дура дурой!

– У тебя лицо какое-то опрокинутое, – заявил Федор, появляясь перед ней с мокрым букетом из каких-то мелких желтеньких цветов.

Марфа приняла букет, прижала к щеке и ничего не ответила. Родные и родственники – это вовсе не однокоренные слова.

Федор прижал ее к себе и ничего не стал уточнять.

– Я ж тебе свой сон рассказать хотела! – вдруг вспомнила Марфа.

– Плохой или хороший?

– Психологиня в университете говорила нам, что не бывает плохих или хороших снов. Сон – это или предупреждение, или подсказка. Как сигнальная система. Сначала сны объясняют происходящее на понятном нам языке, а потом указывают путь спасения. Надо только уметь понять.

– И что же подсказал тебе твой сон?

– По-моему, он намекнул мне прямым текстом, что если я хочу выплыть, то мне следует крепче цепляться за твою руку.

– Хороший совет.

Марфа привычно зарылась лицом в расстегнутую на груди рубашку. Спрятаться и не вылезать. Никогда.

– А этот Гершвин нас не будет искать?

– Ему нужна картина. О том, что у нас ее нет, он наверняка уже знает. Если Сидоров прав и полотно находится у Куколевского, то, скорее всего, Гершвин будет искать именно его.

– За что Куколевский убил Мышляева? Ведь это он сделал? Я все верно поняла?

– Деньги не поделили, скорее всего.

Они помолчали, обнимая друг друга.

– Хочу тебе кое в чем признаться, – вдруг заявил Федор. – Я… в общем…

Марфа отстранилась и уставилась тревожно. Оказывается, это не все открытия?

– Когда я начал ковыряться в этом деле, сначала подумал, что в нем может быть замешана твоя подруга.

– Лариска?

– Ну да. Я заявился к ней в магазин и немного поприжал. В фигуральном смысле. В общем, она до смерти перепугалась и выложила все свои тайны. Думала, что я ее арестовывать пришел.

– Господи! Так вот почему она не появляется! Взяла отпуск и уехала к отцу. Я решила, она ухаживать за ним поехала, потому и не звоню. Думаю, когда все утрясется, Лариска сама меня наберет. А она, оказывается, забилась в щелку и трясется там. Зачем ты ее напугал? Она умереть со страху может!

– Она же не умерла со страху, когда самодельное белье за фирменное выдавала!

– Это другое!

– Да какое «другое»?

– Другое, и все тут! Не знаю, чего и кому она там выдавала, но обижать мою Лариску не позволю!

Марфа топнула ногой, выхватила мобильник и стала сердито тыкать в него пальцем.

– Лариска! Ты где? Домой возвращаться собираешься? Не знаешь?

Марфа волком посмотрела на Федора. Тот пожал плечами.

– В общем, так! Собирайся и вертайся! Ничего не хочу слушать! Тебя ждет приятный сюрприз! Сама увидишь! И думать нечего! Хорошо! К выходным! Жду! Целую!

Она засунула телефон в карман и снова прижалась к Федору. Помолчала и сказала ему в ямку у шеи:

– У меня не так уж много близких людей. Ты, Лариска и Тимоша с Ануш. Был еще Герка, но теперь он весь Юлин.

У нее на макушке торчал смешной вихор.

Другие людей прибавляют, а Марфа отнимает. Впрочем, он такой же. Раньше только и делал, что отнимал, хотя… в последнее время народу в его жизни прибавилось.

Но, если честно, ему хватило бы одной Марфы.

Федор примерился и поцеловал ее прямо в непослушный вихор.

Она вдруг подняла голову и посмотрела со страхом.

– А ты, случайно, не собирался знакомить меня со своими родителями? На семейный обед позвать? Или на светское мероприятие?

Федор посмотрел в испуганные серые глаза и серьезно ответил:

– Нет. Хотя… возможно, когда-нибудь мы пригласим их к себе.

Марфа подумала и кивнула.

Блицкриг

Они проторчали на даче полковника еще полных три дня. В целом это было замечательно, если бы не томящая душу неизвестность.

Сидоров перед отъездом строго-настрого наказал зря его не беспокоить.

И они послушно не беспокоили, хотя изнывали от отсутствия информации прямо до желудочных колик.

Дважды звонил Егоркин и настырно напрашивался в гости. Якобы свежим воздухом подышать. Марфа кожей чувствовала, какой журналистский зуд одолевает Герку, и изо всех сил отбрыкивалась. Ее не сломило даже интригующее женскую душу обещание рассказать о том, что они с Юлей решили сделать в октябре. Впрочем, она догадывалась. Свадьба наверняка будет сногсшибательной. Другой у гения журналистики и быть не может. Должно быть, распишутся во время полета на воздушном шаре или на морском дне, закованные в акваланги.

Федор делал вид, что все идет так, как и должно быть, только курить стал в два раза чаще. Однажды признался, что больше всего волнуется за Бронштейна, которого сам, по сути, втравил в эту историю.

– Одно дело, когда рискуют профессионалы, и совсем другое, когда в опасную игру ввязывается больной старик. У него онкология прогрессирует, а мы его заставили на канате плясать.

– Но он же согласился!

– Скорее не смог отказать. Вдруг Куколевский ему не поверит и догадается, что Бронштейн – подсадной? Чем тогда это может закончиться?

Марфа молчала. Чем? Да ничем хорошим!

Пока двое, из-за которых, как они думали, заварилась вся каша, томились в дачном заключении, как Ленин и Крупская в Шушенском, события, тщательно подготовленные и срежиссированные полковником Сидоровым, разворачивались полным ходом.

Хорошо известного в нужных кругах и до невозможности солидного покупателя Куколевскому подсунули весьма ловко. Как и рассчитывали постановщики действа, он клюнул и сделал следующий шаг: вышел на посредника и договорился о встрече. Бронштейн, который никогда не был публичным человеком, сроду не светился ни в прессе, ни в светских кругах, произвел на продавца впечатление человека надежного и компетентного. Удачей было и то, что Куколевский действовал в одиночку, на свой страх и риск. Не хотел привлекать никого, кто мог бы ему помешать и с кем в итоге пришлось бы делиться барышом. То ли страх руководил им, то ли жадность, то ли просто не осталось времени для ввода новых игроков.

Наконец были назначены место и время обмена картины на оговоренную сумму.

В тот день Марфа проснулась с ощущением того, что для такого напряженного момента она непозволительно счастлива. Ее так распирало, что, не удержавшись, она стала целовать спящего Федора. Он, конечно, немедленно проснулся, стал отвечать на буйные ласки, и они надолго забыли обо всем.

В это же самое время по дороге в направлении Выборга двигались две машины. Они въехали на шоссе с разных сторон, но, постепенно сближаясь, пошли друг за другом, двигаясь в условленную точку встречи.

Недалеко от финской границы на берегу небольшого живописного озерца располагалась скромная заимка. Охотники наезжали сюда редко. Только когда охота на уток шла уж очень бойко, да и то знали об этом месте далеко не все любители.

Черные автомобили двигались к заимке по проселочной дороге на расстоянии двухсот метров друг от друга. Одна из машин немного сбавила скорость перед глубокой промоиной и тут же стала буксовать. В это время вторая приблизилась настолько, что они стали видны друг другу. Наконец первая зацепилась за твердую почву, вылезла из ямы и уже собралась двигаться дальше, как вдруг из густого ивняка послышались выстрелы.

Один, другой, третий. Та, что была впереди, дернулась, чтобы набрать скорость, а другая, наоборот, стала быстро разворачиваться, но не смогла сделать это на узком проселке и лишь подставила под выстрелы черный полированный бок.

Из автомобиля, который подъехал сзади, сразу выскочили два человека и бросились в лес. Выстрел достал одного из них. Человек упал и уже не поднялся. Второй, петляя между деревьями, стал уходить в сторону шоссе.

Пули, казалось, сыпались градом. Первая машина уже не пыталась прорваться: были пробиты два колеса. Пуля попала в водителя, и тот упал головой на руль, нажав на гудок. Трубный рев заглушил звуки выстрелов и разнесся далеко, отразившись слабым эхом от большого валуна на полянке посреди леса.

Тот, кто сидел на заднем сиденье этого автомобиля, открыл дверь в надежде свалиться в траншею и спастись от пули, но сил не хватило. Рука со стекающим по кисти ручейком крови так и осталась свисать с черного кожаного сиденья. Голова водителя съехала с руля, тело завалилось вбок, гудение прекратилось.

В то же мгновение выстрелы смолкли, и сразу стали слышны чириканье, пересвист и перестук. Благостная тишина продолжалась несколько секунд, а потом с обеих сторон к месту перестрелки подъехали машины, из них стали выбегать люди. Одни с автоматами наперевес сразу бросились в лес, другие подскочили к автомобилям.

Снова сделалось шумно. Сквозь урчание двигателей слышались обрывки разговоров, команды, в лесу трещали кусты.

Через некоторое время выяснилось, что убиты двое: водитель первой машины и Куколевский, которого нашли недалеко от дороги. Другого водителя взяли уже на шоссе: он сидел в кустах и ждал, как он выразился, подмоги. Бронштейн был ранен в руку и, хотя пуля прошла навылет, потерял много крови и был без сознания. Его уложили на носилки и понесли к большой поляне около заимки. Вскоре в небе появился вертолет, ненадолго завис над землей и осторожно приземлился. Носилки быстро погрузили, и вертушка взяла курс на Питер.

В лесу продолжалась охота на стрелка или стрелков, ибо никто не мог сказать, сколько точно было нападавших. Время от времени бойцы связывались по рации с командиром, который с малой группой остался у машин.

Через час к месту поисков прибыла еще одна группа, которая двинулась наперерез уходящим от погони преступникам.

А еще через пару часов стало ясно, что никого не нашли. Преступники не просто ушли, а словно испарились. Ни следов, ни примятой травы, ни сломанных человеческой рукой веток. Как не было никого.

Человек, командовавший группой захвата, снял шлем и, включив рацию, связался с тем, кто отвечал за всю операцию.

– Товарищ полковник, докладываю. Из нападавших никого взять не удалось. Направление их движения неизвестно, следов не обнаружено. Продолжаем преследование. Двое убитых, один сбежал, один ранен. Да, он.

В трубке заклокотало что-то.

– Его уже доставили в госпиталь. В ближайшее время о самочувствии сообщат.

Он послушал хриплый клекот, чуть помедлил и ответил:

– Чемодан с деньгами на месте. Тубус с товаром исчез.

Постфактум

Лариска ворвалась в квартиру, как шальная пуля, и с ходу стала рассказывать о том, что с ней случилось. Не давая Марфе открыть рта, она запулила сумку на подоконник, вихрем пролетела мимо кухни, ворвалась в спальню и увидела возлежащего на кровати и не ожидавшего татаро-монгольского набега Волынцева. Лариска, словно с ходу налетев на железобетонную стену, замерла на полуслове и моргнула.

Видимо, не сразу признав в нем того следователя, который «снимал с нее допрос», она уже открыла рот, чтобы сказать «здрасте». И вдруг узнала.

Ее реакция ошеломила Федора даже больше, чем внезапное появление. Лариска, как вспугнутая лошадь, стремительно отпрыгнула за спину подруги, которая шла следом, и затихла там, словно мышь-полевка, прячущаяся от лисы.

Комедия положений.

Федор уже было открыл рот, чтобы высказаться на эту тему, но свирепый взгляд Марфы заткнул ему рот. Чтобы не расхохотаться во все горло, он натянул на голову одеяло.

– Лариса, познакомься, это…

– Не надо знакомиться, я не хочу, то есть мы уже знакомы, – промямлили за спиной.

– Послушай…

– Я лучше пойду…

– Да это не то, что ты думаешь…

Федору, пыхтевшему под одеялом, надоело представление. Он сел в кровати и, поведя рукой, поклонился, чуть не ткнувшись головой в колени.

– Здравствуйте, уважаемая Лариса. Должен вам сообщить следующее. Во-первых, я не следователь и никогда им не был. Во-вторых, я прошу у вас прощения за все, что между нами произошло. В-третьих, у меня жуткий сушняк, и если мне в течение двух минут не предложат стакан крепкого чаю или бутылку темного пива, то я за себя не ручаюсь.

Лариска высунулась из укрытия и вытаращила на него глаза. Марфа, которая тоже не поняла, при чем тут сушняк и почему он за себя не ручается, переступила с ноги на ногу.

Федор спустил ноги на пол:

– В продолжение вышесказанного скажу, что готов все объяснить, если вы обе обещаете вести себя адекватно. Я вообще не понимаю, что тут происходит.

Он встал во весь рост, подтянул трусы и, глядя на женщин, уставившихся куда-то ниже его пояса, закончил:

– Все. Я иду в душ.

Когда он с отсутствующим лицом прошествовал мимо остолбеневших дам и скрылся за дверью квартиры, Лариска выдохнула и неожиданно заявила:

– Хочу такого же.

Звонок полковника застал троицу за поеданием колбасы и сыра, которые запивались крепким чаем.

Федор слушал молча, но по его лицу Марфа догадалась, что новости не радостные, и напряглась.

– Что? – спросила она, как только Федор закончил разговор.

– Я должен поехать в больницу к Бронштейну.

Марфа открыла рот, но он остановил ее взглядом.

– Не сейчас, ладно?

Быстро поднялся, поцеловал ее в макушку и вышел.

– Видно, я многое пропустила, – задумчиво сказала Лариска, глядя ему вслед.

Во дворе военного госпиталя было пусто. Две медсестры в халатах курили у крыльца, и все. «Тут даже больные соблюдают воинскую дисциплину», – подумал Федор, шагая к входу.

В палате Бронштейна сидел полковник Сидоров и, по всему видно, ждал его появления. Борис Яковлевич, поддерживая раненую руку, был бледен, но, как показалось Федору, деловит и собран.

– Вот пришел выразить товарищу признательность, так сказать, за помощь, – сказал Сидоров, поздоровавшись за руку.

Полковник был хмур и, сразу видно, расстроен. Даже усы повисли огорченно.

Бронштейн махнул здоровой правой рукой:

– Да ну! Помощь! Ничего не вышло с этой помощью!

Сидоров вздохнул:

– Ну, вышло не вышло, а вы со своей задачей, в отличие от нас, справились.

Федор сел на свободный стул. Он чувствовал себя виноватым перед стариком. Втянул тяжелобольного человека в жестокую игру, в результате тот чуть не погиб. Неизвестно, как теперь аукнется испытанный им стресс.

– Ну а этого… как его… главного преступника, который нападение организовал, поймали? – с интересом спросил Бронштейн.

– Пока нет. Ищем, – коротко ответил полковник и засобирался. – Выздоравливайте, Борис Яковлевич. И спасибо еще раз. Проводи меня, Федор.

Они вышли из госпиталя и остановились у лавочки. Федор достал пачку сигарет и протянул Павлу Константиновичу. Они закурили и сели на скамейку.

– Гершвин как в воду канул, – сообщил полковник, глубоко затягиваясь. – Из нападающих никого не нашли, поэтому с той стороны сведений ноль.

– А как Гершвин узнал о месте и дате сделки?

– Спросим, когда найдем.

– Возможно, среди доверенных лиц Куколевского был двойной агент.

– После его смерти мы можем об этом только гадать. Хотя ясно, что о Гершвине депутат не догадывался.

– Это я понял. Но Мышляева все же он замочил?

– Любовника депутат, скорее всего, убрал за то, что тот стал требовать большую долю барыша, а в случае отказа, например, грозился засветить всю комбинацию. Так сказать, слишком сильно надавил.

– Да он же сам по уши в дерьме был?

– Мышляев мог заявить, что все делал под давлением, что о краже картины вообще ничего не знал, что к неуставным, так сказать, отношениям был склонен насильно и так далее и тому подобное. Выкрутился бы! А вот Куколевский – вряд ли!

– Он хотел, чтобы все выглядело так, будто его убила Марфа?

– Допускаю. Хотя… удар был по силе явно неженский, и потом, он не мог не понимать, что у Марецкой на это время есть алиби. Возможно, на убийство он решился спонтанно, так сказать, по ходу разговора. Черт его знает, что между ними произошло! Во всяком случае, Мышляев к такому повороту событий был явно не готов, иначе не сел бы спиной к мил дружку.

– Есть надежда, что Гершвина все же найдут?

– Надежды, как говорил Ломоносов, только юношей питают да отраду старым подают. Нам и без всякой надежды придется землю рыть. Организация нападения, убийство, кража, контрабанда. Короче, положить под сукно дело Гершвина долго не придется.

– Павел Константинович, почему он забрал картину, а деньги оставил?

– Думаешь, не похоже на банкира? – усмехнулся Сидоров. – Допустим, Гершвин умнее, чем казался. Он мог предполагать, что Бронштейн подставной, а купюры меченые. Не стал рисковать.

– Он уже покинул страну?

– Волнуешься за свою Марфу? – догадался полковник. – Не волнуйся. Теперь у него одна цель – вывезти полотно. Таможня предупреждена. Погранцы – тоже. Другие каналы прощупываем. Будем работать. В любом случае вы с Марфой можете жить-поживать да добра наживать. Веселым пирком, так сказать, да за свадебку-с.

Федор покосился на Сидорова. Чего это его на фольклор потянуло?

– Это я от нервов, – сообщил тот и запулил окурок в урну. – Кстати, Федор, помнишь Севу Космынина?

– Что за вопрос?

– Так он сейчас в Питере. У него частный аэроклуб верстах в тридцати. Нуждается в квалифицированных инструкторах. Как узнал, что ты вернулся, чуть из штанов не выпрыгнул от радости. Телефончик дать?

Федор поднялся и протянул полковнику руку.

– Для меня вы родной человек, Павел Константинович.

– Так и есть, Федя.

Домой в этот день Волынцев вернулся поздно. Марфа уже два раза засыпала, пока его дожидалась. Отпуск, который задним числом оформил Тимоша, закончился, и завтра к девяти утра ей следовало явиться на работу, да еще прямиком на очередное совещание к Милене. Спать хотелось ужасно, а Федор куда-то запропастился, телефон отключил, сам не звонил и успел ужасно ее рассердить своим отсутствием.

Он что, не знает, что она вся извелась от неизвестности? Что могло его заставить выключить телефон? Неужели неприятности еще не кончились? Или старые кончились, а новые начались? Мало ли на свете Алин!

Растравляя себя ревнивыми мыслями, Марфа кое-как дотянула до половины одиннадцатого, а потом все равно уснула, сидя на диване.

Разбудила ее рука, которая сначала нежно погладила по щеке, а когда Марфа вскинулась, легонько зажала ей рот.

– Тсс… Только не начинай сразу вопить, как потерпевшая, – сказал Федор, присаживаясь рядом и обнимая.

– Ты обалдел? Где ты шлялся?

– Не скажу.

– Чего?!

– Да не кричи ты так, Марфуша.

– Все равно никто не услышит, потому что никаких соседей у нас нет!

Федор откинулся на спинку дивана и рассмеялся.

Ах ему смешно! Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

Марфа почувствовала, что сон сняло как рукой, и приготовилась к скандалу.

– Завтра тебя ждет сюрприз, – объявил Федор.

– Я не люблю сюрпризов! – сразу выпалила Марфа, хотя была несколько сбита с толку.

Сюрприз? Вообще-то сюрпризы бывают разные!

Федор только крепче прижал ее к себе:

– Понимаю, что сдаваться ты не умеешь.

Он потерся щекой о ее макушку и дунул в ухо теплым воздухом. У Марфы по спине сразу побежали мурашки.

Разве она не умеет сдаваться?

Хорошо, что старый диван с круглыми валиками по бокам был достаточно широким, иначе они точно свалились бы на пол и чего-нибудь себе отшибли. Когда они снова вернулись в разум и стали соображать, на какой планете Солнечной системы находятся и какое на дворе время года, Марфа спросила:

– А какой сюрприз?

– Я записал тебя в аэроклуб. Будешь летать на самолете.

От неожиданности она хрюкнула.

Воистину, сюрприз сюрпризыч!

Через несколько дней Бронштейн позвонил ему, чтобы попрощаться.

– Ничего не поделаешь, Федя. Не хочу ехать, а придется. Родственники настаивают, чтобы моя реабилитация шла под их неусыпным присмотром и контролем. Шимон в красках расписал мое состояние, они собрали семейный консилиум – поверь, настоящий, медицинский, перед ним тьфу – и в ультимативной форме приказали вывезти меня, как в анекдоте про старого еврея и попугая, хоть чучелом, хоть тушкой. Так что убываю на Святую землю, мой друг.

– Конечно, Борис Яковлевич, в Израиле лучшие клиники. Там не только рану подлечат…

– Ну, на остальное я не сильно надеюсь. Врачи не боги, а в моем случае…

Бронштейн закашлялся. Федор терпеливо ждал.

– Кроме того, стоимость лечения мои любящие родственники не смогут оплатить, даже если продадут на аукционе лапсердак дедушки Исхака, который хранится в семье уже сто шестьдесят восемь лет. С другой стороны, ты не знаешь тетю Хаю! С ней не пропадешь! И мертвого подымет своими шуточками! Смех – неплохое лекарство, как известно, пусть даже оно будет для меня последним.

– Борис Яковлевич, я…

– Знаю, что ты скажешь, Федя. Мне тоже жаль, что мы общались так мало. Все как-то стремительно завертелось, не смогли и поговорить толком. Если Господь позволит покоптить небо еще немного, то найду тебя на просторах интернета. Чай, не в лесу живем. Ну а если нет, то Шимон сообщит…

– Борис Яковлевич, я буду надеяться на лучшее. Выздоравливайте.

– Ну понятно, понятно. И все же на всякий случай прощай, мой друг. Привет твоему папаше. Скажи, что помяну его в своих молитвах.

Он еще несколько минут шутил, но говорил уже с трудом. Наконец в трубке остались только короткие гудки.

Матч-пойнт

Боинг из Гонконга приземлился точно по расписанию. В зоне прилета было людно. Встречающие столпились у заграждения, высматривая в толпе пассажиров своих. Мужчина с табличкой, на которой было крупно написано «Ассута», не толпился вместе со всеми и шею зря не тянул. Он спокойно стоял в сторонке и ждал, когда нужный человек сам заметит его. Только когда из толпы выделился господин в светлом костюме и легкой летней шляпе, встречающий встрепенулся и с радостной улыбкой на свежем лице подошел к тому, кого ждал.

– Приветствую на Святой земле, господин Бланк, – сказал он по-английски и повторил на иврите: – Шолом. Барух аба.

Господин небрежно кивнул, оглянулся, словно хотел кого-то увидеть среди встречающих, и наконец чуть раздвинул губы в ответ на широкую улыбку встречающего.

– Мы готовы сразу доставить вас в клинику, господин Бланк.

– Я предполагаю прибыть в «Ассуту» через день. Сейчас отвезите меня в отель.

– Если вы, господин Бланк, сначала хотите отдохнуть от перелета, то смею вас уверить, что у нас для этого созданы все условия.

– Не сомневаюсь. Однако есть дела, которые я должен закончить до того, как лягу в клинику.

– Понимаю.

Представитель клиники склонил голову и незаметно подавил зевок. Все-таки это ужасно – так рано вставать!

– Прошу за мной, господин Бланк. Автомобиль ждет нас на ВИП-стоянке.

Он первым подбежал к автомобилю и открыл перед мужчиной дверь. Бланк с видимым трудом забрался на высокое сиденье джипа.

– Ваш отель, господин Бланк?

Он ожидал, что тот назовет один из люксовых отелей, и приготовился похвалить его выбор. Про люксовые отели он кое-что знал!

– «Инта».

– «Инта»? – не сдержав недоумения, переспросил встречающий. – Это же…

– В Яффе. Недалеко от стадиона «Блумфилд», – уточнил Бланк.

– Конечно, доставим с превеликим удовольствием.

Всю дорогу до отеля встречающий так и сидел с широкой улыбкой, пытаясь понять, зачем человеку с такими средствами селиться в непритязательной «Инте».

– Послезавтра приезжайте за мной в девять, – сказал Бланк, медленно выбираясь из автомобиля.

– Конечно, конечно. Мы будем минута в минуту, – помогая приезжему ступить на выложенный плиткой тротуар, расплылся в улыбке представитель клиники. – Хорошего отдыха и до скорой встречи! Я прослежу лично. Буду рад.

– До чего ты мне надоел, – себе под нос пробурчал Бланк и толкнул дверь гостиницы.

Через десять минут он смог наконец с наслаждением усесться на небольшой диванчик, повернутый к открытому балкону. Номер был достаточно просторный, кондиционер работал, на столике у кровати стояла бутылка минеральной воды. Что еще нужно человеку для счастья?

Бланк почти задремал, когда в дверь негромко постучали. Неслышными шагами вошел невысокий молодой человек и поклонился.

– А ты шутник, – повернулся к вошедшему господин. – Бланк значит «кристально чистый». Я думал, будет Кац или что-то в этом духе. Хотя «праведный жрец», так вроде фамилия переводится, было бы еще смешнее, тут ты прав.

Вошедший чуть улыбнулся и, подойдя, сел в кресло у кровати.

Бланк отпил виски и пристально посмотрел на гостя.

– Не перестаю удивляться тебе. Ты практически совершенен и знаешь об этом. Твое происхождение, образование, профессиональные навыки возносят тебя на недосягаемую для простых смертных высоту. Однако в тебе полностью отсутствует патентованное высокомерие. Ты не нарцисс, ты не похож на человека-достигатора и не страдаешь дефицитом эмпатии. Ради меня ты рискнул многим. Если в твоей конторе узнают, чем ты занимался в России…

– Там не узнают. И не переоценивай моих усилий. Это было не так сложно. Кроме того, я получил удовольствие.

– Удовольствие, говоришь?

Бланк зашелся мелким смехом и покачал головой.

– Ты в который раз потрясаешь меня, мой мальчик. Кстати, здесь можно говорить?

Бланк с тревогой глянул на собеседника. Тот кивнул:

– Не волнуйся. Жучков здесь нет. Можно говорить свободно.

– На глазах у ментов забрать из машины тубус с картиной и уйти незамеченным практически средь бела дня. И это ты называешь удовольствием! Кстати, как там в России? Никакого шума по твоему поводу?

– Все чисто. После твоего отъезда я закончил свои дела и ушел через Финляндию. Насколько я знаю, дело не закрыто, но, по мнению полковника Сидорова, это стопроцентный висяк. Ни улик, ни следов.

– Бог дал, Бог взял, – пожал плечами Бланк и помассировал левую руку.

– Болит? – участливо и немного виновато спросил гость.

– Не волнуйся. Ты сработал виртуозно. Зажило как на собаке.

Гость тонко улыбнулся.

– Кстати, правильно, что не взял денег. Наверняка меченые. А как насчет того придурка-банкира, который мешался под ногами? – отпив из бутылочки с минеральной водой, поинтересовался Бланк.

– До сих пор ищут.

– Не найдут, надеюсь?

– Разумеется.

Бланк довольно кивнул:

– Одним жадным идиотом меньше.

Он снова отпил из бутылочки и шумно выдохнул.

– Всю дорогу сушняк мучил. И боль не отпускала.

– «Ассута» готова к приему.

– Знаю, знаю. Хорошо, что клиника негосударственная. Никаких лишних вопросов. Денежки заплатил – и можешь расслабиться.

– Там лучшие специалисты в области онкологии.

– Ты хочешь меня подбодрить? Не утруждайся, мой милый. Я и так в тонусе. Если бы было можно, в самолете спел бы «Семь сорок». Побоялся публику шокировать.

– Не скромничай. Все мы помним юбилей дедушки Соломона.

– Ты всегда найдешь возможность сказать приятное, мой мальчик. Гила хорошо тебя воспитала.

Гость прижал руку к груди:

– Спасибо.

Бланк допил воду и оглянулся.

– Она здесь?

– Да.

Молодой человек встал и принес стоящий у двери плоский ящик, больше похожий на кофр для одежды.

Бланк встал навстречу.

– Кстати, эти идиоты свернули полотно лицевой стороной внутрь! Профаны! Хорошо, что ты переложил ее, мой друг.

– Вайгельман сам упаковывал. Уверил, что так она будет сохраннее при транспортировке. Завтра утром за ней приедет человек от лорда Бартона. Охрана обеспечена и с их, и с нашей стороны. Через сутки ее получит новый хозяин, и деньги сразу поступят на твой счет.

– Проблемы при перевозке были?

– Ни о чем не беспокойся. Картина у нас, аванс уже в клинике, к отправке в Англию все готово. Кстати, остальная сумма за лечение…

– Давай о лечении поговорим позже. Я хочу немного посмотреть на нее. Надеюсь, меня не охватит непреодолимое чувство сожаления.

Молодой человек едва заметно усмехнулся, положил кофр на стол и аккуратно открыл.

– Поставь ее у кровати. Там свет правильный.

Молодой человек установил картину и встал у Бланка за спиной.

– Сядь со мной, – попросил тот.

Они сели рядом и стали смотреть на картину.

– Знаешь, в сорок первом, после бомбежки резиденции на Даунинг-стрит Черчилль перебрался в бункер под зданием правительства и организовал там штаб. Клементина, кстати, все время была рядом. Представляешь себе, как это было? Холодные цементные стены, казенная мебель, искусственное освещение, дым от сигар Уинстона. Все время он там не сидел, разумеется. Постоянно объезжал пострадавшие от бомбежек районы, появлялся в самых опасных местах и везде поднимал руку с раздвинутыми пальцами. Бывали дни, когда, наверное, только он один верил в эту victory. Как среди этого ужаса он смог выкроить часы для живописи? Как среди бедлама умудрился не забыть о русском, с которым однажды в Москве выкурил сигару? Если подумать, то на черта тот ему сдался? Других, что ли, забот нет?

Бланк, прищурившись, посмотрел на гостя:

– Что думаешь, мой друг?

Молодой человек пожал плечами. Бланк с улыбкой потрепал его по колену.

– Вам, молодым, уже не понять. Утопающий в зелени деревенский пруд, рыбки. Милая пасторальная картинка, не более. А для меня – это история человеческой жизни. Прекрасные деревья в свежей летней листве и веселые рыбки, резвящиеся в прозрачной воде. Наши надежды и мечты. Но вода обманчива. Она таит в себе черную бездонную тайну. Наши страхи и поражения. А может быть, смерть. Мы не знаем, насколько глубок пруд, есть ли у него дно. Мы не знаем, что будет с рыбками, когда они уже не смогут играть на мелководье, где так тепло и много корма. Они не хотят заплывать на глубину. Там темно и страшно. Там нет света. Там нет радости.

Бланк помолчал.

– Картина человеческой души. Свет и тень. Нет, не так. Их нельзя разделить. Правильнее сказать – светотени. У каждого человека они свои. На этой картине – светотени души Уинстона Спенсера Черчилля.

Он вдруг хихикнул:

– Правоверные искусствоведы плюнули бы мне в лицо за такую антинаучную терминологию.

Бланк снова засмеялся и тут же закашлялся. Молодой человек поднялся.

– Не суетись, Шимон… прости, Аарон. У меня таблетки всегда под рукой, ты же знаешь.

– Потерпи, дядя. Завтра все закончится.

– Что ты говоришь, милый! Завтра все только начнется. Надеюсь, новая жизнь будет счастливой и…

– Долгой, – подсказал племянник.

Дэвид Бланк, которого когда-то звали Борисом Яковлевичем Бронштейном, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Все начнется завтра.

Остался один шаг.

Начало

Он уже начать привыкать просыпаться не как все нормальные люди: по будильнику или просто потому, что надоело спать. Его пробуждение начиналось с щекотания за ухом или пяток – в зависимости от того, что в данный момент торчало из-под одеяла, – пощипывания мочек ушей или, что было еще хуже, похлопывания по голому животу. Иногда неуемные и вездесущие пальцы принимались бегать туда-сюда по спине, а то и массировать плечи. Какое-то время он изо всех сил пытался удержаться за сон, и тогда уж к нему под одеяло подлезало юркое тело, облепляло, прижималось к разным чувствительным местам, и в результате начиналось что-то невообразимое, после которого о досыпании не могло быть и речи. Надо было пулей лететь в ванную, потом на ходу выпивать чашку кофе и мчаться на работу.

Несколько раз он делал попытки объяснить, что в этом мире отнюдь не все люди – жаворонки, сов гораздо больше, и если им, то есть совам, не дать выспаться, то будет то же самое, что бывает, когда жаворонкам не дают заснуть в половине девятого вечера. Однако никакие воспитательные беседы не помогали. Начиналось нытье и канюченье, из которых становилось ясно, что поскольку без него ужасно скучно, то лучше пусть он тоже просыпается ни свет ни заря.

Сегодняшнее утро началось с назойливого сопения в ухо, от которого по спине толпами забегали мурашки.

– Я уже все переделала, а ты все дрыхнешь, – сообщили ему громким шепотом. – Сварила гречку, пожарила лангет, гренки, яичницу, чай заварила, кофе намолола…

– Пойди еще сорок розовых кустов посади, – хрипло посоветовал он, изо всех сил стараясь не проснуться.

– Еще и белье в стирку кинула! – радостно добавил мучитель и стал теребить и лохматить волосы у него на груди.

– Ммм… – простонал он и перевернулся на живот.

На него тут же навалились сверху, растянулись во всю длину и сладким голосом промурлыкали:

– Как тепло, как мягко…

– Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, – прохрипел он.

Монолог кота Бегемота, сказанный задушенным голосом, только ухудшил ситуацию.

– Хорошо, что напомнил! Надо починить шнур от утюга, а то он совсем растрепался. Или новый утюг купить. Заедешь после работы? А лучше забери меня, и заедем вместе! Я хотела еще посмотреть новую сумочку!

Он приоткрыл один глаз и скосил его, чтобы увидеть, сколько времени показывают изящные часики на тумбочке. Без четверти шесть. Можно было спать еще почти час.

– Скажи, это когда-нибудь кончится?

– Не бойся. Никогда. Мы, жаворонки, народ верный. И в горе, и в радости!

Он все же не выдержал и рассмеялся. Ну что с ней делать? Как говорится, что досталось, то и люби!

Федор лег на спину и ссадил Марфу на край кровати.

И что мы имеем перед своими глазами? Лохматые волосы, блестящие серые глаза и весело улыбающийся рот. Никакого намека на раскаяние или хотя бы сочувствие. Сейчас заставит встать, потащится за ним в ванную, чтобы болтать всякую чепуху, пока он моется, накормит так, что живот уже с самого утра будет забит до отказа, будет целовать у двери, а потом ждать, когда он пройдет мимо окна, чтобы помахать напоследок рукой.

– Я все-таки верю, что через пять месяцев ты угомонишься или переключишься на ребенка, – сказал он, с удовольствием глядя на ее круглые румяные щеки.

– Не хочу лишать тебя последней надежды.

– Неужели все беременные такие приставучие?

– Ты с научной точки зрения интересуешься?

– Нет, меня беспокоит только собственное благополучие.

– Тебе плохо живется, что ли?

– Мне очень хорошо живется, только я не высыпаюсь.

Он все же выпутался из одеяла, встал и двинулся в сторону ванной. Марфа поплелась за ним.

– Ты не понимаешь, это тренинг.

– Для кого?

– Для будущих папаш. Когда появится ребенок, высыпаться вообще не получится.

– Спасибо за заботу обо мне, любимая.

– Всегда пожалуйста.

И тут они услышали телефонную трель.

– Твой или мой? – спросила Марфа.

Федор кинулся в спальню и схватил мобильный.

– Доброе утро, Павел Константинович. Да ничего, мы давно не спим.

Он выразительно посмотрел на Марфу, она скорчила козью морду.

– Слушаю вас, товарищ полковник.

Сначала Федор слушал, стоя в коридоре, потом вернулся в комнату и сел. Изнывающая от любопытства Марфа принесла чашку с чаем и пристроилась рядом. Вдруг удастся что-нибудь расслышать. По лицу Федора ничего понять было нельзя, а из телефона доносилось только невнятное бубнение.

Наконец Федор попрощался с полковником Сидоровым и посмотрел на насторожившуюся Марфу.

– Мировые СМИ сообщили об ограблении известного мецената и коллекционера лорда Бартона. Среди прочих раритетов похищено неизвестное ранее широкой публике полотно Уинстона Черчилля. По словам потерпевшего, он собирался выставить картину в Нью-Йорке на следующей неделе и уже приготовил к отправке. Бартон также утверждает, что полотно подлинное и было приобретено у одного из потомков британского премьер-министра. Лорд уверяет, что никто не мог знать, что полотно находится у него. Ранее оно нигде не выставлялось, так как нуждалось в тщательной реставрации. И вот, когда лорд наконец решил явить картину миру, она исчезла, причем без следа. У полиции ни одной улики. Полагают, что шансы поймать преступника минимальны.

Марфа слушала, открыв рот.

– Полковник полагает, что речь идет о картине Анны Андреевны.

– И что теперь?

– Дело вновь открыто.

Марфа потрясла головой, пытаясь уложить в ней услышанное, а потом спросила:

– Как ты думаешь, Сидоров поделится информацией с прессой, если будет возможность?

– Не знаю. Только если ради твоих прекрасных глаз.

– Гений журналистики Гера Горский будет счастлив.

Федор вышел из дома и натянул шапку на уши. Как всегда, пронизывающий ветер и колючий снег, летящий прямо в лицо.

– Как же я люблю этот город, – сказал он вслух и пошел дальше, прикрываясь воротником.

Content

Елена Дорош
Пруд с золотыми рыбками

Марфа

Дом Виельгорских

Володя

Анна Андреевна

Тимоша

Командировка

Юля

Сосед

Старичок Пухов

Нападение

Федор

У тетушки

Денис Бубенцов

Папа Волынцев

Фея

Лариса

Бронштейн

Фурия

Пруд с золотыми рыбками

Полковник Сидоров

Котовасия

На трассе

Побег

Банкир Гершвин

Множество со многими неизвестными

На даче

Родные и родственники

Блицкриг

Постфактум

Матч-пойнт

Начало