Виталий Коржиков

Рассказы о таежном докторе

РИСУНКИ Н. УСТИНОВА

Каких только птиц и зверей не встретишь в нашей стране!

В самом центре большого города посмотришь в окно и увидишь: летит над крышами какая-то птица. Выйдешь на крыльцо в селе и услышишь голоса идущего стада.

По северным льдам бродят белые медведи, на юге в горах притаился барс. В тайге мелькают быстрые яркие пятна. Это мчатся пятнистые олени. «Олень-цветок», — говорят про них.

И всюду встретишь человека, который хоть раз да выручил из беды какого-нибудь зверя. Один приютил отбившегося от стада лосёнка. Другой помог раненому скворцу.

А много и таких людей, которые помогают животным всю жизнь, каждый день. Про одного такого человека эта книжка.

Встреча в зоопарке

Как-то в Московском зоопарке у клетки с уссурийским тигром собралась толпа. Маленькая девушка-экскурсовод рассказывала всем, какой это грозный, угрюмый зверь. Мальчишки рычали на него. А тигр спокойно спал в углу. Только иногда во сне он выпускал из мозолистых подушечек ещё крепкие старые когти.

Но вот экскурсия пошла дальше, а у клетки остановился высокий седой человек. Он посмотрел на зверя и тихо позвал:

— Гром!

Тигр дёрнул ушами и на мгновение приподнял голову.

— Гром! — повторил мужчина.

Тогда тигр встряхнулся, опёрся на передние лапы и внимательно посмотрел за решётку. С минуту он сидел, будто о чём-то думал, потом глаза его засветились, он быстро встал, ткнулся мордой в прутья и радостно заурчал.

— Вспомнил! — сказал мужчина. — Узнал! Ну, здравствуй, здравствуй, Гром!

Никого вокруг не было, и никто мужчину не спрашивал, почему это его вспомнил тигр.

А он мог бы рассказать целую историю про то, как много лет назад, ещё во Владивостоке, Гром подавился громадной костью и как её пришлось вытаскивать у тигра из пасти.

И не только эту историю мог бы рассказать старый ветеринар Миролюбов.

Я часто приходил к нему в небольшой деревянный домик на берегу океана. Приду и слушаю.

Исаак Иванович угощает меня в своём саду крупной пахучей смородиной и рассказывает, как совсем молодым попал с Волги на Дальний Восток, как ходил по тайге, лечил зверей.

Идут вдали по заливу корабли и, кажется, тихо гудят: «Э, всё это было давно! Когда мы были совсем новенькими…» Покачивает ветвями старая сосна, будто говорит: «Да, это было очень давно. Даже я тогда была ещё молодой!»

А молодые деревца притихнут, как я, не шевельнутся. Будто тоже слушают. Их-то ведь совсем не было, когда случились с Исааком Ивановичем все эти интересные истории.

Никаких подозрительных!

Было это очень давно, когда кончалась гражданская война. По всей стране белые были разбиты. И только у Тихого океана, во Владивостоке, всё ещё цокали по мостовым конные белогвардейские разъезды.

«Цок-цок!» — вверх по улице, на сопку.

«Цок-цок-цок», — с сопки к берегу океана.

Рядом громыхали коваными ботинками американские солдаты, бряцали саблями японские офицеры: на помощь белым генералам поторапливались.

Попыхивали клубами дыма американские корабли, приглядывались к берегам их пушки.

Но Красная Армия подходила всё ближе. А в приморской тайге собирались, готовились к боям партизанские отряды.

Белые грозили: «Партизанам — расстрел!», «За помощь партизанам — расстрел!»

И в домик под сопкой, к молодому ветеринарному врачу, тоже наведывались белые с наказом:

— Лечить только белоказачьих коней! Никаких подозрительных!

— Да что вы! Какие подозрительные! — разводил большими руками доктор.

А появлялся у доктора то и дело разный народ.

Как-то вечером постучали к нему в дверь. Открыл — всего обдало сыростью: такой туман. Присмотрелся внимательно, а у крыльца солдат. В старой шинели, в стоптанных сапогах, на поводу гнедого коня держит. Вздрагивает конь, на боку свежая рана. Солдат лицо вытирает, просит: «Помоги, доктор!»

Миролюбов и спрашивать солдата не стал: кто, откуда? Сразу видно: шапка солдатская в хвое. Шинель дымом костровым пахнет, таёжными травами.

Отвёл доктор коня за сарай. Потом вынес иглу с ниткой, отёр чистой тряпицей рану и стал зашивать. Ни огонька, ни свечи не засветил. На ощупь всё делает.

Шьёт доктор, а солдат по сторонам смотрит. И конь стоит смирно. Не заржёт, не дёрнется. Понимает: шуметь нельзя.

Наконец стянул доктор узелком последний шов и отошёл в сторону: «Готово!»

Солдат только головой кивнул: «Благодарствую!» — и скрылся в зябком тумане.

За ним ещё один таёжник наведался. И тоже с коньком. Мохнатым, ушастым. «Помоги, доктор!..»

А чуть солнышко из лесу выкатилось, беляки опять во двор, стучат нагайкой в окно:

— Подозрительных не было?

— Да что вы! — разводит руками доктор. — Откуда тут быть подозрительным?

Пришла осень. Голубым, ярким стало небо над Тихим океаном. Засинела в заливе вода. Словно флажки, затрепетали на клёнах алые листья. И тут загрохотали за Владивостоком орудия. Покатились белые с сопок. Задымили вовсю, потянулись из залива американские корабли.

А в город влетела Красная конница. Вышел народ встречать бойцов. Смотрит доктор, а среди конников с шашками наголо скачут его знакомые. Один в солдатской папахе — только красная ленточка поперёк. Другой в будёновке. А кони-то — гнедой и мохнатый — и подавно знакомы! А там ещё и ещё знакомые всадники да знакомые кони. Летят за белыми во весь дух.

И все свои. Никаких подозрительных!

Новые тропки

Вскоре снова встретился Исаак Иванович со старыми знакомыми.

Собрался он как-то в город. Вышел из дому, а навстречу ему солдат. Тот самый. Знакомый! Шапка с лентой. Но на поводу у него не конь, а старая коза на верёвке, тощая-тощая. Рога опустила, еле копытца переставляет, шерсть болтается лохмотьями, один только хвост торчком держится…

Взмахнул солдат руками, улыбнулся виновато:

— Это опять я, доктор! Отвоевались. Хозяйствовать надо. А коза ребятам молока не даёт и сама не лопает!

Вернулся Исаак Иванович домой. Надел халат. Осмотрел козу, по бокам постукал. Вроде бы всё в порядке. А открыл ей рот, пощупал пальцами зубы и покачал головой:

— Эге-ге-ге! Вот оно что!

— А что? — спросил солдат.

— Да ведь, пока ты воевал, она себе весь зуб съела! Вон дырка какая!

Огорчился солдат: где же теперь для козы зубного доктора сыщешь?

А Миролюбов достал из сумки ножичек, козий зуб зачистил. Дупло протёр, смочил лекарством и цементной кашицей сверху замазал.

Стал зуб как зуб! Посмотрел солдат и только руками всплеснул:

— Ну, тайга зелёная, вот это доктор!

Повёл козу домой, а она идёт и траву по дороге щиплет. К вечеру совсем ожила. Рога подняла, бодаться стала!

Недельку по сопке побегала — отъелась. А стали доить — молоко о кастрюлю так и зазвенело.

Надоил солдат полный котелок молока — старый, фронтовой, — понёс Миролюбову:

— Отведай, доктор!

А Миролюбов встал, усмехнулся:

— Не выдумывай, солдат! Вон я какой вырос, — и руку к потолку протянул. — А молоко детям неси! Козу я для них вылечил.

Козырнул солдат:

— Есть отнести молоко детям!

Вернулся домой, а соседи спрашивают:

— Как это ты свою драную всходил?

— Да это не я, — говорит солдат, — это ветеринар, Исаак Иваныч.

— Это молодой, что ли?

— А что, молодой? Разве плохо? Да он лучше любого старого лечит!

— А что взял?

— Да ничего!

Заспешили соседи по домам. У каждого больная скотинка сыскалась. Все идут к Миролюбову. Один с лошадью. Другой тянет корову, у третьего на руках поросёнок визжит. А у одного возчика даже ишак нашёлся. Кричит, упирается, не хочет идти к доктору. Идут хозяева — кто через сопку, кто через лесок. И за всяким новая тропка тянется.

А скоро пригласили Исаака Ивановича в городской Совет, говорят:

— Открываем, Исаак Иванович, ветеринарную лечебницу. Принимай её!

Тут уж со всех сторон к нему тропки заторопились. Вывихнула лошадь на скачках ногу — к Миролюбову! Подавился костью в зверинце тигр — к Миролюбову!

А потом произошёл совсем удивительный случай.

Цирковой слон

Посреди Владивостока, на большой сопке, шумел, кричал, толкался базар.

На длинных прилавках вздрагивали глазастые осьминоги, ворочали громадными лапами перевёрнутые на спину крабы, подпрыгивала в корзинах свежая корюшка…

Но покупатели и продавцы, забыв про всё, толкались у афиши, которую приколачивали к забору работники цирка.

На белом полотне громадными, как слоновые ноги, буквами было написано:

Внимание! Внимание! Индийский дрессированный слон.

А на берегу залива, под быстрыми весенними облаками, уже колыхались и гулко стреляли на ветру парусиновые стены цирка: гу-ух-бух! Чайки испуганно разлетались в стороны.

В городе ждали слона. Детвора только о нём и говорила. А слон ехал из Хабаровска в специальном вагоне.

Но вдруг на каком-то перегоне поезд дрогнул, вагон толкнуло, слон споткнулся и вывихнул ногу.

Какое уж тут представление! Слон на трёх ногах!

Прямо с вокзала отчаявшийся дрессировщик бросился к Миролюбову:

— Помогите! Дрессированный индийский слон…

Исаак Иванович взял чемоданчик, но по дороге задумался: тигров лечил, коней лечил, собак лечил, а слонов-то не приходилось!

Вдалеке уже показался купол цирка.

В загоне на трёх ногах стоял громадный серый слон. Одну ногу он держал на весу.

Даже могучий Исаак Иванович поёжился: не слон, а гигант! Как взмахнёт хоботом! Но всё-таки снял пиджак и передал его дрессировщику.

Слон внимательно посмотрел на доктора и покачал ногой. Миролюбов осторожно взял шершавую ногу, погладил её и потихоньку стал ощупывать.

Вот голень, вот широкое, всё в мозолях, колено…

И вдруг доктор оторвался от пола и закачался в воздухе. Раз-два, влево-вправо! Слон ухватил его хоботом за ремень и начал раскачивать.

Миролюбов притих: неужели бросит?

Раз-два… Раз-два…

Но через несколько секунд слон опустил доктора. И он снова взялся за ногу. Вот стопа, голень, вот коленка…

И доктор снова взлетел в воздух: ра-аз-два, влево-вправо…

— Нашёл! — крикнул Миролюбов. — Нашёл! У него коленка болит!

Как только слон опустил его на пол, доктор скомандовал:

— Лубок, бинты!

Он приложил к ноге слона фанерные дощечки, прибинтовал их к ноге и, собрав чемоданчик, откланялся.

А через несколько дней Исаак Иванович пришёл снимать повязку. Он наклонился над коленкой слона. И тут же увидел, как к нему снова подкрадывается серый изогнутый хобот.

«Сейчас качнёт, — приготовился Миролюбов, — опять качнёт!»

Но слон осторожно положил хобот ему на плечи и тихо провёл несколько раз по спине: он гладил доктора.

Новое приключение

А скоро — опять происшествие.

В городском зверинце жил громадный пятнистый питон. Питон, который может проглотить барана и потом не есть целый месяц!

Сейчас он был сыт и спал. Лишь под кожей у него грозно перекатывались мускулы. Возле клетки бегал и хрустел капустной кочерыжкой кролик. Но вот питон проснулся, приподнял голову и стремительно метнулся к кролику. Раздался треск и хруст. Питон со всей силы налетел головой на решётку, кожа на голове лопнула, хрустнули кости.

В зверинце поднялся невероятный шум. Погибает ценный питон!

Немедленно нашли извозчика. Кто-то из работников зверинца помчался за Миролюбивым.

Исаак Иванович тут же приехал с инструментами и приготовился к операции.

Но как взяться за дело? Если питон обовьёт кого-нибудь, он мгновенно задавит и самого сильного борца!

Миролюбив вошёл в помещение к питону. Следом за ним — один за другим — шагнули десять добровольных помощников.

Пять человек стали с одной стороны, пять человек — с другой. И все десять сразу обхватили и подняли питона, чтобы он не мог свернуться в кольца.

Тогда Исаак Иванович взял в руки его голову, пальцами ловко вправил кости и кривой, как полумесяц, иглой стал быстро сшивать кожу. Потом сложил инструменты и вышел на улицу.

Идёт, помахивает чемоданчиком. А следом за ним — один за другим — помощники.

Мальчишки стоят считают:

— Один, два, три… — И вдруг как зашумят: — Девять!

Вошли десять, а вышли девять!

По тут хлопнула дверь — выбежал десятый: идёт, на ходу поправляет фуражку и всем улыбается: «Не волнуйтесь — жив-здоров, шапку забыл!»

А через несколько дней в зверинце стали снова показывать питона.

Все приходят, смотрят: здоров, только на голове белеют несколько шовчиков…

У Миролюбова

Несколько лет плавал я матросом по разным странам. Бывало, наплаваюсь по морям, соскучусь по родной тайге и, как только вернусь на берег, сразу еду в лес к Исааку Ивановичу слушать таёжные истории.

Приехал я и в этот раз на Седанку, за Владивостоком, искупался в Амурском заливе и пошёл по тропке в зверосовхоз, к Миролюбову.

Пришёл, а он сидит за столом — на глазах очки, в руках книга. Пожилой уже, а всё учится! Увидел меня, поздоровался.

— Ну что, — говорит, — на новых питомцев решил посмотреть? Пойдём, а то ведь я тоже засиделся!

Мы поднялись лесом на сопку и по тропе выбрались на поляну.

Залив теперь синел за деревьями, далеко-далеко внизу. По нему неторопливо тянулись волны. Шелест их слышался здесь, на высоте, и сливался с шорохом хвои. Воздух был такой свежий, что пьянела голова.

— Вот на каком воздухе наше хозяйство! — сказал Исаак Иванович и показал на длинные ряды клеток.

В них вертелись разные зверьки.

В одних — чёрно-бурые лисы с седыми серебринками в чёрном меху. В других метались, будто цветные облачка, норки — розовые, серые, голубоватые…

Одну клетку Исаак Иванович открыл, и мне показалось, что в руки к нему влетел живой белый снежок.

— Это мой друг — Борька! — сказал Исаак Иванович. Он взял зверька и посадил на плечо. Зверёк улёгся вокруг шеи и потянул мордашку к самым усам Миролюбова.

— Не боится? — удивился я.

— Я тоже теперь не боюсь! — улыбнулся в седые усы Исаак Иванович.

Я удивился ещё больше:

— А разве раньше когда-нибудь боялись?

— Ещё как! — закачал головой Исаак Иванович, — Ещё как! Тут с этими зверями была такая история, что только ой-ё-ёй!

И мне, конечно, стало очень интересно, что же это такое за «ой-ё-ёй».

Звероводы в окопе

Минуло несколько лет с той поры, как Миролюбив стал работать в первой ветеринарной лечебнице.

И вдруг снова приглашают его в городской Совет. Сидят там бывшие партизаны, моряки. Говорят:

— Вот какое дело, Исаак Иванович. Хорошо вы зверей лечите. Слонов, медведей, питонов… А теперь надо зверей выращивать. Дорого за них всюду платят. А нашей стране деньги нужны, заводы и фабрики строить! Будете выращивать зверей!

— Это что же — слонов да питонов? — пошутил Миролюбов.

— Да нет! Наших, таёжных! По всем государствам, по всем странам поедут!

Ну что ж, раз для страны нужно — значит, нужно!

Выловил Миролюбив с товарищами несколько рыжих лисиц и поехал за город, в тайгу. Поставили клетки — пустили плутовок. А как ухаживать за ними, за дикими, как наблюдать — никто не знает.

Как они есть будут? Как устраиваться? Вдруг им рыба не нравится, а мяса хочется?

Собрались все на совет, а Миролюбов говорит:

— Ну-ка, старые солдаты, думайте! Есть среди вас наблюдатели? Подскажите что-нибудь толковое, придумайте!

Тут один старый солдат встал и хлопнул в ладоши.

— Придумал! — говорит. — Ройте окоп, да не очень близко к лисицам. А я тут к знакомым артиллеристам сбегаю!

Сказал солдат и отправился куда-то за сопку…

Вырыли звероводы окоп. Воткнули в землю лопаты и ждут. Долго ждали. Наконец видят: по тропинке поднимается солдат и на спине рогатую трубу тащит.

Молодец, солдат! — усмехнулся Исаак Иванович. — Это же он стереотрубу раздобыл!

Установили звероводы трубу в окопе — настоящий наблюдательный пункт получился. Будто у командира в бою. Одни глазастые рожки от трубы из окопа торчат, за лисицами наблюдают.

Столпились звероводы. Каждому в глазок заглянуть не терпится: что там в клетках творится?

Подошла и очередь Миролюбова. Посмотрел Исаак Иванович: вот берёзовая листва — прямо в трубу заглядывает, вот ветер ветку качает, вот клетки, а вот у кормушек лисьи носы торчат. Уплетают лисы еду, никто им не мешает.

Подарок

Неожиданно какому-то зоопарку срочно понадобился медвежонок, и работники зверобазы попросили егерей поймать одного где-нибудь в лесу.

Через несколько дней возле базы затормозила машина. Шофёр погудел, крикнул звероводам:

— Тут охотники из тайги вам подарочек подбросили!

Люди окружили машину, вытащили кое-как из кузова плетёную корзину. А сквозь прутья торчит коричневая шерсть.

— Так это наш медвежонок! — обрадовались звероводы.

Развязали корзину, нагнулись, а оттуда как поднимется громадный медведь, как рявкнет!

Звероводы — кто куда! Кто в дверь, кто на дерево! Одни опомнились, удивляются: как это охотники эдакую громадину в корзину затолкали?

Другие кричат:

— Помогите!

Третьи:

— Стреляйте в него!

А тут Исаак Иванович сидел на крыльце, белку гладил. Подошёл к медведю сзади, половчей обхватил его и кричит:

— Давайте верёвку!

Медведь и туда лапами, и сюда, но никак не достанет, опоздал.

Слезли те, что посмелей, с дерева, помогли связать зверя и говорят:

— С ружьём-то было бы безопасней!

А Исаак Иванович отвечает:

— Я не привык с животными дробью да пулями разговаривать!

Про этот случай мне рассказывал не сам Исаак Иванович, другие. Но в доме у него я никогда не видел ни ружья, ни патронов, не слышал порохового запаха. Зато видел, как к нему на руки забираются то белки, то норки.

Таёжные голоса

Много лет жил уже в тайге у океана Исаак Иванович, ходил по таёжным тропам, лечил и разводил зверей. Поседел уже. А всё вспоминал свою родную речку, откуда к Тихому океану приехал.

И как над ней бегут облака, и как кричат пароходы.

Мчались мимо тайги поезда, посвистывая, за собой звали. Простучит, бывало, рядом поезд. Загудит паровоз: «У-у! Уеду-у!» Только облачко дыма по лесу расплывается.

Грустно станет Исааку Ивановичу. «И я скоро уеду», — решает он.

Но зашумит ветер, качнёт сосновые ветки, донесёт какие-то таёжные звуки…

И доктор подумает: «Кажется, лисята плачут… Вот вылечу, тогда уж уеду!»

Вылечит, выходит лисят — выйдет на дорогу, а поезд снова зовёт: «Чу-чу! Ук-ка-чу!»

Только загрустит доктор, а тут из чащи кто-то как затрубит!

Прислушается Исаак Иванович: «Вроде бы изюбр зовёт на помощь!» И снова заторопится в тайгу…

А порой, бывало, услышит стук колёс и шум поезда и даже загрустить не успеет: бегут за ним.

— Исаак Иванович! Звери захворали!

Спешит Миролюбов на помощь.

Раскачивает ветер ветки. С ветки на ветку следом прыгают белки, будто торопят: «Скорей!»

Посвистывают, щёлкают бурундуки: «Скорей! Скорей!» Тихо свистят. Но только их свист слышней доктору, чем паровозные гудки.

Оттого и не может он из тайги уехать.

Жулик

Было очень жарко. Я спускался из лесу к океану и торопился: припекало. Камни так раскалились, будто их держали в печке. Но неожиданно я остановился и притих.

Навстречу мне выбежало стадо оленей.

Они были в светлых пятнах, будто лужайки в цветах. Самцы гордо поднимали вверх бархатные рожки, самочки нежно ставили на дорогу копытца и осторожно оглядывались.

И вдруг в стороне пробежал странный олень. Рогов на нём не было, будто его постригли наголо в какой-нибудь таёжной парикмахерской! Оттого-то он, наверно, как мальчишка, стеснялся и бежал стороной. Следом за ним прыгнул через дорогу ещё один такой же, потом третий! Где их постригли? Для чего?

Я рассказал про эту встречу Исааку Ивановичу. А он улыбнулся в усы и взял меня за плечо: «Пойдём со мной».

Мы пришли к большому деревянному складу и только шагнули через порог, в сумраке запахло травами: валерьяной, лимонником, земляникой. Сильней, чем в самой глубокой тайге!

Повсюду в связках лежали и висели разные чудные коренья.

На столе у кладовщика, как человечек, стоял, растопырив веточки, корешок женьшеня. А под потолком, в углу, висели совсем незнакомые корни.

— Узнаёшь? — спросил Исаак Иванович.

Я присмотрелся и чуть не ахнул. Там висели оленьи рога.

А Исаак Иванович погладил рожки ладонью и успокоил меня:

— Ничего страшного! Олешки их всё равно сами погодя сбросили бы. Стали бы отращивать новые. А из этих рожек, пока они не застарели, такие лекарства сделают, что они самого больного или раненого на ноги поднимут. Вот какая в оленьих рожках сила! Так и получается: мы олешек кормим и лечим, а они нас. Друг другу помогаем.

— А что же, они охотно отдают свои рога? — спросил я.

— Не всегда, — усмехнулся Исаак Иванович. — Но есть и такие, которые нам помогают. Друзья, да и только! Вот с Жуликом мы хорошо подружились!

И Исаак Иванович стал вспоминать про Жулика.

Весна в тайгу пришла рано. Поднялся высокий папоротник, и на деревьях густо разрослись листья. Но с океана на сопки взбирался туман, и дни стояли угрюмые, неприветливые.

В один из таких дней Исаак Иванович со старым егерем пошли проверить, цела ли изгородь оленьего парка.

Вошли в парк — и сразу стало сыро, темно, ничего не видно в тумане. Того и гляди, напорешься на сучок. Идут, от мокрых кустов локтями отгораживаются. И руки намокли, и одежда вымокла.

Вдруг егерь наткнулся на что-то мягкое. Нагнулись, а на куче прошлогодних листьев — оленёнок. Лежит, замерзает. А оленухи нет. Что делать? И лиса его может схватить. И набредёт барсук — тоже полакомится.

Взяли они оленёнка на руки, принесли домой и давай из бутылки тёплым молоком отпаивать.

Смотрят — открыл глаз, поглядывает… Положили его поближе к печке — пусть отогревается. А сами по очереди с молоком к нему бегают. То один, то другой!

Отогрелся малыш!

Проснулся утром Исаак Иванович, слышит — олешек копытцами стучит: тук-тук, тук-тук! Вот вышел на порог, вот во двор, а там его уже ребята ждут. У каждого что-нибудь вкусное в руке.

Поиграл оленёнок с ними, пошёл дальше. К собакам.

Собаки на него как начали лаять! А он с ними играет, головой в бока тычется.

Собаки удивились, хвостами завиляли, а потом сами с ним играть начали. Куда олешек — туда и они.

Пришёл егерь, сел на ступеньки и говорит:

— Смотри, каков жулик! Ко всем приладился! Со всеми знакомится.

Так и прозвали его Жуликом.

Спешила домой одна работница, поманила олешка, говорит:

— Пойдём со мной! Угощу!

Понял Жулик! Забежал в дом, копытцами по лестнице: тук-тук, тук-тук! На третий этаж поднялся. Ничего не боится!

Исаак Иванович с егерем переглянулись: такой храбрец в деле пригодится: пустили Жулика в стадо.

Пришла пора доктору оленей взвешивать. Боятся они. Никто первым не идёт!

Кликнули Жулика.

А он застучал копытцами и без всякого страха — прямо на весы.

Потянулись за ним и другие олешки.

Вырос Жулик. Настоящим оленем стал. А тут уже время в стаде панты срезать. Кого пригласить первым? Жулика!

Завели его в станок. Срезали рога. Как подпрыгнул он — и через забор! Тоже обиделся. Но ничего, скоро снова прибежал. Трётся безрогой головой. Не сердится на друзей.

Жаль вот только, что и друзьям приходит пора расставаться. Решили оленеводы поселить оленей в другом месте, на красивом острове. Там их ни тигр не тронет, ни волк не достанет.

А как до острова добраться? Только пароходом!

Стоят олени на причале, боятся мачт, труб, палубы. А Жулик походил, посмотрел, и вдруг за доктором по сходням: стук-стук — всему стаду пример подаёт. Запрокинул рога, грудь вперёд — настоящий олений капитан.

Зашумела-заплескалась вода за пароходом. Смотрят оленеводы: повернулся Жулик к берегу и как затрубит на прощанье! Тут и все с причала как закричат ему:

— До свидания, Жулик!

Я потом часто проплывал мимо острова и видел на берегу оленей. Выйдут к самым волнам, вытянут шеи, смотрят на пароход. А я думаю: «Наверное, там уже дети и внуки Жулика прыгают!» И старался самого Жулика разглядеть, но это трудно. Олени издали все очень похожи друг на друга.

— …Очень хорошо, когда люди умеют дружить с животными, — сказал Исаак Иванович. — Животные любят друзей. Они и сами между собой дружат.

— Так разве у них настоящая дружба? — засомневался я.

— Ещё какая! Самая настоящая! — воскликнул Исаак Иванович. — Вот послушайте, я вам расскажу ещё один случай…

Я, может быть, не всё запомнил так, как мне говорил Исаак Иванович, но самое главное я помню хорошо.

Два коня

Уже три дня дивизия штурмовала старый немецкий город. По укреплениям фашистов била наша артиллерия. И два полковых конька — Гнедок и Серый — то и дело тянули на батарею зелёную повозку со снарядами.

Мимо них по лесной дороге мчались танки, то слева, то справа грохали взрывы. Но кони смело тянули повозку вперёд. За два фронтовых года они привыкли и к лязганью гусениц, и к рёву самолётов. И только когда снаряд взрывал землю совсем рядом, они, вздрогнув, на миг прижимались друг к другу.

Гнедок был моложе и мог ещё сорваться, но Серый, старый военный конь, сдерживал товарища и быстро выравнивал шаг.

Если повозка сползала в снарядную воронку со стороны Гнедка, сильней налегал на упряжку Серый. Если она заваливалась у Серого, изо всех сил помогал Гнедок.

Они и теперь неслись что было сил. Возница что-то кричал и размахивал кнутом. Но друзья знали, что, как только они привезут снаряды, добрый парнишка отведёт их в сторонку, достанет из кармана кусок жмыха и будет кормить прямо с ладони.

Упряжка вылетела на поляну к опушке. Уже в дыму были видны бегущие навстречу артиллеристы, и кони повернули к орудиям.

Но с немецкой стороны ухнуло, рядом ударил снаряд, потом второй.

Дрогнула земля, и возница, выпустив вожжи, опрокинулся на ящики.

Гнедка что-то клюнуло в голову, в глазах вспыхнула молния — и всё погасло. Он заржал и рванулся на дыбы. Но Серый удержался на месте. Повозка крутнулась и замерла.

Под копытом Гнедка звякнула снарядная гильза, но он её почему-то не увидел.

Гнедок удивлённо повернул голову туда, где слышались команды и перекликались знакомые голоса.

Но ни артиллеристов, ни их дымных пушек он не нашёл. Кругом была темнота. Это казалось совсем непривычным и странным.

Где-то впереди ударили пулемёты, понеслось «ура».

Гнедок знал, что сейчас-то уж точно должны подняться и побежать по полю люди — обязательно должны!

Он оглянулся и вдруг тревожно заржал: ни поля, ни людей перед ним не было, а наступила какая-то странная ночь. Голоса и звуки вокруг были светлые, дневные, а тьма — ночная.

Молодой конь повернулся к Серому, но не увидел и Серого, а только почувствовал, как тот прикасается к нему и тихо водит у самого уха мягкими добрыми губами.

Потом пушки смолкли. Артиллеристы положили ездового на шинель под берёзу. А пожилой солдат, с обмотанной бинтами рукой, повёл Гнедка и Серого в тыл.

Гнедок ничего не видел. Он сделал осторожный шаг, потом другой и тихо пошёл, угадывая копытами твёрдую дорогу, как угадывают её все кони тёмной ночью или в сильную пургу.

Полковой ветеринар выковырнул пинцетом из головы Гнедка чёрный кусочек металла и сказал:

— Осколок-то ерунда, а конь попорчен. Ослепнет!

Он обмыл Гнедку рану лекарством, заклеил её пластырем и потрепал мягкие ноздри коня:

— Отвоевался, брат! Такая вот военная жизнь… Демобилизуем!

И тут же похлопал по спине Серого:

— И тебя тоже отправим в тыл. Вместе. Седеешь уже. Да и худо тебе, старику, будет без товарища. Сам знаю. А дружка спишем. Слепому коню на службе конец.

И он горько взмахнул руками, словно всему на самом деле пришёл конец.

Коней отвели в небольшой городок, к зданию исхлёстанной осколками станции, посадили с другими конями в товарный вагон и отправили на восток.

Поезд медленно отсчитывал шпалы. Гнедок и Серый опять стояли рядом. Теперь ноги их вздрагивали не от привычного артиллерийского уханья, а в лад ровному стуку колёс. Серый косил глазом в маленькое окошечко на быстро летящие облака, а Гнедок вдыхал знакомые запахи. Сначала в воздухе пахло порохом и гарью. И Гнедку вспоминались разбитые дома и горелые печные трубы. Потом под покачивание вагона он начинал дремать, и ему снилось, как они с Серым тянут повозку. Он видел ездового со жмыхом в руке, шумных солдат возле пушек. Но вдруг на стыке вагон подпрыгивал, Гнедка неожиданно подбрасывало, как взрывом, перед ним опять вспыхивала жгучая молния, и он открывал глаза. Кругом было темно.

Гнедок вспоминал, что в этой темноте от всех остался у него один только Серый, и грустно клал голову на спину старого товарища.

Но скоро дым исчез, и в вагон понеслись другие запахи — сладкие, свежие. Они влетали с ветром в оконце от шелестящих зелёных берёз, от весенних цветов. И Гнедку вдруг показалось, что вместе с этими запахами появляется свет. Словно сквозь туман он различил окошечко в стенке вагона, сбоку голову какого-то коня, а совсем рядом знакомое ухо Серого. Гнедок коснулся его губами и тихо, радостно заржал.

А потом Гнедок увидел солдата, который ехал с конями. На стоянке солдат широко распахнул дверь и ввалил в кормушку охапку пахучей молодой травы, полной солнечного тепла. Серый поднял повыше голову, солдат понимающе подмигнул, протолкнул охапку подальше, Гнедку. А за спиной солдата ослепительно и тепло засветился большой весёлый круг. Солнце!

Теперь Гнедок оживился. Он то тёрся головой о голову Серого, то вдруг поворачивался к окошку и с интересом прислушивался к шуму поезда. А поезд шёл по большим мостам, через реки, поднимался в горы, запыхавшись и тяжело дыша, как усталый конь. И когда он трубил: гу-гу! — с гор со всех сторон, словно множество коней, ему отвечало эхо: «Гу-гу, гу-гу, гу-гу!» И Гнедку тоже хотелось откликнуться ржанием и горам, и лесу, и солнцу. И тогда казалось, что старый военный ветеринар ошибся и всё опять будет солнечно и хорошо.

Скоро запахло ёлками. Поезд остановился. И коней начали выводить из вагонов. Гнедок и Серый сошли бок о бок по мосткам и вместе с другими конями направились к совхозу, который стоял под сопочкой, рядом с лесом.

Лошадей остановили на лугу возле конюшни, и конюх, читая бумагу, переданную солдатом, стал осматривать их и отбирать для разных работ. Одних — возить воду, других — в лес за дровами, третьих почему-то просто оставлял на лугу. На пороге сидел ветеринар, грузный добрый человек, и тоже следил за тем, как отбирают коней.

Вдруг конюх остановился. Перед ним бок о бок ходили два коня. Один гнедой, другой — серый. Шли они удивительно ровно, голова к голове, не отставая ни на полшага и прижимаясь друг к другу. Конюх обошёл их со стороны и довольно усмехнулся:

— А хороши коньки, Исаак Иваныч!

— Хорошо, ладно идут, — откликнулся ветеринар.

Конюх прошёлся перед Гнедком и Серым ещё раз, подмигнул им — кони нравились ему всё больше — и крикнул:

— Миша, дай-ка сбрую!

Из конюшни выбежал курчавый, в светлых колечках, мальчишка с вожжами и хомутом.

Он подошёл к коням, по-хозяйски прикрикнул и хотел было поставить их по-своему у телеги, но кони сами поменялись местами: Гнедок привычно стал слева, Серый — справа.

— Ишь ты! — удивился Миша.

— Военные, — взмахнул бумагой конюх, — парные. Вон и шрамы у них, видно, от одного снаряда.

Миша прыгнул в телегу, щёлкнул вожжами и повернул коней на дорогу.

Она шла через лес, в горы, бежала под облаками за перевал и кончалась далеко-далеко у синего океана, возле которого Миша и сам ещё не бывал.

— Хорошо пошли! — кивнул вслед конюх.

Ветеринар согласился, но посмотрел вслед повозке с каким-то внимательным прищуром.

Гнедок и Серый бодро бежали к лесу. По бокам от дороги раскрывались полные росы таёжные пионы, а из чащи то и дело выглядывали рыжие жарки. Гнедок совсем оживился. Его радовали и весёлые поляны в солнечных пятнах, и яркие голубые лужицы от недавнего дождя…

Но чем дальше они въезжали вглубь, тем больше попадалось сухих деревьев. Лес переменился, и скоро пошёл один мёртвый, голый сушняк. Лёгкий ветер здесь гудел зловеще. Всё вокруг тревожно стучало, шелестело, поскрипывало. То тут, то там, словно далёкий выстрел, с хрустом ломалась ветка. И деревья покачивались, как раненые, готовые вот-вот упасть…

Хрустело под телегой. И от каждого хруста и стука Гнедок начал испуганно вздрагивать.

Но вот Миша высмотрел место, остановил коней и стал накладывать хворост. Он живо набросал полную телегу. Потом оглянулся, увидел длинную сухую лесину — пригодится! — и потянул её. Неожиданно стоявшая рядом сосенка подломилась, сухо треснула, совсем как снаряд, и рухнула на телегу.

Гнедка подбросило. Он вдруг дёрнулся, встал на дыбы и захрапел. В глазах у него вспыхнуло. — Ну, глупый! — кинулся к нему Миша. — Чего испугался? Было б чего!

Он поймал Гнедка за узду, погладил и потянул за собой. Конь было заупрямился, но тут же притих, поближе придвинулся к Серому и понуро пошёл рядом с ним, по-ночному угадывая дорогу.

Когда солнце закатилось за верхушку леса, Миша распряг коней и пустил с другими на луг пастись.

Гнедок часто наклонялся, поворачивал голову к земле боком, но травы не находил — перед глазами у него опять было темно.

Тогда Серый быстро отыскивал уголок позеленей и тихим ржанием подзывал друга к себе. Потом кони пошли к реке на водопой, и Серый, прислоняясь боком к Гнедку, отвёл его от обрыва, плеснул копытом возле самой чистой заводи. И они долго пили вкусную речную воду. Вот это кони! — любовался Миша.

Потом он встал, разделил друзьям припасённую с обеда горбушку и повёл их в конюшню, к загону.

Тут у загона случилась история, которой Миша не ожидал.

От луга по дороге неторопливо тянулись и другие кони. У калитки они смешались, протиснулись между друзьями и отодвинули Гнедка. Серый прошёл в загон. Гнедок толкнулся за ним, но налетел на длинную толстую жердь. Он подвинулся левей, но и слева была ограда. Гнедок заволновался. Он рвался туда, где был Серый, а в грудь ему упиралась всё та же невидимая бесконечная жердь. Он в отчаянии метнулся в сторону, с шумом налетел на пустую разбитую телегу и остановился. Будто одеревенел.

— Что это с ним? — подбежал с вожжами конюх. — Спятил, что ли?

За конюхом подошёл Исаак Иванович. Он остановился около Гнедка, посмотрел в глаза коню и сказал:

— Ослеп! Всё-таки ослеп!

— Как — ослеп? — остановился Миша. — Да он меня весь день слушал! Глядите!

Он сдёрнул рубаху и взмахнул ею над головой Гнедка. Но конь не пошевелился. Он только покосил куда-то глазами и отчаянно вытянул вверх шею, будто хотел вырваться из мешавшей ему темноты.

— Вот тебе и всё! — опустил вожжи конюх.

— Что всё? — повернулся Миша.

— Всё! Придётся вести на бойню. А конь-то хороший…

— Зачем на бойню? — спросил Миша. — Забивать?

— Так что ж делать? — отходя от Гнедка, сказал конюх. — Держать слепого коня я не могу. А жаль. Конь-то хороший…

Утром, только поднялось солнце, Миша помчался к загону. Навстречу ему конюх уже выводил Гнедка.

Он миновал изгородь, вышел к перекрёстку и уже собирался вступить на дорогу, как Гнедок оглянулся, повернулся к загону и остановился. Он высоко поднял голову, и вдруг в утренней тишине раздалось его печальное одинокое ржание, как будто конь знал, что это его последний путь и время прощаться с другом.

Лошади заволновались. Серый пробился к изгороди.

У Миши перехватило дыхание. Он отвернулся к плетню и нагнулся за сбруей. Но тут что-то случилось…

Внезапно распахнулась калитка, раздалось быстрое порывистое ржание, и по дороге в галопе звучно застучали быстрые копыта. К Гнедку, вскидывая гривой, что есть силы летел Серый. Вот он почти догнал дружка, вот сделал последний скачок. Конюх отпрянул, а старый конь, тяжело дыша, потянулся навстречу Гнедку. Он коснулся головой головы Гнедка, и вдруг оба коня, прижавшись друг к другу, высоко подняли головы и решительно пошли вверх по дороге. Медленно и твёрдо, как солдаты.

Миша кинулся к конюху, следом за ним торопился Исаак Иванович.

— Не трогай их! — крикнул Миша. — Не дам!

Но конюх и сам уже остановился, не зная, что делать.

Он много повидал на своём веку лошадей — и работяг, и лодырей, и одиночек, и дружных в работе, — но таких ему видеть не приходилось.

— Так что же делать? — спросил он, разводя руками.

— А если попробовать в упряжи? — сказал ветеринар.

— Конечно, в упряжи! — крикнул Миша и, не дожидаясь ответа, перехватил коней и повёл их к телеге.

Он хотел их поставить по-своему, но кони опять привычно стали у дышла так, как стояли в своей фронтовой повозке: Гнедок слева, а Серый справа.

— А ведь пойдут! Пойдут! — радостно воскликнул конюх. — Пойдут!

И Исаак Иванович согласно кивнул головой.

Через полчаса Миша вёл уже коней в лес, подкармливал из ладони кусками припасённой чёрной краюхи, а впереди, вся в цветах, лежала дорога, которая кончалась далеко-далеко, у самого океана.

Собирались над лесом облака. Погромыхивал гром. Где-то неподалёку стучал гусеницами трактор. Серый вёл друга, обходя рытвины и камни. Гнедок пристраивался к нему и покачивал головой. И казалось ему, что идут они по старой фронтовой дороге, где лязгают танки, гремят вдалеке орудия. А рядом с ними идёт их живой возница и кормит краюхой с мозолистой доброй ладони.

Ученики

Приехал я к Исааку Ивановичу однажды зимой. Поговорить, послушать. А время было морозное. Застудился он, охрип.

Никакого разговора, думаю, не получится. Ему сейчас только горячее молоко пить да в тепле сидеть.

А он глазок на морозном стекле протёр — и на дорогу поглядывает. Потом поднялся и, хоть кашляет, надел телогрейку и стал натягивать валенки. Валенки старые, наверное, всю тайгу истоптали. И по волчьим следам ходили, и по медвежьим ступали, и заячьи видели. Знаменитые валенки!

Я спрашиваю:

— Куда это вы, Исаак Иванович?

Откашлялся он и на улицу показывает:

— Надо! Помощники мои идут! — И шею шарфом закутал.

Вышли мы на порог. Вижу, тропой от красной каменной школы поднимаются ребята. В куртках, с красными пионерскими галстуками. И машут Исааку Ивановичу кто шапкой, кто рукавицей. Пристроились, пошли за нами.

Исаак Иванович не разговаривает. И ребята молчат. У всех под валенками снег поскрипывает: скрип-скрип! Будто тянется одна хрустящая морозная песенка. Пришли ребята к клеткам, взялись за лопаты, за мётлы, смахнули с кровель снег. Каждый в клетке убирает. Исаак Иванович за ребятами присматривает.

А двое мальчишек встали в стороне и ничего не делают. Тут уж Исаак Иванович остановился:

— А вы почему стоите?

— А мы хотим помогать лечить зверей…

Хмыкнул Исаак Иванович, только пар клубком выпорхнул:

— Бери-ка лопату. Вот так! — И сам берёт. — Бери веник! Вот так! — И сам берёт. — Убирай, чтоб было чисто, хорошо. Вот и упасёшь зверей от болезни!

Тут и я лопату себе подобрал. Взялись все за работу. Молчим, попыхиваем. Только валенки свою морозную песенку продолжают.

Потом я часто встречал в тайге учеников Исаака Ивановича. И звероводов, и егерей. А как-то приехал в одно таёжное село, повстречался на речке с ребятами, а они давай мне разные истории рассказывать:

— A y нас рысь в колодец упала! Погналась за кошкой. Кошка — в ведро, а рысь прямо в воду!

— А мы лебедя вылечили. Он ко льду лапами примёрз. Мы его изо льда вырубили, и всю зиму он у нас жил! А сейчас в Африке!

Вдруг кто-то говорит:

— А Миролюбов так недавно Горбунка спас!

— Какой Миролюбов? — удивился я. — Уж не родственник ли Исаака Ивановича? Может, внук?

— Да нет, — засмеялись ребята, — это мы его так прозвали. Вот он! — И показали на рыжеватого, всего в веснушках мальчишку.

Гошка и Горбунок

Рыжий Гошка приезжал к деду в деревню каждое лето. Дед, старый таёжник, встречал его всякий раз у автобуса:

— Ты на автобусе? А я всё на небо смотрю! Думаю, с самолёта на парашюте спустишься!

Приговаривал он так потому, что Гошка жил у аэродрома. Отец его был таёжным лётчиком, летал над тайгой и два раза брал Гошку с собой в полёт.

Однажды они полетали над дедовой рекой, покружились над его домом и покачали крыльями. Так дед потом всем соседям рассказывал:

— Видели? Это мои летели! Я сразу узнал. Рыжие в самолёте были. Я рыжий, сын рыжий и внук рыжий. Раз рыжие, значит, мои, — довольно говорил дед.

Обычно он вёл Гошку лесной дорогой к домику над рекой и приговаривал:

— А я тебе подарок припас. Ну и подарок!

И Гошка знал, что в деревне для него уже прыгает или ручная белка, или домовитый бурундук, а может, и лисёнок. У деда всё бывает!

Но на этот раз старый таёжник ничего не обещал, а только просто распахнул дверь сарая и, усмехаясь, сказал:

— Ну, Горбунок, встречай гостя!

Из новенького стойла вышел маленький рыжий жеребёнок. Копытца точёные, с белыми манжетами, уши торчком, хвост метёлкой. Гошка так и замер. То деду улыбнётся, то Горбунку. Прямо прирос к коньку.

Обедать не идёт, ужинать не хочет. Все дедовы угощения в сарай перетаскал.

Соседка Петровна принесла парного молока, говорит:

— Ну-ка, Гошка, отведай парного! У меня ведь пить не кому: Ваня теперь в артиллерии, Вася по морям плавает. Гошка глоток отхлебнул, а всю банку — опять в сарай. А чуть новое утро занялось, вывел он Горбунка со двора и бегом к реке. Попрыгал Горбунок на берегу, будто манжеты замочить боялся, потом ступил в воду, отфыркался и поплыл за Гошкой мимо белых кувшинок.

Так они и сдружились. Куда Гошка, туда и Горбунок: Гошка на покос — и Горбунок следом, Гошка к лесу — и Горбунок туда же. Собирает Гошка ягоду — всю пополам: горсть себе, горсть Горбунку. А припечёт солнце — выберутся опять к реке, на песок лягут и слушают, как шелестит река. Потом вдруг послышится шум мотора, появится из-за леса маленький самолёт, покачает крыльями. Гошка вскочит, станет размахивать майкой, а Горбунок тоже задерёт вверх голову и машет хвостом, будто и он знает, что там не кто-нибудь, а Гошкин отец, таёжный лётчик.

Пройдёт Петровна мимо, обязательно скажет:

— Ну и дружки! Прямо рекой не разольёшь!

Говорила она это в шутку, а получилось всё на самом деле.

Неожиданно погода переменилась. Вдруг с океана помчались на тайгу тучи. Стало темно, над сопками загрохотали проливные дожди. Река стала мутной, забурлила и вырвалась из берегов.

Сперва по ней откуда-то поплыли ульи. Над ними кружились и отчаянно гудели пчёлы. Потом по реке понеслись сорванные брёвна, смытые заборы, закувыркались белые капустные кочаны.

Горбунок испуганно пятился от берега, а Гошка, хоть и сам чувствовал тревогу, гладил его и приговаривал: «Ничего! Не бойся!» Потом отвёл Горбунка в сарай, подбросил в кормушку сена и прикрыл дверь.

А к вечеру в деревню прикатили две зелёные «амфибии» с солдатами. Из одной вышел командир с двумя звёздочками на погонах и стал оглядывать берег… Вокруг него сразу зашумела толпа.

— Пора перевозить народ на высокую лесную сторону, — говорили одни солдаты.

— Надо подождать! — возражали другие. — А вдруг вода спадёт?..

Но река поднялась ещё выше, вода выплеснулась на луга, дороги и потекла по улицам… Кое-кто уже полез на крыши.

Тогда лейтенант, приподняв шлем, махнул рукой:

— Пошли!

И к машинам сразу потянулись жители — кто с узлом, кто с приёмником, кто с курами в ящике.

А Гошкин дед сказал:

— Нас забирайте последними! Сперва тех, кто живёт пониже. Мы на бугре.

И, хотя Гошке хотелось забраться на «амфибию», он тоже сказал:

— Мы — последними!

— Ну и я последней! — вздохнула вдруг сзади Петровна. — Пока соберусь…

Тут дед и спохватился: Ваня-то у Петровны теперь в артиллерии, Вася по морям плавает! Кто же ей собраться поможет? Повернулся дед к Гошке и говорит:

— Ну-ка, внук, давай к Петровне!

— Да у вас у самих дел хватит, — остановилась она.

— А что у меня? — отмахнулся дед. — Одна медвежья шкура, валенки и тулуп. А табуретки да стол сами плавают! Беги, Гошка!

Гошка и сам уже собрался, только оглянулся на сарай. Но дед кивнул:

— Не бойся, уж про Горбунка не забуду!

Махнул Гошка через забор — домой к Петровне.

Пока увязывали вещи, «амфибии» промчались на другой берег. Только лучи по стёклам полоснули.

Стали собирать посуду, а машины уже второй раз громыхают. Крики кругом, шум, дым от моторов.

А вышли на порог — «амфибия» у самых ворот на воде плещется, коза от неё на порог пятится. А лейтенант шлем скинул, кричит:

— Пора, мамаша!

Подтащил Гошка вещи к воротам, козу подсадил, Петровне помог, а сам домой собрался. Лейтенант подхватил его, втянул в машину и скомандовал:

— Пошли!

Только выехали к берегу, слышат: «Стой!» Оглянулись, а это Гошкин дед, с узлом, по пояс в воде. Втащили деда в машину, соскользнула она к реке, а дед как встанет, как крикнет:

— Товарищ лейтенант, погодите! Жеребёнок там, не идёт за мной, Гошку ищет!

Никто и опомниться не успел, а Гошка сбросил рубаху и — бултых в воду.

Дед собрался вдогонку, но лейтенант остановил его, что-то приказал водителю и стал раздеваться.

Вода сразу захолодила всё тело. Гошка тревожно оглянулся: «амфибия» качается ещё рядом, а повернуть к ней уже невозможно.

Гошка стал грести руками изо всех сил, но вода понесла его куда-то вбок. Он хотел нащупать дно — дна не было. А тут ещё по рукам скользнули мокрые холодные змеи. Стало жутко.

Но сверху пробежал яркий луч, и Гошка увидел, что это не змеи, а ветки ивы. Ива стояла впереди, за ней ещё одна, и Гошка поплыл от дерева к дереву. Он ухватился было за ветку, чтобы отдохнуть, но где-то у сарая жалобно заржал Горбунок…

Неожиданно Гошкины ноги ткнулись в землю. Он встал, и волны сами стали подталкивать его к дому.

— Горбунок! Горбунок! — громко позвал Гошка.

«Амфибии» снова осветили бугор, и Гошка увидел, как там, недалеко, у забора, смотрит на реку конёк.

— Горбунок! — позвал его опять Гошка, и вот сейчас-то жеребёнок, быстро повернув к нему голову, ступил в воду и бросился вплавь.

Теперь нужно было плыть обратно. Но Гошка потянул конька выше, вправо. Оттуда течение вынесет вниз, прямо к «амфибии». Он уже отталкивался от земли и вдруг увидел, как среди потока, навстречу ему, идёт человек. Лейтенант!

Он погрозил Гошке пальцем и, тяжело дыша, накинул на шею Горбунку верёвку.

Следом за лейтенантом повернулся к Гошке и луч света. Это сбоку подходила «амфибия».

— В машину! — сказал лейтенант Гошке, но тот крепко ухватил Горбунка за шею и не разжимал рук.

Тогда лейтенант нащупал под водой крюк машины, привязал к нему другой конец верёвки, и «амфибия» быстро пошла через реку. За ней барахтался Горбунок. Рядом ныряла голова Гошки, как поплавок: вверх — вниз. Чуть сзади держался лейтенант.

А на другом берегу уже толпился народ — вся деревня — и высоко поднимались языки пламени. Это солдаты жгли костры, освещали друзьям дорогу.

Вот какую историю узнал я про Гошку и Горбунка.

Я и не стал спрашивать, почему ребята прозвали Гошку Миролюбовым. Всё понятно!

А самый конец этой истории дослушал с удовольствием.

Рано утром над лесом, над рекой послышался рокот.

— Самолёт! — поднялся от костра Гошка.

— В такую-то погоду? Не пойдёт, не полетит! — заспорили вокруг.

Но вдруг все поднялись и стали смотреть вверх. Там зарокотало ещё сильней, и над верхушками деревьев появился маленький самолёт. Он низко покружился и выбросил большой тюк. Продукты. Все закричали, а дед с гордостью сказал:

— А лётчик-то рыжий!

И рыжий Гошка, сняв рубаху, стал быстро махать ею над головой.

Тогда маленький Горбунок тоже задрал вверх голову и весело замахал коротким рыжим хвостом.

Доктор Айболит

Долго я не был во Владивостоке. Но вот прилетел в город снежной зимой.

Ветер на улицах бушует. Все бегут в снегу, будто живые сугробы.

Вижу — мелькают возле меня сугробчики поменьше, и все к Дому пионеров. А там на двери шелестит, вот-вот сорвётся афиша. Придержал я афишу варежкой и прочитал: «Встреча с доктором Айболитом».

«Пойду и я, — думаю, — кому не интересно встретиться с живым Айболитом!»

Вошёл я в зал. Везде полно мальчишек и девчонок. Все шумят, хлопают в ладоши. Ждут.

И я встал в самый угол и тоже жду, когда же появится Айболит.

Вот открылась дверь, боком стал входить в неё человек в белом халате, седой, с седыми усами. Но могучий, на груди орден. Вот человек повернулся и сказал:

— Здравствуйте, ребята! — и начал рассказывать удивительные истории. Про слона. Про тигра. Про питона.

Я так и ахнул: «Какой же это Айболит? Это же Исаак Иванович!» Но тут же подумал: «А разве он хуже Айболита? Он всем зверям в беде помогал. На лошади к ним скакал, на поезде ехал. На пароходе плыл. На самолёте летел! Самый настоящий, самый добрый доктор Айболит. Только ещё с орденом Трудового Красного Знамени на груди…

Крикни он сейчас: «Звери лесные, птицы таёжные!» — и притопает к нему слон, простучит копытцами олешек, приползёт питон. Придут все, кому он помогал. Все поклонятся. Плохо было бы без него тому, кто любит лесное житьё».

Я тоже очень люблю леса, люблю тайгу. Люблю слушать в тайге свист бурундука, пощёлкивание белки, весёлое пение птиц. Слушаю и думаю: «А может быть, их веселью тоже помог Исаак Иванович…»

И тогда мне тоже хочется поклониться моему знакомому доброму Айболиту.

Content

Виталий Коржиков
Рассказы о таежном докторе

Встреча в зоопарке

Никаких подозрительных!

Новые тропки

Цирковой слон

Новое приключение

У Миролюбова

Звероводы в окопе

Подарок

Таёжные голоса

Жулик

Два коня

Ученики

Гошка и Горбунок

Доктор Айболит