Альваро Энриге

Мгновенная смерть

Перевод с испанского Дарьи Синицыной

Издательство Ивана Лимбаха

Санкт-Петербург

2021

Álvaro Enrigue

Muerte súbita

Перевод выполнен по изданию:

Álvaro Enrigue. Muerte súbita. Barcelona: Editorial Anagrama, 2013

This edition published by arrangement with Frances Goldin Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency

Copyrigth © Álvaro Enrigue, 2013

© Д. И. Синицына, перевод, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

* * *

Посвящается Худышке Луиселли,

трем Гарсиа: Майе, Мики, Ди,

Эрнану Санчесу де Пинильосу,

который научил меня читать

Теннис, наряду со своим «кузеном» фехтованием, стал первым в истории видом спорта, для которого потребовалась особая обувь.

В 1451 году Эдмунд Лейси, епископ Эксетерский, отозвался об этой игре с той же необоримой яростью, с какой моя мама отзывалась о моих юношеских «конверсах», вечно готовых развалиться на куски: Ad ludum pile vulgaritem tenys nuncupatum[1]. В эдикте Лейси среднеанглийское tenys вписано в кислые латинские юридические формулировки: Prophanis colloquiis et iuramentis, vanis et sepissime periuriis illicitis, sepius rixas. В коллегиальной церкви Святой Марии в Эксетере послушники завели обычай играть с местными парнями в крытой галерее клуатра. Тогдашний теннис был куда жестче и шумнее нынешнего: одни нападали, другие защищались, о сетке и разделительных линиях никто и не слыхивал, за победу дрались ногтями и зубами, мяч требовалось запустить в своего рода воротца[2]. Поскольку изобрели игру средиземноморские монахи, она не обходилась без душеспасительных параллелей: нападали ангелы, защищались бесы. На площадке веяло смертью и потусторонним миром. Мяч как аллегория души метался между добром и злом, силясь прорваться на небеса, а Люциферовы посланники отрезали ему путь. Вернее, ей, растерзанной, словно мои «конверсы», душе.

Скандальный живописец эпохи барокко Микеланджело Меризи да Караваджо, большой поклонник тенниса, был вынужден провести последние годы в изгнании, потому что проткнул противника шпагой прямо на корте. Улица, где произошло преступление, по сю пору носит название виа делла Паллакорда — то есть «улица мяча и веревки». В Риме его приговорили к обезглавливанию, и много лет ему пришлось скитаться между Неаполем, Сицилией и Мальтой. Когда заказов бывало немного, он писал жуткие полотна, выводя собственное лицо на отрубленных головах персонажей, и слал папе или его сановникам в качестве косвенного прошения о помиловании. В конце концов его самого, тридцатидевятилетнего, заколол наемный убийца, подосланный мальтийскими рыцарями, на тосканском берегу, в Порто-Эрколе. Караваджо владел шпагой и кинжалом не менее искусно, чем кистью и ракеткой, но сифилис мозга и свинцовое отравление не оставили ему сил защищаться. Sepius rixas. Когда его убили, помилование уже лежало у него в кармане, и он направлялся обратно в Рим.

Несколько лет назад я попал на одну из трехсот тысяч книжных ярмарок, которые каждую неделю устраиваются всюду, где только говорят по-испански. Один местный критик так меня невзлюбил, что разразился полным негодования текстом в блоге. Времени или сил прочесть какую-нибудь мою книгу ему не хватило, поэтому он написал: «Как он посмел выступать перед нами в таких драных теннисных туфлях?!» Vanis et sepissime periuriis illicitis!

Нет ничего удивительного в том, что люди, чувствующие себя облеченными какой-либо властью, недолюбливают теннис и наши теннисные туфли. Я и сам не прочь поворчать из-за очередной суммы, ухлопанной на адидасовские кроссовки моего сына-подростка. Мы так занашиваем эту обувь, что надевать ее в дождливые дни становится пыткой. Она водопроницаема, зато непроницаема для ханжества всяческих начальников — потому и недолюбливают.

В первой сцене елизаветинской комедии «Эй, к Востоку!»[3] слуга по имени Квиксильвер входит в плаще и странной обувке — туфлях с толстой шерстяной подошвой, ставших прообразом наших теннисных. Его господин обеспокоен: вид юноши свидетельствует, что тот вот-вот ввергнет себя в мир мошенников, убийц и игроков. Объятый тревогой, он поднимает плащ слуги и обнаруживает под ним шпагу и ракетку. Еще один пример власть предержащего, который утверждается в худших подозрениях на чей-то счет из-за спортивной обуви, — как моя мама, критик, епископ, любой начальствующий.

Когда вид теряет кожаная обувь, мы относим ее к сапожнику, чтобы он вернул ей новизну, отчего она становится похожа на лицо после пластической операции. Другое дело — кеды: их не починишь, они гордо несут на себе шрамы, оставленные нашими необдуманными шагами. Мою первую пару «конверсов» постигла мгновенная смерть. Однажды я пришел из школы — а мама их, оказывается, выбросила.

Не случайно мы в Мексике, если кто-то умер, говорим: «повесил кеды» или «вынесли кедами вперед». Мы — это всего только мы. Мы в постоянном процессе разложения, в полной заднице. Мы носим кеды. Мечемся от зла к добру, от счастья к обязанностям, от ревности к сексу. Душа мечется от одного края корта к другому. Это подача.

Сет первый, гейм первый

Он зажал кожаный мяч большим, указательным и средним пальцами левой руки. Приготовился к подаче: отбил мяч о корт — раз, другой, третий, — поигрывая ракеткой в правом кулаке. Неторопливо прикинул длину и ширину площадки; с похмелья ярость полуденного солнца казалась невыносимой. Глубоко вдохнул: игра предстояла не на жизнь, а на смерть.

Утер жемчужины пота со лба и снова повертел мяч в пальцах. Странный был мяч — трепаный, штопаный, меньше обычного, явно французский, судя по плотности; подскакивал как-то лихорадочно по сравнению с привычными ему полыми испанскими. Посмотрел вниз, расчистил носком проведенную известкой заднюю линию, обозначавшую край площадки. Чуть не доходя линии, следует ставить короткую ногу: припадание, которого соперники не ожидали, неизменно помогало побеждать со шпагой в руках, а значит, принесет победу и с ракеткой.

Раздался хохот противника, ожидавшего подачи по ту сторону веревки. Кто-то из явившихся с ним проходимцев пробубнил нечто неразборчивое по-итальянски. По меньшей мере один из свиты противника казался поэту знакомым: горбоносый рыжебородый натурщик с грустными глазами, изобразивший святого мытаря в «Призвании апостола Матфея», которым с недавних пор могла похвастать церковь Сан Луиджи деи Франчези[4]. Он запустил мяч в воздух и проорал: Tenez![5] Почувствовал, как упруго подались кошачьи кишки, когда мяч со всей силы влепился в ракетку.

Соперник взглядом проводил мяч, воспаривший под потолок галереи и упавший в угол. Испанец усмехнулся: ядовитой вышла первая подача, неотразимой. Ломбардец уши развесил, думал, хромой его не обставит. Поэт отпустил быстрое, острое замечание — именно такими уроженцы Кастилии обыкновенно пробивают чужие стены и чужую совесть: мол, лучше уж хромой, чем мужеложец. На той стороне корта никто не рассмеялся. А герцог воззрился на него со своего места на крытой галерее со сдержанной улыбкой завзятого кутилы.

Со временем секундант поэта стал испанским грандом по праву наследства, но к осени 1599 года он успел только испробовать на прочность свое здоровье, запятнать имя своей семьи, ввергнуть супругу в пучину тревог и довести до ручки королевских фаворитов. Он отличался приземистостью и бесшабашностью. На его круглой физиономии выделялся до нелепого курносый нос, а глаза, похожие на семечки грейпфрута, глядели насмешливо даже при благостном расположении духа. Короткие волосы курчавились; невыразительная бородка придавала чрезмерно глупый вид. За игрой он следил с неизменно презрительным и лукавым выражением, расположившись под сводом деревянной арки, от которой при хорошей подаче должен был отскакивать мяч.

Ломбардец встал посередине, чуть дальше задней линии корта. Изготовился принимать подачу. Шайка бездельников замерла в почтительном молчании. Новая подача тоже получилась удачной. Мяч ударился о кровлю на его стороне и упал к ногам противника, словно дохлый. Герцог огласил счет: 30-Love[6]! На самом деле он произнес «лоф», но итальянцы прекрасно поняли.

Приободрившись, испанец вытер правую ладонь о панталоны. Покрутил мяч в левой руке. Он так потел, что мяч обрел эффектную глянцевитость — даже плевать на него не пришлось. Потел не от жары, а от жара, ввергающего в чистилище озноба всех, кто выпил лишку и не успел оправиться. Помотал головой, размял шею, зажмурился, рукавом смахнул пот с лица. Стиснул мяч. Какой-то он все же странный; как бы неправильный, будто и не мяч вовсе, а талисман. Вдруг именно поэтому его подачи столь сокрушительны? Значит, следует опасаться силы этого мяча в руке противника — тот ведь его лучше знает, — когда право подавать перейдет на другую сторону.

Он покрепче ухватил ракетку и запустил мяч в полет. Tenez! Удар вышел такой сильный, что, когда короткая нога вновь коснулась корта, испанец ясно ощутил, как вращение земли на долю секунды замедлилось. Мяч капризно отскочил от кровли. Ломбардец сделал удачный выпад. Испанец попытался на корню пресечь обратный полет, но не получилось. Игра продолжилась: на его счастье, мяч попал в столб, отскочил; он выловил его и послал вглубь корта. Неплохое решение, но слишком долгий маневр, а супротив такого соперника у испанца в распоряжении была лишь непредсказуемость. Миланец с ленцой отбежал назад и выполнил драйв[7], который поэту не удалось вытянуть.

«30:15!» — прокричал герцог. Из всех пришедших с ломбардцем прилично вел себя один секундант — молчаливый математик, казавшийся старше остальных. Он вышел на корт и пометил мелом точку, где мяч отскочил, но сперва обернулся и посмотрел на помощника испанца. Герцог, безразлично пожав плечами, подтвердил, что место верное.

Поэт не сразу продолжил матч. Покуда медлительный математик делал отметки, он отошел к галерее. «Превосходно выступаешь, — сказал ему герцог, — ты так не играл даже в лучшие времена». Поэт надул щеки и с шумом выдохнул. «Мне нельзя проиграть», — сказал он. «Нельзя», — согласился секундант.

Следующая схватка вышла долгой и ожесточенной. Испанец защищался на задней линии и отбивал мячи так, будто сражался с целым войском. «Подбирайся, подбирайся!» — то и дело кричал герцог, но мощь врага всякий раз заставляла поэта отступать после краткого продвижения вперед. На последнем дыхании он взял драйв, повернувшись к сопернику спиной, — ход зрелищный, но не практичный. Ломбардец коротким ударом отправил мяч в стенку, совсем близко к воротцам. Попадание в воротца считалось полной победой. «Ровно!» — прокричал герцог. Parità[8], — подтвердил математик. Поэт запустил высоко, в самый угол под заднюю линию. Вроде и не аут, а попробуй, отбей. 45:30. «Обошел!» — завопил испанский дворянин. Математик безмятежно кивнул.

Напоследок ум взял верх над силой: поэт не дал себя запугать и загнал художника в угол. Первой же резаной подачей его уничтожил. «Гейм!» — крикнул герцог. Cacce per Spagna![9] — ответил математик.

Правило

Ракетка. Игра наподобие игры в мяч. Один защищается, другой нападает, а после — наоборот. В случае равного счета игроки, бегая взапуски, определяют, кто защищается, а кто нападает в третьей схватке, называемой мгновенной смертью[10]. При подаче мяч непременно бьет в дощатую поверхность сбоку от площадки, откуда падает внутрь и разворачивается. Ракеткой также называется лопатка, имеющая деревянные края и сетчатую середину, сплетенную из толстых струн для виуэлы[11]. Ракетку держат за ручку и отбивают мячи. Удар выходит весьма жесткий и сильный. В игре следует набирать очки, но тот, кто отправляет мяч в воротца, выигрывает схватку, а выигравший три схватки кряду или четыре в любом порядке становится победителем всей игры.

Толковый словарь испанского языка

(«Словарь авторитетов»[12]), Мадрид, 1726

Обезглавливание

Утром 19 мая 1536 года Жану Ромбо предстояло выполнить самую что ни на есть гадкую работу: од-ним махом отсечь голову Анне Болейн, маркизе Пембрук и королеве Англии, женщине столь выдающейся красоты, что ради нее не грех было и пересечь Па-де-Кале. Одиозный сановник Томас Кромвель нарочно послал за Жаном во Францию ради одной этой казни и в немногословной записке попросил его захватить толедский клинок изумительно тонкой ковки — действовать требовалось деликатно.

Ромбо не любили; незаменимым он тоже не был. Беспринципный красавец, он хладнокровно передвигался внутри весьма узкого круга весь-ма узких профессионалов, расплодившихся при дворах эпохи Возрождения с молчаливого согласия послов, советников, секретарей и камергеров королевских особ. Вследствие немногословности, приятной наружности и отсутствия совести он идеально подходил для неких дел, о которых все знали, но никто не говорил, темных дел, без которых никогда не вершилась политика. Одевался неожиданно роскошно для ремесла ангела-убийцы: носил дорогие кольца, узкие панталоны с парчовыми вставками и рубашки из королевского синего бархата, не полагавшиеся ему как сукиному — во всех смыслах — сыну. В пышную каштановую шевелюру со светлыми прядками вплетал аляповатые побрякушки, которые таскал у своих женщин, — Господь даровал ему различные охмурительные умения. Никто не знал — помалкивает он от большого ума или от большой дурости: синие глаза с немного отвисшими у внешних уголков веками никогда не выражали сочувствия, как, впрочем, и любого другого проявления живости. К тому же он был француз: убийство королевы Англии являлось для него скорее долгом, нежели преступлением или подвигом. Кромвель вызвал его в Лондон как раз потому, что это последнее обстоятельство, по его разумению, сообщило бы работе особую гигиеничность.

Умертвить Анну толедским клинком, а не топором, подло перебившим позвоночник ее брату — обвинение в любовной связи с королевой принесло ему рекордный по числу причин смертный приговор (оскорбление величества, прелюбодеяние, кровосмешение), — не было решением короля Генриха. Просто никто, даже одиозный Томас Кромвель, и представить себе не мог, чтобы такую шею разрубила громоздкая секира.

Утром 19 мая 1536 года Анна Болейн прослушала мессу и исповедалась. Перед тем как констебль увел ее к площадке Тауэр-Грин, где ее естеству предстояло разделиться надвое, она попросила, чтобы честь срезать ее толстые рыжие косы и обрить голову предоставили ее фрейлинам и никому другому. На большинстве дошедших до нас портретов — в том числе на единственной копии единственного прижизненного, из тюдоровской коллекции в замке Хивер, — королева предстает обладательницей внушительной копны густых кудрей.

Надо полагать, супружеская спальня неблаготворно влияла на либидо Генриха VIII, столь же плодовитого во внебрачных приключениях, сколь никчемного в обзаведении законным монаршим потомством. Кому, как маркизе Пембрук, не знать! Она сама понесла от короля всего один раз, во время загородной прогулки, когда он еще был женат на предыдущей королеве. У них родилась девочка, которая не уступала в красоте матери и к которой государь изъявлял нарочитую нежность, свойственную кровопийцам. Анна Болейн, таким образом, взошла на эшафот, осознавая статистическую возможность восшествия ее дочери Елизаветы на престол — каковое в итоге и состоялось. За миг до казни она излучала обоснованную радость. Ее последние слова, произнесенные перед свидетелями смерти: «Я молю Бога пощадить короля и позволить ему долго властвовать над Англией, ибо никогда не было правителя прекраснее и благочестивее его».

Что такого в наготе, теоретически одинаковой в своих проявлениях, что она сводит нас с ума? По идее, голыми нас должны поражать лишь монстры, а мы меж тем приходим в тем большее волнение, чем увиденное ближе к стандарту. Фрейлины, сопровождавшие Анну Болейн к эшафоту, отстегнули с ее платья воротник и сняли ожерелья. Им было не страшно обнажить ее голову и лицо, не утратившие ни толики красоты: бритой наголо она выглядела не хуже, чем с волосами.

Голубоватое сияние шеи, подрагивающей в ожидании удара, растрогало Ромбо. По рассказу очевидца, приглашенный палач не поленился галантно отвлечь нагую от лопаток до макушки даму. Высоко занеся клинок и изготовившись вонзить его в шею королеве, он вдруг рассеянно спросил: «Не видал ли кто мою шпагу?» Анна пожала плечами, возможно с облегчением, надеясь на какую-нибудь спасительную случайность. Закрыла глаза. Позвонки, хрящ, пористые ткани трахеи и глотки произвели при разделении элегантный звук пробки, выскакивающей на свободу из бутылки вина.

Жан Ромбо отклонил кошель с серебряными монетами, протянутый Томасом Кромвелем по завершении работы. Обращаясь к собравшимся, но глядя в глаза интригану, убравшему королеву с трона, он сказал, что согласился участвовать, только чтобы избавить даму от позора отвратительной обычной казни. Сделал намек на поклон в сторону прочих придворных и священнослужителей, лицезревших обезглавливание, и, недолго думая, галопом унесся в Дувр. Перед этим констебль уложил ему в переметную суму тугие косы Анны Болейн.

Ромбо увлекался теннисом, и плата показалась ему справедливой: волосы казненных через обезглавливание обладали исключительными свойствами, и парижским изготовителям мячей можно было заломить заоблачную цену. Тем паче за женские, тем паче за рыжие. Не говоря уже о косах самой настоящей королевы.

Из волос Анны Болейн получилось в общей сложности четыре мяча. Без сомнения, то были самые роскошные спортивные снаряды Ренессанса.

О благородстве игры с мячом

Первым делом следует понять, как игра с мячом устроена ради превосходной и разумной цели, имеется ли в ней, как во всяком достойном и ценном искусстве, подражание природе, во всех явлениях которой заложены мудрые уроки. Заметим, к примеру, как древние и рассудительные изобретатели этой игры, видя, что она распаляет и доводит до неистовства даже самых бледных и слабых юношей, предусмотрели избежание всяческого урона сопернику. Мяч никогда не ударяют прямо в воздухе (ниже мы поясним правила), но только после отскока от земли; тем самым устраняется возможность навредить принимающему. Подобным образом отвечающий игрок ждет, чтобы мяч коснулся земли и вновь подпрыгнул, чтобы очко оказалось засчитано. Если игрок желает обрести преимущество, он вынужден проявить благородство и дать противнику время оправиться от удара.

Антонио Скаино.

Трактат об игре с мячом, 1555

Сет первый, гейм второй

Перед началом второго гейма испанец подошел к своему секунданту. «Игрок он сильный, да и площадку знает, — заметил герцог. — Ты выиграл только потому, что он тебя недооценил». — «Я моложе, — ответил поэт, — я силой возьму». — «Но нога-то у тебя короткая». — «Оно и к лучшему — неожиданнее». — «Зато усилий вдвое больше». — «Мне подобраться поближе?» — «Да он тебя размажет; видал, какие у него подачи?» — «Загнать его в угол?» — «Считай — положиться на удачу; лучше вымотай его: видно же, что он не выдержит, а ты потихоньку, очко за очком, вперед, под заднюю линию, по углам». Поэт фыркнул, утер пот со лба, подбоченился и уставился в землю, словно ожидая более четких указаний. Может, не мучайся он похмельем, предстоящий матч не казался бы ему таким безнадежным делом. «Тяжко придется», — сказал он. «В таком случае — откажись, — отвечал герцог, — но ты ведь сам затеял эту дуэль». Не поднимая глаз, поэт произнес: «Мы можем сразиться и на шпагах, быстрее выйдет». Герцог покачал головой: «Не хватало еще лишнего скандала; к тому же он чертовски ловкий фехтовальщик». Поэт пробурчал: «Я пока что ни разу не проигрывал». — «Вот и я о том же». — «Ладно, очко за очко?» Напоследок он спросил: «Ты заметил, что они не разговаривают?» — «Кто?» — «Он и его помощник». Герцог не придал этому значения: «И что? Вчера вечером они тоже не разговаривали; думаю, они и не друзья вовсе, сам посмотри». Соперник даже не подумал подходить к галерее. Математик, казалось, внимательно изучал пылинки, плывшие в воздухе.

Их взгляды вновь обратились к сопернику. Вид у того был мрачный, что внушало опасения. Он лишился былой уверенности и потому, ясное дело, пришпоривал свое честолюбие. Вопрос не жизни и смерти, но победы и поражения — то есть куда более сложный и хлопотный: тому, кто проигрывает дуэль на шпагах, не приходится потом с этим жить.

Поэт неторопливо изучил соперника. Нездоровая бледность, чернющие волосы торчат во все стороны. Густые брови, тяжелая борода как попало обрамляет темный красный рот, похожий на влагалище. Поэт близоруко прищурился. А он вроде сильный, крепко сбитый, как солдат, несмотря на болезненный облик. Словно павший легионер из Неаполитанской терции[13] явился сыграть в последний раз в ракетку, чтобы бог знает что доказать живым. «Он всегда такой испитой или только с похмелья?» — спросил он у герцога. «Кто?» — «Художник». — «Не знаю, я больше к секунданту присматривался; взгляни-ка». Тот сидел в одиночестве на галерее и сверлил корт тревожно пристальным взглядом. «И на что мне тут глядеть?» — «Он знаменитый математик». — «Что с того?» — «А то, что он не дурак; он, сучий сын, что-то рассчитывает: для него корт все равно что бильярдный стол». Поэт набрал слюны и пожал плечами. Харкнул. «Пойдем».

Поднял мяч и вопросительно проорал: Tenez? Вурдалак глянул на него, будто с другого берега реки мертвых, и без улыбки кивнул. Сдул волосы с левого глаза. Лоб у него блестел, но не от пота, а от жира. Уже на линии подачи испанец понял, что противник все-таки получает указания от своего секунданта: математик изображал последовательности чисел пальцами, указывая то вверх, то вниз, то на себя. Движением ракетки он обратил внимание собственного помощника на эти пассы. Герцог нервно сжал челюсти. Поэт отбил мяч от линии, запустил в воздух: Тenez!

Подача вышла посредственной, а ответный удар — бешеным. Художник выхватил мяч из воздуха и с звериной силой впечатал прямо в лицо поэту. Тот пытался закрыться, но основательно получил между шеей и щекой. Quindici-Amore![14] — педантично прокричал математик резким, как у рыночного торговца, голосом, но без намека на злорадство.

Поэт ссутулился в ожидании, пока пройдет боль. Поднял голову медленно, чтобы не кружилась, потер щеку и в недоумении уставился на соперника: никогда в жизни он не видел ничего подобного. Художник сложил ладони на ручке ракетки, словно в молитве. Так он просил прощения и соглашался с потерей очка из-за неджентльменского поведения. Герцог изобразил удивление на своем безбровом лице. Поэт с силой надавил на висок средним и большим пальцем, подобрал мяч и, не растирая больше щеку, вернулся на линию. По тому, как серьезно, глубоко дыша, он готовил новую подачу, герцог понял: он в замешательстве. А еще плюет на мяч почти в открытую, как не принято в подобных играх. Но никто вроде бы не возражает.

Tenez! Мяч ударился о край карниза, почти у самой веревки. Отскочил он неудачно, поскольку был мокрый от слюны. Ломбардец даже не удосужился отправиться за ним, хотя явно мог взять. Дождался, когда мяч остановится, поднял и вытер о панталоны, молчаливо уличая испанца в жульничестве. Это возымело действие: одно дело — по-мужски утратить рыцарскую галантность в порыве ярости, и совсем другое — потихоньку схитрить, как какая-нибудь монашка. Поэт стал сам себе противен. Герцог не засчитал очко. «Повторяем подачу», — сказал он.

Стукнул мячом об землю, послал в полет. Tenez! Художник принял мяч с потолка, замахнулся от плеча на триста шестьдесят градусов и вколотил мяч в ракетку, будто гвоздь в запястье Христу. Мяч опять отправился в лицо поэту. Пришелся по макушке — тот успел нагнуться. Trenta-Amore![15] — выкрикнул математик.

Испанец выпрямился со слезами на глазах, потирая голову. Наклонился за мячом — замутило. Присел на корточки, потрогал затылок. Он не желал даже взглянуть в сторону галереи: еще напорешься на ухмылку кого-нибудь из этих чурбанов, которые приперлись с противником и теперь скачут у него за спиной. «Это еще что? — спокойно осведомился герцог, пока поэт выпрямлялся. — Ты ведешь, старик, продолжай в том же духе». — «Что мне делать?» — «Ничего, подавай дальше, и твоя победа станет твоей местью».

Tenez! Мяч развернулся удобным для художника образом: дважды ударился о потолок галереи и, как перышко, спланировал в центр корта. Чтобы тут же камнем врезаться поэту прямиком в яйца. Тот и не углядел мяча. Рухнул как подкошенный. Откуда-то из поплывшего перед глазами мира услышал крик математика: Amore, amore, amore; vittoria rabiosa per il spagnolo[16].

Когда он смог поднять голову, то увидел, что даже герцог трясется от хохота. Что уж говорить о сопернике, апостоле Матфее, математике и прочих бездельниках! Они хватались за животики и гоготали до слез.

Душа

Французский энциклопедист Франсуа де Гарсо, автор нескольких руководств по изготовлению предметов культа, париков, нижнего белья, а также спортивных снарядов — «тривиального ремесла», как он сам это определяет во втором издании своего «Искусства изготовления ракеток», — еще в 1767 году признавал существование двух видов мячей: собственно мячей, сделанных из грубой шерсти и ниток и обшитых белой тканью, и «éteufs»[17] — которые в испанском языке чуть ли не до середины XVII века носили название «pellas», то бишь «катыши», — набиваемых сгустками жира, мукой и волосом.

Катыши покрывались бараньей кожей, сшитой квадратиками, и напоминали наши бейсбольные мячи швами наружу. Тканевые мячики использовались только на крытых площадках с дощатым или плиточным полом и имели обыкновение разлезаться после трех-четырех встреч, а вот катыши могли годами не терять силу удара и летучесть, ибо были созданы, чтобы отскакивать от мощеных галерей и потолков клуатров, а также от застывшей глины площадей, где в теннис играли на деньги.

В 1930-х годах команда реставраторов, обновлявшая потолки главного зала Вестминстерского дворца, обнаружила между балками два катыша, относящихся, вне сомнения, к XVI веку. Выглядели они как новенькие. Генетический анализ волос из этих катышей не выявил никакой связи с семейством Болейн. Что неудивительно: Генриха VIII можно обвинить во многих ужасающих грехах, но только не в отсутствии вкуса. Известно, что он ни разу не покупал и не принимал в дар катышей, начиненных волосами одной из своих покойных супруг.

В написанном в пору Просвещения руководстве Франсуа де Гарсо уже не говорится, как делать мячи из человеческих волос. Возможно, автор не знал, что во времена Ренессанса и барокко этот материал был самым что ни на есть расхожим на открытых площадках, где на исход теннисных матчей принимали ставки. И непохоже, чтобы Гарсо, человек практичный и сосредоточенный на педагогических аспектах, был любителем литературы: в комедии «Много шума из ничего» закоренелый холостяк Бенедикт столь волосат, что бороды его, по Шекспиру, хватило на несколько теннисных мячей.

Исследования, произведенные над катышами с вестминстерских балок, а также некоторые подсказки, которые можно извлечь даже при беглом прочтении многословного «Трактата об игре с мячом», опубликованного Антонио Скаино в 1555 году, свидетельствуют, что ядро у катыша было точно такое же, как у салонного мяча: грубая шерсть перемешивалась с клейстером; смесь покрывали холщовыми лоскутками и нитками и придавали округлую форму легкими постукиваниями металлической лопатки. После чего мяч обвязывали шнурком и таким образом делили на девять долек, начиная с верхнего «полюса». Затем мяч поворачивали на сорок пять градусов и отсчитывали девять долек от новой верхней точки. И так далее, пока не получится девять «полюсов» и девять «экваторов». Каждый мяч — мир, планета с восьмьюдесятью одной нитяной ячейкой. В конце эта маленькая планета, представлявшая для древних человеческую душу, покрывалась сукном и белилась.

Катыш сооружали почти так же, но, как правило, в неблаговидных условиях, часто втайне: в использовании человеческого волоса виделось нечто зловещее, и не всякий был готов взяться за предмет и вдохнуть в него жизнь с помощью того единственного, что по кончине не сгнивает. Вместо холщовых лоскутков на ядро клали пряди волос, скрепленные жиром и мукой. Мячи получались легче, шершавее, рикошетили, как черти.

Вероятно, именно из-за этого волосяного нутра, читай — души, католическая Европа и находящаяся в процессе завоевания Америка эпохи Ренессанса и барокко усматривали в изготовлении катышей нечто дьявольское.

Катыши Болейн

Едва высадившись во Францискополисе — так нелепо назывался порт Гавр до самой смерти короля Франциска I, — Жан Ромбо пустил слух, что в его распоряжении теперь огненно-рыжие косы Анны Болейн, каковые он намерен превратить в теннисные мячи, призванные обеспечить ему наконец доступ на закрытые корты, где дворянским потом пропитывается по рубахе за гейм, по пять за сет и по пятнадцать за матч. Он всегда подозревал, что его роскошная грива свежевыкупанного льва достойна дощатого и плиточного окружения, игры ради потехи, а не ради денег.

К тому дню, когда мастер мячей вручил ему четыре катыша такой колдовской силы, равной которой не знала история Европы, у порога Ромбо уже выстроилась очередь покупателей, предлагавших баснословные цены под стать сокровищу на кону: сто коров, виллу в Провансе, двух африканцев, шесть коней. Ромбо не удостоил переговорами никого, кроме королевского советника Филиппа Шабо.

С собой он взял только четвертый катыш, поменьше трех остальных, который сначала хотел оставить себе в качестве амулета. Катыш был завернут в шелковую тряпицу и помещен в мешочек, подшитый для надежности к подкладке плаща Ромбо.

Шабо принял его у себя в покоях, пока его одевали. Они встречались и раньше, но впервые — по такому приятному делу. Жан Ромбо заготовил краткую речь, не чуждую медоточивой риторики прекрасноглазого убийцы, что-то среднее между мольбой и шантажом. Советник не пригласил его сесть и не позволил долго распространяться. Он даже не обернулся на визитера, облекаемый слугами в голландское полотно и бархат. «Что ты хочешь в обмен на катыши из волос непотребной отступницы?» — спросил он, сосредоточив взгляд на носке своей туфли. «Я принес показать», — ответил Ромбо, неуклюже выуживая мяч из глубин плаща. Советник стряхнул ниточку с колена, не обращая никакого внимания на предмет в почтительно протянутой палаческой руке на другом конце комнаты. «Нам известно, — промолвил он, по-прежнему не удостаивая катыш взглядом, — что они настоящие, поскольку посланник испанского короля хотел завладеть ими для своей ворожбы и впал в ярость, узнав, что трофей уплыл во Францию». — «Мне не нужны деньги и владения, — сказал Ромбо. Советник вскинул брови и развел руками полувопросительно-полуутомленно. — Мне нужен скромный титул и место учителя тенниса и фехтования при дворе». — «Я могу это устроить, но сперва принеси мячи». — «Я желаю, чтобы сам король пожаловал мне и то и другое при свидетелях и глядя мне в глаза». Советник впервые взглянул на Ромбо, еще выше подняв брови в притворном замешательстве. «Король, право же, немного занят, отвоевывая Савойю, — сказал он, — но мы пошлем за тобой, когда он вернется в Париж. Он будет очень рад этим мячам; не забудь взять их с собой, когда мой посыльный прикажет тебе явиться в Лувр».

Спустя семьдесят три дня король Франциск I принял Жана Ромбо в Голубом зале, до отказа забитом придворными, просителями и дельцами. Будущий учитель фехтования и тенниса облачился в сшитый к случаю пышный костюм. Он избавился от щетины и собрал увешанные побрякушками волосы в элегантный, по его разумению, хвостик. Получилось и впрямь элегантно, хоть и чересчур по-испански для французского королевского двора.

Ему почти не пришлось ждать аудиенции: король вызвал его сразу по прибытии во дворец и выказал отнюдь не подобающую монарху прыть, бросившись рассматривать катыши Анны Болейн. Но и новую заготовленную речь Ромбо слушать никто не стал. Королева, желавшая присутствовать при важном событии, протиснулась поближе, протащив горностаевый шлейф по замызганным сапогам мужниной свиты. Глаза Франциска I сияли, когда он открыл резную шкатулку, на которую убийца ухлопал уйму денег (взятых взаймы, разумеется) и которая в комнате постоялого двора выглядела великолепно, а теперь, во дворце, казалась мелкой и безобразной.

Король вытащил катыш, подбросил жестом бывалого теннисиста, прикинул увесистость, сжал, покрутил. Замахнулся, будто собираясь послать мяч в воздух и ударить мощной воображаемой ракеткой. Снова сжал. К возмущению королевы, страстно обнюхал, словно хотел, пусть хоть так, затеряться в чарующем аромате кос, пленивших короля Генриха VIII и отбивших Англию у папы. «Говорят, она была красавица?» — обратился он наконец к Ромбо. «Даже когда ее обрили, ваше величество», — единственное, что несчастному палачу довелось сказать при аудиенции. Франциск подкинул мяч и ловко поймал. Оглядел зал, кашлянул, как бы прося внимания, которым и так всегда владел, и сказал: «Новый учитель фехтования немного красивее, чем нам докладывали; он также будет преподавать теннис, так что берегите своих дочерей». Рябь воспитанных смешков пробежала по Голубому залу. «Вам жалуются привилегии, о которых вы просили, — объявил король, глядя в глаза Ромбо, — пожизненно; такова воля короля».

«Сменю свет и землю»

4 октября 1599 года в Риме выдалось солнечным. Нет никаких подтверждений, что Франсиско де Кеведо в тот день был там. Но нет и никаких подтверждений, что он был где-либо еще. Лишь одно остается фактом: он не занял полагавшийся ему стул номер 58 на торжественной церемонии присуждения степени бакалавра искусств Университета Алькала-де-Энарес.

Самая внятная версия причины отсутствия Кеведо на выпускном праздновании — его пребывание в бегах после загадочного, совершённого, вероятно, в Мадриде, убийства, в котором он участвовал вместе со своим другом и покровителем Педро Тельес-Хироном, герцогом Осуной и маркизом Пеньяфьелем.

Кеведо познакомился с Хироном давно, когда Франсиско был еще мальчишкой, а Педро — молодым дипломатом на службе у герцога Ферии. Оба входили в многочисленную свиту инфанты Изабеллы Клары Евгении, посланной в Генеральные Штаты[18] в качестве претендентки на французский престол. Трудно было представить себе более нелепое начинание и более гротескное сборище дворян различного пошиба, чем то, что перевалило через Пиренеи вслед за инфантой.

Герцогу Ферии поручалось представить безнадежную кандидатку в Париже. Педро Тельес-Хирон — в ту пору только маркиз Пеньяфьель, но не герцог, поскольку его никчемный отец еще не скончался, — был доверенным лицом и подопечным Ферии. Восьмилетний Франсиско де Кеведо попал в свиту, потому что тогда в путешествия брали детей, а его мать сопровождала инфанту в качестве фрейлины. Сестра Франсиско тоже была фрейлиной, точнее, мениной[19], кем-то вроде комнатной собачки.

Достопамятный переход через Пиренеи: повозки, забитые предметами роскоши, чтобы инфанта на любом постоялом дворе чувствовала себя как дома; кареты, полные дам с прическами-башнями, от которых так и веет знатным духом; впереди — конники в кирасах, отделанных золотом из Индий[20]: пусть во Франции не забывают, кто хозяин мира, хоть Филипп и управляется с ним не так блестяще, как его отец Карл. Дети, которых, надо думать, было немало, озорничают на подводах с тюками, с хохотом швыряются друг в дружку комьями земли и камушками. И вся эта процессия направляется в Париж требовать от Генеральных Штатов невозможного — вступления на престол Изабеллы Клары Евгении. Женщина не могла править Францией с 1316 года, когда вступил в силу салический закон[21]. Тем более испанка, левша, толстуха, страдающая легкой умственной отсталостью, грызущая ногти и поедающая козявки.

Список участников похода хранится в архивах Национальной библиотеки Испании, и в нем фигурируют имена Кеведо и Хирона. Дошли до наших дней и некоторые анекдоты. В дневнике наперсника матушки герцога Ферии имеется запись времен пребывания в Жироне. Автор сетует, что вследствие медленного продвижения и неспособности инфанты внушить почтение процессия начинает напоминать карнавал: «Чуждый серьезности Хирон напевает песенку, в которой величает ее юное высочество Элефантой». Разумеется, кто же еще это мог быть?

Много лет спустя Осуна и Кеведо вновь встретились в Алькала-де-Энарес. Педро Тельес-Хирон — к тому времени испанский гранд — отличался, как и приятель, остротой языка и неуемной мужественностью, до конца жизни оставался пьяницей и забиякой. Умел вляпываться в неприятности — и почти всегда выходил сухим из воды.

Осенью 1599 года его имя встречалось в бумагах по трем судебным процессам. Первый обвинял Осуну в сожительстве с актрисой Херонимой де Сальседо, каковую обвиняемый содержал в своем доме в Алехосе вместе с ее отцом и мужем. Он, однако, отделался легким порицанием, а вот комедиантку, ее родителя и благоверного приговорили к избиению плетьми, вываливанию в перьях и позорному шествию — как содержанку, сводника и потатчика соответственно.

Второй процесс, куда более щекотливый, касался дядюшки и наставника Осуны, человека влиятельного, несмотря на внебрачное происхождение. Обвинителем дядюшки выступал Хуан де Рибера, архиепископ Валенсии. Ему вменяли убийство супруги и замещение ее на брачном ложе неким пажом, с которым убийца предавался греху содомскому возмутительно часто и охотно.

Дядюшка и паж, вводивший его в раж, подверглись публичной казни на гарроте[22], а тела их были сожжены. Несмотря на то что вся Валенсия, по-видимому, могла свидетельствовать о непотребной связи, Педро Тельес-Хирон до самого конца разбирательства защищал своего наставника и при этом не понес ущерба, хоть и попал под домашний арест, где, вероятно, неплохо провел время, поскольку актриса с семейством еще только дожидались собственного приговора.

Третий же процесс был, вероятно, куда серьезнее и опаснее двух первых, судя по тому, что в архивах не осталось и следа сведений о преступлении, которое Осуна совершил вместе с еще одним бесчинником, возможно, не с кем иным, как Кеведо. На сей раз его заключили в тюрьму Аревало, а потом содержали в его доме в Осуне под неусыпной стражей, состоявшей из четырех альгвасилов[23]. Сопоставив множество фактов, историки и дилетанты приходят к выводу, что Хирон оказался в темницах Аревало за убийство одного или нескольких солдат в ходе стычки, имевшей отношение к игре в мяч.

Луис Кабрера де Кордоба в своем «Сообщении о делах при испанском дворе» пишет, что 6 августа 1599 года Осуна, находясь под домашним арестом, испросил разрешения отправиться в Мадрид, дабы поцеловать руку и тем засвидетельствовать верность королю, а «получив оное, злостно уехал в Севилью и, говорят, даже в Неаполь себе на потеху». Весьма и весьма вероятно, что с собой он взял любимого собутыльника, также пребывавшего под домашним арестом.

Не исключено, что в Севилье Кеведо, осознавая свое более уязвимое, чем у приятеля, положение, уговаривал того отправиться вместе в Новую Испанию[24] — как отправился повествователь автобиографического романа, который Кеведо написал чуть позже, скрыв свое авторство[25]. «Видя, — говорит этот персонаж, — что дело не поспешает, а фортуна и того меньше торопится посетить меня, я не по вразумлению — не так уж я рассудителен, — а по утомлению упорствуя в грехе, решил податься в Индии и посмотреть, не вспомнит ли обо мне удача, коли я сменю свет и землю».

В Севилье они, скорее всего, действительно решили добраться до побережья и сесть на корабль, но отправились на юг Италии — часть империи, удобно удаленную от лап альгвасилов Филиппа III. Вице-королем Неаполя и Сицилии был в ту пору герцог Лерма, близкий родственник Осуны и покровитель семейства Кеведо. В конце концов — и это отмечено во многих исторических документах — его супруга, герцогиня Лерма, испросила для юного Франсиско королевское помилование, что и позволило ему получить степень бакалавра, а затем вернуться к занятиям для соискания степени доктора юриспруденции и грамматики.

А Осуне и помилование не потребовалось. В странах, где говорят по-испански, с обладателями громких фамилий никогда не случается ничего плохого — разве что они повздорят с обладателями еще более громких фамилий, а к таковым несчастные зарезанные солдаты не относились.

Ни поэт, ни герцог не могли долго усидеть на месте: вероятно заручившись покровительством вице-короля Неаполя, они объехали Италию. На рубеже XVI–XVII веков Рим был чертовски привлекательным местечком. Любой день, включая 4 октября 1599 года, всякий с большим удовольствием провел бы в Риме, чем на дурацкой выпускной церемонии.

Сет первый, гейм третий

Наконец он смог подняться на ноги — яйца все еще пульсировали, как будто два арбуза отрастили легкие и давай дышать, — доковылял до перил галереи и высоким голосом объявил секунданту, что играть в таком состоянии не сможет: «Сделай что-нибудь». С боязливой осторожностью поправил промежность. Герцог, которому слезы от смеха застили глаза, положил ему руку на плечо: «Надо играть; Испания дает миру одних солдат да людей искусства — не дай им догадаться, что на войне ты не бывал». — «Но это было нечестно». — «Ты выиграл — все честно». — «А как я буду двигаться? У меня вместо яиц два осьминога». — «Вали подавать».

Ухватившись за перила, поэт сделал пару-тройку приседаний. «Дай шпагу», — попросил он герцога, почувствовав, что способен если не играть, то хотя бы жить дальше. «Не дам; он просто тебя запугивает», — ответил герцог. «Шпагу, говорю, дай». — «Сказал, не дам; это итальянские хитрости — или ты их не знаешь?» — «Да я ее даже из ножен не выну: испанское фанфаронство».

Он опять присел, а когда выпрямился, герцог уже протягивал ему портупею со шпагой поверх перил. Не успел он поднести к шпаге руку, как апостол Матфей схватился за оружие соперника. Поэт убрал руку, презрительно сплюнул, растер плевок ногой, взглянул на итальянцев, словно те явились из иного мира, и без лишних слов вернулся на линию подачи. «Хорошо», — сказал герцог и положил портупею рядом с собой. Ломбардец еле заметно улыбнулся, кивнул, подтверждая, что противник вернул свое достоинство, и тоже пошел на корт. Математик, который во время происшествия пересчитывал потолочные балки, тем временем уснул. Tenez!

Первую пару очков разыграли мощно и ожесточенно (15:15). Художник наконец сосредоточился, а испанец сбросил ярмо похмелья и разыгрался. Третья подача вышла у него необычайно ядовитой, но соперник отбил так, что по корту, казалось, впервые разлился свет. Вопреки ожиданиям и, возможно, вопреки силе земного притяжения испанец подхватил мяч у самой веревки и отбил умело, хоть и не так сильно, чтобы заработать очко. Отбежал назад, догадываясь, что ломбардец станет метить в воротца, но догадка оказалась ложной. Потом без видимых усилий отбивался, защищая углы, пока соперник осыпал его все более сильными, прямыми, смертоносными ударами. Через некоторое время художник добился от мяча желаемого: тот упал камнем, едва перелетев веревку. Секунданты переглянулись: становится интересно. Апостол Матфей, попрошайки, герцог, математик и четверо или пятеро зевак, собравшихся в галерее, зааплодировали. Quindici-trenta, — выкрикнул математик, — primo vantaggio per il milanese[26].

Поэт заметил, что в галерею стягиваются люди попроще — возможно, тоже игроки в мяч, которые померяются силами между собой или с его обидчиком, когда придут профессиональные держатели пари. То, как жадно они следили за перемещениями катыша, польстило ему: разве после всех сегодняшних огорчений он не заслужил хоть этого малюсенького триумфа?

Утро получилось тяжелое. Он рано проснулся из-за сухости во рту и давящей горячей боли, — словно к голове прижимали железную пластину, — а растерянность, чувство вины и стыд не дали ему снова уснуть.

«Что, черт побери, вчера случилось?» — спросил он у герцога, когда тот наконец спустился позавтракать в таверне «Медведь», где они остановились. Поэт уже давно сидел на ступеньках во дворике, не в силах проглотить ни куска, в ожидании кого-то, кто отправился бы с ним на пьяцца Навона.

На опухшем лице герцога отпечатались следы подушки, но черный наряд выглядел безупречно: пояс, плащ, шляпа в руке. В ответ на вопрос о вчерашнем вечере он пожал плечами и спросил пива и хлеба со смальцем. Tiepida o calda?[27] — осведомилась трактирщица. «Смалец горячий, пиво теплое, и яйцо туда выпустите». После первого глотка глаза у него чуть приоткрылись. Приятель так и сидел понурый. «Да ничего не случилось, но надо идти защищать твою честь, и мою тоже, в общем, как обычно». Поэт отметил великодушие герцога, даже не коснувшегося событий прошлой ночи. «А еще честь Испании, герцог, честь Испании». Тот улыбнулся: «Испания пусть сначала заслужит». Проглотил ломоть хлеба, одним глотком допил пиво и уже на ходу натянул перчатки. Поправил портупею со шпагой и кинжалом, плотно закутался в плащ. «Идем, — сказал он, — нам нельзя опаздывать».

Стояло позднее утро, и задний вход во дворик был открыт: от улицы их отделяла только двустворчатая дверь, открывавшаяся в обе стороны. Герцог надел шляпу, толкнул одну створку и выглянул прикинуть, много ли народу на улице, прежде чем ступить на мостовую, — пальцы нервно сжали эфес шпаги. Вышел. Внимательно оглядел углы и сказал: «Все чисто». Дождался поэта — тот едва не забыл портупею, — не выпуская оружие из руки.

Tenez! Крученая подача под потолок — дело нелегкое, но ломбардец справился, отбил до веревки, хоть и довольно беззубо. Выжил, но утратил равновесие. Испанец заколотил следующий мяч. Тридцать-тридцать. Следующие две подачи вышли долгими и волнительными: зевак все прибывало. Deuce! — прокричал математик, возвещая ровный счет сорок-сорок.

Поэту была на руку сдержанная игра на равных. Играть на больше-меньше — значит вытягивать из художника силы, выматывать его. Петлистый, симметричный матч — в самый раз для такого безжалостного дня, когда все словно бы двоится. Утром поэт и герцог пришагали на площадь плечом к плечу, будто сиамские близнецы-альгвасилы. Оба в плащах и шляпах, у обоих правое плечо выставлено вперед. Испанская защита: кулак демонстративно сжат на эфесе. Прохожие, высыпавшие на улицу по разным предобеденным делам, их не трогали. Корты были недалеко, так что по пути не успело случиться никаких неприятностей.

Когда цирк на пьяцца Навона открылся тревожным взорам приятелей, апостол Матфей и прочие забулдыги уже торчали у входа в одну из деревянных галерей в форме буквы «г», внутри которых находились корты, устроенные городскими властями с тем, чтобы плебс укреплял тело и закалял дух — допуская, что дух у плебса есть, — модной в городе игрой. По-прежнему наизготовку и не ощущая неловкости, они проследовали на корт. Там разделились. Герцог бросил взгляд на обелиск Домициана[28], в те времена еще служивший солнечными часами. «Почти полдень», — заметил он.

Совершенно беззаботные итальянцы при виде них, устраивающихся на галерее, обнажили головы. Подошли пожать испанцам руки. Несмотря на шпаги — папа запретил римским гражданам носить оружие, — все обращались друг к другу сердечно, даже ласково, как и водится у незнакомцев, вместе переживших попойку. Не обошлось без объятий. Особенно крепко обнимал герцог — нащупывал кинжалы под плащами.

Немного спустя с противоположного конца площади явились соперник и его секундант. Математик, выглядевший много старше своих лет, был, подобно поэту и герцогу, одет торжественно, в профессорский синий плащ и синюю шапочку. Он нес кожаный футляр с приспособлениями для предстоящей дуэли. Художник, павший жертвой собственных представлений о моде, щеголял вместо чулок длинными и узкими черными штанами из грубой ткани. Штаны доходили до самых пяток. Черную рубаху без ворота плотно облегал черный кожаный жилет. Черный плащ испанского кроя выглядел поношенным. На черной шляпе с короткими полями не нашлось места перу или пряжке. Он был при шпаге: служба у епископа снимала запрет на ношение оружия для римлян.

Какое-то время казалось, что испанец возьмет гейм и весь сет. Он подавал агрессивно и без усилий закрывал весь корт. Если не брал отбитую подачу с лёту, то ловко ловил мяч, отрикошетивший от стены. Когда они сравнялись в третий раз — преимущество у поэта, — герцог с удовольствием заметил, что на другом конце корта кто-то из вновь прибывших передвинул четыре монетки, обозначавшие четыре части поединка, на сторону испанца. В то же время апостол Матфей с попрошайками перестали противиться искушению побиться об заклад, наскребли монет и поставили на художника.

По обычаю, пришлый игрок выбирал себе ракетку из двух имеющихся и мяч — из трех, и потому герцога удивило, что у художника нашелся всего один катыш. Он взял его. Ракетки выглядели почти одинаково, и он выбрал ту, что показалась ему более потертой. Если потертая, значит, ломбардец ее больше любит; забрать ее — обеспечить себе какое-никакое преимущество.

Соперники сняли плащи и сдали оружие секундантам. Разуваться на стали из-за неровностей мостовой. Герцог вытащил монетку, чтобы разыграть право подачи, но художник замотал головой и на ломаном, но понятном испанском сказал, что уступает гостю. Сказал, презрительно косясь на галерею, раскачиваясь всем телом, но при этом излучая обаяние. Когда тень от креста, венчавшего обелиск Домициана, коснулась полуденной отметки на мостовой, математик торжественно и негромко объявил: Partita[29].

Испанец зажал кожаный мяч большим, указательным и средним пальцами левой руки. Приготовился к подаче: отбил мяч о корт — раз, другой, третий, — поигрывая ракеткой в правом кулаке, вращая ее вокруг своей оси. Cглотнул слюну и снова повертел мяч в пальцах. Посмотрел вниз, расчистил носком проведенную известкой заднюю линию, обозначавшую край площадки. Запустил мяч в воздух и проорал: Tenez! Почувствовал, как упруго подались кошачьи кишки, когда мяч со всей силы влепился в ракетку.

Художник принял великолепную позу на задней линии корта, крепко врос в землю. Положил мяч недалеко от веревки. Испанец подал и снова проиграл очко.

Математик прокричал: Cacce per il milanese![30] «Доведем до четырех подач», — добавил герцог без восторга, хоть в душе был доволен: матч набирал интригу, и зрители начали делать ставки. Поэт краем глаза заметил суматоху вокруг кучки монет. «Может, поставишь на меня?» — спросил он у герцога.

Перерезание горла

Суд над Ромбо состоялся так быстро, что бедняга осознал происходящее, только когда его уже приговорили. Его схватили прямо в дверях Голубого зала, обвинили в измене короне, и он так и не смог объяснить, зачем, будучи французом и католиком, поехал оказывать профессиональные услуги еретику Генриху Английскому. В обвинительном акте, составленном тут же и подписанном в одном из двориков Лувра Филиппом Шабо, полномочным королевским министром и главой созванного к случаю военного трибунала, говорилось, что учитель фехтования и тенниса как дворянин имеет право на перерезание горла без предварительных пыток, поскольку король даровал ему пожизненные привилегии.

Лежа на полу и ощущая затылком острие клинка, которым королевский солдат готовился привести приговор в исполнение, Ромбо заплакал. «Насколько я знаю, — заметил Шабо, — Анна Болейн, женщина и монаршая особа, не проронила ни слезинки, когда ты отправил ее на тот свет, не дав возможности защищаться; если отдашь мне четвертый мяч, отпущу тебя», — добавил он и жестом приказал палачу отодвинуть шпагу.

Наемник пошарил в плаще, в рубашке и выудил дрожащей рукой кривоватый мяч, набитый остатками королевских кос. Шабо положил мяч в карман и произнес: «Убейте его».

Судя по тому, что история палача осталась — пусть и с большими искажениями — в народной памяти, слухи о его судьбе распространились в свое время весьма широко. Нельзя исключить и того, что именно они, перевранные до неузнаваемости (как любые сведения, пересекавшие Ла-Манш), подстегнули воображение Уильяма Шекспира, описавшего дерзкие притязания Генриха V на всю территорию Франции в прекрасной сцене, которая как бы повторяет вручение катышей Болейн со всеми зловещими предзнаменованиями.

В первом акте хроники Генрих принимает послов французского дофина: тот просит, чтобы король Англии перестал претендовать на Нормандию в обмен на сокровище, отправленное ему в дар. Сокровище находится в запечатанном бочонке. Король велит герцогу Эксетеру вскрыть бочонок — внутри обнаруживаются теннисные мячи, насмешка над незрелостью и неопытностью Генриха в политике. Чуть поразмыслив, король хладнокровно благодарит и принимает подарок со словами:

Когда ракеты подберем к мячам,

Во Франции мы партию сыграем,

И будет ставкою отцов корона[31].

В разгар эпохи Просвещения, в переписке, которую Дени Дидро вел с мадам Жоффрен относительно продажи своей библиотеки Екатерине II, он следующим образом живописал финансовые трудности из-за приготовлений к свадьбе дочери: «Поначалу мы с супругой полагали, что этот союз поможет нам немного сдержать давление кредиторов, а теперь будем рады, если он не сведет нас в могилу. Помолвка Анжелики обошлась мне дороже, чем Ромбо — его мячи».

К задней двери мастерской умельца, изготовившего катыши Болейн, тем же вечером принесли узелок с каштановой шевелюрой наемника со сверкавшими, словно молнии, безделушками в придачу.

Правый мячик — святой отец

«Мои мячики — Господь Бог и король, я играю ими, когда захочу». Эти слова составляли часть единственного воспоминания Хуаны об отце. Воспоминание было жаркое, полное цветов, неизменно далекое: старик вернулся в Европу выбивать себе должности и милости, когда дочке было пять, и бесплодные интриги так затянулись, что он и скончался в Севилье, не вернувшись в край, который искренне считал своим — не по рождению, а по праву владения.

Хуана раз за разом воссоздавала в уме образ отца. Старик сидел на каменной скамье в бесконечном саду своего дворца — сад начинался в долине Куэрнавака и терялся где-то в дебрях перешейка Теуантепек. В воспоминании отец представал седым, с ломкими волосами, но все еще облеченным аурой высокомерия и крепости, как всякий человек, который обладал властью и не стесняясь ею пользовался. Красивый, непреклонный старик: сдвинутые брови, сосредоточенное выражение лица, как у просветленного, грязноватая, но не запущенная борода. Он почесывал голову и слушал собеседника, чьего лица Хуана не помнила, — стариковские ногти бороздили седые заросли буйной шевелюры. Говорил подчиненному: «Мои мячики — Господь Бог и король, я играю ими, когда захочу». Едва заметно взмахивал правой рукой, будто отгонял насекомое. И оборачивался к ней, сидящей на другой каменной скамье.

Помнится, она испытывала одновременно благоговение и страх при виде серьезного человека, который одним движением бровей выносил бесчисленные смертные приговоры. Старик надувал щеки, косил глазом. Она в ответ заходилась хохотом — возможно, нервным. Тогда он не без труда вставал и протягивал ей руку. «Ну-ка, пойдем побродим по саду». Следовала долгая прогулка по тропинке, проникновение в мир фруктовых деревьев, которые отец коллекционировал, и только им двоим были ведомы их имена: он сажал ее на плечи и спрашивал, как каждое называется на науатль[32], на испанском, на чонталь[33].

Много лет спустя, будучи уже взрослой герцогиней Алькала и находясь так далеко от Куэрнаваки, что и воспоминания казались чужими, она спросила у матери, говорил ли отец когда-нибудь такие или подобные слова. Хуана была беременна Каталиной, старшей дочерью. Они вышивали в беседке, в саду дворца Сан-Андрес-де-лос-Аделантадос в Севилье; рабыни и дамы застыли в почтительной готовности; оранжевый свет лился с северной стороны в окна, с которых они велели снять ставни, чтобы Севилья стала немножко походить на Куэрнаваку.

Вдова подтвердила: слова про Господа Бога и короля частенько слетали с уст покойного мужа, особенно когда кто-то из его людей или, например, священник осмеливались намекнуть, будто очередной его поступок неправилен или недостоин христианина. Но куда более дерзкой, добавила мать, была вторая часть речения: «Правый мячик — его святейшество, а левый — священный император Карл I». «Тот еще старый козел был твой папуля», — сказала она на науатль к радости дам, приехавших из Куэрнаваки.

Хуана не помнила второй части, казавшейся матери столь забавной. Старуха немного подумала и предположила, что слова «я играю ими, когда захочу», скорее всего, дочь додумала сама, полагая, что отец имел в виду мячи, которыми играл в баскскую пелоту[34] с другими старыми вояками. «Ты тоскуешь по нему?» — спросила Хуана, прикасаясь к животу, в котором уже кувыркалась Каталина, будущая жена Педро Тельес-Хирона, герцога Осуны. «По кому?» — «По папе». — «Ну, мне он достался старым и богатым, мнил себя, бедняжечка, настоящим дворянином и старался держаться, как подобает кабальеро». Слегка истерично хохотнула и продолжала: «Все равно что волк в камзоле». — «Но он тебе нравился?» Старуха потерла глаза и уронила вышивание на колени, чтобы следующие ее слова прозвучали более веско: «Да кому бы он не понравился? Сам Эрнан Кортес! Он всех и каждого обратал».

Выживание

От: Тересы Ариньо [tarino@anagrama-ed.es] 12 июня 2013

Кому: мне

Тема: Вторая правка

Альваро, шлю тебе файлы. Один с правкой (ее немного) и парой вопросов. Второй без правки для более удобного поиска. Пока берем последнее название, там от руки подписано. Жаль, в подзаголовке лишний слог.

Мяч теперь у тебя. Действуй.

Целую. Продолжаем работать.

Тереса

Сет первый, гейм четвертый

Начал ломбардец с неподражаемым натиском, но потом отвлекся. При счете Love-30 появились Марфа и Магдалина, недавно отобедавшие и разодетые сообразно своей профессии — как шлюхи. Испанец, с головой ушедший в игру, не заметил их прихода. Зато его помощник долго их разглядывал: во-первых, ему показалось, что он их видел раньше, а во-вторых, взор они и впрямь радовали. Пропасть спортивного соперничества разделяла испанцев и итальянцев на корте, но на галерее Осуна сидел едва ли не плечом к плечу с секундантом ломбардца и ощущал аромат женщин.

Не в силах оторвать взгляда от юбок, герцог перебрал в уме мгновения прошлой ночи. Этих двух не было ни в борделе, ни в таверне. Долго мучился и наконец вспомнил: они были на картине, которую он успел в подробностях рассмотреть, томясь в приемной у банкира. Ветреные натурщицы изображали Марфу и ее кузину Магдалину.

Догадка озарила его, когда он узнал отметину на лице Марфы, странным образом притягательную. Это было огромное, словно материк, пятно на подбородке, которое художник с невероятной точностью воспроизвел на холсте. Они даже поговорили тогда про это: кому взбрело в голову поместить на картину какую-то шелудивую святую? Поэт в ответ заметил, что Магдалина, отличающаяся внушительной, сильной красотой, держит зеркало, символ тщеславия, рукой с кривым пальцем. Мир навыворот, сказал он.

Марфа села рядом с апостолом Матфеем — престарелым птенцом среди ястребов, — чтобы приглушить оживление, вызванное их с подругой появлением на галерее. Магдалина, напротив, с тем же вызывающим видом, какой имела в образе святой блудницы, осталась стоять у перил: зад отклячен, воинственная грудь выпячена. Когда она облокотилась о поручень, герцог подметил, как неестественно вывернут безымянный палец на ее левой руке. Художник исказил не действительность в угоду библейскому повествованию, а наоборот — библейское повествование в угоду действительности. Герцог поднял глаза и уставился на грудь Магдалины. Ее он тоже узнал, как не узнать: самая нахальная пара грудей в истории.

Когда испанцев приняли в трофейном зале банкирского дворца, им на глаза попалась еще одна картина, весьма запоминающаяся, на которой та же самая — он только сейчас это понял, увидев ее вживую, — дамочка представала в другой, куда менее безмятежной библейской сцене обезглавливания на любовном ложе. Картина была прислонена к креслу: ей пока не нашли места из-за недостатка пышности в оформлении.

На холсте изображалось то мгновение, когда Юдифь, соблазнившая ассирийского военачальника Олоферна, обезглавливает его, сонного. Картина вышла кровавая, но бередила самые разные чувства: на ней натурщица и шлюха выказывала скорее похоть, нежели жажду мести, отрубая голову врагу Израиля. Она возбуждена до предела: соски так затвердели, что просвечивают и чуть ли не прорываются через рубаху. Это не иудейка-патриотка умерщвляет угнетателя своего народа, это убийца получает плотское удовольствие, проливая кровь мужчины, чье семя все еще стекает по внутренней стороне ее ляжек. Ее странное лицо выражает не отвращение к поверженному злодею и не гадливость от вида отрубленной головы, оно выражает наслаждение — оргазм.

В отличие от поэта, полностью сосредоточенного на матче, художник отвлекался вовсю: если игра позволяла (впрочем, даже если не позволяла), выкрикивал веселые грубости, нелепо фигурял, отбивая мяч, слал Магдалине воздушные поцелуи.

Cacce per il spagnolo![35] — прокричал математик, когда поэт, благодаря нашествию распутниц, завоевал четвертое очко подряд. Герцог ринулся на корт забрать выигрыш с линии, на которую клали монеты. От поэта не укрылось: выигрыш такой крупный, потому что профессиональные держатели пари по-прежнему склоняются на сторону художника, хоть он, поэт, выигрывает без всякого труда.

С герцогом, когда тот спрятал деньги и протянул ему платок, он этими наблюдениями делиться не стал. Долго обмахивался, прежде чем вытереть туловище. Потом укрылся в полумраке галереи и переодел рубашку, как всякий опытный игрок. Ломбардец остался в прежней, черной, которую не снимал со вчерашнего вечера, а может, и с самой покупки.

И тут в дальнем углу площади завиднелась герцогова охрана. Стражи приближались стремительно, придерживая шляпы. К галерее они подошли с уклончивым и неуклюже-застенчивым видом, как всякий, кто понимает, что не оправдывает жалованья. «Как у нас дела?» — поинтересовался один у Осуны. «Выигрываем; поставьте-ка чуток на нашего, дело серьезное». Все немедленно полезли в карманы. Главный, по имени Отеро и фамилии Барраль, показал остальным жалкую пригоршню медяков. Он был самый низкорослый, но и — возможно, как раз поэтому — самый задиристый из четверых. Его, узловатого и краснорожего, герцог любил больше всех за то, что тот не терял самообладания ни при каких обстоятельствах, — есть такой тип испанца, идущего напролом, что бы ни случилось. «Погуляли вчера, как султаны», — пристыженно пробормотал он откуда-то из глубин густой, как у оборотня, бороды. Герцог кивнул, отвел его за галерею, чтоб никто не видел, и отсыпал все выигранные монеты. Велел поторапливаться и сделать ставку до начала второго сета. Отеро ласково поглядел на кучку денег в ладонях и цыкнул зубом с нескрываемой алчностью. «И думать забудь, — предупредил герцог, — нам нужно моральное превосходство». Вернулись на галерею.

Усевшись, герцог заметил, что художник уставился на его капитана. Совсем оторвать взгляд от выреза Магдалины он не мог, но ухитрялся пялиться в обе стороны одновременно. Сдул волосы со лба, сдвинул брови, остро прищурил глаз. Липкий взгляд следил за Отеро, пока тот занимался пустяками: нес деньги к корту, делал ставку, возвращался на место.

Герцог сказал поэту: «Видал, как смотрит на Барраля? Чего это он, а? Любуется или хочет, как вчера, в драку полезть?» Поэт покачал головой: «Не думаю. Что было вчера, он помнить не помнит».

Теннис, искусство и древнейшая профессия

В «Книге Аполлония»[36] тирский царь, сбитый с пути бурей, попадает в город Митилену, где его дочь Тарсиана была ранее продана в дом сводника, а теперь надеется на спасение и, подобно Шахерезаде, оттягивает печальную судьбу: загадывает загадки, чтобы сколь возможно отдалить встречу с первым клиентом.

Аполлоний и Тарсиана встречаются, но не узнают друг в друге отца и дочь. Она бросает ему вызов, ведь слава человека хитроумного, способного разгадать любую загадку, летит впереди него. Одна из ее стихотворных ловушек — возможно, древнейшее упоминание теннисных мячей на испанском языке — такова:

Внутри космата, с виду же — плешива,

В утробе у меня таится грива,

Хожу я по рукам, бываю бита,

но в час обеда всеми я забыта.

Описание теннисного мяча в «Книге Аполлония» напоминает об откладываемом в долгий ящик занятии Тарсианы. Катыш — словно выбритая в нужных местах женщина («с виду же — плешива»), которую поколачивают («бываю бита») и никогда не приглашают к столу («в час обеда всеми я забыта»), поскольку, пойдя «по рукам», она стала годиться лишь на то, чтобы скакать по площадям да зарабатывать деньги для других.

Завещание Эрнана Кортеса

Конкистадор был, по всей видимости, человеком приятным, несмотря на статус главного вершителя главного деяния века — а то и самого революционного деяния в истории. Собственная судьба печалила его, приводила в смятение и отдаляла от мира, зато во всем остальном он отлично разбирался до последнего дня. Внутренняя горечь не умаляла его деловитости и остроумия. Муки, коих было множество, он прятал за поволокой глаз, не смягчившихся и в старости.

Последние годы Кортес провел вдали от севильской знати, которая обожала бы его, потрудись он вести себя хоть чуть-чуть поприличнее и играть в придворные игры. Но он столько повидал на своем веку, что и не задумывался, зачем нужно сдерживаться и не чесать зад, коли чешется.

Он отнюдь не был затворником. В своем доме в Кастильеха-де-ла-Куэста устраивал вечера в компании цирюльника, священника, булочника, музыканта, игравшего в церкви, и местного поэта Лопе Родригеса, чье имя дошло до нас, потому что он часто подписывал бумаги Кортеса в качестве свидетеля и, по-видимому, декламировал классические эпопеи, которые конкистадор ценил, хоть и терпеть не мог читать самостоятельно. Возможно, он к тому времени ослеп, кроме того, сделался в некоторой степени инфантильным и нерешительным. Как дети, когда они еще маленькие, предпочитал, чтобы ему читали вслух.

Любопытно, что всю жизнь конкистадор оставался верен одному коню. Когда Кордовец, на котором он вступил в Мексику, околел от старости в Севилье, он похоронил его в своем саду. И ни разу не садился верхом с тех пор, как у его коня кончились силы. Ясное дело, Кордовец был не средством передвижения, а железным бичом, в тысячи раз приумножившим территорию Священной Римской империи, но все равно сложно себе представить, что завоеватель Мексики, если требовалось отправиться в город за провизией, добирался туда на пыльной повозке священника или придавленный со всех сторон корзинами булочника.

Поэт Лопе Родригес сопровождал его во время последнего выезда, за три месяца до мирной домашней кончины. Эту историю мы знаем, потому что сохранилось несколько писем от него к вдове, остававшейся в Куэрнаваке. Ездили они к флорентийскому банкиру Джакомо Боти закладывать последние драгоценности, имевшиеся у Кортеса в Испании, чтобы тот мог расплатиться с врачом.

После смерти его добро распродали на паперти Севильского собора. В документе «Имущество маркиза дель Валье», составленном в сентябре 1548 года с целью узаконить торги, упоминались ношеное платье, шерстяной матрас, две жаровни, две простыни, три одеяла, столовый сервиз, кухонная посуда (медные кувшины и горшки), стул и две книги. Ни стола, ни остова кровати в списке нет: в свои шестьдесят семь Кортес по-прежнему ел и спал по-солдатски, хотя бедняком вовсе не был — приданого Хуаны Кортес хватило на покупку герцога Алькала, неплохой партии для дочки эстремадурского смутьяна.

Безыскусность севильских пожитков Кортеса есть признак чего-то отличного от бедности: тяги к уединению, общего равнодушия, невнимания к материям мира, отчужденности, вызванной то ли воспоминаниями о былой славе, то ли озлоблением оттого, что по-настоящему важного поста, предполагавшего большую бюрократическую власть, он не занимал с тех пор, как Карл I — левый мячик — сделал его маркизом и лишил титула генерал-капитана Мексики: конкистадор не понял, что это был пинок вверх, покуда уже маркизом не вернулся в Новую Испанию, где, как оказалось, всех интересовали исключительно его миллионы.

Вдова, в отличие от покойного супруга, подыгрывала двору, но с оскорбительной неохотой, единственно ради будущего Хуаны. Однако ничто не указывает на ее возможное недовольство жизнью. Покинув жаркий дворец в Куэрнаваке и возвратившись с Хуаной в Испанию, она решила, что света с нее довольно, и превратилась в этакую реликвию: женщину, которую все приглашали и целовали только потому, что когда-то она принадлежала конкистадору. С рабынями она говорила на банту[37], с фрейлинами — на науатль, а на испанском — разве только с дочерью: всем прочим просто улыбалась, словно персонажам затянувшегося сна. Ни в чье настоящее не вписывалась, поскольку представляла собой прошлое: сеньора Кортес, маркиза дель Валье.

Шпагу, копье, шлем и аркебузу, украшавшие стены дома герцогов Алькала, сохранил после смерти Кортеса поэт Родригес в надежде, что вдова предложит ему лично доставить их в исполинский дворец в Куэрнаваке.

Лопе сочинил цветистое, невнятное и глупое послание к маркизе дель Валье, в котором намекал, чтобы она оплатила ему дорогу до Новой Испании: он вручит ей оружие и в подробностях опишет последние благочестивые дни ее супруга. Помимо оружия, поэт уберег от торгов скапулярий[38] конкистадора и герб, который Карл I пожаловал Кортесам. Дон Эрнан сам придумал и из Мексики выслал императору в качестве образца этот на редкость уродливый герб.

La vermine hérétique[39]

Король Франциск был несказанно рад заполучить катыши Анны Болейн, но ни разу не пользовался ими на корте. Человек образованный, чувствительный и лживый, он изобразил довольство, насмешливо разыграл спектакль, но так и не доставал катыши из шкатулки. Что естественно для подобной натуры, изнеженной и склонной к излишествам.

Франциска I не интересовали корты и безрассудные подвиги. Он благоволил поэтам и музыкантам, покровительствовал Леонардо, коллекционировал книги. Когда ему наконец удалось отбить Милан у Карла I, он методично вывез оттуда все классическое искусство и вновь проиграл город. Его коллекции легли в основание будущего музея в Лувре (он и здание перестроил) — и Национальной библиотеки. Он профинансировал так и не принесшую Франции новых земель экспедицию Джованни Верраццано, в ходе которой были открыты Вирджиния, Мэриленд и Нью-Йорк.

Как раз в Нью-Йорке и оказались в конце концов три мяча из кос обезглавленной королевы. Я видел их в Публичной библиотеке на углу Пятой авеню и 42-й улицы. Они хранятся в запасниках коллекции старинных спортивных снарядов.

В 1536 году король Франциск увез их во дворец Фонтенбло. «Там они и оставались, ни разу не видали корта, — рассказал мне куратор-американец, ответственный за их хранение. — Вероятнее всего, — продолжал он с интонациями человека, посвятившего долгие часы раздумьям над возможной судьбой мячей, — вскоре их перестали выставлять в качестве трофеев и нашли более скромный, но и более достойный способ применения: превратили в подставки для книг». — «Их доставали из шкатулки до того, как они попали в Америку?» — предположил я. «Маловероятно». — «Можно потрогать?» — «Нет». — «Как они оказались здесь?» — «Эндрю Карнеги[40] купил их вместе с собранием французских рукописей и отдал нам в дар — от него же у нас стальные балки, поддерживающие потолки подземных хранилищ». — «Это точно те самые, что Ромбо подарил Франциску I?» — настойчиво спросил я. Пальцем в перчатке он указал на неразборчивую надпись на одном из мячей: «Avec cheveux à la vermine hérétique». И с гордостью перевел: «Из волос непотребной еретички».

Герб Кортеса

Никто никогда не делал больше для какой-либо веры, чем Эрнан Кортес для католичества в эпоху Ренессанса, но сегодня, пять веков спустя после величайшего религиозного подвига всех времен, в Ватикане стыдливо опускают очи долу всякий раз, заслышав имя конкистадора. Какой же сволочью надо было быть, чтобы не заслужить и толики признания, положив к ногам папы — его правого мячика — целый мир с бесчисленными животными, бесчисленными растениями, бесчисленными храмами, бесчисленными хижинами и сотнями тысяч дам и господ, которые любились в этих самых хижинах, словно кролики, — благо неизменно прекрасный климат позволял ходить почти нагишом?

Вообразим, как Кортес потеет в прокопченных, залитых кровью врагов доспехах, вообразим, как он направляет дула пушек на богов. Этот завоеватель — не просто воин, государственный муж или баснословный богач; он являлся скорее эпицентром урагана, накрывшего Атлантику на двадцать семь лет. Его ветра с корнем вырывали дома повсюду — от имперской Вены Карла I до Канарских островов, от Канарских островов до Теночтитлана[41], от Теночтитлана до Куско: четыре миллиона квадратных километров, заселенных людьми, которым рано или поздно суждено было стать христианами, лишь потому что сорокалетний, ничем не примечательный эстремадурец расколотил мир на кусочки, словно горшок, сам того не сознавая.

Каждую секунду в Мексике рождается 4787 человек и умирает 1639, то есть, по грубым подсчетам, население растет на 2448 мексиканцев в секунду. Сущий кошмар. Всего в мире 117 миллионов мексиканцев — плюс неопределенное семизначное число в Соединенных Штатах. Можно прикинуть, что с 1821 года, когда Мексика стала независимым государством, по второе десятилетие XXI века на свет появилось примерно 180 миллионов мексиканцев. Из них всех один только Хосе Васконселос[42] считал Кортеса героем. Его непопулярность достигает удивительных масштабов.

Существует, к примеру, невообразимый Мексиканский национал-социалистический фронт. Он состоит из тридцати двух скинхедов. Тридцать два дуболома, его составляющие, — поклонники Гитлера, но даже они на своем сайте не забыли написать, что Кортес был гадом. Маркиз дель Валье — жертва самого искусного очернения репутации в истории. Следуя его последней воле, тело конкистадора перевезли для упокоения в Мексику. Ни один из 1639 мексиканцев, скончавшихся в эту секунду, не был у его могилы; каждый из них воспротивился бы возведению памятника, установке мемориальной доски, да чего угодно, что напоминало бы о существовании Кортеса. Того же мнения будут придерживаться те 4787, что только что родились. Он совершил что-то ужасное и знал об этом: по завещанию отписал деньги на четыре тысячи месс за упокой своей души. Если считать, что эти оплаченные авансом мессы ежедневно служились в приходской церкви Кастильеха-де-ла-Куэста, то, значит, и одиннадцать лет спустя после кончины его душу каждое утро с тревогой препровождали в чистилище.

Всем вышесказанным объясняется, почему в Мексике — и, думаю, в Испании тоже — никто никогда не видел герба Кортесов. На гербе был изображен щит, разделенный на четыре поля. На первом, серебряном, помещался двуглавый орел Габсбургов, представлявший Священную Римскую империю, которую конкистадор увеличил до пределов, не поддававшихся подсчетам его современников. На втором, черном, — три короны Ацтекского тройственного союза[43], над которым он одержал победу 13 августа 1521 года, в День святого Ипполита. На третьем, червленом, о доблести конкистадора напоминал лев, а на четвертом, лазоревом, изображался город Мехико, стоящий на водах. Вокруг щита, на манер каймы, обрамлявшей и украшавшей четыре эмблемы, вилась цепь, и с нее свисали отрубленные головы семи вождей, правивших городами на берегах озера Тескоко. Хорошим вкусом Кортес не отличался.

Герб и оружие так и не попали в Мексику, потому что к моменту смерти отца Хуане исполнилось четырнадцать и мать решила вернуться с ней в Испанию, подыскать партию под стать их неслыханному богатству, чем страшно разочаровала несчастного поэта Родригеса, который лишился возможности нажиться.

Вдова Кортеса с дочерью поселились в Кастильеха-де-ла-Куэста, где герб, оружие и скапулярий были вручены им в ходе торжественной церемонии, на которой присутствовала вся сомнительная компания, сопровождавшая конкистадора в последние дни. Продлилась церемония не дольше, чем варится яйцо. После чего дамы переключились на попытки породниться с герцогами Алькала, и это заняло у них немногим больше времени, чем вручение реликвий, поскольку все гранды Старой Испании — так Хуана Кортес называла страну, где ей уже начинало не хватать воздуха, — были в долгах, как в шелках, и стремительно катились вниз по социальной лестнице.

Гигантские головы

Кардинал Франческо Мария дель Монте обладал всеми вообразимыми недостатками, способными покоробить контрреформационную курию, ярую поборницу нравственной чистоты. Он родился в Венеции, представлял в Ватикане сомнительные интересы Медичи и французской короны и имел неисчислимые капиталы, которые употреблял главным образом на то, чтобы развращать всех вокруг — в первую очередь собственную плоть. В число его друзей входили самые состоятельные банкиры в городе и целая плеяда кардиналов, способных при желании отравить существование папе. Кроме того, в его распоряжении находились разные музыканты, художники, поэты и певцы-кастраты, готовые в случае надобности распустить сокрушительные сплетни по всему Риму. За этой стеной дель Монте не чувствовал себя абсолютно неуязвимым — да и никто, кроме папы, не чувствовал этого в те времена упрямых кардиналов и распоясавшихся инквизиторов, — но мог позволить себе гораздо больше других. Его капризы и прихоти далеко заступали за довольно, впрочем, размытую черту приемлемого и даже законного.

Вопреки всему, кардинал дель Монте умер в старости, среднем достатке — жил он на широкую ногу, но вором не был — и отличном расположении духа. Папой он не стал исключительно потому, что недавно вступивший на престол Филипп IV Испанский вмешался в решение конклава 1621 года, чтобы преградить французской короне путь к вратам Святого Петра. Финальный раунд в Сикстинской капелле был проигран Алессандро Людовизи, будущему Григорию XV.

Несмотря на огромную власть дель Монте, ни единый римлянин-современник не мог бы пожаловаться на нерадушный или нещедрый прием в палаццо Мадама, из которого кардинал в течение трех десятилетий руками в шелковых перчатках вершил ватиканскую политику; никто никогда не мог обвинить его в том, что проворачиваемые им дела — темные и сложные, учитывая, что он представлял в городе великого герцога Медичи, — причинили кому-либо телесную боль или повлекли утрату имущества, и никто, абсолютно никто не осмелился бы усомниться в его удивительном умении распознать произведение искусства, обещавшее вскоре умножиться в цене.

Если дель Монте покупал картину и вешал у себя в знаменитом музыкальном зале, он обеспечивал художнику место в коротком списке кандидатов на роспись алтаря во вновь строящейся капелле или стены в очередном клуатре.

Историк Хелен Лэнгдон исследовала коллекцию живописи, собранную дель Монте в палаццо Мадама. Его Леонардо, Рафаэли и Микеланджело оказались копиями, зато пять Тицианов, один Джорджоне, несколько Личинио и Бассано — подлинниками. Подражая великому герцогу, он увлекался собиранием портретов.

В коллекцию входят около 600 полотен (а также скульптуры и керамические изделия), из которых 277 — «картины без рам, в четыре пяди каждая, изображающие пап, императоров, кардиналов, герцогов, прочих именитых мужчин и даже не одну женщину». Водворившись в палаццо Мадама, дель Монте нанял художника Антиведуто Грамматика — да, да, такое вот имечко, — чтобы тот нарисовал ему кучу копий портретов. Джованни Бальоне в труде «Жизнеописания художников, скульпторов и архитекторов» отмечал, что Антиведуто Грамматика прославился в свое время как «знатный рисовальщик гигантских голов».

Вполне вероятно, что дель Монте познакомился с Микеланджело Меризи да Караваджо в мастерской Грамматика, когда тот, прозябая в бедности и безвестности, писал там гигантские головы за сдельную оплату.

Большинство портретов, украшавших стены палаццо Мадама, к счастью, утеряны: они были ужасны, копии с копий, сделанные в мастерской художника средней руки, чье имя дошло до нас только потому, что связано с юностью Караваджо. На тех немногих, что удалось идентифицировать, нет и следа искусной кисти Меризи — то ли потому, что он не принимал в них участия — у Грамматика было много подмастерьев, — то ли потому, что клепал их один за другим, не стремясь никому ничего доказать. Караваджо подумывал, как бы основать собственную мастерскую в городе, который задавал тон искусству того времени, и, вероятно, считал, что вкладываться в работу, не приносившую больших денег, — только время терять.

При этом сохранилось несколько голов — не всегда гигантских — самого Караваджо. Он изобразил себя в чаду лихорадки в «Больном Вакхе» и в ужасе перед лицом смерти в «Мученичестве апостола Матфея». 29 мая 1606 года он убил Рануччо Томассони на теннисном корте и был приговорен к обезглавливанию. В последующие годы написал собственную голову отрубленной на двух картинах: «Давид с головой Голиафа», которую отправил Шипионе Боргезе[44], чтобы тот замолвил за него словечко перед папой Павлом V, и «Саломея с головой Иоанна Крестителя», которую подарил Великому магистру Мальтийского ордена, стремясь заручиться поддержкой рыцарей, потому что папские убийцы наступали ему на пятки.

Еще один автопортрет, в образе юноши, мы находим в «Музыкантах», написанных, когда Караваджо пребывал под покровительством дель Монте и жил на первом — отведенном для прислуги — этаже палаццо Мадама. Сладострастие приоткрытого рта, свежесть обнаженных плеч, умоляющий взгляд, обращенный к единственному зрителю, — это была первая картина, предназначенная для единоличного созерцания кардиналом, — наводят на мысль о какой-то слишком уж чувственной благодарности со стороны художника. В «Музыкантах» он изображает себя четырнадцати- или пятнадцатилетним, в то время как на самом деле ему исполнилось добрых и ярко прожитых двадцать. Думать об этом тревожно, ведь на конклаве 1621 года представители Филиппа IV преградили доселе непобедимому кардиналу дель Монте путь на папский престол упоминаниями о такого рода благотворительной деятельности: он брал на обучение в палаццо Мадама мальчиков двенадцати-тринадцати лет. Если верить обвинениям, которые дошли до наших дней, поскольку крепились в виде анонимных листовок на Пасквинскую статую[45], дель Монте отбирал детей «не по заслугам их ума или по бедности, а по мерке их красоты».

Шестая голова Караваджо была написана десять или пятнадцать лет спустя после его смерти пастелью на бумаге. Автор этого портрета — Оттавио Леони, хорошо знавший покойного. Карие глаза, свободный разлет бровей, почти сросшихся на переносице, неухоженная жидковатая бородка, растрепанные ломкие волосы, отливающее жирным блеском лицо и прямой, не успевший провалиться нос — те же, что на автопортретах, только у Леони — ни капли театральности. Он выглядит таким, каков, наверное, был при жизни: неприятный, желчный, готовый бросить вызов. Левая бровь поднята выше правой — это выдает насмешливость, нетерпеливость, недоверчивость. Уголки губ опущены — вероятно, легко приходил в раздражение; неряшливый вид говорит об отсутствии тщеславия, но не отсутствии заносчивости. Это самая грустная голова из когда-либо нарисованных: голова человека, который пропал пропадом, сам себя загнал в угол. Голова утратившего имя.

В марте 1595 года дель Монте купил у мясника и торговца искусством Константино Спаты две картины молодого художника, с которым познакомился в мастерской гигантских голов Антиведуто Грамматика. Картины начинавшего карьеру автора были подписаны его ломбардским именем — Микеланджело Меризи, — а не прозвищем, происходившим от места рождения, городка Караваджо.

За «Шулеров» и «Гадалку» кардинал заплатил восемь скудо, по четыре за каждую. В том же 1595 году Карраччи[46] продавал свои работы по 250 скудо; годовая рента дель Монте — не те деньги, что он тратил на политические дела и содержание дворца, а те, что шли на его личные расходы, — составляла тысячу. Ему хватило бы на 250 Караваджо в год, каждый месяц по двадцать одной картине. К моменту смерти в возрасте тридцати восьми лет Меризи написал сорок шесть картин.

В 1981 году Музей искусств Кимбелла в Форт-Уэрте, штат Техас, купил «Шулеров» за 15 миллионов долларов. Эту картину не планируют выставлять на продажу в ближайшие годы. Предполагается, что единственная работа Караваджо, имеющая шанс появиться на рынке, — «Жертвоприношение Исаака», в настоящее время находящаяся в частной коллекции покойной Барбары Пясецкой[47], — будет, если наследники надумают от нее избавиться, продаваться по стартовой цене от 60 до 90 миллионов долларов.

Несмотря на скупое вознаграждение художнику, дель Монте отлично знал, чтó именно купил. Он повесил картины в знаменитом музыкальном зале дворца, где они так восхищали гостей, что вскоре он нанес новый визит в мясную лавку Спаты и купил «Больного Вакха» и «Медузу» (последнюю позже отправил в подарок великому герцогу). Чтоб два раза не ходить, воодушевленный кардинал заодно купил и самого Караваджо — налитые плечи, пухлые губы — и поселил с дворцовой челядью, чтобы писал картины по требованию.

Это был поворотный момент в карьере Караваджо: беспризорный сирота переместился на сторону подачи.

Смена сторон

Ломбардец действительно ничегошеньки не помнил из событий прошлой ночи. Не исключено, что, отбивая мяч, предыдущей подачи он не помнил. И потому так беззаботно наслаждался перерывом в матче, продув первый сет. Зрители разбрелись по галерее; кто-то разминал ноги, кто-то отошел к канаве справить малую нужду, а художник с Магдалиной и Матфеем пребывали в счастливом уединении.

Он стоял, опираясь на перила, и решительно не мог понять, как так получилось, что он играет в теннис с испанцем, почему у этого испанца есть охрана и почему он проигрывает, если его соперник — щуплый хроменький сеньорито с обвисшими, словно ягодицы, щеками. С другой стороны, все это было не так уж важно: он прекрасно проводил время, вдыхая густой аромат грудей Магдалины, интересовавшейся у него, почему испанцам можно носить оружие, а его приятелям нельзя. «На то они и кабальеро, им положено», — отвечал художник и пониже опустил голову, в надежде уткнуться носом в декольте подруги и забыть о мире, в котором виски у него стучали, а во рту пересохло. Вдохнул. «А солдаты-то какие страшные», — сказала Магдалина. Художник взглянул на них, точнее, удостоил мимолетного внимания, почти не открывая глаз. «Они зеленые, — сказал он, — все, кроме главного. Он и того хуже, розовый, как свинья». И снова с головой погрузился в декольте.

Апостол Матфей, который давно злился, потому что художник не желал быстренько разделать соперника под орех, заметил, что они, скорее, из Неаполитанской терции, но точно не простые солдаты. «Наемники, наверное, мой capo[48]», — снисходительно обронил он, будто имел моральное превосходство над ними, солдатами или кем угодно еще. Он облокотился на перила рядом со своим capo, который теперь упивался левой ключицей Магдалины.

Любой человек, имевший отношение к любой из уважаемых семей города, услышав, что апостол Матфей называет теннисиста capo, умер бы со смеху. Художник имел право носить шпагу, потому что состоял на службе у кардинала и благодаря этому мог разжиться дополнительными деньжатами, участвуя в выбивании долгов и уличных драках, но не более. Толпа проходимцев, следовавшая за ним повсюду, не тянула на полноценную банду, хотя при необходимости они, вооруженные палками и камнями, включались в сражения за какой-нибудь угол или площадь. Собственная семья художника принимала его всерьез за безрассудную отвагу, с которой он шел в бой, и за близкую связь с кардиналом-покровителем (тот всегда заботился, чтобы он оставался в тюрьме не дольше нескольких часов), но считала человеком ненадежным.

Апостол Матфей почесал под ребрами. И, подумав, сказал: «А чего бы нам их палками не поколотить?» Художник вздохнул и снова погрузил нос в ложбинку между грудей Магдалины. «Они же испанцы, — сказала она, — только представь, что тут начнется». Сказала мечтательно, мило улыбаясь и прикрыв глаза, словно начаться не спешил прелестный праздник, а не поножовщина. «Уличная война», — добавила она, проводя кривым пальцем по затылку художника. «Не такие уж они важные господа, если с нами играют», — пробурчал нищий. «Говорю тебе, они дворяне, и мы рискуем, играя с ними». — «Победи его, capo, и дело с концом», — попросил старик. Художник содрогнулся, выпустил затхлый воздух из легких в декольте Магдалине и поднял голову. Душераздирающим голосом заорал: Eccola![49] — будто требовал открыть ему трактир на рассвете. Пошел за ракеткой и мячом, которые оставил валяться на корте. Любопытствующие, держатели пари и приятели перераспределились на галерее, поскольку соперники поменялись сторонами.

Медленно и лениво миланец пересек площадку, волоча ноги и глядя в пол. Когда он оказался на противоположной стороне, его секундант, которого все почитали спящим, встал, отряхнул плащ и подошел к подопечному. Что-то прошептал на ухо. Художник выслушал, не поднимая глаз. Единственный раз за весь день секундант выказал некоторое волнение: на чем-то настаивал и размахивал руками. Оба присели на корточки, математик начертил несколько линий крест-накрест, звонко хлопнул в ладоши. Художник пожал плечами, и секундант вернулся на место считать балки в потолке.

Ломбардец немного отступил за линию, почистил ее носком и поднял лицо, приобретшее новое, дьявольское выражение. Прищурился и снова выкрикнул: Eccola! — откуда-то из самого нутра, где скопил всю ярость и жестокость, на какие только был способен.

Адмиралы и капитаны

Ни вдова Кортеса, ни его дочь Хуана более не возвращались в Мексику, но и к полуострову, на котором им предстояло доживать жизнь, особенного интереса не испытывали. Как все в их семье, они не могли взять в толк, почему необъятная Новая Испания зависит от этой недостраны, где мужчины носят чулки и орут друг на дружку, если им случается бывать в хорошем настроении. «В саду моего отца звучало больше языков, чем во всей Старой Испании», — говаривала Хуана Кортес, как бы поясняя, почему она с таким неблагодарным равнодушием относится к Европе, где ее, вообще-то, приняли совсем неплохо. Она не превратилась в живую статую, подобно матери, таскавшейся на все приемы, чтобы не проронить там ни слова, но и не влилась полностью в тот класс, которому принадлежала по уровню богатства, а начиная с рождения дочери Каталины, будущей герцогини Алькала, — и по крови.

Тихое безумие вдовы конкистадора имело практическое объяснение: она уже в зрелости покинула царство баснословной роскоши, где ее приказы исполнялись до того, как приходили ей в голову, и поступила так затем, чтобы дочь могла занять место, полагавшееся ей как женщине своего времени. Ее отстраненное и порой даже остроумное презрение к испанскому затворничеству было закономерным.

А вот Хуана Кортес страшно тосковала по Америке, ведь, уехав из Куэрнаваки в четырнадцать, она не могла осознать, какой шлейф военных преступлений обеспечил ей счастливое детство лесной принцессы. Андалузские сады были неплохи, но в них нельзя было затеряться, сбросить в глубине чащи платье, плеваться семечками и болтать на банту с дочерями рабынь. В Гвадалквивире наследницы огромных состояний не могли плавать нагишом, упившись горячим шоколадом в кухне.

После свадьбы дочери с наследником рода Алькала вдова конкистадора подарила мрачноватый дом в Кастильеха-де-ла-Куэста босым кармелиткам[50], и они переехали в герцогскую резиденцию с неподражаемым названием дворец Аделантадос, то бишь Первопроходцев. В ту пору Мартин Кортес еще присылал им ежегодно из Новой Испании такие суммы, что можно было не дорожить всякими мелочами типа личной крепости в предместье Севильи.

Босые кармелитки через некоторое время продали дом монахиням одного ирландского ордена, которые владеют им и поныне. Надо думать, они внесли в устав своей обители нешуточное истязание: выдержать еженощный натиск четырех тысяч неупокоенных душ, убиенных шпагой, копьем и аркебузой и являвшихся спавшему в этих стенах дону Эрнану.

До последнего дня Хуана Кортес носила в домашних покоях уипили[51] — даром что уехала из Новой Испании в четырнадцать и в жилах ее не было ни капли индейской крови. Если ей приходилось присутствовать на сборищах испанской знати, она брала с собой кокетливую серебряную шкатулку с перцами серрано[52] и время от времени съедала штучку вместо хлеба. Всегда подчеркивала свой атлантический выговор. В конце концов, она сама вышла из тех двух мячиков — его святейшества и короля.

Она ревностно хранила отцовское оружие и герб, хотя герцог Алькала позволил ей повесить их только в садовом домике, точнее, беседке дворца Аделантадос. Там щербатый клинок, зазубренное острие и ржавое дуло, покрытые с боем добытой славой, не мешали любоваться блестящими военными игрушками, окружавшими герб семейства Энрикес де Рибера. Бóльшую часть жизни Хуана провела в этой беседке. Там они с матерью вязали и внушали внучкам Кортеса, что лучшая из кровей, текших в их жилах, — едкая дедова кровь.

Да и немудрено было кичиться: всякий раз, как одного из братьев Хуаны — всех их звали Мартин Кортес вне зависимости от породившей того или иного брата утробы — вешали в Новой Испании за преступления против короны, сундуки герцогов Алькала пополнялись новыми сокровищами.

Хуана частенько просвещала дочерей насчет того, как им следовало, по ее мнению, понимать их две фамилии. Герцоги Алькала представали в ее объяснении этакими нотариусами. Эта линия худо-бедно поддерживала связь с короной за счет пары браков с маркизами Тарифы и последующим обретением титула адмирала Кастильи. Тут она высоко поднимала брови, давая понять, что титул этот — пустое слово, как можно судить по количеству океанов — в ход пускался атлантический выговор — в Кастилье. Что это по сравнению с землями, которые Кортес завоевал для Карла I, обратав каждого на своем пути?

Кортеса легко обвинить в чем угодно, но и по сей день он остается покровителем недовольных, обиженных, тех, у кого было всё, а они взяли и растеряли. Он также тотемный зверь всех underachievers и late bloomers[53]. До тридцати восьми он был, по существу, никто. В тридцать девять ему — уже в Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус, Богатом Городе Святого Истинного Креста, — в голову пришла мысль, что его разведывательная экспедиция могла быть укомплектована и направляема получше, а значит, руководить ею должны король и папа — его мячики, — а не слабоумный губернатор Кубы, чья дочка, к слову, стала его первой женой: ей он тоже заделал Мартина Кортеса.

Через три года после того, как он вышел из повиновения губернатору Кубы, Кортес уже был большой знаменитостью в Европе — но также и героем всех, кто, сам того не замечая, не оставляет вокруг себя камня на камне. Святым всех задир, сутяжников, всех неспособных признать собственный успех. Капитаном всех, кто, выиграв безнадежную битву, решил, что впереди еще много битв, и утонул в собственном дерьме, гордо воздев руку со шпагой. Конечно, конкистадор не был тем сверхчеловеком, каким Хуана расписывала его дочерям, но, вне сомнения, равняться на него было куда веселее, чем на адмиралов каменистых равнин со стороны их отца.

Речь Хуаны Кортес всегда заканчивалась одинаково — она указывала вышивальной иглой на стену и говорила на науатль: «Эта шпага снесла семь голов тех семи вождей, что на гербе. И этого, девочки, забывать никогда нельзя». Затем вновь углублялась в пяльцы, нити и узоры. Вдова в кресле-качалке поддакивала дробными тревожными кивками.

Вот в какой обстановке росла Каталина Энрикес де Рибера-и-Кортес, старшая дочь Хуаны Кортес и герцога Алькала, внучка конкистадора. В шестнадцать лет ее выдали замуж за Педро Тельес-Хирона, владетеля Пеньяфьеля, будущего герцога Осуну, будущего героя Остенде, будущего вице-короля Неаполя и Сицилии, будущего адриатического пирата, будущего покровителя, собрата по борделям и собутыльника Франсиско де Кеведо.

Рай

В отличие от короля и всех остальных при дворе, Филипп Шабо увлекался не искусством, культурой или теннисом, а славой Франции.

С тех пор как бедолага Ромбо явился к нему в покои с четвертым катышем, сделанным из волос Болейн, он стал обдумывать, какую выгоду мог бы принести подобный предмет, если его подсунуть в нужные руки в нужных обстоятельствах.

Мяч, начиненный косами обезглавленной королевы, виделся лучшим подарком для пущего умягчения и без того, в общем-то, податливого Джованни Анджело Медичи, который в ту пору был губернатором нескольких городов Папской области[54] и ключевой фигурой в переговорах с его святейшеством относительно скорейшей передачи по наследству владений Фосдиново[55] в Луниджане, где некий маркиз Пьетро Торриджани Маласпина, покровитель посредственных художников и одаренных громил, препятствовал погрузке мрамора на французские суда в порту Каррары.

Мяч никак нельзя было отправить в Рим без упаковки, и Шабо заказал для него шкатулку из перламутровых пластин, отделанных золотом, которая соответствовала королевскому статусу содержимого и требовала долгой ювелирной работы. Ожидание позволило Шабо, чьим вторым увлечением после славы Франции (далеко на втором месте) были охочие до ласк фрейлины низкого ранга с высокой грудью, использовать мяч — своего рода кожаный корсет с трепещущими под ним огненными косами Болейн — в постельных играх.

Бегство во Фландрию

Брак Каталины Энрикес де Рибера-и-Кортес и Педро Тельес-Хирона представлял собой не супружество, а скорее эффективный деловой союз, в котором каждая сторона предоставляла другой основания обижаться, когда у той их не хватало. Муж не давал серому дому Алькала пасть жертвой забвения благодаря своим политическим талантам и близости к королю; жена вкладывала деньги и старалась быть достойной внучкой доблестного деда, канувшего в вечность, но успевшего добыть всё, чего она, как ей казалось, заслуживала.

Когда Осуна узнал, что из Мадрида в погоню за ним, предавшим доверие короля и прокатившимся в Италию, направляется отряд альгвасилов, он удрал в Остенде. Отбыл ночью в сопровождении одного-единственного слуги. Во Фландрии сражался в составе королевских терций как простой солдат, пока не отличился в бою особой доблестью.

В роду Осуна такой модели поведения не знали: сбежать от короля и наняться защищать с оружием в руках того же короля; драться, подобно льву, за королевские владения, чем заслужить монаршее прощение и такие почести, что все судьи и альгвасилы оказались посрамлены. Когда Тельес-Хирон готовился к бегству, Каталина сняла со стены беседки и отдала ему шпагу Кортеса. Больше он не взял с собой ничего.

В Испании конца XVI века, вероятно, мало нашлось бы столь же неверных мужей, сколь Осуна. Тем любопытнее, что всякий раз, когда молодой герцог попадал под домашний арест вследствие глубины своей глотки и вездесущести своего чле-на, Каталине приходилось сидеть в заточении вместе с ним.

Во время последнего и самого сурового заключения, которое и свело герцога в могилу, ибо обвиняли его на сей раз в измене королю, а враги его при дворе были неисчислимы, Каталина Энрикес де Рибера-и-Кортес не побоялась написать Филиппу IV потрясающее письмо в защиту мужа. Обращаясь к государю на «ты», она поставила ему на вид, что его священноримскоимперский дедушка Карл I так же подло вел себя с ее дедом, Эрнаном Кортесом, как он сейчас — с Осуной. Напомнила, что Остенде не пал бы и Испании пришлось бы распрощаться с Нидерландами, если бы не отважные действия ее мужа при осаде, — что до некоторой степени было правдой. Указала, что результатом осады стали переговоры о перемирии, а не позорное поражение как раз потому, что ее мужчина дрался в грязи, защищая своего короля.

Письмо не тронуло сердце государя: герцог умер под строгим домашним арестом 20 сентября 1624 года.

26 ноября 1599 года, в ночь бегства во Фландрию, Каталина проводила мужа до ворот дворца Аделантадос, где они скрывались, пока альгвасилы рыскали по владениям герцога, а не его жены. «Постарайся выжить», — сказала она и поцеловала его. Коснулась его груди. «Скапулярий надел?» Он нащупал его под рубашкой. «Вот и не вздумай снимать».

Банкир и кардинал

Главным покровителем Караваджо в то время, когда он ворвался в мир маньеристской живописи и разметал ее в пух и прах, был кардинал дель Монте, но больше всего картин его кисти собрал не он. Кардиналу хватило интуиции, чтобы открыть Караваджо, но не понять, на что тот способен, если дать ему писать абсолютно свободно — что тот и сделал, едва заполучив студию в палаццо Мадама и достаточно заказов для того, чтобы развернуть свои визуальные эксперименты. Вероятно, эти кричащие картины, на которых персонажей Священного Писания изображала всякая убогая дрянь, какой в Риме конца XVI века было пруд пруди, выглядели тогда весьма странно.

Банкир Винченцо Джустиниани, глава Римской рипостерии, то бишь папского казначейства, и главный финансист французской короны, мог увидеть работы Караваджо в музыкальном зале палаццо Мадама, поскольку был соседом и добрым приятелем кардинала дель Монте. Не притязая на покровительство, он начал покупать все картины ломбардца, которые оказывались недостаточно роскошны для резиденции прелата. А может, они настолько выходили из ряда вон, что дель Монте просто не решался их выставить (или понять). Таких картин со временем набралось немало. К концу жизни Меризи у кардинала имелось восемь его работ, а у банкира — пятнадцать.

Однако дель Монте и Джустиниани соревновались не только в коллекционировании Караваджо. Были и другие желанные предметы, едва ли не выходившие за пределы дозволенного в Риме времен Контрреформации. Если дель Монте купил второй телескоп, изготовленный для коммерческих целей его протеже Галилео Галилеем, то только потому, что не успел купить первый — его увел Джустиниани. И на шумных празднествах у кардинала, и на довольно спартанских собраниях у банкира все ждали самого интересного: когда откроют дверь на террасу и позовут гостей увидеть Луну так близко, как ее, надо полагать, видят селениты[56].

Трудно представить себе двух более непохожих людей. Долговязый суховатый банкир, человек женатый, невыносимо тяготился светскими обязанностями, которые накладывала на него должность папского финансиста. При всяком удобном случае сбегал в лигурийские пустоши охотиться на ланей и кабанов. Лицо у него было угловатое, как у всякого истинного хищника. Говорил он мало, читал много. Словом, полная противоположность студенистой изобильной натуре кардинала. Их связывала искренняя дружба, опаленный огнем союз, помогавший многого добиваться в Ватикане, где оба, как представители интересов Франции, были частью меньшинства.

Оба любили математику и покровительствовали тем, кто писал трактаты по механике. Оба вкладывали время и деньги в новую разновидность алхимии, ставившую целью не претворить металлы в эликсир молодости, а познать главные земные вещества, — сегодня мы называем эту науку неорганической химией.

Если кто-то начинает думать, что все вещи в мире состоят из одних и тех же веществ и перемещаются исключительно по законам механики, то естественным образом этот кто-то находит в грязных ногтях святых и богородиц Караваджо — ногтях, цепляющихся за жизнь и Историю, — нечто большее, ему слышится голос Провидения: голос Бога, движимого не капризом, но гением, Бога, непохожего на Бога, Бога далекого и не желающего являть себя ни в каких чудесах, кроме горения и равновесия тел, Бога, воистину общего для всех — для бедняков, горемык, политиков, содомитов и миллионеров.

Караваджо был для живописи тем же, кем для физики был Галилей: кем-то, кто открыл глаза и сказал, чтó видит; кто понял, что формы в пространстве являются аллегориями лишь самих себя, и этого довольно, а настоящая тайна сил, определяющих наше существование в мире, не в том, что они возвышенны, а в том, что они элементарны. Дель Монте и Джустиниани были сражены Караваджо. Банкир — художником, кардинал — человеком. Они жили во дворцах, стоящих друг напротив друга на площади, на которой также стоит церковь Сан Луиджи деи Франчези, где находятся первые работы Караваджо, предназначенные для всех.

Во времена, когда на него обрушилась слава, Меризи приходилось пройти не более трехсот метров, чтобы вручить законченную картину заказчику.

Сет второй, гейм первый

Первая подача оказалась для испанца удобной, и он решил рискнуть, целясь прямо в воротца, хотя ломбардец маячил в центре корта. Ответный удар было не то что не сдержать — не увидеть. Попал в угол, без аута. Quindici-Amore[57], — провозгласил математик слегка злорадно. «Спокойно, попробовали — не получилось!» — крикнул герцог. Поэт понял, что застать соперника врасплох, когда тот подает, не удастся. Остается ждать.

Он принял вторую подачу, крученую, и стремительно переместился к веревке, ближе к середине. Там отразил удар с передней линии слева, с силой запустил мяч вправо. Такой не догонишь, как ни старайся. Герцог, у которого глаза на лоб полезли от предыдущего очка, не удосужился огласить счет. Trenta-Amore, — чуть ли не прошептал математик.

Утром ломбардец проснулся в превосходном настроении, хотя разбудил его секундант, за ногу стянув с тюфяка. Он шлепнулся задом на глинобитный пол, ягодицам стало прохладно и даже приятно. Почесал голову обеими руками. Выговорил: «Ладно». Хмель еще не весь выветрился. Правой пятерней почесал ребра, левой охлопал заиндевевшую физиономию. Почесал в паху, сжал виски и только тогда разлепил щелочку правого глаза — левый запекся спросонья и не открывался.

Одетый и умытый математик с некоторой алчностью уставился на несгибаемую эрекцию: во сне ломбардец ходуном ходил на кровати. Сел рядом на полу. «Мы опаздываем, — и вынул из косм подопечного застрявшую соломинку от тюфяка. — Поторапливайся: вчера ночью мы приняли вызов на дуэль». — «Что, прямо с утра идти?» — спросил ломбардец. Во рту было шершаво и кисло: жирная отрыжка после жареных кишок, которыми они поужинали, прежде чем сосредоточиться на бочонке граппы. Математик погладил его по животу, на котором отпечатался тюфяк, провел рукой вниз по линии волос от пупка, потом убрал руку. Художник смахнул запекшуюся слизь с левого глаза. «Не припоминаешь?» — «Нет, но если я кого-нибудь убью, мне быстренько голову отрубят». — «Дуэль будет на теннисе, — пояснил математик, — против одного испанца». Художник зажмурился и с облегчением поднял брови. Растянулся на полу, помотал головой. Почесал шею. Справился у математика: «Мы вчера того?» — «Ты так надрался, что у тебя не встал». — «А у тебя?» — «У меня — да». — «Ага, значит, ты мне должен». Художник вытянул ноги. Математик истолковал это как призыв. Аккуратно и неторопливо прошелся рукой по члену. «И мне понравилось?» — спросил художник с улыбкой. Математик прыснул. Ломбардец расправил плечи, слегка развел колени, закрыл глаза. Заелозил ягодицами по холодному полу, чтобы наслаждение шло к позвоночнику. Математик уткнулся носом ему в ухо; почувствовал, что основание члена вздымается, сжал яйца. Финальная струя вышла не мощной, мягкой. Кончая, он обхватил математика за шею. «Не отпускай меня». — «Нам надо идти». — «Ну, чуть-чуть еще».

Ученый подождал, пока член опадет у него в руке, потом поднялся. Только тогда художник полностью открыл глаза и уставился на него. Математик понял, что он изучает его череп. Запустив пальцы художнику в волосы, вытер остатки семени. «Можно я тебя нарисую?» Ломбардец придвинулся, припал к его беззащитному члену носом и подбородком. Через парадный плащ получился скорее жест благодарности, чем приглашение продолжать игру. «Я тебе не шлюха». Математик немного постоял так и сказал: «Жду тебя на улице; мы приняли вчера серьезный вызов». Художник хлопнул себя по ляжке в знак того, что проснулся окончательно.

На завтрак он выпил полбутылки вина, найденной у тюфяка. Наверное, это математик оставил вчера, прежде чем подняться в пышные комнаты для гостей, где всегда ночевал, наезжая в Рим.

Еще пара неотразимых ударов, и игра осталась за художником. Испанец так и не нашел места, с которого мог бы брать подачи столь умелого противника. Ломбардец вознесся над матчем, словно ястреб; изящно и уверенно парил над курятником, в котором квохтали собравшиеся зрители. Он играл так хорошо, что не чувствовалось ни усилий, ни одержимости волей к победе. И никто бы теперь не догадался, что он с похмелья, не выспался и успел отдаться какому-то математику. Безукоризненная точность. «Все равно что святой играет», — сказал испанец своему секунданту в перерыве и собрался было вернуться на корт. «Обожди, — сказал герцог и выудил из-под рубашки скапулярий. Повесил на шею дуэлянту. — Удачу приносит». — «Это что?» — спросил поэт, вглядываясь в выцветший образ. «Мексиканская святая дева, чудотворный образ».

Охрана продула все монеты. Герцог дал им еще и засмотрелся на своего подопечного, снедаемого зноем и недоумением. Плечи опущены — в глубине души он уже проиграл. «Ставь на очки, а не на гейм, — велел герцог Отеро, — может, так получше пойдет». — «При всем уважении, — отвечал наемник, — тут уже все равно, как ставить».

Средний класс

Должности Педро Гомеса, отца Кеведо:

• Писарь императрицы Марии Испанской.

• Секретарь королевы доньи Анны Австрийской.

• Секретарь светлейшего принца дона Карлоса.

• Секретарь его высочества.

Должности Хуана Гомеса Сантибаньеса, деда Кеведо по отцу:

• Секретарь их высочеств.

• Охранитель дам королевы доньи Анны.

• Взбиватель перин нашей госпожи королевы.

Должности Фелипы Эспиносы, бабки Кеведо по матери:

• Фрейлина ее величества королевы.

• Младшая дуэнья инфанты Изабеллы.

Свадьба

Хуана Кортес не захотела присутствовать на бракосочетании Каталины с герцогом Осуной: ей не понравилось, что среди гостей значился король. Дочери она подарила нефритовое ожерелье, украшенное латинскими буквами, которое конкистадор преподнес — тоже в качестве свадебного подарка — ее матери. Ожерелье утрачено, как и большинство предметов, имеющих отношение к Кортесу.

За день до начала празднеств она позвала к себе герцога Осуну и объявила, что по ее смерти оружие конкистадора перейдет к нему, потому что у всех Мартинов Кортесов хватало ума не возвращаться в Испанию. Затем, приняв несколько безумный вид, протянула руку. На мгновение ее ладонь превратилась в гнездо всех прошедших и грядущих бед необъятной Америки: в ней лежал тускло-черный воробушек, а внутри него смутно различался какой-то образ, стершийся от долгой носки. «Это скапулярий Кортеса, — сказала Хуана, — я дарю его тебе». Герцог с трепетом принял подарок в руки. Не то чтобы он свято верил россказням про великого дедушку его суженой — но понимал, что ему вручают нечто большее, чем украшение. «Он сделан из волос убитого императора Куаутемока; да защитит он тебя вовеки! Мой отец никогда его не снимал и умер от старости, а ведь сколько людей положил». Осуна держал скапулярий со смешанным чувством отвращения и страха. «Надень», — велела старуха.

Только это герцог и рассказывал про долгий вечер, который провел взаперти наедине с Хуаной Кортес накануне свадьбы. Из беседки он вышел другим человеком — более мрачным, но словно бы освободившимся от бремени. Его научили, что не следует печься о судьбе, ибо судьбу не победить, а человеку вечно чего-то не хватает.

Позже вечером он снял скапулярий и показал Каталине. Они прощались после ужина с родичами, прибывшими во дворец Аделантадос на свадьбу. Каталина удивилась. «Странно, что она тебе его отдала». Герцог пожал плечами. «По мне, так он жуткий», — сказал он. В руке лежал черный прямоугольничек, затканный тонюсенькими, но очень крепкими нитями. В центре — неопознаваемая фигурка. «Кто это?» — спросил герцог у невесты. «Одна эстремадурская Богородица, Святая Дева Гваделупская[58]; это индейцы делали — если поднести к свечке, образок засияет». Осуна подошел к канделябру, но ничего не увидел. Стал поворачивать скапулярий, и вдруг косой луч будто воспламенил его: он сразу узнал женскую фигуру в синем плаще, в окружении звезд. Радужное свечение было таким ярким, что, казалось, она двигается. От испуга герцог едва не выронил скапулярий. «Он не жжется?» — «Дурак ты, что ли? — ответила будущая супруга. Взяла скапулярий и опять уловила в него свет. — Это потому, что образ сделан из перьев». — «Из перьев?» — «Ну да, из птичьих перьев. Они много чего из них делали, чтоб сверкало».

Герцог надел скапулярий обратно. Ему нужно было отдохнуть и выспаться перед завтрашним пиром. Поклонился. Напоследок Каталина захотела узнать, о чем они толковали с матерью. «О твоем деде, о бесконечном саде, о Куэрналаваке». — «Куэрнаваке, — поправила будущая герцогиня. — Я тебя провожу». Под руку спустились по лестнице. У самых дверей, расставаясь с невестой перед свадьбой, Осуна с искренним любопытством и некоторой тревогой спросил: «А ты сама-то знаешь, что значит „обратать“?»

Как выиграть собор

Джованни Анджело Медичи был человеком дела. Он родился на севере Апеннинского полуострова в семье нотариуса, имевшей весьма далекое касательство к роду герцогов Флорентийских, и управлял вверенной ему Папской областью трезво, высоко ценя переговоры и конфиденциальность, в духе ренессансной эпохи, под конец которой ему выпало жить. Ему очень понравился подарок, присланный его другом и коллегой Филиппом Шабо, полномочным советником Франциска I. Он держал четвертый катыш Болейн в ящике письменного стола. Принимая кого-нибудь по сложному делу, перекидывал его из руки в руку, как бы давая понять, что пора закругляться.

Через несколько лет после того, как катыш попал к Джованни Анджело Медичи, его старшая сестра вышла замуж за брата папы Павла III, и ничто более не могло препятствовать его восхождению к вершинам церкви: он был единственным членом курии, находившимся в одинаково прекрасных отношениях с королем Франции и императором Карлом I.

В 1545 году он стал архиепископом Рагузы, а в 1549-м — кардиналом, несмотря на трех статных отпрысков, всюду следовавших за ним. Десять лет спустя, шестидесятилетним, вступил на папский престол под именем Пия IV. Его выбрали как промежуточную фигуру, и он не должен был претендовать на долгое папство, но, оказавшись у кормила, передумал.

Выдающийся администратор, политик, не знающий поражений, обладатель прямо-таки собачьего нюха в том, что касалось выбора соратников, Джованни Анджело Медичи любил теннис. Даже во время понтификата старик устраивал парные матчи с сыновьями, а прежде, управляя Папской областью и пастырствуя в Рагузе, частенько участвовал в уличных играх в паллакорду[59] и, раскрасневшись от возбуждения, выдавал своим парням деньги на ставки покрупнее.

Чересчур снисходительный к друзьям, неумолимый к недругам, не теряющий обаяния даже в минуту подписания смертного приговора, Джованни Анджело Медичи — один из самых важных деятелей, подготовивших переход к Контрреформации и соответствующему ей великолепному барочному искусству.

В 1560 году он назначил Карло Борромео епископом в Милане, дав миру образец высокопоставленного церковника нового типа: сухого, поджарого, словно францисканец, мужчины, безупречно образованного и способного свободно преодолевать бурные воды придворных приемов. Борромео, конечно, был невыносимый фанатик, но на отсутствие харизмы тоже не жаловался и никогда не требовал от других больше, чем от самого себя, а потому оказывался куда убедительнее всех прочих приверженцев новой нравственности и новой эстетики, полной — как того требовала великая церковная революция — аскетизма и стеклянных глаз.

Пий IV назначил Карло Борромео — своего, к слову, племянника — епископом, поскольку, выполняя первое римское поручение на службе у дяди, он проявил невероятную хитроумность. Борромео удалось невозможное: заново запустить Тридентский собор[60].

За десять лет простоя тридентские разногласия между испанскими и французскими кардиналами так обострились, что собрать участников вновь можно было, лишь пообещав им начать с нуля. Это и впрямь не помешало бы: в течение бесплодного десятилетия Карл I покинул сей мир в качестве наимогущественнейшего монарха всех времен, оставив Священную Римскую империю расколотой, а испанский трон — под ягодицами Филиппа II, который никак не мог себе уяснить, что ярая защита католичества вовсе не обязана быть искренней. Францией правил юный протестант, ставший католиком по исключительно политическим причинам. Англия и северные германские княжества, чьи кардиналы, уже отпочковавшись от Рима, приезжали только на первую часть собора, вообще утратили к нему интерес — им было достаточно и даже выгодно считаться территориями просто христианскими. Никак не находился посредник, который бы примирил эмиссаров новых королей Испании и Франции.

Карло Борромео, в ту пору молодой умница, замечательно красноречивый и дисциплинированный священник, убедил стороны, что Пий IV забудет о прошлом, как только все соберутся в Тренте и рассядутся по местам. Однако первое собрание его святейшество начал, словно Луис де Леон, словами: «Вчера мы говорили…»[61] Немедленно развернулись такие жаркие споры, что, когда на второй день он опомнился и предложил-таки начать с нуля, кардиналы взбунтовались и потребовали следовать предшествовавшей повестке. Начать с начала только ради того, чтобы на сей раз получилось лучше, казалось каким-то сумасбродством.

Завершение собора тоже было разыграно безупречно. Убедившись, что кардиналы снова начали переливать из пустого в порожнее, Борромео и Пий IV быстренько, ни с кем не советуясь, изда-ли буллу Benedictus Deus[62], которой папа утвердил постановления собора и призвал всех епископов мира следовать им.

Нашлись, разумеется, задиристые кардиналы, желавшие спорить дальше. Некоторые даже отказывались от компромиссных решений: например, собрать разного рода тонкие моменты с тем, чтобы потом привести их в соответствие с Новым катехизисом. Пий сломил их волю пирожными, бокалами с вином, открытыми улыбками и, чего уж там, столь же открытыми угрозами — со времен цезарей в Риме не казнили стольких сомневающихся. «Мне кажется, — говорил Пий тем, кто отказывался подписывать постановления даже после улещиваний и подарков, — вам нужно поговорить с нашим добрым другом кардиналом Монтальто».

Монтальто был главным изувером среди итальянских инквизиторов, придерживался мнения, что нечего распускать нюни и позволять всем и каждому соваться со своими суждениями, как будто у церкви нету единого главы, и рьяно ратовал за скорейшее написание такого Катехизиса, по которому он сможет отправить всю Европу прямиком на костер.

Борромео в целом не возражал. Да и Пий IV тоже — при условии, что костер он будет наблюдать с высоты удобного трона последнего папы Возрождения. Под музыку, с хорошей закуской и наслаждаясь приятной беседой.

Мяч в классическую эпоху

У римлян в ходу было четыре вида игровых мячей: follis, trigonalis, paganica и harpastum. Follis именовался мяч, надутый воздухом, большой либо малый; большой обнаженные игроки отбивали рукой, защищенной железной рукавицей почти по локоть, при этом все тело намазывали жидкой грязью, маслом или мазью, называемой ceroma. Trigonalis именовался так то ли потому, что место в банях, где в него играли, было треугольным, то ли потому, что игроков трое. Третий мяч, paganica, изготовлялся из полотна или кожи, набивался шерстью, перьями или волосом и был несколько мягок на ощупь; играли в него селяне, которых на латыни называли paganos. Четвертым и последним, harpastum, очень маленьким, играли на пыльной земле. Все эти игры отжили свое, и сегодня в употреблении кожаные мячи, туго набитые волосом. Играют в них лопатками. Во Фландрии и во Флоренции играют полым мячом, valone, а в Риме увлекаются игрой в ракетку.

Послание лиценциата Франсиско Каскалеса падре Франсиско Инфанте, монаху ордена кармелитов, 1634

Студиоло Джустиниани

Превратности средиземноморской политики XVI века сделали Винченцо Джустиниани, одного из наследников всемогущего генуэзского банковского дома Сан Джорджо, малолетним нищим. Турки вторглись на остров Хиос, где его отец владел землями и управлял финансовой империей. В одночасье Джустиниани потеряли всё. Обедневшее раздробленное семейство перебралось в Рим, когда будущему банкиру было два года.

Генуэзские Джустиниани, главные финансисты Испанской империи, испытали внезапный и кровавый переход от невообразимой роскоши к абсолютной беззащитности чужаков в Риме. В довершение всего там их сочли выкрестами, потому как финансы не считались в те времена занятием, достойным христианина. Это заметно по портрету Винченцо Джустиниани, написанному Николо Реньери в тридцатые годы XVII века: нос так смехотворно огромен, что почти закрывает рот.

Со временем отец Винченцо восстановил и, возможно, даже приумножил капитал — новые клиенты, папы и французские монархи, платили аккуратнее Филиппов Испанских, — но для этого ему пришлось вогнать себя в строжайший режим работы и бережливости, который повлиял на его сыновей как с точки зрения выбора профессии — брат Винченцо, лицо духовное, стал папским счетоводом, — так и с точки зрения политической позиции: они не простили Филиппу II, что в лихую годину он отказал им в убежище, страшась обвинений в симпатиях к выкрестам.

Поэтому историки и недоумевают, зачем Педро Тельес-Хирон, герцог Осуна, явился с визитом к Джустиниани в конце сентября 1599 года. Может, устав от преследований короля, Хирон надеялся на какой-нибудь союз, который помог бы вернуть давно утраченную славу его дому, не спасенному даже выгодным браком. А может, уже решил, что по возвращении из Рима отправится воевать во Фландрию, и тешил себя мыслью раздобыть побольше средств, чем имелось у супруги, чтобы собрать армию. Или просто скучал по временам, когда его отец ездил на Хиос договариваться о ссудах, позволивших Филиппу II начать разработку королевских рудников в Новой Испании и Перу.

В палаццо Джустиниани Педро Тельес-Хирон узнал, что ослепительное «Призвание апостола Матфея», которое он видел в церкви Сан Луиджи деи Франчези, написал безымянный художник по прозвищу Караваджо.

Осуна был лишен всяческих интеллектуальных устремлений. Его привязанность к Кеведо — загадка, единственное объяснение которой кроется в том, что рассудочный, холодный поэт в минуты, когда не переводил с латыни и не сочинял трактаты, превращался в отпетого ухаря и разгильдяя. Так чудовищно работал его замечательный мозг.

С годами, истратив немало жениных денег на взятки, Педро Тельес-Хирон стал заметным политиком со штатом законников и крючкотворов, писавших за него письма, но осенью 1599-го, когда его принимали в римском филиале банковского дома Сан Джорджо, за ним еще не водилось никакой корреспонденции и бумаг вообще. Весьма вероятно, что он страдал функциональной неграмотностью и потому-то и таскал с собой поэта — впрочем, тот тоже не делал записей об их похождениях. Единственную отметку о встрече Осуны и Джустиниани оставил секретарь, чьего имени история не сохранила, в гостевой книге дворца на площади Сан Луиджи 28 сентября: «Visita di P. Girone, nobile et fuggitivo spagnuolo»[63]. Далее сообщается, что принимали его в трофейном зале, а значит, банкир не собирался говорить с ним о делах.

Палаццо Джустиниани был скромен под стать владельцу. Там, где у всех людей его круга висели гобелены и портьеры, у банкира стояли книжные полки; вместо огромных ковров и обитых парчой кресел — глинобитные либо плиточные полы и раскладные, довольно неудобные стулья. Во дворцах вроде палаццо Мадама стены бесконечных галерей бывали от пола до потолка увешаны картинами, а у Джустиниани на каждый холст приходилось по целой выбеленной стене, отчего у гостей, надо думать, делалась агорафобия.

Однако во всей знаменитой коллекции искусства лишь одна картина занимала отдельную комнату под названием студиоло[64] — «Юдифь, убивающая Олоферна» Караваджо. Она находилась за занавеской. Джустиниани отодвигал занавеску, когда садился обедать или работать, а уходя, закрывал картину снова, как будто взгляды убиравших со стола или подметавших слуг могли ее испортить. Возможно, Осуне с поэтом посчастливилось видеть эту работу: прежде чем запереть в своем личном святилище, банкир держал ее в трофейном зале, куда, как и в студиоло, не допускались женщины и дети.

Cет второй, гейм второй

Сказать, что во втором гейме художник мокрого места не оставил от испанца, — ничего не сказать. Несмотря на сверхчеловеческие усилия, тому удалось взять всего одно жалкое очко. Как ни отчаянно он гонялся за мячом, противника было не остановить. Ломбардец парил над своей половиной корта и работал красиво и неумолимо, как часы. После перерыва на смену сторон он вдруг стал излучать ауру точности и силы, отчего у поэта появилось неистребимое чувство, что он — неумеха, выскочка, безнадежный новичок в сражениях. Он казался себе отяжелевшим, постаревшим, жирным; испанская кровь в жилах тяготила, как никогда, и всё вытеснила мысль о хромоте: правая нога была на одну двенадцатую короче левой, и именно в эту двенадцатую художник вбивал мяч за мячом. Поэт все делал правильно, просто у художника случился — не первый и не последний раз в жизни — приступ гениальности. Quarantacinque-quindici![65] — прокричал математик. Герцог и забыл, что у него тоже есть право выкликать и даже оспаривать очки: последнее время он только и успевал, что сглатывать слюну.

Математик был человек далекий от кортов и потасовок. Как и от отношений с мужчинами. Во дворце кардинала-мужеложца, где останавливался, приезжая по работе в Рим, он просто давал выход напряжению. Не более того. И все же художник, живший и работавший в глубинах этого самого дворца, сместил его центр тяжести с тех пор, как был представлен математику в качестве последнего приобретения хозяина. Он находил его одновременно диким и беззащитным, хрупким, несмотря на пристрастие к граппе и сварливость. Ему нравилось видеть в нем несовершенного человека, противоречивое создание, способное в один и тот же вечер хладнокровно надраться после драки с незнакомцем в борделе и по дороге домой вдруг простереться на земле, стащить с математика сапоги и благоговейно провести языком по подъемам его стоп. Ему не суждено было узнать второго столь же несусветного мужчины, хотя в тяжелые годы преследований инквизиции его не раз допрашивали на удивление извращенные церковники. С другой стороны, математик не отличался особенным сексуальным любопытством: с точки зрения текстуры и степени сжатия он не видел большой разницы между щелью взрослой овцы и задом величайшего художника всех времен и совокуплялся с последним скорее в порядке научного эксперимента.

Но картины. Он не видел ничего подобного ни в родной Пизе, ни во Флоренции, где учился, ни в Падуе, где преподавал и содержал женщину, которую тоже не слишком отличал от взрослой овцы или великого художника — разве что она детей ему рожала.

Словно сам дух времени умещался в кулаке художника: тьма, суховатость, нищее достоинство пустых пространств. Годом ранее, держа экзамен в Сапиенцу[66], математик признался кардиналу, что предпочел бы остаться в университете Падуи: «Рим похож на беззубый рот, в нем полно пустырей, тут неприютно, как на картинах твоего художника».

Он происходил из тосканского рода — знатного, но обедневшего. Его отец тоже был математиком, но стремился к чистоте музыки, а не к грубости двигающейся материи и прославился как лютнист. С кардиналом отец математика познакомился в семинарии; оба играли в папском оркестре: один — чтобы пробить себе путь к высотам курии, другой — чтобы подзаработать деньжат.

В отличие от кардинала, имевшего ясные отношения с религией, — он всегда понимал свою роль в церкви как политическую и даже месс не служил, — отец ученого вследствие кризиса веры не стал доучиваться на священника и детей воспитал как можно дальше от католической иерархии, в Пизе, овеваемой в те времена свободными ветрами Светлейшей Республики Венеция. Всю жизнь кардинал и лютнист хранили узы дружбы благодаря обычаю музицировать вместе при каждой встрече.

Когда математик осиротел, кардинал взял его под свое покровительство — пусть и издалека. Он восхищался невиданным дерзким умом старшего сына лютниста и поддерживал на всех ступенях университетской карьеры куда больше, чем того требовал долг дружбы.

Гостя у кардинала, математик старался избегать бесконечной вереницы знаменитостей, что ни день сновавших по залам дворца, нескончаемых пиров, музыкальных вечеров, которые начинались со споров о мастерстве лютнистов, а заканчивались сладострастными танцами — рыхлые епископы плясали с поджарыми семинаристами — недаром же у семинаристов такие длиннополые на-ряды. Он имел обыкновение исчезнуть с празднества пораньше и спуститься в комнаты прислуги, узнать, работает художник или собирается прожечь наступающую ночь в компании бандитов и проституток. Варварство этих гулянок прельщало его сильнее.

В периоды работы художник сторонился кутежей, и математику доводилось видеть, как он сосредоточенно переносит на холст палец ноги одного из натурщиков, которых заставлял часами сохранять неподвижность при свете свечей. Такие вечера в Риме он любил больше всего и только в такие вечера мог спокойно поговорить с художником. Ну а если его приезд выпадал на время, когда тот си-дел без заказов, математик наслаждался неуемной жаждой, живущей в паршивце. В его ночных загулах были яростная прямота и гнев, проявлявшиеся потом в картинах.

Однажды, не успев вовремя улизнуть с пира, математик увидел самый прекрасный предмет кардинальского облачения, какой когда-либо видел в жизни: разноцветную митру, которую один заморский епископ послал папе, чтобы тот мог надевать ее на заседания Тридентского собора. Митру демонстрировали на ужине не как произведение искусства и не как свидетельство эпохи раскола в католической церкви, а как образчик почти неприличной роскоши — жемчужину архиепископского борделя. Но даже в этом качестве математик счел ее потрясающе красивой из-за того, как она отражала свет свечей. Митра была сделана из незнакомого ему радужного материала.

На следующий день математик пришел к кардиналу в кабинет, чтобы рассмотреть ее поближе. Взяв митру в руки, понял, что украшавшие ее распятия и символы Слова Божия не написаны, вопреки его предположению, красками по атласу, а мастерски сделаны из перьев: походило больше на миниатюрный филигранный алтарь, чем на рисованное изображение. «Откуда она взялась?» — спросил он кардинала. «Из места под названием Мечуакан[67], в Индиях». — «А кто мастер?» — «Тамошние индейцы». Математик покрутил митру, накануне сверкавшую ярче. Работа, конечно, удивтельная, но вчера казалось, будто она излучает свет, и теперь неприятно сознавать, что это было своего рода наваждение. «Почему она не светится, как на ужине?» — вымолвил он, обнюхав митру и взвесив в руке. «Загадка индейцев — загорается только при свечах». Кардинал долго отнекивался, но ученый все же выпросил митру на несколько часов — исследовать с помощью самых мощных своих линз. Вернул на следующий день, под впечатлением.

Математику не довелось разработать теорию света, подобную его же параболической теории, в которой, кстати, отлично объяснялась траектория летящих снарядов, что очень помогало художнику прикарманить монету-другую на теннисных кортах. Остались лишь мечты. В письме к Пьетро Дини от 1615 года он говорит о радужных перьях из Индий и светящемся камне, который ему удалось с большим трудом заполучить в Падуе. А в другом письме, после тюремного заключения, заявляет, что был бы рад всю жизнь провести в темнице на хлебе и воде, если бы это позволило ему собрать воедино разрозненные идеи о потоках света.

«Это всё чертов математик, — сказал герцог поэту, когда бойня второго гейма завершилась. — Весь первый сет что-то складывал в уме. Кто знает, что он там ему втолковывал в перерыве. Видишь, он нашел место, где тебе его не достать». Поэт поднял брови. «А я и не заметил», — сказал он.

Te Deum[68] на развалинах

28 февраля 1525 года, в Жирный вторник[69], императору Куаутемоку приснился пес. Он спокойно — спокойствие неизбежно, если ты прикован к койке цепями, — дождался пробуждения Тетлепанкецаля, владетеля Такубы[70] и своего сокамерника, и рассказал ему сон. «Точно?» — спросил заспанный принц у императора, который несколько часов кряду сверлил взглядом потолок их захудалой темницы. «Точно, — подтвердил Куаутемок, — пес всю ночь сидел напротив и лизал мне ноги». Тетлепанкецаль провел по лицу тыльной стороной руки; загремела цепь. «Какие ноги?» — фыркнул он.

К этому масленичному вторнику император вот уже тысячу триста три вечера подряд засыпал в надежде, что самое дурное из всех дурных предзнаменований смилуется над его несчастным обезноженным и обезрученным, да еще зачем-то скованным цепями телом.

С той ночи, когда отряд тлашкальтеков[71] схватил его при попытке сбежать из Мехико и возглавить последний очаг сопротивления в одном из прибрежных селений на озере Тескоко, Куаутемок ежедневно молил всех своих богов даровать ему смерть. По неизвестным по сей день причинам Эрнан Кортес решил сохранить жизнь ему и правителю Тетлепанкецалю, находившемуся с императором на последней чинампе[72], которой суждено было бороздить воды озера Мехико.

Юный император Куаутемок защищал Теночтитлан как мог. У него не осталось родственников, которым можно было бы передать престол. 13 августа 1521 года, в День святого Ипполита, его взяли в плен. Весть быстро разнеслась по городу, и защитники высыпали безоружными на улицы, возможно надеясь выпить глоток свежей воды прежде, чем их истребят: испанцы с первого дня осады перекрыли приток, а в озере Тескоко вода была серная и к питью непригодная. Они вышли из домов дерзко и безразлично, поскольку поклялись богам, что если не будет города Мехико — «основания мира», — то не будет и мексиканцев. Грабежам, изнасилованиям, убийствам, травле собаками они не сопротивлялись, радуясь, что уходят быстро.

Теночтитлан пал негромко. Хотя планетарные последствия этого события, вероятно, превосходили последствия столь же значимых событий — падений Иерусалима и Константинополя — и во всех трех случаях целые миры рушились и тонули в море крови и дерьма, напруженном взбесившейся Историей, в Теночтитлане все будто просеивалось сквозь меланхолию вины, словно одержавшие окончательную победу понимали: они ломают нечто, чего не смогут восстановить.

В письме Кортеса к королю с известием о том, что позвоночник мексиканской империи перебит, нет ни капли радости. Как будто за три месяца осады он так же обессилел и осатанел от голода и жажды, как побежденные. Никаких торжественных церемоний, никаких триумфальных шествий. Пропели «Тебя, Бога, хвалим» среди развалин и отправились заниматься скучнейшим делом — разбивать растерзанный город на участки.

13 августа 1521 года в документах упоминается неохотно и только в связи с пленением Куаутемока. В этой войне не было бы ни одного героя и, возможно, ни одного негодяя, если бы при разграблении города добравшиеся до дворца Моктесумы[73] испанцы не обнаружили, что там и в помине нет никаких сокровищ — и добытого золота даже близко не хватит расплатиться с войском, вот уже несколько лет дожидавшимся награды. Тогда генерал-капитан принял первое из неудачных управленческих решений, последовавших за блестящими решениями военными: не убивать Куаутемока, а использовать в качестве козла отпущения и публично пытать, чтобы тот признался, где скрывает несуществующие золотые горы.

Императору жгли ступни и ладони кипящим маслом. Его не убили, хотя он просил Кортеса о смерти — сначала вежливо, потом сквозь зубы, потом сквозь проклятия. В хронике Берналя Диаса дель Кастильо[74] — или того, кто писал под его именем, — живо ощущается сострадание к императору и стыд за капитана.

Спустя тысячу триста три ночи после пытки, в Жирный вторник 1525 года, индеец Кристобаль Мексикальцинго зашел в темницу, находившуюся в месте, ныне называющемся Кампече, чтобы отвести императора и владетеля Такубы к Кортесу, и застал их улыбающимися.

Куаутемок умер тем же утром на гарроте, в темноте и без суда. По слухам, его обвинили в абсурдном восстании хромых против завоевательной экспедиции в Ибуэрас и Петен[75], в которую генерал-капитан потащил его за собой в цепях, чтобы не оставлять в возводимом заново Мехико.

Есть известное изящество в том, что убийство пришлось на Жирный вторник: пленный, безно-гий и безрукий Куаутемок сыграл очевидную роль развенчанного карнавального короля, которому надлежит умереть, чтобы мир погрузился в предвечные воды Пепельной среды и сорок дней спустя воскрес.

Не успели владетель Такубы и император Мексики испустить последний хрип, как Кортес распорядился отрубить им головы и выставить в самом многолюдном месте селения, чтобы никому не повадно было затевать восстания под покровом сельвы. Индейцу Кристобалю поручили отделить головы и прибить гвоздями к стволу сейбы. Местный вождь не стал возражать против неслыханного поругания, которому подвергли священное дерево: в попытке выжить он старался как можно убедительнее выказать себя христианином с той минуты, когда утром, словно в кошмарном сне, в масленичный понедельник отряд оборванцев ворвался к нему в сельву.

Кроме того, Кортес велел Кристобалю Мексикальцинго срезать с головы императора волосы. «Соберешь все и доставишь донье Марине, — сказал он и закатал рукава, намереваясь позавтракать в хижине вождя. — Пусть из них сделает мне скапулярий, чтобы и Господь Бог, и Святая Дева, и все бесы Гуатемоцина меня хранили». Снял с шеи серебряный образок Богородицы из деревни Гуадалупе в Эстремадуре и протянул индейцу. «Скажи, чтобы вставила его в скапулярий».

Затем тело Куаутемока расчленили и сожгли, а пепел развеяли. Кортес читал Юлия Цезаря и не хотел упустить труп своего Верцингеторига[76], раз уж фортуна преподнесла ему такой трофей. За этим-то он и тащил его с собой до самого залива Кампече и умертвил прежде, чем любой из сильных городов юга увидел во всем этом какой-либо знак.

Вскоре он позабыл про скапулярий, поскольку, покончив с Куаутемоком, уже не мог перестать квитаться со своим недавним прошлым, а потому избавился и от Малинче — переводчицы, советчицы в политических делах, любовницы и второй жены. Выдал ее за одного идальго и услал их в Орисабу. В качестве свадебного подарка пожаловал общинные земли вместе с работающими на них индейцами. И с землей, и с людьми молодые могли делать все, что им вздумается.

«Словарь авторитетов»

Ракетка — плотная доска для битья по мячу. Длиной в два локтя, если считать рукоять, каковая постепенно расширяется и завершается как бы полукругом. Обыкновенно обивается или оклеивается пергаментом, чтобы удары не портили ее.

Мадрид, 1726

Второй пожар Рима

Если взяться написать честный портрет Пия IV, то следовало бы изобразить его за столом: в игре света и тени он главенствовал бы над великим пиром барокко. В конце концов, его понтификат — это аперитив, поданный перед всеми пожарами Нового времени.

На этом честном портрете Пий IV в одной руке держал бы бокал белого вина, а в другой — горсть миндаля. Пурпурная сутана в крупинках соли, борода лоснится от толстых ломтей кабаньей колбасы, которой он только что лакомился. Рядом — столик, а на нем фарфоровое блюдо с нарезанным тунцом. Папа, еда, вино. Но это не всё: столик накрыт на свежем воздухе. Ночь, повсюду факелы, целая армия облаченных в бархат слуг, замирая, ждет приказаний его святейшества. Пий IV сидит где-то на возвышении и смотрит, как горит Рим, — пламя и время, пламя осваивающегося в мире Нового времени, — а за Римом и вся Европа; треск огня, свет в лицо. Европа перегрелась от вторжения на острова Карибского моря, завоевания Мексики, порабощения Перу, восстаний священников-реформаторов. Он, человек дела и нейтральных намерений, всего лишь запалил искру, из которой возгорелся пожар, — придал статус закона постановлениям Тридентского собора.

Хорошо бы на этом портрете огонь не ему одному лизал шелковые туфли. С ним сидели бы Карло Борромео, идеолог и главный пропагандист Контрреформации, и инквизитор Монтальто, осуществлявший эту самую Контрреформацию кровавой опаленной дланью.

Монтальто взошел на папский престол под именем Сикст V — и, возможно, из-за нелепости этого обратного отсчета, «шестого пятого», История решила навесить ему прозвище: Железный папа. Борромео не достиг подобных иерархических высот, однако был именно что серым кардиналом при Пие IV и Григории XIII. Он рано умер и почти сразу удостоился канонизации. Его мощи покоятся под пресвитерием[77] Миланского собора, в так называемом Scurolo di San Carlo[78], хрустальном, как у Белоснежки, саркофаге. На жуткое мумифицированное тело — черную фигурку в маске, спеленутую покровами и усыпанную драгоценностями, — можно посмотреть, уплатив два евро.

Однако, чтобы все трое собрались на честном портрете Пия IV перед лицом пожара, потребовался бы предлог. Например, папа мог бы узнать, что Борромео приехал из Милана по делам, и пригласить в гости, чтобы рассказал, как город оправляется от чумы. А Монтальто в тот же день работал вместе с понтификом и тоже остался на ужин.

Или Борромео сам позвал папу и инквизитора на мини-конклав в лоджию палаццо Колонна, официальную резиденцию миланских кардиналов в Вечном городе. Тайный конклав трех заговорщиков, чьи пути, столь непохожие, пересеклись в Тренте, чтобы положить начало веку барокко. Братьев по оружию.

Если бы этот ужин состоялся, к примеру, в 1565 году, когда Испания завоевала Филиппины и мир стал наконец круглым, Пий IV, старший из троих, уже ощущал бы пронзающий до костей холод смерти, а его безмятежно синие ломбардские глаза выглядели бы выцветшими и не сопротивлялись видениям. Втроем они, стало быть, пировали бы в последний раз. Седобородому папе было бы шестьдесят шесть, и дышал бы он тяжело вследствие тучности, заработанной долгими годами невоздержанности. Карло Борромео было бы двадцать семь: худой, жилистый, узкое, плохо выбритое лицо — как с картины Эль Греко. Кардинал Монтальто, всемогущий инквизитор с пропастью несведенных счётов, находился бы на страшном перепутье сорокапятилетия: для всего чересчур стар, для всего чересчур молод. На ужине он бы обнаружил, что после смерти Пия окажется один против римской курии: он был так занят, вешая, четвертуя и сдирая шкуру чуть ли не с половины Европы, что не успел обзавестись политическими связями, которые помогли бы пережить папский пересменок.

На честном портрете Пия IV с собратьями по оружию все трое пребывали бы в добром расположении и готовились принять множество решений. Они сидели бы на склоне Эсквилина[79], в лоджии палаццо Колонна, и смотрели бы на Рим с того места, где в XVI веке еще сохранялись развалины храма, из которого в свое время за пожаром наблюдал Нерон. Сидели бы на террасе, завороженные танцем огня; охрана и слуги сновали бы меж поваленных и увитых плющом колонн, а окружающая растительность сочилась бы эфирными маслами, словно в последней тщетной попытке затушить пламя Контрреформации, которое в итоге поглотило бы всё без остатка.

Алчность

14 марта 1618 года Кеведо отправил Педро Тельес-Хирону письмо, в котором подробно и едко описал, с какой алчностью герцог Уседа, королевский фаворит, вцепился в присланную взятку. Слуги из дворца Уседы, пишет Кеведо, отличались удивительной подлостью, готовы были передраться за мельчайший куш и даже упаковкой не погнушались: «Вата и та не осталась без дела: ею обернули свечные огарки». Ящикам, в которых прибыли подарки, тоже нашлось применение: «Деревянные ящики, зная, для чего послужили, думали было от стыда удрать, но слуги, прознав, что они из тополя, обрадовались и растащили их на теннисные ракетки».

«Юдифь, убивающая Олоферна»

Размер «Юдифи, убивающей Олоферна» — два на полтора метра. Ее трудно нести в одиночку, но и помощи просить вроде бы незачем: можно ухватиться за нижний край, плечом поддеть центральную перекладину и перетащить с одного конца площади Сан Луиджи на другой. Караваджо так и сделал: в студии взвалил картину на плечо, пересек дворик, отделявший комнаты прислуги от кухни, перешел площадь и вступил под своды дворца банкира Винченцо Джустиниани, заказчика.

Эта работа стала последней перед тем, как Караваджо превратился в главную римскую знаменитость непростого рубежа XVI и XVII веков. Надо полагать, он закончил ее раньше, чем церковь Сан Луиджи деи Франчези распахнула двери к первой мессе, потому что неприлично опаздывал сдать «Призвание» и «Мученичество» для капеллы апостола Матфея в этом храме. Он уже дважды пропустил сроки, назначенные французской общиной, а кардинал Маттео Контарелли, затеявший строительство капеллы в честь тезки-апостола, успел отдать богу душу.

У Караваджо были свои причины задержать работу: он впервые писал для храма и хотел, чтобы широкая публика получила настоящие шедевры — так оно, несомненно, и вышло. Кроме того, звезду удачи, осиявшую его путь, зажгли дель Монте и Джустиниани, и он стремился сперва угодить меценатам, а уж потом — любым другим клиентам.

Ночь 14 августа 1599 года, когда Караваджо перетаскивал холст с обезглавленным Олоферном из палаццо Мадама в палаццо Джустиниани, наверняка выдалась жаркой, и, вероятно, на нем не было легендарного черного плаща, в который он закутан во всех описаниях (а их сохранилось множество), делавшихся перед отсидками художника в римских кутузках.

Меризи был человек отчаянный, склонный к крайностям. Лето и осень 1599 года — один из самых продуктивных периодов его творчества, а потому, передавая картину в палаццо Джустиниани, он, скорее всего, находился в состоянии лихорадочной трезвости: красные глаза, тусклая кожа, блуждающий взгляд, как у любого, кто проработал несколько дней подряд без отдыха. Караваджо не делал набросков: сразу писал маслом по холсту и не доверял воображению, столь излюбленному инструменту маньеристов. С помощью натурщиков воспроизводил в студии сцены задуманных картин. Творил без устали, медленно, миллиметр за миллиметром, строго следя за светом, который переносил на холст, как видел.

Юдифь отрубает голову Олоферну ночью, и это, скорее всего, означает, что Караваджо запирал ставни и писал натурщиков при свечах. Вероятно, он сдал картину, как только счел ее законченной. Ему нужны были деньги, чтобы продолжать работать — теперь не отвлекаясь — над монументальными холстами для Сан Луиджи деи Франчези.

Надо думать, он пересек площадь быстро, крадучись, не заговаривая с бездельниками, успевшими по нему соскучиться, пока он работал. Картину было видно всем, потому что он не мог обернуть ее тканью — холст очень долго сохнет, — или развернуть изображением к плечу. У дверей палаццо Джустиниани спустил ее пониже, осторожно поставил на носки сапог, чтобы не запачкать в пыли, и взялся за дверной молоток, придерживая картину другой рукой.

Джустиниани жил по расписанию охотника, так что в момент прихода Караваджо он, наверное, сверял вчерашние счета у себя в кабинете. Или во дворе расчесывал гривы своим скакунам, пока конюшие готовились задать им корм. Чашку горячего шоколада — единственную роскошь, которую себе позволял, — он уже выпил. Кто-то позвал его и спросил, что делать с полоумным: стучится с улицы, а в руках какая-то безобразная картина. Если дело происходило во дворе, это могла быть кухарка: «Страх-то какой!» — «Ты про него или про картину?» — «Да оба страшные, но картина все же пострашнее будет». — «Дайте ему поесть, и пусть поставит картину в кухне». И побежал в студиоло взять вторую часть гонорара из секретера. О чем сохранилась собственноручная запись: «Ago 14/60 scudi/Pitt Merisi»[80]. Может, тогда ему и пришла мысль повесить картину именно там, чтобы наслаждаться ею в одиночестве.

Долгие годы считалось, что столь экстравагантный поступок — заказать картину для единоличного любования — объясняется тем, сколько в ней насилия: одной рукой героиня оттягивает злодею волосы, а другой перерезает горло, словно хряку; голова его вывернута, потому что вот-вот отвалится; струи крови; вздыбленные соски; предвкушение во взгляде служанки, готовой подставить тряпицу, когда лопнет последняя жила и добыча упадет. Это объяснение, однако, не вяжется с дальнейшей судьбой картины: через некоторое время Джустиниани подарил ее — вместе с занавесками — генуэзскому банкиру Оттавио Коста, своему партнеру по крупным ватиканским вложениям и товарищу по охоте.

Письменных упоминаний о передаче картины нет, но, так или иначе, она вместе с еще одной работой Караваджо, также изначально принадлежавшей Джустиниани и написанной с той же натурщицы, всплывает в коллекции Коста.

В 1601 году знаменитую куртизанку Филлиде Меландрони, позировавшую как для Юдифи, так и для Магдалины в «Марфе и Марии Магдалине», арестовали посреди ночи в пристройке дворца Джустиниани. При ней находился ее сутенер Рануччо Томассони.

Не исключено, что она была любовницей Джустиниани и вследствие вопиюще скандального ареста — несомненно подстроенного каким-нибудь жаждавшим мщения мелким ростовщиком-завистником, — банкиру пришлось избавиться от обеих картин с ее изображением.

Караваджо, вероятно, тоже нелегко далась эта утрата: после ареста он больше не рисовал Филлиде Меландрони, а ведь она была его самой удачной моделью — не только ослепительной красавицей, но и помощницей, наделенной недюжинным драматическим даром: святая Екатерина Александрийская с крупного полотна, купленного дель Монте и находящегося сегодня в мадридском собрании Тиссен-Борнемисы, — это тоже она.

Кстати, сутенер Филлиде, Рануччо Томассони, был тем самым человеком, которого Караваджо убил на теннисном корте в Кампо Марцио несколько лет спустя. Собственно, убийство можно было предсказать давно — оба регулярно заявляли друг на друга в полицию и наказывались за поножовщину и дебоши, все более возмутительные. Вряд ли Филлиде проводила ночи напролет в студии Караваджо из одной любви к искусству, и вряд ли их близость была исключительно профессиональной: он не только рисовал ее, а она спала с ним не только в силу своего ремесла.

Вероятно, Джустиниани и Караваджо понимали, что делят благосклонность одной женщины — принадлежавшей Томассони. Кроме того, банкир был политическим союзником и интеллектуальным собратом дель Монте, про которого все знали, что он время от времени распахивает свой кардинальский тыл навстречу первобытному голоду, снедавшему художника со времен нищеты и неустроенности. Никогда прежде отношения между политикой, деньгами, искусством и семенем не завязывались в столь запутанный узел и не были в то же время такими бесстыдно счастливыми, радушными и легкими. Джустиниани имел своих лигурийских кабанов, Караваджо — своего венецианского кардинала, а Филлиде имела Джустиниани и Караваджо. Полная гармония.

В те же веселые годы Меризи открыл кьяроскуро[81] и полностью изменил представление о том, что можно изобразить на холсте: отказался от дурацких маньеристских пейзажей, где святые, мадонны и выдающиеся личности принимали благочестивые позы на фоне полей, городов и овечек. Перенес библейские сцены в помещение, чтобы зритель не отвлекался от человеческой природы персонажей. Филлиде стала рычагом, которым он передвинул махину искусства на шаг вперед. Не святая-пресвятая, а женщина в деле, лишенная атрибутов превосходства, нищая баба, каковой ей и полагалось быть, с точки зрения Контрреформации, — до Караваджо библейские герои изображались в роскошных одеяниях: богатство платья как отражение богатства духа.

Элегантный святой на фоне пейзажа представляет мир, тронутый Божиим присутствием; святой, сидящий в комнате, представляет погрязшее в потемках человечество, чья заслуга в том, что вопреки всему оно сохраняет веру, человечество приземленное, пропахшее кровью и слюной, человечество, которое устало от зрительской роли и начало действовать.

Сет второй, гейм третий

Love-45. Поэт швырнул ракетку на землю, впервые выдав свое отчаяние. Художник с благостной улыбкой растянулся на корте, широко раскинул руки. «Сет в пользу ломбардца! — прокричал математик. — Один-один; следующий — решающий». Осуна подошел к поэту. Прошептал на ухо, чтоб перестал нюнить и приготовился пинаться и кусаться, если потребуется. «Если тебе не выпадет защищаться, ты считай пропал: на подаче ты и близко не подобрался к треклятым воротцам».

Игра в мяч

Ему протянули кулек из пальмового листа. «Что это?» — спросил Кортес через Малинцин. Она уже достаточно освоилась в испанском и переводила сама. «Тыквенные семечки, жаренные в меду», — ответил Куаутемок на чонталь, ее родном языке. Конкистадор выслушал перевод, взял горсть и стал медленно поедать, не отрываясь от игры. Они сидели в первом ряду, свесив ноги со стены, а внизу атлеты из кожи вон лезли, чтобы не дать мячу упасть на землю, — не касаясь его при этом руками и ногами.

В перерыве перед очередной подачей Кортес проявил любопытство — ему и впрямь было любопытно, хоть его и принято обвинять в обратном. «Кто играет за преисподнюю, а кто за небеса?» — спросил он. Малинцин передала. Куаутемок выплюнул тыквенную шелуху точнехонько на край поля. «Это Апан против Тепеаки играет», — сказал он и слегка пожал плечами. Потом поднялся и пошел поставить пару зерен какао на Тепеаку.

Эрнан Кортес познакомился с Куаутемоком в злосчастном 1519 году в ходе пока еще учтивого визита грозных посланцев короля Испании в имперский город мешиков[82]. Моктесума пытался всеми доступными ему способами (в первую очередь подкупом) отговорить испанцев от прихода в Теночтитлан, но они мужественно не поддались соблазнам, ведь капитан посулил, что все золото империи перетечет в их руки, как только заносчивая столица падет.

Тлатоани[83] Моктесуме ничего не оставалось, кроме как неохотно и боязливо принять испанцев у себя во дворце. Легенды лгут: он страшился их не из суеверия. Просто к моменту появления у ворот дворца они успели сплотить под своим крылом недовольные народы со всей империи. За два столетия ацтекской власти никому не удавалось собрать больше обиженных (в основном к востоку от Мехико), чем удалось Кортесу. Ни один из верных Моктесуме городов не смог сдержать натиска, и, хотя инстинкт самосохранения испанцев и ацтеков (и те и другие составляли меньшинство в грандиозной заварухе) диктовал первым делать вид, что они не намерены ничего завоевывать, а вторым — что они поверили, все знали: рано или поздно, как бы безрассудно они ни сопротивлялись, земля у них под ногами превратится в топкое кровавое болото.

Кортес и Моктесума встретились в конце Такубской дороги, там, где сегодня на углу улиц Република-дель-Сальвадор и Пино Суареса стоит церковь Иисуса Назорея. Тлатоани подарил капитану нефритовое ожерелье наподобие четок и получил в ответ жемчужное — возможно, нанизанное Малинцин. Они побрели к императорской резиденции, фундамент которой по сей день поддерживает громаду Национального дворца. Зловещий визит все же не обернулся полной катастрофой: Кортес явился в Теночтитлан с одними только испанцами, поскольку справедливо полагал, что, показавшись в окружении заклятых врагов ацтеков, заденет чувства последних. Императора сопровождали правители Тройственного союза, вожди всех озерных владений и военачальники, среди которых был его кузен Куаутемокцин.

В патио резиденции весь императорский двор выстроился в ожидании переговоров Моктесумы и Кортеса. Переговоры зашли в тупик по ряду причин. Во-первых, в целом мире не было двух других столь же чуждых друг другу людей. Во-вторых, всё, что говорили на науатль, приходилось переводить сперва на чонталь, а потом на испанский, а всё, что говорили по-испански, сперва переводилось на чонталь, а уж после на науатль, потому что Кортес доверял только двум толмачам: Малинцин, которая владела чонталь и науатль, и священнику Херонимо де Агилару, который владел испанским и чонталь.

Обменялись прочими дарами, а также уверениями в добрых намерениях. После этого, скрывшись с глаз гостей и подданных — никто его больше не видел до самого дня смерти, — император вернулся к своим священным обязанностям: управлению империей, сжавшейся к тому времени вдвое.

За следующие полтора года она усохла еще сильнее — сначала до пределов долины Мехико, а потом до берегов озера Тескоко. В последние дни от нее оставался только крошечный остров Теночтитлан. А 13 августа 1521 года — только чинампа, на которой схватили Куаутемока. История поступила на удивление справедливо: урезала на редкость кровожадное государство до размеров лодчонки. Хотя это не значит, что победили хорошие. Хорошие никогда не побеждают.

Через несколько месяцев после встречи Моктесума послал к Куаутемоку гонца с приблизительно таким сообщением: испанцы, надо думать, уже переварили первое впечатление от города (в то время самого крупного и суетливого в мире), и теперь не помешало бы тебе сводить Кортеса куда-нибудь, показать что-нибудь, что угодно. «Подберись к нему поближе, — промурлыкал Куаутемоку слепой евнух, — слушай его внимательно, пусть думает, что он тебе интересен». — «Почему именно я?» — «Потому что ты знаешь чонталь», — отвечал гонец.

Куаутемок, непобедимый доныне воитель и благоразумный союзник императора, был скромен, нелюдим, надежен. В мире, где послушание ценилось превыше всего, отличался отменным послушанием. «Передай — я отведу его на игру».

Он повременил еще несколько дней, прежде чем связаться с Малинцин, чонтальской переводчицей Кортеса. Вот-вот должен был закончиться сбор первого урожая — его отмечали играми, которых ждали целый год и которые достойны глаз чужеземца.

Потустороннее

Немецкий историк и культуролог Хайнер Гилльмайстер обнаружил древнейшее упоминание о теннисном спорте — протоигре в мяч, предшествующей всему подобному: итальянскому кальчо, английскому крикету, французскому «же-де-пом» и испанской пелоте.

Первый на памяти человечества теннисный матч состоялся в аду и был парным. Четверо бесов играли душой французского семинариста по имени Пьер. С годами Пьер стал настоятелем Мариенштаттского аббатства и прославился под именем Петрус I. Его историю мы узнаём из Dialogus miraculorum[84] Цезария Гейстербахского.

В этой истории Пьер Дурень — такое прозвище носил в юности первый известный нам участник теннисного матча — совершил промах фаустовского толка. Память у него была отвратительная, сосредоточиться на учении не получалось, и вот, чтобы сдать экзамены в семинарии, он принял подарок от самого Сатаны: камень, в котором крылось все человеческое знание. Стоило стиснуть камень в кулаке — и знание открывалось.

Брат Пьер поступил так, как, возможно, поступили бы на его месте и мы с вами: сдал экзамены без всякой подготовки. Через несколько дней, однако, он впал в оцепенение, которое сегодня определили бы как коматозное состояние, а тогда сочли просто смертью. Позже он рассказывал, что бесовский квартет извлек душу из его тела и принялся беспрепятственно играть ею в теннис, поскольку он, Дурень, сам того не зная, допустил их до себя, когда стиснул камень.

Бесшабашные бесы воротились в преисподнюю с метафизическим мячиком Пьера, одолженным в мире живых, и сыграли матч. Пьер при этом сохранял ясность рассудка и ощущал на себе сатанинские подачи и контрудары. Это, по его свидетельству, было мучительно, потому что когти, как известно, у бесов железные и подстригать их они не удосуживаются.

Вот такими маленькими гостинцами подчас балует нас История: первое письменное упоминание тенниса, оказывается, окутано эсхатологическим флером, а рассказывает эту историю нам некто по имени Петр, апостол и глава какой-то иной церкви, церкви пропащих и убийц, церкви мячей и ракеток.

Во второй части «Дон Кихота» Альтисидора рассказывает о своем видении у ворот ада: «В руках они [черти] держали огненные ракетки… вместо мячей они перебрасывались книгами, которые, казалось, были наполнены не то ветром, не то пухом… после первого же удара мяч больше не мог подняться на воздух, — он уже никуда больше не годился, так что книги, и старые и новые, то и дело сменяли одна другую, прямо на удивление»[85].

В аду мячиками служат души и книги. И играют ими бесы.

О недостатке чувства юмора у большинства пап

В собрании гравюр нью-йоркского Метрополитен-музея есть литография неизвестного фламандского художника, датируемая 1550 годом. На ее лицевой стороне можно прочесть: «Palazzo Colonna», а на оборотной: «La Loggia dei Colonnesi con la Torre Mesa edificata tra le rovine del Tempio di Serapide»[86]. Семейство Колонна со Средних веков считалось одним из самых могущественных в Милане, а музей в Риме, который до сих пор носит это имя, дает ясное представление об их власти и накопленных богатствах.

Однако Рим не всегда был Римом. Точнее, Рим Пия IV не был тем велеречивым городом, каким стал во времена понтификата бывшего кардинала Монтальто. Рим XVI века, простонародный и расхристанный, лучше всего описывается у Монтеня, который нашел его таким робким и беззубым, что свидетельство писателя превратилось в образец барочного разочарования. Город лежал в древних и современных развалинах, где животным жилось вольготнее людей. Кеведо писал:

О, пилигрим, ты ищешь в Риме Рим,

Но Рима нет… Великий Рим — руина[87].

В 1565 году палаццо Колонна, где Борромео, Монтальто и Пий IV могли бы выпивать, созерцая пожар в сердце католического мира, отличался от украшенного завитушками дворца более поздней постройки. Лоджия представляла собой кирпичный дом, выстроенный из остатков храма Сераписа, от которого сохранился кусок фасада. В доме было два этажа, пять окон, два входа и терраса под черепичной кровлей. Позади — руины: лоджия буквально опиралась на древний храм. Вокруг росли кусты, пара пальм, диковатого вида деревья; по стенам вились ползучие растения.

Вот на этой прохладной незатейливой кирпичной террасе они и могли бы сидеть, словно в ложе театра.

Наблюдая великий мировой пожар, Пий IV не стал бы, подобно Нерону, воспевать крушение Трои. Он хранил бы молчание и с закрытыми глазами внимал музыке — ей последней суждено было прозвучать перед медленным вселенским разгоранием того, что мы за неимением лучшего слова называем «барокко». Слегка покачивался бы, а рука с горстью миндаля двигалась бы в такт мелодии.

В минуту, когда оркестр смолк, он открыл бы глаза и сказал кардиналу Монтальто: «У меня есть для тебя подарок». Хотя мог бы сказать и что-нибудь другое, — например, то, что сказал Леонидас Ламборгини[88] про наступавшее на них время: «Мы купили Мучение вместо Милости. Страх вместо Прощения. Ненависть вместо Любви. Смерть вместо Жизни». Или выразиться, как сам он годами позже в письме к своему другу Толомео Галлио[89]. Пребывая в смятении из-за того, что курия подвергла травле Микеланджело, обескураженный Пий IV писал: «Мне так нравится его „Страшный Суд“. Но ведь это смертный грех, и признаться в таком боязно. Ведь я папа!»

Пий IV долго и тщательно пестовал Борромео, как цветок, но вырос не цветок, а дикий кабан.

Представим, что мы видим все это в фильме. Папа отрезает еще кусочек колбасы и закрывает глаза. Открывает глаза, жует колбасу.

ПИЙ IV

(с полным ртом)

У меня для тебя подарок, Монтальто. Скромный.

Поводит рукой; складки рукава развеваются, словно флаг. Слуга подносит деревянную шкатулку, обитую серебром.

МОНТАЛЬТО

(улыбается)

Я равнодушен к драгоценностям.

ПИЙ IV

Мне шестьдесят шесть. Против всех ожиданий я стал папой, познакомился с Микеланджело и Рафаэлем, дружил с Карлом I и Франциском I. Я также изобрел присутствующего здесь Карло Борромео.

Слегка поворачивает голову в сторону упомянутого и то ли насмешливо, то ли ласково поднимает брови.

ПИЙ IV

Ты и в самом деле думаешь, что на нашем последнем пиру я вручу тебе побрякушку?

Слуга подносит шкатулку кардиналу. Тот ее открывает.

МОНТАЛЬТО

(достает что-то из шкатулки)

Теннисный мяч.

Осматривает, приподнимает, чтобы Борромео тоже было видно.

МОНТАЛЬТО

Что-то он кривоват.

ПИЙ IV

Это потому, что его сделали из волос Анны Болейн.

МОНТАЛЬТО

Кого-кого?

ПИЙ IV

Одной из жен Генриха VIII Английского. Ты не застал этих заварушек.

МОНТАЛЬТО

Понятно.

ПИЙ IV

Можешь им играть.

МОНТАЛЬТО

Я не умею играть в паллакорду.

ПИЙ IV

А ты учись: когда нас с императором Карлом не станет, Францию некому будет сдерживать. Высунешься — и тебя сместят. Или сдерут шкуру. Или четвертуют — в зависимости от того, какой инквизитор тобой займется.

Папа бросает взгляд на Борромео.

ПИЙ IV

Или я ошибаюсь, Карло?

БОРРОМЕО

Ваше святейшество никогда не ошибается в политике.

Кардинал Монтальто не слушает Борромео. Заглядывает в глаза папе.

МОНТАЛЬТО

Это приказ?

ПИЙ IV

Это совет.

Воцаряется тишина. Папа и кардинал поворачиваются к Борромео. Он был почти на двадцать лет младше Монтальто, но жил, искренне стараясь подражать Христу в худшие минуты Его страстей, и потому голод и недосыпание оставили на нем отметины, а кроме того, движения стали нервными, отчего будущий святой произво-дил впечатление несколько несовершенного человека. Дергал щекой, кривил шею, скрючивал руки и вечно держал их сплетенными на коленях — чтобы не потянулись случайно за чем-нибудь, что нет-нет да и окажется сладким.

Борромео делано изгибает шею и смотрит на папу с инквизитором. Левое веко то и дело норовит захлопнуться.

БОРРОМЕО

(обращаясь к Монтальто)

Брось-ка мне мяч.

Снова смотрит на папу.

БОРРОМЕО

Хороший совет.

ПИЙ IV

Убережешь Монтальто от волков?

БОРРОМЕО

Уберегу, если он сам побережется.

Нюхает мяч.

БОРРОМЕО

Если научится ждать. А пока ждет, может играть в теннис у себя во дворце[90].

Монтальто убирает мяч в шкатулку. Папа опять делает знак рукой.

ПИЙ IV

У меня и для тебя есть подарок, Карло.

Подходит слуга с разноцветной шапкой.

БОРРОМЕО

Митра?

ПИЙ IV

Она мексиканская.

Борромео хмурится.

ПИЙ IV

Мне прислал ее один тамошний епископ. И она не раскрашена — это перья. Приглядись; это настоящий шедевр.

Слуга протягивает митру кардиналу. Тот пренебрежительно принимает.

БОРРОМЕО

(иронически)

Какая тонкая работа, ваше святейшество.

Кладет митру на колени.

ПИЙ IV

Это чтобы ты помнил: Франция — еще не весь мир. В мире много земель и много душ.

Борромео терпеливо разглядывает митру.

ПИЙ IV

Если ее повернуть к свету под определенным углом, она засверкает.

Борромео склоняет голову набок, крутит митру.

ПИЙ IV

Вот так, и к свечам поднеси.

Кардинал поворачивает митру. Никаких изменений.

ПИЙ IV

Приподними.

Когда митра оказывается выше уровня головы кардинала, перья вспыхивают, будто в них ударила молния. Борромео роняет ее на колени. Папа смеется.

ПИЙ IV

Что я говорил?

БОРРОМЕО

Бесовщина мексиканская.

ПИЙ IV

Ее сделали индейцы-христиане.

БОРРОМЕО

А мне она на что?

ПИЙ IV

Будешь в ней служить на Пасху.

БОРРОМЕО

С чего бы?

ПИЙ IV

С того, что за тьмой всегда следует свет.

БОРРОМЕО

Это я знаю.

ПИЙ IV

Не заметно.

Папа отрезает себе еще колбасы, закрывает глаза и, пережевывая, размышляет, что даже у Нерона не вышло выжечь Рим полностью, а сгоревшие две трети вскоре отстроили лучше прежнего. Он почти чувствует запах дыма, доносящийся из Трента. И видит, как после всего в пепельном поле прорастает новое древо, янтарное, похожее на зародыш; древо из нервов и мышц, древо-рука, первая рука, пробивающая себе путь сквозь землю. Когда дым пожара рассеивается, древо разжимает пальцы навстречу солнцу, подобно тому как бабочка расправляет крылья. Ногти у бабочки грязные.

* * *

«Свет живым и укорение мертвым»

Сообщение № 168.

Вновь мне явился мертвец: он звал меня по имени и говорил, что не имеет намерения пугать, но просит, чтобы я молил за него Господа, а зовут его дон N, и пребывает он в муках Чистилища. В руке он держал огненный мяч, а язык его казался сухим и был вывален. Я спросил: за что ты там? Он отвечал: за мои пороки — страсть к игре в мяч и холодному питью. Засим он поклонился кресту и исчез со словами: да пребудет с тобой Иисус!

Хуан де Палафокс-и-Мендоса[91], 1661

Страх

Ко дню новой встречи Кортеса и Куаутемока испанцы уже вполне освоились в Теночтитлане. Там и сям их видели беззаботно разгуливавшими. Горожане всё чаще и громче задавались вопросом, почему Моктесума не устроит облаву и не перебьет их раз и навсегда. Интересно получилось бы, сверни История на эту дорожку. Кортес с товарищами остались бы в памяти поколений малозначительными мучениками вроде тех бедолаг, что додумались служить мессы в Японии[92].

Были бы святой Эрнан Медельинский и святой Берналь Мединаделькампский[93]. Веласкес написал бы алтарную картину, где их головы лежали бы у подножия храма Тескатлипоки[94], а Караваджо — еще одну, под названием «Мученичество святого Херонимо де Агилара»: ужасающее мгновение непосредственно перед тем, как мученику отрезали язык. Подле него, зажимая рот рукой, какая-нибудь куртизанка, подружка Меризи, изображала бы зеленоглазую Малинцин. Это был бы замечательный холст в технике кьяроскуро, написанный в простонародном далеком Риме, городе, в общем-то, жалком — таком же жалком, какой была и осталась бы Европа, если бы не американский драгоценный металл.

Малинцин рассказала Кортесу, что Куаутемок приглашает его на игру. Они только закончили заниматься тем, что авторы с дурным вкусом определяют как «любовь». Однако Малинче и капитан были не совсем способны к любви, и у них это больше походило на драку двух слепых малолеток.

Конкистадор, тяжело дыша, растянулся на хлопковой циновке, а индейская принцесса, ныне переводчица, уже орошенная семенем, перебирала волосы на лобке, намереваясь поднять в себе волну наслаждения, которую ее мужчина расплескал и не донес. «Сегодня на рынке я видела Куаутемокцина», — сказала она, поглаживая немаловажный для мировой истории клитор. К этому времени донья Марина оставалась единственной в отряде Кортеса, кто мог выходить в город без вооруженной до зубов охраны. Она также была единственной женщиной — по крайней мере, на памяти Кортеса с его обширным опытом, — которая умела вершить политику и мастурбировать одновременно.

Капитан подкатился и понюхал ее подмышку. Сжал ее руку, присоединился к круговым движениям. «Кто это?» — спросил он. «Любимый военачальник Моктесумы». — «А с чего это он тебя так раззадорил?» Не переставая двигать рукой, она ответила: «Меня распаляют мужчины, которые делают это с мужчинами». Закрыла глаза. Кортес убрал руку. Прежде чем полностью сосредоточиться на удовольствии, Малинцин добавила: «Он хочет сводить тебя завтра посмотреть игру в мяч». И чтобы кончить, удалилась в воображаемый мир, где мужчины не такие скоты.

Он дождался ее оттуда, почесывая бороду. Когда почувствовал, что она вернулась, спросил: «Думаешь, он собирается меня убить?» — «Нет, — ответила она, ловя воздух ртом, — он человек порядочный». Она не убрала руку — собиралась повторить. «Император не понимает, почему мы не уходим, и думает, если кто-нибудь наберется духу с тобой поговорить, ты расскажешь — почему». Кортес нежно — как ему казалось — отвел ее руку и подул. Она содрогнулась. «И что, мы ему поверим?» — «Куаутемокцину поверим: у него нет изъянов, он вдохновенен, он герой; все, включая его самого, знают, что рано или поздно он станет императором». Кортес состроил недовольную гримасу: прямота Малинцин была ему не по душе. Положил ее руку обратно. Она запустила пальцы в волосы на лобке. «Вообще-то, я попросила его тебя убить: если Моктесума и дальше будет тянуть, народ взбунтуется, и обратают нас всех, а не только тебя. Ты один считаешь, что мы должны тут болтаться без дела». — «Мы разведываем обстановку», — начал было Кортес бюрократическим тоном, — так он обычно объяснял своим людям, зачем подвергает их ненужному, по общему мнению, риску, — но понял, что Малинцин опять уплывает. Она выгнулась, представляя, как Куаутемок — ни капли жира, ни волоска на теле — овладевает конкистадором. Он уткнулся носом в ее шею, втянул запах, подождал, пока она кончит, потом взгромоздился на нее. Она подставила соски под его укусы. Кортес обожал ее груди, темные и острые. Она опять кончила, он — нет. Не вставая с нее, спросил: «Я должен принять приглашение?» — «Ты обязан; это же Куаутемокцин, он отдает приказы. Кстати, он предупредил, что зайдет рано, потому что народу будет много». — «Надо сказать нашим». — «Он хочет пойти только с нами двумя». — «Он нас сдаст». — «Он человек слова». — «Я тоже», — сказал Кортес и приподнялся на локтях и носках, чтобы она перевернулась на живот. «Вы не знаете, что такое слово», — сказала она, сжимая его член полушариями ягодиц. Почувствовав, что уже может, он подхватил ее за ляжки и, не церемонясь, вошел. Она застонала. «Поговорим с ним, как капитан с капитаном», — сказал он, проталкиваясь глубже. Она повернула голову, заглянула ему в глаза и сказала: «Ты не такой капитан, как он». Он продвинулся еще глубже, сгреб ее волосы и прошептал на ухо: «Я лучше». — «Ох, милый, — вздохнула она, — он, в отличие от тебя, не крестьянин-выскочка».

Кортес тут же обмяк и рухнул на циновку. Признал поражение, повернулся на бок. Подтащил хлопковое покрывало, валявшееся в ногах, набросил на себя и съежился. «Тебе нечего бояться, — сказала она, — он непревзойденный убийца, но только на поле боя. С тобой он будет вести себя как принц». Конкистадор не ответил: он внимательно вслушивался в ее голос, силясь различить малейший намек на предательство. «Вот увидишь, игра интересная, тебе понравится, и все знатные люди с женами там будут». Только теперь Кортес сообразил: Малинцин, которая некогда была принцессой, потом стала рабыней, а теперь являла собой нечто среднее, желала, чтобы ее увидели за непринужденной беседой с фаворитом Моктесумы. «Так и быть, честолюбивая ты моя, схожу на игру с этим Гуатемусом, но тебя возьму, только если сделаешь мне, как я тебя учил».

Когда она проснулась утром, мужа не циновке уже не было. Он отправился будить своих людей, чтобы следовали за ним на безопасном расстоянии. «Думаю, мы должны выступить все вместе, верхом, и сразу на Такубскую дорогу, чтоб убраться отсюда, — сказал солдат Эрнандо, которому, чтобы не путать с капитаном, дали прозвище по названию его селения — Персона, — пешими нас порешат». Во взгляде Эрнандо де Персоны читалась тревога. «Никто нас не тронет, если я буду с Гуатемусом, — возразил Кортес, — он фаворит Мотекусомы». — «Откуда ты знаешь?» — «Это все знают». Солдаты недоверчиво переглянулись.

К тому времени как явился будущий император, Малинче засыпала Кортеса сведениями о нем: впервые выступил во главе войска в свои шестнадцать, с тех пор не проиграл ни одной битвы, за пять лет в военной школе ни разу ни с кем словом не обмолвился, не ест оленину, рыбу и птицу, но во время празднеств поедает сырое мясо жертв. Она даже разрумянилась, перечисляя его добродетели. «Прям слиток золота», — пробурчал Кортес, обшаривая сундук в поисках костюма без дырок — или с дырками, которые можно было бы замаскировать нагрудником или нарукавниками от доспехов.

И все же Куаутемок ему сразу понравился: почти мальчишка. Не напыщенный, как расфуфыренные жрецы, снующие вокруг храмов, не наряжен зверем, как прочие воины его ранга. Одет в белую рубаху, белые штаны, простой плащ. Никаких конских бубенцов в волосах — простой хвост. Без кинжала. Кортеса, как никогда, начали душить доспехи, навалилась тяжесть громоздкой испанской шпаги у пояса, но все равно он думал, что железный облик производит на мексиканцев впечатление. На самом-то деле они считали, что таскать на себе такой груз под нещадным солнцем плоскогорья может только идиот.

Они направились прямиком к пристани, прочь от стен, змеившихся вокруг священного города. «Поле же в другой стороне», — нервно заметил Кортес. Куаутемок через Малинцин объяснил, что они идут на другую площадку, гораздо меньше, в Тлателолько. Чтобы поддержать разговор и прощупать собеседника, Кортес признался, что первое поле показалось ему неудобным и широким, стены чересчур далеко отстоят друг от друга, а кольцо висит слишком высоко. «Там не играют, — ответил Куаутемок, — просто выступают перед началом игр; человеку не под силу подбросить мяч бедром на такую высоту». — «Вроде театра», — поддакнула Малинцин. Куаутемок собственноручно подтянул чинампу к берегу, чтобы удобнее было ступить на борт.

«Призвание апостола Матфея»

17 сентября 1599 года Караваджо закончил «Мученичество святого Матфея». Он отнес картину — водоворот чистого, бессмысленного и нераскаянного насилия — в ризницу Сан Луиджи деи Франчези и договорился, в какой день отдаст второе из трех полотен для капеллы в честь покровителя счетоводов и сборщиков налогов: двадцать восьмого числа того же месяца. Поскольку с двумя готовыми картинами капеллу можно было наконец освятить — а значит, пригласить папу, чтобы отслужил мессу и подтвердил свою беспристрастность в вечном споре Испании с Францией, — Караваджо кровью расписался в дополнительном обязательстве: на сей раз сдать работу вовремя. По завершении «Призвания апостола Матфея» ему должны были заплатить 75 скудо из 150 — целого состояния, которое обещали за всю капеллу, то есть три картины; правда, третью ждали не так скоро.

По легенде, Караваджо не спал одиннадцать ночей, пока писал «Призвание», за которое, разумеется, не успел даже взяться, когда расписывался кровью. Не спали и его натурщики, известные всякому: Сильвано Виченти, точильщик; Просперо Орcи, солдат; Онорио Баньяско, попрошайка; Америго Сардзана, подтиральщик; Игнацио Бальдементи, татуировщик. Даром что у Караваджо хватило такта написать Иисуса Назареянина с незнакомца, без скандала не обошлось, поскольку остальные участники священного действа были сплошь мелкие преступники и бездельники, целыми днями ошивавшиеся у теннисных кортов на пьяцца Навона. Дело, однако, ограничилось слухами о неистовстве французских церковников. Полотна были и впрямь замечательные, папа уже готовился освятить капеллу, а художник пока еще пользовался безусловным покровительством кардинала дель Монте и банкира Джустиниани.

Третья картина — «Святой Матфей и ангел» — заняла куда больше времени, и уж ее братия не стерпела: апостол на ней выглядит придурковатым нищим: серафиму приходится водить его рукой, чертающей строки Евангелия. Работу не приняли. Впоследствии от картин Караваджо часто отказывались из-за того, что писал он, как ему самому хотелось, а не как желали бы его патроны и прочие знатные горожане. Пришлось начинать заново, и крупных неприятностей не случилось только потому, что неугодную Церкви версию купил Джустиниани.

Картина «Святой Матфей и ангел», которая пришлась не по нраву курии и досталась банкиру, была лучшей в триптихе шедевров и стала жемчужиной коллекции Джустиниани. Сегодня ее можно увидеть лишь на черно-белой фотографии: она находилась в берлинском Музее кайзера Фридриха, попавшем в 1945 году под бомбардировку союзников.

Размеры «Призвания апостола Матфея» — 322 на 340 сантиметров. Этому почти квадратному полотнищу, как и «Мученичеству…», и «Святому Матфею и ангелу», вообще-то, полагалось быть фреской, но Караваджо следовал единственному методу, — а метод требовал темного помещения, контролируемых источников света и натурщиков, готовых не позировать, а, скорее, проигрывать сцену, — и настоял на своем.

Он никоим образом не смог бы перетащить картину — считай целую стену — через площадь в одиночку, но раз уж вручение ее должно было положить начало празднествам по случаю освящения капеллы, то, надо думать, обставил дело пышно и церемонно, поскольку именно такое примитивное представление имел об учтивости — если нечто подобное учтивости хоть как-то вяжется с его неистребимыми повадками убийцы.

Представим, как на рассвете Караваджо вываливается из студии после одиннадцати бессонных ночей взаперти с семерыми буйноголовыми мужиками. Представим мешки под глазами, запах немытого тела, стиснутые зубы — как у всякого, кто едва не теряет рассудок от усталости, — и то, как нетерпеливо он, должно быть, стучится в ризницу, чтобы узнать, к какому часу доставить картину.

В «Призвании апостола Матфея» уже различимы все важнейшие элементы стиля Караваджо, и вполне вероятно, это самое смелое, что видели стены римских храмов с самого открытия Сикстинской капеллы. Караваджо знал и красноречиво процитировал работу Микеланджело: рука Иисуса Назарянина, указывающая на мытаря, в точности повторяет жест Бога, касающегося Адама на ватиканских потолках.

Как и во всех более поздних работах Караваджо на библейские темы, в «Призвании…» бóльшая часть пространства пустует. На черном фоне стен — видимо, стен студии — выделяется только одно окно, да и у того затемнены стекла. Единственный источник света находится за пределами картины: это приоткрытое слуховое окошко над головами разыгрывающих сцену. Из почти непроницаемого мрака Петр и Мессия указывают на мытаря, а тот в ответ бросает на них удивленный взгляд, сидя за столом в окружении четырех разодетых дружков, которые с греховной сосредоточенностью пересчитывают деньги. Одеяния Иисуса и ловца человеков традиционны — библейские плащи. А вот мытари сидят и одеты так, как, наверное, сидели и были одеты ростовщики в нижнем этаже дворца Джустиниани, открытом для менял и дельцов.

Караваджо, которому не была свойственна скромность, вероятно, объявил облаченному в панталоны зализанному ризничему то, что нашептывал ему в разгоряченное ухо счастливый бес разгаданных загадок: он-де написал свою лучшую картину, даже лучше, чем «Святая Екатерина Александрийская». Вероятно, они договорились, что передача состоится в полдень, когда вся французская курия — а не только впадающий в слабоумие старец, которому предстоит отслужить первую мессу в капелле, — будет в сборе и при параде.

Не исключено, что два самых юных персонажа «Призвания апостола Матфея» — татуировщик Бальдементи и подтиральщик Сардзана — подхватили картину, перешли дворик и вытащили ее не через кухню или кладовку, как обычно, а, следуя тиранским указаниям неистовствующего Караваджо, через парадный вход. На улице их наверняка поджидали прочие актеры, все еще одетые в костюмы. Подтиральщик и татуировщик пересекли площадь, где уже собрались прихожане и торговцы, под одобрительные крики и хлопки тех, кто разволновался, полагая, что присутствует при некоем важном событии, — событие и вправду было важное, только они этого знать не могли, ибо нельзя вспомнить будущее. Впереди рассекал толпу лопающийся от гордости живописец. Солдат Просперо Орси, человек разгульной души, падкий до дешевой славы, в какую-то минуту, скорее всего, остановил своих товарищей-натурщиков и заставил на минуту снова замереть в позах с картины.

Собравшиеся в дверях храма — ризничий, служки, священники, вероятно, взирали на плывущее полотно с ужасом, словно люди, которым впервые довелось увидеть спроецированное на стену киноизображение, или как мы с моим старшим сыном, когда в магазине электроники нам попалась тогдашняя новинка — телевизор с высоким разрешением. Вероятно, картину просто прислонили к алтарной стене, а крепить стали уже потом. Вероятно, священнослужителей обеспокоило — а потом и возмутило, — что парнишка, которого они так часто заставали вытирающим дерьмо с носа в уборных дома французской курии, шныряет теперь по церкви, да еще наряженный как банкир. Но это лишь догадки: специалисты по материальной культуре квинченто до сих пор бьются над вопросом, чем в точности занимался asciugaculi[95]. «Расплатитесь с господином художником, и пусть убираются подобру-поздорову», — вероятно, шепнул ризничему кардинал де Санси.

Наперегонки

Герцог положил мяч на меловую отметку, которую математик сделал на корте после того, как мяч отскочил от стены галереи в первом гейме. Математик согласился, что место правильное. Они церемонно смотали веревку, делившую корт напополам вместо сетки, и вручили на хранение вызвавшейся помочь Магдалине. Затем встали по обе стороны от мяча, за пределами корта. Математик застыл в рассеянной позе, сложив руки за спиной. Он излучал спокойствие — того и гляди, начнет насвистывать какую-нибудь падуанскую песенку. Герцог присел на корточки, всмотрелся в мяч, левой рукой коснулся бороды. Переглянулся с Барралем, бросившим безрассудное количество монет на линию ставок. Прочие держатели пари уже расселись в галерее, выбрав игрока. Впервые за всю игру перевеса в ставках не наблюдалось. Секунданты обернулись к игрокам, которые по ту сторону площадки пихали друг дружку плечами, пытаясь вывести из равновесия еще до начала забега. Герцог предоставил слово математику. Eccola! — взревел тот. — Gioco![96]

У художника старт не задался: соперник зацепил его лодыжку своей короткой ногой. Подножка сработала, но он успел ухватить испанца за рубашку и стянуть за собой вниз. Сцепились. Бить руками правила запрещали, так что в ход пошли коленки.

Художник попытался откатиться и встать на ноги, но поэт пружинисто, бесшумно, как летучая мышь, запрыгнул к нему на спину и сдавил его ягодицы ляжками. Приподнялся и втопил колено в поясницу противнику на уровне почек. Положил руку ему на голову, оттянул, вмазал лбом в землю. Магдалина зажмурилась, чтобы не видеть, как башка любовника стучит по булыжнику. Если бы кругом не так орали, слышался бы хруст черепа.

Поэт вскочил, домчался до мяча, схватил. Но добежать с ним до воротец не успел. Окровавленный художник с порванной щекой взвалился ему на спину, и оба рухнули на землю. Испанец мяч не отпустил, попробовал встать, но итальянец вцепился ему в лодыжку и потащил к себе. Он снова упал. Художник уселся верхом к нему на грудь и норовил вырвать мяч.

Катаясь по мостовой, они, словно двое мальчишек, кусались, пихали друг друга локтями, старались придушить. В какой-то момент поэт оказался на коленях перед художником, но мяч продолжал крепко сжимать в руке. Художник двинул тазом, чтобы перекрыть врагу воздух, но тот вывернулся и из последних сил швырнул мяч в воротца. Попал. Герцог закричал: «Защита!»

Зрители вернулись на галерею. Математик тщательно собрал монеты, оставленные итальянцами на линии. Пересчитал, перешел поле боя и ссыпал в ладони Барралю, а тот распределил их между ставившими на испанца. На обратном пути ему пришлось перешагнуть через распростертые тела обоих противников.

Теннисисты валялись друг подле друга, оценивали повреждения и не решались подняться. Оба животами кверху. Сплошные синяки и ссадины, а штаны возмутительным образом вздыбились, как будто владельцы сейчас воспарят силой собственной эрекции. «Вкуснота-то какая», — мечтательно вздохнула Магдалина, представляя себе трио, в котором все щипаются, царапаются и сдирают друг с друга струпья.

Мяч

Поле для игры в мяч делилось на две половины, а каждая половина — на четыре четверти. Каждый игрок занимал свою четверть и не мог выходить за ее пределы. Чтобы заработать очко, требовалось пробросить каучуковый мяч сквозь большое деревянное кольцо, крепившееся к стене. Если мяч касался земли, другая команда имела право попытаться попасть в кольцо с первой же подачи. Игроки чередовались и команды менялись сторонами поля, если одна из команд проигрывала подачу тринадцать раз подряд.

Игра выдалась напряженная. Победил Апан. Кортес сгреб общий головокружительный выигрыш солдат. Те, потея в блестящих лязгающих доспехах, наблюдали за игрой с другой стороны рва, и никто не обращал на них ни малейшего внимания: покуда их начальник с капитаном Куаутемоком, они могут делать все, что заблагорассудится. Они же подумали, что их наконец приняли, и даже решили почаще ходить на игры.

Шагая обратно к пристани, Кортес решился спросить у принца, почему он его не убил. «Мои люди идут далеко позади, и их так мало, что ваши с ними справятся в два счета». — «Меня император попросил», — ответил Куаутемок на ухо Малинцин. «Чтобы он меня не убивал?» — уточнил Кортес. «Чтобы я поговорил с ним, сблизился, а он бы объяснил, почему они не уходят». Малинцин сказала: «Я так ему и говорила, да он мне не верит». И еще раз перевела эту мысль Кортесу. А потом спросила от себя: «А иначе ты бы его убил?» — «Так быстро, что его собственная голова ему в руки бы упала». — «У тебя же нет кинжала». — «Тоже мне препятствие». И он рассказал, как поступают, если требуется срочно принести искупительную жертву на поле боя: обеими руками нужно залезть врагу в рот, развести челюсти в разные стороны, до перелома, перебить коленом позвоночник, одним рывком оторвать голову. У Малинцин зазудело в животе, захотелось, чтобы кто-то немедленно дотронулся до грудей. Куаутемок невозмутимо продолжал: «Я бы сделал все в точности, как описал». — «О чем это вы?» — поинтересовался Кортес. Она рассказала. Он не рассмеялся.

В первом патио дворца, где многочисленные чиновники выслушивали неотложные жалобы подданных империи, томившихся в длинных очередях, Кортес вернул Куаутемоку зерна какао, которые тот одолжил ему для ставок. «Поблагодари его, — велел он Малинцин, — но не за зерна, а за то, что сдержал слово». Куаутемок бросил на него безразличный взгляд и сказал: «Передай ему: рано или поздно мы встретимся в сражении, и тогда он от меня не уйдет». — «А вот я его пощажу», — сказал в ответ Кортес, но Малинче не стала переводить.

К Жирному вторнику 1525 года, когда он отдал индейцу Кристобалю приказ перерезать горло пленному императору, все так запуталось и они столько раз успели сменить сторону поля, что Малинцин стали называть Мариной, а самого Кортеса — Малинче. Все научились говорить на всех языках и, сами того не сознавая, породили новую нацию, слепую к собственной красоте и никому на свете не понятную. «Да не простит тебя твой бог, Малинче», — сказал Куаутемок Кортесу на прощание. «Не проклинай меня, — возразил конкистадор на науатль, — ведь я сохранил тебе жизнь, когда твоя империя превратилась в лодку». — «Я проклинаю тебя не за себя, — ответил император, — а за остальных погибших: на этой земле никто никогда не произнесет твоего имени без стыда». Вполне вероятно, что именно тогда Кортес задумался о четырех тысячах месс за упокой своей души.

Когда я был у ирландских монахинь в Кастильеха-де-ла-Куэста, то справился у настоятельницы о призраке конкистадора. «Мы его никогда не видели, — очень серьезно сказала она, — но в прошлом он пытался склонить к греху некоторых сестер». И продолжала: «Зато он оставил нам кучу покойников, которых мы не понимаем, потому что говорят они на заморском языке. Один такой красавец, только ходить не может. Хвостик у него странный, на макушке». — «Сильно докучает вам?» — спросил я. «Он сидит на стуле рядом с вами», — ответила настоятельница.

«Сокровищница кастильского, или испанского языка»[97]

Мяч. Известный снаряд для игры. Имеет множество разновидностей, но самый обыкновенный скатывается из волос и потому называется катышем. Формы круглой, делится на четверти. Существует род маленького мяча на веревке, в который играют втроем, отчего он зовется тригональ.

Себастьян де Коваррубиас, 1611

«Садовые академии»

Папы времен Контрреформации были людьми серьезными, на пустяки не отвлекались, светской жизнью пренебрегали. Убивали помногу, предпочтительно медленно и публично, но только после суда. Отличались неистребимой тягой к непотизму и тасовали должности среди родичей с удивительной легкостью, впрочем, не со зла: просто они не могли доверять никому, кроме ближайших родственников, а то зазеваешься — и подчиненный прирежет тебя без лишних раздумий. У них не было женщин и детей, под пурпуром они носили вретища, пахли дурно. Много покровительствовали строительству и, словно ястребы, следили, чтобы ни одна женская грудь не попала на картину или фреску внутри храма. Они верили в свое дело. Никто никогда не видел их за унизительными неподобающими занятиями вроде игры в теннис или фехтования, как и на содомитских празднествах, гремящих по ту сторону Тибра.

Когда после девятнадцати лет остракизма кардинал Монтальто выехал в золотой карете по направлению к своему новому жилищу, Апостольскому дворцу, под мышкой у него лежал план будущего Рима, а вот катыш Болейн он оставил сестре, Камилле Перетти.

Камилла Перетти де Монтальто, престарелая вдова, придерживалась строгих нравов, подобающих наперснице кардинала, но ее дочери, в отличие от нее и новоиспеченного Сикста V, не чурались придворной жизни и в теннис играли, как и полагалось девушкам из благородного и богатого семейства. «При игре в мяч, — писал Хасинто Поло де Медина[98] в „Садовых академиях“ (1630)[99], имея в виду склонность девиц тратить деньги, — женщины предпочитают подавать, а не принимать».

Старшие Монтальто происходили от весьма скромного союза погонщика и прачки и рано осиротели: всего их было десять, некоторые умерли в младенчестве, некоторые сгинули без вести. Камилла, младше Сикста V на четырнадцать лет[100], росла под крылом старшего брата — ризничего, семинариста, священника. Ее первые сознательные воспоминания относились к тому времени, когда он уже подбирался к кардинальским одеяниям, движимый невиданным честолюбием, но также и природной необходимостью старшего брата защищать младших.

Камилле не пришлось обливаться холодным потом при мысли о нищете, как ее брату, который вследствие этого страха побил все рекорды постройки дворцов и ремонта дорог в Риме, словно стремился изгнать призрак бедности из доставшегося ему города. Будучи женщиной простой, она никогда не стеснялась прислуживать Монтальто чуть ли не в качестве горничной и не теряла головы из-за преимуществ положения папской сестры, хотя пользоваться ими умела. Она счастливо справлялась со всеми обязанностями ватиканской принцессы, деля с братом роскошь палаццо Монтальто, но как только он перебрался за Тибр и назвался Сикстом, написала подруге, Костанце Колонне[101], и попросила приюта в ее лоджии, куда более скромной и легкой в содержании, чем безумный особняк, в котором Монтальто воплотил теории по переделке Рима. Однако не только уединение привлекало Камиллу: как женщине образованной, ей по нраву было это миниатюрное подобие средневекового замка, в саду которого поэтесса Виттория Колонна собирала кружок писателей и художников, куда входил Микеланджело.

Камилла приняла в дар кривоватый теннисный мяч и перебралась с дочерями в лоджию. «Любопытно, — заметил его святейшество, заехав как-то в гости, — здесь-то мне Пий и подарил этот мячик». — «Какой мячик?» — «Из волос умалишенной королевы, ты его не выкинула?» — «Нет, где-то лежит». — «Не потеряй: это талисман, благодаря ему я выжил в темные годы».

Камилла оставила мяч — прикасаться к которому, по правде говоря, брезговала — на попечение домоправителя — священника средней руки в соборе Святого Петра, который отзывался на имя Пандольфо Пуччи и был первым римским работодателем Микеланджело Меризи да Караваджо. Он заказывал ему пейзажи со святыми, а потом продавал деревенским церквям. Ни одна из этих работ не сохранилась.

Етитская встреча двух миров

Как я уже, возможно, упоминал, Эрнану Кортесу все было велико, даже его собственная судьба. Так же вышло и с плащом, преподнесенным ему, среди прочих более драгоценных даров, посланцами Моктесумы в месте, которое он несколько дней спустя назвал Богатым Городом Святого Истинного Креста, а ныне оно известно как село Антигуа в устье реки Уицильпапан.

К пятисотлетней годовщине открытия Америки правительство Испании заказало копию «Санта-Марии», каравеллы, с которой один из братьев Пинсон[102] впервые углядел берега Санто-Доминго. Я видел это судно в Веракрусе и потом еще раз в Балтиморе, где оно по каким-то причинам простояло несколько лет на туристическом пирсе между подводной лодкой времен Второй мировой войны и величественным трехмачтовым британским галеоном.

Если вкратце, каравелла Колумба представляла собой кособокую парусную посудинку, и непонятно, как туда вмещался целый экипаж первооткрывателей, пусть даже сидящих на диете из воды с гнидами, тухлого пива и размокших соленых галет. Челнок, скорлупка, облезлая птаха. Бригантины, на которых Кортес прошел вдоль мексиканского побережья от Юкатана до Веракруса прежде, чем отважился присоединить эти края к Испанской империи, были и того меньше. Высоты трюма едва хватало, чтобы разместить в нем стоящую лошадь. Такой кораблик мог подниматься вверх по реке, а если его привязывали к дереву, оставался на месте.

Капитан и его конкистадоры не успели проспаться, когда явились гонцы Моктесумы, следовавшие за ними по суше от самого Табаско. Кортес определенно не был готов к дипломатическим переговорам. «Пусть проваливают», — сказал он солдату, трясшему его гамак. «У них золото, — ответил солдат по имени Альваро де Кампос, — много золота». — «Тогда иду, — оживился Кортес, — разбуди Агилара». Он сел в гамаке и спустил ноги на дощатый пол каюты. За спиной у него замаячило — колтун в волосах, кожа слегка посинела от напора капитанского тела — личико юной Малиналли Тенепатль, принцессы Пайналы и придворной касика[103] Потончана, искусной в грязных, но упоительных делах. «Поработаешь языком», — приказал Кортес. Полиглотка Малиналли уже понимала простые команды на испанском и уточнила на чонталь: «С тобой или с господином?» Но, увидев, что Кортес одевается, а Альваро де Кампос не раздевается, поняла, что на сей раз от нее требуют услуг переводчицы.

Капитан облачился в полный доспех и приказал, чтобы, помимо Малиналли и Агилара, толмачей, его сопровождали пятнадцать конных с одиннадцати бригантин, составлявших экспедицию. Остальные пусть ждут на борту дальнейших распоряжений. Все должны одеться, как когда шли покорять Семпоалу[104]: в нагрудники, нарукавники, наколенники, шлемы и плюмажи, несмотря на удушливую сухую жару, обычную для середины весны в Веракрусе. Кортес выудил из сундука жемчужное ожерелье, привезенное с Кубы на случай обмена подарками, подбросил в ладони, поразмыслил и добавил зеленые стеклянные четки с крошечным медным крестиком грубой работы. Сунул в суму и спустился в трюм, чтобы лично отвязать коня.

Они брели по дну реки, по яйца в воде. Одной рукой каждый держал под уздцы коня, а второй сжимал канат, с помощью которого корабль пришвартовался к берегу. Если бы канат был помокрее, или перчатка у Кортеса поновее, или он отвлекся бы, чтобы убить москита за ухом, его жизнь, подхваченная течением, закончилась бы где-нибудь в Мексиканском заливе, а Испания закончилась бы в Сантьяго-де-Куба. Но ничего такого не произошло. Первооткрыватели в хлюпающих и раздувшихся от воды костюмах вылезли на берег и поприветствовали посланцев Моктесумы как умели — то есть как их, захудалых идальгито из каменных испан-ских селений, научили в детстве. Один — по имени Рикардо де лос Рейес, не имевший, несмотря на пышную фамилию, ни малейшего отношения к знати, — даже уселся на камень и принялся выливать воду из сапог. Посланцы зашушукались. Если бы слово, которым они его называли, сохранилось в словарях, то значилось бы там с отметкой «историзм, этимология восходит к экспедиции Кортеса».

Кортес сел на коня, конкистадоры последовали его примеру, и все гурьбой отправились к месту встречи, предоставленному местным касиком, очевидцем переговоров между эмиссарами двух самых жестоких правителей своего времени.

Все собрались на площади селения с непроизносимым названием Чальчикуэйекан. Кортес слез с коня — он один, — и заключил императорского посланника в потно-кожано-железные объятия. Его люди с тревогой заметили, что за спиной у мешика и двух его помощников стоит немаленький отряд мускулистых юношей в чем-то вроде набедренных повязок и разноцветных плащах, а в руках у них довольно грозное оружие: дубинки, утыканные клинками. Испанцев же, пусть и конных, было восемнадцать, считая девчонку Малиналли, тучного падре Агилара и старика Кортеса.

Агилар (с испанского на чонталь) и Малиналли (с чонталь на науатль) перевели: испанцы пришли с миром — при условии, что мешики обратятся в христианство. Мешики дали понять, что не возражают. И развернули подарки. Посланцы Моктесумы принесли (списки немного разнятся в зависимости от хроники):

1. Солнце из чистого золота.

2. Луну из чистого серебра.

3. Больше ста золотых и серебряных блюд, отделанных резным нефритом.

4. Ручные и ножные браслеты, украшения, вставляемые в нижнюю губу.

5. Митры и тиары, инкрустированные синими камнями, похожими на сапфиры.

6. Множество ограненных зеленых камней.

7. Пояса, разного рода подобия кольчуг, приспособления для стрельбы, щиты.

8. Плюмажи, веера и накидки из перьев.

9. Странные плетеные одеяния и подвесные постели.

Кортес поблагодарил и вручил в ответ:

1. Стеклянные четки.

Груды получились неравными, поэтому он попросил у солдата по имени Бернардо Суарес шлем.

2. Шлем.

После обмена — мексиканские посланцы недоуменно переглядывались, не зная, что делать дальше, то ли потому, что подарки Кортеса выглядели откровенно оскорбительно, то ли потому, что они предпочли бы лошадь, которую можно хотя бы в жертву принести, — Кортес сделал легкий поклон и повернулся к посланцам спиной. Он уже садился в седло, когда Агилар объявил, что мешики еще не всё сказали.

Главный гонец промолвил: «Мы принесли тебе столь ценные дары, чтобы ты передал их своему императору в знак нашей дружбы и уважения; мы надеемся, они придутся тебе по вкусу и ты заберешь их, а также всех своих людей и всех ваших страшных животных; мы надеемся, ты больше никогда не ступишь на нашу землю». У Малиналли были свои резоны. Ей больше нравилось быть женой довольно доброго и рассеянного старика, чем мыкаться в сексуальном рабстве у касика и его дружков. Поэтому она перевела: «Мы принесли тебе ценные дары, но они не сравнятся с теми, что ждут впереди. Надеемся, они придутся тебе по вкусу. Мы дарим тебе все это, чтобы ты не вздумал двинуться вглубь страны с этими страшными животными, потому что мы знаем: люди недовольны императором и почти наверняка станут на твою сторону, а не на его». Агилар, памятуя о молодых воинах при дубинках с клинками, перевел ее слова: «Добро пожаловать, они принесли дары от здешнего императора, он слегка тревожится, потому что народ им недоволен, но ты ему не помогай, потому что, если захочешь пройти дальше, придется победить этих вот молодцов, а они ребята дюжие». Кортес ответил, что подумает, и все вроде бы остались довольны.

Переговоры между мексиканцами и испанца-ми проходили примерно в таком же духе на первом этапе завоевания Мексики, завершившемся уже описанным пребыванием Кортеса в Теночтитлане. Это хороший пример того, как кучка людей, ничегошеньки не понимая и действуя крайне непродуманно и глупо, все равно может серьезно изменить ход Истории.

«Корзина с фруктами»

В годы заоблачной славы у Караваджо был и третий покровитель: Федерико Борромео, племянник святого Карла и самый молодой кардинал, какого видел Милан. Его назначили в двадцать три года, потому что после смерти идеолога Контрреформации никто и помыслить не мог, что миланский кардинальский престол займет священнослужитель из другого семейства.

Карло Борромео — костлявый сутулый аскет, олицетворение ужаса, самая настоящая полиция нравов avant la lettre[105] — скончался, когда его племянник готовился стать профессором богословия. Стремительная канонизация дяди застала его за редактированием постановлений Тридентского собора, так что выбор пал на него логичным образом: он единственный понимал, что за зверь такой эта Контрреформация, из-за которой вся Европа истекает кровью. Кроме того, он был важной шахматной фигурой в партии папы: сторонником Франции в Милане, только что отвоеванном обратно Филиппом III Испанским.

Поэтому неудивительно, что осенью 1599 года Федерико Борромео жил в палаццо Джустиниани на площади Сан Луиджи и присутствовал при освящении капеллы апостола Матфея.

Кардинал Борромео-младший был не робкого десятка, к добродетели относился без трепета и, в отличие от банкира, у которого останавливался, любил посещать балы-маскарады только для мужчин, хоть и помалкивал об этом, блюдя приличия.

Он имел собственную коллекцию искусства, небольшую и тщательно подобранную, доставшуюся после его кончины основанной им Амброзианской публичной библиотеке, открытой по сей день. Не в пример святому родичу, оставившему Европе в наследство одни горести, Федерико вкладывал деньги и время в покупку книг и рукописей, которые его агенты добывали в Греции и Сирии. Ему мы обязаны многими сведениями о древних греках.

Когда Борромео-младший прибыл в Рим — отчасти ради представления интересов Милана в Ватикане, но в основном потому что в родном городе он был явно противен испанским ставленникам, — Караваджо еще не принял окончательного решения писать исключительно то, что хотел сам, и так, как сам хотел: он только готовился оставить позади звонкий буколический маньеризм, питавший его библейские сцены до абсолютного триумфа «Призвания апостола Матфея». Борромео стал его первым частным клиентом: он приобрел маленький натюрморт «Корзина с фруктами». Историю искусств еще не взорвали красные тона «Юдифи, убивающей Олоферна».

На этой картине фрукты нарисованы не то чтобы с натуры, а скорее как если бы их видели с некоторого расстояния в вогнутом зеркале.

В свое время считалось, что она больше походит на работы фламандских мастеров, чем итальянцев. Вместо окна, распахнутого в мир, какого требовала реалистическая оптика Ренессанса, она представляла трехмерное закрытое пространство: корзина стояла на полке. Для пущего эффекта Караваджо написал фон того же цвета, что стены в кабинете Борромео в палаццо Джустиниани, и даже прорисовал трещинки и пузыри от сырости. Если не весь холст, то как минимум фон с большой вероятностью был написан там же, на месте.

Вряд ли подгнивающие фрукты заняли у Караваджо больше пары дней. Размеры картины — 31 на 47 сантиметров, так что, скорее всего, она переплыла площадь Сан Луиджи, вися на кончиках пальцев художника, державшего верхнюю перекладину рамы с обратной стороны холста. В другой руке он нес кисти и палитру и раздумывал, как изобразить сноп света на настоящей стене.

Картина, которую он, вероятно, держал вызывающе нахально, как делал вообще всё, представляла собой революцию. Мы, родившиеся после ее создания, не способны этого осознать, потому что видели ее репродукции бесчисленное множество раз, ничего о ней не зная. Дело даже не в перспективе, как бы включающейся в комнату, в которой была выставлена картина. Дело в том, что ни один итальянский художник до Караваджо не писал натюрмортов: потому она и называется «Корзина с фруктами» — понятия натюрморта еще не существовало.

Вероятно, художник вошел в хозяйственный дворик палаццо Джустиниани после полудня: свет, отражающийся на стене, не белый, а оранжевый, какой бывает в Риме сентябрьскими и октябрьскими вечерами. Он оставил позади ворота конюшни, ступил в кухню. Сдул прядь с лица и стал подниматься по лестнице для прислуги. Поправил плащ, прежде чем пересечь тонкую границу между миром простолюдинов и миром господ, толкнул бедром дверь. Кабинет стоял открытым, чтобы он мог писать, пока Борромео занимался делами в ватиканских канцеляриях.

Там-то, в кабинете, Караваджо и узрел вещь, изменившую его представления о цвете. Митру, которую чудаковатый, решительный и, возможно, гениальный епископ по имени Васко де Кирога подарил Павлу III в благодарность за приглашение на Тридентский собор.

Радужное сияние

После первого, столь краткого дипломатического контакта капитан распорядился принести сундуки, чтобы доставить дары для Карла I на одну из бригантин. Пока дары убирали и переписывали, он обратил внимание на мантию. Она ему понравилась, потому что не была безмолвна: рассказывала историю про бабочек, кукурузные початки, ракушки, реки, тыквы. Таинственный пестрый рассказ, написанный оттенками коричневого истинным художником тонкой вышивки. «Эта штука, верно, не так уж дорого стоит, — сказал он переписчику, — отнесите ее ко мне домой, как управитесь». — «У вас же нету дома», — удивился тот. «Так постройте, вот тут. — И он указал на землю. Все, включая Херонимо де Агилара, недоуменно уставились. — И пусть все сойдут на берег — сегодня ночуем на суше».

Вечером присвоенная бурая мантия уже застилала капитанский гамак, подвешенный на двух из четырех столбов под пальмовой кровлей, вместе представлявших собой первое европейское генерал-капитанство на территории континентальной Америки. «Если Юлий Цезарь возил за собой библиотеку, почему бы мне не завести покрывало», — размышлял Кортес, лениво оглядывая Малиналли. Она пыталась жестами втолковать ему, что это не плащ и не покрывало, а мантия, куда более ценная, чем все остальные предметы, которые им достались. Если уж Моктесума решил улестить их короля, то ее надобно отправить в первую очередь; остальное — так, для затравки.

Кортес не преминул овладеть Малиналли под императорской мантией Моктесумы. Потом укутался поплотнее и уснул сладким сном. Малиналли несколько часов не могла сомкнуть глаз, смятенная величием покрывающей ее материи. Потом додумалась до того, что спать под королевскими мантиями ей предназначено судьбой, и уснула.

Второй день в Мексике у Эрнана Кортеса выдался долгим и — из-за всем в отряде вмененной обязанности ходить в доспехах — потным. Он размашисто обошел границы того, что ему представлялось уже эстремадурским или, на худой конец, кубинским городком, а его людям казалось рассадником змей и прочих гигантских гадов, который за каким-то рожном нужно было расчищать от бурелома. Капитан находился в гневливом расположении духа, и никто не смел спросить, зачем они основывают форт, вместо того чтобы дальше исследовать побережье.

Когда вырисовалась главная улица Богатого Города Святого Истинного Креста, а бараки для конкистадоров обзавелись сваями, капитан приказал возвести храм рядом с навесом, под которым ночевал. «Алтарная стена должна быть каменная, — сказал он, — чтобы Агилар мог служить как полагается». И пресек попытку бунта, повелев спустить с кораблей бочки пива, привезенные с Кубы. «Сегодня гуляем!» — постановил он.

Провианта оставалось дней на десять-двенадцать. Однако земля, на которую ступили конкистадоры, отличалась такой щедростью, что можно было расходовать еще не нажитое. Для пира Малиналли раздобыла в Чальчикуэйекане крупных креветок, а также двух индианок, чтоб пекли тортильи[106], и кукурузно-шоколадного киселя.

Вечером Кортес спросил, как она умудрилась все это достать, а она через Агилара подала ему идею, изменившую мир: «Я сказала, что мы пришли свергнуть жестокого императора, что с нашими конями и их стрелами нам не составит труда сбросить ярмо ацтеков».

На третий день в Мексике Кортес даже не взглянул на строившуюся церковь: с утра до ночи говорил через своих толмачей с местными жителями. Обошел селение, посмотрел посадки и отобедал с касиком. Тот предложил прислать людей на стройку храма. Кортес и Агилар сошлись на том, что это искреннее предложение свидетельствует о тяге первых веракрусцев к истинной вере, хотя касик в обмен на рабочую силу очень просил убрать подальше коней и привязать собак.

Вечером Кортес застал отряд в скверном настроении. Благодаря индейцам, они, не слишком напрягаясь, продвинулись в работе, но нездоровый климат делал свое подлое дело: двое солдат слегли с лихорадкой, а одного пса живьем сожрали насекомые. «Кто следующий, капитан?» — вопросил Альваро де Кампос.

Капитан выкатил им еще пива и забрался с Малиналли в свою халупу. Она попросила вынуть мантию из гамака и повесить меж столбов навеса, уже окрещенного Капитанством. Не то чтобы ей хотелось украсить их жилище — просто так ее хозяин, по крайней мере, перестанет пачкать ценную вещь слюной и семенем. Он пожал плечами, разрешил поступать, как ей вздумается, но в мантию все же завернулся. Она поняла, что выиграла спор — их отношения начинали походить на брак.

Утром она повесила мантию, как только Кортес ушел работать с остальными на строительстве часовни. Его присутствие лишь отчасти смягчило возмущенных людей: недовольный испанец недоволен всем на свете. Вечером, когда откупорили очередной бочонок пива, Кортес спросил у солдата по имени Альберто Каро: «Как думаешь, взбунтуются они, если попрошу и портал сделать каменным?» — «Пиво-то не вечное», — благоразумно ответил Альберто Каро. «Бедняга Агилар не служил в настоящем храме с тех пор, как его схватили чонтали, — разве мы не должны его поощрить?» — «По мне так, Агилар может катиться обратно в сельву». — «Зато так у вас хоть занятие какое-то будет». — «На кой нам занятие, капитан? Нам бы сесть на корабли и плыть дальше». Кортес пожал плечами и сказал: «Завтра придумаю — на кой».

Зато Малиналли в Капитанстве лучилась радостью. Пока все занимались часовней, Агилар быстренько окрестил ее в кустах, дал христианское имя Марина и снабдил импровизированным, но не менее от этого подлинным свидетельством о крещении, которое она и предъявила хозяину. «Какая еще донья Марина?!!» — вскипел Кортес. И вызвал Агилара.

Тот пояснил, что девица, до того как стать личной Кортесовой сучкой, была принцессой, а королевская кровь есть королевская кровь, и коль уж теперь Малиналли крещена, ей негоже оставаться рабыней, хотя сожительствовать им можно. «Как это?» — хмуро спросил Кортес. «Можешь взять ее с собой на Кубу, и жена твоя ничего не сделает — все законно». — «А ты с нами поедешь?» — «Боже упаси, я лучше к себе на Юкатан». — «А благодарственный молебен отслужишь в этой горе-часовне, которую мои криворукие строят?» — «А за что благодарим-то?» — «Вот только не надо». — «Надо или не надо — я сделаю, как тебе нужно».

Внутри Капитанства Марина поджидала первооткрывателя, намереваясь подарить ему то единственное, чем обладала в качестве вольноотпущенной, — свое тело. Полностью обнаженная, она стояла в свете восковой свечи, фитиль которой сделала из собственных волос. Готовность отдаться по доброй воле невероятно распалила конкистадора. Он упал на колени и втянул носом аромат ляжек Малиналли. Она села в гамаке, развела ноги и выдвинула таз вперед, чтобы ощутить вульвой бороду Кортеса: с первого раза, как попробовала, теряла голову от ласк бородатых мужчин. Запустила руку ему в волосы. Кортес обожал выделения Малиналли, потому что она была молодая, ежедневно мылась и питалась цветами. Она растянулась поперек гамака и стала ждать, пока он сотворит ей оргазм: ноги расставлены, руки раскинуты, соски нацелены в пальмовую крышу. Перед концом закинула ноги на плечи капитану, выгнулась над ним. Потом снова растянулась в гамаке. Тогда Кортес поднял лицо и увидел, чтó творится на мантии Моктесумы в свете свечи, если смотреть, стоя на коленях.

Так восхитившая его прежде материя словно запылала. Птицы в полете испускали свет, и лучи его переплетались с лучами солнца; каждая бабочка щеголяла своим цветом; кукуруза колыхалась под ветерком, вторя колебаниям фитиля; то, что он принял за тыквы, оказалось лицами мужчин и женщин, слитыми в безупречной земной сущности с растениями, раковинами и животными, которых он раньше не замечал. Рыбы извивались под водой. Шел дождь. «Я же говорила», — шепнула Малиналли на чонталь. И впилась в него поцелуем.

На следующий день капитан завтракал вместе с отрядом, окончательно пополнившимся индейцами-каменщиками. Заворачивая в тортилью мешанину из муравьев, цветов и перца, он как бы между прочим заметил: «Сегодня надо закончить стены, чтобы Агилар освятил часовню. Потом отправим подарки императору на Кубу и разберем остальные десять бригантин». Солдаты перестали есть — муравьи кинулись наутек из тако[107] — и уставились на капитана круглыми глазами. «Нам понадобится древесина и железо». Один Альваро де Кампос отважился пролепетать: «Зачем?» — «Мы идем на Теночтитлан, дубина».

Сет третий, гейм первый

Ломбардец взглянул на поэта. Оба все еще лежали на земле. Поднял брови в знак приветствия. Испанец ответил тем же. Впервые с прошлой ночи они обменялись чем-то, кроме ударов.

Художник сел, утер с лица кровь, покрутил шеей и встал на ноги. Подошел к сопернику и протянул руку. Тот не раздумывая взялся за нее. Скапулярий выскочил у него из-под рубашки. Ломбардец потрогал его, поводил из стороны в сторону. «Я похожие штуки видел, что это?» — «Скапулярий». — «Да нет, образ, из чего сделан образ?» — «Не знаю, он откуда-то из Индий». Художник еще немножко посмотрел и выпустил. «Видал, как он отражает свет?» Поэт не понял вопроса, заправил скапулярий обратно.

Лобмардец приобнял его за плечо и шепотом справился: «Ты, случайно, не помнишь, из-за чего мы играем? Математик сказал, у нас дуэль, но не сказал — почему». Поэт кивнул. Он был бы рад подольше ощущать дыхание соперника у уха. С шумом выдохнул. Сбросил его руку, якобы спеша растереть левое плечо, которое, впрочем, действительно болело после неистовых размахиваний руками, и сказал: «Вытри лицо, у тебя кровь идет». Итальянец провел рукавом по щеке. Черная, неизвестно сколько не стиранная рубаха вида от этого не потеряла. «Может, передохнём, хоть вина с водой выпьем». Испанец улыбнулся. «Нет, только хуже будет». Увидев вблизи движения соперника, его человеческое лицо, а не звериную маску на корте, он почти растрогался. «Покончим с этим побыстрее», — сказал он. Художник пожал плечами и пошел на свою сторону. Математик и герцог натянули веревку.

Накануне испанцы поздно вернулись из борделя в таверну «Медведь». И похоть, и голод были удовлетворены, и все находились в приподнятом настроении. В таверне их, уже основательно набравшихся, посетила не самая разумная мысль уговорить последний кувшин вина на сон грядущий.

Во всем заведении была только одна компания бездельников. Она занимала куда больше места, чем требовалось, и производила куда больше шума, чем обычная римская гулянка. Шесть или семь прожигателей жизни, смахивающий на священника юнец со старческой бородой, а также, судя по виду, военный: жилистый, в черном костюме, с остроконечными усами и бородкой на французский манер, единственный во всей компании при кинжале и шпаге.

Испанцы вели себя скромно: они знали, что пол-Рима на стороне Франции и не слишком жалует короля Филиппа. К тому же они скрывались от правосудия. Да и кутеж в публичном доме отнял много сил. Сидели себе спокойно. А вот итальянцы хлопали в ладоши и оглушительно хохотали.

Первым подружился с ними, незаметно для себя самого, Отеро. Он пошел за вторым кувшином вина и у стойки увидел, что бородатый сутулый юноша, внушающий доверие, тоже берет для своего стола кувшин — только граппы. На ломаном итальянском Барраль кое-как спросил, что это за напиток, а незнакомец на приличном испанском ответил, мол, вроде вашего орухо[108]. Попросил у трактирщика рюмку, налил и с улыбкой протянул Барралю. «Попробуй». Барраль, пивавший в своей солдатской жизни всякое, ощутил невиданное наслаждение от первого же глотка: хорошая граппа неотразимым фейерверком взрывается в гипоталамусе. Вместо вина он взял кувшин этого чистейшего орухо и вежливо распрощался с просветившим его молодым человеком. Граппу испанцы прикончили быстро.

Они уже обменивались последними глупостями перед тем, как отправиться на боковую, но тут трактирщик принес им еще два кувшина орухо. «От заведения и от господ», — пояснил он и с силой шваркнул кувшины на стол, расплескав немного. Герцог с поэтом переглянулись: они и так уже залиты по горлышко, а тут нешуточная добавка. Осуна поблагодарил трактирщика, налил всем своим, поднял кувшин повыше, отсалютовал итальянцам и сделал большой глоток из горла. Этот жест — привет одного пещерного племени другому — итальянцы по достоинству оценили и вскоре пригласили испанцев к себе за стол.

Поэт отбивал мяч, мечтая только об одном — скорее разделаться с ненавистной игрой, как вдруг герцог окликнул его властным тоном, какого он не слышал с начала матча: «Ты куда несешься?» Он сделал вопросительный жест. Герцог подозвал его к галерее. Итальянцы не упустили возможность освистать его по дороге. Ломбардец картинно почесал голову ракеткой, а его секундант возвел глаза к потолку.

«Ты что, так тебя растак, собираешь делать?» — осведомился герцог. «Собираюсь сопротивляться, бить в стенку, выматывать его». — «Ладно, — сказал герцог и добавил, ткнув большим пальцем в охрану: — Они хотят знать, о чем ты говорил с этим голубком во время смены сторон?» Охрана смущенно зафыркала. «Сдается мне, мы ничего такого не спрашивали», — сказал Барраль. «Зато я спрашиваю: так о чем вы говорили?» — «Да ни о чем, о скапулярии, о том, что жарко сегодня». — «Ты обязан выиграть, не вздумай сдаваться: главный тут я, и я тебе приказываю выиграть».

Поэт наклонился, коснулся лбом перил. Помотал головой и вернулся на линию подачи. С криком Tenez! ударил из рук вон плохо. Мяч взмыл до потолка галереи и мягко приземлился по ту сторону корта. Художник даже не двинулся с места. Глядел на него устало, разочарованно, со всем бесконечным презрением, какое он, дикое и одновременно изысканное создание, мог испытывать к двадцатилетнему испанчику на службе у какого-то дурноголового дворянина, и сказал: «Ну, пришли уже что-нибудь стоящее». 15-Love! — прокричал герцог, который пришел в бешенство, потому что углядел (и не он один) у поэта вызванный перебежками по корту стояк: Love, по-любому.

Поэт сделал менее халтурную подачу, и художник, принимая мяч, выкрикнул противным голосом: Fatto tutto, spagnolo?[109] И отбил с какой-то женской стервозностью. Удар вышел не очень, но публика одобрительно загоготала — даже охрана герцога прыснула. Поэт взял мяч накоротке и отправил в угол. «30-Love, — объявил герцог и, обернувшись к охране, сказал: — Над мамашей своей посмейся, Барраль». Наемники переглянулись.

В третий раз он подал дьявольски искусно. Художник еле догнал мяч и послал обратно почти без силы. Поэт легко его взял. Со вторым ударом художник тоже справился, а вот третий пришелся в противоположный край корта, и добежать сил не хватило. 45-Love! — выкрикнул герцог. Лицо у поэта было несчастное.

Любовь, не называющая своего имени

Картину «Смерть Гиацинта» некоторое время приписывали Меризи, но сегодня считается, что это работа одного из его учеников, возможно Чекко дель Караваджо. На ней изображены Аполлон и умирающий Гиацинт. Если бы святой Себастьян с его экстатическими позами и стрелами не отхватил себе статус главной гей-иконы искусства, мифологической эмблемой мужской гомосексуальности стал бы Гиацинт.

Гиацинт, сын Клио и пелопонесского (в других версиях мифа, спартанского или македонского) царя, был любовником и другом Аполлона. Влюбленный бог наставлял героя в атлетических состязаниях и, метнув диск с божественной силой, случайно Гиацинта убил. Он оплакивал его так долго и безутешно, что слезы превратили тело Гиацинта в цветок, который носит его имя, и Аид не смог увести его в царство мертвых.

В классических визуальных изложениях мифа, ассоциировавшегося в Древней Греции с переходом от отрочества к зрелости, Зефир, бог ветра, поднимается с Гиацинтом к небу, спасая его от преисподней. Специалисты называют позу, в которой они возносятся, «интеркруральный коитус», — то есть коитус без проникновения, когда оргазм достигается трением пениса между бедер партнера.

Чекко дель Караваджо был самым преданным из караваджистов — художников, подражавших уже покойному Меризи до тех пор, пока его звезда не закатилась, — и единственным, кто работал в его студии и участвовал во многих приключениях и попойках, прославивших его как человека, неизбежно склонного к неповиновению, поведению, порочащему папский город, и криминалу. Хохочущий Амур-победитель и юный Иоанн Креститель, написанные с обнаженного Чекко, изумляют своей вызывающей прямотой.

В «Смерти Гиацинта» — повторенной впоследствии Тьеполо, — Аполлон оплакивает любовника. В руке у него вместо диска из мифа — теннисная ракетка. А у ног мертвого героя, подле его собственной ракетки, упавшей, точно птица, расцветает гиацинт.

Бывшие

Эрнан Кортес вернулся из экспедиции в Ибуэрас через полтора года после убийства Куаутемока и дарования Марине испанского мужа с селением Орисаба в придачу. Из трех тысяч пятисот человек, отправившихся с ним в будущий Гондурас, вернулось восемьдесят, все испанцы. Индейцы — всегда составлявшие подавляющее большинство в его отрядах — повторили священную судьбу своего императора: к каждому из 3420 в ночи явился пес и увел в мир иной посредством битвы или болезни. А многие из них, оказавшись в неведомых и неподчиняемых — за отсутствием пригодных к покорению империй — краях, наверняка просто ушли в кусты и избавили себя от позора быть христианами и подданными Карла I.

Экспедиция в Ибуэрас обернулась совершенным провалом. Чего там только не случалось. Например, на одном гористом участке в Гватемале они лишились 68 лошадей — некоторые отвязались и удрали, некоторые сорвались в пропасть. Случался голод. Случались засады — во время одной Кортесу в голову попала стрела, и нет никакого убедительного объяснения, как ему удалось ее вытащить и продолжать поход. Случались болезни, и рядом не было тлашкальтекских колдуний-целительниц, а были одни вредные старухи майя, которые делали только хуже.

Кортес и его восемьдесят из трех с половиной тысяч выжили только потому, что на гондурасском побережье наткнулись на хорошо оснащенное судно с запасом провизии. Конкистадор позаимствовал его вместе с экипажем и продолжал экспедицию по воде. На обратном пути он заскочил на Кубу повидаться с друзьями и уже оттуда, отъевшийся и обстиранный, вернулся в Веракрус.

Первую ночь на пути в Мехико он провел в Орисабе, где остановился у губернатора. Малинче нанесла ему визит вежливости. Они сидели по разные стороны стола, как заклятые враги. Все люди, которые много и умеючи занимались друг с другом любовью, а потом перестали, становятся заклятыми врагами. Он наплел про успех похода и большое значение трех основанных и заброшенных им портов. Она, как и полагается бывшей жене, поблагодарила за то, что избавил ее от своих покровительственных замашек стареющего мачо, и добавила, что скучает только по их общему сыну — Мартину, — который так ни разу ее и не навестил, хотя она постоянно шлет ему весточки и гостинцы. Наконец, она протянула ему воробушка, сплетенного из волос последнего ацтекского императора. «Это что?» — спросил Кортес. От малярии, полученной в петенской сельве, он временами терял память. «Скапулярий, ты просил меня сделать». Кортес понюхал его, потом положил перед собой. «Ты его не носила». — «Еще чего». На передней стороне красовался искусно изготовленный из перьев образ Святой Девы Гваделупской. Кортес поцеловал скапулярий, повернул так, чтобы он вспыхнул в преломлении света, и лицо его озарила редко появлявшаяся теплая улыбка. «Спасибо», — сказал он и сжал образок в кулаке. А потом повесил на шею.

С этой шеи, уже окоченевшей, его снял поэт Лопе Родригес, обнаружив конкистадора мертвым в Кастильеха-де-ла-Куэста, близ Севильи. Кортес носил скапулярий всю оставшуюся жизнь.

Кража

В 1620 году врач и биограф Джулио Манчини посвятил главу своей книги «Рассуждения о живописи» Микеланджело Меризи да Караваджо. Когда-то он лечил его, угодившего в сложную переделку, от ножевых ранений и последствий ударов копытами. Немногословную биографию он начинает так: «Век наш многим обязан искусству Меризи»[110].

У Джулио Манчини мы узнаем, что Караваджо прибыл в Рим в 1592 году, в возрасте двадцати трех лет. Со временем он поселился в лоджии семейства Колонна и состоял на жалованье у вдовы Камиллы Перетти де Монтальто, сестры Сикста V. Вероятно, он попал туда по рекомендации маркизы Костанцы Колонны, в свое время нанимавшей его отца мастером-каменщиком. Она всегда испытывала слабость к Караваджо: заботилась о нем, когда он был еще ребенком, во время чумы, унесшей его родителей, и всю жизнь благоволила ходатайствам о работе и покровительстве, которые он не ленился ей посылать.

Не исключено, что Колонна хотели внедрить своего художника в бушующий Рим начала XVII века: Милан уже дал крупных банкиров, блестящих военачальников и выдающихся священнослужителей, но не мог претендовать на место влиятельного города в масштабах вечности, не породив человека, способного расписать храм в Риме.

Обретаясь в лоджии палаццо Колонна, Караваджо писал всяких незначительных святых. Камилла Перетти устроила его к подонку в сутане Пандольфо Пуччи, который заставлял его работать за скудные харчи. Челядь в доме Пуччи перебивалась зеленым салатом.

Манчини пишет: «Салат на первое, второе и третье, и даже вместо зубочистки». Напиваясь вдрызг с целью забыть о том, как страшно быть молодым художником в городе, куда уже съехались все молодые художники Европы, Караваджо обзывал своего господина «Монсеньором Салатом». Тот факт, что Манчини было это известно, свидетельствует, что сам доктор в юности тоже не отличался примерным поведением.

Разумеется, вскоре Микеланджело улизнул со службы у Камиллы Перетти и Пандольфо Пуччи. С собой в качестве награды он прихватил катыш Болейн. Его интересовала не только шкатулка, которую он наверняка заложил по бросовой цене у какого-нибудь захудалого ювелира. Игра в паллакорду была его второй великой страстью и источником заработка.

Это его грязные ногти появились из-под слоя пепла, оставленного пожаром Контрреформации, — только вместо того, чтобы раскрыться солнцу, подобно бабочке, они хапнули теннисный мячик и проворно спрятали в карман.

Священники-свиньи

Васко де Кирога, первый епископ Мичоаканский, получил приглашение на вновь открывающийся Тридентский собор, переодеваясь в домашнее. Если в 1521 году форпост Священной Римской империи находился там, где в данный момент находилась морда Кортесова коня, то уже в 1538-м ацтеки были погибшей мифической цивилизацией вроде атлантов или гарамантов[111], а их генофонд покоился на дне озера Тескоко или его втянули легкие тех, кто нанюхался дыма от трупов, сожженных после падения Теночтитлана. Мы, мексиканцы, — потомки не мексиканцев, а народов, примкнувших к Кортесу, чтобы свергнуть мексиканцев. В названии нашей страны — только ностальгия и чувство вины.

В том 1538 году, когда епископу Кироге пришло приглашение на Тридентский собор, подписанное и запечатанное Павлом III, пурепеча, давние и ни разу не побежденные враги ацтеков, потерпели поражение от конкистадоров. Война получилась очень гигиеничная, потому что воевала только одна сторона — испанцы. Пурепеча, понимая, что сопротивляться разом всем нациям Месоамерики, впервые объединившимся под огнестрельным командованием испанцев, бесполезно, сдались, не пустив в новых хозяев ни единой стрелы, а их император крестился. В обмен они попросили сохранить целостность государства. Их просьба была исполнена — королевство Новая Галисия, простиравшееся от реки Бальсас до Синалоа, номинально не зависело от Новой Испании на протяжении всего XVI века, — но император и все высокие чиновники и военачальники были вероломно и жестоко истреблены силами предателя Нуньо Бельтрана де Гусмана, второго губернатора Новой Испании и завоевателя Мичоакана. К 1538 году, когда Васко де Кирога получил приглашение в Трент, Гусман, убийца, вор и трус, успел загреметь в тюрьму и, можно надеяться, там мучился.

В те дни форпостом Священной Римской империи была уже не морда Кортесова коня, а обложка экземпляра «Утопии», принадлежавшего Васко де Кироге. Экспансия Европы докатывалась до того места, куда он указывал книгой. «Давайте построим там ювелирную мастерскую», — говорил епископ индейцам, которые так его любили, что называли Тата («дедушка»), и направлял книгу на пустырь. И так рождалась, хоть индейцам (а может, и ему самому) это было невдомек, новая ветвь гостеприимного древа, которым также стремилась и умела быть Священная Римская империя. «А там постройте мне школу. А там госпиталь». Уголок «Утопии». Новая ветвь.

Я пишу и не знаю — о чем эта книга. О чем она повествует. Не только о теннисном матче. И не о медленном таинственном вливании Америки в то, что мы, прискорбно ошибаясь, называем «западным миром»: для американцев Европа — Восток. Возможно, эта книга повествует только о том, как написать такую книгу. Возможно, все книги в мире — об этом. В этой книге, как в теннисе, что-то все время скачет туда-сюда.

Эта книга — не про Караваджо и Кеведо, хотя в ней есть и Караваджо, и Кеведо. А также Кортес, Куаутемок, Галилей и Пий IV. Гигантских масштабов личности, противостоящие друг другу. И все трахаются, напиваются, делают какие-то бессмысленные ставки. Всякий роман неизбежно сбивает спесь с памятника кому-нибудь, поскольку всякий роман, даже самый целомудренный, немного порнографичен.

И тем более эта книга не о зарождении тенниса как популярного вида спорта, хотя корни ее, несомненно, кроются в проведенном мною исследовании истории тенниса по гранту от Нью-Йоркской публичной библиотеки. Я задумался о таких изысканиях, наткнувшись на любопытный факт: первый художник современности был заядлым теннисистом — и убийцей. Наш собрат.

И не о Контрреформации, хотя действие происходит в соответствующую эпоху, и поэтому в книге встречаются изворотливые и кровожадные священники, священники-сексопаты, от праздности совращавшие детей, вороватые священники, неприлично нажившиеся на десятинах и пожертвованиях бедняков со всего света. Не священники, а свиньи.

Но Васко де Кирога был хорошим священником. Человек светский, он, когда того потребовали обстоятельства, превратился в служителя Бога — не совсем того Бога, во имя которого в Риме, Испании и Америке грабили и убивали, а какого-то более правильного, тоже, к несчастью, несуществующего.

Карло Борромео окончательно расправился с Ренессансом, сделав мученичество единственным способом быть христианином. После смерти его моментально канонизировали. Васко де Кирога в одиночку спас целый мир. Он скончался в 1565 году, и процесс его беатификации не начат по сей день. Я не знаю, о чем эта книга. Знаю только, что написал ее в ярости оттого, что плохие всегда выигрывают. Может, все книги потому и пишутся, что у плохих всегда преимущество и это невыносимо.

Сет третий, гейм второй

Испанцы снова забрали все ставки, и римляне за это дружно освистали художника. «Да убей ты его уже, и дело с концом, — сказал апостол Матфей, — выпить охота».

Когда накануне вечером в таверне «Медведь» сдвинули столы, поэт попытался разговорить малого с окладистой бородой, потому что тот явно был ему ровней. Попытка провалилась — отчасти потому, что собеседник оказался застенчив, отчасти потому, что над кутежом властвовал capo di tavola[112], не терпевший инициативу: он решал, кого поднимать на смех, а кого посылать за выпивкой. Не из деспотических побуждений — просто он за всех платил. При иных обстоятельствах испанцы чувствовали бы себя из-за этого неловко, но алкоголь сделал свое дело, и они уже давно пересекли границу, за которой все сойдет — лишь бы наливали еще и еще.

Поэт крикнул: Tenez! Подбросил мяч и вложил в подачу все вернувшееся к нему самоуважение. Художник играл не так мощно, как в предыдущем сете, но достаточно споро, чтобы поддерживать напряжение и хорошенько гонять испанца по корту. Однако он сам и нарушил гармонию, решив, что может изменить распределение сил в игре, и немилосердно запустив мяч в сторону воротец. Не попал, чем дал противнику преимущество. Тот отбил, но итальянец вывернулся назад и дождался мяча у самого края веревки. Amore-quindici![113] — объявил математик, не дожидаясь, пока испанец расшибется в лепешку в попытке догнать мяч.

Вскоре поэт приметил, что молчаливый молодой человек, почему-то облаченный в профессорский балахон в столь неподобающий час, да еще и в таверне, не пьет и стакан его полон с тех пор, как испанцы подсели к итальянцам. Он вроде бы пребывал в рассеянности, но время от времени обменивался с capo di tavola взглядами, словно они вместе оценивали чьи-то слова. Тогда он решил разговориться с самим capo. Это оказалось нелегко, поскольку тот был занят разглагольствованиями о всяких пошлостях.

После второй подачи испанца ломбардец бросил заботиться о том, чтобы игра шла интересно. У поэта сердце упало, когда противник с улыбкой от уха до уха после гениального разворота презрительно махнул ракеткой так, что мяч недалеко отскочил и лениво полетел в другой край корта. Он даже не попытался его нагнать, уязвленный гоготом, с которым попрошайки и шлюхи встретили его усилия в прошлой подаче. Художник левой рукой сгреб яйца в охапку и послал ему воздушный поцелуй.

Накануне, после трех порций граппы, заскучав, потому что ни профессор, ни capo di tavola не желали разговаривать, поэт попытался подняться. И почувствовал железную тяжесть пятерни у себя на ляжке: предводитель проходимцев невинно улыбнулся ему, сдул волосы со лба и сказал по-итальянски: «Ты уж извини, но надо следить за этими молодчиками, а то разнесут всю таверну». Поэт протянул ему руку, тот ее крепко пожал. «Они мои друзья. Сволочи еще те, конечно, но лучше их нет на свете. А что привело вас в Рим?» — «Ничего важного, — ответил он на довольно вышколенном итальянском, — так, по святым местам ходим, ждем, пока дома все утрясется». — «А-а-а, — протянул capo, зловеще и одновременно маняще сверкая глазами, — стало быть, скрываетесь, потому что устроили какую-нибудь подлянку королю Филиппу». — «Да, что-то в этом роде».

На галерее поднялась волна гула: возмущенные выходкой художника, охранники герцога схватились за шпаги и не преминули бы высыпать на корт и прервать карьеру живописца, не останови их начальник. Итальянцы на своей половине повыуживали из панталон кинжалы и сгрудились за математиком, который поднял руки в успокаивающем жесте, не сводя глаз с герцога. Испанцы не двигались с места, но и шпаг не убирали. Поэт уронил ракетку. Художник успел задаться вопросом: это он от изумления? Или просто освобождает правую руку, чтобы кинуться за шпагой? Сам он прикинул, что сможет отбиваться ракеткой, пока будет бежать за своим клинком, который математик не отваживался поднять с пола галереи, но носком сапога уже поддел. На мгновение в Риме замерли даже птицы в полете.

Поэт, может, и хотел бы объяснить capo di tavola, что не всякий бегущий от правосудия — обязательно союзник французской короны, но не мог: язык заплетался от граппы, мысли путались. И его совершенно завораживал собеседник, который наливал себе выпить, а сам так и держал его за ляжку шершавой, как кирпич, не слишком-то деликатной, но теплой рукой.

Герцог крикнул: Amore-30! И сел на место. Поэт понял, что надо играть дальше, поднял ракетку, подобрал мяч. В полной тишине галерея глазела на него. Никто не убирал рук с оружия. Поэт побрел к линии подачи.

Tenez! — возвестил он, но мяч не подкинул, чтобы художник успел вернуться на свою линию. Подал. Они перекидывались, пока народ не расселся и не убрал клинки. Поэт понял, что они справились с напряжением и моральное превосходство, судя по тому, как герцог утихомирил своих людей, вернулось к испанцам. Когда публика опять втянулась в игру, он бесстрашно наподдал мячу в вышине и запустил точно в угол задней линии. Даже художник восхищенно дал понять, что удар получился безукоризненный. «30:15!» — объявил математик, стараясь соответствовать примирительному тону герцога.

С какого-то момента события прошлой ночи стали видеться поэту смутно, но он был чересчур молод, чтобы забыть их подчистую: благословенное алкогольное беспамятство приходит с годами. Наверняка он ввязался c capo в беседу о какой-нибудь белиберде, которую оба находили крайне интересной. Он не имел ни малейшего представления о предмете разговора, но они хохотали, хватали друг дружку за плечи, пытаясь втолковать что-то всем понятное, сталкивались лбами, смеялись до слез.

«Игра у тебя в кармане», — сказал ему герцог, когда он подошел подобрать мяч. Готовясь к подаче и вертя мяч в руке, увидел, что его секундант посылает Барраля делать очередную ставку. Опустил ракетку, вытер пот. А вот и новые любители ставок. Tenez! Художник серьезно защищался, но все равно продул два очка.

Испанец умел и на трезвую голову блистать остроумием и стремительно плести речь, но пьяным он обращал свои словесные выкрутасы в гениальную игру: говорил на разные голоса, строил рожи, мог жестоко жалить насмешкой. Capo не тягался с ним в красноречии, был даже слегка мрачноват, но сердился на то, что ему не нравилось (а не нравилось почти всё), совершенно очаровательным образом. Он воздевал руки, откидывал голову назад, величественно смахивал волосы с лица — ни дать ни взять хозяин Рима. Голос, исходивший из слишком, пожалуй, четко очерченного рта, обладал странной притягательностью.

Ставки выросли. Он с силой подал, на ответном ударе вообще чуть не порвал ракетку, выиграл очко. Punto di cacce![114] — прокричал математик.

Он помнил, что заходился смехом, а новый лучший друг обнимал его за плечи, пока испанцы и итальянцы пытались вместе распевать песни, явно звучавшие лучше по отдельности. Помнил, как по-детски внимательно слушал истории, которые ломбардец бормотал ему на ухо: горячее дыхание, влажная борода щекочет щеку. Граппа текла рекой.

Тут он захотел помочиться и встал. Язык уже не ворочался, так что он просто хлопнул capo по спине. Тот обернулся. «Возвращайся скорее», — сказал он. Поэт наклонился и чмокнул его в макушку. Братский поцелуй дорогому собутыльнику. Острый запах жирных волос ломбардца перенес его в мир, где можно было спокойно жить, не опасаясь альгвасилов короля Филиппа, мир мужчин, ставящих на кон всё и безмятежно глядящих в лицо смерти, целостный мир, где все вещи соответствовали друг другу.

Художник честно гонялся за мячом, но поэт действовал разумно и расчетливо. Одна оплошность итальянца на бреющем полете обеспечила ему победу. «Гейм в пользу Испании!» — проорал герцог, давая выход гневу, копившемуся внутри с тех пор, как на галерее засверкала сталь.

«Обожди, — сказал capo, — мне тоже надо отлить».

Контрреформация

Васко де Кирога прибыл в Новую Испанию в 1530 году, когда Теночтитлан уже был усмирен. Официальным языком в городе оставался науатль, и никто не тратил попусту времени на догадки: уйдут ли испанцы в скором времени или останутся, как любое другое племя, покуда их не свергнет племя новое?

В остальной Америке еще не подозревали, что в течение следующих двух веков десятки древних культур, процветавших годами без внешних вмешательств, неизбежно покатятся ко всем чертям. Не то чтобы это было важно. Ничего важного вообще нет. Виды вымирают, дети уходят из родительского дома, друзья заводят девушек, с которыми невозможно общаться, культуры исчезают, на языках перестают говорить: выжившие убеждаются, что оказались наиболее приспособленными. В третьем десятилетии XVI века столица теночков была вершиной треугольника, распахивавшегося к Мексиканскому заливу и тянувшегося дальше в Европу. Вне треугольника влияния Священной Римской империи окружающие, надо думать, видели в конкистадорах племя, безусловно обладавшее более совершенными орудиями убийства, но менее кровожадное, чем предыдущие столичные правители. Их, конечно, трудно было принять за гуманистов, стремившихся улучшить чью-то жизнь, но они, по крайней мере, приносили жертвы не капризным богам, удивительно падким до расчлененки и зрелищной мишуры, а скучному божеству, называемому деньгами, — статистически более опасному, чем четверо Тескатлипок, вместе взятых, но куда более медлительному на расправу.

Васко де Кирога был видным юристом и закалился в местах, считавшихся при дворе Карла I Востоком, — служил судьей в Алжире. Вместе с другими, не обладавшими международным опытом судьями — в Средние века их называли «оидоры» («слушатели»), — его направили наводить порядок в бесстыжей, проворовавшейся, строптивой и жестокой администрации Новой Испании.

Оидор Кирога не сразу проявил интерес к землям народа пурепеча в Мечуакане, недавно завоеванным испанской короной к западу от Мехико. Но наверняка читал и слышал многочисленные свидетельства о крушении единственной империи, всегда отражавшей набеги ацтеков.

В первый год в Новой Испании Кирога проявил себя как образованный и серьезный, удивительно работоспособный судья. Ему была весьма любопытна чахнувшая в городе индейская культура, а лезть в политику он совершенно не собирался. Разочаровавшись в землевладельцах, захапавших всю власть в вице-королевстве, Кирога нашел друзей среди духовенства. Он часто бывал у епископа Хуана де Сумарраги, и однажды тот (возможно, после долгого спора о том, как управляться с этой огромной непонятной территорией) одолжил ему книгу, написанную неким англичанином: «Утопию».

Любопытно, что именно Хуан де Сумаррага, неистовый сжигатель и мучитель индейцев, заронил оидору Кироге мысль, что индейские народы при условии разумного самоуправления могут превратить мясорубку Новой Испании в рай равноправия и эффективного производства. Я не преувеличиваю, называя Сумаррагу военным преступником, кровожадным монстром, аргентинским генералом времен диктатуры[115]: он так ожесточенно преследовал коренных американцев за ереси, что дурная слава докатилась до Карла I, и тому пришлось подписать декрет о том, что индейцы как новообращенные не могут быть еретиками и их нельзя судить судом инквизиции.

Если Карло Борромео представлял собой воплощение идеологии Контрреформации, то брат Хуан де Сумаррага на другом конце света являлся ее самым действенным инструментом. Обоих опрометчиво рукоположил в епископы папа Пий IV, последний сибарит Ренессанса, убивший один мир и основавший другой.

Будущий архиепископ Мексики был тощим и длинным бискайцем. Вот бы кто-нибудь озаботился типологией яростных контрреформаторов: все как один — сухощавые заурядные трудяги. В работе они проявляли необычайное рвение, которого вряд ли кто-то от них требовал, и принимали всерьез то, что было предложено или написано с единственной целью — покрасоваться. Также не исключено, что Сумаррага оказался единственным неподкупным уроженцем Пиренейского полуострова, с которым Карлу I, вечно окруженному хапугами, довелось разговаривать в жизни.

Когда Хулиан Гарсес, первый епископ Мексиканский, отправился на покой в возрасте семидесяти пяти лет — его назначили так рано, что он устроил центр епископства в Тласкале, поскольку Теночтитлан еще вонял мертвечиной, — император скоренько направил на это место Сумаррагу, нахлобучил на него митру и вытолкал в Америку, снабдив новой должностью «Защитника индейцев», — Сумаррага их и вправду защищал, если только они не выказывали подозрительной склонности к ересям.

Провинциал без опыта в политике, Сумаррага обладал тем не менее недюжинным чутьем: едва прибыв в Новую Испанию, он понял, что епископство нужно переносить в столицу мешиков — тогда было еще не ясно, какой город станет главным в новом вице-королевстве, — и перенес, покуда достраивали первую капеллу собора, в монастырь Святого Франциска, туда, где сейчас стоит небоскреб «Латиноамериканская башня».

Там он поселился в обычной келье и выстроил католическую церковь Мексики в структуру, которую она являет по сей день. Подписывая костлявой рукой один смертный приговор за другим, он додумался, что для скорейшего насаждения христианской веры богородицам и святым следует вычернить лица, а католические храмы строить прямо поверх мексиканских капищ.

Личность брата Хуана не исчерпывалась кровожадностью. Это он написал королю письмо, разоблачающее преступления первой Аудиенсии[116] против индейцев, а также придумал, как тайно переправить его в Испанию, залив воском и спрятав в бочке масла. Этим отважным и хитроумным поступком он сдержал обещание защищать индейцев — по крайней мере тех, кто, по его мнению, не заслуживал костра.

Зато он сжигал все попадавшиеся ему индейские кодексы под предлогом того, что это «дьявольщина». Его инквизиторский пыл ударил даже по традиционной медицине и травничеству: он умертвил всех знахарей, что смог поймать, и заткнул рот их ученикам — на нем лежит вина за то, что медицинские знания, копившиеся в центре Мексики тысячелетиями, оказались утрачены за одно поколение. С другой стороны, не отличаясь образованностью, он питал страсть к книгам. Перебравшись из монастыря в новенькую архиепископскую резиденцию, выстроенную из камней пирамиды Уицилопочтли, он раскошелился, чтобы обставить книгами, заказанными из Испании, весь свой нехитрый кабинет и всю келью, и так основал первую библиотеку в Америке. Он задумал и воплотил в жизнь Понтификальный университет Мексики, первый на континенте, а также купил и установил у себя в резиденции первый в Америке печатный станок.

Все это произошло, когда он уже выиграл свои сражения, а судья Васко де Кирога нежданно-негаданно стал епископом Мичоаканским. А раньше, когда они познакомились (скорее всего, в монастыре Святого Франциска), это были просто два человека — один образованный, а второй — ценящий образование, — которые ломали голову над тем, как бы выполнить невыполнимое королевское поручение: сотворить из мексиканского хаоса нечто работающее и похожее на Европу. Тогда-то Сумаррага и снабдил Кирогу книжицей Томаса Мора — нам это известно, потому что экземпляр «Утопии» с пометками их обоих до сих пор хранится в отделе старых и редких книг библиотеки Техасского университета в Остине.

Linguae Latinae exercitatio[117]

— В Париже играют так же, как здесь?

— С некоторыми отличиями: там мастер игры выдает туфли и шапки.

— Каковы они?

— Туфли войлочные.

— Здесь такие не подойдут.

— Надобно знать, что здесь играют на каменистой улице, а во Франции и Фландрии — на ровном и гладком полу из плитки.

— Но какими же мячами там играют?

— Полых, как здесь, почти нет. Они меньше, чем ваши, и гораздо тверже, из белой кожи. Набивка обычно из собачьей шерсти, а не из волос казненного. Поэтому их редко берут в ладонь.

— А как же их касаются? Кулаком, как полых?

— Отнюдь нет. По ним бьют ракеткой.

— Веревочной?

— Из толстых струн, вроде шестых струн виуэлы. Кроме того, протягивают веревку. Если мяч попадает под нее, это считается ошибкой.

Хуан Луис Вивес, 1539

Перевод Кристобаля Корет-и-Периса

15:0.

Сет третий, гейм третий

Пьяные и дети мочатся с одинаковой неподражаемой неотложностью: если им приспичило, значит, дело серьезное и проволочек не терпит. Выходит у них изобильно, широко и шумно; сплошная пена и счастье.

Поэту в затылок ударило всем знакомое наслаждение, испытываемое при избавлении от лишней жидкости. Голова кружилась, но он ее все же наклонил, потому что последний проблеск сознания диктовал не забрызгать сапог. Потом вскинул лицо и взревел от удовольствия, как лев. Струя выровнялась, и он заметил черную фигуру capo, поливавшего почтенную мостовую виа делль’Орсо.

Мочился он, по собственным ощущениям, много часов. Потом застегнул панталоны и стал ждать приятеля. И тут понял, что холодный воздух ему не на пользу. Глубоко вдохнул, пошире расставил ноги, утвердился на земле. Попытался незаметно ухватиться за выступ стены, чтобы город перед глазами перестал вращаться.

Capo тоже закончил и привалился к стене рядом. Поэту он виделся как бы издалека; оплывший мозг искажал очертания силуэта. Ему казалось, что новый друг трезвехонек, хотя пили они на равных. И что он без умолку болтает. Он, однако, не понимал ни единого слова.

Он сделал усилие, вслушался, попытался притвориться, что не утратил ясность ума, вроде бы уловил знакомые слова: ночь, река. Попробовал отлепиться от стены, не смог, потерял равновесие и повис на плече у приятеля. Тот зашептал ему на ухо; теперь стало понятно: надо пойти к реке, река всё лечит.

Есть нечто особенно мучительное в одиночестве человека, проигравшего войну спиртному и не успевшего завалиться спать: боль, тошнота, ужасная догадка — а вдруг переполняющее мир недомогание не пройдет никогда? Он подумал, что на реке, пожалуй, сможет проблеваться, никого не потревожив. Теплая ладонь итальянца у него под ребрами давала последнюю надежду в мире, где вдруг умерло все приятное. Он отдрейфовал от стены, вися на плечах у capo. Тот держался бодро, все время что-то бормотал и смеялся своим словам. Медленно побрели по переулку. Не сказать, чтобы плечо, на которое он пускал слюни, действовало как лекарство — оно давало не столько исцеляющий, сколько успокоительный эффект.

15:15.

Шум реки тоже не принес облегчения. Совсем наоборот — от болотной сырости воздуха поэту стало хуже. Он облокотился на каменную ограду — город вращался в глубине зрачков — и сделал глубокий вдох. Не помогло. Задвинул указательный палец в самую глотку. Все тело свело судорогой тошноты.

Поначалу только боль в груди, озноб, дрожь, глубокий кашель, такой, будто яйца сейчас оторвутся. Он согнулся и ощутил, как граппа, плескавшаяся в не способном переварить ее желудке, неотвратимо рвется наружу. Успел выпрямиться и пустить нескончаемый поток по ту сторону каменной ограды, сжимающей бурное русло.

Утер рот рукавом, высморкался в платок. Почесал затылок и сполз по перилам, сидя привалился к ним спиной. Улыбнулся: смерть отступила, но он по-прежнему был вдрызг пьян. Вспомнил про capo, поискал его взглядом. Видимо, тот исчез, оставив его у реки. Уснул.

30:15.

Проснулся оттого, что трясли за плечи. Итальянец глядел на него с понимающей усмешкой и мягко спрашивал: «Ты как?» Поднял его голову за подбородок, нежно пошлепал по щекам, пощипал за уши. Немного придя в себя, поэт заметил, что capo протягивает ему кувшин с вином. «Если я выпью еще хоть каплю, я сдохну». — «Это вода, свежая, я сбегал к фонтану». Поэта разобрал смех, он принялся полоскать рот, чтобы избавиться от кислого послевкусия, и сплевывать воду за перила. Под конец обрызгал себе лицо и загривок. Итальянец выудил из кармана веточку мяты. «На, пожуй». Поэт послушался, как выздоравливающий больной, бывший на краю смерти. Вкус оказался неприятным, чересчур резким, но мятный сок словно отворил закупоренные телесные протоки.

Вернулась устойчивость; он поднялся на ноги. Пробубнил: «Меня ждут в таверне „Медведь“». Сделал два шага, поскользнулся, рухнул как подкошенный. Остатков рассудка хватило, чтобы выставить руки и не удариться головой. За безуспешными попытками встать он заметил, что итальянца аж корчит от смеха. Красная физиономия, прежде выражавшая сострадание, теперь лучилась весельем. Capo подошел, взял его за руку, и оба свалились в грязь. Каждый старался подняться, и, как только начинало получаться, один в результате своих попыток утягивал другого назад. В конце концов они признали поражение и растянулись рядышком, пузом кверху.

«В переулке сплошная глина, — сказал capo, — так мы никогда не дойдем». Поползли обратно к ограде. «Вон там лестница, — указал ломбардец на прорезь в ограде для спуска к воде. — Пошли посидим». Они неуклюже устремились к пятачку твердой поверхности.

30:30.

Они сидели рядом; колени их соприкасались, когда один отпускал шутку и оба заходились в приступе хохота. Capo откинулся назад, облокотился о ступеньку, тряхнул волосами и извлек из-под плаща мех с вином. «Мех испанский», — сообщил он поэту. «Только не говори, что собираешься дальше пить». Итальянец откупорил мех, не отводя от поэта вызывающего взгляда, мурлыча дурацкую песенку. Поднял, разинул рот, облил вином усы. «Дай глотнуть», — попросил поэт, охваченный волной безрассудства. Итальянец пустил новую струю себе в рот, ставший полным и тихим, как пруд. Не закрывая рта, показал пальцем свободной руки, что делать. Поэт улыбнулся и нежно погрузил язык в глубины вина.

«30:45. Гейм!» — выкрикнул герцог.

Он запустил руку ему в волосы, прижался к губам. В ответ capo обхватил его затылок. У поэта появилось чувство, что он возвращается в какое-то потерянное место, где у него есть проводник. Он пошел дальше, как будто в языке итальянца крылось что-то, чего ему всегда недоставало. Мускусный запах волос, сила объятия. Ломбардец развернул его, толкнул вниз, навалился всем телом. Поэт испытал неожиданное наслаждение, отдаваясь на волю другого, словно дар повиновения стал важнее всего прочего. Почувствовал, как возбужден capo. Его захлестнуло любопытство, желание дотронуться до того дикого и живого, что равным образом угрожало и льстило ему. Стало интересно, что будет, если добраться туда, где все происходящее обернется сладостной пыткой. Он нашел рукой член итальянца. Тот тем временем оторвался от его губ, стал водить языком по шее, по ушам. Ему необходимо было узнать; только этого он и хотел — узнать. Просунул руку под пояс, под панталоны, обхватил член ладонью, сжал, пробежался любознательными пальцами от сочащейся головки к основанию. Опустил руку ниже, чтобы исследовать источник приятного тепла — мошонку. И явственно услышал крик герцога сверху, от ограды: «Что там у вас, чертей, происходит?!!»

Cacce per il milanese.

«Утопия»

Ни один человек не читал De optimo reipublicae statu, deque nova insula Utopia[118] Томаса Мора с таким стремлением воплотить идеи этой книги в жизнь, как Васко де Кирога. Через два года после прибытия в сведенную корчами Новую Испанию он уже основал в окрестностях Мехико селение-госпиталь Святой Веры для индейцев, устав которого — или то немногое, что от него осталось, — можно считать за отправной текст в долгой и богатой истории плагиата в Мексике.

Томас Мор написал фантастическую книгу, притворяющуюся политическим трактатом, про то, как могло бы работать общество, избавленное от неотъемлемого греха алчности. Это было сардоническое размышление о жизни в Англии времен Генриха VIII, своего рода политическая шутка. В книге описывается место, называющееся «Нет-такого-места» (в буквальном и непревзойденном переводе Кеведо); по Нет-такого-места протекает река Анидр, то бишь «Без-воды», а правит им Адем, то бишь «Без-народа». «Утопия» — зарядка для ума, игра ренессансного гуманизма, и никто и не подумал бы воплощать эту книгу в жизнь. Но Васко де Кирога усмотрел в ней иное.

Новая Испания и Новая Галисия — такие места, в отличие от Утопии, были, хоть и походили на ничейные земли, потому что Эрнан Кортес и Нуньо де Гусман пеклись больше о том, чтобы разметать в прах всё на своем пути, нежели о том, чтобы выстроить заново доставшуюся им непонятную страну. Не государственные мужи заявились в Мексику — они ехали, чтобы обогатиться, а потому, не зная, что завести на тамошнем пустом месте, большинство конкистадоров заводило торговлю. Иные, кто получше, заводили церкви. Сумаррага завел костры инквизиции и библиотеку. Васко де Кирога решил, что неплохо бы завести утопию.

Госпиталь Святой Веры представлял собой селение вокруг приюта для старых и больных, где волей верховной власти, то есть Васко де Кироги, изымались из обращения деньги. Там старались настолько точно, насколько позволяла действительность, следовать шутливым указаниям, которые оставил в описании Утопии лондонский гуманист. Селение делилось двумя осями, пересекавшимися у госпиталя и храма, на четыре квадрата, в каждом из которых стояли дома на несколько семей, принадлежавших одному клану. Кланы управлялись советами старейшин, которые, в свою очередь, подчинялись главе госпиталя — это была единственная должность, занимаемая исключительно испанцами. Из практических соображений в селение-госпиталь Святой Веры позвали жить представителей разных ремесленных династий: в одном квадрате обитали гончары, плотники, аматеки — мастера работы с перьями, в другом — каменщики, рубщики тростника, сборщики арахиса и так далее. Ремесло передавалось от учителей к подмастерьям внутри семьи. Часть времени селяне отдавали ему, а часть — работам на общинных полях. Урожай и ремесленные изделия, не потреблявшиеся внутри селения, сдавались главе госпиталя, и тот отправлял их на продажу на столичные рынки.

По всей вероятности, Васко де Кирога считал себя гением хозяйствования, а Мора — провидцем, ведь в селении-госпитале Святой Веры дела шли как по маслу. Вскоре оно превратилось в центр производства, снабжавший столицу не только всевозможными полезными товарами — инструментами, в том числе музыкальными, строительными материалами, предметами культа вроде раскрашенных статуй святых и богородиц или украшений из перьев, которые издревле искусно плели ацтекские аматеки, — но и основными сельскохозяйственными продуктами: маисом, тыквой, бобовыми, медом. Кироге, разумеется, и в голову не приходило, что все получилось так хорошо, потому что общество, им устроенное и Мором описанное, работало по той же схеме, которой пользовались индейцы долины Мехико задолго до прихода испанцев. Эту схему, всякий раз, как индейцы пытались возродить ее, Сумаррага выжигал на корню.

В 1536 году епископ Сумаррага на время отвлекся от сожжения индейских книг, цены которым бы сегодня не было, и печатания трактатов на латыни, которые прекрасно сохранились, но никому не интересны, и подергал за ниточки при испанском дворе с тем, чтобы Ватикан признал за собой мексиканские края, а его, Сумаррагу, повысил до архиепископа Новой Испании. Ниточки отозвались — король ни в чем ему не отказывал, — и уже в 1537 году его друга и собеседника, судью Васко де Кирогу, быстренько рукоположили и сделали первым епископом Мечуаканским.

В Мечуакане Кирога основал второе селение-госпиталь на месте Цинцунцана, бывшей столицы народа пурепеча, а на следующий год разорился на целую индейскую утопическую республику на берегах озера Пацкуаро. В этой республике каждое селение занималось отдельным ремесленным производством, а все земли были общинными.

Если бы среди мертвых гуманистов проводили чемпионат мира, Васко де Кирога сошелся бы в финале с Эразмом Роттердамским и выиграл бы без всякого пенальти. Никогда прежде ни один человек не чувствовал себя так уютно, кроя новый мир по собственной мерке. Во всяком случае, ни один не добился таких успехов. Утопические общины на озере Пацкуаро триста лет кормили всю Новую Испанию: потомки индейцев, основавших эти селения почти пять веков назад, по-прежнему говорят на пурепеча, по-прежнему живут по решениям советов старейшин — я видел собрания таких советов в Санта-Кларе и в Парачо — в домах, от красоты которых дух захватывает, — сохраняют более или менее нетронутыми экосистемы и продолжают торговать тем, что, по мысли Таты Васко, должно было обеспечить общине достойное существование.

Послание, в котором папа Павел III приглашал епископа Мечуаканского на Тридентский собор, прибыло на озеро Пацкуаро, и некий индеец доставил его в Цинцунцан, где Кирога занимался делами госпиталя и заодно разрешал спор между местными производителями крашеных тканей из народа пурепеча и аматеками из Мехико, которые свои ткани не красили, а отделывали перьями. Письмо от папы застало его за беседой с Диего де Альварадо Уанинцином.

О причинах нищеты во времена правления Генриха VIII

Далее, к этой жалкой нищете и скудости присоединяется неуместная роскошь. И у слуг знати, и у ремесленников, и даже у самих крестьян, одним словом, у всех сословий заметно много чрезмерной пышности в одежде, излишняя роскошь в еде. Разве не посылают прямо-таки на разбой своих поклонников, после предварительного быстрого опустошения их кошельков, все эти харчевни, притоны, публичные дома и еще раз публичные дома в виде винных и пивных лавок, наконец, столько бесчестных игр — кости, карты, стопка, диск? И худшая из всех: игра в мяч. Уничтожьте эти губительные язвы[119].

Томас Мор. Утопия, 1516

Сет третий, гейм четвертый

В лучшие мгновения итальянец устанавливал над кортом абсолютную власть: он был сильнее, искуснее и хитрее — но также и легкомысленнее — противника. Он легко отвлекался, вкладывал в движения губительное картинное высокомерие, а десять лет разницы в возрасте усугубляли похмелье, делали его гораздо более разрушительным, чем у поэта: тяжесть похмелья возрастает с годами, и рост этот экспоненциальный.

У испанца было скверно на душе, ему не давало покоя, что вчерашний конфуз вскрылся, и играл он не ради удовлетворения собственных амбиций, которыми за недолгую жизнь еще не успел обзавестись, а ради восстановления достоинства в глазах герцога. Он гнался за победой вне пределов корта, но достичь ее можно было, только выиграв матч. Итальянец еле-еле обыграл его в третьем гейме — это вселяло уверенность. Он даже немного повыделывался, чего не позволял себе с начала игры: «Ну что? Теперь взаправду на меня поставите?» — бросил он, возможно, чересчур тонким голосом своему покровителю и его охранникам.

У вчерашнего зрелища, к счастью, не нашлось зрителей, кроме герцога. Услышав крик, поэт молниеносно вытащил руку из панталон ломбардца, оттолкнул его, высвободился из объятий. Тот с пьяных глаз даже не понял, что происходит, пока не различил в полумраке поэта, стоящего против него с обнаженной шпагой — настоящей шпагой, железной. «Ко мне, герцог, ко мне! — вопил поэт как одержимый. — Грабят!» Загнанный в угол capo поднял руки и показал зубы в волчьей усмешке. Повернулся к герцогу и сказал по-итальянски: «У вашего друга я если что и крал, так одну только девственность. Он из тех, кто любит, чтобы их имели в зад, а мне ведь их, бедолаг, порадовать ничего не стоит». Поэт ринулся на него со шпагой. Итальянец откатился на две ступеньки вниз и вскочил на ноги. В руках кинжал и шпага. Та же усмешка. Герцог мгновенно сообразил, что способностей его изнеженного приятеля недостанет, чтобы победить в поединке человека, который только что так изящно и добродушно выпутался из столь щекотливого положения. Поэт сделал выпад. Итальянец ушел от удара без видимых усилий. «Оставь его, — сказал герцог, — он человек военный, не из приличных». Поэт, не опуская шпаги, воскликнул: «А как же моя честь?» Capo бросил взгляд вверх: «Ах, у вас, пидоров, оказывается, честь имеется». Третий выпад напоролся на такой контрудар, что у поэта аж в глазах потемнело. «Опусти оружие», — приказал герцог.

«Я от него мокрого места не оставлю, вот увидишь», — сказал поэт, глядя на герцога. Он крутил ракеткой, чтобы расслабить запястье. «Не сомневаюсь, — ответил герцог, — только не отвлекайся».

Математик на минуту вышел из благостного немого состояния и встал. Напомнил собравшимся, что с этой минуты ставки делаются только на окончательный результат. Справился у герцога: «Правильно? Теперь только на выигрыш?» Герцог не совсем понял, о каком правиле он толкует, но согласился. Математик зычно объявил, что можно ставить.

Барраль, немного поколебавшись, положил на линию маленькое состояние, сколоченное отчасти из выигранных, отчасти из выданных герцогом, отчасти из прикарманенных под шумок монет. Поэт с оскорбленным видом сказал ему: «Считай, ты уже богач, Отеро». — «Ставьте жалованье за следующий месяц!» — крикнул герцог. «Какое такое жалованье, господин?» Он дал им денег. «А если продуем?» — «Выплачу вдвойне». — «Ставки вдвойне?» — «Да не ставки, а жалованье, недоумок». Барраль сгреб всё в кучу и отнес на линию; сделал второй столбик из монет со стороны испанца. Столкнулся при этом с апостолом Матфеем. Тот осклабился.

Накануне ночью ломбардец состроил точно такую же гримасу, когда поэт наконец опустил шпагу. Как кот, который, потягиваясь, насмешливо разевает пасть. Поэт попятился вверх по ступеням, вновь выставив клинок вперед. Ломбардец не стал нападать.

Когда он дошел до верха, герцог тоже вытащил шпагу, желая быть наготове. Итальянец закатил глаза: «А ты-то чего защищаешься? Ты же не пидор, как мы с ним. — Спрятал шпагу и кинжал. — Отвалите с дороги, я пройду». — «Это все навет», — прошептал поэт герцогу. Поравнявшись с ними, capo протянул им руку. Понял, что рукопожатий не дождется, смачно рыгнул и неторопливо вытащил мех с вином. По тому, как неуклюже он попытался его откупорить, испанцы поняли, что он все еще совершенно пьян. «Пора!» — выкрикнул герцог, и они кинулись в атаку. Итальянец ушел от ударов. Второго выпада он поджидал уже во всеоружии, ухмыляясь. «Так мы договорились или как? — сказал он. — Я предпочитаю ночевать дома, а не у альгвасила, а вас ждут в Испании». Шпаги вновь опустились. Герцог вложил свою в ножны. «Я этого так не оставлю!» — взвыл поэт. «Сейчас ты не можешь ничего сделать, — устало сказал герцог, — пьяным ты драться не умеешь». Итальянец уже позабыл про них и шарил по земле в поисках меха.

С возвещением последних ставок на итальянской стороне корта воцарился разброд: художник жадно пил вино, вливаемое ему в глотку сладострастной Магдалиной. «Если он еще и надерется, дело сделано, — сказал герцог, — играй, как играешь». Ломбардец уже развернулся; теперь Магдалина разминала ему плечи. Сделали последние ставки. «Вас не волнует, что, кроме нас, ни один человек не поставил на нашего?» — поинтересовался Барраль.

Поэт предпринял последнюю попытку отстоять свою честь с оружием в руках. Итальянец сбил его с ног и приставил острие шпаги к горлу. «Дурной он у вас, — сказал он герцогу. Потом обратился к поэту: — Может, лучше развернешься, и я тебе вставлю?» И сгреб яйца в охапку. В эту минуту послышались благочестивые шажки математика. «Что ты творишь? — кричал он. — Оставь этого юношу и пойдем домой!» Итальянец в который раз убрал оружие. «Можно мне на боковую?» — осведомился он, глядя в глаза поэту. «Он убийца», — напомнил приятелю герцог. «Благодарю», — ответил итальянец с поклоном. Математик обнял его за плечи и попытался увести: «Вечно ты во что-то ввяжешься!» Испанцам он бросил: «Простите его, господа, он пьян, завтра ни о чем не вспомнит». Они уже удалялись, когда поэт пронзительно заорал им в спины: «Я вызываю его на дуэль!» Все на миг замерли. «Да чтоб вас!» — выругался герцог сквозь зубы.

«Может, начнем уже?» — в сердцах крикнул поэт. Художник, припавший к Магдалининой щеке, презрительно швырнул мяч в его сторону, даже не открывая глаз. Поэт решительно поймал его из воздуха. «Спорим, ты не знаешь, чьими волосами набит этот мяч?» — с улыбкой спросил художник через корт. Испанец пожал плечами. Какая ему разница. Отбил мяч об землю и пошел на линию подачи. «Скапулярий, — напомнил герцог, — потрогай скапулярий». Поэт дождался, пока художник станет на свое место. Tenez!

Математик и capo развернулись и уставились на поэта. «Ты понимаешь, что ты несешь, давалка? — сказал capo. — Я же тебя убью, а мне потом голову отрубят». Герцог хлопнул себя по лбу. «Дружище, — сказал он, — возьми свои слова назад сию же секунду, я тебя умоляю». — «Ну так?» — спросил capo. «В полдень, — ответил поэт, — на пьяцца Навона; вы выбираете оружие». Математик с художником покачали головами, как бы не веря своим ушам. Герцог запустил пальцы в шевелюру, надул щеки, с шумом выдохнул и спросил: «Какое будет оружие?» Ученый не дал приятелю раскрыть рта. «Ракетки, — сказал он, — за оружие будут ракетки, а дуэль будет в три сета со ставками. Кто выиграет два сета, побеждает». Capo прыснул, поэт вскипел, а герцог подтвердил: «Пьяцца Навона, полдень, паллакорда». — «Откуда нам знать, что вы явитесь?» — спросил поэт, подрастеряв кураж. «Меня всякий знает, — ответил итальянец, — я Караваджо». — «Франсиско де Кеведо, — представился испанец и вылупил глаза. — А господина как зовут?» — кивнул он на ученого. «Галилей, найти меня можно в палаццо Мадама». Герцог не заставил себя ждать: «Педро Тельес-Хирон, герцог Осуна».

Поэт вложил в подачу все, что мог. Мяч ударился в потолок галереи. Художник дождался его. Отбил по головокружительной линии и положил точно в воротца. Cacce per l’italiano! — прокричал математик. — Due, equali[120].

Встреча цивилизаций

Эрнан Кортес — одному из своих солдат в минуту покоя, под умиротворяющее жужжание насекомых во мраке плоскогорья: «Эти дикари, когда играют в мяч, отрубают голову победителю». Солдат чешет в затылке: «Воистину дьявольское племя; нужно научить их, что голову отрубают проигравшему».

Мантия для императора

Дон Диего де Альварадо Уанинцин, знатный ацтек и мастер аматекии, познакомился с Васко де Кирогой, когда работал в перьевой мастерской Сан-Хосе-де-лос-Натуралес — бывшей фермы в собственности императора Моктесумы, где разводили ценные виды птиц. Их представил брат Педро де Ганте[121], управлявший тем, что осталось от тотокалли — так назывались подобные хозяйства — после жестоких лет вторжения. Основав в 1535 году селение-госпиталь Святой Веры, Васко де Кирога позвал туда Уанинцина с сыном, чтобы устроить птичью ферму и мастерскую изделий из перьев.

Между судьей и аматеком вскоре установились честные, не испорченные иерархией отношения: оба происходили из благородных семейств, оба в юности живали при императорском дворе и оба за двенадцать самых что ни на есть мутных лет в истории двух великих древних культур обрели нечто, по сути, весьма странное — свободу.

Васко де Кирога не имел никаких причин стремиться обратно в Испанию и бредил идеей создания общества, основанного на рациональных принципах; Уанинцину было по большому счету некуда возвращаться, а в селении-госпитале он обрел безопасное уютное гнездо после долгих лет мрака, страхов и горестей: здесь его знатное происхождение уважали, а труд ценили так, что бóльшая часть предметов из его мастерской отправлялась прямиком во дворцы и соборы Испании, Германии, Фландрии и герцогства Миланского.

В отличие от большинства мексиканцев, дон Диего де Альварадо Уанинцин знал, чтó это значит, поскольку бывал в Европе. Он вошел в узкий круг избранных мастеров, представленных императору в ходе первого возвращения Кортеса в Испанию, и понимал, что новые правители Мексики, хоть и жрут колбасы из свиной крови, способны возвыситься над своим варварством посредством возведения дворцов, росписи тканей, кулинарной обработки различных животных и — это произвело на него особое впечатление — изготовления обуви.

С той самой минуты, когда его не грубо, но насильно возвели на борт, а американский берег скрылся из виду, Уанинцин сообразил, что вероятность выжить в новых обстоятельствах будет зависеть от знания испанского, и к прибытию в Севилью после плавания с остановками на Кубе и Канарских островах уже мог связать пару учтивых слов на языке конкистадоров и дать понять, что они с сыном почтут за счастье снабдить его величество теплым плащом из белых перьев: моряки просветили его, что в Испании ужасно холодно.

Кортес решил, что было бы весьма кстати показать искусство аматеков при дворе — в его собственном доме в Койоакане на кровати лежало великолепное перьевое покрывало со сценами рождения воды из источников и смерти оной в дожде, — и он незамедлительно выделил Уанинцина среди прочих путешественников. Он болтал на кастильском — невообразимом, но вполне понятном — и единственный из всех выказывал готовность приспособиться к новой жизни.

В Толедо конкистадор добился, чтобы аматеку предоставили мастерскую рядом с королевскими конюшнями и обеспечили беспрепятственный допуск на кухню, где ощипываемых уток, гусей и кур хватало на плащ для императора, который, как начинал понимать Уанинцин, сверг его собственного императора, потому что обладал куда большим могуществом, хоть и обретался в темном, промозглом и бесцветном городе.

Заселив Уанинцина в новую мастерскую, раздобыв атлас, клей, краску, кисти, прочие инструменты, заручившись поддержкой придворных кухарок, Кортес осведомился, чего ему еще не хватает для того, чтобы порадовать императора. «Туфель», — ответствовал аматек. «Каких?» — спросил конкистадор, полагая, что мексиканец страдает от холода и нуждается в шерстяных альпаргатах[122]. «Таких же, как у тебя, — уточнил Уанинцин, который, будучи знатным аматеком, взирал на мелкого идальго-военного слегка свысока. — С фляжками». — «Фляжками?» — не понял Кортес. Индеец указал на золотую брошь, инкрустированную перламутром, у него на туфле. «Пряжками, — поправил Кортес, — туфель с пряжками». — «Ага».

Разумеется, он не стал покупать Уанинцину расшитые серебром туфли — мало того что они стоили несусветно дорого, так еще и ходить в них было все равно что засовывать пальцы ног в миниатюрные железные колодки, — зато купил добротные ботинки на каблуках и с жестяными пряжками, пару чулок, белых рубашек и узких черных панталон, как у юного испанского дворянина. Все пришлось впору.

Индеец принял дары с достоинством, как нечто само собой разумеющееся, без особого восторга и без благодарности, и высказал конкистадору последнее пожелание перед началом работы. «А можешь достать мне грибочков?» — «Грибочков?» — «Чтобы видеть красивое, пока буду костерить наколку короля». — «Не наколку, а накидку». — «Накидку? Я думал, накидку на бочков накидывают, когда ловят». — «Бычков». — «Бычков не надо, мне бы грибочков». — «Нас обоих отправят на костер, если узнают, что ты закидываешься грибами». — «Закидываюсь? Я же не бочок». — «В Испании таких все равно нет». — «Ну так и наколка выйдет не такая красивая».

Уанинцину одежда понравилась, хоть и показалась чересчур невзрачной для мастера аматекии. По возвращении в мастерскую он пустил первые в своей жизни гусиные перья на то, чтобы украсить рубашку, которую наметил парадно-выходной, ананасами, напоминавшими ему фламандских львов на плаще Карла I. На панталонах он сделал нечто вроде лампасов из белого пуха, приблизив их тем самым к тому, что впоследствии будут носить люди, известные как марьячи[123]. Кухарки обожали низкорослого сеньора, осматривавшего птичьи загривки и подкрылки и разодетого, будто святой на процессии. Если он находил птицу достойной ощипывания, то склонялся над ней, выхватывал из-за пояса крошечные щипцы, сдувал со лба челку и с превеликой тщательностью принимался лишать перышек тот или иной участок кожи, — кухарки уже знали, что животинка эта пойдет на ужин, потому что до обеда ему нипочем не управиться. Через несколько часов он триумфально вваливался в мастерскую с урожаем перьев, обычно не превосходившим по объему суповую тарелку. Иногда отвергал осмотренных птиц — критерии отбора для королевской мантии оставались неведомыми. В иные дни птица в меню не значилась. Тогда он все равно долго оставался в кухне, скромно стоя у стенки и изумляясь размерам живности, отправляемой в огонь. «А это что?» — то и дело интересовался он. «Говяжья печенка». В мастерской он сообщал сыну, что у короля нынче на обед отважная моченка. «А что это такое?» — «Что-то свистящее, вроде огромной сухопутной устрицы», — разъяснял он на науатль.

К тому времени, когда послание Павла III добралось до границы христианского мира, а именно селения индейцев пурепеча, потихоньку возрождавшегося из руин имперского города Цинцунцан, Уанинцина уже все величали доном Диего, и он по-прежнему щеголял в казавшихся ему очень европейскими рубашках с ананасами и толедских ботинках. Он выучился читать и говорить на латыни, претерпевавшей удивительные превращения вследствие особенностей его восприятия. «Взгляни-ка», — сказал Васко де Кирога и протянул ему письмо со сломанной папской печатью. Он прочел, водя пальцем по строчкам. «С тобой поеду, — сказал он наконец, — заодно Карла проведаю».

Дон Диего не скучал по старым богам. Символические отношения с выпавшими на его долю вероисповеданиями сводились к ритуалам, которые он находил пустыми вне зависимости от того, предназначались они четырем Тескатлипокам четырех сторон света или трем архангелам и Разорею. «Нам обязательно звать Его Разореем, Уанинцин?» — улыбался Тата Васко, наслаждаясь его манерой речи. «А как же еще? Разорей и есть, дон Кирога[124], и я же говорил, зовите меня дон Диего; не для того я крестнулся, чтобы меня обзывали, словно какого скора». — «Скота, дон Диего, скота». Ему нравилось, что воскурения и службы длились всего час-другой по воскресеньям («Ското вернусь», — говорил он в мастерской, отправляясь к мессе), что молитва не предполагала прободения гениталий шипом агавы, что в церкви приходилось всего лишь съедать кусочек пресного хлеба, а не жрать жаркое из человечины, как во дворце при Моктесуме, — человеческое мясо плохо жевалось, а в подливку клали слишком много перца. Он не тосковал по истекающим кровью жертвенным сердцам, по тому, как накачанным галлюциногенами толпам швыряли отрубленные головы, по тому, как скатывались по ступеням обезглавленные тела.

Но, разумеется, он тосковал по порядку и чистоплотности индейского правления: по нормально работающей судебной системе, по чувству, что ты в закрытом сообществе, где все — твои друзья и вместе вы правите небольшим миром, по уверенности в себе, происходящей из того, что достаточно владеть науатль — и все будут тебя понимать. И ему по-прежнему было больно. Что с того, что новая жизнь складывалась неплохо? Все равно он предпочел бы, чтобы испанцы не приходили, чтобы его родители умерли от старости, а не от жажды во время осады, чтобы его жену не насиловали до смерти тлашкальтеки, чтобы псы испанцев не сожрали двойняшек. Он предпочел бы иметь возможность предать земле братьев и племянников, погибших в бою, и чтобы не угнали в рабство своячениц, которые сделали выбор и утопили своих младенцев в озере — лишь бы не видеть их будущих страданий.

Когда началось разорение Теночтитлана, Уанинцин со старшим сыном укрылись в тотокалли и спаслись, потому что Кортес питал слабость к искусству аматекии. Все потеряв, он начал заново, и одни преимущества сменились другими. Его сыну не суждено было гордо собирать волосы в хвост, полагавшийся всем ученикам кальмекака[125], но не суждено было и отправиться на войну. Сам он не мог более заучивать наизусть прекрасные стихи, возвеличивавшие империю, и пользоваться привилегиями едва ли не священного придворного художника, зато познал свободу и наслаждение езды верхом. Ему многое нравилось в новом для индейцев мире: обувь, говядина, всем уже знакомые рубашки с ананасами, которые при Моктесуме сочли бы признаком непозволительной чванливости, караемой смертью.

«Нет, — сказал Васко де Кирога, — думаю, я поеду один. Это собрание епископов ради спасения Церкви, а не цыганский табор, которым Кортес развлекал короля». Уанинцин пожал плечами и сдул со лба челку. «Если что потребуется, скажешь». — «Что мне может потребоваться?» — «Не знаю, какой-нибудь гостеприимец папе». — «Гостеприимец?» — «Чтобы он трогался». — «Его святейшество нельзя трогать». — «Само собой, он же папа, но его епископы наверняка пришлют ему гостеприимцев». — «Гостинцев». — «Я так и говорю — гостеприимцев». — «Нет, гостеприимца точно нельзя», — продолжал забавляться Кирога. «Почему?» — «Он же божий человек, Уанинцин, да и лет ему больше восьмидесяти, надо думать». — «Надо просто правильного гостеприимца выбрать», — сказал Уанинцин, нахмурил брови и подергал себя за жидкую бородку, которую лучше бы вовсе не отпускал. «Какого еще гостеприимца — папе-то?» — «Какого-какого? Красивого, конечно, — ответил индеец. И без всякого перехода сказал: — Пошел я, а то дождь наступается».

Уанинцин был приписан к селению-госпиталю в Цинцунцане, но решил устроить птичник и перьевую мастерскую в отдельном месте. Кирога разместил госпиталь в бывшем дворце императора пурепеча, и аматек отказался там оставаться. «Не стану я делать тотокалли в этой душегубке, мне привидения птиц попортят. Мы к тому же ночами работаем. А если грибами подкрепимся, чтоб лучше работалось? Представляете, что нам тогда явится?» Кирога согласился: аматеки, чтобы контролировать люминесцентный эффект перьев, действительно работали в основном ночью, в бараках без окон, при скудном свете восковых свечей. «Я уж и участочек подобрал, — сказал Уанинцин, — вот заглянете как-нибудь и заодно на меня запишете, вы же вроде как нотариус».

Участочек оказался долиной, сбегавшей по склону, поросшему темным сосновым лесом, к берегу озера. Вдалеке от всех общин; изумрудный луг делится надвое овечьим стадом; на горизонте стражами высятся горы. Ничего красивее Кирога не видел на всем озере Пацкуаро, которое само, по его мнению — и моему тоже, — являлось самым прекрасным местом в мире. «Где поставишь мастерскую?» — спросил он. Уанинцин указал на верхний край долины. «Весь участочек на меня запишете или только мастерскую?» — «В Мечуакане ничего ни на кого не записывают, — ответил падре, — все общее». — «Тут пурепеча живут, — признался Уанинцин, — но они только тыквы сажают да барашков пасут». Епископ немного подумал: «Можешь устроить тут мастерскую, если оснуешь селение». — «У меня всего один сын, как же я обосную?» — «Вместе с пурепеча». — «Хотите сказать, мне их надо будет учить по перу работать?» Епископ кивнул. «А бумаги тогда дадите?» Кирога фыркнул и покачал головой. «Дам бумагу, что ты основатель селения». — «А на мастерскую?» — «Нет».

Долгие месяцы другой индеец, утверждавший, что он нотариус и представляет интересы дона Диего де Альварадо Уанинцина, а также вновь основанного селения Недалече, обивал пороги епископа, но тот его не принимал. В конце концов выписал какие-то бумажки, только чтобы от него отделаться. И узнал, что в идеальной долине уже построена мастерская, пять многосемейных домов и общинная столовая.

Сет третий, гейм пятый

Увидев, как ломбардец впечатал мяч в воротца, герцог утратил самообладание, не изменявшее ему весь матч. «Мать его!» — прошипел он. Барраль тихонько поддакнул: «Ничего себе, начальник». Никто из них никогда не видел такого прямого, стремительного, почти призрачного удара и такой меткости — стена словно проглотила мяч.

Герцог попросил перерыв и подозвал подопечного. Несмотря ни на что, поэт предвкушал победу и полагал, что произошедшее — случайность. «Он давно пытался, — сказал он герцогу, — и вот получилось; чистое везенье». Герцог покачал головой. Барраль поднял палец, прося слова. «Чего еще?» — «Или они нас завлекали, чтоб мы все на кон поставили». Лицо поэта омрачила тень сомнения. «Он едва на ногах держится, — сказал он, — не думаю, что он все это время терпит ради пары монет». — «Ну-ну, — сказал герцог. — Ладно, пока забудь про сильные подачи, цель вглубь галереи, чтобы он бегал подальше от воротец и напрямую не мог запустить».

Поэт вернулся на корт. Tenez! Медленный и бессмысленный мяч влепился в дальний угол кровли. Отлетел. Поэт понял, что мяч идет туда, куда он хотел. В какую-нибудь странную, неудобную точку. Итальянцу придется вылавливать его черт знает где, может даже развернувшись спиной.

Герцог успел выкрикнуть: «Прикрывай воротца!» Он увидел блеск в глазах поджидавшего художника. Тот с улыбкой отпорхнул за заднюю линию и принял мяч ракеткой наискосок. Испанец кинулся назад, но машинально увернулся от мяча, пущенного, словно булыжник. Cacce per il milanese, — сказал математик. — Tre-due[126].

Об одеяниях утопийцев

Народ в храме одет в белое платье; священник облекается в разноцветное, удивительное по работе и по форме. Материя его не очень дорогая: она не выткана из золота и не украшена редкостными камушками, но очень умело и с замечательным искусством выделана из птичьих перьев, так что стоимость работы не может сравняться ни с какой материей. К тому же, по словам утопийцев, в перьях и пухе этих птиц и в их определенном расположении, в котором они чередуются на одежде священника, заключается некий таинственный смысл.

Томас Мор. Утопия, 1516

Гостеприимец для папы

Поселение, устроенное Уанинцином в долине, сбегавшей к озеру, жило исключительно искусством аматекии. Овец там терпели, потому что они объедали траву и тем самым не оставляли убежища змеям и крысам. Если кто-то предпочитал заниматься рыбной ловлей или выращиванием тыкв, его под покровом ночи посещали подмастерья дона Диего с камнями и палками и предлагали покинуть общину.

Cеление находилось так близко к Цинцунцану и было такое крошечное, что названия у него не существовало — или существовало только в головах Уанинцина и Таты Васко. Правда, в липовых бумагах, выданных епископом, оно значилось как «Недалече» — в честь надписи на повозке, возившей народ от рыночной площади в Толедо до Талавера-де-ла-Рейна и Аранхуэса, когда Диего де Альварадо ездил ко двору: он думал, что Недалече — это название места.

Из всех общин, составлявших епископство, а точнее, личное королевство Васко де Кироги, он больше всего любил Тупатаро, потому что там были самые плодородные огороды в Новой Испании, а, как всякий пожизненный диктатор, он предпочитал производственные организации творческим общинам. И все равно, когда вечер заставал его в госпитале в Цинцунцане, он отправлялся встречать закат в Недалече: солнце проливалось за синие горы, вода в озере на один страшный миг замирала, чтобы пропустить души мертвых, ноги скользили по изумрудному, пощипанному овцами лугу, гомонили дети. Он с удовольствием перенес бы епископство из Пацкуаро в Тупатаро и жил там, а вот после смерти, казалось ему, если он и дальше будет хорошим, то попадет в Недалече.

Присмотревшись, Кирога отметил, что деревянные дома с пальмовыми крышами сменились на каменные и мастерская представляет собой внушительное беленое строение под черепичной кровлей. В тотокалли царил безупречный порядок. Он зашел поздороваться к женщинам, хлопотавшим в общинной столовой. «Мужчины на работе?» — поинтересовался он. Одна повариха, которая не говорила по-испански, но знала науатль, рассказала: Диего вот уже одиннадцать дней кряду держит их взаперти за работой и не дает видеться с женами, даже когда те приносят обед. «Если так дальше пойдет, — добавила другая по-кастильски, — ребятишки у нас совсем одичают». — «А что они там делают?» — спросил Кирога. «Сами знаете, дон Диего человек загадочный, — ответила еще одна пурепеча по-кастильски, — никак из него мексиканские дела не выветрятся». — «Ацтеки — народ эзотерический», — подытожил епископ. «Вот именно», — не смолчала индианка. Епископ подумал, что Уанинцин, кроме перьевой мастерской, открыл школу воображаемого испанского.

Женщины усадили его за стол. «Покушайте, Тата, пока дети не вернулись». Епископ не справился с искушением и умял чересчур, пожалуй, щедрую порцию корунд[127], хотя ему предстоял ужин с посланцами Сумарраги, прибывшими обсудить, какой позиции должно придерживаться духовенство Новой Испании в Тренте.

Положение было щекотливое: Карл I выступал за то, чтобы на собор позвали епископов-раскольников из Германии (потому что это были его подданные) и Англии (потому что он дружил с Генрихом VIII и надеялся еще не раз сыграть с ним в теннис). Присутствие новоиспанских епископов, особенно Васко де Кироги, виделось очень важным, ведь не кто иной, как он, выстроил на окраине империи успешное сообщество, основанное на идеях британского гуманиста, лорда-канцлера Генриха VIII. В Новой Испании еще не знали, что король казнил Мора и вся задумка Карла рассыпалась: Рим заполучил первого мученика будущей Контрреформации, и произошло это так быстро, что новоиспанские, да и испанские священники на Тридентский собор не попали.

Но все это известно нам, живущим в мире, где прошлое и настоящее одновременны, а История пишется, чтобы мы думали, будто A ведет к B и потому не лишено смысла. Мир без богов есть Мир-в-Истории — и в историях, вроде той, что я сейчас рассказываю: они утешают нас своей упорядоченностью. Мир тогдашний, изобретенный Кирогой, был миром чарующим, неуправляемым, растущим в руце признанного Бога и подпольных богов, боровшихся за обретение значения. В том мире озеро Пацкуаро являлось каплей божественной слюны, и в нем, как во сне, представали все тайны. Он доел последнюю корунду и выглянул за дверь. Солнце закатывалось за воду и холмы. С озера возвращались дети. Они одинаково хорошо говорили на пурепеча, науатль и испанском. Дети Кироги, про которых Кирога думал, что они дети Божии. Он поблагодарил поварих и побрел по изумрудному склону, отгоняя комаров, к запертой на засов двери. Из-под нее вырывался обезумевший луч свечного света, требовавшегося Уанинцину для хорошей работы.

В последнее время епископ не припоминал заказов для мастерской. По крайней мере, такого крупного, ради которого пришлось бы на одиннадцать дней запереться со всеми подмастерьями. Он похлопал в ладоши, чтобы согнать овец и ягнят с тропинки и известить аматеков о своем приходе. Дошел до вершины, глубоко вздохнул и постучал. Прокричал: «Это я, дон Диего, Тата Васко!» Уанинцин открыл: взгляд в никуда, сжатые челюсти — лицо человека, который не вполне на этом свете. Вид такой, будто и вправду, как сказали женщины, работал одиннадцать дней без отдыха, едва отвлекаясь на сон и еду. «Можно мне войти?» — спросил епископ. Уанинцин повел покрасневшими глазами и улыбнулся с гордостью, которой Кирога всегда слегка побаивался: словно внезапное осознание высшей сущности художника могло вдруг обрести силу действия и одним махом стереть следы пребывания христианского Бога на этих землях, возможно в Нем не нуждавшихся. «Заходите», — сказал он, сдул челку со лба и сверкнул улыбкой. В улыбке отразились свечи, трепетавшие в мастерской.

На столе стояло несколько предметов, излучавших самый нежный, мощный и удивительный свет, что епископ видел в жизни. «Что это?» — спросил он. «Гостеприимец для папы». — «Послушай, приимец — это парень, которого имеют в зад», — устало сказал епископ, огорчившись внезапному возвращению в мир пошлого языка и пошлой политики. Уанинцин широко раскрыл глаза. «Ну, если хотите, можем раздобыть ему какого-нибудь отоми[128], но, по мне, так этот гостеприимец получше будет».

Епископ шагнул вперед и взял один предмет в руки. «Тихонечко, клюй еще не высох», — предупредил Уанинцин. «Митры?» — «Пасхальные, что-бы его старейшество надевал на Страстной неделе и помнил, что мы тут за него горой». — «Святейшество», — произнес епископ, но не с тем, чтобы исправить речь аматека. Просто он впервые столкнулся с творением рук человеческих, заслуживавшим именно этого слова. «Какой мир мы загубили, Уанинцин! — тихо сказал он. — Это ты у нас — человек Божий». — «Грибы помогают, хошь вы их и не любите. Вроде оставались, хотите?» — «Обвалки или птички[129]?» — «И обвалки, и птички имеются». — «Давай птичек полгорстки, у меня еще дела сегодня».

Они вышли из мастерской к последнему лучу дня. Помолчали. Кирога начал замечать, что луг дышит, а гладь озера стала окном в мир старых богов. Боги играли в мяч, равнодушные к собственному исчезновению. «Видали, какие световые барашки миленькие?» — спросил Уанинцин и шлепнул епископа по плечу, чтобы он не отключился. «Деревья, любезный дон Диего, деревья, как прекрасно наливаются они соками!» — «Вот теперь вы готовы любоваться митрами его старейшества», — засмеялся индеец.

«Искусство Мечуаканского наречия»

ИГРА С РОЗАМИ, КАК С МЯЧОМ, — цицики апанцекуа чанакуа.

ИГРА В ДВА ИЛИ ТРИ МЯЧА, КОИ СЛЕДУЕТ ПОДБРАСЫВАТЬ И ЛОВИТЬ, — циман нотеро таниму апанцин майокшкуарени.

ИГРА В МЯЧ РУКОЙ — апанцркуа чанакуа.

ИГРА В МЯЧ КОЛЕНОМ — тарандукуа уринкштакуа.

ИГРА В МЯЧ ЯГОДИЦАМИ — тарандукуа чанакуа.

Брат Матурино Хильберти[130], 1558

Сет третий, гейм шестой

«Единственное, что ты можешь сделать, — подать прямо в карниз кровли, — сказал герцог. — Нас провели, но он, не ровен час, ошибется, и тут-то ты его и накроешь». Поэт молча закусил губу, помотал головой. «У тебя есть предложения, Отеро?» Барраль развел руками: «Посильнее да в карниз, чтоб ему пришлось разбежаться, а времени целиться не осталось». — «И заслоняй воротца, чего уж там», — добавил герцог. «Это нарушение», — заметил поэт. «Если он возьмет подачу, ничего другого не остается, а потом отбрехаемся, скажем, ты нечаянно». Поэт поднял брови.

Tenez! Подал, как договаривались: жестко, в угол карниза. Каким-то чудом итальянец взял и запустил по прямой в воротца. Поэт поднырнул под мяч, перекрыв путь к воротцам. Мяч попал в лоб.

Теряя сознание, он уловил одобрительный гул — и на итальянской стороне галереи тоже: чтобы принять на себя такой удар, требовалось мужество. И голос математика: Otruzione, tre a tre[131].

Семь митр

Описание произведения искусства, как и описание сна, тормозит и старит повествование. Произведение искусства поддается описанию, только если сдвигает линию, ведомую Историей, но, с другой стороны, оно, равно как и сон, достойно быть вспоминаемым как раз потому, что являет собой для Истории слепое место. Искусство и сны сопровождают нас не потому, что способны менять положение дел, а потому, что могут останавливать течение мира. Они действуют как скобки, как запруды, как крепкое здоровье.

Возможно, имеет смысл совершить путешествие, чтобы увидеть все семь митр мастерской дона Диего Уанинцина в разных музеях мира. Одна находится в соборе в Толедо, вторая — во Всемирном музее в Вене, третья — в Эскориале, четвертая — в Музее серебра во Флоренции, пятая, та, что видел Караваджо, — в Фабрике Дуомо в Милане. Шестая и седьмая, наиболее поврежденные, — в Музее тканей в Лионе и Испаноамериканском обществе в Нью-Йорке. На этих невероятных епископских шапках представлены сцены распятия, как они явились измененному действием грибов сознанию мичоаканских индейцев. На одной изображено генеалогическое древо святого Иосифа, а на остальных шести — эмблемы из монограмм IHS и МА, графические символы Иисуса и Девы Марии. Везде М занимает центральное место, а Иисус распят будто бы на дереве, с которого свисают орудия Страстей[132].

Та митра, которую Павел III оставил в наследство Пию IV, а тот подарил святому Карло Борромео в лоджии семейства Колонна, а Федерико, племянник святого, привез в Рим, чтобы служить мессу в начале Великого поста сразу после того, как поселился во дворце Джустиниани, сохранилась, пожалуй, лучше остальных. Помимо традиционных пасхальных мотивов — столпа, лестницы, копья, Голгофы, тернового венца, — митра Карло Борромео украшена изображениями, которые, вероятно, казались святому принадлежностью иного мира, да они таковыми и были: птицы, деревья, облака, ангелоподобные летающие существа, скрещенные лучи, по которым ступают католические святые, известные в Мексике того времени, — учтиво принятые в игру, но поверхностные персонажи; тельца, вкрапленные в живую систему, которая по-иному рассматривала мир и правила, каковым нужно следовать, чтобы понять его устройство. Сын, восходящий в монограмме матери не как истерзанная плоть в Истории, а как птица, которая воспаряет к солнцу, потому что погибла в бою. Цветы, семена, птицы — не как украшения, но как слагаемые Вселенной, где земное и божественное разделены лишь прозрачным занавесом ненадежного сознания. Ангелы, рассыпающие звезды, словно сеятели.

На митре Карло Борромео мир полнится разнообразием, а цвета такие яркие, что европейскому глазу того времени воспринять их было не под силу. Как, должно быть, восхитился Караваджо, работая в студиоло миланского кардинала в Риме, когда с изумлением обнаружил, что филигранный рисунок не нанесен на ткань красками, как он сперва подумал, а сделан из другого, живого и приятного на ощупь материала, меняющего оттенок, если провести по нему пальцем: прочерченная в перьях дорожка превращалась в луч света.

Васко де Кирога видел множество образцов аматекии и до того, как дон Диего принес ему митры, но сюжеты для всех прежних предметов создавали монахи, а индейцы их только раскрашивали. В полумраке освещенной лишь свечами мастерской митры, расцветшие силой подкрепленного грибами воображения, казались де Кироге семью живыми огнями, мерцавшими в такт дыханию богов, что молчаливо и безразлично свивали — а может, и сейчас свивают — нить ковра, по которому все мы ступаем.

Вероятно, когда в четыре часа пополудни римское солнце хлынуло в окно, Караваджо решил, что на сегодня хватит выписывать стену студиоло Федерико Борромео за корзиной с фруктами. Отошел подальше, чтобы оценить проделанное за день, пока заворачивал кисти в тряпицу. Вытер пальцы о панталоны. И тут — не прошла даром сверхчувствительность к преломлениям света, за которыми он неустанно охотился в наглухо задраенной студии, — заметил, что митра меняет цвет, как живая.

Васко де Кирога окинул расширенными от грибов зрачками поверхность семи митр. Перья словно ласкали ему ресницы, а изображенный мир оживал, как улей, в котором все сущее пребывало и двигалось по верному пути. Птицы застывали в спокойном полете, ангелы сеяли вековечные россыпи звезд, сын взлетал, вытолкнутый священным влагалищем земли. Де Кирога выбрал митру, которую после видел Караваджо, и сказал: «Вот эту сам вручу Павлу».

Караваджо потянулся вверх и снял митру с полки. Золото пентаграммы IHSMA брызнуло ему в глаза, взгляд заметался следом за разбегающимися святыми в голубых одеяниях, учась видеть шире. Художник замотал головой, будто силясь стряхнуть сон. Поднес митру к свету — она вспыхнула. «Красный», — подумал он, сосредоточившись на тайне необжигающего огня, неслепящего радужного сияния. «Красный, — сказал Васко де Кирога Уанинцину. — Цветные фигуры — это то, что движется под взглядом Бога, а красный фон в глубине — это сам Бог, Его веления». — «Еще бы!» — ответил аматек.

Поэт открыл глаза. Все кругом красно. Тронул бровь там, куда попал мяч, — рассечена. Вокруг мельтешили невидимые люди. Он вскинул раскрытую ладонь, давая понять, что чувствует себя хорошо.

Караваджо наклонил митру, фигуры пришли в движение. Лица менялись, Христос словно совершал прыжок в небесный бассейн, прыжок к собственному, ничьему более спасению, спасению того, кто погибает в битве, какой бы она ни была, — этот роман ведь тоже битва. Он прищурился и только тогда различил переплетение красных листьев и ветвей, соединяющих все прочие образы. «Тот, кто это сделал, — подумал он, — умеет читать мысли Бога». Когда наступила тишина, поэт сказал: «Я буду играть дальше». Он понял, что играет не ракеткой, а своей судьбой. Индеец улыбнулся, показав зубы, принадлежащие, несомненно, — подумал де Кирога — воину. «Красный — кровь земли, сосуды мира, — сказал епископ, — замысел Бога». — «Это все грибочки, — ответил дон Диего. И добавил: — Отвези эту дону Сумарраге, и пусть он отправит тебя к его старейшеству: кто, как не ты, скажет за нас слово?» Поэт поднялся, подобрал мяч и ракетку; мельтешащие в красном мареве фигурки почтительно убрались с площадки. Так значит, это не игра. В конце кому-то предстоит умереть. Умрет тот юноша, каким он был еще с утра. На смену ему родится ревностный католик, антисемит, гомофоб, испанский националист, словом, худший человек из двух, уживавшихся в нем одном. Он ощупал скапулярий. Все красно. Караваджо в кабинете Федерико Борромео рухнул на стул. В переливах красного фона митры ему слышалась мольба древних душ, душ мертвого мира, душ всех, загубленных по злобе и глупости теми, кто считает, что главное — выиграть, душ всех незаслуженно истребленных, забытых имен, истлевших костей — его костей на тосканском берегу, костей Уанинцина у озера Пацкуаро, — душ науатль и пурепеча, но и лангобардов, которых Рим сокрушил полтора тысячелетия назад так же, как намедни сокрушил мексиканцев и намеревался вот-вот сокрушить поэта. Он услышал: «Кто, как не ты, скажет за нас слово?» Tenez!

Мгновенная смерть

Вжух. Воротца. Caravaggio trionfa di nuovo a Roma[133].

Библиографическая справка

Как и все книги, «Мгновенная смерть» родилась в основном из других книг. Почти все они цитируются в тексте, поскольку форма романа это позволяет. Однако есть два недавних исследования биографии Микеланджело Меризи, которые у меня не получилось упомянуть, хотя без них я, безусловно, не смог бы написать книгу: «Караваджо: жизнь сакральная и профанная» (Caravaggio: A Life Sacred and Profane) Эндрю Грэм-Диксо-на и «М: человек, ставший Караваджо» (M: The Man Who Became Caravaggio) Питера Робба. Эндрю Грэм-Диксон впервые установил связь, теперь кажущуюся очевидной, между обезглавливаниями на картинах Караваджо и смертельным приговором, вынесенным ему в Риме. Питер Робб представил Галилео Галилея и Меризи в виде двух полюсов, объясняющих одну и ту же систему. Изыскания и размышления обоих авторов о роли Филлиде Меландрони в творчестве художника также составляют основу моего романа. Кроме того, необходимыми для работы оказались книги «Теннис: культурологическая история» (Tennis: A Cultural History) Хайнера Гилльмайстера и «Королевский теннис в Италии эпохи Возрождения» (Royal Tennis in Renaissance Italy) Кеса де Бондта. Работам Алессандры Руссо по материальной культуре периода Конкисты и в особенности курируемой ею выставке «Полет образов: искусство работы с пером в Мексике и Европе» в Национальном музее искусств в Мехико я обязан не одной страницей этой книги. То немногое историческое в строгом смысле слова, что в ней есть, берет начало оттуда и из исследования Ренаты Аго «Gusto[134]: история предметов в Риме XVII века» (Gusto for Things: A History of Objects in Seventeenth-Century Rome).

Благодарности

Эта книга писалась при поддержке Центра Каллмана для писателей и ученых Нью-Йоркской публичной библиотеки и Программы латиноамериканских исследований Принстонского университета, а завершена была в писательской резиденции программы Castello in Movimento[135] при замке Маласпина в Фосдиново.

Об авторе

Альваро Энриге (р. 1969) — мексиканский писатель, литературный критик, издатель.

Родился в Гвадалахаре, в семье юриста и химика, был младшим из четырех братьев, в их числе — поэт и писатель Хорди Солер (Jordi Soler, р. 1963). Вскоре после его рождения семья переехала в Мехико.

Энриге изучал журналистику в Ибероамериканском университете, получил степень магистра латиноамериканской литературы в Университете Мэриленда. Преподавал в обоих университетах, а также в Нью-Йоркском, Принстонском и Колумбийском. В 2011 году стал научным сотрудником Центра Каллмана и Программы латиноамериканских исследований Принстонского университета.

С 1990 года работал редактором и обозревателем в таких испанских и мексиканских журналах о культуре, как Vuelta, Letras Libres, Lateral и Insula. Сотрудничал с издательством Fondo de Cultura Económica (FCE) и с Национальным советом по культуре и искусствам (CONACULTA). Публиковался в New York Times, London Review of Books и El País.

Энриге — автор шести романов и трех сборников рассказов. В 1996 году был удостоен престижной Премии Хоакина Мортиса за свою первую книгу «La muerte de un instalador». С тех пор роман переиздавался пять раз, а в 2012 году был назван одним из ключевых романов Мексики XX века. В 2007-м, в рамках Международной книжной ярмарки в Боготе, Энриге включили в список 39 наиболее значительных писателей Латинской Америки в возрасте до 39 лет.

В 2013-м «Мгновенная смерть», пятый роман писателя, был удостоен престижной Премии Эрральде в Испании, а также Международной премии Елены Понятовской в Мексике и Премии Барселоны.

В настоящее время живет в Нью-Йорке, преподает современную латиноамериканскую литературу в Университете Хофстра.

Выходные данные

18+

Редактор Д. А. Мордзилович

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 01.07.2021.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

E-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания

1

Внести теннис в перечень игр для черни. [Он ведет] к пустым разговорам и клятвам, тщетному и зачастую незаконному бахвальству, а к дракам — и того чаще (лат.). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Имеется в виду прямоугольное отверстие в стенке за спиной у игрока. Его размеры могли варьироваться, поскольку в XVI в. теннис не имел унифицированных правил. Делалось примерно на высоте половины человеческого роста.

3

Сатирическая комедия, написанная английскими драматургами Джоном Марстоном, Беном Джонсоном и Джорджем Чапменом в 1605 г.

4

Она же церковь Святого Людовика Французского — церковь в Риме, строившаяся с 1518 по 1589 г.

5

Фр. Держите! — возглас при подаче в теннисе.

6

В теннисе словом «love» обозначается нулевой счет.

7

Крученый (с верхним вращением мяча) удар в теннисе, обычно по отскочившему мячу.

8

Ровно (ит.).

9

Здесь: гейм в пользу Испании! (ит.)

10

В спорте способ разрешить ничью, при котором игра продолжается до первого минимального перевеса. В теннисе примерно соответствует тай-брейку.

11

Струнный щипковый инструмент в Испании XV–XVI вв., по форме напоминавший гитару, по строю — лютню.

12

Исп. Diccionario de Autoridades — первый толковый словарь, подготовленный Испанской Королевской академией языка и опубликованный в шести томах в период с 1726 по 1739 г. Значения большинства слов в нем проиллюстрированы цитатами из авторитетных текстов — классической испанской литературы XVI–XVII вв., — считавшихся образцами хорошего вкуса и правильного словоупотребления.

13

Неаполитанская терция — одно из воинских подразделений, созданных при Карле I Испанском и комплектовавшихся наемниками. Позднее вместе с Ломбардской и Сицилийской стала именоваться «Старыми терциями».

14

Пятнадцать-ноль! (ит.)

15

Тридцать-ноль! (ит.)

16

Ноль, ноль, ноль; сокрушительная победа испанца (ит.).

17

«Мяч» (фр., уст.).

18

Высшее сословно-представительское собрание во Франции, существовавшее с 1302 по 1789 г.

19

Молодая дама из свиты испанских монархов в XIII–XVIII вв.

20

Исп. Las Indias — так вплоть до XVIII в. в Испании называли Америку.

21

Здесь: французский закон о престолонаследии, по которому трон мог передаваться только по мужской линии.

22

Орудие казни через удушение.

23

В Испании должностные лица, выполнявшие функции полицейского или пристава.

24

Испанское колониальное государство, вице-королевство на территории современной Мексики, юга США и ряда центральноамериканских стран, существовавшее с 1535 по 1821 г.

25

Имеется в виду плутовской роман «История жизни пройдохи по имени дон Паблос, пример бродяг и зерцало мошенников». Первое издание относится к 1626 г., но в списках текст, по-видимому, распространялся с 1604 г., и Кеведо действительно не желал признавать свое авторство, опасаясь инквизиции.

26

Пятнадцать-тридцать, первое преимущество у миланца (ит.).

27

Теплого или горячего? (ит.)

28

Анахронизм: обелиск, изготовленный в I в. н. э. по заказу императора Домициана и установленный в храме Исиды и Сераписа на Марсовом поле, а позднее украсивший цирк (ипподром) на вилле узурпатора Максенция, будет перенесен на пьяцца Навона, где увенчает фонтан Четырех рек, только в середине XVII в.

29

Игра, матч (ит.).

30

Гейм в пользу миланца! (ит.)

31

Акт I, сцена 2. Перевод Е. Бируковой.

32

Название, под которым объединяются ацтекские индейские языки на территории Мексики. Классический науатль являлся лингва франка для народов долины Мехико в эпоху испанского завоевания.

33

Один из языков майя (он же чонтальский, йокотан).

34

Игра в мяч, распространенная в Стране Басков с XIII в. и отчасти напоминающая сквош.

35

Гейм в пользу испанца! (ит.)

36

Испанский стихотворный роман, написанный около 1250 г., на основе греческого романа «Аполлоний Тирский», относящегося предположительно к началу II в.

37

Группа языков, распространенных в Центральной, Южной и Восточной Африке.

38

Здесь употребляется в широком смысле: предмет католического культа, носимый на теле.

39

Буквально: еретическая гадина (фр.).

40

Эндрю Карнеги (1835–1919) — американский мультимиллионер и филантроп.

41

Ацтекский город-государство на месте современного Мехико, основанный в 1325 г. и разрушенный испанскими конкистадорами в 1521 г.

42

Хосе Васконселос (1882–1959) — мексиканский историк, философ и политик.

43

Союз между городами-государствами Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан (все три находились на территории современного Мехико), существовавший с 1428 по 1521 г.

44

Шипионе Боргезе (1577–1633) — итальянский кардинал, меценат, коллекционер искусства.

45

Одна из римских «говорящих» статуй, к подножию которых приклеивались листовки с обвинениями. От названия Пасквинской статуи происходит слово «пасквиль».

46

Аннибале Карраччи (1560–1609) — итальянский художник, представитель болонской школы живописи.

47

Барбара Пясецкая-Джонсон (1937–2013) — американская предпринимательница, коллекционер искусства, мультимиллионерша.

48

Главарь (банды, позже мафиозной группировки; ит.).

49

Вот! (ит.)

50

Женская ветвь нищенствующего католического ордена кармелитов.

51

Уипиль — традиционная мексиканская вышитая блуза.

52

Мексиканский сорт перца с небольшими зелеными плодами, умеренно острыми.

53

Тех, кто не способен в полной мере проявить свои возможности, и «позднецветов», то есть поздно реализовавшихся людей (англ.).

54

Теократическое государство в Центральной Италии, существовавшее с 752 по 1870 г., предшественник Ватикана. Упоминания последнего в тексте романа относятся фактически к Папской области и папской власти вообще.

55

Замок в итальянской провинции Масса-Каррара, долгое время принадлежавший аристократическому семейству Маласпина.

56

Жители Луны.

57

Пятнадцать-ноль (ит.).

58

Существуют два разных образа, известных как Святая Дева Гваделупская: в Мехико (важнейшая святыня Латинской Америки) и в эстремадурском селении Гуадалупе (провинция Касерес). Точно неизвестно, почему мексиканский образ получил наименование «Девы Гваделупской». По одной из версий, Богородица, явившись индейцу Хуану Диего, говорила с ним на науатль и назвалась coatlaxopeuh, «попирающая змею», что созвучно испанскому топониму арабского происхождения Guadalupe со значением «Волчья река». Предполагается, что Святая Дева Гваделупская явилась в Мексике в 1531 г. Если так, на скапулярии Кортеса, покинувшего Мексику в 1528 г., мог быть только эстремадурский образ, однако описывается мексиканский («силуэт в синем плаще, в окружении звезд»).

59

Итальянская игра с мячом, предшественница тенниса.

60

XIX Вселенский собор католической церкви, проходивший с перерывами в итальянском Тренте (лат. Tridentum) с 1545 по 1563 г. и призванный выразить ответную позицию по вопросу Реформации.

61

По легенде, испанский поэт-мистик Луис де Леон (1521–1590) именно так начал прерванную четырехлетним заключением в тюрьме инквизиции лекцию в Саламанкском университете.

62

Не единственная булла с традиционным, по первым словам, названием «Благословен Бог».

63

«Визит П. Джироне, благородного испанца в бегах» (ит.).

64

В итальянской архитектуре XV–XVI вв. небольшой приватный кабинет для ученого досуга и позднее — для экспонирования частных коллекций предметов искусства.

65

Сорок пять-пятнадцать! (ит.) В современной теннисной системе счета используется 40, не 45.

66

Университет в Риме, основанный в 1303 г.

67

В тексте романа используются разные огласовки индейских слов, бытовавшие на различных этапах истории испанского языка или сосуществовавшие во времени. Отсюда чередования вариантов: Мичоакан — Мечуакан (историческая территория народа пурепеча, ныне мексиканский штат Мичоакан), Куаутемок — Гуатемоцин — Куаутемокцин, Малиналли — Малинцин — Малинче — Марина.

68

Лат. «Тебя, Бога, <хвалим>» — старинный христианский гимн.

69

В католической традиции — канун Пепельной среды, отмечающей начало Великого поста.

70

Новое название Тлакопана. Сегодня район Мехико.

71

Народ, враждебный ацтекам и поддержавший Кортеса во время завоевания Мексики.

72

В первую очередь не судно как таковое, а своего рода плавучий огород. Чинампы составляли основу системы земледелия на озере Тескоко.

73

Моктесума II (1466 или 1467–1520) — последний император ацтеков (1502–1520).

74

Берналь Диас дель Кастильо (1492–1584) — испанский конкистадор и хронист, автор «Правдивой истории завоевания Новой Испании» (1557–1575).

75

Территории современных Гондураса и Гватемалы соответственно.

76

Верцингеториг (около 82 до н. э. — около 46 до н. э.) — вождь арвернов, противник Юлия Цезаря в Галльской войне.

77

Пространство между нефом и алтарем католического храма.

78

Гробница святого Карла (ит.).

79

Римский палаццо Колонна стоит у подножия Квиринала.

80

«14 авг./60 скудо/Худ. Меризи» (ит.).

81

В широком смысле светотень (от ит. chiaroscuro). Термин описывает заметный контраст света и тени в живописи, графике или печати и мастерство художника в создании иллюзии трехмерных форм.

82

Самоназвание основной части ацтеков (как и встречающееся далее «теночки»). В тексте романа в качестве синонима слов «ацтек» / «мешик» используется также слово «мексиканец» (в отличие от прочих народов — чонталь, пурепеча, отоми, тлашкальтеков и т. д.).

83

Титул правителя города-государства у ацтеков.

84

Лат. «Беседы о чудесах» — труд немецкого теолога, цистерианского монаха Цезария Гейстербахского, создававшийся с 1219 по 1223 г.

85

Незначительно сокращенная цитата приводится в переводе Н. Любимова.

86

«Лоджия семейства Колонна с башней Меза, возведенная на руинах храма Сераписа» (ит.).

87

Цитата из сонета Франсиско де Кеведо «Риму, погребенному в собственных развалинах» приводится в переводе Н. Винокурова.

88

Леонидас Ламборгини (1927–2009) — аргентинский писатель. Цитируется, очевидно, его роман «Трент» (2003).

89

Толомео Галлио (1527–1607) — итальянский кардинал.

90

Кардинал Монтальто пережил двух пап и провел девятнадцать лет, не участвуя в общественной жизни и тратя состояние, сколоченное на обирании врагов Контрреформации. Время, свободное от транжирства, он посвящал своей страсти, архитектуре, — и за девятнадцать лет придумал, как должен выглядеть город, являющийся центром мира. Собственный градостроительный план он неуклонно и безупречно привел в исполнение, как только вступил на Святой престол под именем Сикст V. По сути, изобрел урбанистику — даром что звался не Урбан. Разумеется, он никогда не играл в теннис. Тот факт, что после него, «шестого пятого», ни одного папу не звали Сикстом, доказывает, что католическая церковь — организация, лишенная чувства юмора. Авт.

91

Блаженный Хуан де Палафокс-и-Мендоса (1600–1659) — испанский и новоиспанский религиозный и политический деятель, епископ Пуэблы, основатель «Палафоксианы», одной из старейших и ценнейших библиотек Америки (город Пуэбла).

92

Имеются в виду 205 японских мучеников, погибших за католическую веру в 1617–1632 гг., в основном европейцев.

93

Эрнан Кортес родился в селении Медельин (провинция Бадахос), Берналь Диас дель Кастильо — в городе Медина-дель-Кампо (провинция Вальядолид).

94

Одно из главных божеств ацтекского пантеона. Предстает в четырех ипостасях, которым соответствуют четыре цвета и четыре стороны света.

95

Подтиратель задниц (ит.).

96

Игра! (ит.)

97

Толковый словарь испанского языка (1611), составленный лексикографом Себастьяном де Коваррубиасом (1539–1613).

98

Сальвадор Хасинто Поло де Медина (1603–1676) — испанский писатель и поэт Золотого века Испании.

99

Цитата, приведенная в романе, на самом деле взята из другой книги Поло де Медины — «Университет любви, или Школы корысти» (1642).

100

Камилла Перетти де Монтальто (1519–1605) в действительности была старше своего брата Сикста V (1521–1590).

101

Маркиза Костанца Сфорца Колонна (1555–1610) — миланская аристократка, покровительница Караваджо.

102

Братья Пинсон (Висенте, Мартин, Франсиско) — испанские мореплаватели, участники экспедиции Колумба.

103

В Латинской Америке вождь индейского племени.

104

Город индейцев-тотонаков, находившийся на территории современного мексиканского штат Веракрус.

105

Как сказали бы мы сейчас (фр.).

106

Кукурузные лепешки.

107

Блюдо мексиканской кухни: кукурузная или пшеничная лепешка с разнообразными начинками. Имеет великое множество разновидностей.

108

Испанский крепкий алкогольный напиток из виноградного жмыха.

109

Все сделал, испанец? (ит.)

110

Здесь и далее незначительно измененные цитаты приводятся в переводе И. Бенедиктова.

111

Древний народ, населявший Сахару.

112

Глава стола (ит.).

113

Ноль-пятнадцать! (ит.)

114

Здесь: очко в пользу испанца! (ит.)

115

Имеется в виду период военной диктатуры 1976–1983 гг. в Аргентине, когда для подавления политической оппозиции применялись не менее жестокие методы: похищения, пытки, убийства.

116

Форма испанского колониального правления в Латинской Америке. В Новой Испании предшествовала вице-королевству.

117

Лат. «Упражнение в латинском языке» — труд испанского гуманиста Хуана Луиса Вивеса (1492–1540).

118

Лат. «О наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» — часть полного названия «Утопии» Томаса Мора.

119

Незначительно искаженные цитаты из «Утопии» приводятся в переводе А. Малеина и Ф. Петровского.

120

Гейм в пользу итальянца! Два, поровну (ит.).

121

Педро де Ганте (настоящее имя Питер ван дер Моэр, 1480–1572) — францисканский миссионер фламандского происхождения в Мексике.

122

Традиционная испанская обувь на веревочной подошве.

123

Участники оркестра, исполняющего мексиканскую народную музыку, а также песни, серенады и т. п. на заказ, к случаю.

124

Вежливое обращение «дон» перестает быть вежливым, если употребляется не с именем, а с фамилией.

125

Школа для знатной ацтекской молодежи в отличие от тельпучкалли — школы для простолюдинов.

126

Три-два (ит.).

127

Мичоаканская разновидность тамалей, мексиканского блюда, представляющего собой тесто из кукурузной муки, с начинкой или без, завернутое в кукурузный лист и приготовляемое различными способами.

128

Представитель одноименного коренного народа Центральной Мексики.

129

Исп. derrumbes или pajaritos — виды псилоцибиновых грибов, произрастающие в Мексике.

130

Матурино Хильберти (Мартин Жильберти, 1507 или 1508–1585) — францисканский миссионер французского происхождения в Мичоакане; лингвист, исследователь языка пурепеча.

131

Здесь: нарушение, три-три (ит.).

132

Предметы, причинившие страдания Иисусу на крестном пути и при распятии.

133

Караваджо вновь торжествует в Риме (ит.).

134

Вкус (ит.).

135

Замок в движении (ит.).

Content

Альваро Энриге
Мгновенная смерть

Сет первый, гейм первый

Обезглавливание

Сет первый, гейм второй

Душа

Катыши Болейн

«Сменю свет и землю»

Сет первый, гейм третий

Перерезание горла

Правый мячик — святой отец

Сет первый, гейм четвертый

Теннис, искусство и древнейшая профессия

Завещание Эрнана Кортеса

La vermine hérétique

Герб Кортеса

Гигантские головы

Смена сторон

Адмиралы и капитаны

Рай

Бегство во Фландрию

Банкир и кардинал

Сет второй, гейм первый

Средний класс

Свадьба

Как выиграть собор

Студиоло Джустиниани

Cет второй, гейм второй

Te Deum на развалинах

Второй пожар Рима

Алчность

«Юдифь, убивающая Олоферна»

Сет второй, гейм третий

Игра в мяч

Потустороннее

О недостатке чувства юмора у большинства пап

Страх

«Призвание апостола Матфея»

Наперегонки

Мяч

«Садовые академии»

Етитская встреча двух миров

«Корзина с фруктами»

Радужное сияние

Сет третий, гейм первый

Любовь, не называющая своего имени

Бывшие

Кража

Священники-свиньи

Сет третий, гейм второй

Контрреформация

Сет третий, гейм третий

«Утопия»

Сет третий, гейм четвертый

Встреча цивилизаций

Мантия для императора

Сет третий, гейм пятый

Гостеприимец для папы

Сет третий, гейм шестой

Семь митр

Мгновенная смерть

Библиографическая справка

Благодарности

Об авторе

Выходные данные

Примечания