Алексей Живой

Коловрат:

Знамение. Вторжение. Судьба

сборник

Серия «Коллекция. Военная фантастика»

Выпуск 50

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Алексей Живой, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Знамение

Глава первая

Ночной штурм

Темное предрассветное небо прочертил огненный шар и с треском разбился о самый край высокой бревенчатой стены, разбрызгав языки пламени вокруг себя. Горящая жидкость плеснула во все стороны, окатив стоявших за зубцами ратников в кольчугах. С шипением потекла вниз по стенам крепости, поджигая все на своем пути. Охваченные огнем воины побросали дымящиеся щиты и кинулись тушить огонь, который уже разъедал их тела, проникая под одежду. С дикими криками двое кубарем покатились вдоль подмостков, пытаясь сбить огонь, а еще двое сиганули с крепостной стены вниз, в надежде на спасительный снег, укрывавший все улицы осажденного города. Но оба промахнулись. Один упал на телегу с оружием, раздробив себе ребра. А другой угодил прямо на острый частокол, выстроенный внизу на случай прорыва. С мерзким чавканьем отточенные колья пронзили насквозь тело ратника, обагрившего своей кровью снег, до которого ему не суждено было добраться. Уже мертвый, с остекленевшим взглядом, он словно все еще пытался дотянуться до снега, вытягивая руки последним усилием и продолжая гореть. Капающая на снег кровь его в безумных отсветах этого пламени казалась черной.

Высоко над ними прочертила небо новая волна огненных шаров. Перелетев стену, она накрыла город. Несмотря на снег, лежавший повсюду, огненным зарядам удавалось быстро поджигать деревянные постройки. Первый угодил на крышу купеческого дома, раскололся надвое и заставил вспыхнуть огромный терем. В отсветах огня заметались полуголые люди. Кто-то в ужасе бегал по двору, кто-то старался вытащить из дома еще не сгоревшее добро, не понимая, что скоро весь город охватит всепожирающее пламя.

Второй огненный гостинец упал на амбары возле Успенского собора, запалив припасы монахов. Третий ударил в колокольню, с которой над осажденным городом разносился гулкий звук колокола, призывавший на битву. Звон прекратился, а ошпаренные огненной жидкостью монахи с воплями посыпались вниз. Такая же участь постигла и Спасский собор, все пространство вокруг которого тоже вскоре было охвачено пламенем. Казалось, нападавшие специально метили в храмы русичей, желая надругаться над их богом. Один величественный Борисоглебский собор стоял пока без урона. Лишь молчаливо зияла во тьме черная дыра на том месте, где была когда-то башня с колоколом, рухнувшая при недавнем землетрясении.

После начавшегося обстрела многие жители в панике разбегались по закоулкам. Самые смелые же, напротив, бросались в огонь, пытаясь тушить занимавшиеся церкви. Словно голодный огненный зверь, пожар быстро расползался по городу, слизывая деревянные строения одно за другим.

Почти все воины были на стенах, ожидая нового приступа. Изможденные непрерывной осадой, они вглядывались в предрассветную мглу, то и дело разрывавшуюся огненными всполохами. Миновал пятый день осады, и счет приступов пошел уже на десятки. Воины князя Юрия стояли насмерть, но силы оборонявшихся русичей таяли на глазах, а к нападавшим подходили все новые и новые отряды.

Следом за огненными шарами в воздухе засвистели тучи стрел, поражая защитников города, что искали укрытия за острыми зубцами. Высокая бревенчатая стена, утыканная уже сотнями таких стрел, спасала многих. Но атаковавшие город степняки были меткими лучниками. То и дело кто-то из ратников испускал резкий крик и, схватившись за шею или пораженный в бок, падал со стены вниз. А стрелы, невидимые в ночном небе, продолжали жалить, унося жизни русичей.

Неожиданно мощный удар сотряс занявшуюся стену, заставив ходить ходуном доски под ногами ратников. Когда сильнее разгорелся огонь, – занялась боковина у городской башни с главными воротами, – стало видно огромный таран, который нападавшие подкатили уже к самой стене. Смертоносное жало его было оковано блестящим металлом и более всего походило на голову барана или восточного чудища, изрыгающего огонь. Мост в главной башне был поднят, ворота крепко заперты, но за ночь глубокий ров оказался почти засыпан в этом месте бревнами и мерзлой землей до самого основания башни. По этой перемычке воины врага подкатили таран, который начал теперь методично разваливать стену. Новый удар сотряс ее до основания. Затем последовал второй. Третий.

Рядом, по обледенелому склону рва, карабкаясь по длинным штурмовым лестницам, ползли вверх сотни пехотинцев в кожаных доспехах. А с той стороны рва, выстроившись в линию, расположились лучники врага, посылая стрелы на головы русских витязей. Позади них перемещались небольшие отряды легкой конницы. Быстро передвигаясь вдоль всей крепости, они то и дело пропадали в предрассветной мгле. Основные силы ордынцев таились где-то там, во мраке, дожидаясь своего часа.

– Господи, сколько ж тут незваных гостей понаехало, – выдохнул с паром изо рта бывалый бородатый ратник, поправляя шлем кольчужной рукавицей, – бьем их, бьем, а они, словно тараканы, ползут изо всех щелей. А ну, Провор, задай-ка ближним жару. Покажи, что и у нас гостинцы имеются.

– Это мы разом, дядя Наум, – кивнул широкоплечий усатый воин в кожаной рубахе, отложив в сторону свой меч и алый каплевидный щит с набалдашником.

Затем, вместе с товарищем, он подхватил за боковые ручки чан с кипящей смолой, что висел на треноге в десяти шагах, и, осторожно ступая, приблизился к самому краю стены напротив тарана. Стрелы продолжали свистеть над их головами. Внезапный удар стенобитного орудия заставил ратников покачнуться. Смола в чане всколыхнулась, и несколько капель раскаленного зелья попало на рубахи. Не теряя больше времени, Провор ухватился за другую ручку, специально приделанную к чану с боку для такого случая, и подался вперед.

– А ну, – скомандовал он своему товарищу, – разом!

И они резко перевернули чан. Кипящая смола пролилась прямо на головы степнякам, уже раскачавшим таран для нового удара. Дикие вопли нападавших огласили окрестности главной башни. Наум, осторожно выглянув из-за зубца стены, увидел, как человек пять катаются у колес огромного стенобитного орудия, схватившись за черные от смолы головы. Еще трое обожженных воинов скатились в ров, остальные бросились назад, подальше от стены. Таран, облитый спереди смолой, прекратил терзать уже горевшую в нескольких местах стену крепости.

– А вы чего застыли, отроки, как заколдованные?! – рявкнул Наум на молодых ратников, столпившихся у края стены и глазевших на обожженных степняков, – хватайте ведра и бегом тушить пожар! Стена уже вон как занялась. Если огонь разгуляется, недолго нам за ней прятаться.

Ратники кинулись с деревянными ведрами к бочке, что стояла тут же, рядом с треногой для кипячения смолы.

В этот момент Провор, чуть ли не по пояс перегнувшийся через стену, чтобы насладиться зрелищем ошпаренных степняков, распрямился и с гордостью крикнул:

– Видал, дядя Наум, как мы их тепло приняли?

– Видал, – кивнул мудрый Наум и едва открыл рот, чтобы приказать схорониться получше, как шальная стрела с чавканьем вонзилась в шею улыбающегося ратника и, пронзив ее насквозь, вышла снаружи. Кровь брызнула во все стороны. Провор оторопело взмахнул руками, потянулся ими к пронзенной шее, словно хотел выдернуть мешавшую дышать стрелу, харкнул кровью и рухнул вниз со стены, прямо на таран.

Его товарищ, стоявший в паре шагов, не успел ничего сообразить, как тоже получил стрелу в грудь. Пробив кожаную рубаху, наконечник вышел из спины. Ратник развернулся от удара, и тут же вторая стрела вонзилась ему уже в спину. Русич упал на колени, постоял так мгновение и распластался у стены, испустив дух.

– Лучники! – скомандовал Наум, делая шаг назад и прикрываясь щитом. – Ко мне.

А когда возле него образовалась шеренга из двух десятков молодцов с тугими луками, добавил:

– Троим метить горящими стрелами в таран, поджечь его надобно. А остальным – послать ответ степнякам, чтоб знали, на кого руку подняли.

Стрелы русичей, волна за волной, тотчас полетели на дальнюю сторону рва, дав отпор нападавшим. С десяток ордынцев, пораженных русскими стрелами, скатилось в ров. Остальные отступили назад. На некоторое время над стеной даже перестали свистеть вражеские стрелы. Но на стороне врагов была тьма. Их было едва видно в сумерках, ибо рассвет не спешил наступать. А вот за спинами русских воинов уже разгорелся настоящий пожар. Языки пламени охватили добрую половину деревянных строений. И в отсветах пожара фигурки ратников, сновавшие по стене, были отчетливо видны нападавшим. Вскоре стрелы степняков вновь засвистели над шлемами защитников города.

Поджечь таран удалось лишь ненадолго. Заполыхавшее было пламя степняки быстро потушили, не считаясь с потерями от стрел русских лучников, что били почти в упор. Мертвых воинов, валявшихся под колесами стенобитной машины, безжалостно столкнули в ров. И, прикрываясь высокими деревянными щитами от хлеставших сверху стрел, придвинули таран еще ближе к стене. Вскоре новый мощный удар сотряс ее до основания. Настил под ногами ратников вновь заходил ходуном. Что-то затрещало, и несколько бревен из верхнего ряда, отколовшись, полетели вниз. Возникла брешь шириной с трех человек.

– Эх, расшалились, поганые, – с досадой проговорил Наум, поглядывая на копошившихся у тарана степняков сквозь прорези шлема, закрывавшего переносицу, – того и гляди, рухнет стена. А ну-ка, ребятушки…

Но не успел он отдать лучникам новый приказ, как справа, на соседнем участке стены послышались крики и раздался звон мечей.

– Доползли-таки, – сплюнул Наум, увидев, как сразу несколько зыбких теней перемахнули через край и оказались на стене, схватившись с ратниками. – Эй, лучники, бей влет дорогих гостей. Только своих не покалечь. Остальные за мной! Не дай им растечься по стене!

И подняв меч, первым устремился на подмогу соседям. Тушившие пожар на стене молодые ратники побросали деревянные ведра и, схватившись оружие, бросились за своим сотником.

Едва Наум преодолел дюжину шагов, как перед ним вырос словно из-под земли воин в меховой шапке с раскосыми глазами. В руках он держал саблю и круглый щит. Издав визг, похожий на боевой клич, степняк быстро взмахнул клинком снизу вверх, вознамерившись полоснуть шею русича, поскольку тело его было надежно прикрыто доспехами. Наум был вооружен гораздо лучше степняка. И Наум не зевал. Он отразил атаку щитом – клинок врага лишь скользнул по краю, – а в ответ мгновенно нанес колющий удар, поразив противника в плечо. Степняк взвыл, выронив саблю, а Наум тут же обрушил на него второй удар сверху, вложив в него всю свою ненависть. Меч витязя рассек легкий кожаный панцирь и плечо нападавшего, едва не отрубив руку. А пока тот, обливаясь кровью, еще покачивался на ослабевших ногах между жизнью и смертью, Наум вновь резко взмахнул мечом. Срубил неприятелю голову, как кочан капусты. Рухнув на доски, окровавленная голова степняка подкатилась к ногам Наума, оставив за собой темную дорожку.

– Я тебя сюда не звал, – пробормотал витязь, – сам пришел.

Сплюнув в сторону, Наум пнул голову степняка сапогом. Та укатилась вниз по лестнице и быстро пропала в темноте, перекатываясь по ступенькам. Тело ордынца уже лежало замертво в трех шагах, плавая в луже крови.

В этот момент над ухом Наума просвистела стрела, пущенная своим же ратником. Едва успев отшатнуться – он уж решил, что свои хотели лишить жизни, – сотник увидел, как второй степняк застыл в двух шагах с поднятой саблей в руке. Стрела пробила ему грудь. Оттолкнув в сторону мертвеца, Наум двинулся дальше на шум сечи, куда уже устремились, обгоняя его, молодые ратники. Они схватились с пятью степняками, двое из которых махали топорами не хуже русичей, привычных к такому оружию.

– Сколько ж вас тут сегодня собралось, – зло крикнул Наум, воткнув одному из них ловким ударом меч в подбрюшье, – только успевай подарки раздавать.

Выдернув окровавленный клинок, он краем глаза заметил бойца, который только показался над стеной, едва успев схватиться ладонью за ее край. В другой руке степняк держал саблю, а за спиной виднелся перекинутый на ремне щит.

– Тебя я тоже в гости не звал, – рявкнул сотник и хлестко рубанул по краю стены, отсекая врагу кисть. С истошным воплем, блеснув окровавленной культей в отсветах полыхавшего пламени, степняк рухнул вниз. Он упал прямо на головы своим соплеменникам, что ползли вслед за ним по штурмовой лестнице, увлекая всех за собой. А его отрубленная кисть так и осталась на стене, вцепившись мертвой хваткой в навершие заточенного бревна.

Не успел Наум сделать шаг в сторону своих отроков, которые добивали проникших на стену ордынцев, как заметил край еще одной приставной лестницы, появившейся из мрака. Сотник шагнул к ней и разящим ударом расколол надвое череп поднимавшегося степняка, даже не заметив его лица. А затем, оглядевшись по сторонам – рядом не было никого, кто мог бы напасть, – приставил оружие к стене и схватился за край лестницы, снабженной захватными крюками. Наум поднапрягся, оторвал ее от края стены и оттолкнул, отправив в полет всех, кто уже полз по ней наверх. Сдавленные крики из темноты были ему ответом.

– Ну, вот и еще десяток приговорили, – радостно выдохнул Наум, подхватывая свое оружие и вновь бросаясь в самую гущу схватки. Прошло совсем немного времени, как Наум и его молодцы добили почти всех, кто залез на стену в этом месте. Сотник уже собрался отдать приказ вернуться к пролому и продолжать атаковать таран, но внезапно дальше по стене раздались новые крики и звон оружия, а затем и за спиной Наума послышалось то же самое. Там, где таран раскачивал стену, ордынцы исхитрились приставить лестницу и ворвались сквозь пролом наверх. Лучники, быстро развернувшись, встретили их меткой стрельбой и пока сдерживали, но те все лезли и лезли.

– Мало нас, – огорчился Наум, быстро оглядываясь по сторонам в поисках решения. Враги продолжали наседать со всех сторон. Вдалеке вновь послышался шум атаки и звон оружия – новый отряд захватчиков взобрался на стену в сотне шагов. Заполыхала вторая башня. Стена у пролома разгорелась пуще прежнего, пока русичи отбивали нападение, перестав ее тушить. Дымом от пожара заволокло почти всю стену у главной башни, здесь стало трудно дышать и почти невозможно рассмотреть врагов.

Вдруг стену тряхнуло так, что Наум едва не упал. В десяти саженях от него в край стены врезался огромный камень. Он раскрошил зубцы и смел с нее всех, кто дрался в этом месте. Трое ратников отправились к праотцам, превратившись в кровавое месиво. Людские кости смешались с деревянными обломками стены и просыпались вниз. Причем вместе со своими врагами. Стрелявшие не жалели даже своих воинов и посылали заряды в темноту не разбирая, лишь бы сломить сопротивление защитников города.

Второй удар пришелся ниже, стена содрогнулась и затрещала. Наум упал на одно колено. Еще несколько камней тяжело просвистело над стеной и обрушилось на крыши городских домов, превращая их в щепки. Один камень угодил в горящий дом, довершив его разрушение, – головешки разлетелись во все стороны, пришибив несколько метавшихся рядом людей. Они так и остались лежать в снегу, придавленные дымящимися бревнами.

– Пороки[1] подтянули, – сплюнул Наум в сердцах, – не удержать нам более стену.

И повторил, словно объясняя сам себе:

– Мало нас.

Он встал с колена, опершись на меч. Огляделся. Дым отнесло в сторону. Вокруг него сгрудился десяток лучников и несколько оставшихся ратников. Почти все, кем он командовал на стене, погибли за несколько дней осады. Новый удар – на сей раз тарана – сотряс крепостную стену до основания. Раздался треск, и от нее отвалился еще один кусок. Бревна рухнули вниз, придавив несколько воинов, спешивших на подмогу к защитникам. В месте образовавшегося пролома осталась едва ли половина высоты стены. И сотник понимал, что она выдержит от силы еще несколько ударов.

Наум перевел взгляд на городские улицы. Там, чуть поодаль, напротив башенных ворот, гарцевал на боевом коне облаченный в сверкающую бронь князь Юрий Игоревич[2]. Выстраивал рать, чтобы дать последний бой захватчикам на улицах города. Удивился Наум князю, но понял, одобрительно покачав головой.

Три кремля было в Рязани, три города. Первый – великокняжеский. Тот стоял на высоком северном холме, возвышавшемся над обрывистым берегом Оки, где в нее впадала речка Серебрянка. Кроме реки, хранили его глубокие рвы со всех сторон. Был не тронут еще огнем княжеский кремль. Мог бы Юрий Игоревич там запереться, да осаду еще долго держать, но не стал.

С востока к великокняжескому кремлю примыкал Средний город, где вся знать служилая и торговая обитала. Там стояли церкви, там был дом и самого Наума, где жена с детишками прятались. Этот город уже горел местами, разрушенный пороками и подожженный огненными шарами степняков. Но свой дом еще мог разглядеть сотник, старавшийся прогнать от себя прочь мысли о том, что будет с женой его и дочками, когда степняки ворвутся сюда. А самый большой город, Столичный, где жил остальной люд, был окружен третьей крепостной стеной, южную часть которой держал сотник Наум. И держать дальше уже не мог.

– Вниз идем! – приказал Наум, набрав в голос твердости. – Князю помогать будем. Здесь более не устоим.

И добавил:

– Лучники, спину держать!

Подняв оружие, Наум двинулся вниз по лестнице на соединение с воинами князя. Пропустив вперед меченосцев и развернувшись, лучники пустили еще с десяток стрел в сторону пролома. Выиграв время, они устремились вдогонку за своим сотником, оставив стену ордынцам.

Глава вторая

Средний город

Пробравшись между амбарами, примыкавшими к главной стене, Наум с горсткой своих воинов оказался на площади. Дорога от башенных ворот, что вела в Средний город, сходилась здесь вместе с несколькими улочками. А все пространство между внешней крепостной стеной и стенами Среднего города было застроено домами ремесленников разных мастей, мастерскими и амбарами. Площадь у башни окружали лавки. В мирное время здесь шла бойкая торговля. Сейчас же все было заколочено. Все, кто не сбежал и не воевал с оружием в руках, попрятались в домах и церквах, молясь о спасении. Часть домов и лавок уже была обращена пороками степняков в груду перемолотых бревен, остальные горели. Та же картина наблюдалась во всех кварталах.

Оказавшись с горсткой своих воинов возле князя, который уже выстроил войско из конных ратников и пехотинцев, Наум поклонился.

– Не удержать нам здесь более стену, княже, – сообщил он, выдохнув пар в морозный воздух, – не гневайся. Сдержали, сколь смогли.

– Вижу, пять дней справно бились, и то ладно, – коротко кивнул Юрий Игоревич, посмотрев на стену, вдоль которой уже не таясь сновали степняки, но еще малым числом. Затем князь вновь перевел взгляд на сотника и спросил, оглядев его малочисленных спутников:

– Все, кто остался?

Наум кинул.

– Будешь на правом краю биться. Бери половину моих пеших ратников под команду и держись. Отбросим ордынцев в пролом. Если не сдюжим, отойдем и будем Средний город держать. Авось успеет Ингварь с Евпатием и подмогой из Чернигова подойти.

Наум кивнул в ответ и окинул взглядом оставшееся в распоряжении князя войско. Здесь было конных витязей не более полусотни, за ними стояло еще несколько сотен пеших ратников, запрудив улицу. Все прочие находились на стенах в Среднем городе и кремле княжеском. Но осталось их немного, за пять дней бессменной осады почти всех прибрала смерть к рукам. А степняков за стеной счет шел на многие тысячи. Оставалось только и надежды на князя Ингваря с воеводой и дружиной помощников из Чернигова.

Не успел Наум додумать все это, выстраивая своих оставшихся ратников позади конных на правом краю, как раздался страшный треск, и стена возле башни рухнула под ударами тарана. Не успела древесная пыль опуститься, как пролом осветился ярким пламенем – то засверкали факелы в руках степняков, – и сотни их хлынули в город, словно огненное чудовище. «Ворвался зверь», – мрачно подумал Наум, покрепче сжав рукоять меча.

– Пришло время умереть за землю нашу! – крикнул князь Юрий, перекрывая шум от катившейся на него волны степняков, вскинул меч и поскакал вперед, увлекая своих всадников на пешее воинство врагов.

Князь первым достиг степняков и врубился в их ряды, отсекая головы в меховых шапках. Вслед за ним ударили его конные витязи, опрокинули и остановили центр нападавших. Они топтали ордынцев конями, люто секли мечами, отрубали головы, руки с саблями и факелами. И почти отбросили врага обратно за стену, усеяв трупами мерзлую землю. Залили кровью степняков весь снег на площади, сделавшийся черным в предрассветных лучах солнца. Но, отступив назад в центре, растеклись степняки по окрестным улочкам и охватили отряд княжеский по краям, продолжая наседать. Над головами сражавшихся свистели камни, пущенные из пороков, и стрелы, тысячами сыпавшиеся на город. А из пролома, вслед за пешими ордынцами, вдруг показались конные воины в тяжелых доспехах и ударили на дружину князя.

Силен и умел в бою был Юрий Игоревич. Многих степных богатырей своей рукой приласкал, жизни лишив. И еще больше дружина его покосила. Бились они так до тех пор, пока рассвет не наступил, и не позолотили лучи солнца маковки церквей, вокруг которых давно бушевал пожар. Лишь тогда, изрубив весь конный отряд степняков, оглядев оставшихся в живых и насчитав уже меньше половины, отступил князь от ворот к пешим ратникам.

В это время подскочил к нему гонец от сотника, что охранял западную стену.

– Князь, – крикнул он, перекрывая звон сечи, – пали Борисоглебские ворота. Прорвались и там ордынцы. Собор грабят. Монахинь сильничают.

– Держи эту дорогу, покуда сможешь, – приказал Юрий Науму, – а потом отходи к воротам в Средний город. Не удержаться нам здесь более.

Ускакал князь сквозь расступившихся ратников, прихватив с собой сотника Белояра и половину пехотинцев. Едва сомкнулись алые щиты оставшихся воинов, как из пролома вновь полезли степняки. То были опять пешие воины, но на сей раз новый отряд – в тяжелых доспехах, не уступавших броне русичей. Оглядел Наум свое поредевшее воинство и махнул рукой лучникам.

– Бей ворогов!

Тут же полетели стрелы в толпу ордынцев. Как ни метко стреляли русичи, но вскоре первые степные воины, пробравшись сквозь курганы мертвых тел на площади, ударили в самый центр русских порядков. Стали теснить их. А из пролома выбирались все новые и новые ордынцы. Сам Наум, что впереди своих воинов был, принял удар меча ордынского на щит и, отведя его, нанес свой. Метко ударил, в самое сердце, пробив прочный кожаный доспех с нашитыми на груди пластинами. Харкнул кровью широколицый воин и рухнул под ноги сотнику. Но на его месте тотчас возник новый. И того Наум изрубил на куски. Третий появился. Наседали ордынцы сильно, шли по своим же мертвецам, затоптав даже раненых, на коих никто не смотрел.

Долго стоял на месте отряд Наума, перемалывая врага, выгибаясь и медленно пятясь назад под непрерывным натиском, словно закованная в панцирь серебристая змея. Уже солнце на небосводе почти в самый верх поднялось. Но когда осталось от ратников не более трети, а гонцы донесли, что не только Борисоглебские ворота, но и Ряжские с Оковскими в руках неприятеля оказались, понял Наум, что ждать далее нельзя. Уже полгорода Столичного степняки захватили. Промедлить немного – и путь к Среднему городу отрежут. Приказал отходить.

Отбиваясь от наседавших ордынцев, отошел отряд сотника под самые ворота в Средний город. Здесь вновь увидал Наум князя Юрия, что проскакал мимо него с дюжиной конных воинов, а пеших с ним вообще не было.

Махнул рукой князь Науму, мол, «заходи в стены и запирайся. Будем здесь оборону дальше держать». Успел при этом заметить Наум, что ранен был князь Юрий. Намокла от крови алая накидка на левом плече.

Едва успев затворить ворота перед напиравшими ордынцами, Наум поднялся на стену Среднего города и, расставив людей по местам, взобрался еще выше на башню. Огляделся. Пожар поглотил уже больше половины ремесленных дворов, всю округу заволокло дымом, который изредка разгонял поднявшийся ветер. Другая часть построек была разрушена камнеметными машинам. Две церкви в Столичном городе горели. Почти везде уже хозяйничали ордынцы. Со стен было видно, как они отлавливали не успевших скрыться за стенами Среднего города людей и рубили их походя на куски, расстреливали из луков, забавляясь. Увидал со своего места на башне Наум, как опьяневшие от крови степняки убивали монахов Спасского собора. Ворвались внутрь, выволокли всех на мороз и стали приколачивать их к стенам домов, распиная как на кресте. А затем набросились на монахиню, что пыталась сбежать от них. И, содрав с нее одежды, за волосы затащили по снегу обратно в собор. Ее дикий крик, донесшийся даже сюда, заставил Наума содрогнуться. Он невольно обернулся и посмотрел в сторону своего дома, небольшого терема с резной башенкой, до которого было уже рукой подать.

– Где же Ингварь с Евпатием и подмогой, – пробормотал себе под нос Наум, теребя бороду, – поспеют ли, пока нас всех не перебили?

Ответом ему был гулкий удар в башенные ворота – это степняки дотащили свой таран уже сюда. Сотник спустился с башни на стену и принялся за свое ратное дело. Надо было управлять обороной Среднего города, стена которого была почти на треть ниже главной. На ордынцев вновь полилась смола, полетели камни и стрелы. Все, кто был в городе, мужики и даже бабы, рвались на стены, чтобы помочь осажденным. Наум разрешил, рассудив, что если эту стену не сберечь до подхода помощи, то в княжеском кремле всем не отсидеться. Да и сам князь был здесь же. Хоть и ранен, а смотрел с башни за штурмом. Шлем снял, от стрел не прятался. Но сотник понимал, что это не от глупого геройства, а чтобы людям своим показаться. Когда сам князь здесь, и у остальных сил для битвы прибавляется.

Короток зимний день. Бой шел до самого вечера. Ближе к сумеркам ордынцы почти одновременно взобрались на стену в нескольких местах, проломили ворота и ворвались в Средний город. Защитников осталось к тому времени не более двух сотен. Юрий Игоревич велел отступить со стен и с боем идти к своему кремлю. Приказал всех людей, кто был в Среднем городе, отправить в княжеский кремль, хоть и понимал, что поздно уже. Степняки, пробившись через Спасские ворота, перекрыли путь к мосту через ров.

– Дорогу я пробью, – сказал князь, надевая шлем и стиснув зубы от боли в плече, – а ты всех людей собери и за мной пускай, а сам держись сколько сможешь. Все другие сотники полегли уже, один ты остался.

– Сделаю, княже, – мрачно кивнул Наум.

Князь ускакал с отрядом конных ратников, коих было уже не больше трех дюжин. А Наум отправил гонцов по окрестным домам, чтобы людей выводили на центральную улицу, что вела в сторону княжеского кремля. И к себе домой гонца отправил, для надежности самого толкового из своих людей – лучника Данилу, чтобы жену Аксинью предупредил и поторопил. Дом Наума аккурат посередине стоял меж стеной Среднего города и воротами в княжеский кремль.

Остальные воины его, которых едва полсотни набралось, спускаясь со стен, ручейками стекались к основному отряду. Этот последний отряд сдерживал натиск ордынских пехотинцев у ворот, перегородив главную улицу меж домами, и пятился по ней назад под градом стрел. Отовсюду, повинуясь княжескому приказу, на дорогу выходили люди. Много семей было с детьми и стариками. Скарба никто не брал, дороже жизни нет у русского человека ничего. Хоть у купца, хоть у крестьянина.

– Бегите! – кричал им Наум сквозь лязг оружия. – В сторону кремля. Князь вас примет!

Люди, как могли, бежали к мосту через ров, где шла жестокая сеча между ратниками. А Наум оборонял их бегство, сдерживая наседавших степняков. Пока он бился с пешими. Но вдруг из ворот показался отряд ордынских конников. Это были тяжеловооруженные воины в шлемах, длинных латах, юбкой спускавшихся до колен, и с копьями в руках. На лошадях тоже были защитные попоны, обшитые пластинами. Глядя на них, Наум сердцем почуял, что дело плохо. Блестя броней в лучах предзакатного солнца, они протекли сквозь захваченные ворота и разделились на три потока. Центральный ударил на отряд Наума, почти сразу опрокинув обессиленных воинов. Два остальных двинулись вдоль захваченных стен в обход ратников и с обеих сторон обрушились на горстку конных витязей, среди которых бился Юрий Игоревич, уже почти прорубивший себе дорогу в спасительный кремль.

Словно бурный поток налетели ордынцы на русичей и поглотили всех. Наум лишь успел заметить, как Юрий Игоревич отсек голову одному из ордынских богатуров, а второго в ярости разрубил до седла. Но третий налетевший всадник пронзил грудь князя длинным копьем, сбросив его под ноги коню. Пропал князь в этом месиве людей и коней, а вслед за ним исчезли все до одного алые плащи русских витязей. Остались видны лишь доспехи ордынцев.

– Прощай, князь, – пробормотал ошеломленный Наум.

Но и его дела были не лучше. Мощным ударом степняки смяли оставшихся ратников и рассеяли их. Воины смешались с людьми, все еще бежавшими в сторону княжеского кремля. Всяк бился, как мог, погибая на месте. Атакующие ордынские всадники кололи всех без разбора, убивая бегущих женщин и стариков. На глазах Наума неподалеку от него один всадник поразил копьем в спину бежавшую женщину, которая прижимала к груди младенца. И поскакал дальше. Та упала, охнув. Но только оказавшись на мостовой в луже собственной крови, выпустила из рук ребенка. Младенец откатился от нее на шаг и закричал от страха. Следующий всадник походя пригвоздил ребенка копьем к доскам мостовой, заставив того замолчать навеки. Увидев это, Наум впал в бешенство.

Он подскочил сзади к всаднику и нанес удар в бок своим мечом. Ярость придала ему силы. Меч прошел в щель между латами и достиг сердца. Степняк рухнул вниз замертво, а Наум, не теряя ни мгновения, прыгнул в седло и, не оборачиваясь, погнал ордынского коня в сторону своего дома. Несколько стрел просвистело мимо, не задев сотника. Миновав несколько домов по пустой еще улице, он оказался у крыльца своего терема с резной башенкой. То, что он увидел, заставило закаленного воина содрогнуться.

На крыльце лицом вниз в луже крови лежал мертвый Данила, на спине которого зияла рана. Чуть поодаль от него трое мертвых степняков из пеших отрядов со стрелами в груди. Дверь в терем была распахнута. Оттуда доносились звуки борьбы и крик Аксиньи. Спрыгнув с коня, Наум в ярости ворвался в терем и увидел страшную картину. Две его любимых дочери, которым не исполнилось еще десяти годков, лежали на мокрых от крови досках, рассеченные почти пополам. Они даже не успели одеться и умерли в исподнем. А трое ордынских пехотинцев, отбросив оружие, насиловали его жену в углу на полатях. Лестница наверх терема мешала ему видеть лицо жены. Со своего места сотник разглядел только разорванный сарафан и разметанные волосы Аксиньи, которая истошно кричала и царапалась, но это только забавляло насильников. Двое держали ее, а третий, сбросив штаны, ритмично двигал задницей и хохотал от удовольствия.

Ордынцы были так увлечены, что не заметили ворвавшегося сотника. А когда заметили, было поздно. Наум зарычал и бросился вперед. Тому, кто первым покусился на честь его жены, он вогнал меч в спину, проткнув насквозь. А потом сдернул его полумертвое тело с жены и, развернув, полоснул лезвием промеж ног, отсекая поганый орган. На усатом лице насильника застыло удивление, быстро сменившееся дикой болью и ненавистью. Он умер, успев сообразить, за что и кем наказан. Двое оставшихся отскочили в стороны, но не успели дотянуться до оружия. Того, что был справа, сотник ослепил ударом в лицо, выколов глаза. Сломав переносицу, клинок пробил череп насквозь. Не дожидаясь, пока упадет тело, Наум рубанул по затылку третьего степняка, который в этот момент развернулся, чтобы схватить стоявший чуть поодаль клинок. Но не успел. С раскроенным черепом рухнул под ноги Аксиньи.

Покончив с ордынцами и отбросив свой меч, Наум упал перед ней на колени.

– Аксиньюшка, – проговорил он, протянув руки к растерзанной женщине, которая, забившись в угол, смотрела на него безумными глазами, – прости. Не уберег.

– На… ум, – прохрипела она, наконец, подняв глаза куда-то вверх.

И в этот момент он услышал за собой едва различимый шорох. Скрипнула ступенька на лестнице. Сотник дернулся к мечу, но ордынский клинок уже вошел ему в спину, прошив кольчугу насквозь. Наум застонал от резанувшей все тело боли, развернулся, чтобы дать ответ, но получил второй удар острием в грудь и упал спиной на полати, уткнувшись затылком в ноги своей жены.

– Где же Ингварь с подмогой, – еле слышно прохрипел, харкая кровью, Наум, – поспеют ли?

И отдал богу душу.

Это было последнее, что услышала Аксинья, прежде чем на ее голову обрушилась ордынская сабля.

Глава третья

Форма одежды N 8

Прищурив правый глаз, в который светило медленно опускавшееся солнце, Кондрат Зарубин поправил усы и скользнул взглядом по изломанной линии гор, кое-где расцвеченной пожухлой зеленкой. Затем спустился еще ниже, по выстроенным рядком БМП-2[3], и, наконец, перевел взгляд на своих подчиненных. Перед ним стояло сегодня целых тридцать два человека – сводный отряд, сформированный из третьей и четвертой разведгрупп первой роты. Буквально час назад Кондрату неожиданно поручили возглавить этот отряд для выполнения особо важного и, как всегда, срочного задания командования.

Большинство бойцов отряда служили давно и были опытными воинами, которым полагалось знать все правила и уставы, но их форма одежды даже отдаленно не напоминала единообразие. Появись здесь хоть одна птица высокого полета из Кабула, не сносить бы офицерам головы. Там, наверху, очень любят, чтобы форма одежды была в порядке. «Хорошо еще, что это самое командование их сейчас не видит», – промелькнуло в мозгу Зарубина.

Старлей вздохнул, оглядывая амуницию бойцов, и подумал кое-что не очень душевное о тех, кто разрабатывал ее для советского спецназа. Затем опять посмотрел в сторону гор, явно не торопясь отдавать приказ к выступлению. Время еще было.

От горных хребтов, со всех сторон подступавших к Асадабаду, даже в сумерках еще парило – камни, раскаленные на солнце, медленно отдавали накопленное за день тепло. Но тепло в горах штука обманчивая. Едва солнце опустится за такой близкий горизонт, сразу станет прохладно – закон гор. И нужно будет думать уже о том, как не замерзнуть ночью. Но поскольку сегодня ночью предстояла активная движуха, то такая перспектива абсолютно не пугала Кондратия Зарубина – старшего лейтенанта спецназа 334-го Отдельного отряда специального назначения ГРУ[4], которого, согласно всем секретным картам Генштаб, а в природе не существовало. А условно существовал вместо него пятый отдельный мотострелковый батальон, к которому все местные бойцы официально и были приписаны. Кондрату выпало в этой жизни командовать третьей группой первой роты этого боевого подразделения, успевшего прославиться своими дерзкими рейдами, которые нередко выходили за пределы карты Афганистана. В ответ на зверства «духов» 334-й отряд спецназа ГРУ наводил ужас на моджахедов. Происходило это с тех самых пор, как егеря обосновались в небольшом городке со звучным названием Асадабад, от которого до границы сопредельного государства было километров пятнадцать. И стали наводить порядок в примыкавшей к Пакистану провинции Кунар, совершая налеты на караваны и укрепрайоны «духов».

Кондратий взглянул на выложенные в ряд на сухой земле рюкзаки, набитые под завязку разнообразными припасами, от патронов до сухого пайка, затем вновь осмотрел амуницию своих подчиненных. Начал с того, что вперил свой командирский взгляд в крайнего бойца из третьей группы, представлявшего собой просто образец нарушения всех законов формы одежды советской армии. Это был рядовой Семихватов, коренастый парень, пулеметчик, при случае умевший обращаться и с АГС-17[5].

Начал осмотр обмундирования Кондратий снизу вверх – с ботинок. Отличные были ботинки, надо сказать, хромовые, парадно-выходные[6]. Продолжил штанами с очень удобными накладными карманами, от летнего полевого хэбэшного обмундирования «нового образца», или «эксперименталки», как ее называли меж собой разведчики. Скользнул взглядом по пятнистой куртке от маскхалата, явно перешитой для удобства местными умельцами из цельного комбинезона. Затем по видневшейся в районе шеи тельняшке – что в Афгане была гордостью только спецназовцев и десантников – и закончил панамкой, единственным предметом, не нарушавшим ничего. Впрочем, также не без гордости подумал Кондратий, в обмундировании его подопечного как раз не хватало еще двух предметов, по которым душманы издалека определяли советских солдат. А именно: металлической каски и бронежилета, которые был обязан носить весь контингент советских войск в Афганистане. А вот спецназу официально давалась такая привилегия – воевать без каски и бронежилета, – вызывавшая зависть у всех остальных родов войск, расквартированных в этой богом забытой стране.

– Это что такое, Семихватов? – наконец открыл рот и для проформы пожурил воина Кондратий, осмотрев обмундирование, собранное из всех возможных форм одежды и даже дополненное кое-чем от себя.

– Форма одежды номер восемь, товарищ старший лейтенант, – пошутил боец, – что имеем…

– …то и носим… – закончил за него Зарубин, слегка нахмурившись, – оно, конечно, понятно…

И, слегка сдвинув свою панамку назад, так как южное солнце уже начало падать за ближайший хребет, уточнил:

– У старшины на складе что, полного комплекта «эксперименталки» для тебя не нашлось?

– Да, понимаете, товарищ старший лейтенант, – начал мямлить боец, закатив глаза к небу, – комплект, конечно, есть. Штаны знатные с удобными карманами. Запихнуть можно что угодно, хоть карту района в пакете, хоть хлеба кусок, хоть магазин с патронами, если в сумке места не хватит. Их я надел. Но вот куртка у нее… в камуфляже сподручнее по горам бегать. Да мне еще пулемет надо тягать на плече, а там погоны пришитые мешают… Ну, а ботинки еще неделю назад, после налета на караван недалеко от Асмара, рассыпались на ошметки. Пришлось парадные надеть.

– Ладно, Василий, – закончил показательные выступления Зарубин, еще раз про себя недобрым словом помянув тех, кто продумывает снаряжение для разведчиков и рассчитывает всевозможные нормы выдачи от количества ботинок на год до количества патронов на один боевой выход, – ты, главное, пред светлые очи высокого командования не попадайся, а то взгреют и меня, и ротного, и всех остальных офицеров за ваш внешний вид.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – делано вытянулся пулеметчик, а затем добавил, хитро прищурившись: – Только оно же, вышестоящее командование, сами знаете, к нам редко наведывается. Так что вам бояться нечего.

– Успокоил, – простив небольшую дерзость своему бывалому пулеметчику, кивнул старлей и перевел взгляд на соседнего бойца, обутого вместо штатных высоких ботинок в отечественные кроссовки марки «Кимры». – Ну а ты, Галиулин, тоже подошвы стер? Или какой приказ вышел новый, о котором я не слышал?

– Никак нет, – ответил не мудрствуя рядовой Галиулин, служивший радистом, и ухмыльнулся всем своим смуглым лицом, – ботинки берегу, товарищ старший лейтенант. Просто в кроссовках по горам скакать удобнее. Да и прочные они. Проверено.

Выше неуставных кроссовок этот боец был полностью одет в хэбэшную «эксперименталку», даже на голове его виднелась кепка установленного образца, а не панамка. А потому старший лейтенант Кондратий Львович Зарубин остался довольным и больше к радисту с вопросами не приставал, переключив свое внимание на остальных. Положа руку на сердце, он должен был признать, что традиция спецназа ГРУ смешивать все формы одежды, укоренившаяся в этих войсках задолго до его появления здесь, была удивительно живучей. А при попустительстве ближайших отцов-командиров, отлично понимавших, что такое реальный бой и какую роль в нем играет удобная амуниция, никто из бойцов и не собирался соблюдать форму одежды[7]. Из тридцати двух разведчиков ближе всех к указанной форме оказался сегодня улыбчивый Галиулин, одетый в «эксперименталку», и еще снайпер Витя Строгий, на котором красовался только камуфляж, укрывавший его с ног до головы.

Все остальные имели смешанное обмундирование, в котором находились элементы всех известных на сегодня форм одежды советской армии. Был здесь «камуфляж», была «эксперименталка» с многочисленными карманами. У нескольких бойцов имелась даже «прыжковка», которую в Афгане прозвали «песочкой». В этой удобной для ношения форме совершались учебно-тренировочные прыжки с парашютом. У пары бойцов разглядел Кондратий элементы «горного обмундирования», правда, без зимних свитеров и курток, все же август месяц еще стоял на дворе, а потому у многих ввиду теплой погоды от «горняшки» были сейчас только горные ботинки с высокими берцами и триконями.

Но и это было еще не всё. У двоих бывалых вояк из четвертой группы, стоявших сейчас на правом флаге, – старшего сержанта по фамилии Рябоконь, подрывника по профессии, и Азамата Кундурова, его друга и снайпера по совместительству, старший лейтенант Зарубин увидел даже КЗС – «Костюм защитный сетчатый». Этот костюм входил в комплект индивидуальной защиты военнослужащих советской армии и был предназначен для одноразового применения на местности, которую враг мог бы заразить отравляющими или радиоактивными веществами. Состоял этот КЗС из вполне себе удобной хлопчатобумажной куртки с капюшоном и не менее удобных широких шаровар. Обладал отличной воздухопроницаемостью и пользовался большой популярностью среди всего личного состава Ограниченного контингента. Летом под КЗС надевалось лишь нижнее белье, а зимой гораздые на выдумку бойцы натягивали его поверх снаряжения. Но, не из страха, что «моджахеды» применят яды, а просто для утепления. Холодно зимой в горах. Вот и получалось, что эту удобную, но задуманную одноразовой вещь химической службы бойцы таскали до тех пор, пока она не рассыплется в прах. А поскольку служила она действительно недолго, то была нарасхват и постоянно в дефиците.

«Хорошо хоть еще сегодня на войну в своем идем, не таясь, – подумал с некотором облегчением командир сводного отряда, – а то пришлось бы еще афганские шмотки надевать для глубокого рейда. Хотя, надо признать, пуштунка на голове хорошо сидит. Не слетает, даже когда садишь по моджахедам из пулемета».

На этом он закончил осмотр обмундирования и хотел было перейти к оружию, но вновь встретился взглядом с улыбчивым Галиулиным и уточнил:

– Аскер, как у тебя со связью, порядок? Все подготовил, что понадобится?

– Как приказывали, товарищ старший лейтенант, – кивнул Галиулин в сторону кучки радиостанций разных видов, лежавших пока на плащ-палатке и еще не расфасованных по рюкзакам. – Р-159 для связи с базой. Одна штука, нам хватит. Ее я сам понесу. Восемь комплектов «Сокола», по четыре на каждую группу, чтобы между собой связь держать. Запасные батареи. Вроде все.

– «Ромашку»[8] не забудь, – напомнил Зарубин, слегка нахмурившись, – тоже пару штук.

– Значит, с вертушками связь будем держать, – не то спросил, не то объявил всем радист.

– Все может быть, – нехотя кивнул Кондратий, – кишлак там мутный.

И перешел к осмотру оружия. У девятнадцати воинов из общего состава двух групп при себе имелись автоматы АКМС с калибром 7,62-мм и десять из них с планкой для крепления ночного прицела. Предстоял как раз ночной бой. У восьми солдат автоматы были дополнительно оснащены подствольными гранатометами ГШ-25. В сводном отряде старшего лейтенанта Зарубина было также четыре винтовки СВД[9] – так как полагалось брать с собой на задание минимум по два снайпера на группу. У остальных бойцов спецназа тоже были автоматы, но поменьше калибром – 5,45-мм. И хотя этот автомат был удобным и компактным, в спецназе ГРУ более крупный калибр пользовался гораздо большей популярностью. И причин тому было несколько. Во-первых, для АКМС с калибром 7,62 имелся прибор бесшумной и беспламенной стрельбы – ПБС-1. Эта игрушка давала советским разведчикам, особенно во время ночных вылазок, большие преимущества перед «моджахедами», которые могли даже не узнать, что неподалеку идет бой. Звук выстрела из автомата с таким прибором было невозможно различить уже с расстояния в сто пятьдесят метров.

Да и потом, пуля, выпущенная из автомата калибра 7,62-мм, была просто крупнее и лучше «останавливала» врага. А, кроме того, у самих моджахедов основным стрелковым оружием был как раз китайский образец автомата Калашникова все с тем же калибром. Это давало шанс воспользоваться патронами убитого «духа», если свои закончатся. Несмотря на то что по несколько рожков с патронами уже было рассовано по разгрузочным жилетам и подсумкам, такое могло случиться и бывало не редко. Высокое начальство распорядилось выдавать патроны по нормативам, смысла которых никто из спецназовцев не понимал. Ни командиры, ни сами бойцы. В жарком бою патронов реально не хватало и, как всегда, приходилось заботиться о себе самому. Спасение утопающего, как говорится в одной книге, дело рук самого утопающего.

Иногда в бою выпадала возможность пополнить боекомплект трофейными патронами с «разрывными» пулями. Это егеря тоже любили, так как аналогичными патронами родная промышленность свои войска в Афганистане почти не снабжала «из-за соображений гуманности». Жалела моджахедов, видимо. Приходилось бить «духов» их же разрывными пулями.

При необходимости воевали и захваченным у врага оружием, но китайские копии Калашникова бойцы не любили, так как украденную идею китайцы воплотили, как всегда, только внешне. Металл на автоматы шел хреновый и быстро перегревался, буквально после опустошения третьего рожка патронов, автомат клинило, или он начинал просто выплевывать пули в разные стороны, теряя прицельную дальность. Китайская копия, она и в Афгане китайская копия.

А вот китайский аналог русского крупнокалиберного пулемета ДШКМ[10], слизанный и перепроданный моджахедам, доставлял русским спецназовцам гораздо больше хлопот. И хотя он был тяжелым и гораздо менее маневренным, чем обычно противостоявший ему «Утес» – для смены позиции требовалось пять человек, – все равно духи могли значительно усложнить жизнь советским разведчикам, установив ДШКМ на удобной позиции в горах, особенно в укрепрайонах, куда частенько затаскивали их с помощью ослов или других вьючных животных.

В отряде Зарубина на такой ответный случай как раз была припасена парочка крупнокалиберных «Утесов»[11] с оптическим прицелом, который переносился вместе с боекомплектом силами всего двух разведчиков, и еще парочка ПК – пулемётов Калашникова все того же калибра 7,62-мм. Одним из таких ПК в третьей группе заведовал рядовой Семихватов. А вторым ПК виртуозно владел Григорий Рохля. Удалой боец, несмотря на фамилию, доставлявшую ему поначалу немало хлопот. В четвертой группе тоже было два пулеметчика с ПК.

Ну и на всякий пожарный случай – укрепрайоны у «духов» крепкие попадались, – старший лейтенант Зарубин брал с собой в этот раз тяжеленный ПТУРС[12], который мог разнести любую, даже укрепленную позицию и часто заменял спецназу артиллерию. И еще один АГС-17, станковый гранатомет, бивший вдаль аж до полутора километров очередями из осколочных гранат. В радиусе семи метров от места попадания такой гранаты не выживал никто. Весила полезная штука все веселые тридцать килограммов. По сравнению с этими тяжеловесами, несколько ручных гранатометов типа «Муха»[13], также числившихся среди вооружения сводного отряда разведчиков Зарубина, вообще ничего не весили.

«Придется ребяткам потрудиться, – подумал Кондратий, разглядывая тяжеленные махины с боекомплектом, – зато ни один «дух» от нас даже под землей не спрячется».

Глава четвертая

Опорный пункт

Быстро проверив рюкзаки, плащ-палатки, разгрузочные жилеты, сигнальные и осветительный средства, наличие боеприпасов, индивидуальных перевязочных средств и сухих пайков, старший лейтенант остался доволен. Он, наконец, выпрямился и, мгновенно переходя из расслабленного состояния в боевое, рявкнул так, что привычные ко всему подчиненные даже вздрогнули:

– Смирно!

Бойцы подтянулись, как могли.

– Товарищи, мотострелки, – решил подбодрить шуткой своих засекреченных разведчиков старший лейтенант Зарубин, но поневоле стал серьезным и даже немного напрягся, – сообщаю вам боевую задачу. Нашему отряду поставлена цель скрытно выдвинуться в район кишлака Шамун, неподалеку от которого в горах недавно обнаружен новый опорный пункт душманов. Вероятно, там есть охранение и склады с оружием. Численность противника неизвестна. Наша задача провести разведку, внезапно атаковать и зачистить позиции «душманов». На броне нас немного подбросят до цели. Потом несколько километров пешком. Глубоко ночью должны прибыть на место и приступить к работе. Если сделаем все аккуратно и никаких сюрпризов не будет, операция должна продлиться несколько часов. Шамун недалеко. К завтраку, максимум – к обеду, должны вернуться назад.

Зарубин помолчал и добавил с нажимом в голосе:

– В полном составе. Вопросы есть?

– Неслабый там опорный пункт, похоже, раз ПТУРС тащить придется, – ухмыльнулся Рохля вместо вопроса.

– Разговорчики, – оборвал его Кондратий. – Если вопросов нет, даю двадцать минут на перекур, проверку снаряжения и оправку, затем выступаем. Броня ждет. В моей подгруппе назначаю заместителем старшего сержанта Суворина, в четвертой – командует старший сержант Рябоконь. Разойдись!

Получив разрешение, бойцы разбрелись кто куда. Кто присел проверить снаряжение, кто-то отошел покурить и побалагурить с друзьями, пока можно. На марш-броске разговорчики не поощрялись.

– Пойдем и мы, Кондратий, – подошел к нему подполковник Стеценко, наблюдавший за последними приготовлениями сводной разведгруппы издалека и появившийся только после того, как бойцы разошлись, – умрем на болоте[14]. Спокойно покурить тебе не скоро придется.

Офицеры отошли в сторонку, остановились у пожухлого деревца, не доходя до штабного корпуса, расположенного в здании бывшей афганской школы. С тех пор, как началась война, здесь уже много лет никто не учился. Стеценко достал сигареты и угостил Зарубина. Чиркнул трофейной зажигалкой «Зиппо», презентованной подполковнику разведчиками первой роты, после удачного налета на караван. Два огонька загорелись в быстро сгущавшихся сумерках.

– Сколько у тебя необстрелянных в группе? – уточнил Стеценко.

– Пятеро, товарищ подполковник. Двое совсем пороха не нюхали, только что с гражданки. Остальные год отслужили в ТуркВО[15], пострелять уже малость успели, но все равно пока зеленые.

– Присматривай там за ними. Первый бой всегда страшно. Ничего, притрутся. Ты сам-то, помнишь, как убил первого «духа»

Зарубин кивнул, тот бой ему надолго врезался в память. Тогда ему пришлось убить человека в реальном бою, да не издалека, нажав на курок автомата, а в жесткой рукопашной. Он сам чуть не погиб в тот день. Автомат заклинило, и моджахед, набросившись на него, стал душить. Лишь когда едва не потерявший сознание молодой боец Кондратий Зарубин воткнул ему нож в брюхо, «душман» обмяк и разжал пальцы. Кондратий еще долго потом отстирывал кровь воина ислама со своей формы. Однако в разговоре со Стеценко старший лейтенант умолчал о том, что еще до армии ему поневоле приходилось убивать, и этот «дух» был далеко не первым, погибшим от его руки.

– Ладно, – выбросив окурок, быстро попрощался Стеценко и поправил форменную кепку, – держи связь, старлей. Если что, вызывай вертушки. Мотострелки из 66-й бригады тебя подбросят до середины пути, а там уж сам.

Сделав пару шагов в направлении штаба, Стеценко обернулся.

– И к обеду не опаздывай.

Спустя десять минут, погрузив тяжелые пулеметы, ПТУРС, боеприпасы и снаряжение в несколько гусеничных бронемашин, сводная разведгруппа распределилась по броне. Кто смог, разместился во внутренних отсеках для пехоты, остальные закрепились снаружи. Чихнув моторами, колонна БМП-2 под покровом ночи покинула базу на окраине городка Асадабад, выдвинувшись прямо по объездной дороге. Вскоре колонна преодолела мост через горную реку, охранявшийся блокпостом из мотострелков, и, оставив свои укрепленные позиции позади, углубилась в ночной Афганистан. Туда, где хозяйничали уже моджахеды, не желавшие признавать ни законное правительство своей страны, ни силу войск СССР. Торговля наркотиками им была больше по сердцу. Ни пахать, ни сеять они не привыкли. Разве что опиумный мак. В этом проклятом месте воевали испокон веков, убивая всех, кто приходил к ним с оружием в руках. Покорялись только самым сильным завоевателям, один раз Александру Македонскому, второй Чингисхану. Да и то, стоило новым хозяевам чуть ослабить хватку, опять начинали убивать друг друга. Видимо, война была смыслом их жизни. Мирно жить они просто не умели. И все бы ничего, если бы убивали только сами себя. Но наркотики расползались отсюда на караванах по всему свету, убивая и калеча жизни многих, а немногим принося огромные прибыли, заработанные на смерти. Именно этого не мог простить моджахедам старший лейтенант Кондратий Львович Зарубин, и была у него на то своя, очень веская причина. А вовсе не интернациональный долг.

Еще через полчаса колонна достигла развилки дорог и, съехав в овраг, высадила разведчиков с поклажей. Чихнув на прощанье моторами, БМП развернулись и растворились в темноте. Дальше единственная дорога расходилась на три разные. Правая вела к печально известному урочищу Маравар, где три года назад погибла почти целая рота необстрелянных бойцов. Вторая шла прямо к кишлаку Шинкорак, и последняя дорога – налево, к Шамуну, в окрестностях которого и находилась цель сегодняшнего выхода.

Именно здесь, у развилки, Кондратий Зарубин и планировал расстаться с броней. Ехать на ней, конечно, удобнее, чем переть все на себе. Но БМП – штука заметная даже ночью. Об их выходе уже могли проведать «духи», у которых всегда имелись наблюдатели из местных в городе или окрестностях Асадабада, сколько их ни тряси и ни стращай. Поначалу Кондратий вообще хотел идти пешком с базы, но решил рискнуть. Так действительно было быстрее. А ночи в горах не очень длинные. Особенно когда время дорого. Сейчас у него был шанс запутать «духов», даже если его выход на охоту не остался незамеченным. Самое главное было двигаться скрытно. Отследить его БМП могли максимум до этой развилки, а куда дальше делась группа, поди узнай. Направо пошла, налево или прямо. Пока поздно не будет. Во всяком случае, Кондрат надеялся на фактор внезапности, и пока что никаких признаков обнаружения не было.

– Так, мальчики, – вполголоса приказал Зарубин, оглядывая своих бойцов, собравшихся на дне оврага, – Семихватов с пулеметом и еще двое вперед, Галиулин с рацией и Виктор Строгий со мной. Остальные, нежно подхватили «груз» и бодрым шагом двинулись по тропе за ведущими.

Кондрат сглотнул слюну и продолжил давать вводную:

– Старший сержант Рябоконь!

– Я, – выросла перед ним из темноты рослая тень.

– Твоя группа идет замыкающей. Возьмешь с собой Мухамедзянова с пулеметом, еще троих и в конец. У тебя весь молодняк. Смотри за ними в оба.

– Есть, – кивнул Рябоконь.

Подхватив тяжеленное снаряжение и оружие, группа свернула с развилки влево и по дну оврага, а затем по берегу реки, поросшему редколесьем, двинулась в сторону мирно спавшего вдалеке Шамуна. Через час пути по тропе, петлявшей меж чахлых деревьев, все было по-прежнему тихо, если не считать злобного сопения бойцов тащивших ПТУРС и «Утесы». Это, конечно, замедляло общий ход группы, но без таких игрушек разведчики оказались бы беззащитны, натолкнись они на превосходящие силы противника. С одними автоматами много не навоюешь. А с этими игрушками, да еще со стрелявшим очередями гранатометом, удачно закрепившись на какой-нибудь высотке, всегда был шанс дождаться подкрепления или в крайнем случае пробиться к своим.

Минут через пятнадцать, двигаясь незамеченными под шум горной реки, разведчики стали забирать вверх по тропе, и скоро обозначился крутой поворот. Кондрат взглянул на часы со светящимися стрелками – было почти десять.

– Колонна, стой, – скомандовал вполголоса Зарубин, останавливаясь, чтобы сориентироваться на местности, – пять минут отдыхаем. Не курить.

Остальные бойцы передали команду по цепи вперед, и метрах в пятидесяти замер Семихватов с пулеметом, пристроившись за большим валуном. Немного подуставшие разведчики с радостным выдохом опустили на камни тяжелое вооружение и законно расслабились, сжимая в руках автоматы. Охранение, заранее назначенное перед выходом и натренированное на такой случай, зорко смотрело по сторонам. Из-за шума близкой реки передвигавшихся молча разведчиков было не слышно, но и они могли не услышать подкравшегося противника. Пока, однако, все вокруг выглядело спокойным.

Старлей посмотрел на луну, вдруг показавшуюся из-под облаков. «Поворот реки, резкий подъем… где-то тут должен быть брод», – вспоминал метки на карте Кондратий, имевший привычку запоминать все топографические детали операции наизусть. Ему не надо было даже лезть в карман за картой и включать фонарик, чтобы проверить свою память. Он ей доверял безоговорочно.

Заметив, что за подъемом виднеется небольшой распадок, который уходил вправо, к ведущей в сторону кишлака узкой проселочной дороге, Кондрат окончательно решил, что пора форсировать водную преграду и начинать подъем в горы.

– Здесь переходим реку вброд, – скомандовал он, – охранение: перекрыть все подходы.

Но бывалые бойцы охранения, на которых была возложена эта задача, уже и так грамотно расположились, чтобы прикрыть огнем колонну, если она будет атакована. Первыми в воду вошли двое помощники Семихватова. Оказавшись на том берегу небольшой, но бурной речки, они проверили прилегавшее побережье и подали знак. Следом перебрался сам пулеметчик и занял нужную позицию. А уже за ним потянулся остальной отряд с «бронетехникой».

Брод был неглубокий, вода едва доходила бойцам до коленей. Не обсыхая – по дороге одежда сама высохнет, – Зарубин направил отряд в распадок, который минут через десять привел их к самой дороге. Луна, к счастью, вновь ушла за облака, и Кондрат невольно поблагодарил ее за это. Преодолев в кромешной тьме проселочную дорогу, на которой в этот час никого не было, отряд вскоре опять вошел в «зеленку» и, долго пробираясь по складкам каменистых холмов, наконец, подошел к подножию гор. Здесь командир устроил своим бойцам еще один короткий привал.

– Дальше пойдем по соседнему ущелью, – объявил Кондратий бойцам авангарда, но так чтобы и остальные услышали. – Оно выгнуто полумесяцем и примыкает к перевалу, с которого открывается вид на кишлак Шамун. Этот кишлак нам и нужен. Еще через пару часов будем у расчетного места. Здесь уже могут быть «духи». Всем, у кого автоматы с планкой для ночного прицела, примкнуть прицелы и периодически осматривать склоны и тропу прямо по курсу. Проверить карабины на ремне автомата, – чтоб ничего не брякало. Подойти надо тихо.

Бойцы деловито по десятому разу осмотрели автоматы. Один молодой солдат из четвертой группы забыл примотать карабин изолентой, – запасливый Мухамедзянов дал ему свою. Устранив мелкие проблемы и отдохнув, группа пошла дальше вверх.

В расчетах старший лейтенант не ошибся. Под перевал, который выводил к кишлаку Шамун, на некоторых картах обозначенному даже как городок, они подошли в расчетное время. Около часа ночи. Здесь Кондратий снова дал группе немного отдохнуть и подготовиться к атаке. Судя по имевшимся данным, опорный пункт «духов», а может, и целый укрепрайон, должен был начинаться именно здесь. Место было удобное. С перевала вниз шла только одна тропа к кишлаку, а вот подойти к самому предполагаемому укрепрайону можно было с трех сторон: снизу от самого кишлака, через ущелье, по которому прибыли спецназовцы, и через другое ущелье, которое подходило чуть дальше, минуя второй перевал, очень близко расположенный к первому.

«Грамотно придумано, – одобрил выбор душманов Кондратий, вглядываясь в темноту через ночной прицел автомата, – заблокировал вершину и не подойти, а уходить можно сразу двумя путями, если они не перекрыты. Шанс всегда есть. Ну, ничего, от нас не уйдешь».

Впереди и вокруг все было тихо.

– Где ж вы тут окопались? – пробормотал Зарубин себе под нос, оглядывая безжизненный, казалось, перевал. – Неужели соседи ошиблись? Проверить надо по-любому.

Он обернулся назад и вполголоса произнес:

– Рябоконь, ко мне!

Вскоре с легким шелестом к нему приблизилась крепкосбитая фигура командира четвертой разведгруппы и присела рядом, опершись на автомат.

– Осмотрел склон?

– Так точно.

– Значит, видел правое плечо перевала, которое сильно возвышается над левым?

Рябоконь кивнул.

– Тогда слушай мою команду, товарищ старший сержант, – проговорил Зарубин. – Берешь семь человек из своей группы, одного пулеметчика и одного снайпера, остальных оставляешь здесь. И молодых с ними. Ползешь тише мыши наверх и занимаешь там позицию. Осматриваешься и докладываешь мне, как дела. Всё понятно?

– Так точно, – вновь кивнула фигура во мраке.

Слушая по-военному четкие ответы командира группы, Зарубин невольно улыбнулся уголком рта, – плоды собственной работы над дисциплиной за время службы в этой части давали себя знать. Кондрат внешне был человеком спокойным, без особой необходимости не давил авторитетом и позволял иногда солдатам расслабиться, если это не несло прямого вреда для жизни и здоровья. Но расхлябанности не терпел и раздолбайства тоже. В Афгане от этого зависела жизнь, и не только своя. Оборзевших быстро ставил на место, и очень жестко, если требовалось. Солдаты, служившие с ним, это уяснили давно.

– «Сокола» для связи взял? – уточнил Зарубин.

– Пару штук, – подтвердил старший сержант, похлопав себя по груди, где висел манипулятор с кнопкой, сама переносная рация находилась на боку в подсумке, – у меня и у Азамата.

– Добро. Давай, Федор. Двигай вперед. Только осторожно.

Рябоконь кивнул в последний раз и исчез за камнями в темноте. Вскоре там послышалось шевеление. Разведгруппа с отобранным количеством бойцов, прокравшись мимо остальных, растворилась в темноте.

Дав им минут двадцать форы – за это время Зарубин рассматривал через прицел кромку перевала, но не заметил ничего подозрительного, – старший лейтенант решил двигаться дальше вверх. Седловина была уступчатая. По всему выходило, что на самом краю больших и заметных укреплений нет, они либо зарыты в землю, либо спрятаны глубже, у второго уступа, который, собственно, и мог считаться перевалом. «А может, там и нет никого? – подумал Зарубин, нежно обнимая автомат. – Разведка тоже иногда ошибалась. А может, были, да ушли».

Отправив вперед по тропе трех разведчиков с рацией, Кондратий на всякий случай привел в боевое положение крупнокалиберный «Утес» с расчетом из двух человек, который уже отсюда мог поливать огнем перевал, и посадил в сторонке двух снайперов, наблюдать за вершиной. Остальная группа со всем железом медленно двинулась дальше.

В кромешной тьме, глухо чертыхаясь, когда из-под ноги выскакивал мокрый от ночной росы камень, группа шла вверх. До перевала оставалось уже метров пятьсот. Пока было тихо. Рябоконь на связь не выходил. Но эта тревожная тишина начала давить на Зарубина. И вдруг он услышал музыку. От неожиданности старлей даже остановился, не поверив своим ушам. Музыка? Ночью, в горах? Но с перевала явно доносились заунывные напевы, более того, поддержанные силой динамиков.

– Это что за хрень? – припал к прицелу Зарубин, обшаривая взглядом камни, но ничего нового не увидел.

– Товарищ старший лейтенант, – приблизился к нему Суворин, – это ж духи молятся.

– Верно. Совсем страх потеряли, – пробормотал ошеломленный Кондратий, который видел много раз, как «духи» молятся днем, но первый раз застал их за этим делом ночью, – да еще и через динамики транслируют, чтобы нам лучше слышно было.

В этот момент ожила рация.

– Первый, прием, – прохрипел динамик в ухе у Зарубина. – Докладывает старший сержант Рябоконь. Поднялся на гребень перевала. Вижу «духов». Человек десять. Все молятся. Из вооружения наблюдаю два ДШК. Смотрят в вашу сторону. Больше ничего не вижу.

– Молятся, говоришь, – ответил Кондрат, – самое время. Приготовиться к атаке. Жди моего сигнала. Мы идем вверх. Скоро будем рядом.

На всякий случай Кондрат связался с пулеметчиками, прикрывавшими тыл, и тоже взбодрил их, чтобы не расслаблялись.

Шли осторожно и быстро. Луна, спрятавшись за облаками, тускло освещала горы. Подобравшись уже к самому перевалу, до которого оставалось теперь метров пятьдесят, Кондратий настроил второй «Утес» и АГС-17 – на случай внезапной контратаки, – мало ли чего Рябоконь не заметил. Затем вызвал того по рации.

– Федор, мы рядом. Начинаем.

Звуки молитвы до сих пор не утихали. «Душманы» истово общались с Аллахом. Но неожиданно для них эти звуки прервал выстрел из подствольного гранатомета, потом второй и сразу два глухих хлопка раздались под перевалом. Послышались крики раненых, которые тут же заглушила короткая пулеметная очередь. Потом еще одна. В ответ, спустя короткое время, раздалось лишь несколько автоматных очередей.

– Мухамедзянов работает, – узнал по звуку пулемет своего подопечного Кондратий и махнул своим разведчикам: – За мной, ребята, пока «духи» до своих ДШК не добрались. Семихватов и Рохля, по краям. Остальные цепью, прижимаясь к склону.

Когда они достигли кромки и едва перевалили через нее, стрельба уже стихла. Рябоконь со своими бойцами, покинув укрытие на склоне, добивал оставшихся в живых «духов». В темноте пару раз стрекотнула короткая очередь, едва заметная и едва слышная, поскольку прибор ПБС-1 гасил пламя и звук.

– Ты, смотрю, и без нас справился? Молодец, Федор, – похвалил командира четвертой группы Зарубин. – Сколько их тут?

– Десяток примерно, как и говорил, – пнул ногой ближайшее тело, Федор. – Все готовы. Легко взяли.

– Не говори гоп… – едва открыл рот Зарубин, чтобы предостеречь его от эйфории, как вдруг луна показалась в разрыве облаков и осветила скалы. Спецназовцы, рассыпавшиеся по нижней части перевала и стоявшие кое-где в полный рост, стали видны как на ладони. В тот же миг откуда-то сверху глухо застучал ДШК. За секунду до этого, словно спиной почуяв опасность, Зарубин толкнул Федора и сам рухнул вниз. Очередь разрывных пуль прошлась по камням и скоплению солдат. Рядом послышался крик, это упал замертво прошитый насквозь боец. Кто именно, Зарубин не разглядел.

В ответ застучал пулемет Мухамедзянова, ему вторили Семихватов и Рохля. С главного перевала, до которого было еще метров семьсот, заработал второй ДШК. Следом откуда-то сверху раздался громкий чавкающий звук, а потом свист. И темноту метрах в пятидесяти разорвала вспышка от мины.

– Так, – сплюнул Кондрат, прячась за большим валуном от осколков неподалеку от нижней захваченной позиции «душманов», – недолго музыка играла.

Он обернулся назад, туда, где прятался от обстрела радист и еще трое бойцов.

– Галиулин! Радио на базу. «Прибыл на место. Вступил в бой. Уничтожил десять “духов”. Продолжаю атаковать».

Галиулин развернул за камнем рацию, целиком вытащил полутораметровую антенну, благо в темноте ее никто не видел, и принялся выполнять приказание. Зарубин сам связался с помощью «Сокола» с расчетом ниже по склону и приказал подтащить сюда «Утес» и станковый гранатомет. «Без них, похоже, не обойтись, – решил он, – раз по-тихому не вышло». Самое мощное оружие – ПТУРС, пока оставил внизу.

Рядом лежал Рябоконь, который вел огонь короткими очередями, стараясь поразить расчеты ДШК или минометчиков.

– Федор, – крикнул ему Зарубин – кого из твоих зацепило?

– Иванцов, – коротко бросил тот, продолжая стрелять.

– Молодой? Жив?

Федор мотнул головой. Старший лейтенант нахмурился. «Не повезло парню, в первом же бою». Но нужно было решать ситуацию, чтобы остальных не перебили. «Духи» обнаружив «шурави»[16], огнем из своих ДШК, которым вторили несколько автоматов Калашникова, прижали спецназ к склону. А минометы вполне могли их добить, если не предпринять срочных действий. Хотя по интенсивности огня Зарубин решил, что по ним работает только один миномет. К счастью, то ли позиции были не пристрелянные, то ли минометчики необученные, то ли ночь помогала, – луна вновь ушла за облака, скрывая «шурави» от прямых попаданий, – мины ложились с большим перелетом и в стороне от скопления бойцов, которые быстро расползлись по склону. Вжавшиеся в камни спецназовцы пока что отстреливались без новых потерь, об этом Зарубин узнал, связавшись со всеми, у кого были рации. Мухамедзянов и Рохля били по позиции ДШК короткими очередями довольно точно. И вскоре один из крупнокалиберных пулеметов замолчал.

«Либо расчет накрыли, либо повредили сам пулемет. Главное, чтобы в контратаку не пошли», – думал Кондрат, разглядывая через прицел моджахедов. Их было почти не видно, только пару раз ему удалось засечь «пуштунку», двигавшуюся вдоль склона. Значит, впереди была траншея. Сколько их там всего, тоже не разобрать, – прятались в глубине перевала и пока не лезли на рожон. Одно Кондратий уже понимал, для простого опорного пункта наблюдателей здесь довольно укрепленные позиции. Это наводило на неприятные размышления. Но отходить он смысла не видел. «Духов» могло быть и не много. А раз пришли – дело надо сделать. Приказ никто не отменял.

Второй ДШК наверху ненадолго замолчал, лишь напрасно обнадежив «шурави», а потом в спецназовцев полетели трассеры, подсвечивая поле боя дьявольскими огнями. В этот момент подошла группа бойцов с «Утесом» и станковым гранатометом. Увидев их, Кондрат злорадно ухмыльнулся. Пулеметчики установили свой крупнокалиберный аппарат метрах в пяти от командира. Гранатометчики, несмотря на кромешный мрак, тоже быстро выбрали себе позицию.

– Ну, сейчас причешем «духов», – обрадовался Зарубин и обернулся к расчету гранатометчиков, которые копошились между двух валунов, – а ну-ка, ребятушки, обстреляйте-ка мне гнездо второго ДШК и потом с перелетом в глубину перевала. Там где-то минометчики засели.

Бывалые бойцы, которым Зарубин доверил это оружие, быстро пристроили тридцатикилограммовый станковый гранатомет и дали первую очередь осколочными гранатами по гнезду ДШК. Несколько ярких фонтанчиков брызнули огнем. Потом еще контрольная очередь из пяти гранат, и на перевале воцарилась тишина. Пулемет умолк.

Но это оказалось тоже ненадолго. Пролетевшая оттуда вскоре мина вновь взорвалась далеко позади залегших разведчиков. В ответ на это гранатометчики чуть приподняли ствол АГС-17, сделав поправку, и проработали перевал в глубину тремя короткими очередями. И, видно, угодили в какой-то склад с боеприпасами, потому что наверху полыхнуло так, что на мгновение стало светло, как днем. С перевала повалил дым. Миномет перестал выплевывать смертоносные гостинцы.

– Обожаю эту пушку, – не сдержался старший лейтенант и повернулся к «утесовцам», – теперь ваша очередь, орлы. Ну-ка, причешите мне перевал от греха подальше.

Крупнокалиберный пулемет, бивший на несколько километров, прошелся по кромке подсвеченного слабыми всполохами перевала и разметал в клочья все, что смог различить взгляд пулеметчика. На всякий случай еще раз обработали оба гнезда молчавших ДШК.

– Ну, а теперь за мной, разведчики! – крикнул Зарубин по рации, приподнимаясь из-за валуна. – Рассыпались по склону и вверх. Суворин слева, Рябоконь – твой фланг правый. Я в центре.

Старший сержант, державшийся неподалеку, услышал его и без рации. Кивнул и быстро исчез в полумраке, собирая бойцов.

Ожесточенная перестрелка прекратилась. Прикрываясь складками местности – на всякий случай, у «духов» тоже были ночные прицелы, – разведчики беспрепятственно преодолели остаток подъема и оседлали перевал, поперек которого действительно шла длинная траншея. В ней валялись пятеро мертвецов с автоматами. Несколько ходов от этой траншеи уводили вниз в темноту. Туда, где далеко в глубине долины, при свете дня, уже был бы виден кишлак, спавший сейчас мирным сном и полностью погруженный во тьму. По краям перевала виднелись разваленные огнем гнезда ДШК и как минимум по трое мертвых душманов в каждом. Впереди, метрах в пятидесяти, догорала минометная точка. Повсюду валялись куски разорванных взрывом тел и дымились ящики из-под мин. Похоже, гранатометчики на самом деле угодили прямиком в боекомплект. Пока в спецназовцев больше никто не стрелял. И вообще на перевале было сейчас на удивление тихо.

– Суворин, Рябоконь, взяли по пять человек и рассыпались по перевалу. Проверяем траншеи и блиндажи, – коротко приказал Зарубин. – Только осторожно, кругом сюрпризы. Ценное забираем. Остальное минируем.

Пустив вперед пятерых разведчиков, Кондратий вместе с Семихватовым и Галиулиным двинулся вдоль центрального хода траншеи вниз, крепко сжимая автоматы и прислушиваясь. К счастью, в отсветах догоравшего пожара траншея была видна хорошо. Впереди слева вдруг застучал одинокий автомат, кто-то из бойцов резко согнулся, схватившись за руку. В ответ его товарищ метнул в сторону невидимого в темноте автоматчика штурмовую гранату РГД-5[17]. Раздался короткий взрыв, и автомат замолчал.

– Раненого перевязать, – приказал Зарубин, быстро приблизившись к месту схватки, и, рассмотрев бойца, уточнил: – Жив, Карпович?

– Жив, – доложил сам раненый из молодых, которого уже пользовал оказавшийся рядом товарищ, – только руку зацепило.

И добавил, немного смущенно:

– Там вроде ребенок какой-то стрелял, показалось, товарищ командир.

– А ты думал. Здесь все воюют, – ответил спокойно Зарубин, привыкший уже ко всякому на этой войне, – и дети, и женщины, если надо. Мы для них враги. А они для нас. Понял?

И не дожидаясь ответа, направился в сторону показавшегося в двадцати метрах блиндажа. Здесь было уже гораздо темнее, лишь один ящик тускло горел неподалеку, сгущая темноту вокруг. Видны были только очертания входа. Для порядка Зарубин дал очередь в чернеющий проем, а затем приказал бойцам, осторожно передвигавшимся рядом:

– Проверить, что там.

Но едва один из них успел сделать шаг вниз, как из блиндажа выскочила сначала одна черная тень, а за ней вторая и третья. Первая бросилась бойцу в ноги. Тот даже не успел выстрелить, как его сбили. Душман вцепился в его автомат, и они оба кубарем укатились в темноту. Второго, который, размахивая голыми руками, бежал прямо на спецназовцев, Кондрат расстрелял очередью в упор. «Эх, мать вашу, надо было сразу туда гранату кинуть», – сокрушался Зарубин, не имея возможности выстрелить, чтобы не убить боровшихся рядом. Но в это мгновение третья тень возникла рядом с ним. Старлей выстрелил, но верткий «дух» умудрился нырнуть под пролетавшие пули и ударил его по ногам.

Кондрат упал, а бородатый моджахед бросился на него сверху, придавив к груди автомат, и попытался убить ненавистного «шурави» ножом. В последнюю секунду Кондрат заметил тускло сверкнувшее лезвие афганского кинжала в руке у обезумевшего от ярости бойца. Вскинул руку и блокировал удар. Лезвие оцарапало щеку, замерев в миллиметре от глаза.

– Ах ты, сука, – пришел в ярость Кондрат и, выпростав вторую руку из-под «душмана», который вцепился в автомат, нанес ему короткий и резкий удар в кадык. Моджахед захлебнулся своими слюнями, выронив нож, захрипел и откинулся назад. Кондрат, не теряя возникшего преимущества, сбросил его с себя. А затем развернулся, схватил кинжал и четким движением вогнал в шею. Да с такой силой, что услышал хруст разрубаемых позвонков. Душман затих. Из разорванной раны хлынула кровь.

Подскочившие к месту схватки Семихватов и Галиулин не успели и пикнуть, как все было кончено.

– Вот так вот, ребятки, – только и произнес Кондрат, снова приходя в себя, вставая и отряхиваясь, – работаем дальше.

Едва он поправил свою панамку, как рядом раздался короткий выстрел, и звуки возни прекратились. Это другой разведчик смог, наконец, отбросить от себя душмана, который стремился задушить его голыми руками. А стоявший рядом боец, не теряя времени, пристрелил его.

– Надо посмотреть, что там, – Кондрат вновь указал на блиндаж, из которого выскочили «духи», – больно много их там пряталось.

И для верности швырнул туда РГД. А когда дым рассеялся, сам шагнул внутрь, достав из потайного кармана небольшой трофейный фонарик. Узкий луч выхватил из темноты довольно широкое помещение, полное дыма и пыли. В нос ударил какой-то странный медицинский запах. Внутри блиндаж был оборудован вполне цивильно: метров пять в ширину – есть где спрятаться, – стол из досок, две скамейки и небольшое углубление для оружия. В нем стояло всего несколько изуродованных «калашей» и гранатомет. Под столом Кондрат обнаружил четверых мертвых «духов», иссеченных осколками. А на полуразвалившемся от взрыва столе заметил остатки пиршества – пакетик с белым зельем, несколько шприцов и рассыпанную травку. Все это превратилось в едва различимое месиво.

– Теперь ясно, отчего они на автомат с голыми руками бросились, – пробормотал Кондрат, потрогав еще кровоточившую ссадину на щеке и вспоминая обезумевшего моджахеда с клинком. – Ладно, ерунда. Могло быть и хуже.

Выйдя наружу, он услышал невдалеке два коротких взрыва и автоматную очередь, а потом увидел, как из темноты к ним приближаются несколько человек, но судя по тому, как открыто они шли, опознал своих. Это был Рябоконь с группой. Вскоре подошел и заместитель Кондрата.

– Ну? – коротко спросил Зарубин, положив руки на автомат с ночным прицелом.

– Нашли еще пару блиндажей, в одном склад оружия – штук десять РПГ, второй миномет и боеприпасы к ним. Заминировал. Сейчас рванем, – первым доложил Рябоконь, вытирая пот со лба. – Чуть дальше вниз по склону еще две оборудованные позиции для ДШК. Смотрят в сторону кишлака. Но душманов в них не было. Видать, готовились к приему гостей, да гости еще не прибыли, когда мы их гнездо накрыли. Пулеметы подорвали.

Зарубин перевел взгляд на своего заместителя.

– Мы нашли блиндаж, в котором стояла рация, – заговорил Суворин, – хотели радиста в плен взять и поколоть. Так он, падла, схватил две гранаты и на нас побежал. Пришлось пристрелить. Мертвый уже подорвался на гранате. Рация вдребезги. У нас потерь нет. Только Костяна… рядового Шерстнева то есть, зацепило осколком по плечу. Перевязали, жить будет.

– Отлично, – ухмыльнулся Кондрат, – Значит, скоро гости могут подойти. Они наверняка радио своим дали.

Зарубин помолчал немного, облизывая пересохшие губы.

– Галиулин, радио на базу. «Цель уничтожена. Идем домой своим ходом. Высылайте броню к месту встречи».

И посмотрев на старшего сержанта из четвертой группы, добавил:

– Взрывай, Федя. И не забудь подарочки разложить повсюду.

Оставив позади себя разрушенные позиции моджахедов и забрав убитого бойца, отряд пошел назад тем же путем, что и пришел. Расположенный в центре долины расчет пулеметчиков со вторым «Утесом», не принимавший участия в бою, теперь прикрывал отход. Убитого выносили на носилках, сделанных из плащ-палатки. О том, чтобы оставить тело “духам” и речи не было. Среди спецназовцев ходило достаточно рассказов о том, как «душманы» издевались не только над живыми пленными, но даже над мертвыми бойцами – выкалывали глаза, отрезали уши. Бывали случаи, особенно со снайперами. Когда «духам» не удавалось взять их живыми, и те в ярости расстреливали не только самого мертвого снайпера, но даже его винтовку. Так что, можно сказать, прости господи, Иванцову еще повезло. Его матери будет тяжело, но она хотя бы увидит могилу сына. Именно поэтому отряд донесет его и отправит «Черным тюльпаном» груз-200 обратно в Союз.

Шагая с камня на камень, старший лейтенант Кондратий Львович Зарубин подумал о том, что сегодня его отряду тоже повезло. Опорный пункт, конечно, оказался не таким простым, как рассчитывали, а хорошо укрепленным. Но до настоящего укрепрайона ему было еще далеко. Да и «духов» оказалось не так много. Справились своими силами, даже не привлекая авиацию или дальнобойную артиллерию.

«ПТУРС только зря таскали, – подумал он и посмотрел на бойцов, что кряхтя тащили этот незаменимый при штурме укрепрайонов агрегат, – ничего, пусть потренируются. Еще успеет пригодиться».

Когда отряд уже выходил из ущелья в зеленку, далеко позади раздался гулкий взрыв. Это сработала закладка, которую Рябоконь сварганил из «Ведьмы»[18], притащенной с собой.

– Так, – проговорил Кондратий, оглянувшись назад и пытаясь рассмотреть, что там произошло, но рассвет еще не наступил, и вокруг по-прежнему было темно, – быстро гости пожаловали. А ну-ка, ребятушки, шире шаг. На сегодня войны хватит.

Глава пятая

После боя

До базы в Асадабаде добрались без приключений. Подорвавшиеся на мине «душманы» – а кроме них на перевал никто не мог взойти, Кондратий был уверен – преследовать не стали. Видимо, нанесенный позициям урон надолго охладил их пыл. Разведчики действительно разнесли позиции буквально вдребезги, и «духи» могли решить, что здесь побывала целая рота «шурави», а потому воздержались от преследования. А, может быть, и самих пришло не так много, как можно было ожидать. Хотя, если верить глазам, то на перевале должна была закрепиться группа вдвое, если не втрое большая, чем они успели раздолбать. И если бы к приходу группы Зарубина там уже все было готово, то взятие этого перевала могло обернуться гораздо большими потерями. Да и отступление тоже. Разъяренные моджахеды могли броситься в погоню, и группе пришлось бы отступать с боем, а тут уж без вертушек и бронетехники могло не обойтись. «Так что удачно сходили, – думал старший лейтенант, сидя на броне БМП-2 и вглядываясь в предрассветный туман, – могло быть и хуже».

До проселочной дороги, что вела к кишлаку Шамун, добрались тоже спокойно, никого не встретив. Ночью здесь хорошие люди не ходят. Только караваны с оружием и наркотой. Да еще спецназовцы. Преодолев брод в том же месте и тем же порядком, спустя полтора часа были в контрольной точке у развилки. Здесь их уже поджидали бронемашины, схоронившиеся в овраге, подальше от лишних глаз.

– Ну, как сходили? – поинтересовался командир мотострелков у Зарубина, когда группа вынырнула из тумана и была опознана как «свои».

– Пощипали «духов», – ответил Кондрат для поддержания разговора, но не вдаваясь в детали.

– Да и вас, я смотрю, – проговорил тот, глядя, как в БМП грузят мертвого бойца на плащ-палатке. Но расспрашивать больше не стал.

– Есть немного, – нехотя согласился Кондрат.

– Ладно, прыгай на броню. Скоро дома будешь, – бросил командир мотострелков, поправил шлем и скрылся в бронированной машине.

Чихнув моторами, колонна выбралась из оврага и устремилась по направлению к части. Путь домой был недолгим, но расслабился Кондратий Зарубин, только когда колонна пересекла КПП и остановилась на территории части. Афган, – дело тонкое. У «духов» тоже радиосвязь была и гранатометы. А колонну могли раздолбать и по дороге домой. Но, слава богу, не раздолбали. В этот раз победа осталась за спецназом.

Встречал колонну с разведчиками лично подполковник Стеценко.

– Успели даже к завтраку, – отрапортовал Зарубин, спрыгивая с брони и представ пред светлы очи непосредственного командования, – как и приказывали, товарищ подполковник.

– Ну, докладывай, Кондратий Львович, – хмурясь, кивнул полковник, провожая взглядом плащ-палатку. По его землистому лицу было видно, что он не спал всю ночь, а наверняка провел ее рядом с радистом.

– Обнаружен и уничтожен опорный пункт противника на перевале у кишлака Шамун, – перешел на официальный тон Зарубин, – перевал оказался укреплен сильнее, чем мы рассчитывали, но моджахеды еще не полностью успели закончить оборудование позиций и укомплектовать бойцами. Мы появились как раз вовремя. Укрепление разрушено, оружие – четыре ДШК, два миномета и больше полусотни единиц стрелкового, а также боеприпасы к ним, – уничтожено. Ну и человек сорок духов.

– Хватил, значит, их Кондратий[19], – ухмыльнулся Стеценко своей шутке, которая ходила по части из-за родословной Зарубина, названного в честь знаменитого казацкого атамана.

Кондратий облизал пересохшие губы.

– Так точно. Когда спускались обратно, на перевале сработала закладка. Думаю, еще человек десять положили. Но, товарищ полковник, судя по количеству траншей и блиндажей, подоспей мы чуть позже, и нас бы там ожидало сотни две, если не больше, душманов. Они просто не успели там закрепиться окончательно. Половина позиций были пустыми.

– Значит, разведка оперативно сработала, – удовлетворенно кивнул Стеценко и поправил кепку песочного цвета, прищурив левый глаз, в который его кольнул один из первых лучей поднимавшегося солнца, – и нам удалось упредить противника. Подоспей вы попозже, они там действительно бы закрепились так, что выбить их силами одного отряда было бы нереально. И потерь было бы гораздо больше. А сейчас как вышло?

– Один молодой убит, попал под пулеметную очередь. Еще двое ранены. Остальные в порядке.

Подполковник умолк ненадолго, потом вздохнул и сглотнул слюну. Хоронить бойцов было частью его службы, к которой он так до конца и не смог привыкнуть, хотя внешне казался спокойным. На войне, как на войне.

Зарубин положил руки на автомат.

– Надо еще разок туда наведаться, товарищ подполковник, – предложил Зарубин, – для порядка. И закрепления успеха. А то они там восстановят все скоро, и тогда действительно будет труднее их выбить. А кишлак вот он, буквально у нас под боком.

– Наведаемся, – успокоил его командир, – после артподготовки. Только эту задачу я другим поручу. Ты на сегодня свое дело сделал. А для желающих повоевать новое дело есть. И срочное.

– Какое, товарищ подполковник? – вытянулся Кондратий, готовый хоть сейчас отправиться на новое задание.

Стеценко прикрыл ладонью глаза, – солнце полностью вылезло из-за горного склона и залило своим жаром весь Асадабад. Внезапно послышался стрекочущий звук вертушек, и над базой зависла пара летающих танков Ми-24, прозванных бойцами почему-то «Крокодилами». Подняв тучу пыли, вертолеты опустились на аэродроме. Открылся люк, и на землю посыпались бойцы группы капитана Терехина из второй роты, выходившего на задание одновременно с Зарубиным, только в другой район и на вертушках.

– Перекуси и отдохни немного после выхода, Кондратий Львович, – подытожил Стеценко разговор, – у меня тут дела появились, а потом ко мне в штаб. Там и расскажу детали.

Зарубин кивнул и только сейчас вдруг осознал, как он устал за время рейда. Отдохнуть и правда не помешает. Раздав указания своим бойцам, в том числе организовав все, что нужно сделать с погибшим и ранеными, Зарубин отправился к себе в барак, где жил в комнатушке, деля ее с другими офицерами. Быт здесь был суровый, но уже привычный, и ничуть не смущал старшего лейтенанта, десять лет назад решившего посвятить свою жизнь спецназу.

Сдав оружие куда следует, Кондратий разделся и принял душ, устроенный тут же рядом с бараками. Скупая струйка теплой воды из бочки со шлангом показалась изможденному за время беготни по горам телу Зарубина просто райским наслаждением. Такой кайф выпадал на долю разведчиков не слишком часто. С водой в этих местах проблемы. В затяжных рейдах бывало приходилось не то что про мытье забыть, а думать, где вообще раздобыть воды для питья, когда она во флягах закончится. Если речки или ручейка рядом не было, нередко приходилось копать землю вглубь, пока не дойдешь до водоносного слоя. В зеленке он, к счастью, часто лежит не глубоко. Вырыл яму в метр глубиной, угадал с местом, и вот оно, счастье, – яма быстро стала заполняться мутной водой. Главное, чтобы хоть что-то появилось. А дезинфекция всегда с собой – бросил в эту муть таблетку пантоцида и наслаждайся живительной влагой.

Слава богу, хоть в расположении отряда с водой было все в порядке. И с кормежкой тоже. Отфыркавшись и переодевшись в чистое, Кондратий Зарубин загнал своих подчиненных в столовую, временно располагавшуюся неподалеку в длинном шатре, пока не закончился ремонт в специально отведенном помещении. Да и сам присел за стол к офицерам. Надо было о пообщаться, перетереть последние новости, узнать, что как и где.

Обменявшись приветствиями с лейтенантом Игнатьевым и старлеем Витей Жуковским, Кондратий все же воздержался пока от разговоров и набросился на отменный наваристый борщ, источавший такой аромат, что у него слюнки потекли, лишь только повар с миской показался в дальнем конце шатра. Согласно приказу военнослужащие советских частей в Афганистане обеспечивались горячим трехразовым питанием. А на период выполнения боевого задания и сухим пайком. Для подразделений спецназа предназначался сухой паек с загадочным названием «Эталон № 5», напоминавший Зарубину название духов. Но его содержимое было не таким легковесным, а вполне себе высококалорийным и могло прокормить бойца в походе – тушеное мясо, фарш, сало-шпик, печеночный паштет, сгущенное молоко, галеты, чай, кофе, шоколад. Часто летом бойцы даже оставляли излишки на базе, зато зимой брали все, что дали на складе, купили в магазине или сами нашли им одним известными путями. Так что во время рейда в рюкзаках РД-54 можно было обнаружить не только «Эталон № 5» и боеприпасы. А иногда, если повезет, бойцы пополняли свой рацион питания даже местными продуктами. По таким «праздникам» им удавалось отведать свежее мясо, рыбу или овощи-фрукты. И на войне жизнь шла своим чередом.

Но сейчас про сухой паек Зарубин и не вспоминал. Он хотел растянуть наслаждение борщом подольше, но едва вдохнув его аромат, просто проглотил всю тарелку за один присест. И уже облизывал видавшую виды алюминиевую ложку, когда в столовую вошел капитан Терехин, старый друг Кондратия, весельчак и балагур.

– Ну, что, Кондратий, – поприветствовал он старлея, приземляясь рядом на лавку, – хорошо поработал? Хватил супостатов, как говорится!

– Нормально, – кивнул в тон ему Кондратий, – хватил.

– Ну, так ты ж казак, – продолжал шуметь Терехин, устраиваясь поудобнее с ложкой в руке напротив такой же тарелки борща, – станичник. Всевеликое войско Донское, или как вас там правильно называть. Так что имя обязывает.

– Ладно, кончай зубоскалить, товарищ капитан, – по-свойски заявил ему Зарубин, – лучше налегай на борщ да расскажи, как сам повоевал. Есть еще в Афгане рыбные места, где можно «забить караван»?

– Я тебе «товарищ капитан» только при отцах-командирах да подчиненных, – оглянулся Терехин на бойцов, сидевших метрах в пяти за длинным столом, – а в ближнем кругу я тебе просто Митя. Вот оно как, товарищ «старший лейтенант».

Проглотив несколько ложек наваристого борща – повар сегодня был в ударе, – Терехин добавил:

– Тебе, кстати, тоже скоро срок выйдет капитанские погоны надеть. Забыл, что ли? Еще чуток и все, будешь со мной в одном звании щеголять уже как «товарищ капитан». А может, и уже должен, только не в курсе.

– Ну, – невольно усмехнулся Зарубин, – до этого еще дожить надо.

– Доживем, брат, – отмахнулся Терехин, продолжая с легким чавканьем поглощать содержимое тарелки, – я тебе больше скажу. Ходят слухи, что наш ограниченный контингент скоро вообще выводить начнут из Афгана. Не пройдет и пары месяцев, как окажемся мы с тобой, друг Кондратий, на просторах нашей необъятной родины. Крепко выпьем и отдохнем от войны. Сколько можно пыль глотать. Эх, на море поеду первым дело, тыщу лет там не был…

Капитан продолжал балагурить. А Кондратий, узнав о скором окончании войны, неожиданно для себя даже расстроился и впал в ступор. И хотя это была уже не новость, разговоры ходили давно, сознание отказывалось этому верить. Он провел в армии уже десять лет и другого себе просто не представлял. Да и не хотел он возвращаться к мирной жизни. Причина, что привела его в Афган, за это время почти растворилась, но не исчезла совсем. Гнев, холодным огнем тлевший внутри него так давно, находивший здесь выход в постоянной опасности для жизни и сражениях с моджахедами, так и не погас за это время. Лишь ослаб, став частью натуры. Да и возвращаться ему было особенно не к кому. Кондратий Зарубин не представлял себе, что будет делать с этой неутолимой жаждой мести на гражданке. Он даже сам себя боялся, когда думал об этом в часы отдыха между марш-бросками.

Кондратий перестал слушать не умолкавшего после боевого выхода товарища, постепенно проваливаясь в воспоминания о том, как судьба занесла его в Афганистан с берегов такого далекого и тихого Дона.

Глава шестая

Семья Зарубиных

Родом Кондратий Львович Зарубин происходил из донских казаков. Это было постоянной темой для ерничества среди друзей-офицеров и предметом тихой гордости для подчиненных. Командир у них был не просто командир, а можно сказать, целый атаман. Да еще названный родителями в честь настоящего казацкого атамана Кондратия Булавина, устроившего в прошлом целое восстание. Булавин был, конечно, не Стенька Разин, но тоже личность известная. Одна присказка народная чего стоила, хоть и не знал об этом почти никто. Но сам Кондратий знал и втайне гордился своей астральной связью со знаменитым атаманом.

В общем, все его предки, как было известно юному тогда Кондратию, происходили из донских казаков. Сам он был родом из станицы Старочеркасская[20], что располагалась в Ростовской области и была издревле известна как столица Донского казачества.

Семья у Кондрата всегда была большая, много братьев и сестер. Особенно в давние времена. Как рассказал ему отец, часть тех самых далеких предков – а точнее один из братьев казаков Зарубиных – даже принимала участие в восстании Булавина против войск Петра Первого. Лихой был атаман, хоть и мятежник. Не мог стерпеть притеснения. Впрочем, среди казаков вольность всегда ценилась больше всего остального. В честь него родители и назвали самого Кондратия, хоть и пришлось предкам Зарубиных сильно пострадать из-за того, что один из братьев прибился к войскам мятежного атамана. Многие тогда были казнены. Но оставшиеся в живых члены семьи и их потомки заслужили прощение своей доброй службой царю. А за следующие сто лет даже получили дворянский титул.

Многое пережила семья Зарубиных в лихие революционные годы. Станица поддержала белое движение, за веру, как говорили тогда, царя и отечество. Многих убили в боях, кто-то ушел за кордон, да там и сгинул без вести, выживших раскулачили и репрессировали. Да и чего было ждать дворянам от голодранцев. Но живучий был род. Как ни убивай Зарубиных, обязательно кто-нибудь да выживет. Так и случилось с отцом Кондратия Львом Гордеичем да братом его Харитоном. Малые они были совсем во время революции, и большевики их не тронули. Оба выросли, да как раз к войне с немцами и возмужали. Прошли войну, вернулись в родную станицу героями. Отец Кондратия всю войну в разведке прослужил. «Четыре года на карачках», – как любил он потом шутить, подкручивая ус, покуривая цигарку и рассуждая с друзьями-товарищами, как ему обустроить село. А вопросов было немало. После войны они с братом едва ли одни с войны живыми и невредимыми вернулись. Кругом только девки да бабы. Да еще казаков-инвалидов десятки. Крепко немец по людям прошелся в той войне. Вот его станичники и выбрали председателем. А брат в помощниках ходил.

Гордеич, как называли его станичники, дело свое знал крепко. А потому через пять лет станица ожила. Сеять стали, пахать. Коровник разрушенный отстроили заново, да коров завели. Мужики в станицу потянулись, свадьбы стали играть, дома строить. Семей много образовалось – Ермолаевы, Зенцовы, Ковалевы, Сиротины, – детей рожать начали. Через десять лет уже не узнать было станицу, словно и не было никакой войны. Опять зашумели веселые людские голоса да звонкий детский смех.

В те годы Гордеич и встретил мать Кондратия Евдокию, что приехала в станицу из соседнего района на заработки. Полюбили друг друга да вскоре поженились. Свадьбу Гордеич такую закатил – вся станица неделю гуляла. Хотя партийное руководство и не очень довольно было, что народ от работы отвлекался. Отец Кондратия тогда уже партийный был, а иначе председателем было никак не стать. Жили хорошо и весело. Родила Евдокия пятерых детей – двух девчонок и трех пацанов на радость старому казаку. И в доме, где рос Кондратий, самый младший из них, всегда было шумно.

А потом затеял Гордеич и свой конезавод. Ну, не может казак без коня жить. Положил на него десять лет жизни. С утра до ночи там пропадал, но вскоре коней станичных уже нарасхват брали все соседи, да издалека приезжали за ними. А сам Гордеич, променяв служебный автомобиль, полагавшийся ему уже как председателю колхоза, часто объезжал свои владения на скакуне, чувствуя себя в седле да в чистом поле гораздо лучше, чем в кабинете. Хотя официально в те годы казаков в Советском Союзе как бы и не было. Советская власть тогда не поощряла вольное казачество, и лихих парней с шашками на конях даже в станице было днем с огнем не отыскать. Растворилось тогда казачество среди людской массы. Но до времени. Так как истребить под корень казаков советской власти не удалось, как ни старалась, все равно проросли.

Мать Кондратия тоже боевой женщиной оказалась. Не только за детьми успевала присматривать, но и к торговле талант имела. Еще до замужества она стала в местном сельпо продавщицей подрабатывать, а потом и торговый техникум окончила. Гордей, склонный к большим делам, не возражал. Да так лихо у нее это получалось, что магазин в лидеры соцсоревнования выбился, а Евдокия вскоре из продавцов в директора попала. А затем второй магазин построили и третий. Росла станица, товаров нужно было много. И мать Кондратия, не прошло и пары лет, уже со всей крупной торговлей в станице управлялась, да еще успевала на ярмарки с товаром ездить – медом и солью своего приготовления. Сестры Кондратия ей во всем помогали, да и он сам, случалось, в магазине приторговывал, если мать приказывала. И у него тоже неплохо это получалось. Умел Кондратий товар подать лицом, видно, от матери коммерческая жилка и ему передалась. В общем, шли дела. Семья у Кондратия была богатая даже по советским меркам. Всего хватало.

Когда Кондратию исполнился шестнадцать лет, он был уже крепким парнем, в котором отец желал видеть лихого казака. Научил его сызмальства Гордеич обращаться с конем. Мог Кондрат скакать на нем весь день и даже не уставал, так ему это занятие нравилось. Полюбил он коней вслед за отцом. Даже шашкой рубать научил его неугомонный Гордеич, тайно по случаю прикупив острый клинок у бывалых казаков и занимаясь с сыном вдали от людских глаз. А когда сын и джигитовку освоил, то батя его даже шутить стал. «Мол, тебе, Кондратий, хоть в цирке выступать теперь». Но в цирк Кондратий не хотел. Не по душе ему было просто веселить народ, хоть и незлобивый он по характеру получился. Вырос парень сильным, даже где-то упертым и своенравным. Как повзрослел, мать с ним перестала справляться. Любил Кондрат отстаивать правду и драться за нее, если слова кончались. Нередко с фингалами домой приходил из школы. Но не боялся. Шел до последнего. Хоть один против всех, все равно ему было. Не раз за это батя порол своего упрямого сына, но в глубине души гордился. Казак получился что надо. Этот семью в обиду не даст.

А когда Кондратий по собственному желанию пошел в секцию самбо и научился драться так, что никто ему из сверстников в станице в подметки не годился, а потом еще и чемпионом района стал, пожилой казак призадумался.

– Видать, дорога ему в служилые люди, мать, – изрек как-то Гордеич, разглядывая вымпел и медаль над кроватью сына, – я повоевал, и он себя показать должен. Такая уж судьба у казаков – служить.

В тот год началась война в Афганистане, и у советских людей появился интернациональный долг. Только никто толком еще ничего не знал о происходящем в высоких горах этой жаркой страны. Из станицы туда покамест никто не попал, из соседних тоже. Погутарить об этой войне было не с кем. Жили как жили.

Кондрат закончил школу и подался в училище, где собирался выучиться на конезаводчика и продолжить дело отца, который уже двадцать лет, как тащил на себе колхоз и конезавод. Училище находилось в городе, и семья отрядила Кондрата во взрослую жизнь, разрешив самостоятельное проживание и снабдив деньгами. Старшие братья его работали у бати в колхозе, механизаторами. Сестры там же в станице матери помогали с торговлей. Получалось, что Кондрат один из всей семьи временно стал городским жителем. Проучившись два года в городе и сдав экзамены на пятерки, гордый собой Кондрат приехал на каникулы домой и две недели гулял, наслаждаясь общением с родней. Побывал у отца и матери на работе, вдоволь поскакал на конях, помог сестрам по хозяйству, с братьями на рыбалку съездил на дальние озера. В общем, окунулся в станичную жизнь. А вечером в последний день перед отъездом в город увидел он хмурого отца за непривычным занятием. Тот чистил двуствольное ружье, сидя на крыльце большого дома. Шашка дома была давно, ружье тоже. Но если шашкой они оба любили помахать, то двустволку отец при нем доставал впервые.

– Это ты зачем, батя? – удивился Кондрат, уже отпустивший усы. – На уток что ли собрался на старости лет.

Помолчал отец, потом смерил взглядом сына и, видимо, решив, что тот уже достаточно взрослый, пояснил:

– Это, сынок, чтобы семью от плохих людей защитить.

– Да ты что, батя, – удивился Кондрат, присаживаясь рядом, – откуда у нас в станице плохие люди?

– Не одна наша станица на земле, сынок, – терпеливо пояснил Лев Гордеич, виски которого уже посеребрила седина, – на белом свете всякой падали хватает, окромя добрых людей. Слыхал про татар, что конями в соседнем районе торгуют?

– Слыхал, – припомнил Кондрат, – это те бандиты, что даже цыган обворовать умудрились да под себя подмять? Говорят, за ними темные дела тянутся.

– Они, – кивнул старый казак, – тамошний председатель под этими бандитами давно сидит. Вот и ко мне они приходили. Уже полгода вокруг конезавода круги нарезают, хотят к рукам прибрать. Деньги предлагаю, очень много денег, сынок. Наши кони знатные, дорого стоят.

– Да как же так, батя, – возмутился Кондрат, – а милиция? А советская власть куда смотрит?

– Мал ты еще, сынок, – пожурил своего великовозрастного отпрыска Гордеич, горько ухмыльнувшись, – не понять тебе еще, что советская власть-то она есть. Я вроде и сам советская власть. Могу наградить, могу наказать. Но у меня все по закону. Взяток не беру, людей своих защищаю. А под ровной поверхностью в этом тихом омуте, паря, такие черти водятся, что тебе лучше и не знать пока. Загрызут и не поперхнутся. Вон председатель в соседнем районе уж на что партийный, а и то под бандитов этих лег, паскуда. Татарва эта на нож поднимает быстро. Тех, кто им перечил, уже закопали в чистом поле. Говорят, милиция им тоже не указ, или вообще заодно. В тех районах, что рядом с нашим, уже все председатели под ними. Никто не пикнет, – за семью боятся.

– Да пошли ты их, батя, этих чертей, – решительно выступил Кондрат, сжав кулаки, – если что, соберем людей, оружие возьмем. Отстоим колхоз и без милиции.

– Восстание затеять хочешь, Кондратий? – усмехнулся Гордеич. – Обожди. Я их послов уже пять раз с лестницы спускал. А сегодня сам главарь ко мне заявился. Я и его спустил, наказав, чтобы больше здесь не появлялся. Мы – люди вольные.

Помолчал старый казак Гордеич и добавил вполголоса:

– Так что, даст бог, не увижу их больше.

Потом обернулся к сыну и наказал:

– А ты, как учебу закончишь, приезжай, матери и сестрам помоги. Нужен будешь.

– Само собой, батя, – рассмеялся Кондрат и подмигнул, – если кого побить надо будет, зови на подмогу, враз прилечу.

На следующее утро он уехал. А через пару месяцев посреди ночи его разбудила вахтерша общежития.

– Иди к телефону, сынок, стряслось что-то у тебя дома.

Кондрат, как был в трусах, надел тапки и добрел до вахты, не понимая, что такого могло случиться дома, чтобы ему позвонили посреди ночи. На том конец провода он услышал глухой голос своего престарелого дяди Харитона.

– Беда, Кондрат. Приезжай срочно. Еще, может, застанешь кого, пока не похоронят.

Кондрата как обухом по голове ударило. Словно во хмелю, он оделся, взял деньги, поймал на дороге машину, что шла в сторону дома, и уехал в станицу.

То, что увидел, приблизившись на рассвете к своему жилищу, он не мог себе даже представить. Залитый пеной и сгоревший наполовину большой дом еще дымился, шипя тлеющими головешками, словно раненая змея. Его едва успели потушить. Пожарные возились рядом со шлангами. Кругом толпились причитавшие соседи. У входа в уцелевшую часть дома стоял участковый, незнакомый Кондратию, и дядя Харитон, руки которого тряслись.

– Не ходи туда, сынок… – попытался остановить он племянника, едва приметив, – нет их больше… Никого.

Участковый пристально оглядел его с ног до головы и уточнил:

– Ты Кондрат?

И увидев кивок, пробормотал, глядя на побелевшее лицо парня:

– Криминалисты еще не приехали, не стоит тебе там топтаться…

– Пусть войдет, Григорий, – вдруг изменил свое мнение и попросил участкового Харитон, – он уже взрослый.

Милиционер не стал ему мешать, однако шепнул Харитону:

– Зря ты это. Тронется умом парнишка.

– Мне надо… – только и сказал Кондрат, шагнув в полуразрушенное помещение. Но, сделав шаг, остановился как вкопанный, вскрикнув от ужаса.

Уже на пороге он чуть не споткнулся о чьи-то тела. На залитом пеной и кровью полу увидел двух мертвых людей. Обгорели они не сильно, но были ему незнакомы. Лица их, впрочем, были неразличимы и представляли собой одно сплошное кровавое месиво, словно кто-то выстрелил им дробью в лицо. В центре горницы лежало обгоревшее тело матери, Кондрат едва опознал ее по разорванному платью. Чуть в стороне, на мокрых и обгорелых останках кровати лежали трупы сестер в разодранной одежде и без нижнего белья. Они явно были изнасилованы перед смертью. Рядом на полу с рассеченной топором головой и изуродованным лицом валялся один из его братьев. Ему даже отрубили кисти рук, торчавших теперь в стороны окровавленными культями. «Видимо, за то, что сопротивлялся», – как-то отстраненно подумал Кондрат, мысли которого звенели колокольным звоном в опустевшей голове. Второго брата он нашел на кухне. Тело его почти полностью сгорело, оголив кости и пустые глазницы черепа.

Найдя в себе силы сдвинуться с места, кашляя от дыма, Кондрат прошел дальше и обнаружил отца. Старый казак лежал на ступенях крыльца, которое вело во двор. Рядом валялась сломанная и обгорелая двустволка. Лицо его было иссечено так, что живого места не осталось. Глаз не было. Живот вспорот и прямо из огромной раны торчала знакомая шашка, оставленная явно в назидание. Отец обгорел не сильно, еще можно было разглядеть его седые волосы.

В душе у Кондрата вдруг стало невыносимо холодно. Он разом успокоился, словно все страхи и боль покинули его. Сел рядом с телом отца на корточки посреди пепелища, и, глядя перед собой сквозь дым, тихо произнес:

– Я отомщу, батя. За вас всех.

Затем он встал и, не обращая внимания на вопросы дяди Харитона и милиционера, что-то пытавшихся сказать ему, ушел из дома в ночь.

Глава седьмая

Мститель

Бродил до утра, где, не помнил, а потом все же вернулся в дом к дяде. Больше жить ему было негде. Молчаливый Харитон определил парнишке угол и дал ему время опомниться. После похорон Кондрат так и пролежал неделю, уткнувшись лбом в стену. Даже водки не пил. До тех пор пока не пришел милиционер с известием, что нападавших найти не удалось, но ищут и когда-нибудь обязательно найдут.

Первого татарина из банды Кондратий убил через две недели. Друзья помогли да добрые люди, уже давно притесняемые этими отморозками. Выследил на ярмарке в соседнем районе, где тот торговал отобранными у разных владельцев конями. Подождал, пока расстанется с компанией друзей, проводил до дома и прямо на пороге сломал ему шею. Быстро и без колебаний. Не зря чемпионом района когда-то стал. Кондрат даже не боялся, что его заметят, поскольку не убийство творил, а месть. Голова была холодной. Тело беспрекословно подчинялось приказам. Напал из темноты на расслабленного бандита – бросок, захват горла, рывок, хруст позвонков и обмякшее безжизненное тело уже валялось в пыли, рассыпав из кармана наторгованные деньги. А вокруг мирно стрекотали кузнечики и одиноко горела лампа вдали на столбе. К счастью, никого не было в тот час рядом с домом. В этих местах добрые люди по вечерам не выходили на улицу, особенно девчата, боялись грабежей да насилия.

Жить домой к Харитону Кондрат уже не вернулся, сказав, что нужно на учебу возвращаться. И действительно вернулся в город, вновь поселившись в общежитии. Но, вместо учебы, он собрал ватагу из верных друзей и стал выслеживать остальных убийц своей семьи. Другой цели в жизни он больше не видел и решил, что пойдет до конца. Успокоится лишь тогда, когда последний татарин из банды ляжет в землю. А друзья, ставшие свидетелями убийства семьи Кондрата, были ему преданы. У самих родня пострадала, хоть и не так жестоко.

Милиция между тем никого из банды, известной на всю округу, так и не нашла. То ли следов в обгоревшем доме обнаружить не смогла, то ли на самом деле была куплена местным «ханом». Кондрат разбираться не стал и надеяться на справедливый суд тоже. Ему стало все равно, что будет с ним. В сердце поселился лютый холод, который не пропал со смертью первого бандита.

Друзья верные тайно помогали ему не хуже милиции, и вскоре он вышел на след еще одного участника ночного налета. Как оказалось, тот продавал наркотики. А банда, помимо коней, торговала адским зельем, разрушив не одну семью в станице, и даже до города добралась, где желающих пристраститься к наркоте было гораздо больше. Проживая без родителей, молодежь часто позволяла себе лишнее. В своей общаге Кондратий не раз встречал таких обкуренных и наширявшихся подростков, но тогда он не интересовался, откуда они берут зелье. Просто бил по морде, если сильно досаждали или приставали к девчонкам.

Узнав о связи бандитов с наркотиками, Кондрат решил прикинуться наркоманом. Благо возраст позволял – с виду молодой парнишка, неопытный еще, желающий в жизни попробовать все, включая запретные развлечения. А то, что здоровый с виду, так это поначалу у всех бывает. Раз попробовал наркоту – и прощай, здоровье. Те, кому он бил морду, ясное дело, помогать не стали бы. Но Кондрат нашел других торчков и уговорил устроить ему встречу с нужным человеком. Даже денег немного дал, для приманки. И ему назначили встречу.

После первого случая домой к дяде заходил участковый, навести справки насчет Кондратия, где был, что делал. Кондрат надеялся, что татары о нем еще не проведали, и продолжал свои приготовления. Но, даже если и так, то последний выживший казак из рода непокорного Гордея не собирался останавливаться, пока не уничтожит всю банду. Сколько бы лет ему на это ни понадобилось.

Дядя, помогавший ему деньгами, после того случая опять ближе к ночи позвонил в общежитие и спокойно, не задавая лишних вопросов, сообщил:

– Участковому я сказал, что ты у меня был в ту ночь. Сам смекай, что к чему. И на рожон зря не лезь, паря.

– Не беспокойся, дядя Харитон, – бесцветным голосом ответил Кондратий, покосившись на стоявшую рядом вахтершу, – у меня все в порядке. Учусь помаленьку. Спасибо.

И положил трубку.

Это было правдой. До выпускных экзаменов ему оставалось не больше месяца. Он постоянно пропадал в разъездах, прогуливал занятия и нахватал кучу хвостов. Ему уже не раз «ставили на вид». Того и гляди могли отчислить в паре шагов от диплома. Приходилось напрягаться, чтобы хоть как-то изображать учебу и не привлекать к себе лишнего внимания. Но отказываться от задуманного Кондрат не собирался. Даже несмотря на то что на днях получил повестку явиться в военкомат. Ему уже стукнуло восемнадцать, и советская армия напомнила о священном долге перед родиной. Но ему пока было не до армии.

Наконец, в одной из узких и грязных подсобок городского рынка ближе к вечеру пятницы он встретился с продавцом счастья. Как оказалось, тот пришел на встречу не один. Когда Кондрат, нагнувшись, шагнул в полутемное помещение с узким окошком и второй дверью, выходившей на заваленный ящиками двор, он увидел двоих бородатых мужиков восточной внешности. Они сидели за грязным столом, натянув кепки на глаза, нездоровый хищный блеск которых скрыть было трудно. Похоже, продавцы, несмотря на расхожее мнение, сами употребляли товар.

– Я от Гарика, – произнес пароль Кондрат, присаживаясь к столу.

– Гарик сказал, что ты счастьем интересуешься? – спросил один из продавцов, ухмыльнувшись и показав два золотых зуба.

– Интересуюсь, – кивнул Кондрат и добавил, изображая нетерпение: – А у вас есть?

– Счастье бесплатным не бывает.

Кондрат полез в карман, заметив, как напряглись оба, и швырнул на стол смятую купюру.

– А ты и правда счастья хочешь, – всплеснул руками продавец, быстро сгребая деньги и на этот раз широко улыбнулся, вновь сверкнув зубами в полумраке.

Второй бородач встал у двери во двор, преградив выход. Но при этом немного расслабился, как отметил наметанным взором Кондратий, – сделка началась хорошо. А тот, что говорил с ним, полез под стол и вытащил оттуда небольшой холщовый мешочек.

– Посмотри, брат, что у меня есть. Тебе будет хорошо.

– Уже не будет, вы отняли у меня всё, – произнес Кондрат и нанес удар ногой под столом по табуретке.

Татарин рухнул вниз, ударившись затылком о кирпичную стену. Кондрат резко опрокинул на него стол и сразу бросился на второго. Не ожидавший такого поворота боец все же успел среагировать и вытащить нож, но промахнулся. Лезвие прошло мимо плеча нырнувшего под руку Кондрата. Захват, удар коленом в пах, еще удар, треск ломаемого ребра. Удар локтем в горло, и с предсмертным хрипом татарин сполз по стене, испустив дух. Первый бой в узком помещении закончился быстро.

– Ты на кого бросаешься, щенок, – отплевываясь от грязной соломы, попавшей в рот, прошипел второй, выбираясь из-за опрокинутого стола тоже с ножом в руках, – ты чего, уже ширнулся или ломает?

– Я буду вас убивать, пока не передавлю всех, падаль, – выдавил из себя Кондрат, перед глазами которого пронеслись растерзанные тела его семьи, – сейчас ты сдохнешь, как собака.

В глазах татарина вдруг мелькнула догадка.

– А… ты тот щенок, что выжил после казни, – бандит перекинул нож в другую руку и опять ухмыльнулся, – тогда тебе повезло, что не было дома. Но знай, твоя сестра визжала, когда я ее трахал, а потом резал. И мать тоже. Сейчас я и тебя кончу. Все ваше семя должно исчезнуть. Так приказал…

Он не договорил. Кондрат бросился вперед и нанес удар ногой в грудь. Татарин вновь отлетел к стене, но на этот раз не упал и ножа не выпустил. Выставив клинок вперед, он сам метнулся на рискнувшего напасть подростка. Татарин хоть и был невысоким, но коренастым и сильным мужиком. Кондрата это не впечатлило. Ярость наделила его могучей силой, а голова ему никогда не отказывала. Он перехватил руку с клинком и швырнул нападавшего через бедро. Татарин растянулся на бетонном полу. Завладев оружием, Кондрат не раздумывая воткнул его в пах и резко потянул на себя, вспарывая живот. Татарин взвыл, откатился в угол, пытаясь зажать рукой рану. Кровь хлынула ручьем, кишки полезли наружу. Татарин хрипя попытался сесть, привалившись спиной к стене. Кондрат ему не мешал. Он спокойно сидел рядом до тех пор, пока убийца его семьи не истек кровью, и смотрел в полные ужаса глаза насильника. Лишь когда последний огонек потух в этих диких глазах, Кондрат встал и спокойно вышел на темный уже двор, забрав с собой нож, завернутый в тряпку. По дороге в сумерках он выкинул его в речку, подальше от моста, так чтобы не нашли. Нельзя было ему садиться в тюрьму, пока больше половины банды гуляло на свободе, включая главаря. А потом хоть трава не расти.

Четвертый труп нашли, когда он сдавал выпускные. Еле успел к экзамену с ночной поездки и старательно прятал за пазухой расквашенный кулак: очередного татарина он замесил в котлету на заднем дворе конезавода, у которого недавно объявился новый хозяин. Хотел и самого хозяина кончить, но тот был хитрый и ходил с большой охраной. Особенно после того, как стали находить его людей мертвыми. В тот раз хозяин вместе с охраной уехал раньше, а Кондрат, провожавший взглядом его «Волгу» из засады, впервые пожалел, что не обзавелся огнестрельным оружием. К хозяину так просто было не подобраться.

После четвертого трупа по станице поползли упорные слухи. И друзья на очередном тайном сборе стали намекать Кондрату, что надо притихнуть на время.

– Татары догадываются, что это твоих рук дело, – предупредил его друг Тарас, мать которого работала в конторе соседнего колхоза и случайно услышала разговор председателя по телефону, – того и гляди за тобой явятся. Да и милиция всполошилась. К дяде твоему постоянно заглядывают, скоро тебя допрашивать начнут. Участковый, конечно, мужик с пониманием, тормозит дело. Но четырех жмуриков просто так не спрячешь.

– В моей семье людей было больше, – зло заметил Кондратий, – и никого не стали искать.

– Да вроде ищут, – попытался возразить Тарас, – к хозяину этому и к председателю соседнего колхоза тоже следователи наведывались. Потрясли их немного. Да там люди с деньгами, откупились, видать, пока.

– Может, и ищут, – кивнул Кондратий, – а что толку? Сам же говоришь, все куплено.

– По-любому, Кондрат, – заявил Тарас, глядя ему прямо в глаза, – остановиться тебе надо. На годик уехать куда. Пусть все поуляжется. А потом…

– Вот и Харитон то же самое говорит, – кивнул уныло Кондрат, – намекает… да еще армия эта. Повестка пришла.

– Армия? – вскинулся Тарас. – А это вариант. Иди, сдавайся по-быстрому. И просись куда подальше. Отсидишься там пару лет. Про тебя тут все забудут. И менты, и татары. Вернешься и закончишь, что начал. А мы не выдадим, да следить будем до срока.

Всю ночь Кондратий думал и к рассвету принял решение. А наутро явился в военкомат, предъявил повестку и попросился в самый дальний регион нашей необъятной родины. А таких на карте СССР было немало.

Военком немного удивился, но посмотрел с пониманием и, усмехнувшись, спросил:

– Что, жениться не хочешь?

Кондрат молча смотрел на стол.

– Ладно, – кивнул военком, – есть одна команда, уходит раньше остальных. Готов послужить родине, говоришь? Тогда собирай пожитки, гуляй отвальную и через неделю в семь утра на сборном пункте. Поедешь в жаркие страны.

Кондрату было все равно куда, лишь бы побыстрее. Спустя неделю, выпив на прощанье с друзьями и обнявшись с дядей Харитоном, смотревшим на него с пониманием, он направился на сборный пункт. Харитон долго не отпускал его из дома, словно заранее знал, куда направят Кондрата.

– Служи, казак, – сказал он, прижимая сухими руками к груди коренастого племянника, – все веселее, чем здесь. И береги себя, один ты у меня остался.

Через несколько дней обритый почти наголо Кондратий оказался в Туркменистане. В мотострелковой дивизии пехотинцем. Пока проходил «Курс молодого бойца», бегал кроссы с автоматом и полной выкладке, садил из «калаша» по мишеням и кричал «Ура» в учебной атаке на полигоне, прошел целый год. Кондратий, втянувшись в службу, часто даже забывал о своем горе. Но стоило лишь получить небольшую передышку, как обожженные тела сестер, матери, братьев и отца вновь вставали перед глазами и требовали отмщения, болью отзываясь в омертвелом сердце.

Все это время его родная дивизия бурлила. В ней постоянно что-то менялось, проходило доукомплектование, прибывала солдатская молодежь, новые офицеры, количество БМП увеличилось настолько, что не успевали готовить механиков-водителей. Дураку было ясно, что скоро последует приказ.

Несмотря на всю секретность, каждый солдат этой мотострелковой дивизии ТуркВО знал о той мясорубке, что шла за недалекой границей с Демократической Республикой Афганистан, населенной, по слухам, отсталыми бедуинами. Однако эти бедуины, которых полагалось раздолбать за несколько месяцев всей мощью СССР, почему-то отказывались сдаваться быстро и без боя. Уже потянулись туда через ближайший аэродром самолеты с припасами, а обратно с «грузом-200». Быстрая операция затягивалась. А вскоре последовал и приказ, согласно которому младший сержант Зарубин, командир отделения, перешел на броне границу у населенного пункта под названием Кушка и оказался вместе со своим полком в окрестностях афганского города Герат.

Здесь он впервые узнал, что такое война. Их полк поначалу нес караульную службу у базы советских солдат, охраняя склады ГСМ, аэродром и сопровождая караваны. Но после активизации «духов», особенно в последние полгода службы, когда ему до дембеля оставалось всего несколько месяцев, мотострелков стали привлекать к налетам на укрепрайоны моджахедов. И тогда он впервые увидел, как воюет спецназ. На смерть своих товарищей, погибавших при обстрелах колонн бронетехники душманами, он уже насмотрелся. Успел и сам подстрелить из автомата нескольких духов. Но то была война позиционная, всем фронтом. Стенка на стенку, кто выживет, тот и победил. В большинстве случаев погибали мотострелки, поскольку хитрожопые афганцы уходили от прямого столкновения с нашей доблестной армией и долбили ее из засады гранатометами и крупнокалиберными пулеметами, подрывали БМП на минах. А, сделав свое дело, растворялись в горах. За полгода эти «необученные пастухи» выбили из строя половину всех машин в полку.

Спецназ же работал точечными ударами, сам уничтожая моджахедов сотнями из засады или нападая на укрепрайоны окопавшихся высоко в горах воинов ислама. Поддерживая спецназ броней и огнем, Кондратий просто влюбился в эти войска и даже в глубине души пожалел, что не был одним из них.

Многие его друзья только и ждали дембеля, чтобы живым вернуться домой. А Кондрату возвращаться даже не хотелось. Он первым вызывался на задания. Дослужился уже до старшего сержанта. Дважды был ранен. Собственная жизнь ему была давно не интересна, его держала на этом свете только жажда мести. Но именно она и требовала вернуться в родную станицу после дембеля и довершить справедливый суд. Тем более что за время службы он окреп еще больше и многому научился, в том числе – хорошо стрелять и драться на ножах.

Но за пару недель до официального дембеля прошло письмо от друзей, едва не заставившее остановиться сердце Кондратия Зарубина. В нем сообщалось, что умер дядя Харитон, а также что милиция накрыла всю банду и посадила ее членов кого на десять, а кого на пятнадцать лет за убийства, изнасилования и хищения. Полетело и все начальство в районе. Оказалось, большинство начальников всех мастей были подкуплены татарской диаспорой. В одночасье Кондрат потерял смысл жизни. Казнить больше было некого, все бандиты, за исключением главаря, которому дали высшую меру, уже сидели в тюрьме. Кондрат чувствовал себя обманутым и неделю пил, едва не попав под трибунал вместо дембеля. Возвращаться в Союз ему было совершенно незачем.

И тут он случайно столкнулся в штабе с офицером из спецназа, который, после короткого разговора по душам – мужик был конкретный – подбросил ему спасительную идею.

– Подай рапорт в военное училище, – предложил ему поджарый лейтенант спокойного вида, – в Киевское общевойсковое. Я сам оттуда недавно. Там готовят офицеров для спецназа ГРУ. Не факт, но если хорошо попросишься, могут опять сюда послать. Похоже, здесь мы застряли надолго, и командиров, да еще с афганским опытом, как у тебя, нужно будет еще немало.

И Кондрат написал рапорт. И его взяли. Оценили афганский опыт старшего сержанта. А потому после законного дембеля отправился Кондратий Львович Зарубин не на гражданку, а в Киев, получать высшее военное образование. Конечно, съездив на могилку дяди Харитона в родную станицу и обнявшись с друзьями.

Четыре года он осваивал теорию и практику военного дела. Из практики он уже кое-что знал – два года в Афгане не пропали даром. Но, как выяснилось, ему были знакомы далеко не все премудрости войны. В училище он поднаторел в изучении карт, узнал, как находить дорогу в любой местности, освоил все виды стрелкового и холодного оружия, научился водить военную технику, – всю, какая только имелась на вооружении советских войск, от «уазика» до танка, даже кое-что из иностранных образцов. Он узнал, почему летают самолеты и вертолеты и как их поднимать в небо. Прыгать с парашютом стало его любимым занятием. Здесь ему объяснили, как проводить диверсионные рейды в тылу врага, брать и колоть «языка», как находить пищу и воду, если закончился сухой паек. И много других премудростей, совершенно ненужных жителям Союза в беспечной гражданской жизни, но абсолютно незаменимых, если ты находишься в чужой стране среди врагов и надеяться можешь только на себя и своих товарищей.

Так пролетело четыре года, занятые интересным делом и полные успехов в обучении. За эти успехи и тягу к обучению командиры регулярно отмечали Кондратия. Но между тем Зарубин не мог пребывать в полной уверенности, что попадет обратно в Афганистан. Никто ему этого не гарантировал. Курсанты поговаривали, что для спецназа есть и другие рабочие зоны. Например, Северная Африка и Египет, где частенько требовались наши советники. А потому, когда последний год обучения был на исходе, без пяти минут офицер Кондратий Зарубин пребывал в нервном напряжении, так как хотел вернуться именно туда. Именно там находился главный источник наркотиков, из-за которых во многом погибла его семья. Ненависть к тем, кто их производит и распространяет, стала частью характера Кондратия. Только там он мог хоть на время избавиться от ночных кошмаров, в которых ему снился обгорелый дом и трупы матери с отцом. Только там он видел себя. В миру ему делать было нечего.

И Кондрату снова повезло. За несколько месяцев до окончания киевского ВОКУ[21] в расположении училища появился «покупатель» из ГРУ и на собеседовании прямо спросил у Кондрата:

– Вы уже отслужили срочную в Афганистане. А что если родина опять пошлет вас выполнять интернациональный долг?

– Конечно, поеду. С удовольствием!

– Именно «с удовольствием»? – удивился озадаченный «покупатель», немало повидавший на своем веку. Он пристально посмотрел на курсанта Зарубина. Многие рвались родину защищать, но не все лезли в самое пекло.

– Так точно! – уверенно ответил Кондрат. – Я же теперь кадровый офицер. И должен защищать родину там, где прикажут. Уверен, именно ТАМ все мои знания будут применяться по прямому назначению: бить врагов. Меня к этому четыре года готовили!

– Уверены, значит. Ну, что же, – «покупатель» из ГРУ вновь покачал головой, – в вашем случае это весьма вероятно, товарищ Зарубин.

И уехал. Когда учеба закончилась, и Кондрат получил на руки предписание, то сразу понял, что его мечта бить моджахедов сбылась. Обычно в предписании довольно подробно указывалась вся информация по новому месту службы – должность, округ и группа войск. А у него было всего несколько слов: «Поступает в распоряжение ТуркВО». И больше никаких деталей. Лаконичность и туман вокруг нового места службы были неспроста. Но Кондратия это не обмануло. Такое предписание могло означать только одно – Афган.

И вскоре он вновь оказался среди высоких гор Демократической Республики Афганистан, в составе отдельного отряда специального назначения ГРУ, который базировался в районе Мазари-Шарифа. И прослужил там лейтенантом несколько лет, пока не получил очередное звание старшего лейтенанта.

Когда он впервые новоиспеченным офицером появился в районе Мазари-Шарифа, война в была в самом разгаре. И командование начало понимать, что одни мотострелки, охранявшие объекты, караваны и коммуникации, с моджахедами не справятся. Их надо активно бить в своих норах. Чтобы сделать более успешными атаки на моджахедов, к тому моменту в Афганистан уже перебросили два батальона войск специального назначения из состава Туркестанского и Среднеазиатского военных округов. Один из них разместили в провинция Фарьяб, под городом Меймен, а другой получил приказ дислоцироваться в городке Айбак, провинция Саманган. Оба батальона располагались вдоль границы с СССР.

После нескольких месяцев боевых действий стало ясно, что воевать только в одном районе, где сконцентрирована вся военная мощь, бесполезно. Характер войны в Афганистане был совершенно иным. Душманы не шли на открытое столкновение с регулярными войсками врага, а именно к такой войне были приучены тогда спецназовцы. «Духи» вели себя как партизаны, всегда избегали лобового удара, действуя из засады. Они были разбросаны по всей стране и прятались в высокогорных укрепрайонах, взять которые без артиллерии, бронетехники и даже авиации не представлялось возможным. В Союзе же подразделениям спецназа бронетехника тогда еще не полагалась. Почему-то считалось, что для выполнения заданий командования, к которым спецназ готовился дома, она была просто не нужна. Но здесь нападать на хорошо защищенные караваны или укрепрайоны без поддержки брони только с одним автоматом Калашникова было самоубийством. В результате оба прибывших батальона не могли воевать так, как их учили отцы-командиры. Пришлось на ходу вносить коррективы и набираться опыта, благо поучительных примеров было хоть отбавляй. Моджахеды долбили наши транспортные караваны на всех горных дорогах, часто уходя без потерь.

В начальный период войны, который Кондрат застал лишь частично, моджахеды, по рассказам бывалых офицеров из новых знакомых старшего лейтенанта, вооружены были плохо и действовали еще довольно вяло. Оружие у них было старое, попадались даже допотопные музейные ружья типа «Лэнсфилд» времен Первой мировой или захваченные у советских солдат автоматы Калашникова. Но года через три – Кондрат как раз постигал азы офицерской подготовки – действия неграмотных пастухов стали слаженными, а вооружение резко изменилось. Потянулись в горы караваны лошадей и верблюдов, груженные современным оружием. У душманов появились тяжелые пулеметы ДШК и даже «Стингеры», за которыми потом несколько лет охотилась наша разведка. Авиация ограниченного контингента стала нести потери от неграмотных крестьян. «Джихад» вошел в активную фазу. В общем, душманы стали напоминать хорошо тренированные отряды боевиков. И за всем этим чувствовалось рука США, активно помогавших моджахедам, которых они раскрутили на весь мир как борцов за свободу. О том, что эти борцы торговали со всем миром наркотиками, подсадив его на иглу, американцы умалчивали.

Под Мазари-Шарифом Зарубин служил до 1985 года, набираясь командного опыта, оттачивая методы нападения на караваны и укрепрайоны душманов. А потом, в разгар войны, его перевели в провинцию Кунар, самый восточный район дислокации советских войск, где в горах по данным разведки скопилось более семи тысяч «духов». Новым местом службы стал Асадабад, 334-й ООСпН охотников за караванами, именовавшийся для секретности как «пятый отдельный мотострелковый батальон». Здесь Кондратий Зарубин третий год тянул лямку, дослуживал последние деньки перед получением капитанских погон. Но не звания его волновали. По всем признакам война подходила к концу, а это Кондрата совсем не радовало. В отличие от других офицеров и простых солдат, он не знал, что будет делать в мирное время.

– На море рванешь? – переспросил Зарубин, выныривая из глубин памяти и с удивлением рассматривая пустую миску из-под борща, рядом с которой заботливый повар поставил другую с ароматным пловом.

– А что, и рвану, – подтвердил Терехин, уже добивавший свою порцию плова, – окунусь в Черное море и разлягусь на песочке, как морская звезда…

Капитан Терехин даже прекратил есть на мгновение, представив эту идиллическую картину.

– Ладно, Кондрат, – вдруг перешел он на деловой тон, опускаясь с небес на землю, и обернулся к Зарубину, – давай доедай, и пойдем в штаб. Нас Стеценко заждался. Приказал быть обоим. Похоже, вместе мы с тобой на новое задание пойдем, товарищ «капитан».

– Новое задание? – встрепенулся Кондрат, принимаясь за плов. – Это хорошо.

Глава восьмая

«مرگ بر شوروی», «Marg bar shouravi»

Обед удался на славу. Сытость и усталость навалились одновременно. Стоя перед картой окрестностей Асадабада с нанесенными на нее укрепрайонами душманов, Кондрат Зарубин из всех сил старался не заснуть, хотя его сильно тянуло вставить спички в глаза и спать стоя с преданным видом.

– Товарищи разведчики, слушай мою команду, – сразу перешел к делу подполковник Стеценко, посмотрев на стоявших перед ним командиров и слегка нахмурив брови, что было знаком особого внутреннего напряжения.

«Значит, дело предстоит куражное, – подумал Кондратий отгоняя атаковавшую его дрему, и скосил глаза на Терехина. Тот держался бодрячком, – да, летать на вертушках, это вам не пешком ходить».

Стеценко кашлянул, заставив Зарубина вздрогнуть.

– По новым данным разведки, которые мы получили от верных президенту Афганистана людей, сегодня утром в укрепрайон «Нава», вплотную примыкающий к границе, прибыла партия «Стингеров» из самого Пакистана. А конкретнее из лагеря боевиков у города Бар-Чамарканд. Перевал на границе, через который протащили «Стингеры», сейчас контролируют «душманы». Уверен, не позднее чем послезавтра эта партия будет перегружена на несколько караванов и разойдется по стране. Надеюсь, вы понимаете, что этого не должно произойти?

– Так точно, товарищ подполковник, – в голос ответили оба офицера.

– Наша авиация и так несет большие потери из-за этих американских подарков. Командование поставило нам задачу, – Стеценко расправил плечи, Зарубин и Терехин невольно сделали то же самое, – захватить или в крайнем случае уничтожить все «Стингеры». Сам укрепрайон причесать так, чтобы о нем надолго позабыли. Короче говоря, уничтожить.

Подполковник провел рукой по волосам и, придвинувшись к висевшей на стене карте, ткнул пальцем в обведенную синим цветом точку.

– Вот здесь находится урочище «Нава» и укрепрайон моджахедов. По нашим данным, прогулка будет не такой легкой, как ваши сегодняшние вылазки. Там скопилось почти две сотни «духов», а может, и больше. Позиции хорошо укреплены. Есть тяжелое вооружение. Сегодня к вечеру ожидается прибытие еще одного каравана из Пакистана. Поэтому в операции будут участвовать сводные силы. С нашей стороны границы подходы к ущелью блокируют мотострелки батальона 66-й бригады на своих БМП. Не дадут «духам» разбежаться, если что. Они выдвигаются завтра днем и займут позиции в ущелье перед самым началом операции. На всякий случай им приданы ЗСУ «Ши́лка»[22]. Мало ли что может прилететь из Пакистана, бывали случаи.

– Вот это дело, – вставил слово проснувшийся Зарубин, – «Шилка» в случае чего и вершины огнем причесать может. Легче будет воевать. Значит, ПТУРСы не берем, товарищ полковник?

– По одному на группу надо взять, как и крупнокалиберные пулеметы, – решил Стеценко, – вам воевать придется по верхам, мало ли что. Тем более что на место высадки вас доставят вертолеты Ми-24, и таскать на себе придется не долго. Вертолеты обеспечат вам прикрытие с воздуха. В крайнем случае вызывайте авиацию – звено МиГ-23 будет у вас через десять минут.

– Ого, – ухмыльнулся Терехин и подмигнул другу, – похоже, дело и в самом деле масштабное предстоит. Зададим «духам» жару.

– Только без лишнего геройства, – предупредил Стеценко, – а то я вас знаю. Старшим в этой операции назначаю капитана Терехина.

– Есть, товарищ подполковник, – подтвердил приказ друг Кондрата.

Подполковник обвел взглядом усталые, но довольные лица друзей, и продолжил:

– Обе ваши роты в полном составе будут атаковать укрепрайон одновременно с разных сторон – севера и запада, вот здесь и здесь, – указал места высадки подполковник. – Вместо отсутствующего капитана Крижалина, старший лейтенант Зарубин на время выполнения задания будет командовать первой ротой. Начнется все с артподготовки. Дальнобойная артиллерия разогреет «духов», чтобы жизнь медом не казалась. После превентивного удара из 122-мм гаубиц вертушки высаживают ваши разведгруппы на указанных высотах, и начинается работа. В дальнейшем используете артиллерию по потребности. Наводить ее будете сами, кроме того, с помощью авианаводчиков будем держать под контролем артиллерии одноименный перевал «Нава», чтобы к «ду́хам не подошли подкрепления. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ подполковник, – кивнули оба.

– Ну тогда кругом и отдыхать, сынки. Выступаете послезавтра, на рассвете.

Офицеры направились к выходу, но тут подполковник окликнул Зарубина, приказав задержаться. Когда Кондрат замер на месте, Стеценко приблизился к нему и едва ли не шепнул, с заговорщическим видом оглядываясь на полуоткрытую дверь:

– Приказ на тебя пришел из штаба. Как вернешься с задания, поздравлять будем.

Кондрат не стал уточнять, с чем именно, и так было ясно. Но раньше времени выдавать свой восторг не стал, да и не было у него особого восторга почему-то. Откозыряв, Зарубин вернулся в казарму и, раздав командирам отделений приказания сделать необходимые приготовления к завтрашнему выходу, рухнул на койку. Усталость взяла свое. Спал он в этот раз крепко и без сновидений. Кошмары не мучили, отступив на время.

Ми-24 вздрогнул всем корпусом, выпустив несколько неуправляемых ракет по цели, еще не видимой Зарубину. Ракеты ушли в неизвестность. Хотя вскоре он увидел-таки след от ракет и взрыв, разметавший какое-то укрепление на вершине скалы. Судя по всему, летчик уничтожил огневую точку противника.

– Высотку видишь, правее столба дыма? – уточнил Кондрат у пилота вертолета по рации и, получив утвердительный ответ, приказал: – Там жмется к скале наш передовой отряд. Вот там нас и высадишь.

Вертолет резко спикировал вниз, заходя на посадку. ПТУРС, загруженный в отсек для десантников едва не придавил Семихватова, сидевшего в обнимку со своим пулеметом. Рядом, едва засунув ноги в ботинках между длинными стволами крупнокалиберных «Утесов», примостился Галиулин с рацией. Сбоку к нему прислонился Рохля, который отвечал в тот раз не только за свой за пулемет Калашникова, но и за погрузку АГС-17 с боекомплектом, так хорошо зарекомендовавший себя в последнем бою. Остальные разведчики сидели буквально друг у друга на голове, поскольку в отсек для десанта набилось ровно вдвое больше людей и вооружения, чем полагалось по штату. Иначе все группы из первой роты пришлось бы возить полдня. Но «Крокодил» даже с двойным перегрузом тянул надежно.

Нырнув к самой земле, Ми-24 резко перешел в горизонтальный полет и затем уверенно сел в указанном месте. Рядом тотчас застучал крупнокалиберный пулемет, но, к счастью для разведчиков, огонь пока вели не по ним.

– Быстро на выход, бойцы, – приказал Зарубин и первым выскочил на камни из разверзшегося чрева «Крокодила». Следом за ним спрыгнули Семихватов и Галиулин, потом посыпались остальные солдаты, вытягивая за собой тяжелое вооружение.

Под ногами у Зарубина звонко щелкнуло несколько пуль, высекая фонтанчики искр из камня. Оглядевшись и за мгновение оценив ситуацию, он дал очередь в том направлении, откуда прилетели эти пули. И махнул своим подчиненным, чтобы шевелились быстрее. Пригибаясь, бойцы побежали к ближайшей скале, за которой мог укрыться от огня целый отряд. Там уже ждали приказа спецназовцы под командой Антона Суворина, прибывшие сюда раньше.

Высадив очередную группу, тяжелый вертолет на удивление грациозно взмыл в небо, развернулся, сверкнув на прощанье бронированной «верандой», как называли сами летчики двухместную кабину, и полетел в сторону базы. Там его ждала последняя группа разведчиков из первой роты. Проводив вертолет тревожным взглядом до конца ущелья – все-таки у местных аборигенов водились «Стингеры», – Кондрат вернулся к осмотру места высадки. За это время вертолет благополучно добрался до конца ущелья и пропал из вида. Явившийся с докладом Суворин сообщил, что на этом фланге пока все тихо. Никто не атакует.

– Установить здесь один «Утес» для прикрытия группы и еще раз осмотреться, – приказал старший лейтенант, сам вытаскивая портативный американский бинокль, захваченный у моджахедов.

Пока несколько разведчиков расползись по скалам, разглядывая тропы, ведущие к укрепрайону, Кондратий осмотрел поле боя в бинокль. На всякий случай он выбрал позицию за большим валуном и прикрывал стекла рукой, чтобы меньше сверкали. Не только у него в отряде имелись снайперы.

Судя по нескольким столбам дыма, поднимавшимся из разрушенных позиций в сотне метров выше по склону – дальнобойная артиллерия отработала качественно, разрушив наиболее мощные огневые точки и блиндажи. Шквального огня во время высадки не наблюдалось, да и здесь от прямого обстрела сверху их частично прикрывала скала, точка была выбрана верно. Похоже, духи присмирели и собирались с силами. Справа по склону на своем пути Зарубин заметил гнездо с ДШК, который, похоже, был цел, но почему-то молчал. В центре все дымилось, там признаков жизни рассмотреть не удалось. Хотя, если верить разведке, пробитые в скалах траншеи уходили под самый перевал и даже вглубь скал, где «духи» могли прятаться, пережидая обстрел. Так что до полной победы было еще далеко.

По отряду Зарубина пока что вели огонь лишь разрозненные автоматчики, человек семь, засевшие в ближних скалах, неподалеку от единственного уцелевшего блиндажа. Впрочем, огонь этот пока не причинял группе особого вреда. Дожидаясь подлета последней группы, Кондрат не ввязывался в открытый бой, но чтобы немного приструнить «духов», вызвал к себе Витю Строгого с СВД и приказал подстрелить парочку автоматчиков. Чем снайпер и занимался в настоящее время, осматривая склон между выстрелами. То и дело слышался приглушенный хлопок, и очередной душман отправлялся на встречу с Аллахом.

А вот слева, там, где высадился отряд капитана Терехина, уже шла ожесточенная перестрелка. Стучали несколько ДШК и даже ухали минометы. Похоже, там моджахедов уцелело больше.

– Первый, первый, я второй – нажал Кондрат кнопку на манипуляторе от портативной радиостанции, прикрепленной на ремне, – как обстановка?

– Я первый, – прохрипела рация, – веду бой. Обстановка нормальная, хотя прижали крепко. Есть потери. Уже вызвал «Шилку» на подмогу.

– Справишься? – уточнил Кондратий.

– Работай по плану, – ответил Митя, – отключаюсь.

Кондрат отключился и посмотрел в сторону ущелья. Там на дне шло какое-то шевеление. Словно извиваясь, меж камнями ползла гигантская змея, поднимая клубы пыли. На деле это передвигалась колонна бронетехники мотострелков. Несколько БМП-2 ползли, повернув башни с пушками в сторону склона, а впереди них быстро ехали две «Шилки». Едва Кондрат разглядел их, как передняя бронемашина, вооруженная счетверённой автоматической зениткой двадцать третьего калибра, выплюнула огненную струю в сторону высот, с которых моджахеды вели огонь по роте капитана Терехина. Потом, спустя мгновение еще одну струю огня подлиннее. Этот залп разорвал в клочья всех, кто оказался в зоне поражения. Укрепление из обложенных камнями мешков, в котором находились «душманы», вместе с минометами просто сдуло со скалы. Один искореженный миномет даже подпрыгнул в воздух и покатился вниз по склону. Огонь со стороны духов почти прекратился. На всякий случай «Шилка» еще раз дала залп – огненный смерч вновь понесся по позициям, перемалывая все, что попадалось на пути и еще дышало. После того, как стрельба стихла окончательно, спецназовцы капитана Терехина быстро поползли вверх, приближаясь к позициям укрепрайона.

– Хорошая машина, – похвалил стрелков из «Шилки» Зарубин и, обернувшись, вновь посмотрел на свой участок фронта, – пора и нам повоевать. Где же вертолет?

В этот момент откуда-то снизу послышался стрекот винта и, словно в ответ на мысли Кондрата, показался «Крокодил». Едва не чиркая брюхом о камни, тяжелая машина грациозно зашла на посадку. Из ее открывшегося чрева еще на ходу выпрыгивали спецназовцы и, пригибаясь, бежали в сторону уже «окопавшегося» отряда из первой роты, который скопился за большой скалой почти в полном составе. Высадив всех, Ми-24 также лихо стартовал, развернулся и заложил вираж в сторону базы.

Кондрат подозвал к себе старших групп и уже закончил отдавать им приказания, в каком направлении выступать, как вдруг услышал шипение и краем глаза заметил белый след вырвавшейся откуда-то из скального укрытия ракеты. «Стингер», – пронеслась в мозгу обжигающая мысль.

В ту же секунду ракета врезалась в пузатое брюхо боевой машины, и взрыв едва не разорвал вертолет в клочья. Подбитая машина, словно умирающий кит, еще несколько метров продолжала двигаться по инерции в клубах дыма, но затем развалилась в воздухе и просыпалась вниз огненным дождем из обломков.

– Твою мать, – сплюнул Зарубин, глядя на огненный шлейф от упавшего вертолета. – Строгий ко мне!

А когда перед ним предстал обескураженный снайпер, резко спросил:

– Видел, откуда пустили ракету?

– Видел, но не точно, товарищ командир, автоматчиков снимал, – пожал плечами Витя Строгий, державший в руке снайперскую винтовку, – но как раз после моего выстрела был пуск. Могу примерно место указать. Это вон там, почти у разбитых позиций. Шлейф оттуда начинался.

Зарубин присмотрелся. «Стингер» пустили прямо из перемолотых артиллерией укрепленных позиций. Значит, там действительно глубокие укрепления, и «духи» опять подтянулись по тайным ходам на передний край. А значит, могли быть сюрпризы.

– Галиулин, радио на базу, – приказал Кондрат, переводя автомат на боевой режим, – прибыл на место, вступил в бой. Сбит один вертолет. Атакую.

И перехватив покрепче свой любимый AKMCЛ калибра 7,62-мм, махнул рукой.

– Вперед, соколы. Работаем. Добьем этот гадюшник.

Но едва спецназовцы несколькими группами устремились вверх по склону, как их накрыл огонь крупнокалиберного ДШК, внезапно ожившего. Минуту назад Зарубин мог поклясться, что там никого не было. Строгий регулярно докладывал ему об активности на этой точке, осматривая ее в оптический прицел.

Пулеметная очередь сразила двоих бойцов, которых тут же оттащили в укрытие товарищи. Остальные продолжали двигаться вперед под градом пуль. Пара ответных выстрелов из подствольных гранатометов ничего не дала, ДШК стоял в скальной ложбинке, и гранаты взорвались у подножия скалы, не задев душманов. Ответный огонь из «Утеса» поверх голов разведчиков по точке с пулеметом «душманов» поддержал наступление, но не заставил замолчать ДШК. Кондрат хотел было применить любимый АГС-17, но пулеметное гнездо было прикрыто даже сверху подобием крыши блиндажа, и тогда его выбор пал на ПТУРС, который они давно таскали за собой без дела. Начавшийся вдруг минометный обстрел, от которого пострадало еще несколько человек, только укрепил его в этой мысли. Тем более что один из минометов явно стоял сразу за гнездом ДШК.

– Пора пускать в ход артиллерию, – решил он, укрывшись за валуном, от которого отскакивали крупнокалиберные пули душманов, высекая искры.

И приказал поднять массивный «Конкурс» чуть выше, где нашлось подходящее защищенное место. На прямую наводку. Двое бойцов подтащили к указанному месту и быстро развернули переносной ракетный комплекс, способный подбивать танки и разрушать блиндажи. Открыв пятнистый ящик с ракетами, вложили одну в ствол. Наводчик приник к прицелу. Душманы, похоже, заметили их передвижение, усилив огонь, но было уже поздно. Ракета вырвалась из короткого широкого ствола установки и ударила точно в цель, войдя в распадок между двумя скалами.

Взрыв оглушительной силы прогремел в горах. Сверху на спецназовцев полетели камни и даже обрушился цельный кусок скалы, едва не придавив бойцов, успевших подобраться совсем близко к гнезду. Дымом заволокло все пространство впереди.

– Это вам за нашу вертушку, – сплюнул Зарубин, всматриваясь в скалы.

Вскоре дым раздуло ветром и стали видны результаты стрельбы. ДШК замолчал, миномет тоже. Дым и пыль еще витали над местом попадания. Даже обстрел с соседних скал почти прекратился. Но поняв, что пулеметное гнездо уничтожено, «душманы» вскоре усилили минометный огонь с другой точки. Наводчик из расчета ПТУРСа засек новые позиции «духов» чуть выше по скале и пустил туда вторую ракету. Этот выстрел тоже оказался точным. Разрушительного действия ракеты хватило на то, чтобы разметать в клочья укрепленное гнездо вместе с минометчиками. Внезапно стало тихо.

– Вперед, мальчики, – крикнул Зарубин, не теряя времени, – наверх. Через пулеметную точку.

Спецназовцы, больше не встречая сопротивления, поднялись по склону и ворвались в распадок, над которым едва успела рассеяться пыль от ракетного взрыва. Первым на месте оказались Антон Суворин и пулеметчик Семихватов, затем влезли еще пятеро разведчиков. Следом появился Зарубин с радистом и снайпером.

– Ну вот, – обвел взглядом месиво из обломков ДШК, искореженного до неузнаваемости, бревен перекрытия блиндажа, камней и разорванных тел «душманов», которых здесь было человек десять, – любо-дорого посмотреть. Суворин, рысью вперед.

Перешагнув через тела мертвых минометчиков, валявшихся в двадцати метрах от разбитого ДШК, спецназ распределился по двум ходам, которые вели из гнезда вглубь позиций. Еще группа пошла верхом, перекрывая направление возможной контратаки с перевала, до которого было не больше километра.

Резкая автоматная очередь хлестнула из бокового прохода, пройдя буквально на полметра левее Кондрата. Позади него раздался сдавленный крик, и Витя Строгий рухнул замертво. Кондрат не раздумывая метнул штурмовую гранату в сторону выстрела. Взрыв и стоны были доказательством точного попадания, но снайпера было уже не вернуть.

Прошерстив ходы до самых развалин в центре позиций и добив по ходу движения еще десяток душманов, разведчики Зарубина осмотрели все уцелевшие и даже разрушенные артиллерией блиндажи, но не нашли никаких признаков «Стингеров», кроме одного пустого тубуса.

– Странное дело, – проговорил вслух Кондрат, рассматривая тубус и слушая доклады командиров разведгрупп, – а где же обещанные залежи? Где, бляха муха, караван со «Стингерами»? Не мог же он сквозь землю провалиться. Искать, ребятушки.

В этот момент послышалась перестрелка на левом фланге захваченных позиций. Это разведчики Терехина подавили, наконец, сопротивление душманов и прорвались. Оставшиеся «духи», отстреливаясь, стали отступать к перевалу.

– Второй «Утес» и станковый гранатомет сюда, – приказал Зарубин, насчитав человек тридцать моджахедов, оставлявших свои позиции, – не дадим этой мрази уйти в Пакистан.

Пока расчеты разворачивали оружие, душманы уже почти достигли перевала.

– Живее, ребятушки! – крикнул Зарубин. – Уйдут.

Наконец заработал «Утес», посылая крупнокалиберные пули вдогонку отступавшим душманам. Короткими очередями пулеметчик косил врагов прямо в спину. Вскоре к нему добавился расчет АГС-17, зафырчавший очередями осколочных гранат, – сто выстрелов в минуту это не шутка. Попавшие под обстрел душманы быстро это поняли. В общем, до перевала, кое-как укрываясь за камнями, целыми доползло человек пять, не больше. Трех успел снять снайпер. Но парочка все же уползла в Пакистан.

Когда перестрелка утихла, показались бойцы из роты Терехина, просочившиеся по захваченным окопам к месту дислокации солдат Зарубина.

– Как дела? – спросил Кондрат, когда сам капитан Терехин оказался рядом с ним.

– Хреново, – сплюнул песок, застрявший на зубах, капитан, – трое убитых, пятеро раненых, «Стингеров» нет.

Несколько раненых с перебинтованными конечностями Кондрат увидел своими глазами. Эти еще могли ходить, хоть и с помощью товарищей. Убитых снесли на плащ-палатках в ближний окоп.

– У меня та же ерунда, – невесело усмехнулся Кондрат.

– Что делать будем, товарищ без пяти минут капитан? – поддел его Митя, осматривая дымившиеся позиции. – Начальство нас по головке не погладит. Потери есть, вертушку сбили, результата нет. Ну, почти…

К тому моменту Зарубин уже кое-что придумал.

– Есть мысль, – сказал он и махнул рукой в сторону перевала, – надо проверить, что там. Может, «духи» эти «Стингеры» где-то по дороге сховали. Может, кто им шепнул про наш визит в гости. Они и подстраховались.

– За перевалом Пакистан, – на всякий случай напомнил Терехин, но Кондрат и сам это прекрасно знал.

– Вот именно, – кивнул он, – караван пришел оттуда. Могли сгрузить по дороге. А может, они еще лежат на самом перевале где-нибудь в сторонке. Двое «духов» туда сбежали и скоро вернутся с подмогой. Надо бы побыстрее решать, товарищ капитан.

– «Вижу отряд духов!» – зашипела рация на плече у Зарубина, обозначив доклад наблюдателей, отправленных вслед за моджахедами на перевал. – «Поднимается к перевалу. Большой. Человек пятьдесят. Тащат ДШК и гранатометы. Странные».

– Ты о чем? – переспросил Зарубин, нажав кнопку на манипуляторе.

– «Все в черных одеждах».

Офицеры переглянулись.

– Похоже, «Черный аист»[23] пожаловал, – сплюнул капитан и обернулся к своему радисту: – Радио на базу. Открыть артиллерийский огонь по перевалу. Пусть наведет авиация.

– Быстро отходить, – приказал Зарубин своим наблюдателям и добавил, обернувшись к остальным: – У нас гости. Занять позиции для обороны со стороны перевала.

Через десять минут над перевалом прострекотала двойка Ми-24. Зарубин в это время как раз расспрашивал уж вернувшихся наблюдателей.

– Чуть ниже перевала, уже на спуске с той стороны есть укрепленные позиции, – доложил старший группы, – рядом были какие-то люди, по одежде не разобрать кто. Не пастухи. Похоже, моджахеды. Оружия у них не было. По перевалу не стреляли, нас не обнаружили.

Кондратий удовлетворенно кивнул, услышав все, что хотел.

– Есть там местечко, Митя, где сбросить груз, как я и думал, – сообщил он, приблизившись к Терехину, – с той стороны перевала. Но это уже, сам понимаешь, за границей.

– Если от него что-нибудь останется после обстрела, проверим, – согласился Терехин, – но начальству ни-ни.

Кондрат кивнул, пристраиваясь в блиндаже от греха подальше. Мало ли недолет выйдет. Гаубица Д-30 дело серьезное. Бойцы уже распределились по блиндажам и окопам. Едва Кондрат укрылся, как начался артобстрел. Моджахеды как раз должны были подойти под перевал. Но Кондрат даже не ожидал, что «аисты» передвигаются так быстро – фигурки в черных одеждах уже мелькали прямо на перевале. Он сам рассмотрел их в бинокль.

Первый снаряд улетел далеко за гору и взорвался на территории Пакистана. Второй тоже. Терехин связался с авианаводчиком, подкорректировав огонь. С третьего раза артиллеристы, наконец, угодили в цель. Снаряд из гаубицы лег четко на перевале, разметав черные фигурки. С этого момента для пакистанского спецназа начался сущий ад. Снаряды ложились ровно, рядом друг с другом, за пятнадцать минут буквально перепахав весь перевал. Затем Терехин приказал сдвинуть огонь за перевал, чтобы накрыть тех, кто укрывался на дальнем склоне, оставаясь невидимым. И артиллеристы еще минут двадцать утюжили пакистанскую землю.

– Первый, я «воздух пять», – заскрипела «Ромашка» в руках у радиста, – моджахеды отступают вниз. Много убитых.

– Ну, вот, – удовлетворено кивнул Терехин, осмотрев в бинокль разбросанные по всему перевалу останки «черных аистов» и воронки от снарядов, – а теперь, пока они не опомнились, нанесем визит сопредельному государству. Нехрен помогать моджахедам.

– Моя рота пойдет первой, – решил капитан, – а ты, Кондрат, прикрываешь.

Зарубин кивнул.

Через полчаса они были на перевале. Осторожно взошли и обследовали каждый камень, но ничего, кроме воронок от артиллерийских снарядов и мертвых моджахедов, не нашли. Здесь тоже не было никаких следов «Стингеров». Оставалась последняя надежда – позиции на дальнем склоне горы.

– Идем дальше, – приказал Терехин, подмигнув подошедшему Кондрату. И устремился со своими бойцами по склону вниз, миновав условную границу с Пакистаном.

Через полчаса они заметили укрепления – линию камней, соединявшую несколько блиндажей. Как ни старались разведчики Терехина прятаться за складками местности и подойти скрытно, тропа была здесь одна. Их ждали и заметили быстро. Хотя укрепления тоже пострадали от обстрела из гаубиц, почти половина была разрушена, но кое-кто там, похоже, выжил. Не успели спецназовцы приблизиться на расстояние пятисот метров к укреплениям, как оттуда застучали сразу три ДШК и начался минометный обстрел.

Ответив очередями из «Утесов», разведчики подтащили сначала станковые гранатометы, накрыв волной огня пакистанский спецназ, а затем и ПТУРС. Пары ракет хватило разнести вдребезги гнезда ДШК и минометы. Хваленый «Черный аист» начал отползать, отстреливаясь от наседавших советских солдат.

– Вперед, ребятушки! – крикнул Терехин и повел своих бойцов в атаку. Они сбросили остатки упорно сопротивлявшихся моджахедов с позиций и погнали их вниз. Особенно сильный бой шел на правом фланге, в районе самого большого блиндажа из уцелевших после обстрела. Там еще до сих пор кто-то отстреливался, даже попав в окружение.

– Суворин, Семихватов и еще пятеро со мной, – приказал Кондрат, приметивший странный блиндаж, – идем вон туда!

В этот момент в небе раздался стрекот винтов и появились хищные черные вертолеты. «Не наши, – смекнул Зарубин, приседая за камень. – Это “Пума”. Похоже, пакистанская армия зашевелилась. Навели мы тут шороху. Того и гляди самолеты подтянутся, и начнется международный скандал. Надо по-быстрому осмотреть блиндаж, и если нет ни черта, возвращаться обратно. Хрен ее разберешь, эту линию Дюранда»[24].

Достигнув перевала, армейские вертолеты открыли огонь ракетами по спецназовцам. Вдоль всей укрепленной линии заполыхали разрывы. Следом с неба ударили крупнокалиберные пулеметы, заставив разведчиков остановиться и залечь. Человек пять было убито сразу. На глазах Кондрата ракета угодила в распадок, по которому бежал капитан Терехин с радистом, и взрывом обоих разметало в клочья. Кондрат вздрогнул, словно это его разорвало, и несколько секунд в полном ступоре смотрел на воронку, в надежде, что его друг встанет как ни в чем не бывало, отряхнется и побежит дальше. Но Митя не встал. Когда дым рассеялся, Кондрат заметил его окровавленное тело с оторванной рукой на самом краю воронки.

Атака захлебнулась. Более того, снизу к «аистам» подтянулись резервы, и добрая сотня моджахедов снова поперла вверх, поддержанная огнем с воздуха. Кондрат, оставшийся за старшего, связался по рации с базой и сообщил об атаке вертолетов противника, а затем по «местной» связи приказал группе Терехина отходить с боем на укрепленный рубеж. Сам же устремился к блиндажу, который вот-вот мог снова оказаться в руках у пакистанского спецназа.

Когда он уже почти добрался до места, над головой вновь раздался стрекот винтокрылых машин, но звук был уже другой, до боли знакомый. А потом послышался пуск ракет и взрыв в воздухе. Затем второй. На бреющем полете над перевалом прошло звено Ми-24 и, прочесав контратакующих моджахедов их НУРСов, устремились вглубь чужой территории. Два черных вертолета уже догорали на склоне.

– Первый, говорит «Воздух пять», – донесся до Зарубина голос пилота из «Ромашки», – вертушки уничтожил. Вижу на подходе колонну грузовичков и бронетехники, атакую.

– Ну, теперь точно международный скандал, – кивнул Кондрат и толкнул приоткрытую дверь в блиндаж. Окатив очередью из автомата все углы и швырнув туда осколочную гранату, без пяти минут капитан Зарубин сразу же забыл про вертолеты, едва переступив порог. Почти весь блиндаж был завален темно-зелеными ящиками, испещренными надписями по-английски. Между ними валялось не меньше дюжины мертвых моджахедов, испачкавших ящики своей кровью. Кто-то застыл у бойниц с зажатым в руках автоматом, получив пулю в грудь, кого-то убило осколками. Парочка еще стонали, подавая признаки жизни, – Кондрат пристрелил их короткими очередями. В бревенчатой крыше зияла дыра от попадания чего-то помощнее гранаты. Возможно, задело снарядом от гаубицы или ракеты из ПТУРса. Это было не важно. Главное, он обнаружил те самые треклятые «Стингеры», стоившие жизни стольким нашим летчикам. И капитану Терехину.

Кондрат шагнул в центр блиндажа, сжимая автомат, осмотрелся. В углах висела пыль, поднявшаяся от недавнего взрыва гранаты. За ним внутрь вошли Суворин, Семихватов и еще двое бойцов. Галиулин с рацией остался у входа. Кондрат в нетерпении наклонился вперед, присел на колено и откинул крышку ближнего ящика. Внутри он увидел знакомые очертания пусковой установки. Неподалеку лежали и ящики с ракетами. «Надо побыстрее вынести их отсюда, – решил Зарубин, – пока не поздно».

В этот момент боковым зрением он заметил едва заметное шевеление в дальнем углу. В проеме стены, где полулежал, привалившись спиной к ней, мертвый на первый взгляд моджахед. С окровавленным плечом и в какой-то странной мешковатой одежде. Воин ислама был слегка толстоват для афганца, и только сейчас Кондрат заметил, что тучность его телу придавал не лишний жир, а связка гранат, которыми он был обвешан, как новогодняя елка игрушками. Главным «украшением» этой «елки» была советская мина ОЗМ-72, все та же «ведьма», прикрученная к поясу на животе моджахеда. Сверкнув ненавистью из-под надвинутой на лоб «пуштунки», он раскрыл окровавленную ладонь и на пол скатилась граната. Без чеки.

– Marg bar shouravi![25] – прошипел моджахед за секунду до взрыва.

Огонь полыхнул во все стороны, пожирая все на своем пути. Белый свет залил каменное подземелье. Тело Кондратия пронзила дикая боль, разорвавшая его на куски. В последнее мгновение своей жизни он успел почувствовать, как душа отделилась от уставшего тела и воспарила ввысь, покинув его навсегда. Вместе с ней исчезла и ненависть.

Глава девятая

Пробуждение

Удар когтистой лапы пришелся по плечу, но боль полоснула по всему телу, обожгла грудь. Треснула кожа, кровь брызнула во все стороны. Удар был настолько сильным, что его отбросило назад, и земля ушла из-под ног. Сорвавшись с самого края скалы, он полетел вниз, в глубокую бездонную пропасть. Но вскоре рухнул в воду, погрузился и стал тонуть. Вода заполнила всю грудь, дыхание прекратилось. Силы покинули. Он безучастно наблюдал из-под воды в последние мгновения своей жизни, как мечутся размытые фигурки на вершине холма, как кто-то прыгнул вслед за ним. Но ему было уже все равно, вскоре свет померк в очах, а тело погружалось все глубже, и душа поспешила расстаться с ним.

…Словно издалека доносились незнакомые голоса. Его трясли и тянули куда-то. «Наверное, я уже в раю», – слабо обрадовался Кондратий, не понимая, что происходит вокруг, и не обращая внимания на доносившиеся словно из другого мира голоса. Глаза его были закрыты и словно залеплены чем-то вязким. Он чувствовал только боль, охватившую все тело.

– Осторожней бери, помнешь!

– Понесли на телегу, авось жив еще.

Когда его бережно приподняли и понесли, тело вновь резанула дикая боль, заставившая Кондратия даже застонать. «Боль это хорошо, – пронеслась обжигающая сознание мысль, – значит, я еще жив. А этого просто не может быть».

Но голоса снаружи были иного мнения.

– Слышь, застонал… Жить будет еще, – произнес с надеждой один.

– Крови много вытекло, можем не поспеть, – засомневался другой, – Как довезем, надо Февронию сразу звать.

– Оно понятно, – согласился первый, – едва не утоп, да еще медведь порвал. Без ведуньи никак. Того и гляди помрет наш хозяин.

– Не бреши зазря, – осерчал второй, – неси давай, поспешай. Авось успеем. Ехать недалеко.

Кондрат ощутил, как его бережно опустили на подстилку из мягкой соломы и укрыли накидкой. Раздался звук кнута, и земля под ним пришла в движение. От тряски на ухабах начало мутить, он вновь застонал, а потом и вовсе провалился в небытие.

Сколько времени он провел в забытьи, Кондрат не знал. Ему мерещилась огненная лава, в которую он нырял с разбега и плыл по ней, пытаясь выгрести к далекому берегу. А потом тонул, сгорая, так и не доплыв. Снился дикий темный лес, по которому сновали странно одетые люди с рогатинами и копьями, пытаясь кого-то догнать. Позади них на мгновение показался всадник в алом плаще, одетый в доспехи и подпоясанный мечом, словно воин из Древней Руси. Крикнув что-то Кондратию, воин выхватил меч и поскакал в лес, растворившись в нем.

Вскоре лес сменился желтыми скалистыми горами, по которым Кондрат прыгал в полном боекомплекте вместе со своими солдатами, отстреливаясь от наседавших со всех сторон душманов. Он садил по ним из автомата и с какой-то бесконечной радостью видел, как пули вспарывают их легкие одежки. Обливаясь кровью, «духи» падали и катились вниз по каменистому склону, пропадая в пыли. А Кондрат все стрелял и стрелял по ним, пока вдруг не кончились патроны, и он не остался совсем один. Всех бойцов его отряда уже убили. Он это знал. А кольцо душманов сжималось все плотнее. Тогда он выхватил гранату и бросился в свою последнюю атаку.

Затем Кондрат увидел высокое синее небо и тысячи коршунов, медленно паривших там, распластав крылья. Хищных птиц становилось все больше и больше. Скоро они уже закрывали свет солнца своими огромными крыльями. А затем начали пикировать вниз, неся стремительную смерть с неба туда, где лежало посреди луга его беззащитное тело. Набросившись на это тело всей сворой, коршуны стали рвать его на части. А Кондрат все лежал недвижимо, не защищаясь, и смотрел на свою смерть словно со стороны. Лишь когда самый большой и сильный коршун вознамерился выклевать его глаза, Кондратий вскрикнул от ужаса и очнулся.

Попытавшись открыть глаза, он чуть пошевелился и застонал. На этот раз глаза уже не залепляла липкая пленка, они были кем-то старательно промыты. Но то, что увидели эти глаза, лишь слегка приоткрывшись, заставило Кондрата усомниться в том, что он выжил. Глаза говорили ему, что лежит он у стены в каком-то бревенчатом доме, похожем на терем из сказки, которых отродясь не водилось в Афганистане. В приоткрытое окошко падает солнечный свет. Рядом с окном виднелся проход наружу, а напротив него сидят, словно истуканы, два здоровых мужика в странных кафтанах, совсем не похожие на «душманов». Смотрят на него во все глаза, но рта не раскрывают.

Тогда он снова застонал и закрыл глаза, откинувшись назад. «Неужели я попал в плен, – подумал Кондрат, пытаясь осознать происходящее, – лучше бы я умер. Ведь я же умер. Я не мог выжить после такого взрыва…»

Но едва он провел рукой по груди, как тело отозвавшись дикой болью, заставило его думать иначе. Под рукой Кондрат ощутил холщовую рубаху грубого сукна, которая едва ли не прилипла к повязке, обмотанной вокруг груди и прихватившей левое плечо. Боль под повязкой была адская, Кондрату показалось, что вся его грудь иссечена длинными шрамами, которые саднили так, что впору было лезть на стену. Да только сил у него не было. Хватило только на то, чтобы едва пошевелить рукой и с новым стоном откинуться на мягкой подстилке.

– Где я? – пробормотал Кондрат, с силой разомкнув спекшиеся губы.

– Очнулся, – пробормотал радостным шепотом один из бородатых мужиков, – может, за знахаркой сбегать?

– Беги, а я пока отвара ему дам, – согласился второй, тоже говоривший вполголоса, – а то слаб еще.

Кондрат услышал, как скрипнула дверь, а затем сильная рука осторожно приподняла его голову и придвинула ко рту чашу, из которой в нос шибанул горький и терпкий запах.

– Выпей, хозяин, – посоветовал бородатый мужик, так и не ответивший на вопрос, – этот отвар тебя укрепит. А скоро и знахарка будет, она тебя посмотрит.

Кондрат, подчиняясь, глотнул странного зелья. Оно горечью заполнило весь его рот и с трудом просочилось дальше, но вместе с тем принесло успокоение. Боль в груди унялась. Кондратий откинулся на мягкой подушке и вновь прикрыл глаза, задремав. Спал или не спал, он уже и сам не мог разобрать. В полудреме он услышал, как скрипнула дверь и в комнату этого странного жилища кто-то вошел. Сначала раздались тяжелые, а потом мягкие, едва слышные шаги.

– Как он? – послышался тихий женский голос, по которому Кондрат предположил, что обладательницей его была женщина в летах.

– В забытьи лежал до сей поры, Феврония, бредил, да недавно вдруг очнулся. Я за тобой сразу Макара и послал, – ответил уже знакомый мужской голос. – Видать, болит у него грудь сильно. Жжет боль лютая. Я ему отвара дал, что ты в прошлый раз оставила, он и затих пока.

– Дверь прикрой, – приказала женщина, обернувшись назад ко второму мужику, который ее сюда и привел, – негоже будет, если кто войдет сейчас.

Мужик бросился исполнять приказание, а Кондратий осторожно приоткрыл глаза и попытался исподтишка рассмотреть гостью. Напротив стояла невысокая женщина в сером холщовом платье до самого пола, подпоясанная широким поясом, испещренным странными рисунками. Голова ее до самых глаз была укрыта темной косынкой, из-под которой, обрамляя морщинистое, но доброе лицо, ниспадали длинные русые волосы почти до пояса. На груди виднелось ожерелье, не то из камней, не то из костей. В руке гостья, которой на вид было лет пятьдесят, держала небольшой туесок. Через плечо у нее висела котомка. Едва женщина убедилась, что дверь закрыта плотно, вновь обернулась к лежавшему у стены Кондратию, который уже закрыл глаза, притворившись спящим.

«Кого это ко мне привели, – промелькнуло в затуманенном мозгу Кондрата, который до сих пор не мог найти объяснения происходящему, – колдунью какую-то. Кто это вокруг меня, да и где я вообще?»

Но до выяснения всех обстоятельств Кондрат решил, что ему лучше прикидываться спящим и больным. Так он мог получить хоть какую-то информацию об окружающем мире, не выдавая себя. Тем более что особого труда это ему не составляло, как раз таким он сейчас и был. Его знобило, грудь опять заболела нещадно. Похоже, действие горького отвара закончилось.

Странная женщина приблизилась к лежащему Кондратию и поставила туесок рядом с кроватью на табурет, а рядом положила котомку. Затем осторожно, но быстро и уверенно приподняла рубаху, осмотрев повязку. Запустила под нее свою руку и чуть сдвинула в сторону, оголив рану. Как ни пытался Кондрат прикинуться спящим, но тут взвыл от боли и открыл глаза, уставившись на знахарку. Он хотел громко выругаться, но встретившись с ней глазами, замолчал и даже невольно вздрогнул. Женщина была хоть и немолода, но еще сохранила остатки какой-то спокойной благородной красоты, хотя и выглядела, как простая селянка. Но вот ее зеленые глаза горели холодным огнем и смотрели словно в самую душу Кондрата, читая все его мысли. Кондрат хотел что-то сказать, но не знал что, а потому чуть склонил голову набок, стиснул зубы и молча наблюдал за действиями женщины.

Та, не обращая внимания на его крики, деловито осмотрела рану и, довольно кивнув сама себе, постаралась сдвинуть повязку из промокшей ветоши еще дальше в сторону. Но повязка оказалась слишком тугой. Неожиданно в руке у женщины блеснуло узкое лезвие ножа, отчего Кондратий напрягся, решив, что сейчас его просто добьют, как беспомощного котенка. Однако гостья отточенным движением засунула нож под пропитанную кровью ткань и просто вспорола ее, оголив растерзанную грудь. Затем открыла туесок, в котором оказалась какая-то бурая вязкая жижа, и смазала раны, невесть откуда взявшиеся на теле Кондратия. Сам он, глядя на раны, решил, что его просто исполосовали ножами в каком-то бою или поглумились, пока он находился без памяти. Вся грудь была как одно сплошное красное месиво. Но Кондрат не мог даже представить, как и где это могло произойти, поскольку он ничего об этой драке не помнил. Чтобы офицеру спецназа позволить так себя изуродовать, нужно было вообще не уметь драться или находиться в полной отключке. Глядя на все это, Кондратий вновь пришел в замешательство. Медленно оживавшему мозгу просто не за что было зацепиться.

– Бред какой-то, – вполголоса проговорил Кондрат и поймал на себе удивленный взгляд знахарки. Та, закончив мазать распухшие раны, сорвала с Кондрата остатки размокшей повязки и достала из котомки какие-то новые тряпки.

– Помогите, – кивнула она видневшимся из-за спины мужикам, – чего стоите, как истуканы.

Оба бородатых мужика приблизились к лежанке и, осторожно подхватив раненого Кондратия за плечи, приподняли его. Кондрат застонал, но тут же сжал зубы.

– Потерпи, хозяин, – пробормотал один из мужиков, словно уговаривая, – скоро полегчает.

Кондрат отвернулся в сторону и еще сильнее скрипнул зубами. Как-то стыдно ему было показывать свои страдания перед незнакомыми людьми, а особенно перед этой странной женщиной, что пользовала его раны. Не таков был офицер советской армии и просто крепкий мужик Кондратий Львович Зарубин, без пяти минут капитан.

Между тем знахарка быстрыми и ловкими движениями обмотала грудь и плечо раненого ветошью, сотворив новую повязку. Закончив, она сделала знак мужикам, и те опустили Кондратия обратно на лежанку. А знахарка, вынув из котомки бурдюк с каким-то пойлом, поднесла его горлышко ко рту раненого.

– Пей, – сказала она спокойно и властно, как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его слушались.

Кондрат молча отхлебнул из кожаного мешка, втянув в себя какой-то кисло-сладкий настой. На мгновение ему показалось, что этот напиток гораздо вкуснее прежнего, а затем на него вдруг начал накатываться холод и сон. Медленно и неотвратимо, отключая конечности одну за другой, словно замораживая. Жуткие это были ощущения.

«Чем она меня опоила, – подумал в ужасе Кондрат, но сказать уже ничего не смог, язык словно отнялся, только дико вращал глазами, – что за чертов медсанбат здесь творится!»

Затем он увидел, как женщина подошла к нему, наклонилась и начала что-то бормотать, разбрызгивая не него и вокруг какую-то жидкость из другого сосуда. Зеленые глаза ведуньи смотрели на него как-то отстраненно, куда-то сквозь Кондратия, словно его и вовсе не существовало.

…Стану я благословлясь, пойду к синему морю, на синем море бел-горюч камень Алатырь…

Слух начал отказывать Кондрату, глаза сами собой закрывались, как он ни старался оставаться в сознании.

…отскочите, отпрыгните, отпряньте от Евпатия родимые огневицы, горячки и лихорадки…

– Вот так-то лучше, Евпатий Львович, – весело подмигнул ему один из мужиков, вдруг нависая над лежанкой, – на поправку скоро пойдешь.

«Какой еще Евпатий, – пронеслось в слабеющем мозгу, – с кем они меня перепутали?» Это было последнее, что он услышал, вновь провалившись в небытие.

Когда он открыл глаза в следующий раз, в комнате уже царил полумрак. В углу, на небольшом столике, тускло коптила свеча. Рядом с ней дремал один из «знакомых» мужиков. Кондрат резко откинул покрывало и сел на лежанке. Голова закружилась, но вскоре это прошло. Ему было явно лучше.

– Эй, – позвал Кондрат, решив, что давно пора прояснить ситуацию, – сколько я проспал?

– Да почитай седмицу, – вскочил со своего места дремавший мужик, протирая рукавом глаза и делая вид, что он все время бодрствовал, – с того дня, как Феврония нас посетила да раны твои обработала. Целых семь дней ты, Евпатий Львович, глаз не размыкал. Все спал мертвым сном. А вот теперь, видать, время вышло и проснулся. А до того почитай еще целый месяц в беспамятстве был.

Кондрат обвел осоловевшим взглядом избу и продолжил расспросы.

– Что со мной приключилось?

– Так как же это. Али не помнишь ничего? – удивился мужик.

– Вроде дрался с кем-то, – нехотя предположил Кондратий, остановив взгляд на мерцающем пламени свечи, – потом ранили меня… крепко. Чуть не умер…

– Верно. Чудом выжил, – подтвердил его бородатый собеседник, – тебя же медведь порвал. Тот, что на князя бросился. А ты его и спас, на себя удар косолапого принял.

Мужик помолчал и добавил, озираясь по сторонам:

– Дурной это был медведь. Мужики поговаривали, что оборотень это. Точно. Неспроста сразу на князя бросился.

В это время скрипнула дверь, и на пороге возник второй мужик – светловолосый бородач в сером кафтане. Услышав голоса в комнате, он, похоже, поспешил узнать, в чем дело. Но едва показавшись, замер у порога.

Неожиданно за окном раздался звон, очень напоминавший колокольный. Ударив несколько раз, словно возвещая о чем-то, колокол умолк. Но звон еще долгое время висел в воздухе, не желая растворяться и пропадать.

Услышав колокол, первый мужик словно устыдился своих слов и забормотал, поглядывая на только что вошедшего.

– Ты уж прости нас, Евпатий Львович, за самоуправство. Знаем мы, что ты не любишь все эти заговоры, да и поп заругает, но уж больно испужались за тебя и первым делом за Февронией послали. Она тебя и пользовала, пока ты в бреду да беспамятстве лежал, весь кровью залитый. Не погуби нас с Макаром. А то ведь, не ровён час, сожгут еще за волхование это. А мы же за ради тебя только и старались[26]…

– Верно Захар говорит, – подтвердил второй бородач, делая шаг в сторону лежанки, а Кондратий слушал этот бред и не верил своим ушам, – опосля того, как князь Юрий сведал о твоем хаплении[27], то уж тогда своего лечца-резалника прислал. Тот раны глянул – а лечить-то уж и нечего. Затягиваться начали. Говорит, пущай лежит и во сне лечится. Вот она какая, Феврония.

Кондратий посмотрел на второго бородача. «Что это они несут про какого-то князя и медведя? – подумал он с натугой. – Психи, что ли? Откуда в Афгане медведи… И где я вообще этот месяц провел, если они оба не врут? А может, это вообще переодетые моджахеды и кончат меня, если попытаюсь вырваться».

Бредовые мысли непрерывно долбили больной мозг Кондратия, но других объяснений не было, а неизвестность терзала еще больше. А потому раненый воин сделал усилие и встал, покачнувшись – раны были настоящие и, похоже, еще не затянулись до конца. Мужики бросились к нему, подхватили под руки. Но Кондратий оттолкнул их. Сделал несколько шагов босыми ногами и покачнулся опять, остановившись, – с непривычки было тяжело. Слабость накатила, а ноги были как деревянные, не слушались. Но Кондрат не привык отступать.

– Осторожней, хозяин, – пробормотал тот, что назывался Макаром, побоявшись на этот раз хватать его за руки, – не упади.

– Не боись, – процедил сквозь зубы Кондратий, уже почти привыкший, что эти два бородача отчего-то называли его хозяином. И продолжил свой путь в полумраке к окну, неуверенно переставляя ноги.

Пройдя пять шагов вдоль стены, Кондрат обнаружил перед собой широкий проем, оказавшийся выходом на балкон, и уверенно шагнул наружу, толкнув скрипучую дверку. Мужики сопели за спиной, не решаясь приблизиться. «Хрен с ними, – решил Кондрат, оставив их за спиной, так как не имел сил к сопротивлению, – пусть мочат при попытке к бегству».

Оказавшись снаружи, на небольшом балконе, Кондрат схватился за шершавые тесаные перила и немного передохнул, разглядывая окрестности. Свежий ветерок ударил в нос, взбудоражив десятками новых запахов. Обоняние Кондрата, давно привыкшее к запаху горевшей лучины и горьким отдушкам всяких мазей, которыми его пользовала таинственная знахарка, теперь различило еще с десяток новых ароматов. Были это и знакомый запах горелой древесины, проще говоря, дым от костра, и запах смолы, хвои, каких-то благоухавших трав и цветов. Со всем этим смешивались в странный букет кислые запахи и смрад от чего-то гнившего неподалеку, а также конские и человеческие ароматы.

А еще окрестности его странного жилища были наполнены звуками. Сквозь темнеющий воздух Кондратий услышал людской говор, почти неразличимый и едва доносившийся издалека, а также всякие скрипы и шумы, свойственные большому скоплению людей, хоть и ведущих себя вполне спокойно.

Но самым странным были не запахи и звуки, а то, что без пяти минут капитан советской армии увидел прямо перед собой, в предзакатных лучах ласкового и нежаркого солнца. Это был резной балкон какого-то странного терема, стоявшего на небольшом холме и огороженного высоким частоколом. Терем этот с многочисленными пристройками слегка возвышался над соседними домами не менее странной конструкции. А открывавшийся с балкона вид окончательно уверил Кондрата в том, что он тронулся умом.

Перед ним раскинулся целый древний город, разделенный на кварталы, каждый из которых благоухал и шумел по-своему. Квартал больших домов-особняков, обнесенных частоколом, упирался в высокую крепостную стену, за которой с холма виднелись бесконечные крыши деревянных хибар, складов и амбаров, заполонившие все пространство вниз по склону до второй крепостной стены. Неподалеку от того места, с которого Кондратий наблюдал всю эту странность, была выстроена златоглавая церковь, на маковках которой сейчас играли отсветы заката. Еще одна, но больше размером, виднелась за первой стеной, посреди моря деревянных построек, меж которых еще копошились едва заметные и оттого еще больше похожие на муравьев люди. Торопились доделать свои дела до захода солнца. Вторая крепостная стена с массивными башнями окаймляла весь город по самому краю. Еще дальше за ней, у подножия обрыва, блестела лента широкой реки, охватившая полукольцом город. И прямо посередине этой блестящей ленты шел караван судов на всех парусах, стремясь до заката пристать к берегу.

Вид древнего города заставил Кондрата испустить такой тяжкий стон, что мужики, не выдержав, опять подскочили к нему, ухватив за локти. Испугались, что он упадет вниз с балкона. Но ошеломленный Кондрат, оттолкнув их, вскинул руку вперед и, указывая на город, с нажимом в голосе вопросил:

– Что это?

– Рязань, Евпатий Львович, – пояснили те и переглянулись, удивленные до крайности, – город наш родной. Али не узнаешь?

Глава десятая

Новая жизнь

Не в силах справиться с нахлынувшей паникой, Кондрат вернулся в горницу, дополз до лежанки и рухнул на мягкую подстилку. Мужиков, что лезли помогать, отправил ко всем чертям и выгнал вон из комнаты, наказав до утра не появляться. Раз уж зовут хозяином, по неизвестным причинам, то пусть подчиняются. Оба бородача с поклоном удалились. А на их лицах он даже заметил некое подобие радости, видно от того, что «хозяин» пришел в себя и подает первые признаки жизни, пусть даже чертыхаясь и проклиная своих холопов. Они были ко всему привычные.

Кондрат же сам себе все еще боялся признаться в том, о чем подумал, узрев древнерусский город. Потому он и выгнал назойливых мужиков, ходивших за ним, как две бородатые няньки за несмышленым ребенком, – надо было обдумать создавшееся положение. Оставшись один и пролежав молча не меньше часа, Кондрат опять сел на лежанке и первым делом ощупал себя с ног до головы. Чувства его не обманули. Тело было самое настоящее, твердое на ощупь, но израненное и еще сильно болело от полученных ран. Только раны были совсем не те, которые могла нанести взорвавшаяся под ним мина и связка осколочных гранат. А это было последнее, что он увидел в своей жизни. От такого взрыва его должно было разнести просто в клочья. После такого взрыва не выживают. «А может, и разнесло? – опять подумал Кондрат, с сомнением проводя рукой по перевязи, от которой несло горьким запахом полыни, – и мне все это кажется. А я все же в раю, так как на ад это пока не похоже».

Но за какие заслуги Кондрат угодил на небеса прямиком из армии страны, где в бога официально не верили, он не мог себе представить. Да еще в рай. Только тут Кондрат вдруг стал замечать другие странности, на которые прежде не обратил внимания. Руки и ноги его стали чуточку короче, а на широком скуластом лице выросла окладистая борода средней длины. За время беспамятства он, конечно, мог обрасти волосами, они и без вмешательства мозгов растут, но если ему не оторвало руки и ноги, то почему он стал чуть ниже ростом? Кондрат от такого открытия даже привстал на доски пола и выпрямился, как мог. Определенно он стал чуть ниже ростом и раздался в плечах. Сейчас он был вполне себе коренастым и, по всему видно, сильным мужиком ростом примерно метр восемьдесят. Одетым в богато расшитую золотом холщовую рубаху и штаны, как в исподнее.

Ошарашенный таким открытием, Кондрат доковылял до свечи, почти истлевшей у соседней стены. Там он остановился и, опершись руками о столешницу, глянул на свое зыбкое отражение в затянутом слюдяной пленкой узком и высоком, как бойница, окне. Там, за окном, уже почти стемнело, и отраженное даже от неровной поверхности лицо было видно довольно четко. Разглядев это лицо, Кондратий вскрикнул.

Он не верил в переселение душ. Но из темного окна на него сейчас смотрел не просто Кондратий Львович Зарубин, офицер советской армии, старший лейтенант спецназа 334-го Отдельного отряда специального назначения ГРУ в Афганистане, исхудавший и заросший после ранения. Это он еще смог бы понять. Однако, если верить глазам, за окном никакого раскаленного солнцем Афганистана уже не наблюдалось, вместо него там была Рязань неизвестного века. А из окна на него смотрел совершенно незнакомый широколицый и скуластый мужик, косая сажень в плечах, заросший бородой по самые брови. Да, он тоже был исхудавший и заросший, как и Кондратий мог быть после ранения, НО… совершенно незнакомый.

– Господи, – пробормотал Кондрат, глядя на неизвестное отражение и ощупав свое лицо, – что же со мной приключилось?

Не в силах вынести этого на свежую голову, Кондрат крикнул во весь голос:

– Эй, кто там есть!!!

Спустя мгновение дверь в горницу открылась, и на пороге появился заспанный Макар, словно и не уходил никуда, а спал тут же под дверями.

– Что приключилось, хозяин? – поинтересовался тот.

– Тащи что есть выпить, – приказал Кондрат.

– Знахарка не велела хмеля пить покудова… – робко попытался перечить Макар, переминаясь с ноги на ногу, но Кондрат, отвернувшись от окна, рявкнул на него так, что у Макара душа ушла в пятки при виде озверевшего за мгновение хозяина.

– А ну быстро тащи хмельного! И закуски какой!

Макар испарился, посчитав за благо больше не спорить с выздоравливающим хозяином, который был сейчас в такой ярости, что сам напомнил ему дикого медведя. Да и рука была у хозяина тяжелая, это все слуги знали. Спорить с ним можно было недолго, и только если он находился в пьяном беспамятстве.

Не прошло и пяти минут, как на столе перед Кондратом, заботливо передвинутом к лежанке с помощью возникшего из ниоткуда Макара, стоял кувшин с каким-то пойлом и чаша с рукоятью, похожая на небольшой ковшик, а на широком блюде ломоть закопченного мяса и краюха хлеба, обрамленная набором из разносолов. Догоревшую свечу тоже сменили на новую, отчего в комнате стало светлее.

– Звать меня как? – глядя на бородатых мужиков, угрюмо спросил бывший офицер спецназа, решивший идти сегодня до конца. Этим вопросом он вызвал горестное сожаление на лицах мужиков, быстро сменившее выражение радости.

– Евпатий Львович, – пробормотал задумчиво Захар, перемигнувшись с Макаром, – Коловрат. Боярин рязанский.

– А вы кто такие? – едва не присвистнув от удивления, уточнил Кондрат.

– Мы главные приказчики твои, Захар и Макар, за делами торговыми наблюдаем. Дела у тебя обширные, Евпатий Львович, вином и маслом торгуем, кузня своя есть, оружие делает, да гончарных мастерских три штуки. И еще…

Решив, что на сегодня хватит, Кондрат жестом приказал Захару умолкнуть. Сел за стол и, отказав метнувшимся было прислуживать ему приказчикам, рявкнул:

– Пошли вон! И чтобы до утра духу вашего здесь не было.

Захар и Макар, потерявшие веру в быстрое выздоровление хозяина, все же удалились, не осмелившись больше перечить.

А Кондрат от расстройства хлебнул прямо из кувшина бурого пойла, по вкусу напомнившего ему сладкое пиво. Не то, правда, пиво, не то медовуха какая. Ему сейчас было все равно. Главное, чтобы это пойло быстрее притушило мятущееся сознание, уже готовое выпрыгнуть из головы и тела, совершенно ему незнакомых с виду.

Одним глотком Кондрат приговорил почти полкувшина, закусив свежей зеленью и занюхав хлебом. Есть ему почему-то не хотелось. Хмель и в самом деле быстро дал о себе знать. Измученное болезнью тело быстро размякло, разум «поплыл», вновь затуманиваясь и даря долгожданное расслабление.

– Теперь понятно, чего эти бородатые мужики меня Евпатием называют, – проговорил вслух Кондрат, не заботясь о том, что его услышат приказчики, наверняка дежурившие у дверей из-за боязни того, что сбрендивший хозяин на себя руки наложит. – Я, оказывается, и в самом деле здесь Евпатий какой-то. Боярин… Надо же… Это как же меня угораздило здесь очутиться? За какие такие прегрешения? Хотя есть, конечно, за что…

Захмелевший Кондрат напряг затуманенный ум, припоминая всех убитых своей рукой татар из банды в родной станице и душманов Афгана. Татар он помнил всех наперечет, душманов – не запоминал. Первое было местью, второе работой. Суровой, кровавой, но все же работой. И совесть его не мучила. И в том и в другом случае он убивал тех, кто ломал или отнимал жизни у других, избавляя мир от падали. Но если он вдруг действительно попал в ад, в который не верил, то ад этот выглядел пока что вполне комфортно. Здесь он оказался, если верить глазам и ушам, боярином, жил в своей усадьбе и держал слуг. И все потому, что по прихоти высших сил поменялся телами с неизвестным ему человеком по имени Евпатий, отца которого в этом мире звали так же, как и его отца.

В памяти всплыли отрывочные воспоминания, как он дрался с медведем, как тонул и как его вытянули из воды. Но это была уже явно не его, Кондратия, жизнь. А жизнь того Евпатия, на которого он вдруг стал похож. Рязанского боярина, который, выходило, был знакомцем самого князя, местного правителя. И жил неизвестно в каком смутном средневековье. Историю Кондрат Зарубин знал не слишком хорошо. Хотя имя это слышал как-то. Уж не тот ли это знаменитый боярин, что погиб, защищая свой город от татар? Получалось, что если он и оказался здесь живым, несмотря ни на что, то это было ненадолго. Вскоре и этому телу придет конец.

Такой неожиданный вывод Кондрат сделал, отхлебнув еще хмеля и закусив куском копченого мяса, так как вдруг ощутил первые признаки голода. И все же это было выше понимания потомка казаков Кондрата Зарубина, простого парня, жившего последние десять лет лишь ненавистью к убийцам своей семьи. И он опять попытался заглушить это непонимание хмелем. Схватив кувшин, Кондрат вышел на балкон и, опрокинув остатки веселящего напитка в себя, вперил взгляд в темную даль. Кувшин поставил рядом.

Закат уже давно догорел, но эта ночь выдалась ясной, и он смог разглядеть ломаную линию крыш, протянувшуюся, насколько хватает глаз. Лишь колокольни церквей, вытянувшихся вверх, нарушали единообразие. Весь город уже спал. Не было здесь ни огней на улицах, ни какой-то ночной жизни. Повсюду царила тишина, лишь изредка нарушавшаяся далеким мычанием коров или ржанием лошадей, спавших в своих стойлах. Лента реки едва угадывалась за городской стеной, поблескивая тусклым светом при луне.

«Люди в старину ложились с заходом солнца, – глядя на все это, припомнил Кондрат рассказы отца с матерью о былых временах, – а вставали с рассветом. Не было тогда никакого электрического освещения и других бесовских придумок».

Махнув рукой от досады, Кондрат уронил кувшин, который рухнул вниз и звонко раскололся на черепки. Но на этот раз он не расстроился. Хмель сделал свое дело, снял острую боль сознания, и Кондрат уже начал потихоньку привыкать к своей новой жизни. Почему это произошло, ему было неизвестно, но если он жив и чувствует боль, то по всему выходило – стоит жить дальше. Хотя бы уже и как Евпатий Львович. А долго или нет, на этот вопрос ответа у него не было. Поживем – увидим. И все же ему было страшно.

А потому он опять разбудил Захара и велел принести еще кувшин. Пил Кондрат всю ночь, а потом день спал. А потом опять пил и опять спал. И так несколько дней, пока дикая тоска не начала его отпускать. Лишь единожды отвлекся на перевязку. За это время кто-то приходил к нему по делам или справиться о здоровье, но Кондрат никого знать не хотел. Лишь на пятый день утром он прекратил требовать хмеля и решил, что пора выйти из дома и узнать, кто же он такой в этом древнем мире.

Но робел еще, без пяти минут капитан спецназа, поскольку не знал, как здесь люди живут и что говорить надо. Да и в лицо никого не знал «Евпатий Коловрат». Однако выхода не было. Дома не отсидишься, пора и на службу. Раны почти затянулись, Феврония жить дозволила и вставать тоже. Даже наказала гулять и работой посильной уже себя нагружать. А какая у боярина работа? Вот и решил Кондрат узнать побольше о том, кто он и чем до сих пор занимался. Только так, чтобы не вызвать подозрений или неуважения к своей личности, поскольку не знал, как на него боярину требовалось реагировать. Сразу по морде дать или на поединок вызвать.

Но, к счастью, были у него проводники-приказчики. А потому, отойдя от хмельного сна, Кондрат кликнул обоих и велел рассказать ему, как шли дела, пока он болел и на улице не показывался.

– Слава богу, боярин, дела идут хорошо, – первым начал отчитываться Захар, отвечавший, как выяснилось, за кузни, золотой и косторезный промыслы, – заказ княжеский на мечи да наконечники для копий почитай весь готов уже. Скоро сдавать князю повезем. Княжеский приказчик Даромысл за него давно уже задаток выплатил и обещался остаток выдать аккурат, как привезем.

Подумав немного, Захар просветил своего забывчивого по болезни боярина насчет общей ситуации.

– Нынче торговля на Рязани идет хорошо, как с окрестными землями, так и с дальними. С Византии самой караван с товарами на днях пришел. Да купцы сказывают, что скоро из Азии другой доберется. А еще ждем каменья драгоценные аж из самых индийских земель. Туда купец Первуша отправился, мы ему заказ для наших золотых мастерских сделали.

– Каких мастерских? – недопонял «Евпатий».

– Ты же сам, боярин, приказал еще в позапрошлом годе открыть новое дело – золотой промысел. Кольца, браслеты да ожерелья всякие с драгоценными камнями для девок богатых изготавливать, – удивился Захар и уточнил с сомнением: – Али позабыл? Денег велел не жалеть. Мастеров нашли в дальних землях, выписали, да своих подучили – и пошла работа. Нынче казна у князя Юрия от серебра да каменьев ломится. Братьев да родственников всяких у него тоже немало. А на боярских дочках, да на самих боярынях нашего золотишка понавешано уже ого-го сколько! Славится наш промысел искусный, а лучше всех Деян-мастер. Ты же помнишь, как он самой великой княгине Агриппине, матушке нашего князя, ожерелье с каменьями изготовил, которое ты преподнес. Очень оно ей под цвет глаз подошло и понравилось. Отчего Деян у нас теперь без заказов не сидит. Да и остальные мастера тоже не прохлаждаются. А промысел сей прибыток дает едва ли не больше, чем главная кузня от мечей да оружия всякого.

– Богатеем, значит? – уточнил боярин «Евпатий», впервые с одобрением посмотрев на сидевших перед ним мужиков. Пока он из дома уже больше месяца не показывался, а к себе никого не пускал, эти мужики, его приказчики, вели все дела. Само собой, со своими помощниками, коих, как выяснилось, у них был не один десяток.

– Хорошо богатеем, – поддакнул Захар, погладил бороду и переключился на другую тему: – Но не только кузней да золотых дел мастерами. И попроще товары прибыток дают. Скоро ярмарка в Чернигове будет. Надо туда успеть возов пять с горшками и посудой отвезти. Выгодно продать сможем. Ну, об этом Макар обскажет, его епархия. Гончары постарались, почитай уж все готово к отправке. Еще неделя и сможем ехать. Да косторезы наши, тоже к тому времени своих изделий приготовят немало. Знатная должна выйти торговля в Чернигове, ярмарка там хорошая всегда бывает. Купцов наших много, а иноземных еще больше бывает.

Захар аж причмокнул от удовольствия, представив, как деньги текут рекой в его кошелек. Но по всему было видно, что не столько деньги, сколько дело свое любил этот приказчик, знавший толк в торговле.

«Видать, не зря я его на работу взял, – подумал Кондрат про себя, – ну, вернее, Евпатий. Мужик дело свое знает и на месте находится. Похоже, пока я тут в беспамятстве лежал, торговля действительно не стояла».

– Ну, а ты, Макар, – окликнул боярин заскучавшего немного приказчика, – чем похвастаешься?

Услыхав приказ говорить, Макар тоже взял быка за рога и повел свой обстоятельный рассказ, больше походивший на доклад.

– У меня, боярин, тоже все в аккурате. Вином да маслом из оливы торгуем с купцами заморскими. Недавно только товары получили. Пришел караван из Африки далекой через Азию, сначала посуху, а потом по реке, почитай тридцать амфор с маслом из оливы прибыло, да с ними еще два десятка амфор с вином. На днях разгрузили, по складам развезли, – поведал Макар, поглаживая свою бороду. – Окромя того заказал я приказчикам нашим из Греции привезти на пробу диковинные сосуды для разлива вина под названием ойнохойя, на прошлой ярмарке у нас в Рязани такой видел у купца Затеева. Больно они мне понравились. Ручек у них может быть аж три штуки, удобно очень хватать для розлива. Но главное, носик у тех сосудов знатный придуман, на три ручейка разделен. С них один виночерпий, изловчившись, может вино терпкое сразу в три кувшина наливать. Наши бояре да дружинники на пирах такие забавы страсть любят и веселятся от души. Да бьют эти кувшины нещадно. А они дороги.

Помолчал немного Макар, за окно глянув, где давно уж день разгорался и дело шло к полудню.

– А как придут те сосуды, разумею, надо будет нам с той ойнохойи сразу копию снять да гончарам нашим приказать изготовить, – добавил хитрый приказчик. – Мастера у нас толковые, враз переймут, а мы ею сами торговать станем. Глины на наш век хватит, обжигать умеем. Обзовем как-нибудь по-нашему. Из далеких земель возить не придется, а прибыток весь в твой карман ляжет, Евпатий Львович.

– Дельная мысль, – похвалил Кондрат, старавшийся привыкать к новому имени. А куда было деваться, раз попал в такую историю, надо было привыкать к новой жизни с новым лицом и новым именем. Хоть и ощущал себя порой Кондрат, как беглый преступник, над которым поколдовал пластический хирург: лицо другое, а характер прежний. А еще подумал новоиспеченный боярин, глядя на Макара, о том, что на Руси своих хитрованов хватает, которые даже китайским врунам-торговцам еще и фору дадут. Скопировать да выдать за свое – это мы быстро. Да еще обратно в Грецию продавать будем.

Судя по рассказам ближайших помощников, торговля в Рязани шла чуть ли не со всем известным миром, от Африки до Азии. Разве что про Китай они еще ничего не рассказывали. Может, и не было еще ничего, да и не знал точно Кондрат, как в эти времена далекая китайская страна прозывалась. Русь-то сама из разных княжеств состояла, которые промеж собой не всегда дружили. И в Китае много их там, кажется, было. С разными названиями. А потому, чтобы не выставить себя дураком, Кондрат решил не расспрашивать всезнающих приказчиков без меры, а помалкивать да на ус мотать. Постепенно все само всплывет за разговором.

Гораздо больше, чем связи с китайскими купцами и общее положение дел в хозяйстве, его волновала собственная служба. Ведь слуги постоянно звали его боярином, а эти бояре, как правило, служили своему князю не только деньгами, а «верой и правдой» с оружием в руках. Кондратий историю знал не назубок, конечно, но кое-что все-таки знал. Особенно про служилых людей разных времен любил он читать и с отцом разговаривать, пока был жив. Казаки ведь испокон веков служили, и жизнь их протекала как бы между походами. Судя по обрывочным рассказам, которые Кондрат запомнил, еще валяясь в полубреду, на охоту он с князем вместе ходил, да еще умудрился медведя «на себя взять». За что едва и не поплатился жизнью. А может – поплатился. Но раз телом он еще здесь, значит, князь о том помнит. Следовало разузнать с осторожностью о своей службе.

– Ну, а меня что, никто не спрашивал за последнее время? – осторожно перешел к нужной теме новоиспеченный боярин.

– Как же не спрашивал, – искренне удивился Захар, снова вступая в разговор, – ты же человек на Рязани известный. Заходили пару раз купцы Ревякины по золотым делам побеседовать, о здоровье справлялись, да Наум Ёрш, что с Муромом торгует, насчет косторезов наших. Был еще Григорий Рекин, насчет масла разговор состоялся. Взял у нас сразу пять амфор, во Владимир стольный повезет. Мы со всеми побеседовали, сколь могли, решили, с Наумом быстро, а в остальном постановили ждать твоего выздоровления. Золотые дела дорогого стоят, можно и обождать.

– А по службе? – не выдержал Кондрат, подтолкнув словоохотливого приказчика в нужном направлении.

– По службе дозволь сказать, Евпатий Львович, – пробормотал, отчего-то запинаясь, уже Макар, – сам великий князь Юрий Игоревич заходил, пока ты в бреду лежал. Посмотрел на тебя и такой наказ велел тебе передать, когда в разум воротишься.

Он бросил косой взгляд на боярина, сидевшего на своей лежанке, и продолжил:

– Сотню твою он пока боярину Еремею под команду отдал. До тех пор пока ты снова на коне усидеть сможешь и меч держать.

– Какую сотню? – уточнил Кондрат, припоминавший дела далеких казацких предков. – Всадников?

Макар кивнул, но от боярина не ускользнуло удивление, мелькнувшее на его бородатом лице. Приказчики его, похоже, оба сомневались в том, что их хозяин полностью вернулся в разум. Но выздоровление постепенно шло, боярин вспоминал себя, и то ладно. А потому Макар продолжил свой рассказ, не задавая вопросов.

– Только сомневался князь Юрий сильно, по всему было видно. Еремей большой любитель пиры затевать, а не на коне скакать, тебе не чета. Но выбора у него не было. Все остальные бояре уже при деле, а боярин Еремей какой-никакой опыт службы ратной имеет.

Кондрат кивнул в подтверждение того, что, мол, новость услышал и понял. Но поневоле нахмурился, помолчал. Значит, он тут еще и военачальник. Почти как в той, прошлой жизни, которая до сих пор казалась ему реальностью, но постепенно, благодаря времени и выпитому хмелю, смазывалась, перемешиваясь с новой реальностью. Где ему тоже, судя по всему, скоро предстояло показать себя в ратном деле. Да еще как, на коне и с мечом в руке, во главе целой сотни вооруженных ратников, каждый из которых будет смотреть на него, как на лучшего воина и стратега. А он таким не был. Во всяком случае, пока.

«Впрочем, – подумал Кондрат, глянув за окно, где солнце облизывало маковки златоглавых церквей, – не таким уж плохим воином я был в прошлой жизни. Ни татары, ни моджахеды не жаловались. Хотя здесь другое дело. Здесь все иначе, и не все мои умения пригодиться могут. Значит, придется подучиться как-нибудь, пока меня на чистую воду не вывели и не разжаловали. Боярину нельзя в грязь лицом ударить. Похоже, Евпатий-то этот мужик крепкий был и у князя в чести находится, да воином не последним считался, раз до сотника дорос. Придется и мне здешние умения освоить. Коней я не боюсь, а вот с мечом и остальными делами надо бы поскорее разобраться».

Решив так, Кондрат приободрился. Не оставалось ему никакого другого выхода, как стать настоящим боярином и настоящим бойцом. Только вот князя он в лицо не знал, да и бояр остальных, и ратников своих, но делать было нечего. Заново со всеми «познакомиться» придется. Приказчики помогут. Попервости на болезнь можно валить все свои огрехи, а там подтянем. Авось пронесет.

– Что ты там про заказ княжеский на мечи да копья говорил? – будто вспомнил Кондрат-Евпатий.

– Приказчик княжеский, Даромысл, задаток дал, – повторил Захар, – почти готово всё, скоро отвозить на двор княжеский будем. Несколько дней уйдет еще, чтобы закончить работу, думаю.

– Поехали в кузницу, – встал Кондрат, – хочу на эти мечи посмотреть. Хорошо ли сделаны.

Приказчики повскакали, но вместо того чтобы броситься вон из комнаты, нерешительно замерли, оглядывая своего боярина.

– Не серчай, Евпатий Львович, – начал осторожно Макар, – твоя воля, но одежу сменить надо бы. Мы-то ладно, твои ближние люди. Но не к лицу боярину рязанскому в таком виде перед холопами показываться.

– А, вы об этом, – махнул рукой на свои штаны и рубаху, в которых он провалялся почти месяц, и подыграл им, изобразив гнев: – Да неужели ты подумал, дурья башка, что я в таком виде в кузню поеду? Давай мне мою одежду, для такого случая заготовленную.

И огляделся по сторонам. В широкой комнате терема боярского было расставлено по стенам несколько обитых металлическими коваными пластинами сундуков с тяжелыми крышками. Все на массивных замках. До сих пор Кондрат не интересовался их содержимым, вполне «рубища» – как он окрестил свою новую одежду – хватало. А еду приносили, стоило только крикнуть.

– Да в баню бы сходить, – подсказал Захар, – только вот жалость, Феврония велела еще десяток дней обождать, пока раны совсем хороши станут.

– Хорошо что ходить дозволила ваша Феврония, и то ладно, – пробурчал Кондрат, принюхиваясь к себе. – Потерплю без бани пока. Несите одежду.

– Сейчас ключницу позову, – кивнул Захар и, выйдя за дверь, крикнул: – Марфа! Ключи неси, одежду боярину достать надобно.

Вскоре, гремя ключами, в дверях появилась пышнотелая девка в белом сарафане, расшитом на груди и рукавах красными узорами. Девка была довольно миловидной, это Кондрат быстро оценил, сразу позабыв про дела и болезни. За спину ее спадала длинная коса, переплетенная лентой. Поклонившись чуть не до земли Кондратию, ключница подмела пол своей косой – отчего грудь ее всколыхнулась, а Кондратий, не видевший женщин еще с прошлой жизни, громко выдохнул. Потом она быстро распрямилась и лихо отомкнула два ближних сундука, самолично откинув массивные крышки. Девка явно была не из самых хлипких, кровь с молоком. Под крышками обнаружились залежи разнообразной одежды и обуви. Поклонившись еще раз, Марфа исчезла за дверью, пожелав на прощанье хозяину: «Доброго здоровьичка!»

Кондрат проводил жадными глазами этот пышный стан, сзади казавшийся не менее привлекательным, до самых дверей.

– Выбирай, боярин, – попросил Захар, оторвав его от созерцания приятных форм.

– А что нынче лучше надеть? – как бы засомневался Кондрат, нехотя переводя взгляд с Марфы на сундуки. – Ну-ка, подберите мне что-нибудь сами. Лень копаться.

Получив команду, приказчики бросились выполнять ее с особым рвением. Захар принялся рыться в сундуке с одеждой, а Макар с обувью, и вскоре оба с поклоном поднесли ему несколько богатых одежек и красные кожаные сапоги средней длины. Скинув старую, провонявшую потом и мазями одежду, оставшись лишь в исподнем да повязке, что все еще прикрывала обширные раны, Кондрат надел на себя тонкие чистые шаровары из хорошо вытканного сукна, поверх которых натянул еще одни, более плотные – для выхода на улицу. Чтобы прикрыть израненное тело, сверху приказчики подобрали ему довольно широкую рубаху, воротник и края которой были вышиты разноцветными шелками, золотой нитью и украшены какими-то камушками, очень походившими на жемчуг. Рубаху Кондрат стянул пояском. Затем на эту помпезную рубаху боярин – с помощью приказчиков, которые сами помогали ему одеться, не доверив это дело слугам – натянул еще тонкий атласный кафтан, также украшенный на груди и по краям искусной вышивкой. Натянул осторожно, чтобы не побеспокоить раны. И снова подпоясался. «Главное, подпоясаться», – уразумел Кондрат, осматривая свое преображенное тело и новую одежду. После простецкой «афганки» и удобных маскхалатов из прошлой жизни выглядело все это странно и непривычно. А о том, чтобы одежда была столь же удобной, и речи не шло. Тут главным было себя показать.

Процесс одевания затянулся и начал уже надоедать Кондрату, привыкшему все делать быстро. Но на этом испытания еще не закончились. Боярин собирался выйти из дома, а значит – как напомнили ему приказчики, – нужно было надеть поверх кафтана еще кое что. Это был еще один богатый кафтан из бархата, имевший петлицы с кистями, обшитый по краям золотым кружевом, и называвшийся «ферязь», – широкий снизу и, к удивлению Кондрата, имевший очень длинные, почти до пола рукава. Облачившись в этот кафтан, новоиспеченный «рязанский боярин» вдруг уразумел, откуда пошла поговорка – «работать спустя рукава». Ибо работать в этой штуке не было как раз никакой возможности, только неспешно ходить. Ну и, дай бог, немного конем управлять. Поскольку это был, как оказалось, «ездовой ферязь».

На ноги Евпатий надел красные сапоги с голенищем чуть ниже колена и ремешками, которые следовало затянуть для надежности. По краю голенища шла замысловатая вышивка. На непривычно мягкой подошве не было ни каблука, ни железных подковок. Но еще больше удивился Кондратий, когда обнаружил, что оба сапога скроены абсолютно одинаково – их можно было легко менять местами, переодевая с правой на левую ногу и обратно. Кондрат сделал несколько шагов, привыкая к странной обуви. Будь его воля, он бы предпочел взять другие сапоги. Обувь – штука наиважнейшая, как говорил ему афганский опыт прошлой жизни. Но в этом времени, похоже, все сапожники так работали, а люди носили. Об этом он очень скоро узнал, возмутившись насчет колодки, и потребовав другие сапоги.

Перебрав пять пар, среди которых попадались даже сапоги, украшенные драгоценными каменьями, Кондратий вернулся к первой.

– Извини, Евпатий Львович, – виновато пробормотал Макар, складывая отвергнутые сапоги назад в сундук, – у нас в Рязани все усмари[28] так шьют. Раньше вроде тебе нравились, особливо те самые, что сейчас надел.

– Ладно, – кивнул Кондрат, осмотрев свои красные сапоги и решив, что от добра добра не ищут, – привыкну опять, раз нравилось.

Одев боярина, приказчики отлучились ненадолго, чтобы самим надеть одежду для выхода в люди. Явились они скоро, сменив свои простые кафтаны на расшитые золотом и узорами. Как и следовало ожидать, подменявшие боярина у руля семейного дела приказчики жили безбедно и ни в чем себе не отказывали.

Надев на голову шапку с узкой меховой оторочкой – как оказалось мехом выдры, и не важно, что на дворе стояло лето, – боярин, наконец, шагнул за порог. Главное в новой жизни было – держать фасон. Это он уже осознал. Остальное приложится.

Глава одиннадцатая

В кузнице

За невысокой дверью, чтобы пройти в нее, приходилось нагибаться, оказалось небольшое пространство с парой дверей и лестница вниз. Одна из дверей вела на длинный балкон, опоясывавший весь второй этаж. Все это время боярин отлеживался на втором этаже не очень высокого дома, который напоминал ему терем. Кондратий первым спустился по скрипучей лестнице и распугал своим неожиданным появлением дворовых девок и мужиков. Слуги во дворе спокойно занимались делами, за месяц позабыв уже, как выглядит их хозяин. Кто-то перетаскивал мешки из амбара, кто-то ведра с водой из колодца. На конюшне молодой конюх давал овса лошадям. Жизнь шла своим чередом.

Но стоило боярину появиться на крыльце с резными колоннами, подпиравшими небольшую крышу над входом, как все дворовые заохали и тут же поклонились ему в пояс, как и было заведено.

– Ну, – неожиданно грозно прогремел на весь двор Кондратий, остановившись на крыльце и подперев руками бока, – чего застыли? Марш работать!

Услышав грозные звуки хозяйского голоса, холопы вновь принялись за дело с удвоенной силой и скоростью, чтобы показать свое рвение. А Кондратий, раньше командовавший лишь солдатами, вдруг ощутил себя настоящим боярином, поймав себя на мысли, что поневоле становится им, входя в роль. И даже испытал некоторое удовольствие, ранее ему неведомое. Все холопы попрятались по углам, избегая попадаться грозному хозяину на глаза.

Обведя взглядом свои владения, Кондратий узнал, что живет в довольно скромном бревенчатом тереме, с обеих сторон к которому были пристроены два крыла с толстыми стенами и узкими слюдяными окошками. Там обитали его главные приказчики, Захар и Макар с домочадцами. Крепкосбитая постройка, как показалось Кондратию, напоминала ему небольшую крепость. Дверь в ней была всего одна, да и та запиралась изнутри на массивный засов. На том же этаже, где жил сам хозяин небольшого поместья – холостой пока боярин, – хранилось оружие на всякий случай. Мечи, щиты, кистени, копья и луки со стрелами. Человек десять можно было вооружить, как поведали ему приказчики. Рядом с жилищем боярина виднелись многочисленные пристройки – амбары для разных нужд, конюшня, несколько домиков поплоше и даже пара землянок, бревенчатые каркасы крыш которых лежали прямо на земле и были покрыты дерном. На одной из таких землянок сейчас уютно расположилась стайка голубей, мелодично курлыкавшая на солнышке.

Разместиться в усадьбе могло человек тридцать, решил Кондрат, привыкший оценивать прежде всего боевые возможности любых построек. А это жилище было как раз жилищем воина, пусть и богатого, но не отлынивавшего от ратной службы. По всему было видно.

Хозяйство боярское было окружено высоким, выше роста человека, частоколом. В случае чего – здесь можно было держать осаду. Напротив выхода из терема в нем располагались крепкие ворота, к которым от самого крыльца вел деревянный помост. В случае дождя можно было беспрепятственно дойти до ворот и выйти на улицу, даже не ступая на раскисшую землю. Немало удивленный Кондрат предположил, что и за воротами деревянная мостовая может иметь продолжение.

– Как попадем в кузницу? – поинтересовался Евпатий у своих спутников, замеревших по бокам.

– Известно как, – удивился Захар и ответил за двоих: – Если ты, боярин, на коня сесть сподобишься, то на коне.

– Сподоблюсь, – кивнул боярин, стараясь перенимать местный говор, – веди коня. Только смирного, раны тяготят еще.

Приказчик шагнул с крыльца на нижнюю ступеньку и остановился, развернувшись в сторону конюшни.

– Эй, Кондрат! – крикнул Захар конюху. – Веди коней. Боярину Доброго подай.

Боярин, услышав знакомое имя, поневоле вздрогнул, но этого, к счастью, никто не заметил. Посмотрев в сторону конюшни, он вскоре увидел светловолосого парня лет семнадцати в холщовых штанах и рубахе, подпоясанного какой-то веревкой. Тот был босым и вел под уздцы гнедого жеребца, смирного на вид.

Глянув на лошадь, Кондрат с первого взгляда решил, что этот конь действительно не отличался буйным нравом и вполне подходил для раненого. Еще с прошлой жизни он научился разбираться в лошадях. Боярин приблизился, осторожно провел ладошкой по холке, погладив коня. Конь стоял смирно, лишь отфыркиваясь от назойливых мух и кося глазом на своего будущего седока. Поколебавшись мгновение, Кондрат сунул ногу в стремя и схватился руками за седло. Конюх бросился помогать, поддержав хозяина за сапог. Боярин не возражал, на то и нужны дворовые люди, чтоб служить. Затем плавным движением он подтянул вверх израненное тело и оказался на коне. Грудь отозвалась тупой болью, но Кондрат стерпел. Раны все же подзатянулись за это время.

– Ну, – сказал он своим приказчикам, устроившись в жестком седле, – поехали. Чего время терять.

Захар и Макар, которым за это время подвели по жеребцу, быстро оказались в седлах. Двигались они гораздо проворнее своего хозяина, которому даже по местному этикету полагалось делать все медленно и неторопливо. Обычно Кондрат двигался не в пример быстрее, но сейчас местным обычаям способствовала тесная и неудобная одежда, да не до конца зажившие раны. Дернув за уздечку, Захар первым тронулся к воротам, пустив коня шагом и показывая дорогу. Он уже привык, что после нападения медведя, едва не лишившего боярина жизни, его хозяин помнил далеко не всё.

Выехав за ворота, услужливо отворенные настежь за то время, пока они садились на лошадей, группа всадников свернула направо и стала спускаться с холма по узкой улочке, вымощенной стругаными досками. Здесь и в самом деле оказалась мостовая. Долгое время дорога шла вниз с холма, петляя меж таких же усадеб, как у Коловрата, окруженных частоколом, хоть и отстроенных на разные лады. Дома были все богатые, в несколько этажей, как мог разглядеть Кондратий, покачиваясь в седле. Отделанные резными и кое-где раскрашенными колоннами. По всему было видно, что здесь обитали местные богачи, такие же, как он сам. Хотя некоторые хоромы были не в пример богаче жилища служилого боярина, хотя и принадлежали, по рассказам приказчиков, людям, стоявшим гораздо ниже Коловрата по своему положению или богатству.

Проезжая по «родному» городу и поглядывая на встречных крестьян, ломавших перед ним шапки, Кондрат не спешил с расспросами, справедливо полагая, что большинство информации получит не раскрывая рта. Его словоохотливые приказчики сами болтали без умолку, рассказывая последние новости о том, кто из его соседей женился, кто умер, а кто уехал в дальние страны за товаром. Оказалось, что двое его ближайших соседей были купцами, торговавшими с азиатским странами лесом и пенькой, а также гончарными изделиями. Купцы эти часто покидали свои дома, уезжая с караванами в дальние земли. Звали их Доброжир и Палка. Богатые были купцы, но тягаться с Коловратом все равно не могли. Один его золотой промысел по изготовлению украшений приносил в хозяйство денег больше, чем обоим купцам все их занятия. Но ведь не все так близки были с князем, как Евпатий, чтобы получить разрешение изготовлять украшения для княжеского двора. Третьим соседом из ближайших был тоже боярин Святослав, чей дом был почти вдвое больше, чем у Коловрата, и к тому же богато разукрашен резьбой и позолотой. Святослав, как следовало из рассказов приказчиков, тоже был близок ко двору. Ведал у князя Юрия, похоже, дипломатическими вопросами, – вел переговоры и «устраивал дела» с инородцами, часто пропадая в неизвестных землях, как и купцы, но с другими целями. А кроме того, еще торговал оружием, имея кузню, как и Евпатий. Этот боярин мог посоперничать богатством и княжескими почестями с Евпатием, а то и превосходил его кое в чем.

– Промеж купцов сказывают, – балаболил без умолку Захар, – что Святослав уехал в Муром торговать. Да только на днях купец Иван Большой возвратился из поездки по южным странам с товарами, сказывал, что видел Святослава на реке Воронеже. Видать, боярин к половцам по делам тайным поехал, да туману напустил для отвода глаз.

«Вот она, тайная политика, – усмехнулся про себя Кондрат, рассматривая небольшой, но опрятный дом с десятком пристроек, стоявший дальше вниз по склону холма. – Одна случайная встреча, и весь город знает о планах руководства».

– А это что за дом? – воткнул боярин слово в бесконечный монолог приказчика, позабыв, что и так должен все здесь знать.

– Здесь вдовая боярыня Умила живет, муж ее давно уж помер, на охоте медведь задрал, – походя ответил Захар и как ни в чем не бывало продолжил свой рассказ о купцах, боярах и дальних странах.

Кондрат поневоле вздрогнул, проведя рукой по груди, прикрытой многочисленными кафтанами, от которых на солнце уже стало довольно жарко. Сдвинул шапку со лба, подставив его налетевшему ветерку. Затем, усилием воли отогнав мысли о медведях, которых в здешней округе, похоже, водилось немерено, он вновь принялся осматривать соседские терема. Подняв взгляд повыше, Кондрат разглядел вдалеке укрепленный замок. Тот стоял на самом высоком месте Рязани, отделенный ото всех глубоким рвом. Судя по всему, это был княжеский кремль.

«А боярин-то, похоже, из скромных мужиков был, – с одобрением подумал Кондрат, закончив беглый осмотр близлежащих строений и вспоминая свое жилище, более походившее на крепость, чем на дворец, – хоть и богат, а денег на ветер не бросает. Молодец».

Спустившись с холма, они миновали церковь – проезжая которую, новоявленный Евпатий перекрестился вслед за приказчиками, – и углубились в квартал с более плотной застройкой. Дома здесь тоже были богатые с виду, но стояли уже плотнее друг к другу, образуя несколько довольно широких улиц. По одной из них, распугивая конями попадавшийся люд, боярин с приказчиками добрались до крепостной стены и выехали за нее сквозь ворота. Как узнал из бесконечного монолога Захара боярин – ворота назывались Спасскими. Через них шла главная дорога от княжеского кремля на холме, вдоль всего Среднего города – так назывался квартал, где обитал нынче сам боярин Евпатий, – прямиком к Ряжским воротам, минуя мастерские и лавки Столичного города. Сразу за Спасскими воротами обнаружился еще один кирпичный храм – Спасский собор, – давший название массивным воротам. Перекрестившись еще раз с поклоном, Кондратий доехал шагом до перекрестка и направил своего смирного коня вслед за Захаром, который, не прекращая разговора, свернул на развилке налево, к Исадским воротам. Как уже знал Кондратий, неподалеку от этих ворот и находился его кузнечный промысел.

Здесь, за стеной Среднего города, зажиточный люд встречался редко. Это были кварталы ремесленных людей и бедноты, кормившийся разными промыслами, от кузнечных до гончарных. Проезжая еще Спасский собор, боярин заметил издалека целую ораву нищих, просивших милостыню у всех встречных с таким рвением, что в случае отказа им было не позавидовать. К счастью, боярин проехал стороной, но на будущее отметил себе, что ему по статусу, вероятно, полагалось разбрасывать милостыню горстями. И еще подумал, что наверняка это за него делали вездесущие приказчики. Кондрат мысленно поблагодарил провидение за то, что выбросило его в этот мир не одного и не на пустое место, а снабдило такими знающими помощниками.

Глядя по сторонам, Кондратий вдыхал дымно-смоляные запахи, перемежавшиеся смрадом и вонью, и не мог надивиться тому что происходит вокруг. Работный люд, разодетый в мешковатого вида рубахи, сновал по своим делам, то и дело преграждая путь конным. Или сидел по своим мастерским и сараям, откуда валили дым и пар. Изготавливая нечто молотом, вырезая ножом или связывая, вышивая, скрепляя. В общем, все были при деле.

Сегодня был его первый «выход в люди», и боярин с жадностью впитывал в себя все незнакомые виды и образы, навалившиеся на него и взволновавшие душу. Кондрат почувствовал себя вдруг каким-то разведчиком или, скорее, исследователем неизвестного мира, невесть как влезшим в чужую шкуру. Шкура ему досталась неожиданно богатая, но, надо сказать, предполагавшая ответственность поболее, чем у других. Еще из книжек он уразумел, что жизнь рядом с властителями любого рода – это всегда палка о двух концах. Могут осыпать милостями, а могут и голову с плеч. С этим на Руси никогда не церемонились. Почему он оказался в этом странном мире не холопом, а именно боярином, за какие такие заслуги – небеса молчали. Пока. Предоставляя Кондрату возможность самому разобраться. Узнать, в чем тут, как говаривала его бабуля, божий промысел. И пока что единственное, что надумал Кондрат, не считавший себя достойным вечной жизни или жизни за чей-то счет, – ему просто повезло. А будущее покажет. Мир вокруг сейчас был на удивление осязаем и реален, хотя и не мог быть таким по определению.

Окутанный внезапно нахлынувшими размышлениями о своем бытие, рязанский боярин вскоре доехал до края большого оврага, разрезавшего городскую землю огромной загогулиной, дальний конец которой упирался в крепостную стену. К этому оврагу выходили задние дворы как минимум двух дюжин строений, походивших на низкие вытянутые амбары. Буквально из каждого сейчас валил не то дым, не то пар. Из-за бревенчатых стен, почти черных от копоти, раздавались методичные удары молотов. Услышав эту музыку, Кондрат решил, что они, наконец, прибыли. И не ошибся.

– На месте мы, Евпатий Львович. Пора посмотреть, что с заказом княжеским делается, – сообщил Захар, придерживая коня, и, обернувшись к боярину, вполголоса добавил: – Да кузнецов припугнуть для острастки, а то они что-то тянуть стали с работой. Особливо Кузьма, с тех пор как у него шестое дитя народилось, да Храбр – который едва только из запоя вышел… Хотя по трезвости лучше их работников во всей Рязани не сыскать.

Став неожиданно серьезным, Захар напомнил:

– Нам, Евпатий Львович, княжеский заказ изготовить надо вовремя. Запоздать никак нельзя. Князь Юрий, он, сам знаешь, где добрый, а где…

– Разберемся, – мрачно пообещал Кондрат, никогда не любивший нарушителей дисциплины.

Захар остановил коня у крайней кузницы и, спрыгнув на землю, помог спуститься на землю своему боярину, придержав стремя. Кондрат уже начал привыкать к такому отношению. А куда деваться – стал боярином, принимай почести, пока дают. Отвечать потом будем. Он спустился на каменистую землю, бросил поводья приказчику и остановился в нерешительности. Делая вид, что рассматривает здоровенную бочку с водой, стоявшую у входа в кузню, Кондратий помедлил с минуту, раздумывая, как начать разговор со своими лучшими кузнецами, отбившимися от рук.

В это время широкая дверь, а точнее ворота, отворились, и в клубах дыма наружу вышел здоровенный детина, косая сажень в плечах, в кожаном фартуке на голое тело. Волосы его на голове были перехвачены широким металлическим обручем, а со щек и бороды стекали капли пота. В мозолистых вытянутых вперед руках он держал щипцы, между концами которых был зажат наконечник копья, раскаленный докрасна. Не обращая внимания на прибывших, кузнец шагнул к бочке и опустил в нее свое изделие. Издав злобное шипение, вода забурлила, охлаждая выкованный наконечник. А кузнец вытащил его назад, бегло осмотрел и уже собирался вернуться в кузницу, как его окликнул Захар.

– Ты чего, Кузьма, – подал приказчик голос, в котором сквозили нотки издевки, – али не узнал нас? Мы вот к тебе в гости приехали.

Кузнец замер на мгновение, изучая гостей, и нехотя поклонился, рассмотрев, кто приехал. На его лице было заметно плохо скрываемое раздражение рабочего человека, которого отрывают от дел всякие бездельники. Но обойти вниманием своего хозяина он никак не мог.

– Здрав будь, боярин. Рад видеть тебя живым, а то сказывали – медведь тебя заломал, – хмуро поприветствовал его Кузьма, на закопченном лице которого виднелись только глаза. – И вы, добрые люди, тоже заходите, коли пришли. Я оконечники копейные доделываю. Но если разговор нужен…

– Иди, – разрешил Евпатий, быстро поняв суть вопроса, – доделай сначала дело. А мы пока поглядим.

И смело шагнул вслед за кузнецом, пропавшим в клубах дыма и пара. Едва Кондратий оказался внутри, сделав не более десятка шагов, как у него появилось ощущение, что он попал в ад. Тот самый, с огнем, серой и чертями. Только вместо чертей здесь сновали чумазые кузнецы с подмастерьями, ковавшие оружие для рязанского князя. Пару раз вдохнув едкие испарения, от которых глаза сразу заслезились с непривычки, Кондратий остановился посреди кузницы, осматриваясь. Приказчики замерли за спиной, как безмолвные тени. Казалось, в таком дыму никто не заметил прибытия хозяина.

Спустя короткое время Кондратий присмотрелся и смог сквозь клубы дыма и пара различить кузнечные мехи поблизости от себя и еще несколько таких же чуть поодаль – постройка была длинная и, похоже, внутри почти не имела перегородок. Здесь, как на конвейере, ковали оружие сразу нескольких видов. Там, где он вошел – ковали наконечники для копий, чуть подальше – мечи. Кондрат своими глазами увидел, как неизвестный пока что ему бородатый кузнец у дальних мехов, внимательно рассмотрев охлажденный клинок, вновь положил его в огонь. Видимо, остался недоволен качеством своей работы. Что происходило в другом конце кузницы, отсюда было вообще не разглядеть.

Вокруг каждых мехов, поддававших жару в огонь, возилось несколько человек, не считая кузнеца. Каждый из них был занят своим делом. Один из подмастерьев держал огонь, раздувая мехи. Другой старался раскалить новую заготовку, засунуть ее массивными щипцами как можно дальше в алое пламя. Третий помогал кузнецу ковать. У ближайшей к Кондратию наковальни Кузьма с подмастерьем уже плющил здоровенным молотом раскаленную заготовку для следующего копья.

Повернув голову, боярин заметил вдоль стены, смыкавшейся с низкой крышей, длинную подставку. Там рядком были выставлены уже готовые и собранные копья. Кондратий насчитал не меньше двух десятков, пока его взгляд не потерял конец линии из тускло отсвечивавших наконечников. Судя по всему, их еще предстояло наточить и отполировать.

Не мешая Кузьме увлеченно стучать молотом, боярин прошел дальше и остановился за спиной второго широкоплечего кузнеца, только что взявшего раскаленную заготовку меча. Положив ее на наковальню, бородатый кузнец – в отсветах этого адского пламени как две капли походивший на своего собрата Кузьму – принялся доводить дело до конца. Вязкий металл быстро менял форму под мощными ударами. Но увидев, кто стоит рядом с ним, кузнец быстро опустил молот и распрямил плечи.

– Боярин… – только и проговорил он удивленно.

– А ты что думал, – Кондратий решил на этот раз обойтись без помощи приказчиков, – что я помер давно?

– Господь с тобой, – отмахнулся тяжеленным молотом, словно игрушкой, кузнец, – каждый день за тебя молимся. Только сказывали, плох ты, да хвораешь долго после встречи с медведем.

– Да уж, не веселая была встреча, – кивнул Кондрат, подбоченившись, – только выжил я. Вот, видишь, перед тобой стою. Живехонек.

– Ну и слава богу, – подытожил кузнец, не решаясь вернуться к своему остывавшему мечу, пока боярин с ним разговаривал.

– Сколько еще мечей из заказа княжеского осталось? – поинтересовался боярин, решив все же продолжить разговор. Меч можно было и заново раскалить.

– Да почитай с десяток всего, – ответил кузнец с нескрываемой гордостью, из чего Кондрат заключил, что заказ и в самом деле будет готов в рекордные сроки. А значит, и князь будет доволен.

– А ты не путаешь, Храбр? – вдруг раздался голос Макара из-за спины боярина. – Мне сказывали, еще не меньше двух дюжин делать надобно. Али забыл?

Кузнец умолк и засопел, словно его уличили в обмане.

– Десяток, не более, – пробасил он, наконец, – если всей гурьбой навалимся, то за пару дней одолеем.

– Да ты не ерепенься, Храбр, – продолжал гнуть свою линию Макар, – если бы ты с медовухой в обнимку не спал всю неделю, давно бы все сделали… а теперь, не ровён час, Даромысл завтра заявится, и что боярин ему ответить должен?

– Не вели казнить, боярин, – пробасил Храбр, глянув в глаза Евпатию, – есть грех. Бес попутал. С женой поругался да и запил… Всё забыл. Только на днях в себя вернулся. Вторую ночь уже без роздыха работаю, а надо – и сегодня спать не буду, но выполню в срок. Не посрамлю кузню нашу перед князем.

Боярин покачал головой, выслушав неожиданную исповедь кузнеца. Но, к удивлению приказчиков, сразу казнить не стал. Кондратий вспомнил в это мгновение, как в прошлой жизни пили даже знакомые офицеры в час размолвки с любимыми женами. А некоторые даже стрелялись из-за этого. Так что тут важно было не перегнуть. Кузнец, похоже, сам себя уже наказал.

– А мечи-то не подведут? – вдруг спросил боярин, разглядев вторую подставку, где рядком были выставлены готовые клинки. И, похоже, попал в точку.

Кузнец словно обиделся. Он бросил остывшую заготовку в огонь, жестом приказав подмастерьям вновь ее разогреть, а сам направился к арсеналу. Взяв жилистой рукой первый попавшийся клинок уже с готовой рукоятью, взмахнул им в воздухе. А затем резким движением рубанул по стоявшей рядом деревянной чурке, служившей подобием стула. Чурка распалась ровно на две части, словно нож вошел в масло. Ни одной щепки не отломилось.

Приказчики удовлетворенно переглянулись между собой. Затем, чтобы усилить впечатление, Храбр извлек откуда-то толстый металлический гвоздь и кинул его на другую деревянную подставку. А затем рубанул и по ней мечом. Меч легко разрубил и металл и чурку на две ровные части.

– И это их еще не точили как следует, – назидательно произнес кузнец и поднес клинок почти к самому лицу боярина, показав лезвие без единой щербинки.

Кондрат бросил взгляд на довольных результатом приказчиков и удовлетворенно кивнул.

– Когда, говоришь, готово будет?

– Завтра к вечеру, – пробасил кузнец, мгновение поколебавшись.

– Добро, – кивнул боярин.

И вдруг, протянув руку, взял меч у кузнеца, ощутив приятную тяжесть. Странные воспоминания пробудил в нем этот меч. Никогда еще в этой жизни такого оружия в руках он не держал. Зато на мгновение показалось Кондрату, что скачет он на коне рядом с отцом и в руке у него шашка. И машет он ей направо и налево с залихватской удалью казака. Кондрат сам не заметил, как действительно лихо завертел мечом «бабочку». Подмастерья, что стояли рядом, врассыпную бросились, – из-за дыма и копоти мог их не увидеть боярин и зарубить невзначай. А Кузьма лишь отодвинулся немного. Но меч не шашка, и рука скоро устала махать, – слабость после болезни еще жила в израненном теле. Остановив лихое вращение, Кондрат отдал клинок обратно кузнецу, который с нескрываемым удивлением поглядывал на боярина.

– Хороший клинок, – похвалил Кондрат и добавил: – Что так смотришь на меня, Храбр?

– Ты прости меня, боярин, никогда я такого не видел, – поделился наблюдениями кузнец, тряхнув бородой, – обычно мечом ратники не так машут. Устанешь быстро. Но ты-то воин знатный и сам знаешь, что делать.

Кондрат промолчал, подумав про себя: «Конечно, устанешь, с непривычки. Хорошо еще, что клинок не выронил. А то опозорился бы перед своими людьми». Но вслух произнес другое, чтобы авторитет не потерять:

– Был у меня один учитель, не местный.

– Не Васька Волк, случаем? – полюбопытствовал Кузьма, вытирая пот со лба и водружая меч на положенное ему место.

– Нет. А кто таков?

– Есть один удалец, из наших, кузнецов, бывший разбойник, – поделился воспоминаниями Кузьма, подбоченясь. – Он с караванами когда-то в охране на восток ходил, там, видать, и перенял умения. Да только нелюдим он стал совсем. Сейчас на болоте живет с тремя подмастерьями, кузня у него там. А в город только по большим праздникам и показывается, товар продать. А так помощников своих посылает. В прошлом годе его только и видел.

– Хороший боец? – уточнил Кондратий, которому в голову пришла неожиданная идея.

– Знатный, – кивнул большой головой Храбр, – один десятерых стоит. Говаривали, что многие бояре его к себе на службу звали. Только не идет.

– А что так?

– Про то мне неведомо, – пожал плечами Храбр, бросив косой взгляд на мехи, где уже раскалилась заготовка для нового клинка, – а только не идет.

На этом боярин решил закончить разговор с кузнецом, у которого уже руки чесались взяться за работу. Как-никак, а заказ княжеский нужно было в срок сдать. От этого всем польза будет. А потому Кондрат прошел дальше и еще с полчаса рассматривал мечи да копья, пообщавшись с другими кузнецами, благо хозяйство у него было обширное. В дальней части кузни обнаружилось несколько длинных столов, на которых подмастерья собирали в одно целое доспехи из разных частей. Было здесь несколько кольчуг по колено и еще с дюжину кожаных рубах, с прилаженными на груди пластинами из кованого металла. Эти рубахи Захар в разговоре странным словом обозвал[29], как показалось Кондратию. Но мог он и ошибаться. Получалось, что еще и доспехи мастерские Евпатия Коловрата делали.

Примерив на себя одну из кольчуг, Кондратий решил, что кузнечных работ с него хватит пока. Надо и другим делам время уделить. А покинув, наконец, задымленную кузню и выйдя на свежий воздух, боярин пальцем поманил к себе Захара.

– Знаешь этого Ваську Волка, про которого кузнец рассказывал?

– Был такой когда-то, – кивнул приказчик, – действительно, с караванами ходил и бился здорово. Купцы ему золотом за службу платили. Да только я его давно не видал.

– Разузнай-ка мне про него живо всё, где живет, чем занят, – приказал Кондрат, прищурившись на солнце, – хочу навестить того кузнеца вскорости. Только по-тихому. Чтоб никто не знал, что я им интересуюсь.

Захар удивленно кивнул, но промолчал. Приказ есть приказ, а дело это боярин, по всему видно, хотел оставить в тайне.

Глава двенадцатая

Золотые дела

Покинув кузницу, боярин с приказчиками вновь сел на коней и отправился в соседний квартал, где располагались гончарные лавки. А напоследок собирался посетить мастеров золотых дел. Раз уж оказался здесь поневоле, Кондратий решил узнать все свое хозяйство, разобраться, что к чему. Толковые приказчики это, конечно, хорошо, но нужно и самому в делах соображать. Мало ли что. Воровство на Руси всегда процветало. Везде нужен глаз да глаз. А хозяйство было не мелкое, дай бог за день только обойти, особенно не вникая. Осмотрев княжеский заказ на оружие и убедившись, что будет в срок, Захар с Макаром стали уговаривать своего боярина вернуться домой, отдохнуть. Мол, знахарка Феврония не одобрит такой прыти, только встал и уже на коне, хоть и смирном, полдня скакать.

Но Кондрат их не слушал. Гнул свою линию. Упрям был по натуре, и пока до конца не дойдет, не остановится. В этом они с Евпатием, похоже, совпадали. А после того, как подержал в руке меч, и вовсе что-то с боярином произошло. Словно протянулась невидимая нить между мирами. Вдруг в одночасье ощутил себя Кондратий и здесь воином. А все остальное было как бы так, для отвода глаз. Хозяйство и богатство. Ну, было и было. Захотелось ему вдруг побыстрее вновь очутиться на войне с оружием в руках и бить врагов. Каких угодно. Он не знал уже точно, кто он и откуда, но знал наверняка одно – что родился воином. Остальное не для него.

«Видно, судьба моя такая, – решил Кондрат, нехотя разглядывая горшки, которыми так гордился Макар, – служить. Что в той жизни, что в этой. Как все мои предки».

Осмотрев мастерские, где из мокрой глины, летевшей во все стороны, чумазые мастера изготавливали горшки, стройными рядками выстроенные у печи для обжига, Кондрат вслед за Макаром прошел в соседнее помещение с большим подполом. Это было нечто похожее на склад. Макар заговорщицки подмигнул боярину и кивнул находившемуся здесь же ключнику. Отомкнув замки, тот откинул крышку, открыв взору гостей несколько массивных сосудов из красной глины, лежавших на боку. Сосуды были едва ли не в рост человека, имели узкое основание и огромные ручки. Все сосуды были закупорены огромными пробками, сквозь которые все же пробивался тонкий винный аромат. В носу у боярина защекотало.

– Сладкие вина из азиатских земель, – сообщил радостно Макар, – половину к столу княжескому обещано поставить.

Закрыв подпол, помощник провел их дальше и представил боярину еще один склад, где находились готовые сосуды для хранения вина и масла. Горшки и амфоры были здесь выставлены, а многие даже выложены вдоль стены на специальных подставках и снабжены подпорками, чтобы не укатились, поскольку вес имели немалый.

– Все собственного изготовления, – с гордостью заявил Макар, – для вина и масла. Жаль только ойнохойи греческой нету, до ярмарки в Чернигове не успеем такую же сделать.

– А ярмарка когда? – поинтересовался боярин, осматривая коричневые горшки, стройными рядами расположившиеся вдоль стен на полках.

– Скоро. Дней десять осталось или чуть поболее, – стал загибать пальцы Макар, – ехать туда почитай две седмицы в один конец. Если с товаром и не торопясь, по лесам-полям-дорогам. Так что аккурат дён через пять-семь можно и выезжать. А то и ранее, если дела какие образуются.

– В Болдыж надобно по дороге заехать, – напомнил стоявший рядом Захар, – тамошний наместник князя Черниговского своей женушке ожерелье заказывал. Большие деньги в задаток отдал, не поскупился. Деян ожерелье-то уж давно справил. Готовое лежит.

– Нам Болдыж по дороге выходит, – кивнул Макар, – все одно оружие да золотые изделия на ярмарку повезем, Рязань славится у купцов тамошних. Заодно и отвезем ожерелье твоему боярину. На денек там всего и задержимся. Крюк небольшой.

– Евпатий Львович, – вдруг обратился к нему Захар, – а ты с нами в Чернигов поедешь, али как?

Кондратий задумался. Стоило боярину ехать на ярмарку в далекий Чернигов или нет, отправив туда своих приказчиков, он до конца не понимал. Но, судя по всему, выбор был за ним.

– А ну, пойдем, глянем на это ожерелье, – вдруг сказал Кондратий, решив повременить с ответом, – нагляделся я на горшки ваши. Удивите-ка меня работой потоньше.

– Идем, боярин, – согласились в один голос приказчики, – мы как раз туда и собрались опосля этих мастерских. Если не устал еще.

– Не устал, – соврал Кондратий, которому уже изрядно надоело бродить по складам, отчего раны на груди у него опять разболелись. Да и есть он уже захотел. Но фасон надо было держать.

До золотых мастерских ехать пришлось едва ли не на другой конец города к самым Оковским воротам. Место известное было. В том квартале, как повелось, вся знать старалась свои лавки да промыслы обустроить. Из ворот, в башне расположенных, дорога выводила на самый берег Оки, крутой и обрывистый в этом месте. Но боярину с приказчиками не пришлось покидать пределов Столичного города. Проехав положенное расстояние, они спешились у приземистого каменного строения, стоявшего чуть в стороне от улицы, верхний этаж которого был укрыт новой деревянной крышей. Позади возвышался Спасский собор, а за ним стены Среднего города. С двух сторон к зданию примыкали свои же лавки, у которых толпился народ, разглядывая побрякушки. Дальше начинались лавки и мастерские других купцов-приятелей, которых в Рязани сейчас было пруд пруди. Город быстро рос и богател, населения прибавлялось. А с ним и купцов с товарами разнообразными становилось все больше. На узких окнах строения, у которого остановился боярин Евпатий, имелись массивные решетки, а у единственной двери дежурили двое добрых молодцев вполне разбойничьего вида.

«Похоже, мой золотой промысел под надежной охраной», – усмехнулся Кондратий, приближаясь к мастерским.

Пройдя мимо охранников, которые расступились, едва завидев хозяина, они поднялись по лестнице на второй этаж. По дороге боярин заметил еще одну узкую лесенку, что вела вниз. По всей видимости, в закрома. Путь туда был прегражден массивной дубовой дверью, почти полностью обитой коваными металлическими пластинами. А также охранником, маячившим в самом низу у двери. «Зайти, что ли? – засомневался Кондратий. – На камни драгоценные посмотреть с золотишком?» Но пока что их путь лежал наверх. Там, миновав решетку и еще двоих охранников, прибывшие оказались в чистой просторной горнице. Здесь по стенам были расставлены массивные комоды, почти в рост человека высотой, обитые железными полосами и запертые на замки такой толщины, что трудно было представить щипцы, способные перекусить эти дужки. Посреди горницы стояло шесть или семь длинных столов, на каждом из которых были разложены инструменты. Рядом с ними мелкими кучками посверкивали драгоценные камни. На каждом столе разные: белые и прозрачные, зеленые, синие, темно-красные. И за каждым столом сидел мастер – в обычной холщовой рубахе, вышитой по краю. С первого взгляда все они казались такими похожими друг на дуга, что у Кондратия зарябило в глазах. И лишь чуть позже он стал замечать различия – в одежде, инструментах, и самих изделиях, что лежали перед каждым на столе. Окинув взглядом это производство, Кондратий сразу обратил внимание на бородатого мужика благообразного вида, полировавшего какую-то золотую заготовку, которая сверкала огнем у него в руках. Изделие было похоже на обруч, куда оставалось вставить украшения в виде камней. Мастер же сам был в летах и задумчивым выражением лица походил скорее на монаха, который перепутал монастырь с мастерской. Это и был знаменитый Деян.

– Здравствуй, Деян, – поприветствовал его Захар, приближаясь.

– Здрав будь, Захарушка, – бодро откликнулся старичок, отложив золотую заготовку, – и ты, боярин, не хворай.

Остальные мастера только тогда и подняли свои головы, услышав громкие голоса в этом тихом месте, да и то лишь на миг оторвавшись от работы. К удивлению Кондрата, никто не вскочил и не стал ломать шапки. Посмотрев на прибывшего хозяина с приказчиками, мастера поклонились не вставая и вновь ушли с головой в свою работу, увлеченные делом. Кто заканчивал ожерелье, кто серьги для боярыни, а кто перстень красоты невиданной. Похоже, здешние мастера имели большие привилегии. Да оно и понятно было. В этом месте создавались драгоценности, приносившие боярину Евпатию огромный доход. А боярин ценил кур, несущих золотые яйца, хоть и держал их под семью замками.

– Покажи-ка нам, Деян, ожерелье, – не приказал, а скорее попросил Захар, останавливаясь у рабочего стола золотых дел мастера, – что наместник князя Черниговского заказывал. Помнится мне, что ты его давно уже справил.

– Знамо дело, – кивнул Деян, погладив бородку. – Готовое лежит. Достать, что ли?

– Доставай! – подтвердил боярин Евпатий. – Хочу на него глянуть.

Пожилой мастер проворно соскочил с табуретки и вскоре уже стоял у одного из сундуков с готовой продукцией. Но открыл его не сам, а сделал это здоровенный детина, объявившись вскоре рядом со связкой ключей.

«Охрана здесь поставлена не хуже, чем в банке, – отметил Кондрат, глядя, как открывается массивная крышка комода, – и захочешь не сопрешь».

Под крышкой оказалась еще одна с замком, а под ней еще одна. Наконец, Деян извлек на свет деревянный ларец, украшенный искусной резьбой и заигравший переливами камней при солнечном свете, попадавшем сюда в избытке, несмотря на узкие зарешеченные окна. Мастер осторожно перенес ларец на свой стол и установил на свободный угол. Затем с осторожностью открыл крышку ларца, доставая оттуда подставку с ожерельем.

Увидев ожерелье, Кондрат, не слишком привыкший к драгоценностям в прошлой жизни, был даже немного разочарован – не увидел он алмазного блеска прозрачных камней, который ожидал увидеть. Перед ним предстала массивная полукруглая пластина с кованым узором и замками по краям, отливавшая тусклым золотым блеском. Она была украшена пятью большими, с грецкий орех, разноцветными камнями – двумя зелеными, двумя коричневыми и одним перламутровым. К верхней пластине были приделаны еще три навесных, в виде цветов с лепестками. Тоже золотые и тоже усеянные разноцветными камнями. По одному большому в центре и множеством мелких, рассыпанных по лепесткам. Вся эта красота, весившая и стоившая немало, предназначалась для того, чтобы украсить шею знатной и богатой женщины.

Кондрат в нерешительности перевел взгляд на приказчиков, но те оба смотрели на ожерелье как зачарованные. Видимо, это действительно было настоящее сокровище.

– Молодец, Деян, – подвел итог Кондратий, который не собирался задерживаться здесь долго, – порадовал меня своей искусной работой. И заказчик будет доволен.

Мастер рассеянно кивнул в ответ, тоже не в силах отвести взгляда от сотворенной им же красоты. По всему было видно, что этот человек занимался любимым делом и думал не о деньгах.

– Ладно, съезжу я с вам в Чернигов, – решил вдруг Кондрат, – хочу сам посмотреть, что наместник княжеский скажет о работе нашего лучшего мастера.

– И то дело, – кивнул Захар, – поезжай, боярин. Проветришься после болезни, не все же тебе в тереме дни напролет просиживать. Людей повидаешь, себя покажешь.

Кондрат думал о том же самом. Где, как не в путешествии, можно жизнь узнать и места окрестные посмотреть. А потому решился ехать, чтобы побыстрее войти в жизненную колею рязанского боярина Евпатия Коловрата. Приказчик дело говорил: сидя в горнице много не увидать. А ему еще предстояло вскорости принимать командование сотней конных воинов, да на службу к великому князю возвращаться. От службы Кондрат отлынивать не хотел, но и в грязь лицом сразу падать тоже. И он вспомнил про кузнеца на болотах.

– Продолжай свою работу, – отпустил мастера боярин, – а мы пойдем, пожалуй.

И заторопился к выходу. Но приказчики его просто так не отпустили. Золотым промыслом они гордились не меньше, чем кузнечным и гончарным. А боярин давно здесь не был, а потому не видел многого. И боярин Евпатий вынужден был осмотреть работу других мастеров, также ваявших из драгоценных каменьев ожерелья разного вида и красоты, серьги, кольца, подвески и еще много чего. В основном для боярских жен и отпрысков. А кое-что и для княжеского дома.

Спустился и в закрома Евпатий, окинул взором залежи изумрудов и топазов, да золотые слитки, которым было предназначено вскорости стать перстнями, кольцами да серьгами, чтобы ублажать женский глаз. А то и мужской. Под конец от увиденного боярин ощутил себя каким-то Кощеем, поскольку в прошлой жизни ни одного подобного камня, а тем более золотого слитка, в руках не держал. Непривычно было ему не то что обладать, а даже смотреть на такое богатство. Все было как-то не реально, хотя и ощущал он своими пальцами холод изумрудов и небольшую шероховатость на слитках золота.

«Это ж сколько можно оружия и доспехов на эти деньги купить, – думал Евпатий, выбираясь по узкой лестнице наверх вслед за приказчиками, удивившись ходу своих мыслей, принявших военный оборот, – можно целую дружину, а то и армию, собрать для великих дел. Были бы только дела».

Но что-то ему подсказывало, что такие дела в древней Руси могут образоваться быстро и сами сбой. Почти так и получилось.

Уже оказавшись на крыльце своих мастерских, Евпатий увидел, что по запруженной народом улице мимо лавок проезжал отряд богато разодетых воинов. Человек пятнадцать с оружием. Впереди всех ехал широкоплечий бородатый богатырь в парчовом плаще, скрепленном на правом плече золотой застежкой с драгоценными каменьями. Рядом с ним другой муж в темных одеждах, но тоже отороченных золотой нитью и кистями. В этом отряде были явно люди не бедные. Мягко сказать. Только от сияния их одежд на улице стало словно светлее, а если к нему еще добавить блеск оружия, украшенного злотом, то вообще хоть глаза закрывай.

– Гляди, – выпалил Захар, замирая, – сам великий князь едет.

– Ага, – поддакнул ему Макар, – а вон, рядом с ним, и приказчик Даромысл. Вроде не к нам, и то ладно.

Услышав это, Кондратий впился глазами в лицо рослого богатыря. Тот был в плаще и шапке, разукрашенной камнями, сверкавшими на солнце. «Так вот какой он, великий князь Юрий Игоревич», – пронеслось в голове у боярина.

Но все случилось гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Ехавший по своим делам великий князь вдруг повернул голову и заметил группу людей, стоявших на высоком крыльце мастерских. И тотчас узнал Евпатия. Не мешкая, он резко завернул коня и, спустя мгновение был уже у крыльца.

– Ну, здравствуй, спаситель, – князь бросил поводья слугам и кинулся обнимать Евпатия. – А я гляжу, ты это али не ты? Лечец-то мой сказывал, ты еще в бреду валяешься. Чуть не отпевать тебя собрались. А ты вон живехонек.

– Так оно и было, великий княже, – не стал отнекиваться Кондратий, подражая местному говору, – только вот полегчало мне. Вышел на воздух подышать да дела проверить, что за мое отсутствие произошли. Дела ведь не ждут.

– Оно и верно. Да если б не ты, – князь опять прижал к груди Евпатия, который застонал от внезапной боли, – то меня бы порвал тот косолапый. И лежать бы мне в лесу темном, а не здесь разговоры разговаривать. Так что я твой должник теперь, боярин.

Увидев гримасу на лице Евпатия, князь отпустил его, наконец, и шагнул назад, скрестив руки на груди.

– Ты, я гляжу, не совсем еще оправился, друг Евпатий?

– Есть маленько, – согласился Кондрат, – но раны уже затянулись, великий княже, пора и в седло.

– Да ты обожди, не гони, – остановил его Юрий, – бойкий какой, чуть отлегло и сразу в седло собрался. Я ж тебя знаю. Чуть что, сразу в драку. Медведь тебя хорошо приголубил, как жив остался, ума не приложу. Так что отдохни еще чуток, седмицу-другую, а то и подолее, если надобно. А потом уж ко мне явишься. За сотней твоей Еремей пока приглядывает… вполглаза. Там дела наши и обсудим.

– Я тут на ярмарку собрался, – проговорил Кондрат, взглянув на своих приказчиков, – в Чернигов. Дозволь съездить, княже? Цельный месяц уйдет на то, думаю.

– И то дело, – кивнул Юрий, поправив застежку на плече, – заодно другу моему, Михаилу Всеволодовичу Черниговскому, поклон передашь.

Посмотрев на мастерские, у которых остановился, Юрий добавил:

– И еще кой-чего, чтобы с пустыми руками не ездить. Эй, Даромысл! А ну как дай кошель с деньгами. Да не скупись, подарок надобно купить не последний, княжеский.

Хмурого вида приказчик, что стоял уже давно рядом, спешившись, отвязал от пояса кошель с монетами и подал князю с поклоном. А тот вручил его раненому боярину.

– Мастера, я знаю, у тебя знатные. Выбери в своих закромах ожерелье али что еще, да побогаче. Так чтобы жена князя Черниговского не смогла глаз отвесть. И в подарок от меня преподнеси.

Юрий умолк на мгновение, задумавшись о чем-то. Затем посмотрел на Спасский собор, возвышавшийся позади Евпатия, и добавил:

– Хотел я туда боярина Святослава отправить, да у него сейчас другая задача будет, коли оказия такая приключилась. Так что, Евпатий Львович, отправляйся в Чернигов, как готов будешь. Поторгуешь, повеселишься, подарки передашь. А потом, как вернешься, и о делах поговорим. Время терпит. Да возьми людей своих ратных с полсотни в охрану. Знамо золотишко повезешь, путь-то не близкий. Лихих людей по лесам много шатается.

– Все сделаю, великий княже, – ответил Кондрат с поклоном, удивленный такому заданию.

– Ну, бывай, боярин, – князь Юрий вновь быстро обнял Евпатия, уже не так крепко, и вскочил в седло.

– Наш заказ когда справите? – вопросил вдруг княжеский приказчик, молчавший до сих пор.

– Завтра к вечеру готово будет, – сообщил Кондрат.

– Ну, тогда вот вам сразу остаток, – отвязал он еще один кошель, – князь верит тебе.

Даромысл вслед за князем взобрался в седло, и отряд направился шагом в сторону Окских ворот, куда и прежде ехал.

А Евпатий постоял немного в задумчивости, глядя вслед князю и взвешивая на ладонях два кошелька с золотом. Затем отдал оба своим приказчикам.

– Слыхали, что князь сказал? Подберите там какое-нибудь ожерелье побогаче, – наказал боярин, раздумывая о внезапно свалившейся на него задаче. И спросил с сомнением: – Есть что из готовых? Дело-то не быстрое.

– Найдем, – кивнул, ничуть не смутившись, Захар, – там у Деяна в закромах такое ожерелье лежит, глаз не отвесть. Муромский князь заказывал. Готово уже. Да только ему не к спеху. Не требует пока. Мы это в Чернигов отвезем, а ему другое сделать успеем. Деян на такие дела мастер. Особливо, если денег не жалеть.

– Не жалей, – приказал боярин, поглядывая вслед княжескому отряду, – пусть поторопится. Да разыщи мне того кузнеца, срочно. Завтра же хочу к нему в гости съездить.

Глава тринадцатая

Боец на болоте

На поиски кузнеца ушел весь следующий день. А потому выехали через день рано утром, взяв с собой по совету бывалого Захара пять человек для охраны. Кондрат хотел вовсе без сопровождавших ехать, но Захар настоял на своем, убедив боярина. И тот нехотя согласился.

– Больно уж человек темный этот Васька Волк, – сообщил он свое мнение насчет кузнеца, – мало ли что натворить может.

– Да что мне этот кузнец сделает? – ухмыльнулся Кондрат, одеваясь для езды верхом. – Он кузнец, я боярин. Поговорить хочу.

– На болоте живет, один почти, – продолжал гнуть свою линию осторожный приказчик, – людей чурается. Мало ли какие дела он там справляет. Ты, Евпатий Львович, конечно, боец тоже не из последних. Но раны еще не совсем прошли. Да и Васька тот – из разбойников. Лихой человек. А ты при деньгах собрался ехать.

– Ладно, черт с тобой, бери охрану, – согласился Кондрат, закончив эпопею с кафтанами. – И прикажи еще, чтобы с собой доспех легкий взяли.

– А это еще зачем? – удивился Захар, прищурившись. – Охранники на то есть, чтобы жизнь твою оберегать. Ты ведь нынче самому князю нужен. Глядишь, еще повышение выйдет.

– Не твоего ума дело, – отрезал боярин, – и еще меч да копье возьмите.

– Ой, не дело ты затеял, Евпатий Львович, – пробормотал Захар, но подчинился. Больно уж решительно настроен был сегодня боярин. Еще слово и в морду схлопотать можно. Такое бывало уже не раз.

Ехать было не так чтобы близко. Но за полдня доехать можно. Кондрат не стал вдаваться в детали, решив, по дороге Захар ему все и расскажет. Настрой у него с утра был что надо. Боевой. Вчера к вечеру, после первой вылазки, он и правда сильно устал. Спал без задних ног, сил набираясь. Но зато с утра чувствовал себя гораздо лучше. Особенно после того, как посетившая его к ночи Феврония смазала затянувшиеся раны мазью и наказала больше их не прикрывать. Так ходить. За ночь хворь почти вышла. А Кондрату только того и надо было. Жить, значит, местные знахари дозволили, можно и делом теперь заняться.

А задумал Кондрат поскорее к делу воинскому вернуться. После недавнего посещения кузни, как меч в руках подержал, Кондрат только о том и думал. Путь для него вырисовывался один-единственный. Но путь этот требовал уже не только знаний в торговом ремесле, а и некоторых умений по военной части.

Нет, он, конечно, помнил почти всю свою прежнюю жизнь, военные навыки и умения после Афгана при нем остались. Да только большая часть из них относилась к технике, навыкам боя в горах и огнестрельному оружию, которого здесь в помине не было. Можно, конечно, попытаться изготовить, но вряд ли что-то путное из этого выйдет. Кондрат Зарубин был бойцом и армейским командиром, а не военным инженером. Да и возможностей таких не было. Даже пороха здесь еще не имелось, разве что у китайцев, не то что всего остального. Поэтому мысль о производстве огнестрельного оружия, как и применении военных техник двадцатого века, Кондрат-Евпатий пока отбросил. И решил он для начала поднатореть в тех вещах, что могли здесь пригодиться в первую очередь – битве на мечах, копьях и стрельбе из лука. Сидеть на коне он не разучился, и то слава богу. А уж потом придет пора вспоминать, что он командир целой сотни. Впрочем, и командовать сотней Кондрату было не привыкать. Командиром он был с самого детства, армия только оформила его желания. Но спецназ ГРУ в горах Афгана это все же не конный отряд ратников в тяжелых доспехах и с копьями, который привык биться с врагом строем в чистом поле. Разница есть. Но выхода у него не было. Боярин должен был этот опыт получить, не мытьем, так катаньем.

– Ладно, – пробормотал он себе под нос, закончив возиться с кафтаном, – сначала разберемся с холодным оружием. А уж потом с конными соединениями. Справлюсь как-нибудь. Не зря же меня в честь атамана назвали. Только по-тихому, а то срама не оберешься.

– О чем ты, Евпатий Львович, не разобрал? – переспросил возившийся с сундуком в дальнем углу комнаты Макар. Приказчик с утра отобрал ключи у Марфы и опять сам прислуживал боярину, ходил за ним, словно нянька. И таких нянек у него было как минимум две.

– Запрягай, говорю, – отмахнулся Кондрат, выглядывая сквозь прорезь окна на улицу, где занимался погожий день, – поехали на болота к этому кузнецу. А то время потеряем.

Выехав из ворот усадьбы рано утром, небольшой отряд, возглавляемый Евпатием и Захаром – второго приказчика оставили на хозяйстве, – нигде не останавливаясь, быстро преодолел несколько кварталов. В этот раз компанию боярину с приказчиком составили пятеро бойцов из личной охраны Коловрата. Это были крепкие молодые ребята, кровь с молоком. Каждый из них при случае мог ударом кулака свалить рослого быка. На сей раз боярин приказал им ехать без доспехов, но с оружием. У каждого к поясу, сделанному из цепочки, были привешены мечи. Как-никак охрана боярская. Лишь последний боец, скакавший чуть поодаль ото всех остальных, вез по его личному приказу кожаный доспех, меч и копье. Для чего боярину все это понадобилось, Кондратий объяснять не стал.

Вскоре отряд оказался у Борисоглебских ворот, рядом с которыми возвышался красивый собор с таким же названием. Миновав ворота, отряд оставил за собой укрепления Рязани, построенные на месте впадения в Оку небольшой речки Серебрянки, что протекала неподалеку. Эта речка, как уже был наслышан Кондрат, служила источником питьевой воды на случай осады и перекрывалась водяными воротами, так чтобы ни одна лодка вражеская прошмыгнуть не могла вдоль крепостных стен.

Перебравшись через ров по мосту, отряд боярина Коловрата спустился к берегу Оки и направился дальше, по той дороге, что указывал Захар. Еще вчера приказчик через верных людей разыскал нужного боярину кузнеца и предупредил, чтоб ждал гостей на следующий день.

Вдоль реки потянулись деревни, жавшиеся к большому городу. Рязань служила для всех окрестных жителей не только местом продажи своих нехитрых товаров, но и защитой на случай нападения беспокойных соседей-кочевников. То, что Рязанское княжество было пограничным государством, за которым леса и дубравы, постепенно переходили в лесостепи, а затем и обширные, до самого горизонта, степи, Кондрат знал еще из прошлой жизни. Кое-что читал в детстве, увлекался историей, но не сильно. Все больше история казаков его интересовала по понятным причинам. И потому какие в ближних степях обитали кочевники, он с точностью сказать не смог бы сейчас, спроси его об этом Захар, – не то половцы, не то татары. А может, булгары. Этот политический вопрос был важным и требовал своего ответа. Но Кондрат, как военный человек, привык решать встававшие перед ним вопросы строго по порядку, если это было возможно. А сейчас это было возможно.

Дорога долго петляла вдоль высокого берега Оки. Бросив взгляд вниз, покачивавшийся в седле Кондрат узрел на левом берегу обширные заливные луга, достигавшие не меньше десятка километров в ширину. Там сейчас паслись бесчисленные стада. Хорошо заметные черно-белые спины коров резко выделялись среди сочной зелени. Там же виднелись липовые дубравы и многочисленные малые озера, блестевшие на солнце золотыми блюдцами. Природа вокруг Рязани, похоже, была просто идеальной не только для торговли с дальними странами, но для скотоводства и землепашества, которое здесь процветало. Судя по довольным крестьянским лицам, то и дело попадавшимся навстречу боярину в этот ранний час, ни сам город, ни окружавшие его поселения не бедствовали. Даже наоборот. Рязань процветала и давала жить не только ремесленникам, но и крестьянам. Впитывая вместе с природными запахами и картинами информацию, новоиспеченный боярин рассудил, что раз сюда ходили купеческие караваны аж из самой Византии и других земель, город был не из последних в древней Руси.

– …разыскал его я насилу только к вечеру. Хорошо купец Иван Большой мне повстречался, рассказал, где искать, – заканчивал разговор о своих вчерашних поисках Захар, одной рукой держась за поводья, а другой поглаживая свою бороду. – Васька Волк этот ему только на днях ножи ковал да обручи для бочек. Так Иван Большой за товаром этим приказчика своего отправлял аж на самые болота, что у речки Прони начинаются. Там этот нелюдим ерепенистый и схоронился. Добрые люди в таких местах не живут.

– Далеко еще? – уточнил Кондрат, переводя взгляд с заливных лугов на хвойный лес, в который упиралась дорога на этом берегу.

– Не очень, осталось версты три, – пояснил Захар, махнув рукой вперед, – через лес, до реки, а там чуть в сторонку еще полверсты и будет озерцо, болотиной окруженное. Там и схоронился этот кузнец, со своими подмастерьями. Кузницу выстроил и живет, как медведь.

– Ну, тогда надо поторопиться, – приказал боярин, пришпоривая коня, на котором сидел вполне сносно, несмотря на раны, хотя и не привык еще к жесткому седлу, – времени у меня не много.

Захар не стал расспрашивать, что да почему, а просто махнул рукой охранникам, ехавшим чуть позади, и поскакал за боярином в лес. Кондрат уже скрылся среди густых елей и сосен, погоняя коня по лесной дороге. К счастью, дорога, что вела к большому городу, была проезжей и легкоразличимой в глухом лесу, каким показалась эта хвойная чащоба Кондрату. Здесь повсюду виднелись следы от телег и копыт лошадей. Правда, сейчас на дороге никого не было, но к счастью, не было и развилок. А потому Кондрат, не обращая внимания на отставших от него охранников, первым доскакал до берега реки, услышав ее шум еще задолго до того, как увидел бурный поток меж деревьев.

– Зря ты так, Евпатий Львович, – пробормотал Захар, догнав боярина и осаживая своего коня рядом, – здесь и медведи бывают. Давно ль с того света воротился?

– Не зуди, – отмахнулся Кондрат, в котором быстрая скачка на коне только разбудила казацких предков, – показывай, куда далее?

– Туда, – махнул рукой приказчик, – вон видишь, от берега тропинка в глухой лес идет. Там это озеро и есть.

– Веди, – коротко приказал боярин.

Захар повернул коня в указанном направлении, и вскоре отряд, съехав с проторенной дороги, вытянулся по едва заметной тропинке, уводившей в чащу. Проехав так недолгое время, то и дело уворачиваясь от хлеставших по лицу веток, боярин заметил, как блеснула меж сосен гладь лесного озера. Птицы кругом щебетали осторожно, словно стремясь не тревожить путников. Кондрат и представить не мог, как чертыхались все, кто ездил по этой дороге за товаром к Ваське-кузнецу, выбравшему такое место для своей кузни. «Видно, хороший кузнец, раз до сих пор не разорился», – подумал Кондрат, выезжая на небольшую полянку. Деревья вдруг словно раздвинулись, и стало заметно шире. Дальше тропинка пошла вдоль берега небольшого озера. Вскоре Кондрат увидел дымок, поднимавшийся над кузней, а затем до слуха донесся и удар молота о наковальню. У входа в приземистое сооружение на берегу озера стоял парень лет шестнадцати на вид в холщовых шароварах и замызганной рубахе. Заметив приближавшихся гостей, он сразу скрылся внутри.

«Кузня как кузня, – решил Кондрат, закончив осмотр поляны, где кроме главного строения, виделась еще пара землянок, – только спрятана у черта на рогах зачем-то».

Захар подъехал к самым дверям кузницы и остановился. Кондрат последовал его примеру. Охранники замкнули полукольцом все подступы к поляне, и захочешь – не убежишь.

В этот момент наружу шагнул невысокий бородатый мужичок в засаленных штанах и коротком фартуке из продранной во многих местах кожи. На ногах его были надеты мягкие поршни[30], отчего он ступал неслышно, словно тень. Голову с волосами почти до плеч стягивал тонкий обруч. Быстро окинув взглядом прибывших, он с первого взгляда разобрался, кто есть кто. И, не обращая внимания на Захара, приблизился к боярскому коню.

– Ты, что ли, Коловрат? – без особого почтения вопросил кузнец.

– Слова-то подбирай, деревенщина, – предупредил его Захар, – с боярином разговариваешь.

Но кузнец и бровью не повел, продолжив разговор:

– И на кой черт я тебе сдался? – спросил он тем же тоном, вытирая грязные руки о шаровары.

Взбешенный Захар уже потянулся за плеткой, но Евпатий остановил его знаком.

– Ты и есть Васька Волк? – спросил Кондрат.

– Я и есть, – кивнул мужик с прищуром, – слыхал, что ль?

– Наслышан, – проговорил Кондрат, изучавший кузнеца, который, судя по всему, авторитетов не признавал, оттого и подался по молодости лет в разбойники, если верить молве, – есть у меня к тебе разговор, кузнец.

– Говорил твой холоп вчера, что ты заявишься, – подтвердил Васька, – да только дел у меня невпроворот. Это я ему и вчера сказал. Я хоть и не боярин, а время мое дорогого стоит. Заплатишь золотом, буду говорить. А нет – прощай.

– А может, тебе хребет сломать за такие речи? – не выдержал дерзости Захар, готовый обернуться к охранникам и дать нужный знак. Охранники, молчаливыми глыбами маячившие за спинами Евпатия, были почти вдвое мощнее кузнеца. Каждый из них, на первый взгляд, мог плевком перешибить этого мужичонку. Но тот их отчего-то совсем не боялся. То ли глуп был, то ли действительно ловок и хитер. От внимательного боярина не ускользнул цепкий взгляд кузнеца, который уже давно срисовал и оценил всех пятерых бугаев. Да и молодых подмастерьев, стоявших чуть позади кузнеца, сбрасывать со счетов тоже не стоило. Кондрат отчего-то решил, что эти парни тоже драться неплохо обучены, только не показывают свое умение до времени. Все эти наблюдения еще больше убедили Кондрата, что он пришел по адресу.

– Поговорим. В кузне. С глазу на глаз. Если я в тебе не ошибся, то заплачу.

И слез с коня на траву. На лице дерзкого кузнеца возникло удивление. Видно, он привык к другому исходу таких переговоров.

– Ну, заходи, коль не шутишь, – отступил в сторону Васька.

Глава четырнадцатая

Васька Волк

Кондрат, к неудовольствию верного приказчика, сделал знак Захару и остальным молодцам оставаться в седлах, а сам вошел внутрь один, без охраны. Кузнец, вместе с двумя подмастерьями, последовал за ним. Здесь было жарко, как и следовало быть в кузнице. У огня лежала раскаленная заготовка для топора, рядом еще одна. По замшелым бревенчатым стенам были развешаны щиты, мечи, луки и копья. В углу насыпана целая гора подков. На лежанке вдоль стены ворох тряпья, похоже, служивший кузнецу постелью.

– Подмастерьев своих прогони пока, – спокойно, без нажима в голосе, сказал Кондрат, разворачиваясь спиной к огню.

Кузнец удивился еще сильнее. Бояре обычно себя вели иначе. Поэтому он не стал спорить и жестом удалил всех подмастерьев из кузни. Двое вышли и замерли у входа на почтительном расстоянии. Третий неожиданно возник из темного угла, как привидение в лохмотьях, и, прокравшись мимо боярина, молча присоединился к остальным.

Оставшись, наконец, один на один с этим странным кузнецом, Кондрат перешел к делу.

– Ты знаешь, кто я?

– Знаю, – разочарованно кивнул Васька, – боярин Евпатий.

– А что со мной приключилось, слыхал?

– Слыхал, что медведь тебя порвал. Думал, уже отпели тебя.

– Многие так думали, – кивнул Кондрат, не торопясь осматривая кузницу, – только выжил я.

Умолк боярин. Помедлил немного, вперив взгляд в кузнеца, словно хотел прощупать его своим взглядом, узнать все тайные мысли и понять, можно ли ему доверять. Наконец, вновь заговорил:

– Кузнецы мои рассказывают, что ты удалым бойцом был когда-то. С караванами купеческими за моря ходил. А еще раньше с разбойниками знался. Правда ли это?

– У всякого своя правда, – ушел от прямого ответа Васька, в глазах которого Кондрат читал непонимание и даже недоверие. Не уразумел еще кузнец, зачем пришел к нему этот странный боярин и завел туманные разговоры. Но и боярин таких странных кузнецов еще не видел.

– Так был ты бойцом или нет? – первым не выдержал Кондрат.

– Был, – не стал на этот раз юлить и ерничать Васька, зло сверкнув глазами, – караваны византийские грабил с товарищами моими, в атаманах ходил, много добычи взял. Да истлело уж всё. Прогулял. За мою голову тамошние богачи бочонок золота давали. А мне все нипочем. Не люблю я купцов. Да и золото не люблю. Мне другое надобно. Теперь вон кузню открыл. Ну, услыхал, что хотел?

Он вдруг умолк, словно сказал лишнего, но этого Кондрату хватило. Боярин сумел-таки разговорить «кузнеца».

– Так что, если ты судить меня пришел, боярин, – усмехнулся Васька, – по каким старым делам, то – забудь. Я один всех твоих молодцов на ремни порежу, а тебе глаза выколю, только дернись. Хоть и не богатырь с виду. А парни мои добьют, кого скажу. Они у меня шустрые, не смотри, что малые с виду. А потом ищи-свищи меня по лесу. Я как ветер. Раз и нет меня.

– Не судить я пришел тебя, – объявил Евпатий, – а учиться.

– Учиться? – переспросил Васька Волк, удивлению которого не было предела. – В кузнецы что ль решил податься? Забудь. Не боярское это дело.

– С тех пор как медведь на меня напал, я почитай месяц в беспамятстве пролежал, – начал излагать Кондратий свою легенду, – сны странные видел. А как очнулся, да силы стали возвращаться, вдруг понял, что на мечах биться разучился. Позабыл почти всё, хотя ранее первейшим бойцом был. Князя спас, а сам теперь потерялся.

Боярин шагнул вперед, приблизившись к ошарашенному кузнецу.

– Мне без такого умения никак.

Тот стоял не шелохнувшись, скрестив жилистые руки на груди, а на лице его было какое-то потерянное выражение. С недоверием смотрели холодные глаза кузнеца на боярина.

– Так ты ко мне, бывшему атаману разбойников, боярин княжеский битве на мечах приехал учиться? – ухмыльнулся Васька. – Забавно.

– Может, и так, – согласился Кондрат, которому сейчас совсем не хотелось улыбаться, – только мне не забавно. Скоро в деле ратном себя показать надо будет, а я клинком взмахнуть могу, да и только. А биться как следует – нет. Времени у меня мало. Поможешь – озолочу. Но только дело это между нами остается. Молчать будешь до конца дней своих, иначе сам удавлю, и лес тебя не спасет. Отыщу. Сил у меня хватит, знаешь.

– Так ты в такую глушь от позора забрался? – вдруг расхохотался бывший атаман. – Чтоб дружки твои, бояре, до поры не сведали. Теперь понятно, чего так тянул.

Кузнец подошел к огню и пошевелил заготовку, засунув ее в угли поглубже.

– Ну что же, – кивнул он, – горю твоему помочь можно, боярин. Только время на тебя потрачу свое, а у меня заказ висит. Купцу Рекину обещал топоров наделать. А я обычно сроки держу. Так что сейчас дашь кошель с золотом, а спустя седмицу еще столько же.

– А хватит седмицы-то? – усомнился Кондрат.

– Если ты бойцом был, да голова прохудилась – руки вспомнят, – рассудил бывший атаман, сжав и разжав кулак, а затем поднимая вверх раскрытую ладонь, – они все помнят. А если за этот срок не вспомнят, то и вспоминать нечего. Навсегда таким останешься. Видел я бойцов, память потерявших. Это – к бабке не ходи.

Замолк вдруг бывший атаман, будто припомнил что-то.

– Только с тобой больно странно вышло, – произнес Васька Волк, словно заподозрив подвох и бросив быстрый взгляд на боярина, – память обычно от тяжкого удара теряют. А тебя медведь лишь немного порвал да бросил… голову вовсе не трогал. И говоришь ты как-то… Может, не медведь это был вовсе, а, боярин? Или ты мне сказки рассказываешь?

Кондрат молчал, не зная, что ответить этому прозорливому атаману, нутром чуявшему обман.

– Ну, да мне все равно, – не дождавшись ответа, добавил Васька, отводя свой пронзительный взгляд. – Я ничего и никого не боюсь. Ни на том, ни на этом свете. Как порешим?

Кондрат подумал немного и кивнул, словно очнувшись.

– Хорошо, пусть будет седмица. Я с собой доспехи привез и оружие.

– Без надобности. Обратно отправишь. Найду я тебе оружие. Вон, видишь, его здесь сколько.

Кузнец помолчал немного, обдумывая свои следующие слова.

– Жить все это время здесь будешь. На хлебе и воде, – сообщил кузнец боярину условия, как отрезал, – бугаев своих обратно в город отправь с приказчиком, ни к чему они мне. Пущай через семь дней возвращаются за тобой с остатним золотом. А там – если захочешь, исчезну я, и никто про меня не вспомнит, а про тебя не узнает. Уговор?

На мгновение Евпатий напрягся, прикидывая варианты, – один в лесу с атаманом разбойников и его подмастерьями. Этому Ваське, похоже, на тот свет человека отправить за пригоршню монет раз плюнуть. А то и просто ради удовольствия кровь пустить. Но выхода не было. Сам напросился. Значит, придется рискнуть.

Кондрат отвязал от пояса кошель с золотом и кинул его кузнецу.

– Уговор.

А сам вышел на свет и, обведя взглядом своих охранников, объявил Захару:

– Я остаюсь здесь погостить. Один. Через семь дней вернешься за мной и привезешь кошель с золотом.

Услыхав такой приказ, Захар даже опешил.

– Здесь? С этими разбойниками? – он даже свесился с седла, наклонившись к собеседнику. – Побойся бога, Евпатий Львович, я тебя одного не оставлю. Тебе еще в Чернигов ехать с княжеским подарком. А вдруг эти лиходеи…

– Делай, что велено, – повысил голос боярин. – Уезжай не медля. А за меня не бойся. Делами займись. Через семь дней вернешься. Если что, знаешь, где искать.

– Воля твоя, боярин, – поклонился Захар и, сверкнув глазами в сторону ухмылявшегося в сторонке кузнеца, медленно увел отряд по тропе обратно к речке Проне. Пока кони осторожно переступали копытами по узкой тропинке, приказчик еще дюжину раз успел обернуться.

Когда все его люди уехали, и боярин вновь остался один на один с кузнецом, на поляне ненадолго воцарилась тишина, прерываемая лишь пеним птиц. Кондрат, прищурившись, посмотрел на солнце, едва проглядывавшее сквозь вершины могучих сосен, хотя времени было уже больше полудня. Место здесь было глухое и тихое. Словно бы созданное аккурат для разбойников, чтобы дела свои делать тайно, подальше от людского глаза. И зачем доброму кузнецу здесь кузню строить? Но сейчас Кондратию как раз такое место и было нужно. Он ведь приехал учиться на мечах биться, а про все остальные умения боярина, который тоже мог удавить человека двумя пальцами или играючи все кости переломать десятку неподготовленных мужиков, кузнецу до поры знать было не нужно. Кондрату, конечно, еще ни разу не выпадал случай в новой жизни проверить свои умения в рукопашном бою, но был уверен – все помнит.

– Ну, когда начнем? – прервал он затянувшееся молчание.

– А прямо сейчас и начнем, – сообщил Волк, направляясь в кузницу, – времени у тебя мало, так ведь говорил? Тогда чего тянуть. Снимай свой кафтан, быстро замажешь. Да меч свой отцепи, а то сам себя заколешь, не ровён час. Пока на палках сразимся.

Кондрат послушно отцепил меч от дорогого пояса, сделанного из цепочки и металлических пластин, разукрашенных драгоценными камнями.

Снял ездовой ферязь, оставшись в кафтане, обшитом золотой нитью. Бросил ферязь и шапку на траву под ближайшей сосной. Пока Кондрат без посторонней помощи – слуги-то все уехали – разоблачался, стягивая с себя верхнюю одежду, атаман пропадал в кузнице.

Вернувшийся назад Васька Волк тоже переоделся. Скинул в кузне кожаный фартук и надел легкий доспех – рубаху из лоскутов кожи с короткими рукавами. Держал Васька в руках два деревянных меча, похожих на свежеструганые палки, и копье с тупым наконечником.

– Посмотрим, на что ты годен, боярин, – сказал он, кидая один из мечей Кондрату, а копье пристраивая к ближайшему дереву.

Бывший атаман постоял немного, переминаясь с ноги на ногу и словно соображая, с чего начать обучение.

– Жаль одежку портить, – как бы сам себе сказал кузнец и неожиданно нанес колющий удар в грудь.

Кондрат хоть и ждал чего-то подобного, но удар пропустил. Он только начал поднимать руку вверх, как уже ощутил боль в груди, да такую, что дыхание перехватило. Удар пришелся в самый центр, туда, где находились едва затянувшиеся раны. Боярин поневоле согнулся, резко дернувшись, и кафтан с треском порвался.

– Ну, вот ты и мертвец, боярин, – сообщил ему бывший атаман, отступая на шаг, – один удар и все твое – мое.

– Погоди праздновать, – только и сказал Кондрат, сплюнув от досады.

Он перевел дух и сам бросился в атаку, стремясь нанести сокрушительный удар сверху в голову. Но кузнец ловко, без видимых усилий, отбил удар, сделав шаг в сторону и оказавшись у Кондрата за спиной. А потом со всего маху врезал палкой по спине боярину, аккурат чуть выше поясницы, а потом добавил по коленям. Кондрат взвыл от боли, ноги подогнулись, он качнулся вперед и, споткнувшись, упал на колени.

– Вставай, боярин! – услышал он издевательский голос сзади. – Негоже тебе передо мной, Васькой-убогим, на коленях стоять да шапку ломать. Не ровён час, дружки твои увидят, как я тебя лупцую.

– Ничего, потерплю, – пробормотал Кондрат, поднимаясь на ноги. Обут он был в свои мягкие красные сапоги, – главное, чтобы твои дружки не увидели, как я тебя сейчас взгрею.

И снова бросился в атаку.

На этот раз он нанес удар с боку по ребрам, но кузнец отразил его, затем второй снизу, потом сверху, еще и еще. Кузнец не отвечал, лишь оборонялся, уворачиваясь и отбивая все удары. Делал он это, не сходя с места, словно многорукий бог. Несколько раз в этой драке на мечах-палках Кондрат получил больно по пальцам и едва не выронил оружие, взвыв. Было бы это в реальном бою, остался бы без пальцев. Но боярин стерпел, продолжая атаковать и наносить удары один за другим. До тех пор, пока сам не пропустил-таки единственный неожиданный удар прямо в лоб. Да так, что у него в ушах зазвенело. Боярин прекратил атаку и выронил палку, закачавшись. В ушах стоял звон, а перед глазами летали черные круги.

– Ну, – неожиданно с легким удовлетворением сказал кузнец, глядя, как Кондратий потирает ушибленный лоб, – кое-что ты все-таки помнишь, боярин. Видать, и правда бойцом был когда-то. Слабенько, правда, помнишь. Но и то ладно. А головушку мы тебе сейчас вправим.

Кондрат и сам ощутил за время этой атаки, что его руки вдруг стали наносить удары чуть точнее. Будто бы медленно, шаг за шагом, боярин вспоминал давно забытое искусство. Он с удивлением посмотрел на свои разодранные в кровь ладони, которые, по его разумению, раньше могли только хорошо метать ножи и стрелять. Ну, и еще кое-что, а этих краях пока невиданное.

– Лови!

Васька подбросил прислоненное к сосне древко копья Кондрату, который едва успел его поймать.

– Теперь, боярин, попробуем освежить твою память копьем. Нападай на меня!

Кондрат схватил копье двумя руками и стал медленно приближаться к противнику, который стоял спиной к сосне и был вооружен лишь «мечом». Слева и справа от кузнеца тоже росли крепкие сосны, прикрывавшие его с боков. Кондрат уже знал, что кузнец не так прост, а потому выжидал момент, когда тот расслабится и чуть опустит деревянный меч. Но этого не происходило, и боярин понадеялся лишь на длину копья и свою ловкость.

Наконец он решил, что пора, и нанес удар в плечо. Копье скользнуло в сторону по деревянному мечу, а тот мгновенно вновь прилетел в лоб боярину. Из рассеченной брови потекла кровь.

– Не зевай, – напомнил кузнец, – не можешь достать грудь, бей в ноги.

Вытерев грязной рукой кровь, стекавшую по лицу, Кондрат нанес второй удар в пах. И снова копье ушло в землю, а он получил от своего учителя ответный удар в грудь, еще больше разорвавший кафтан, из-под которого уже было видно исподнее. Боль стеганула по груди, вновь начала сочиться кровь. Боярин застонал, но тут же стиснул зубы, стараясь не показывать, что старые раны еще тяготят. Вместо этого он перехватил копье покрепче и шагнул вперед, осторожно приближаясь к противнику.

Кузнец тем временем чуть шагнул в сторону, став спиной к озеру. Теперь солнце светило ему в левый глаз, а кромка воды находилась в паре шагов за ним. Деревьев по бокам больше не было. Разъяренный Кондрат, казалось, получил место для маневра и рванулся вперед. Он нанес один за другим три коротких удара. Два обманных – в левое и правое плечо, оба были отбиты, а третий основной, в который он вложил всю силу, решив во чтобы то ни стало пробить оборону противника и поразить его в живот. Но тут случилось неожиданное. Плясавший на месте кузнец в последний момент вдруг отпрянул в сторону, и боярин с разбега ухнул в озеро, подняв тучи брызг. Лесное озеро оказалось глубоким, с обрывистым берегом, а вода холодной. Намокший кафтан потянул вниз. Кондрат еле выбрался на берег под дружный хохот подмастерьев.

– На коне воевать, боярин, конечно, сподручнее, – подытожил атаман, за шкирку вытягивая продрогшего Кондрата из озера, как котенка, – но и так нужно уметь. Если коня убили, а ты оземь шваркнулся. Как выживать будешь в драке с пешими? То-то и оно. Все уметь должен.

Никогда еще Кондрат Зарубин не чувствовал себя таким уязвленным. Какой-то кузнец сделал его как ребенка. Его, офицера спецназа. Позор придал Кондрату сил, он вскочил на ноги и перехватил мокрое копье покрепче, вновь хотел броситься в атаку, но кузнец остановил его жестом.

– Стой, боярин, – приказал атаман, ухмыльнувшись в бороду, – на сегодня закончим палками махать. Хватит с тебя. Передохни немного, а потом я тебе другое задание дам.

Измученный и мокрый боярин в разорванном кафтане, с которого стекала вода, отбросил деревянное копье, сел на корточки и прислонился к сосне. Так он просидел довольно долго, переводя дух, ощупывая саднившую грудь, лоб и сплевывая кровь из рассеченной губы. Разглядывая окрестности лесного озера, Кондрат замерз окончательно. Поскольку переодеться было не во что. Собираясь сюда, он как-то не подумал, что придется купаться в озере.

Тут из кузницы опять появился бывший атаман. На сей раз он нес какую-то тяжеленную оглоблю или коромысло, с крюками на концах.

«Чего это он удумал, – пронеслось в ушибленной голове боярина, – дубинами, что ли, драться будем? Так мы только поломаем друг друга, а до клинков не скоро дойдем».

Но его опасения оказались напрасны. Перед ним было просто коромысло. И этот снаряд, как выяснилось вскоре, идеально подходил для лечения памяти и продолжения тренировок.

– Вон там два ведра стоят, – как бы между делом сообщил Васька, махнув рукой в сторону топкого берега у кузницы. – Набери воды, подвесь. Сапоги свои красные здесь скинь и давай бегом вокруг озера. Ты беги меж деревьев и уворачивайся от них. Мальцы мои за тобой следом пойдут, да присматривать будут. Остановишься – палкой по пяткам получишь. И так до захода солнца.

Васька ухмыльнулся, показав карзубый рот.

– Да смотри, боярин, воду мне не расплескай. Все, что назад принесешь, на ужин тебе пойдет. А более того не дам.

Кондрат глянул на озеро, из которого только что вылез.

– Тебе чего, воды не хватает?

– Боярин, – перешел на доверительный тон бывший атаман разбойников, – ты учиться приехал? Золото платил? Значит, делать будешь все, что я скажу. Всю седмицу. И, не будь я Васька Волк, я тебя заставлю вспомнить всё. Даже то, чего ты и не знал. Иначе хоть сейчас поезжай домой. Только, извини, золото я назад не отдам.

– Ладно, – кивнул, вставая, Кондрат, – давай свое коромысло.

Он снял сапоги, сходил за водой и, прицепив ведра, водрузил весь этот груз себе на шею, которая и так уже саднила от скользящих ударов. А затем побежал. И вскоре проклял этот «курс молодого бойца», на который сам же и напросился. Но прав был атаман, раз уж приехал учиться – терпи. Он и сам так воспитывал солдат в прошлой жизни. А теперь ему вновь выпало попасть в «молодые».

Весь остаток дня до самого заката боярин по приказу атамана бегал с ведрами вокруг озера, разрабатывая спину. Уворачивался ото всех встречных веток, продирался меж стволами сосен. Разодрал себе ноги в кровь, чуть глаз не выколол, несколько раз падал на колени, чудом не опрокинув ведра, и тут же получал по пяткам. Выл от боли, боролся с желанием придушить шедших по следам подмастерьев кузнеца и самого атамана, но скрипел зубами, вставал и пер дальше, напролом. Когда он сделал уже десяток кругов, протоптав заметную тропинку, солнце стало быстро закатываться и вскоре окончательно скрылось за раскидистыми кронами сосен.

Еле переставляя ноги в сумерках, боярин в разодранном кафтане и штанах дополз до кузницы и опустил рядом с собой на землю коромысло. Сидевший на пеньке у входа Васька Волк глянул на ведра. В каждом вода едва скрывала дно.

– Расплескал-таки, – произнес атаман, делано огорчившись, – ну, не обессудь, боярин. Это все, что ты выпьешь на ночь. Как договаривались.

Он обернулся куда-то в сторону и крикнул:

– Эй, Митяй, дай-ка ему кусок черствого хлеба на закуску.

Но и этой пище Евпатий был несказанно рад. Он сел прямо на землю, прислонился к бревенчатой стене, что еще хранила тепло от огня, и быстро проглотил кусок заплесневелого хлеба, запив озерной водой прямо из ведра.

– Спать иди, – смилостивился атаман, – кучу тряпья на лежанке у стены видел? Это твоя постель. Окажу тебе почет, как боярину. А я в землянке лягу. На рассвете продолжим, если жив будешь.

Не помня себя от усталости, Кондрат забрал свои сапоги, ездовой ферязь и меч, провалявшиеся под деревом полдня. Затем дополз до жесткой лежанки и рухнул на нее в изнеможении, не снимая мокрой одежды. Боярин бросил меч и ферязь прямо тут же, на земляной пол. Воняло в тесной кузне ужасно, но зато здесь было тепло и сухо, а в печи еще тлели уголья. Большего наслаждения Кондрат не испытывал за всю свою жизнь. Едва он растянулся в длину, расправив усталую спину, как провалился в глубокий сон.

Глава пятнадцатая

На мечах

Как только забрезжил рассвет над озером, чья-то грубая рука растолкала боярина, спавшего без задних ног. Несмотря на дикую усталость, за ночь Кондрат почти успел восстановить свои силы. Если не считать ссадин и ушибов на всем теле, особенно болел лоб, несколько раз принявший на себя удар палки. Шишки и ссадины здесь образовались такие, что Кондрат даже не стал их трогать. Главное, что кровь запеклась и ладно.

«Остальное до свадьбы заживет», – подумал про себя с горькой усмешкой боярин. Нехотя открывая глаза, Кондрат вдруг поймал себя на странной мысли: а ведь он еще не женат. Интересно, почему? Евпатий Коловрат далеко не стар, мужчина в самом соку, да и богат несметно. С князем знается. По всему выходит – первый жених на всю Рязань. Или, может, уже был женат, да что-то случилось? Но верных приказчиков, что могли бы прояснить эту загадку, рядом не было. А додумать эту мысль Евпатий не успел.

– Вставай, – окликнул его знакомый голос атамана, – рассвело. Пошли, разомнемся.

Кондрат опустил ноги на земляной пол, встал и едва не взвыл, – все стопы были иссечены, исколоты иглами и корягами. После вчерашней беготни вокруг озера на ногах живого места не осталось. Однако, натянув сапоги, выйдя на свежий воздух из прокопченной кузницы и умывшись водой из озера, Кондрат вспомнил, где он и зачем тут находился. Силы прибавилось. «Хочешь до конца обучения дойти, терпи», – приказал сам себе Кондрат.

Помахав затекшими руками и ногами, размявшись немного, боярин поправил треснувший почти по швам и еще влажный после вчерашнего купания кафтан. Взглянул на едва показавшееся между деревьями солнце. А затем на атамана Ваську Волка, который вышел из кузницы, одетый все в ту же в кожаную рубаху и неся в руках какой-то длинный сверток их холстины. Поначалу Кондрат решил, что сегодня они продолжат тренировки на палках. Но, видимо, время поджимало, и атаман решил ускорить обучение своего высокородного гостя.

– Держи, боярин! – атаман размотал тряпицу.

Под ноги упал тяжелый предмет, слегка погрузившись в мокрую землю. Кондрат опустил глаза и с интересом рассмотрел его. Это был средней длины меч, но не его личное оружие. Боярский меч с богато отделанными ножнами так и остался в кузне у самой лежанки, вместе с расшитой золотом верхней одеждой. Этот был другой. Прямой, остро отточенный клинок заканчивался простой деревянной рукоятью без всяких каменьев и золота. Второй такой же меч атаман держал в руке, слегка поигрывая клинком. Отчего солнце то и дело поблескивало на его острие.

– Пора проверить тебя на сообразительность, боярин, – сообщил атаман и добавил: – Но сначала сними свои красные сапоги да надень поршни, как у меня. Так оно ногам удобнее будет.

Кондрат не стал спорить и показывать спесь боярскую, ибо только они да князья высокородные могли носить красные сапоги. Быстро замотал израненные во время вчерашней беготни стопы онучами[31] и надел потертые коричневые поршни, принесенные ему подмастерьями кузнеца-отшельника. Поневоле вспомнил, какую обувку приходилось носить в Афганистане по необходимости. Встал, прошелся, даже попрыгал. Израненным стопам действительно стало заметно легче. Теперь их защищали от иголок и корней толстые портянки и пусть и мягкая, но кожа.

– Я готов, – кивнул он, чуть поднимая меч и разворачиваясь к кузнецу.

– А коли готов, держи, – только и сказал кузнец, взмахнув мечом так быстро, что Кондрат едва успел вскинуть свое оружие и даже присесть, чтобы ему не срубили голову. Быстрый меч кузнеца рассек воздух как раз в том месте, где только что была голова боярина, лишь слегка звякнув о кончик его меча. Была бы на нем шапка, точно маковки лишилась бы.

Кондрат поднялся и мигом отскочил в сторону на пару шагов. Утренней дремы как не бывало.

– Ты чего это, Васька, ошалел? – не выдержал он, принимая боевую стойку с мечом наизготовку. – Взял бы чуть пониже и учить бы уже некого было.

– Ничего, – пожал плечами бывший атаман, медленно перемещаясь в сторону вслед за боярином. – Если тебе голова твоя дорога, быстро сообразишь. В бою тебя никто предупреждать не будет. А здесь я тебе еще время дал поразмыслить. Вишь, быстро ты смекнул, боярин, как от смертельного удара уйти. Ну, а что едва не побрил тебе голову, ну так что ж. Так учение быстрее пойдет. Лучше я тебя сейчас подрежу немного, чем потом враги совсем тебя жизни лишат. Али не согласен?

– Согласен, – хмуро кивнул боярин, – поехали дальше.

– Поехали, – кивнул кузнец и быстро нанес новый удар справа.

Кондрат отбил его, подставив свой клинок. Потом заметил, как летит клинок кузнеца снизу, – отбил и его, лихо рубанув сверху вниз по оружию противника. Раздался звон. Но бывший атаман отчего то не выронил меч, хоть удар и был довольно силен. За какое-то мгновение, пока меч боярина все еще находился внизу, кузнец, сделав неуловимое движение, неожиданно выпростал свой клинок и едва не пригвоздил противника к стволу сосны. Клинок Васьки сверкнул у самого горла. Кондрат с опущенными руками невольно отшатнулся назад, но, сделав шаг, уперся спиной в дерево, ощутив шершавую кору сосны.

Быстро поднять свой клинок не было никакой возможности. А бывший атаман лишь немного вытянул руку и приставил острие к самому кадыку боярина. Одно движение отделяло поверженного противника от смерти. Ощутив холодную сталь у себя на горле, Кондрат немного занервничал. Особенно заметив, какой яростью вдруг сверкнули глаза бывшего атамана, словно вспомнившего нечто темное из своей прошлой жизни.

– Ну, боярин, – прошептал он еле слышно. И лицо его вдруг сделалось жестким и безжизненным, как у мертвеца, – вот и пришла пора с жизнью расстаться.

Кондрат молча сглотнул, ощутив еще сильнее остроту клинка на своем горле. Мозг, когда-то давно натренированный страхом смерти, с бешеной скоростью просчитывал варианты, как ее избежать, но ни один из них в этот раз не приводил к спасению. Даже легкое нажатие на рукоять – и клинок войдет в шею как в масло. Кондрат рассчитывал только на учебный бой. А вдруг этот кузнец настолько ненавидит бояр, что действительно решил его прирезать ради удовольствия или за какие-то прошлые обиды? Что, если он ошибся в расчетах.

– Струхнул, боярин? – вдруг издевательски поинтересовался кузнец, отступая на шаг и ухмыляясь. – Надо же было тебя на испуг взять, да посмотреть, что будет. Я гляжу, ты уже обделался. Решил, небось, что я и правда тебя убью, да с золотом твоим исчезну. Оно, конечно, заманчиво. Да только…

Он не договорил. Взбешенный новой проверкой и своим бессилием в этой битве Кондрат ударил по клинку атамана снизу вверх, уводя острие в сторону, а затем сам обрушил удар на голову кузнеца сверху вниз. Убить, конечно, не хотел. Но попугать за издевательства нужно было. Может быть даже ухо, в котором сверкала серьга, отрубить. Так его разозлил этот чертов кузнец. Однако обидчика уже на том месте не было. Словно призрак, он мгновенно и незаметно переместился на шаг в сторону. Отчего яростный удар Кондрата только срубил несколько веток.

Васька же, отпрыгнув, уже отступал назад к озеру вдоль края поляны. Мягко переставляя ноги в поршнях, он поигрывал мечом, словно подзадоривая своего противника, который и так был уже в ярости.

Кондрат тоже прыгнул вперед и, оказавшись на расстоянии удара, выбросил клинок вперед, совершенно не заботясь о том, убьет он Ваську или нет. Кузнец удар отклонил, вновь переместившись на шаг. Кондрат нанес еще один резкий удар, прямой и колющий, в грудь. Васька и его отбил, но уже с трудом, как показалось Кондрату. Больно уж сильный получился удар. Не обманываясь насчет себя, боярин продолжал рубить и колоть воздух вокруг кузнеца, тесня того к озеру, до тех пор пока противники вновь не оказались на берегу. Звон на поляне стоял такой, словно в опустевшей кузне стучали сразу несколько кузнецов. Птицы, не привыкшие к такому шуму в этих местах, вспорхнули со своих насиженных веток, перелетев вглубь леса. Подальше от двух неистовых мужиков, которые уже битый час обменивались ударами, то и дело высекая искры из мечей.

Здесь Кондрат, которому совсем не хотелось повторить вчерашнее купание, сменил тактику. Он вдруг прекратил наступление, отошел на пару шагов и встал как вкопанный на месте. Позади него, в десятке шагов была кузня и землянки, впереди озеро. Справа вся обширная поляна. Чуть наклонившись, он ждал ответного нападения кузнеца. И тот порадовал его, вдруг ринувшись в наступление. Васька Волк нанес два удара подряд: сверху и сбоку, Кондрат на удивление ловко отбил оба. Затем чуть не пропустил удар по ногам, в последний момент успев переместить клинок к правому колену. Здесь меч кузнеца лишь вспорол ему шаровары, скользнув по клинку, но оставил нетронутой плоть. А Кондрат в ответ, изловчившись, рубанул приблизившегося противника по плечу, и удар неожиданно достиг цели. Почти. Каким-то чудом бывший атаман опять успел избежать смерти, и клинок Евпатия лишь срубил кожу с наплечника. Доспех треснул, оголив плечо.

– Молодец, боярин, – похвалил Васька, отскочив на несколько шагов и осматривая свою рану, – вспоминаешь дело ратное потихоньку.

– Жив? – уточнил на всякий случай Кондрат, хотя и так видел, что бывший атаман стоит перед ним, не выказывая ни малейших признаков слабости или боли. Да и сам он в ярости уже забыл про свои.

– А что мне сделается, боярин, я же заговоренный, – сообщил Васька, бегло взглянув на след от удара меча. – Крови нет, кости целы. Только рубаху попортил, зашью.

А потом, перекинув меч из правой руки в левую, добавил:

– С боковыми ударами у тебя уже неплохо идет. Держишь. А вот в ноги и голову покамест пропускаешь. Это худо.

Он вновь посмотрел на свое плечо и закончил первую похвалу:

– Когда нападаешь, помни, хороший противник на месте стоять не будет, дожидаясь, пока ты его проткнешь, али изрубишь в куски. В него еще попасть надо. Так что смотри внимательно, как он движется, да угадывай. Сделай так, чтобы не ты его достал, а он сам на твой меч наскочил. Вот тогда будешь готов.

Кузнец вдохнул полной грудью, потом сплюнул, прищурившись на солнце.

– А теперь с другой руки поучись отбиваться от моих ударов. Так тебе труднее будет.

И атаковал едва успевшего перевести дух Кондрата. Левой рукой удалой кузнец бился ничуть не хуже, чем правой. Зато отбивать эти удары и в самом деле оказалось сложно. Праворукому биться с леворуким всегда труднее. Неудобно. Но и тут Кондрат не ударил лицом в грязь. Пропустив поначалу пару секущих выпадов в ноги и плечо, боярин вскоре приноровился сражаться с неудобным противником. Его собственные руки с каждым новым ударом становились все более умелыми, а меч в них вертелся ничуть не хуже шашки в руках лихого казака.

Сам кузнец, не дав ему доспеха, надо сказать, удары только намечал, лишь изредка царапая противника в наказание за ошибки. Постепенно до Кондрата дошло, из-за чего ему не дали надеть не только свой доспех, привезенный из Рязани, но и ничего не предложили из местных запасов. Так он гораздо острее чувствовал тонкую грань между жизнью и смертью, чем человек, закованный в броню или хотя бы затянутый в кожаные доспехи. Меч, свистевший над ничем не прикрытой головой или возле самого горла, то и дело рассекавший его шаровары на лоскуты, заставлял мозг работать и принимать решение в десять раз быстрее. Руки, ноги и голова человека, боровшегося за свою жизнь, сливались в единое целое и выполняли приказы мгновенно.

Прыгая и уворачиваясь от разящих ударов левой руки кузнеца, Кондрат поневоле ощущал холодок смерти, плясавшей вокруг него на конце клинка. Кузнец, невесть как оказавшийся в этих замшелых лесах и неизвестно чем промышлявший здесь на самом деле, явно был из тех, кому приходилось много убивать. И потому он знал цену жизни. Он играл с неумелым боярином, как кошка с мышкой, показывая превосходство в каждом движении. Кондрат долгое время пребывал в бессильной злобе и ярости, пытаясь пробить этот невидимый щит. Но внезапно, после очередного удара, Кондратий вдруг ощутил, как резко изменилось его сознание. Разом. Словно он вспомнил все, что таилось в глубинах, но до поры было под запретом. Хотя внешне все осталось, как и было. Только теперь его разум слился с мечом, и рука стала продолжением тела, а сил прибавилось.

Следующий удар боярина заставил бывшего атамана со звоном скрестить с ним мечи и с большим трудом отвести клинок, направленный прямо в лоб. На мгновение они встретились глазами, и Евпатий успел заметить легкое изумление в холодных глазах кузнеца. А когда новым ударом он срубил второй наплечник, а потом и вовсе взмахнул над непокрытой головой Васьки-кузнеца, впервые заставив того резко присесть и даже отпрыгнуть назад, чтобы сохранить свою голову, изумление бывшего атамана достигло предела. Пригнувшись, тот резко отступил назад. Затем неловко зацепил поршнем корень и рухнул навзничь, растянувшись во весь рост на поляне под удивленные возгласы своих подмастерьев. А Кондрат не мешкая подскочил к распластанному на траве противнику и уверенным движением приставил острие меча к его груди. Кузнец попытался встать, но клинок остановил его движение, впился в кожаную рубаху, грозя проткнуть ее при следующей попытке.

– Не так быстро, кузнец, – успокоил его Кондратий и добавил с издевкой и заслуженным удовольствием: – а то могу и рубаху попортить. И так уж на плечах пообстриг маленько. Штопать придется долго.

Дождавшись, когда гнев в глазах посрамленного кузнеца чуть остынет, Кондратий отвел клинок в сторону, позволив Ваське встать.

– Ничего, рубаха не своя шкура, заштопаю, – пробормотал тот, отряхиваясь, – али вообще новую куплю. Ты ж за науку золотом платишь.

Смирив свой гнев, что ему удалось довольно легко, кузнец с интересом воззрился на своего противника, неожиданно показавшего завидную прыть.

– Молодец, боярин, – кивнул он, поигрывая мечом и задумчиво рассматривая лицо Евпатия, – быстро вспоминаешь. Очень быстро. Значит, не так силен твой морок был.

Затем Васька Волк перевел взгляд на солнце, уже давно прошедшее середину небосвода, – они бились на мечах уже третий час. Бывший атаман опустил свой клинок вниз и направился в кузню, махнув Кондрату рукой.

– Пойдем, боярин, перекусим. Отдохнем маленько. А потом и продолжим. Покажу я тебе кое-что новое, если сам к тому времени не вспомнишь.

– О чем речь? – уточнил нетерпеливо боярин. – Опять на мечах биться будем?

– Убить человека можно по-разному, – туманно ответил Васька, заходя в кузню, где в углу его подмастерья уже накрыли стол с мясом, хлебом, овощами и квасом для него, а рядом отдельно с поставили воду и хлеб для боярина, – оружие для этого тоже можно взять разное.

Он поставил меч в угол, уселся на лежанку и, как заправский учитель, сделал знак Кондратию садиться рядом. «Похоже, роль учителя фехтования ему нравится», – подумал про себя боярин, едва не ухмыльнувшись. Но сдержался, чтобы не обижать бывшего атамана. Эта роль и в самом деле удавалась ему хорошо.

– Не гони лошадей, боярин. Сядь, перекуси. Дух переведи, – Васька Волк с хрустом откусил кусок огурца, заел его хлебом и тут же запил квасом. – У нас с тобой впереди еще несколько дней имеется. Ты уже кое-что усвоил. Удивил меня даже. Не ожидал я такой прыти от тебя. Знать, и взаправду был ты не из самых плохих воинов, пока с медведем не повстречался. Если так быстро пойдет твое обучение, то за седмицу мы с тобой все оружие и ловкость твою проверить в бою успеем. Это я тебе обещаю.

И красноречиво обвел взглядом кузню, на стенах которой висели красные щиты с металлическим шишаком в центре, топоры, мечи разной длины, несколько копий, два лука со стрелами и даже кистени. Доспехи, видно, были сложены где-то по отдельности. Никаких кольчуг или кожаных рубах на стенах видно не было. «И зачем это ему все здесь? – вновь удивился Кондратий. – Словно на ярмарке оружие развесил. У моих кузнецов, что тоже оружие куют, как-то иначе все поставлено. Впрочем, может, ему места мало, у меня-то кузни побольше будут».

Прожевав овощи с хлебом, кузнец взял из плошки кусок мяса, издевательски смачно откусив его на глазах оголодавшего боярина, которому по уговору приходилось есть только хлеб и пить воду. Но уговор, как известно, дороже денег. И боярин стерпел. Сел рядом на лежанку, молча откусил от краюхи черствого ржаного хлеба и запил водой. Пища был простая и грубая, но жить как-то сразу стало веселее. Хотя он и ощутил вдруг, что действительно устал от бесконечной рубки.

– А чего тебя Волком кличут? – вдруг спросил Кондратий ни с того ни с сего.

– Оттого, что быстрый, – спокойно ответил бывший атаман, не торопясь сообщать подробности, – Волка ведь что кормит? Верно. Вот и я раньше всех был там, где быстрее поживиться можно, да хороший куш ухватить. У меня на такие дела чутье большое. Без головы сколько раз мог остаться, да только везло мне. Я рисковые дела люблю. Вот други мои меня Волком и прозвали за то.

– Други, говоришь, – хмыкнул Кондратий, – это не те ли, что с тобой караваны византийские грабили?

– У меня много друзей было, – туманно ответил кузнец, ничуть не оправдываясь, – полегли все почти. Но чуток еще остались.

– А может, они и сейчас тебя по ночам навещают? – не выдержал боярин, оглядываясь. – Места здесь тихие. Подойти да уйти можно незаметно.

– Болота кругом, – ответил бывший атаман назидательно, – по ночам здесь утонуть можно ни за грош.

На этом разговор и закончился. Боярин решил не продолжать, мало ли куда такие разговоры завести могли. Учиться еще долго. А «поверженный» кузнец, после неожиданной концовки боя, как-то немного размяк. Перекусив на скорую руку, он не только не стал торопиться подвергнуть новым тренировкам боярина, а даже разрешил ему подремать немного после трапезы. И Кондратий не стал два раза переспрашивать – вдруг учитель передумает, – а завалился тут же на лежанке, которую ему определили как место постоянного отдыха. Сам же кузнец опять удалился спать к себе в землянку, куда Кондратия ни разу еще не звал, да тот и не напрашивался. Здесь было теплее. Изможденный тренировками боярин быстро привык к походному быту простых людей, ничуть не тоскуя по своим хоромам. И в этот раз даже успел поспать маленько, восстановив свои силы для новых занятий, пока его не разбудили толчком в плечо.

– Вставай, боярин, – сообщил кузнец, возвышаясь над ним расплывчатым силуэтом, – пойдем. На сегодня есть еще одно задание.

Не успел Кондратий открыть глаза и сесть, как ему тут же вручили в руки круглый щит.

– Держи, – приказал Васька, выходя наружу и сделав знак следовать за ним, – сейчас в игру будем играть.

– Что за игра? – вопросил еще не до конца проснувшийся ученик, которому только что снились какие-то морские просторы и корабли под парусами. – И зачем мне этот щит?

Прицепив к поясу меч, Кондрат вышел наружу вслед за атаманом.

– Сейчас узнаешь, – ответил кузнец, останавливаясь недалеко от входа в кузню, где его ждали в этот раз все трое подмастерьев, – иди, вставай вон к тому дереву. Да не двигайся с места, пока не скажу. И держи щит покрепче.

Кондратий выполнил приказание и дошел до указанного дерева, придерживая одной рукой щит, а другой свой меч. Только там, обернувшись, он заметил в руке у кузнеца топор. За поясом у Васьки тускло поблескивало еще несколько длинных ножей.

– И что за игра? – повторил боярин, до которого вдруг начало доходить.

– Хорошая игра, добрая, – усмехнулся кузнец. – Называется «четверо на одного». Короче, ты лови все, что в тебя летит щитом своим. А не словишь, но том свете повстречаемся. Начали.

И метнул в боярина отточенный топор. Мгновенно проснувшийся Кондрат едва успел вскинуть над головой тяжелый щит, который держал за длинную шершавую ручку. Боевой топор просвистел положенное расстояние и с мерзким чавканьем вонзился в край щита, едва не пробив его насквозь. И без того не легкий щит стал заметно тяжелее. Да и махать им стало труднее, но пришлось. Не дав боярину опомниться, кузнец выхватил из-за пояса ножи и стал метать их в живую мишень.

Первый клинок боярин отбил щитом, от второго увернулся – тот лишь скользнул по краю обитого медной полосой щита и со звоном отлетел в кусты. Зато третий клинок был пущен с такой силой, что вонзился почти в самый центр красного щита, рядом с шишаком и торчавшим чуть в стороне топором. Не успей Кондрат его словить щитом, пронзил бы незащищенное тело боярина насквозь.

Увидев, что кузнец израсходовал все свои ножи, Кондратий решил, что уже отбил атаку. Как вдруг заметил, что подмастерья тоже вышли на арену. Оказалось, что в этот раз они были не только наблюдателями. В боярина, которому было приказано стоять на месте, вновь полетели ножи, но уже с разных сторон. Едва обив клинок справа, он увидел сразу два летящих лезвия – слева и по центру. Причем оба были пущены с таким расчетом, чтобы поразить разные части его тела. Первый летел в голову, а второй гораздо ниже. Решив, что голова важнее, боярин принял первый нож на щит, отразив атаку, а от второго попытался увернуться. И у него это почти получилось – нож лишь вспорол ему правую штанину на уровне бедра и, чиркнув по ноге, вонзился в дерево. Вскрикнув от обжегшей боли, Кондрат заметил, что с ножа капает кровь. Его кровь. А светлая штанина быстро темнеет, меняя свой цвет на красный у места разреза. Нож прошел буквально в пяти вершках от его мужского достоинства, а ведь мог бы и отсечь. Это были уже не шутки. Осознав произошедшее, Кондратий чуть не поседел, а потом пришел в ярость. Уже машинально, каким-то боковым зрением он заметил еще один нож, летевший на уровне живота. Успел подставить щит, и клинок вошел прямо в него, прочно застряв, как и его собрат.

– А теперь в атаку! – вскричал вдруг кузнец, вскидывая свой меч над головой. – Добить его!

И все четверо бросились на боярина с разных сторон. В руках у подмастерьев он тоже заметил мечи. Но, в отличие от самого боярина, щитов не было ни у кого. Да и доспехов тоже. Это хоть как-то увеличивало его шансы на выживание. И все же их было четверо.

– Ну, мать вашу, – взорвался от ярости Кондрат, – сейчас я вам покажу обучение в реальном бою.

Он махнул щитом возле дерева и смел с него мешавший топор и пару торчавших ножей, освободив щит для работы. Свободной рукой поднял меч. Ярость придала ему силы, но вместе с тем не лишила разума. Словно глядя на себя со стороны, Кондрат заметил, что остается на удивление спокойным. А мозг при этом работает четко и быстро. Отдавая такие приказы, о которых он и думать забыл с прошлой жизни.

Первым к нему подлетел подмастерье с левого фланга, а вторым на подходе был другой парень с правого. Центр атаки запаздывал буквально на несколько метров. Сам кузнец находился как раз там.

Приняв удар клинка первого подмастерья на щит, Кондрат с разворота саданул тому прямо кулаком в зубы. А в кулаке у него была зажата рукоять меча. Удар вышел на славу и почти по неписаным правилам бывшего атамана. А правило в целом было только одно, – не убивать совсем. А поранить или помять противника не возбраняется. Но никто, похоже, еще не ожидал от боярина такого. Его клинок даже не задел подмастерье, зато кулак, встретившись с челюстью на противоходе, отправил парня в нокаут. Сбил с ног. Подмастерье выронил меч и уже почти бездыханным отлетел на несколько метров, как кукла, набитая соломой. Исчез между деревьями.

– Получи, сволочь, – со злобным удовлетворением прошипел боярин. Это был тот самый подмастерье, что швырнул ему клинок в ногу.

Сдавленный крик парня утонул в хрусте ломаемых веток. Что случилось с его челюстью, Кондрат не услышал, да и некогда было. Приближалось еще немало желающих намять ему бока.

Расправившись быстро с первым противником, боярин отмахнулся клинком от удара второго и с разворота нанес ответный удар ногой по ребрам. И хотя на ноге были мягкие поршни, мало тому не показалось. Парень выронил меч, перегнулся пополам и тоже с криком исчез между деревьев. За его ребра Кондрат не поручился бы.

Теперь перед ним осталось всего два противника. Вернее, за ним, так как, нанося удар ногой с разворота, боярин оказался почти спиной к остальным нападавшим. Он спинным мозгом ощутил, как осклабился кузнец, предвкушая мощный и неотвратимый удар в спину. Но кузнец даже не догадывался, чему обучали «боярина» в прошлой жизни. Вместо того чтобы встать во весь рост и развернуться лицом к противнику, боярин, напротив, рухнул на землю почти целиком. Уперевшись щитом и кулаком, в котором был зажат меч, в землю, он увидел, как просвистел клинок третьего подмастерья высоко над своей головой. А сам парень, увлекаемый силой инерции, промахнулся и перелетел через него, кубарем скатившись вниз.

Понимая, что встать не успеет, Кондратий остался лежать, но перекатился на спину. За мгновение до удара кузнеца он прикрылся щитом, принимая клинок на него. Затем последовал новый удар, еще и еще. А боярин все катался по земле, уворачиваясь и подставляя то щит, то меч под удар сверху, но ни разу не позволил изумленному такой тактикой противнику поразить себя хотя бы в ногу. Зато сам, улучив момент между ударами, не вставая, вдруг нанес кузнецу болезненный пинок ногой под колено. Ноги кузнеца подкосились. Васька Волк покачнулся, подавшись назад, и даже согнулся, пытаясь удержать ускользающее равновесие. Но Кондратий не дал ему этого сделать. Он нанес еще один удар ногой, на этот раз прямо по колену. Раздался хруст. Получив новый удар, кузнец рухнул на землю, но меч не выронил.

Кондратию этого хватило. Он быстро вскочил на ноги и, отразив удар клинка возникшего из-за сосны третьего подмастерья, на этот раз окончательно вывел его из игры мощным ударом в пах. Парень взвыл, скорчился и, выронив меч, заскулил как раненый пес, откатившись в сторону.

Кузнец за это время успел вскочить на ноги, но поврежденное колено не позволило ему провести быструю контратаку. Зато дало несколько нужных мгновений боярину, который, к удивлению кузнеца, отбросил щит и меч в сторону, а потом с голыми руками отразил атаку меченосца. Он ушел в сторону от выброшенной вперед руки с клинком. Перехватил ее кисть, заломил и повел в сторону так резко, что бывший атаман вслед за своей рукой описал круг в воздухе и рухнул мордой в грязь у самого озера.

– Ну что, кузнец, на сегодня игра окончена? – издевательски поинтересовался Кондратий, приближаясь к поверженному атаману, который медленно очухивался, сплевывая грязь изо рта, и ощупывал свое распухшее колено.

На этот раз учитель был явно раздосадован его успехами. И не смог справиться со своей досадой. А потому перед сном боярин снял поршни с онучами, водрузил на себя коромысло с двумя тяжеленными ведрами и сделал еще несколько кругов вдоль озера босиком, снова разодрав ноги в кровь. Зато он, к счастью, ни разу не получил за неторопливость по пяткам шершавыми палками от подмастерьев. Никто из них не смог в этот вечер составить ему компанию. Ошеломленный кузнец отправил всех зализывать раны.

– Завтра обо всем переговорим, боярин, – произнес он угрожающим голосом, в котором, однако, сквозило изумление пополам с восхищением, – завтра. Иди спать с богом.

Посчитав это за похвалу, уставший, но довольный собой Кондратий улегся на лежанку и заснул сном праведника. На всякий случай положив собственный меч под руку. Мало ли что. Места тут дикие, а люди обидчивые.

Глава шестнадцатая

По прозвищу «Коловрат»

На следующее утро он спал чуть дольше обычного. Даже проснулся сам, никто его не будил. «Уж не зашиб ли я кого вчера случайно?» – озадачился Кондратий. Он сел на лежанке, отбросив лохмотья, которыми прикрывался: ночь выдалась прохладной. Надел свой разодранный кафтан, который с каждым проведенным в лесу днем все более походил на рубище. Зашнуровал поршни и вышел на свет божий.

Кузнеца он нашел тут же, у стены кузницы. Следы вчерашнего побоища были налицо. Васька с перевязанным коленом пользовал своего подмастерья, лежавшего перед ним на двух досках, покрытых тряпицей. Намазал ему ребра какой-то зеленой дрянью и стал туго бинтовать старой повязкой, которая, видно, была на парне всю ночь. Подмастерье, раньше гоголем ходивший по поляне, теперь был похож на сильно побитую собаку и при виде боярина даже вздрогнул.

– Лежи тихо, – приказал кузнец, не обращая внимания на появившегося ученика, – пока не замотаю.

Повернув голову, Кондрат заметил третьего участника вчерашней тренировки по метанию ножей. Тот собирал хворост по краю поляны и как-то осторожно переставлял ноги, стараясь не побеспокоить промежность. «Ну, трое вроде живы, хотя и помяты, – слегка успокоился Кондрат, – и то ладно».

– А где четвертый? – вместо приветствия поинтересовался Кондратий.

– Ему ты вчерась зубы выбил, – спокойно ответил кузнец, бросив, наконец, взгляд на Кондратия, – да рожу повредил маленько. Лежит в землянке, мается. Ему теперь только отваром месяц питаться.

– Говорить-то может? – поинтересовался Кондрат.

– Пока мычать только, – ответил кузнец.

– Ну, извини, если что, – пожал плечами Кондратий, решив, что челюсть парню он, похоже, сломал, – я не со зла. Сами виноваты. Чуть не порешили меня своими ножами. Пришлешь его потом ко мне, лечцу своему покажу.

Кузнец, похоже, и не обижался. Он закончил с перевязкой ушибленных ребер и встал в полный рост.

– Сами разберемся. Золота ты дал. Знахари имеются, да сам я кое-что врачевать научен. А в бою и не такое бывает. Им тоже полезно было с тобой повстречаться.

Кузнец приблизился на пару шагов, прихрамывая.

– Ты-то сам как? – уточнил Кондрат, оглядев слегка распухшую ногу. – Ходить можешь?

– Я заговоренный, – отмахнулся кузнец.

– Ага, – кивнул Кондрат, – что ж ты, заговоренный, вчера меня лежачего ушатать не смог?

Кузнец засопел, скрестив руки на груди. А Кондрат решил, что сказал лишнего. Но слово не воробей.

– Не все ты мне, похоже, рассказал, боярин, – проговорил Васька, проглотив обиду, – я хитер, да и ты непрост. Не мог ты в наших краях драться так научиться. А говорил, что забыл всё. Многое я на своем веку видал, но таких вывертов ни разу. Откудова ты такой бой знаешь, без оружия?

– Мог, не мог, какая разница? – усмехнулся Кондрат, уходя от прямого ответа. – Ты же меня здесь заставляешь свои умения вспомнить. А с оружием или без, не столь важно. На мечах хорошо бьемся? Нападаешь ты с оружием? Вот, считай, что я и вспомнил. Просто чуть больше, чем хотел. Значит, ты молодец, получается. Чем сегодня займемся?

Он снова посмотрел на перемотанное колено учителя.

– Или вы сегодня болеть все собрались?

– Болеть нам некогда, – заявил кузнец и нехотя признал: – Но колено прыгать мне пока не даст. Хорошо ты своего учителя проучил. Урок мне будет. Подмастерья вообще пока из строя выбыли. Но я тобой займусь. Время терять нельзя.

– И чем сегодня развлекаться будем? Опять битвой на мечах?

– Можно и на мечах, – кивнул кузнец, теребя бороду, и сделал какой-то знак подмастерью, – но с мечами у тебя уже неплохо получается. Позже продолжим обучение. А с утра займемся стрельбой. Это умение тоже важно для боя. Лук-то в руках держал?

Кондрат неуверенно кивнул.

– Держал, да нечасто.

– Пойдем-ка тогда за мной, я тебе кое-что поинтереснее лука покажу.

Они вернулись в кузницу, и Васька сразу повел своего ученика в дальний конец кузницы, сначала все же указав на висевшие вдоль стены луки.

– Бери вот эти два, который подлиннее и тот, что покороче, таким степняки управляются. И стрелы вон там в колчанах лежат.

Пока боярин снимал все со стены, Васька Волк возился в дальнем углу, за мехами, извлекая оттуда что-то. А когда закончил, то предъявил боярину странную конструкцию, похожую на средней величины лук с приделанным ложем для стрелы и упором. А еще на нем виднелись крючки для натяжения тетивы. Судя по лицу учителя, тот ожидал от боярина как минимум восхищения диковинной вещью. Но реакция Кондрата, который сразу признал в устройстве арбалет, осмотрев его даже с некоторым пренебрежением, удивила бывшего атамана гораздо сильнее. Однако кузнец еще не потерял надежды удивить своего ученика.

– Не пойму, ты видал, что ли, такую вещь уже? – вопросил он с сомнением, протягивая арбалет Кондратию.

Тот взял арбалет, покрутил его в руках и вернул назад.

– Было дело, – соврал он.

– Да где же ты его видал, боярин? – удивился еще больше Васька, сжав арбалет. – Я ж его своими руками в дальнем западном походе добыл. У воина франков отнял, жизни лишив. Тому уж годов десяток будет. А на Руси я таких луков отродясь не видал. Так поведай мне, откудова тебе сие оружие известно?

– Так ты что, меня арбалетом хотел удивить? – усмехнулся Кондратий вместо ответа.

– Верно, – кивнул Васька, услышав знакомое название, – франки промеж себя его почти так и называли.

– Я с ним давно знаком. Может даже, не забыл, как обращаться, – подтвердил со значением Кондрат, решив и дальше упирать на авторитет. – А откуда, так про то тебе знать необязательно.

– Может, тебя оттого Коловратом кличут?[32] – не унимался уязвленный кузнец, которому очень хотелось, но не удалось произвести на всезнающего боярина неизгладимое впечатление диковинкой, которых на Руси вообще быть не могло.

– Может, и оттого, – подпустил туману боярин, – кончай разговоры, пойдем лучше постреляем из луков. Тоже дело. Заодно можно и арбалет твой опробовать, если он у тебя работает, да стрелы специальные имеются.

– Пойдем, – кивнул окончательно заинтригованный Васька, не ожидавший такого расклада. Ученик продолжал его удивлять второй день подряд. – И про стрелы особенные тоже знаешь. Мудрено.

Они вышли во двор, где Кондрат с неподдельным удивлением обнаружил несколько чучел из мешковины, набитых соломой. «Живучие у местного кузнеца подмастерья. И когда только успели», – подумал он, но вслух злить кузнеца не стал. Он и так уже нанес немало ударов по самолюбию бывшего атамана, пора было остановиться. Мало ли на что этот кузнец способен в минуту слабости.

Кондрат присмотрелся. Мишеней для стрельбы было пять штук, и все развешены на деревьях у дальнего конца поляны. От воды, вдоль леса, до единственной тропинки. Кондрат попытался определить расстояние. На глаз получалось, что ближние чучела висели метрах в пятидесяти, а до самого дальнего чучела было примерно в три раза дальше.

– Возьми лук, что подлиннее, – приказал Васька, положив пока арбалет в сторонку, – да стрелу с костяным наконечником из вон того колчана. А потом постарайся попасть в ближнюю мишень.

Боярин повиновался. Взял стрелу, приладил. Натянул изо всех сил тетиву и, прицелившись как мог, выстрелил в мешок с соломой. Стрела с еле слышным свистом пролетела в стороне от мешка и пропала в лесу.

– Вторую бери, – удовлетворенно кивнул Васька Волк, – да не тяни со всей дури. Лук, он нежного обращения требует. Как и любое оружие. Для воинского человека это первейшая заповедь.

Кондрат не стал комментировать слова учившего его стрельбе воинского человека, когда-то промышлявшего грабежом, а просто выполнил указание. В этот раз стрела прошла гораздо ближе. С третьего раза он сумел задеть мешок. Стрела, пролетая мимо, впилась-таки в бок мешка и повисла опереньем вниз, запутавшись в соломе.

– Молодец, боярин, будем считать, что поранил противника, – ухмыльнулся Васька, – дай-ка мне лук. Покажу, как надо стрелять.

Он взял лук из руки боярина, вложил стрелу, медленно натянул тетиву, показывая наблюдавшему за ним Кондрату правильные действия, и плавно отпустил. Стрела вонзилась в самый центр мешка, пригвоздив его к сосне.

Купец покровительственно взглянул на Кондратия и сделал следующий выстрел, но уже гораздо быстрее. Тетива не успел отзвенеть, как стрела уже пробила мешок рядом со своей предшественницей.

– А вот так надо стрелять в бою, – продолжал демонстрировать свои умения бывший атаман, – что с коня, что со стены, что с ладьи.

Он закинул лямку колчана за спину. Взял покрепче лук в левую руку. И стал пускать стрелы, неуловимым движением выхватывая их одну за другой из-за спины. Стрелы летели почти безостановочно. В каждую мишень – а кузнец стрелял только по ближним – он всадил по несколько стрел рядком ровнехонько в одну линию, прежде чем колчан почти опустел.

– А теперь попробуем достать дальние мешки, – сообщил Васька, – но этот лук туда не достанет. Дай-ка мне вон тот, покороче, оружие степняков.

– Это каких таких степняков? – делано изумился боярин, которому не терпелось узнать хоть что-нибудь о единственных известных ему степняках. – Ты что же, и со степняками знаешься?

– У меня везде знакомых довольно, – хитро ухмыльнулся в ответ кузнец, принимая короткий изогнутый луг с костяными наконечниками, – и в мордве, и у буртасов, и у половцев, и в самой Волжской Булгарии. Мы же на самом краю живем, боярин. До степи от нас рукой подать. Али забыл? Да мало ли где в степи с луком управляться умеют. Им без лука не прожить. Это мы с одним ножичком прожить можем.

Не услышав ничего о монголах и татарах, Кондрат махнул рукой. Мол, показывай, как твои степняки стреляют. И кузнец, имевший тайные связи, похоже, по всему подлунному миру, показал. Он прицелился хорошенько и выпустил стрелу по дальним мешкам. Стрела эта, преодолев всю поляну, достигла-таки мешка с соломой и поразила его в самую середину.

– А этот лук отчего не достанет? – уточнил Кондрат, показав первый.

– Этому далеко, он хорошо бьет только в ближнем бою. В даль стрелять только стрелы зря тратить. На, бери лук степняков, да по дальним мешкам поучись.

Кондрат взял лук. Но прежде чем начать пускать стрелы, немного рассмотрел. Этот лук был хоть и короче прежнего, но сделан как-то иначе. Несмотря на отполированное ложе, было видно, что он склеен из нескольких видов дерева, старательно подогнанных другу к другу. Концы его вообще были сделаны из рогов какого-то животного. Тетива звенела на разные лады, если прикоснуться. А в целом лук был более тугим и требовал немалой силы.

Первую стрелу боярин пустил мимо. Как и вторую. И третью. Между тем кузнец невозмутимо наблюдал, как его ученик транжирит стрелы, улетавшие в лес. Задаток за обучение этого странного боярина он получил такой, что пару новых кузней выстроить можно, не то что колчан стрел прикупить. Он лишь подсказывал после каждого неудачного выстрела, как держать спину, оттягивать руку или куда упереться ногой.

С десятого выстрела лук в руках Кондратия наконец-то смог поразить дальнюю мишень. Стрела пробила верхнюю часть мешка, выйдя наружу. Окажись там человек, он был бы прошит насквозь.

– А доспех такой лук пробьет? – вдруг спросил Кондратий.

– Дельная мысль, боярин, – похвалил кузнец, – вот сейчас сам и узнаешь. Эй, Митяй, развесь-ка там кожаные рубахи, те, что попрочнее. Да кольчугу одну притащи. В дальнем конце кузни лежит, я ее еще не доделал.

Вскоре на дальних мешках красовались две кожаные рубахи с металлическими пластинами на груди – обычная защита русского ратника из небогатого рода – и одна кольчуга с короткими рукавами.

Кондрат прицелился в кожаный нагрудник и выстрелил. Он уже немного набил руку и теперь угодил в цель с первого раза. Стрела ударилась аккурат между нагрудными пластинами, но пробить доспех не смогла, упала на траву. Он пустил вторую, и та отскочила. Тогда Кондрат сменил цель и выпустил несколько стрел по кольчуге. Два раза промазал, обе стрелы застряли в мешке, а третья ударила точно, но отскочила, не пробив кольчугу. Учитель был доволен такой меткостью и даже похвалил Кондратия. А боярин, как показалось, был озадачен своим результатом.

– Это что же получается, – пробормотал он, словно разговаривал сам с собою, – с такого расстояния вообще доспех не пробить?

– Можно, если повезет, – успокоил его бывший атаман, – но редко такое бывает. Тут стрелы нужно брать потяжелее и с другим наконечником. Тебе пока ни к чему. А вообще доспех из лука только вблизи пробить можно.

– Тогда я попробую на ближних мешках, – решил Кондрат, – эй, там! Перевесьте-ка доспехи поближе!

Когда приказание было исполнено, он несколько раз выстрелил и вскоре пробил кожаный панцирь. Потом еще раз. Но кольчугу пробить так и не удалось. И на этот раз результаты стрельбы скорее озадачили боярина, чем обрадовали.

– Значит, наши простые ратники в таких доспехах против стрел степняков на ближнем расстоянии почти беззащитными окажутся? – опять подумал вслух Кондрат.

– Каких степняков, боярин? – переспросил вконец озадаченный Васька. – Что ты все заладил про степняков? Не пойму я, чем ты недоволен. Попал в цель, молодец. А войны же нет никакой? Чего нам бояться этих луков.

– Войны нет, – кивнул, приходя в себя, Кондратий. – Пока. Но бояться надо. Хороший лук – опасное оружие в умелых руках. А степняки с ними, как ты сам говорил, обращаться умеют очень хорошо. Да и живут недалеко.

– Недалеко, – согласился кузнец, – это ты верно сказал.

Кондратий между тем постоял немного, разглядывая мишени. Даже сходил к ним.

– Ну, давай теперь твой хваленый арбалет в деле испытаем, – предложил боярин, желая немного подзадорить своего гордого учителя, – чего ему зря пылиться.

– А давай, – согласился Васька Волк, – только промеж нас его коловратом прозывают, как тебя. Да и цель ему попрочнее нужна. Доспех пробьет на раз. Вещь стоящая. Митяй, принеси-ка щит.

Пока Митяй с ушибленными ребрами водружал щит на сосну у дальнего края поляны, кузнец накинул крючки на тетиву арбалета и ловким движением натянул ее, защелкнув замок. А потом так же ловко, отработанными движениями, вставил в специальное углубление короткую стрелу – или болт, как ее еще называли.

– Ловко у тебя как получается, – заинтересовался боярин, – будто ты сам у франков служил в арбалетчиках.

– А если и служил, – ухмыльнулся Васька Волк, – поучиться ратному делу никогда не худо.

– Так ты еще и язык франков этих, может, знаешь? – гнул свою линию Кондратий, все более заинтригованный знаниями бывшего атамана и путями, по которым знания приходили к этому «кузнецу».

– Отстань, боярин, – отмахнулся от него кузнец, уже приготовивший арбалет для стрельбы, – смотри лучше, как эта штука доспехи бьет. И учись, если знал, да забыл. Я же тебя не спрашиваю, откуда ты про это оружие сведал, когда на Руси еще ни одна живая душа, может, кроме меня, о нем не знает.

И прицелившись, выстрелил по кожаному панцирю. Короткий арбалетный болт вошел в доспех как в масло, пробил насквозь мешок и с глухим стуком вонзился в дерево. Заученным движением кузнец опустил арбалет на землю, уперся в него животом, зацепил крючками и натянул тетиву. Вставил стрелу. И выстрелил снова. На этот раз по щиту. Болт с треском ударил в щит, разметав щепки в стороны на месте попадания, но не застрял в нем, а пропал из вида. Во всяком случае от кузницы его было не видно. Только дырку в щите.

Ученик с учителем, оба бросились к мишени, чтобы посмотреть, что там произошло. А когда оказались рядом, выяснилось, что болт пробил этот щит насквозь и вонзился в дерево.

– Да, это оружие тоже нам не сулит ничего хорошего с такими доспехами и щитами, – пробормотал боярин.

– Щит не из самых прочных и доспехи получше бывают, – насупился кузнец. – Да что ты все заладил про войну, боярин. С таким оружием никто к нам все равно не придет. Франки от нас далеко, а степнякам и луков хватает.

– Оно не только франкам известно, – выпалил Кондрат, но тут же пожалел о том, что сказал. Глаза кузнеца загорелись неподдельным интересом. – И мы должны быть готовы, на всякий случай. Надо бы и нам их иметь в рязанской дружине. Соорудить такое же сможешь для нашего князя?

– Ох, зря я его тебе показал, – засомневался кузнец, – черт меня попутал.

– Для себя, что ль, хотел сберечь, – догадался боярин, – да из-под полы торговать?

– А может, и так, тогда что? – взъярился Васька, глаза которого загорелись огнем, как у настоящего волка. – Ты знаешь почем один такой продать можно, если ни у кого больше нет?

– Все о корысти своей печешься, атаман? – усмехнулся Кондрат. – А говоришь, золото не любишь. Ладно, после договорим. Чем займемся дальше?

Огонь в глазах атамана потух. Он взял себя в руки, вновь входя в роль учителя. Однако задание осталось прежним. До самого вечера боярин упражнялся в стрельбе. Из одного лука, местного изготовления, как позже выяснилось, да из другого, от неизвестных степняков попавшего к атаману. Потом из арбалета еще пострелял, перевесив доспехи подальше. Но и там изделие франков пробивало любой доспех, даже кольчугу. И хотя за один день великим стрелком стать было невозможно, до заката он уже умел сносно управляться с луком и арбалетом франкского производства. Продырявил все доспехи и мешки, которые только смог ему предоставить предприимчивый кузнец.

– Ну, хватит на сегодня. Иди спать, боярин, – подвел итог дня Васька Волк, когда стало смеркаться, – завтра продолжим. Но уже поинтересней задачка будет.

Глава семнадцатая

Ночные охотники

А утром у Кондрата началось неожиданное приключение, немного разбавившее его однообразную жизнь ученика в этой кузнице. На следующий день, когда колено у кузнеца немного зажило, он взял жадного до учения боярина и еще одного из менее всего пострадавших подмастерьев на охоту.

– Пойдем на болота живность искать, – сообщил он, разбудив спозаранку своего ученика. – А ты, боярин, проверишь на деле, как из лука бить по беспокойной мишени.

– Арбалет твой возьмем? – уточнил обрадованный Евпатий, потягиваясь. – Из него и крупную дичь подбить можно.

– Подбить можно, – кивнул кузнец – научиться метко стрелять это как раз для тебя главная забота будет в этом деле. Только крупная дичь тут редко попадается. Хотя, может, нам и повезет в этот раз. А еда для тебя все равно только одна – хлеб да вода.

Поморщился недовольный Кондрат немного, но что поделать – уговор есть уговор. Взяв немного еды в котомках, луки, колчаны со стрелами, арбалет и каждому по длинному кинжалу, все трое направились вслед за атаманом по незаметной тропинке, что вела в глубину леса. Спустя час они были уже на болотах, оставив лесное озеро далеко позади. Зато теперь до них стал доноситься отдаленный шум бегущей воды. Не иначе как приблизились опять к той самой речке Проне, с которой свернул отряд боярина по дороге сюда.

Места были топкие. В поисках дичи бродили охотники, осторожно ступая по кочкам, почти целый день. То приближаясь к речке, то удаляясь от нее. За этот день Кондрату посчастливилось выстрелить с десяток раз и однажды даже подранить утку, которая упала в самую топь. Так он ее и не достал, только зря стрелу потратил. Васька учил его ходить осторожно по лесу, стрелять на слух и различать шорохи, но это искусство так быстро не дается. Как ни старался боярин ступать бесшумно, сам только эти шорохи и создавал. То на ветку наступит с треском, то в яму, травой прикрытую, провалиться, – только дичь распугал. По лицу Васьки было видно, что не раз ему хотелось отвесить своему ученику хорошую затрещину, особенно когда, ближе к вечеру, на длинной и глухой полянке они натолкнулись на оленя. Один неосторожный шаг боярина, треск сучьев и оленя след простыл.

К вечеру все промокли и устали, но атаман и не думал возвращаться. Когда солнце начало садиться, Васька остановился на холме, где было посуше, и неожиданно приказал готовить ночлег. А сам исчез, прихватив лук. Боярин хотел было возмутиться, оставшись наедине с подмастерьем, смотревшим на него исподлобья, но делать было нечего. Приходилось надеяться, что атаман их тут не бросил на погибель, ибо выйти отсюда сам Кондрат не смог бы. Но когда стемнело и боярин начал нервничать, атаман вернулся к уже разведенному огню с двумя подстреленными зайцами. Подмастерье быстро освежевал их и зажарил на огне.

– Я тропу видел и следы лосиные, – сообщил Васька, уплетая за обе щеки зайчатину, – а еще траву, кабаном примятую. Живность тут есть. На рассвете подобьем кого-нибудь. Не зря же с собой арбалет таскаем. Может, и тебе повезет, боярин.

– Может, и повезет, – не стал спорить Кондратий, укладываясь спать на сырой земле, укрытой лишь заранее наломанным лапником. Он с завистью поглядывал на зайчатину, которой ему даже не предложили. Только хлеб и воду, согласно договору. Боярин, как смог, закутался в свой рваный кафтан и прихваченную на такой случай ветошь. Отвернулся спиной к догоравшим углям и осторожно положил рядом с собой кинжал. Последний разговор насчет арбалета все не выходил у него из головы. Бывший атаман явно был раздосадован, что мог потерять единоличное право на производство этого оружия, никому еще не известного здесь. Мало ли что мог учудить. Больно злопамятный с виду. А тут еще ночь, темный лес, луна светит из-за облаков, ни души кругом. Только комары-кровососы поют свою заунывную песню. И все же боярин надеялся на благополучный исход. Ну, не дурак же Васька, в самом деле, должен понимать, что боярин его не обидит и заплатит хорошо за такую работу, да еще для князя. Впрочем, что у бывшего атамана, любившего косить под простачка, на душе делается, никто доподлинно не знал. А потому Кондрат заснул чутким сном, сжимая в руке острый кинжал.

Но беспокоился он зря. Да и сноровка в этот раз подвела. Как ни старался боярин рязанский спать чутко – отрубился быстро и продрых всю ночь без задних ног. Так намаялся за день по болотам шастать, что про всякие опасения позабыл. Атаман, если б захотел, мог бы его тепленьким прирезать во сне. Ножом по горлу и всё. Но очнулся Евпатий от мягкого толчка в плечо.

– Тихо, – приказал властный голос, исходивший от силуэта, едва различимого на фоне темного неба, – вставай, боярин, бери нож с луком и ступай за нами. Пойдем туда, где я следы видел вчера.

– За лосем? – протирая глаза, вполголоса спросил боярин.

– А это уж как выйдет, – туманно ответил бывший атаман, – зверь дело ненадежное.

Быстро собрав свои нехитрые пожитки, охотники ушли с сухого и теплого места, где их всю ночь согревали прикрытые сверху дерном угли. Костер спутники боярина развели вчера как-то по-особому, в специально раскопанной яме. Да так потом и спали всю ночь вокруг тлеющих углей, как ни странно, почти не дававших дыма. Охотничьи умения пока оставались для Кондратия загадкой, но он пообещал себе позже изучить и эту сторону жизни местных обитателей. Такой опыт всего пригодится любому, оказавшемуся в бескрайнем лесу один на один со стихией. А потому боярин пытался вытянуть из каждого дня обучения максимум пользы для своего будущего. Вдруг нападет враг неожиданно. Может, те самые степняки. И придется спасаться в лесу. А он пока не до конца готов к такому повороту. Да мало ли чего он еще не знает в этой жизни. Он даже не знает, какой на дворе стоит год.

Все эти мысли терзали боярина, пока охотники в предрассветных сумерках плутали между кочек по болоту, а потом, выйдя на сухое место, меж деревьев по лесу. Наконец, Васька Волк остановился, приподняв руку, и подал знак лечь на землю. Оба его спутника повиновались, сам же бывший атаман, с арбалетом за спиной, прихваченным специальным ремнем, осторожно прополз еще метра три до вершины небольшого холма, у подножия которого они остановились в ожидании дальнейших команд. И лег там, что-то высматривая на другой стороне. Кондрат поначалу остался лежать, где было велено, слушая редких птиц, лениво щебетавших в кронах деревьев, да стрекот кузнечиков. Больше предрассветную тишину ничто не нарушало. Разве что громкое кваканье лягушек, доносившееся из соседнего болотца, да зудение комаров. Вскоре небо стало едва заметно светлеть. Так они пролежали довольно долго, ожидая неизвестно кого. Наконец, боярину это молчаливое ожидание надоело, и он подполз к Ваське.

– Слушай, – пошептал он, осторожно толкнув в бок будто заснувшего в траве охотника, – а какой нынче год?

– Ты чего, боярин, – злобно прошептал в ответ Васька, в раздражении, что сейчас Кондрат опять спугнет зверя, не найдя лучшего времени для своих глупых расспросов, – совсем память потерял? Тыща двести тридцать пятый от Рождества Христова.

Услыхав это, Кондрат кивнул, перевалился на бок и с виду успокоился. Но на самом деле он изо всех сил напрягал мозг, пытаясь выудить из его глубин, что же в этом году происходило на Руси. Проблема была в том, что в прошлой жизни он не слишком хорошо учил историю. И с датами у него было не все в порядке. Гораздо больше молодой казак интересовался верховой ездой и самообороной без оружия, что ему, надо сказать, здесь и пригодилось. А события столь давних лет оставались ему неизвестны всю сознательную жизнь. Во время службы в армии тем более хватало практических задач. И первая из них – как выжить в бою.

Однако сейчас Кондратий пожалел, что уделял так мало времени изучению родной истории. Если не считать истории казаков. По всему выходило, что угодил он в то время, когда о нашествии монголо-татарских полчищ еще никто не слышал. Но оно наверняка будет. Вот только когда? И, знай он, сколько времени осталось до начала этой свистопляски, можно было бы кое-что предпринять. Тем более что он оказался здесь не безвестным крестьянином, а боярином с деньгами, да еще водившим дружбу с самим князем рязанским. И шепнув князю важное словечко, глядишь, можно было бы и Рязань спасти от разорения. Да еще кузнец этот подвернулся со своими арбалетами. Вооружить такими сотню-другую ратников, и можно будет покосить степняков со стен Рязани, даже не подпуская их к городу. Да и в поле они могут сгодиться. Да мало ли где еще.

Лежа на мокрой от росы траве, сжав в руках лук и отбиваясь свободной рукой от назойливых комаров, Кондрат с удивлением поймал себя на мысли, что уже начал обдумывать, как ему помочь князю улучшить боевые возможности армии рязанцев. «Командирский опыт не пропьешь, – усмехнулся Кондратий, довольный ходом своих мыслей, – хоть в прошлой жизни, хоть в настоящей. Мы еще и тут послужим».

Однако ход его мысли был прерван грубым тычком в бок. Оказалось, что Кондрат так глубоко задумался, что даже не слышал команд, которые ему яростным шепотом подавал бывший атаман.

– Чего? – вскинулся он, приходя в себя, и только тут расслышав какое-то хрюканье, доносившееся с той стороны холма.

– Спустись вниз и обойди холм слева, – прошипел Васька, стягивая со спины арбалет, – там распадок. Митяй перекроет путь слева, я нападу сверху, если кто на тебя выскочит – бей с ходу.

– Да кто выскочит-то? – недопонял боярин, но Васька, увлеченный охотничьим азартом, только отмахнулся и пополз к самому краю с заряженным арбалетом в руках.

Кондрату ничего не оставалось, как выполнять приказание учителя. Он осторожно сполз вниз и, обойдя край небольшого холма, действительно оказался в распадке, отделявшем его от соседнего склона. Оба густо поросли лесом. А по дну распадка стелился мох и какие-то кусты, почти по пояс высотой. В этой растительности трудно было что-нибудь разглядеть особенно сейчас, в предрассветной мгле, хотя и становилось светлее с каждой минутой. Тем не менее Кондрат взял лук наизготовку, приладил стрелу, чуть оттянул тетиву и замер в ожидании неизвестно кого. Нож был засунут за край поршня и для надежности прихвачен у рукояти еще одним ремешком.

В это мгновение сверху раздался приглушенный щелчок – сработал курок арбалета. На той стороне холма лесную тишину разорвал дикий визг. Стрелок, похоже, угодил точно в цель. Только зверь, а это был явно не олень или лось, почему-то не умер на месте. Более того, к надсадному визгу одного подранка добавилось яростное хрюканье еще как минимум трех глоток. Затем послышался приглушенный стук копыт, и в распадке задрожала земля.

– Кабаны, – пробормотал Кондрат, вскидывая лук, – целый выводок.

В этот момент огромная туша разъяренного кабана показалась в конце распадка. А за ней, судя по звуку, шли все остальные его родственники. Раненый вепрь устремился сквозь кусты прямиком на Кондрата, ломая все на своем пути. Боярин выстрелил и даже попал, как ему показалось. Но стрела, пущенная по касательной, отскочила от толстой шкуры кабана, как от брони. В этой темноте было ничего толком не разобрать, да и кабан передвигался стремительно. Кондрат потянулся за второй стрелой и даже успел ее выхватить из колчана, как вдруг огромная туша, оказавшись рядом, буквально свалила его с ног, ударив в колено всей массой. И начала топтать. Послышался треск разрываемых штанов, а потом и многострадального кафтана. Что-то твердое и острое, вспоров материю, садануло по ребрам, но, к счастью, не проткнуло. Здоровенный кабан прыгал по ногам боярина, пытаясь достать его тело клыками. И тут Кондрат понял, что жить ему осталось буквально мгновение, если не успеет отбиться. Отбросив ненужный лук, лежа на спине, Кондрат изловчился и согнул правую ногу. Затем молниеносным движением выдернул нож из привязанных к поршням ножен. Походя он мысленно поблагодарил себя за предосторожность и второй ремешок, который не позволили ножу просто выпасть во время неожиданной атаки вепря.

И тут Кондрат почуял, что вепрь сунул свою мокрую и лохматую морду под его спину с явным желанием поддеть на клыки своего обидчика. Боярин изловчился, резким движением схватил кабана за левое ухо и с разворота всадил длинный нож за правое. По самую рукоять. Кабан дернулся, захрипел и отшатнулся от него. Новый визг огласил окрестности лесного озера. Кондрат выдернул нож и для надежности еще раз всадил его наугад в брюхо кабана, провернул и дернул на себя, вспарывая живот. Вепрь завалился на бок, и на этот раз из его рта раздался не визг, а скорее предсмертный хрип.

В этот момент рядом прошелестел арбалетный болт и ударил второго кабана, сразив насмерть. Это был небольшой кабанчик, молодая поросль из выводка, остальные особи которого, ломая ветки, с треском продирались сквозь лес, уходя от возникшей опасности.

– Жив, боярин? – спросил кузнец, спускаясь с холма и останавливаясь рядом с поверженным вепрем, изо рта которого все еще слышались предсмертные хрипы.

– Вроде жив, – неуверенно ответил Кондрат, вставая и ощупывая ушибленное колено, – ребра на месте. Весь в крови измазался, но это не моя.

– Успел выстрелить?

– Успел, – кивнул Кондрат, – только стрелы от его шкуры отскакивают.

Положив разряженный арбалет на траву, бывший атаман присел на колено и осмотрел умирающего зверя. Тот уже перестал хрипеть и затих, испустив дух. Васька нашел свою стрелу, торчавшую из холки. Ухватил за оперение и выдернул.

– Хороший зверь, – резюмировал свои наблюдения кузнец. – Похоже, что это ты его, боярин, своим ножичком. Молодец. От моей стрелы он бы не умер. Разве что позже, подранком. С почином!

Кондрат довольно ухмыльнулся, утер нос и случайно размазал рукой по лицу кровь зверя.

– Учусь помаленьку.

– Ну, а раз ты в порядке, – заметил на это бывший атаман, усмехаясь в бороду, – то бери его себе на холку и тащи в кузницу. Такое тебе будет задание на сегодня, охотничек.

Кондрат с сомнением посмотрел на здоровенную тушу кабана, а потом перевел взгляд на учителя, в надежде, что Васька шутит. Но это были не шутки. Еще полдня, отдав лук со стрелами бывшему атаману, еле выдирая ноги из болота, Кондрат тащил тяжеленного кабана на себе. Изредка он с завистью поглядывал на Митяя, который шел впереди и тащил второго кабанчика, который был почти вдвое меньше в размерах. А сам учитель и главный охотник, хоть и пристрелил-таки одного кабана и ранил второго, по праву старшего по званию не тащил с охоты вообще ничего. Если не считать арбалета и лука, заброшенных за спину.

Когда они оставили большие болота далеко за спиной и вновь вышли на тропу, что вела к озеру, Васька неожиданно приблизился к еле ковылявшему Кондратию.

– Уже недолго осталось, – поддержал он ученика, – как донесем до кузни, там сразу и разделаем. А ближе к ночи попируем на славу.

– А как же всю неделю на хлебе и воде? – не удержался от ерничества боярин.

– Учение твое к концу движется. Седмица почти прошла, – философски рассудил бывший атаман, прищурившись на солнце. – Да и лесных духов надо уважить, – охота вышла удачной. Не каждый раз такой прибыток бывает. Коли вепря ты взял, по всему выходит, значит, ты и должен его отпробовать. А то удачной охоты больше ни тебе, ни нам не будет.

– Ну, если только духов уважить, – как бы нехотя согласился Кондрат, – да ради хорошей охоты. Можно и съесть мясца кусочек.

Вечером они и правда устроили пир. Освежевали обоих кабанов и заготовили столько мяса, что можно было накормить дюжину голодных мужиков и еще останется. Но съели далеко не всё. Только молодого кабана, выпотрошив, кузнец насадил на вертел и поджарил на углях. А второго разделал на куски. Ребра и жилы с требухой отделил, но не выкинул. Оставил для каких-то своих нужд. Может, зелья лечебные готовить, а может, смазку для оружия. Само мясо чуть подкоптил и бросил вялиться на солнце. Видно, это был такой способ заготовки мяса впрок, о котором Кондратию было ничего не известно.

– Ну что, учитель, теперь удача от нас на охоте не отвернется? – спросил Кондрат, когда, наевшись от пуза, лежал рядом с костром, поглаживая ушибленное-таки кабаном колено. Следы от клыков, оставшиеся на ребрах, кузнец-знахарь уже смазал ему знакомой зеленой бодягой. Щипало сильно, но зато кровь перестала сочиться. Главное, что сами ребра были в порядке. Отделался лишь несколькими ушибами да легким испугом.

– А куда ж ей от нас деваться, – подтвердил Васька, тоже расслабившийся после сытной и обильной трапезы, во время которой он даже хлебнул медовухи. Ученику, однако, не предложил, хотя Кондрат не отказался бы.

– Так, может, завтра опять на охоту? – предложил Кондрат, входя в раж. Его распирало от охотничьей гордости и тянуло на подвиги, даже несмотря на то, что медовухи он не пил. Но тут и медовухи было не надо. Он только начал осознавать, что совершил. Как-никак, а Кондрат Зарубин своими руками впервые в жизни завалил здоровенного кабана, едва не вспоровшего ему бока. От таких ощущений кого угодно потянет на новые подвиги. И Кондрат ощущал себя чуть ли не великим охотником. Хотел тотчас отправиться добывать новые трофеи. Но кузнец, чуть ранее разрешивший забрать ему с собой шкуру кабана, быстро охладил пыл начинающего охотника.

– Ты забыл, для чего сюда приехал, боярин? – проговорил бывший атаман, возвращаясь в роль учителя. – Вспоминать, как драться на мечах и другом оружии. Я слово дал тебя заставить вспомнить. А я свои слова держу. Охота – для развлечения хорошо. Поохотились, с луком побегали, и будет. Этим ты и без меня заняться завсегда сможешь. Я слыхал, что ты неплохим охотником был, пока память не потерял. А покуда слуги твои сюда не возвернулись, надо еще кое-что в тебе понять да проверить.

«И правда, – чуть не хлопнул себя по лбу боярин, – Евпатий же князя от медведя на охоте спас. Как же я забыл!»

Васька Волк умолк ненадолго, почесал бороду, глотнул медовухи из баклажки и закончил, наконец, свою речь:

– Завтра опять с мечами начнем круговерть. Хочу посмотреть, какой ты на самом деле коловрат.

Так и порешили. Наутро, после легкой трапезы, бывший атаман немного удивил боярина, выдав тому кожаную рубаху с медными пластинами на груди, шлем и ко всему сразу два меча. А сам, облачившись в легкий кольчужный доспех, тоже встал напротив с двумя клинками в руках. «Это похоже на выпускной экзамен, – почему-то подумал Кондрат, поигрывая своими двумя клинками, по шероховатой поверхности которых лениво ползали тусклые солнечные зайчики, – похоже, учитель решил, что пора привыкать драться в доспехах».

– Вспоминай, боярин, – глухо приказал бывший атаман своему ученику, – за что тебя Коловратом прозвали.

И пошел в атаку, с размаху обрушивая на Кондрата один удар за другим. Бывший атаман отлично бился с обеих рук, но и боярин, к своему удивлению, сумел ему кое-что противопоставить. Хорошо отдохнувший за ночь Кондрат, к тому же не пивший медовухи, крутился как заведенный, методично отбивая удары противника обеими руками. Причем делал это так искусно, что сам диву давался. В этом почти настоящем бою лихой Васька Волк не жалел доспехов, уже несколько раз полоснув острием клинка по бокам и плечам кожаной рубахи своего ученика, и однажды даже по маковке островерхого шлема, что родило звон в ушах. Но рязанский боярин Евпатий Коловрат и в самом деле вел себя так, словно бился на двух мечах с самого рождения. Он, как многорукий бог, вращал довольно длинными мечами вокруг себя, отбивая все попытки противника серьезно ранить или убить. Как ни старался его учитель нанести урон доспехам боярина, кроме нескольких незначительных царапин да скользящего удара по шлему, ничего не выходило. А вот Евпатий, наоборот, с каждым мгновением становился все сильнее. Битый час под звон мечей противники прыгали по поляне, перемещаясь из одного угла в другой. Никто не мог взять верх.

Это тянулось до тех пор, пока Кондрат, сделав обманное движение, ловким ударом не выбил один меч из рук своего учителя, а вторым рубанул по лодыжке, заставив Ваську подпрыгнуть в воздух. Никому неохота лишиться ног, да еще в учебном поединке. Ведь никаких поножей, защищавших нижнюю часть ног, его учитель не выдал и сам не надел. И потому Васька прыгнул так лихо, что позабыл про коленку, поврежденную парой дней ранее. Однако хитрому боярину только этого и надо было. Когда бывший атаман приземлился обратно, слегка покачнувшись назад и отведя руку с клинком чуть в сторону, то немедленно получил резкий удар ногой в грудь. Да такой сильный, что отлетел на пару шагов и рухнул навзничь, даже выронив меч. А Евпатий метнулся вперед, вторым ударом ноги прибил его к земле, не дав подняться. А потом эффектно приставил клинок к горлу, закончив экзамен.

– Ну, ты истинный коловрат, – усмехнулся бывший атаман, медленно отводя пальцами острие от своего кадыка. При этом в глазах его блеснул холодный и злой огонек, – двумя мечами машешь так, что залюбуешься. Нечего тебе больше, боярин, вспоминать про мечи. Остальное в бою вспомнишь.

– А как же двуручный? – напомнил Кондрат.

– Ну, это на любителя, – заявил Васька, вставая и отряхиваясь, – для богатырей особенных подойдет. А тебе без надобности.

– А я что, – слегка обиделся Евпатий, поводя плечами, – рылом не вышел? Вроде не самый хилый.

– Так-то оно так, – с сомнением произнес Васька Волк, вновь пристально оглядывая коренастую, но не слишком высокую фигуру своего поединщика, – не обижайся, боярин. Вот если бы росту бы тебе вершков десять добавить, тогда вышел бы как есть богатырь.

– Ростом, значит, не вышел, – нехотя согласился Кондрат, втыкая оба клинка в землю, – вот уж не думал. Но не привык я отступаться от своего. Дай хоть попробовать, если у тебя такой меч имеется.

– Отчего не дать. У меня все имеется, – хитро ухмыльнулся кузнец.

Сходив в кузницу, учитель, вновь поверженный своим учеником, принес оттуда меч, доходивший Евпатию почти до пояса. Весил он тоже немало. Попытавшись им вращать как обычным мечом, боярин быстро устал. Но даже после того, как учитель показал ему, как надо работать таким мощным мечом, Евпатий больших успехов не достиг. Разве что смог развалить напополам круглый щит, по которому недавно из арбалета упражнялся.

– Хорошая вещь, – подытожил свои потуги боярин, – но ты прав, кузнец. Покажи, что у тебя еще в закромах пылится.

Завершив на том занятия на мечах, весь остаток дня бывший атаман, как ни странно, посвятил теории военного дела. Он на всякий случай «напомнил» потерявшему память боярину, из чего делают кольчуги и кожаные куртки для простых ратников. Какие щиты, шлемы, мечи, копья и топоры бывают, и чем из них лучше биться при обороне, а что лучше в нападении. Кондратий не зря потратил полдня, так как узнал для себя в тот вечер много нового. Оказывается, он и не подозревал в своей прошлой военной жизни, каким количеством остро оточенного оружия можно пустить врагам кровь. В скрытом арсенале у местного кузнеца, помимо знакомых уже мечей и длинных ножей, нашлись кинжалы разных видов и длины, сабли и даже серпы, которыми можно было рассечь противника не хуже меча. Серп в умелых руках – страшное оружие. Также узрел боярин в тайниках бывшего атамана булаву с шипами, так любимую всадниками, ибо ей можно было легко замесить человека, превратив его в безжизненный кулек мяса и переломанных костей. А также кистень со смертоносным грузом на прочной цепи в виде увесистой звездочки из металла.

– Да у тебя тут оружия целую ватагу можно вооружить, – заметил вскользь боярин, – куда тебе столько? Может, заказ чей?

– Может, и заказ, – туманно ответил Васька.

– Ой, смотри, учитель, – пригрозил боярин, – покамест я про то забуду за услуги твои. Но если, не дай бог, всплывет что худое против князя нашего, – не взыщи.

– Не боись, боярин, – отмахнулся кузнец, – не всплывет.

Вечер учитель и ученик провели за долгим разговором. На сей раз, по случаю окончания «курса молодого бойца», бывший атаман позволил своему ученику не только отведать кабаньего мяса, но даже хлебнуть медовухи. А когда язык немного развязался, Кондратий стал засыпать своего учителя вопросами о том, где и когда Васька приобрел свой боевой опыт. Но, несмотря на неделю, проведенную в обучении, и отсутствие посторонних ушей, выведать удалось немного. Васька лишь повторил свою историю о том, что некогда ушел из дому и оказался в разбойниках. Но где был его родной дом, не сказал. А потом грабил караваны на море, что шли с Византии на Русь. О том, как попал к франкам, от которых узнал про арбалет, тоже смолчал. Обмолвился лишь, что участвовал однажды в морском налете на южное побережье в тех местах. По всему выходило, что Васька Волк пиратствовал на морях аж до самой Испании и был у тех разбойников атаманом. Но вдруг что-то пошло не так. Может, дорогу кому перешел из сильных мира сего, – врагов у него должно быть немало, – да награду за его буйную голову дали хорошую. Вот и пришлось рвать когти. А только кончилось все тем, что оказался он вновь на Руси без денег, да забросил свои лихие привычки. Свидетелей его злодеяний здесь не нашлось, только по слухам и судили, а потому и жить спокойно дозволили. Поначалу Васька в охрану нанимался к купцам, а потом и вовсе освоил кузнечное ремесло, осев в здешних лесах подальше от любопытных глаз. То ли правда образумился, то ли скрывал много больше, чем рассказывал.

Сидя у костра, смотрел захмелевший Кондрат на своего учителя поневоле и по холодному блеску в глазах мужичонки не слишком грозного вида чуял, что есть за ним какое-то нерешенное дело. Похоже, не до конца забыл свои прежние привычки и друзей лихой атаман. Но выходило, что расскажет о них Васька Волк начистоту рязанскому боярину, только если тот его с каленым железом пытать будет. Да и то не факт. И решил Евпатий эту загадку отложить пока, дела сейчас имелись другие. Срочные. А насчет кузнеца, может, он и ошибался. Мало ли что в лесу от медовухи пригрезится.

– Интересный ты человек, Васька, – сказал Евпатий, прекратив, наконец, свои расспросы, – даст бог, поговорим еще с тобой о многом. Но позже.

На следующий день после полудня должны были явиться приказчики Коловрата с охранниками и золотом за обучение. В свой последний день в кузне у Васьки Евпатий неожиданно поменялся с ним ролями. Больно Васька стал упрашивать его научить той борьбе, с помощью которой «неразумный» боярин разбросал и покалечил все его воинство да голыми руками обезоружил самого атамана.

– Арбалеты мне сделаешь, если покажу? – попросил взамен боярин, натягивая вновь свои красные сапоги, семь дней провалявшиеся под лежанкой в кузне. – Тогда научу. Уговор?

Долго мялся Васька. Но он был неглуп. Тоже понимал, что боярин ему непростой попался. И без него о сем оружии откуда-то много проведал. А потому деваться бывшему атаману, а ныне кузнецу, было некуда. И он скрепя сердце кивнул.

– Если деньгой поделишься.

– Ладно, поделюсь. Тогда я тебе сейчас дам первый урок. На прощание.

И построив на поляне перед кузней всех ее обитателей, кроме одного, с мечами, серпами и копьями, Кондрат велел им атаковать себя безоружного. А когда все они осторожно, охватив его полукольцом, двинулись вперед в надежде отомстить за нанесенные увечья, поверивший в свои силы и просветлевший головою боярин от души вломил им всем еще раз по первое число. Вспомнив все, чему его когда-то учили в прошлой жизни на занятиях по самообороне без оружия. Давно он так не отрывался. Но натерпевшаяся за неделю обучения душа требовала воздаяния за науку.

Когда из лесу показался отряд его личной охраны с Захаром во главе, все подмастерья валялись на траве и стонали. А сам учитель, со вторым перешибленным коленом сплевывал кровь из рассеченной губы, сидя на траве. Но при этом ухмылялся так, словно получил удовольствие.

– Привез кошель? – вместо приветствия, спросил боярин, когда Захар подъехал поближе.

– Святые угодники, – охнул приказчик, рассмотрев ссадины и синяки на лице боярина, а также рваный кафтан, сквозь который просвечивали шрамы на ребрах. – Что с тобой сотворили эти лиходеи, Евпатий Львович? Может, их сковать да в яму посадить? Али вообще…

– Не надо, – отмахнулся Кондратий, натягивая сверху на полуистлевшее рубище прихваченный из кузни ездовой ферязь, – до свадьбы заживет! Мы тут поучили друг друга немножко разным премудростям. Сначала они меня. А потом и я их.

Вскочив на подведенного коня, Евпатий бросил к ногам Васьки кошель с золотом.

– Благодарю за науку, кузнец! А насчет остального, помни, – уговор! Придет время, свидимся.

И, развернув коня, поскакал в сторону Рязани.

Глава восемнадцатая

В дорогу дальнюю

К вечеру второго дня большой отряд всадников, ночевавший в Пронске за крепкой стеной, выехал за ворота и добрался вскоре до брода в верховьях речки Прони. На поросших лесом берегах этой полноводной речки и стоял один из заметных городов Рязанского княжества. Правили в Пронске родственники князя Юрия. Рязанского боярина приняли радушно, на постой определили со вниманием. Впрочем, долго Евпатий задерживаться не собирался, дорога его ждала впереди длинная. Ночку только здесь и скоротал он со спутниками. А потому, распрощавшись с местным князем, велел он своим людям рано поутру уже сидеть в седлах и на повозках.

Выехав на рассвете из ворот по перекидному мосту, боярин во главе отряда шагом доехал до берега реки и здесь ненадолго придержал коня. Дорога раздваивалась, уводя путников в разные стороны. Захотелось Евпатию вдруг бросить взгляд назад, в сторону Рязани, откуда они вчера прибыли. Дальше вниз по течению, примерно в дне пути, неподалеку от Рязани речка Проня впадала в Оку. Было это поблизости от того самого места, где в лесах недавно прошел свое тайное обучение и боярин. Шрамы и ссадины от того обучения еще не зажили полностью, но Евпатий не жаловался. Толк от этого дела вышел большой. Он теперь без страха и лишнего волнения мог сидеть в седле и с ратниками своими при случае обсуждать все воинские вопросы касательно оружия и ближнего боя.

В остальном же о стратегии и тактике конной войны боярину еще только предстояло «узнать». Или «вспомнить». Но Кондрат уже не так сильно беспокоился об этом. Командиром он был от рождения. С конем управлялся не хуже любого ратника, а то и получше будет. Мечом и копьем теперь владел вполне сносно. К доспехам привык. Раз вышло «вспомнить» с мечами и другим оружием, значит, память боярина Евпатия при нем осталась. Нужно было только дать ей повод проявить себя, вспомнит и как сотней в бою управлять. Точно так же при нем осталась и его память из прошлой жизни.

Чудно выходило, но в нем теперь как бы слились воедино два человека, меж которыми он все меньше чувствовал разницу. Кондрат со странным чувством смотрел на своих вооруженных всадников в сверкавших на солнце шлемах, не спеша ехавших за ним по двое. Из сотни, временно доверенной боярину Еремею, по совету князя Юрия взял с собой боярин ровно половину ратников для охраны обоза. Пятьдесят конных воинов сейчас сопровождали обоз из десяти возов с товаром, растянувшийся почти на полверсты. Старшего из них, правую руку боярина, которого он должен был знать лучше всех, звали Ратиша. Это был усатый бывалый воин, дядька для остальных воителей помоложе. Дружина у Евпатия, как выяснилось, была сильная и опытная. Отроков в ней было совсем мало, в основном воины с крепкой рукой, родом из служилых людей, не раз пускавшие в ход оружие во славу князя своего и боярина.

Боярин Еремей, покамест вместо него управлявшийся, все больше на пирах пропадал, и дружинники заскучали от безделья за время болезни боярской. Еремей же, узнав о поездке Коловрата в Чернигов, только рад был вернуть ему под команду пятьдесят ратников и ждал не дождался, пока Евпатий вернется из Чернигова, чтобы снять с себя обузу насчет остальных. Да и ратники повеселели, увидав снова своего воеводу в добром здравии, хоть и маленько не от мира сего. Но такое бывает. Медведь мог и порвать совсем. Главное, что жив остался, в седле сидит и мечом опоясан. Поговорив с Ратишей впервые после своей болезни, сотник немного удивил и своего верного помощника пробелами в памяти. Но тот, как и остальные, списал все на боярские раны. Шутка ли, человек больше месяца в бреду лежал и горячке. Мог и богу душу отдать, но видать, время еще не пришло. Оклемается.

Хотел было Кондрат поначалу на радостях всех воинов забрать, да приказчики отговорили. Пятьдесят человек уже немало, но они хоть за охрану сойдут. А если заявиться в Чернигов со всей сотней, то уже на войско похоже. С сотней человек небольшие города можно брать. Чернигов, конечно, с сотней не возьмешь. Но князь местный может разволноваться, хоть и родственники. Усобиц на Руси хватает. Лучше не надо, от греха подальше. На том и порешили.

Но пятьдесят витязей он, похоже, совсем не зря взял. Так оно было спокойнее. Золотых украшений на повозках в специальных ларцах и коробах было столько, что половину Пронска скупить можно было. Вез боярин с собой два особливо дорогих ожерелья из золота и камней драгоценных для жены наместника князя черниговского в Болдыже, который примерно посередине пути находился, да жены самого князя в Чернигове. Ну и для продажи, ясное дело, немало товаров из своих мастерских от золотых дел мастеров прихватил – ожерелья попроще, подвески, браслеты, кольца, серьги, перстни. Будет чем знатных боярынь порадовать, да их мужьям кошельки облегчить.

Кроме золота с украшениями, вез обоз боярина рязанского много оружия на продажу: в основном мечи с кинжалами, топоры боевые да копья. Две полные телеги. Еще было с десяток кольчуг длинных и коротких, да кожаных панцирей.

– Ты заказ княжеский вовремя сдал? – первое, о чем спросил Кондрат своего приказчика, вернувшись из обучения.

– А то как же, – кивнул Захар, – все, что было заказано в срок, и отвезли.

– Значит, Храбр не подвел? Сдержал слово?

– Сдержал, – подтвердил приказчик.

– А что князь?

– Доволен остался, – сообщил Захар, ухмыльнувшись. – Даромысла намедни видел. Он намекнул, что скоро, мол, еще заказ не мечи будет от князя Юрия. А чего б ему не быть? Наши мечи самые лучшие во всей Рязани.

Вслед за телегами с оружием тянулись возы с мирными товарами, но тоже бойко торговавшимися на ярмарке. Второй приказчик Макар ехал рядом с ними, словно боялся, что товар по дороге растеряют или украдут. Тут были масла и вина, привезенные пронырливыми приказчиками из далеких южных земель с самых берегов византийских и даже греческих. Ко всему этому везли в обозе кувшины глиняные своего производства во множестве, чашки, плошки и всякую утварь, что в хозяйстве не только богатым, а и всем простым людям могла пригодиться. Лошадей приказчики подобрали для этого дела особенных, сильной породы. И кони тянули повозки довольно резво, но все же, как осознал боярин за первый день пути, с такой скоростью плестись им с возами до Чернигова пятнадцать дней, не меньше. Если только самому вперед не ускакать, оставив возы. Но об этом Кондратий не помышлял. Неспешный ход событий, катившихся со скоростью скрипучего колеса повозки, его вполне устраивал. Жизнь шла своим чередом и, нельзя сказать, чтобы плохо шла.

К вечеру обоз углубился в обширный бор, примыкавший к истокам Прони. Дороги здесь были пока проезжие, препонов и опасностей не было. Постепенно обоз оставлял позади основные земли Рязанского княжества и приближался уже к самой западной его границе, кромке – как здесь называли, с к княжеством Черниговским. А далее путь рязанского боярина Евпатия Коловрата со товарищи пролегал через леса, поля и реки этих обширных земель, населенных в основном вятичами, к самой столице этого большого и сильного княжества.

– Еще день и рязанские владения останутся позади, – сообщил ему Захар, ехавший с боярином рядом на своем коне, укрытом дорогой попоной, – телеги в порядке. Пока все путем.

– И то ладно, – кивнул Кондрат, пуская коня в реку вслед за пятью ратниками, ехавшими в голове колонны на всякий случай. Ратники быстро миновали водную преграду, доходившую коням от силы до колен, и поднялись на противоположный берег. Разъехались в стороны и остановились, ожидая колонну из груженых телег, первые из которых только приблизились к реке.

Переехав неглубокую в этом месте Проню, боярин вновь увидел, как дорога меняет свое направление и разделяется, подобно реке, на три рукава, пропадая меж кряжистых дубов. Оказавшись на суше, Кондрат проехал буквально с десяток шагов и тоже остановил коня.

– И куда нам теперь? – уточнил он вполголоса у Захара, так, чтобы не слышали остальные ратники, надзиравшие за переправой.

– Нам по левой дороге, – просветил его приказчик, поравнявшись с боярином, – дальше леса глухие начинаются по границе княжества. Так что ночевать сегодня уже в лесу будем. А на середине второго дня пути достигнем отворотки на город Дедославль. То уже будет в черниговской земле. Али запамятовал, Евпатий Львович. Ты ж здесь ездил уже не раз.

– А то сам не знаешь, – пожурил его Кондратий, – да откуда тебе знать. Тебя медведь не рвал.

– Господь с тобой, боярин, – перекрестился приказчик, – извини, если лишку взболтнул.

– То-то же, – удовлетворенно кивнул Кондрат.

Он в задумчивости снова посмотрел на развилку и пробормотал себе под нос: «Налево пойдешь, коня потеряешь».

– О чем ты, Евпатий Львович? – уловил его бормотание чуткий на ухо приказчик.

– Да так, не бери в голову, – отмахнулся боярин и повернул коня на левую дорогу, – присказка детская.

После переправы дорога вошла в густой хвойный лес да так и петляла по нему до самой ночи. Сколько ни смотрел боярин по сторонам, просветов почти не видел. Лесостепь, где дубы перемежались с березами да степными островами, осталась позади с южной стороны от Рязани. А они, если верить Захару, знавшему дорогу, медленно, но верно продвигались на запад, точнее на юго-запад.

– Эй, Ратиша, – окликнул своего заместителя по воинской службе боярин, – выбирай место уже. Пора становиться на ночлег. Стемнеет скоро.

Ратиша кивнул и, чуть пришпорив коней, ускакал вперед с десятком воинов, скрывшись за поворотом. Но спустя недолгое время вернулся и замахал рукой, подавая знаки.

– Есть тут хорошее место, – сообщил он боярину, приблизившись, – быстро нашли. За поворотом река уже видна. Там брод, похоже. А рядом с ним широкая поляна, на высоком берегу, аккурат к речке примыкает. Самое место там на ночлег остановиться. Весь обоз поместится, да обороняться легко в случае чего. С одной стороны река, с другой лес, дорога.

– От кого обороняться-то собрался, Ратиша, – поддел его Захар, – от медведей али волков? Тишина в наших землях давно уж.

– Не скажи, – насупился Ратиша, многозначительно положив ладонь на привешенную к поясу палицу. – С месяц назад в здешних местах лихие люди немалым числом обоз с людьми купца Доброжира ограбить хотели. Еле ноги его работные люди унесли.

– То-то и оно, что работных людей пугнули, не купцов же, – кивнул Захар, – что у них отбирать-то было? Исподнее разве что. Доброжир пеньку в здешних местах собирает да лес рубит.

– Что отнять хотели, про то мне неведомо, – пробасил в усы Ратиша, – а только слыхал, кончили тогда пятерых лиходеи. И это точно неподалеку было. На этой самой дороге. А она тут в Чернигов одна ведет.

– Оборонять обоз, говоришь, там лучше? – озадачился Евпатий и порешил, недолго думая: – Ну, значит, там и встанем. Не пеньку везем.

Расположившись на ночлег, путники освободили тягловых коней от хомутов и остальной упряжи. Оставили, стреножив, пастись на лужайке тут же, возле телег. Места между лесом и рекой хватало. Холопы развели огонь и занялись приготовлением ужина. А воинов Ратиша расставил вокруг обоза по несколько человек. Большая часть ратников отгородила его от леса, остальные прикрывали повозки, расставленные по обычаю кругом, со стороны дороги. В центре круга соорудили походный шатер для боярина. Чуть поодаль палатки для приказчиков. Половина ратников тоже отдыхала, сидя на повозках, остальные прогуливались вдоль них с мечами, как часовые, посматривая за порядком и болтая в отсутствие опасности. Холопы поили коней.

Понаблюдав за тем, как Ратиша все устроил, Кондрат остался доволен. Этот дядька свою службу знает.

– Неплохую Ратиша поляну выбрал для ночлега, – вынужден был признать Захар чуть позднее.

Уже стемнело. Они с Макаром и боярином сидели у костра и под треск сучьев в огне поедали свежеприготовленного лося. Путники, конечно, везли с собой припасы – путь не близкий. Но все тот же Ратиша оказался неплохим охотником. Точнее, ему повезло. Буквально в сотне шагов от реки, во время обхода близлежащей территории с лучниками, он наткнулся на лося, который мирно пил воду, – живности в здешних лесах было много. И теперь боярин с приказчиками мог полакомиться свежей лосятиной.

Глава девятнадцатая

Лихие люди

Ночь, вопреки ожиданиям, прошла спокойно. Никаких разбойников поблизости не оказалось. И наутро обоз в полном составе двинулся дальше. Дорога все так же шла через густой сосновый лес и вскоре привела их на берег другой речки, довольно мелкой и узкой на вид, которую путники из Рязани намеревались преодолеть не останавливаясь. Но речушка обратила-таки на себя внимание боярина. Дно у нее оказалось илистым, и несколько телег завязло. Пришлось холопам лезть в воду и толкать. К счастью, недалеко. Никаких мостов здесь, понятное дело, и в помине не было.

– Что за речка? – без особого интереса уточнил Кондрат, оказавшись уже на другом берегу. Он не ждал точного ответа, ибо речка была неприметная, таких на Руси были тысячи, и приказчик мог ее и не знать. Но он знал.

– Это Дон, хозяин, – спокойно ответил Захар, проезжая мимо, – здесь исток его недалеко. Ты не смотри, что он на ручеек похож. Дальше на юг он силу набирает большую.

– Дон? – от удивления боярин даже остановил коня и воззрился на речку, носившую священное для каждого казака имя. – Ты уверен?

– Ну да, – кивнул Захар, – река как река, ее тут все знают. Рыбы много. А что не так?

Кондрат с удивлением смотрел на эту речушку, а перед его внутренним взором текла другая широкая полноводная река в сотню метров между берегами, величаво несущая свои воды на юг к морю. Там он купал отцовских коней и сам купался вместе с ними. А иногда ловил рыбу. «Неужели здесь и рождается тот самый Дон, на котором я вырос? – ухмыльнулся Кондрат, на которого вдруг накатили детские впечатления из прошлой жизни, – бывает же, однако». Но, видя, что приказчик смотрит с недоумением на внезапно размякшего от нахлынувших воспоминаний сотника, он нахмурился, отогнав эти воспоминания. И пустил коня вскачь. Мало ли что было когда-то, да и было ли.

До ближайшего города, по словам Захара, оставалось еще полдня, да и то он стоял в стороне от дороги. Боярин, щурясь на полуденное солнце, попытался выведать у приказчиков, какие еще есть поблизости населенные пункты. Говорить можно было громко, благо ратники поотстали или с Ратишей вперед уехали.

– Ижеславль и Белгород в наших землях еще вчера позади остались, по правую руку от Пронска, на севере, – просветил забывчивого хозяина Захар, обрадовавшись возможности разговора. Не любил он молчать. – Нынче мы через лес по земле вятичей путь держим в сторону города Чернигова, что своими ярмарками славится. Но до него еще далеко. А ближайший город Дедославль от нас опять же по правую руку в лесах затерялся.

Захар умолк ненадолго, бросил взгляд на молчаливого Макара, что покачивался в седле чуть сзади по узкой поросшей травой дороге, где едва могла проехать одна телега, и продолжил:

– Но мы его тоже стороной обойдем. Разве что скоро до перекрестья дорог доедем, где сходятся пути от Дедославля, Девягорска и Новосиля, что в верховьях речки Зуши стоит. Мимо Новосиля к вечеру проедем, можем и не заезжать вовсе, если надобности не будет. Небольшой городишко. А вот когда вновь доедем до Оки, которая здесь большой изгиб дает, вот там и начнутся населенные земли. Там дорога пойдет вдоль реки, а за ней много вятичских городов стоит: Мценск, Домагощ, Кром, Спашь и Корачев. На севере Козельск, что на речке Жиздре выстроили. В общем, начнутся обжитые места. Потом и Болдыж будет у нас на пути, это почитай середина дороги. Ну, а в самом конце тех земель и стольный Чернигов-град, куда мы княжеские подарки везем. А пока что леса глухие кругом да дорожка узкая.

– Побыстрее бы проехать эти леса, – пробормотал сзади Макар, – не нравится мне здесь.

– Что, нагнал на тебя страху Ратиша своими байками? – подзадорил его Захар. – Походная жизнь надоела?

Макар смолчал, разглядывая темный лес да замшелые сосны, среди стволов которых взгляд быстро терялся в темноте подлеска. И это несмотря на то, что еще не настало даже время обеда. Но Кондрата такая походная жизнь не пугала. Тем более что он проводил ее в седле вместе со своими ратниками и понемногу примечал их лица и запоминал имена, а кое у кого и привычки. Путь впереди был длинный, и боярин собирался его использовать для знакомства со своими служилыми людьми. Дружина – это семья. И с этими ратниками ему когда-нибудь обязательно придется вместе воевать. А свою семью ты должен как минимум знать. Так в любой армии заведено.

Неожиданно далеко впереди послышался крик. Потом еще один. Затем все стихло.

– Мне послышалось? – вслух спросил боярин, привставая на стременах и тщетно всматриваясь в глухой лес.

– Да вроде кричали, – подтвердил Захар, – где-то там, впереди за поворотом.

Вдруг впереди снова послышались крики, потом до боярина донеслось несколько душераздирающих воплей, словно кого-то лишили жизни. А следом и отдаленный звон оружия.

– Накаркал Ратиша, – сплюнул Макар.

– Может, на него и напали, – предположил Захар, – слыхал звон мечей?

– Это совсем недалеко, – решил Кондрат, пришпоривая коня, и махнул рукой ближайшим ратникам, что ехали позади него, – два десятка остаются охранять обоз. Остальные за мной!

И поскакал вперед, туда, где должен был находиться Ратиша с передовым разъездом. В случае нападения на обоз он должен был прислать гонца с известием. Но не прислал. И только выскочив первым из-за поворота лесной дороги на большую поляну у подножия лесного холма, боярин понял почему. Здесь шла уже настоящая сеча. Человек тридцать разбойников, разодетых кто во что горазд, но все вооруженные до зубов – сабли, кистени, топоры и копья, – окружили и пытались добить разъезд из восьми конных ратников, возглавляемых Ратишей. Всадники, с ходу врезавшиеся в толпу разбойников, попытались их опрокинуть, но не тут-то было. Перед ними оказались матерые волки, да еще втрое превосходившие числом. И теперь каждый из охранников рязанского обоза, включая Ратишу, гарцевал на своем скакуне, отбиваясь от нескольких противников, наседавших со всех сторон.

Бросив взгляд вперед, сквозь толпу сражавшихся, Кондрат увидел, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. На дороге стояло пять повозок с товаром и людьми. Вокруг трех из них суетились разбойники, растаскивая и перетряхивая тюки с поклажей. Вдоль повозок, плавая в лужах собственной крови, валялось человек десять мертвых воинов. Видимо, охранявших купеческие товары. Две повозки в самом конце обоза еще находились в руках хозяев. Их обороняли оставшиеся в живых пешие ратники. Трое или четверо, в сумятице было не разобрать. Одного из них на глазах Кондрата пронзили саблей, и тот упал замертво. Оставшиеся отступили, сгрудившись вокруг последней повозки. Там Кондрат увидел насмерть перепуганную девушку. Дорогая, хоть и походная одежда, украшенная на груди жемчугом, сверкавшим на солнце, и расшитый золотыми нитками головной убор, выдавала в ней хозяйку или жену хозяина. Кто-то был еще на повозке, но лежал недвижимо и был ранен или убит.

Окинув взглядом поле боя, боярин быстро оценил ситуацию. Жить этой девушке оставалось от силы минут пять. На его глазах пали под ударами топоров еще двое из оставшихся ратников.

– За мной! – крикнул своим воинам Кондрат, пришпоривая коня и врезался в гущу разбойников, перегородивших дорогу. – Отсечь их от повозок и уничтожить!

Увидев мощную подмогу из двух дюжин вооруженных рязанских воинов, разбойники дрогнули, но попытались сопротивляться. Однако удар был столь стремительным и мощным, что они вскоре стали пятиться, а то и разбегаться в разные стороны, прихватив с собой награбленное. Рязанцы же теснили их по всей поляне.

С наскока зарубив троих особо рьяных мужиков с мечами и палицами, подвернувшихся ему под руку, Евпатий почти расчистил себе путь сквозь толпу лихих людей. Но тут перед ним, словно из-под земли, вырос еще один разбойник с топором, едва не отрубивший боярину ногу. Коловрат, в отличие от своих воинов, отправился в путь без доспехов. Но боярин был ловок. И, едва увернувшись от топора, ответным хлестким ударом Евпатий раскроил череп своему противнику. А затем, услышав новый женский крик, развернул коня и поскакал к дальней повозке, до которой оставалось не больше двух десятков шагов. Девушка истошно закричала, когда к ней подобрался один из разбойников в красном кафтане, сдернул с головы кокошник, ухватил за косу и потащил за волосы в лес. Еще двое с саблями бежали за ним. Все охранники к тому моменту были уже мертвы.

Нагнав ближнего, Кондрат с размаху рубанул его по затылку мечом, – разбойник охнул и с раскроенным черепом упал лицом в траву. Второго боярин поразил в спину. И уже у самой кромки леса нагнал последнего, здоровенного детину, что тащил упиравшуюся девушку за собой. Чтобы не задавить ее, Кондрат остановил лошадь и спрыгнул вниз, бросив быстрый взгляд по сторонам. Немногие оставшиеся в живых разбойники разбежались по поляне. Их добивали воины Ратиши. Увидев это, последний бандит развернулся, притянул к себе девушку и поднял саблю почти к горлу своей пленницы.

– Еще шагнешь, и ей конец, – крикнул он, – стой, где стоишь!

– Стою, – нехотя согласился Кондрат, поневоле замирая и лихорадочно соображая, как взять этого насильника.

– Не дал, паскуда, с девкой потешиться… – сплюнул бандит.

– Не по Сеньке шапка, – спокойно рассудил Кондрат, отдышавшись, – отпусти ее, и я тебя быстро убью, без мучений.

– Ага, сейчас, – прохрипел детина и еще ближе поднес саблю к горлу девушки, бледной как мел от страха, – не родился еще такой человек, чтоб Сеньку Клыка мог схватить. А ну бросай меч, а не то я ее кончу. Мне терять нечего.

– Ладно, – не стал спорить боярин, которому память из прошлой жизни подсказала, как надо говорить с теми, кто захватил заложников. – Только не трогай ее.

И опустил свой меч на траву.

– Все равно не уйдешь, – заявил Кондрат.

В это время подъехало несколько рязанских ратников, охватив полукругом место стычки.

– Скажи своим, чтоб не дергались, – осклабился разбойник, поигрывая саблей у лица перепуганной девушки и бросая затравленные взгляды по сторонам, – а то я ее враз порешу.

Кондрат подал воинам знак не вмешиваться.

– Пусть все тут стоят! – повторил разбойник, немного успокоившись, когда Кондрат положил меч на землю. – А мы в лес уйдем. И чтоб за нами никого. Как уйду на доброе расстояние, – отпущу девицу.

– Иди, – безропотно согласился боярин, – только девушку отпусти.

А сам осторожно потянулся к сапогу, за голенищем которого у него был спрятан небольшой кинжал.

– Идем! – дернул разбойник за косу заплаканную девушку, одежда на которой уже порвалась в нескольких местах, оголив грудь.

Озираясь по сторонам, разбойник попятился спиной к лесу, таща за собой обессиленную жертву. Но у самой кромки, достигнув ветвей первых кряжистых сосен, Сенька Клык повернулся и толкнул свою пленницу вперед, показав на мгновение ратникам спину. Кондрату этого было достаточно. Он выхватил из сапога кинжал и резким движением метнул в сторону уходящего разбойника. И хотя тот уже успел скрыться за ветками, возмездие все же настигло его. Раздался стон, а затем треск ломаемых сучьев, – мертвый Сенька рухнул на траву, обагрив ее своей кровью.

Кондрат первым бросился в лес, за ним бегом остальные ратники. Но все уже было решено. Сенька плавал в луже собственной крови, уткнувшись лицом в землю, а рядом стояла перепуганная девушка, от страха и стыда обхватившая себя руками.

– Все кончилось, – поспешил успокоить ее Кондрат, шагнув ближе. – Не бойся, с разбойниками покончено. Я боярин Евпатий из Рязани.

А та в ответ бросилась ему на шею, разрыдавшись. И лишь когда немного успокоилась, вдруг заметила на себе порванную одежду и отступила, вновь закрывшись руками от смущения.

– Пойдем к телегам, – предложил Кондратий, – надо на тебя накинуть что-нибудь из одежды. Там ведь наверняка что-то есть?

Девушка робко кивнула и впервые улыбнулась сквозь слезы. А Кондрат от этой улыбки стал сам не свой. Русоволосая красавица с растрепанными волосами и голубыми глазами заставила сурового боярина разволноваться, как мальчишку. Он повернулся к ней боком и стал смотреть в сторону, чтобы не смущать. Так и шел вниз, не поворачивая головы.

Спустившись обратно к повозкам, Кондрат приблизился к предпоследней, на которой виднелись еще не разграбленные тюки с вещами, и порылся в них, отыскав женскую одежду и головной убор.

– На вот, набрось пока, – протянул он девушке, смотря в сторону, какую-то короткую, расшитую узорами накидку, – не обессудь, хозяйка, первое, что под руки попалось, но все лучше будет. Дальше сама глянешь. Тебе лучше знать, где что.

Девушка опять робко улыбнулась. Взяв накидку, одна стала надевать ее на себя. Но, опустив глаза, тут же вскрикнула и едва не выронила одежду из рук. Прямо у колес в луже собственной крови лежали мертвые охранники.

Бой вокруг был закончен, конные рязанцы объезжали поляну, осматривая окрестности в поисках своих раненых и разбежавшихся врагов. Но те, кто выжил в этой мясорубке, уже давно со всех ног улепетывали через лес. Остальные были мертвы. Из купеческих людей, похоже, не уцелел никто.

– Есть раненые? – уточнил Кондрат, увидев подъехавшего Ратишу.

– Троих немного задело, но жить будут, – доложил ратник, вытирая потный лоб тыльной стороной ладони.

– Ехать дальше смогут?

– Смогут, сейчас перевяжем, и кровь встанет, – уверенно кивнул Ратиша. А бросив короткий взгляд на спасенную девушку, вдруг добавил: – До свадьбы заживет.

При этих неловких словах помощника боярин вздрогнул и, чтобы замять разговор, направился в сторону дальней повозки. Однако спасенная от рук разбойников уже переоделась и пошла вслед за ним. Едва приблизившись, Кондрат остановился как вкопанный: взглянув на повозку, он увидел в ней мертвеца. Это был дородный бородатый мужчина уже в летах, одетый в богатый синий ферязь. На животе его лежало полотенце, красное от крови, которое он прижимал скрюченной рукой. Но он не был просто ранен, это было ясно с первого взгляда. Прошло совсем немного времени, как мужчина испустил дух.

– Кто это? – осторожно уточнил Кондратий. – Твой муж?

– Это боярин Гостомысл, – вымолвила девушка, глотая слезы, – мой отец. Мы тоже из Рязани.

– Земляки, значит, – с горечью выдохнул Евпатий, посмотрев на мертвеца. И добавил: – Похоже, недавно умер. Чуть-чуть не успели. Как же это случилось?

– Мы из Козельска от родни возвращались, – пробормотала девушка, которую била мелкая дрожь, – погостили недолго и назад. Уже до родных земель немного оставалось, а тут разбойники как налетели. Тятеньку саблей в живот ткнули. Я его велела в повозку уложить, думала, выходим… Мы ведь без товаров ехали, и потому охраны с собой не брали почти. Раньше здесь спокойно было…

– Да уж… – только и проговорил Кондрат, не зная, чем утешить дочь, оставшуюся без отца. И вдруг спросил, припомнив, что раньше слышал имя убитого от приказчиков: – Гостомысл – это не тот боярин, что у князя Юрия охотой и пушной торговлей заведовал?

– Он, – кивнула девушка и вдруг, чуть успокоившись, посмотрела на Кондрата, – как, ты сказал, тебя зовут?

– Боярин Евпатий, – ответил он, немного смутившись под лучистым взглядом девушки, больно уж она была хороша. – Еще меня Коловратом кличут.

– Слыхала я про тебя, – кивнула она неожиданно, слегка тряхнув волосами, – тятенька мне на именины ожерелье у твоих мастеров покупал. Красивое.

Кондрат кивнул, не зная, что и сказать.

– А меня Ладой зовут, – тихо добавила она и снова зарыдала, упав на грудь мертвого отца.

В этот момент к боярину подъехал приказчик Захар, до окончания битвы державшийся позади ратников.

– Вот что, – сообщил ему Кондрат, уже принявший решение, – отряди десять ратников во главе с Ратишей и пятерых холопов. Они назад поедут вместе с Ладой. Это дочь нашего боярина Гостомысла. Сопровождать будут повозки в Рязань и охранять ее от лихих людей. А как доставят ее и убиенного отца в город, на обратом пути нас в Болдыже догонят. А холопы уж пусть дома остаются, обойдемся без них как-нибудь.

– Все сделаю, Евпатий Львович, – кивнул Захар. А посмотрев на мертвого боярина и его дочь, вздохнул: – Вот судьба…

Глава двадцатая

По пути в Болдыж

Но Кондрату пришлось еще некоторое время задержаться на этой поляне. Чтобы разобрать мертвых, отделив убитых рязанцев от разбойников. Лихих людишек оставили гнить как есть, под открытым небом, на пир воронам. А мертвых охранников Гостомысла он приказал похоронить здесь же, у леса, выстругав кресты. В Рязань отвезут только тело боярина. Успокоив кое-как непрерывно рыдавшую дочь Гостомысла, дав ей возможность хоть немного прийти в себя и поесть – за это время слуги соорудили костер и похлебку сварили из припасов, – Кондрат, наконец, смог отправить назад обоз мертвого боярина, снабдив его возницами и охраной из своих ратников.

– Не бойся, – напутствовал он заплаканную девушку, у которой, как выяснилось за разговором, больше почти никого из родни не осталось на свете. Ее мать умерла в прошлом году от болезни. – Мои люди тебя в обиду не дадут. Доставят до самой Рязани. Есть кому там помочь с похоронами-то?

– Приказчики есть, – кивнула Лада, немного смирившись со своим горем, – да я сама справлюсь. Ты не смотри, что я реву. Я сильная. Все хозяйство теперь на мне будет.

И гордо выпрямила спину. Но потом, едва взглянув на тело мертвого отца, быстро отвернулась, – слезы снова навернулись на ее глаза.

– Дозволь, боярыня, навестить тебя, как вернусь из Чернигова? – робко попросил Кондрат, опуская глаза. – Помочь, чем смогу.

– Конечно заходи, Евпатий, – кивнула девушка, улыбнувшись сквозь слезы, – ты же мне жизнь спас. Если б не ты, лежать бы мне в телеге вместе с тятенькой. А может, и того хуже.

– Ладно, трогайтесь, – заторопился Кондрат, которому это прощание разрывало душу, и хлопнул лошадь по холке.

Возница натянул поводья. Телеги со скрипом сдвинулись с места, увозя седоков. Конные ратники из сотни Коловрата расположились спереди и сзади, благо этот поезд был небольшим. Проводив их тоскливым взглядом до поворота, пока последний всадник не скрылся в лесу, Кондрат махнул рукой, словно отгоняя черные мысли. А потом сам вскочил на подведенного коня.

– Поспешать надо, – приказал Кондрат, обращаясь к приказчикам и Ратише, давно сидевшим в седлах, – много времени потеряли. Уж день к вечеру клонится.

– Если пойдем ходко, то к ночи, может, успеем до Новосиля добраться. Кажется мне, не так далеко уже до него осталось, – предположил Макар, оглядываясь по сторонам. Все поле вокруг них было усеяно трупами разбойников.

– Ну, тогда поторопимся, – кивнул боярин, пришпорив коня, – авось не в лесу опять ночевать придется. Что-то я здешним лесам не рад.

Обоз двинулся дальше со всей возможной скоростью, на которую только были способны лошади, тянувшие груженые возы. И все же передвигались они медленно. Случись что, с таким грузом далеко было не уйти. Разве что бросив его. Боярин то и дело оглядывался назад, раздумывая о нелегкой судьбе торговцев. В его возах было столько золота, что прознай о нем разбойники, тут мигом собралось бы целое воинство из лихих людей. Они не раздумывая напали на почти пустые повозки Гостомысла, изрубив всю охрану. Можно было только представить, с каким рвением они атаковали бы повозки с золотом. Может, и пяти десятков воинов не хватило бы отбиться, а он почти треть отправил назад с Ладой. Ну, а что ему оставалось делать? Не бросать же девушку одну на лесной дороге. И так от греха едва уберег.

Но, вспоминая голубые глаза молодой боярыни и гибкий стан, Евпатий очень скоро впал в несвойственную ему задумчивость и стал тормозить продвижение обоза, который поневоле двигался с его скоростью. Он вдруг потерял всякий интерес к Чернигову и ратным делам, даже перестал смотреть на дорогу и все время огладывался назад, только уже по другой причине. Ему захотелось развернуть коня и поскакать вслед за молодой красавицей. Чтобы лично проводить до Рязани и помочь устроить все тягостные дела, связанные с похоронами. Но его собственные дела и наказ княжеский не отпускали. Нужно было ехать вперед, все дальше от Рязани.

«Ладно, – смирившись с безысходностью своего положения, подумал Евпатий, пришпоривая коня, который почти заснул на ходу под неторопливым седоком, – вот вернусь, обязательно навещу. Первым делом. И подарок надо особенный приготовить. Чтоб глаз не отвесть. Даже краше того ожерелья, что жене черниговского князя везу. И непременно с зелеными камнями, чтобы под цвет глаз подошло. Слава богу, у меня Деян есть, он на такие дела мастер».

Решив так, боярин воспрянул духом и вновь ускорил продвижение своих повозок. К счастью, ничего опасного с ними до самой ночи больше не приключилось. На закате, когда солнце уже начало опускаться за верхушки сосен, деревья вдруг раздвинулись, обнажив довольно широкое поле и реку на его дальнем краю. Проехав еще немного по дороге, в предзакатных сумерках путники разглядели на том берегу невысокий частокол и ворота с башнями. Ворота были пока открыты.

– Ну, слава тебе господи, успели, – выдохнул Захар, которому после сегодняшнего происшествия тоже не терпелось побыстрее покинуть здешние леса.

– Это и есть Новосиль, – в тон ему сказал Макар, – небольшой городок в верховьях реки Зуши. Чуть пошире деревни будет, но переночевать можно. Мы с Захаром здесь как-то останавливались по торговым делам в прошлом годе. Церквушка, два десятка домов да землянок. Кузня. Постоялый двор с кабаком. И всё. Ну, хоть не в чистом поле.

– Это верно, – согласился боярин, присматриваясь издали к нескольким крышам, возвышавшимся над частоколом, – на сегодня нежданных встреч нам, пожалуй, хватит.

Подъехав к воротам, они объяснились с удивленными охранниками, настороженно приглядывавшимися к большому обозу с вооруженной охраной, который вдруг возник из темноты прямо перед ними. Но, признав в них торговых людей рязанского князя, с радостью пропустили. Торговцы на постое несли городу только прибыток. На постоялом дворе, где разместились все телеги и охрана, едва хватило места. Узнав, что в город на ночь глядя прибыл боярин и один из сотников рязанского князя, местный градоначальник пригласил Кондрата в свой дом на постой. И Кондрат не стал отказываться. Посидели чуток, потрапезничали и пображничали немного за разговором. Легли уж за полночь. Но наутро, как ни уговаривал Кондрата радушный хозяин задержаться еще на денек-другой, Евпатий Коловрат велел двигаться дальше. Ибо очень ему хотелось побыстрее назад вернуться по понятным причинам.

Покинув Новосиль, отряд двинулся по дороге, что вела вдоль реки Зуши, поворачивая вслед за ней. Лес вокруг стал заметно реже, но все еще был довольно густым. Не успели путники отъехать, как погода испортилась. Подул ветер, набежали облака и зарядил проливной дождь. Качавшийся в седле Евпатий быстро вымок, хоть услужливые приказчики и накинули на него еще одну накидку, приготовленную для такого случая. Но самое худое было в том, что размокла дорога, и вскоре груженые повозки стали вязнуть. Пару раз даже приходилось останавливаться, чтобы вытащить возы с тяжелым товаром. Слава богу, что непогода также быстро прошла. Дождь закончился, и засветило солнце, согревая промокших путников. А вскоре на противоположном берегу показался город, как водится, окруженный частоколом.

– Это Мценск, – на всякий случай пояснил Захар, осторожно посмотрев на хозяина, – помнишь, Евпатий Львович, мы тут как-то проезжали в прошлом годе? Аккурат перед зимой. Я как раз здесь свои рукавицы обронил, выпивши был немного. Вот ты мне тогда задал трепку.

Кондрат невольно кивнул, хотя в этой жизни видел Мценск первый раз.

– А как же мы речку переезжали? – удивился он, рассмотрев довольно крутые берега, почти сходившиеся друг с другом, но при этом не заметив никаких признаков моста. Лишь несколько лодок было привязано к столбам на том берегу. Течение Зуши здесь становилось довольно стремительным.

– А нет у них моста, – спокойно ответил Захар. – Мост дальше, у Домагоща будет. А местные жители боятся мост строить. За речкой отсидеться надежнее, в случае чего. Все-таки Дикое Поле[33] не так далеко.

Кондрат, у которого зубы стучали от холода, снова кивнул, молча продолжив свой путь. Ехать мокрым на ветру было не очень приятно, но выхода не было. Останавливаться он не хотел, стараясь как можно дальше продвинуться по пути к Чернигову. Из-за вчерашних событий да сегодняшнего дождя скорость обоза упала, и они потеряли уже почти день.

Так они ехали по правому берегу еще значительное время, оставив Мценск далеко позади, пока ближе к вечеру не показался город чуть больше размером, стоявший на холме у реки. И река эта, после слияния с Зушей, называлась уже Окой. Той самой, что несла свои воды до самой Рязани, делая большой поворот. Однако собственных кораблей у Евпатия не было – не считая нескольких посудин среднего размера, – да и ехать им нужно было не в Домагощ, а в самый Чернигов. А туда прямого пути по воде не было, слишком много волоков. Потому приказчики постановили добираться посуху. А Кондратий подчинился их решению. Все равно другой дороги сам боярин пока не знал.

Самым примечательным в городе Домагощ было то, что подножие холма с противоположным берегом связывал узкий мост, по которому едва могла проехать одна телега. «Тоже, небось, военная хитрость, – ухмыльнулся Кондрат, когда его обоз втянулся на этот мост через реку, – при случае нас перебить здесь раз плюнуть».

Народу в Домагоще обитало значительно больше, чем в двух встреченных ранее населенных пунктах. Еще на этом берегу им стали попадаться пешие и конные. А на другом, аккурат на выходе с моста, как водится, их встретили добрые люди и заставили уплатить «перевоз»[34].

Отдав, сколько было надо, Кондрат пристроил своих людей на постой. Да и сам побыстрее уселся с ними к огню, – очень уж хотелось ему погреться да обсушиться. Но и здесь молва быстро донесла до главных лиц, что прибыл купеческий караван из Рязани с самим боярином Коловратом. И пришлось ему вновь отбывать положенное «наказание» в домах местных вельмож за чаркой медовухи. Нельзя сказать, чтобы ему там было там плохо, – отогрелся и обсушился. А заодно наелся и напился от пуза. Но вот все время изображать из себя дорогого гостя было новоявленному боярину не по нутру. И он уже начал скучать по лесным просторам, где было, может, и не так вольготно спать, но зато не приходилось постоянно произносить застольные речи и отвечать на назойливые вопросы. Впервые в этой новой жизни Кондрат стал тяготиться своим богатством. А также осознал, что ему гораздо больше по нраву быть воеводой, чем купцом. Но не отказываться же от того богатства, с которым он тут «родился», в самом деле? От него ведь и польза есть. И Кондрат скрепя сердце пил и вел разговоры, привыкая к боярской жизни, которая, как ему казалось все больше с каждым днем, состояла не столько из военных походов, сколько из бесконечных застолий и пьянства. А чем еще боярину заниматься? Особенно в мирное время.

В итоге Кондратий лег почти под утро и не выспался. Но время отправления не перенес. Выехали, как и задумал. Сразу после рассвета, поев, как полагается, на дорожку. Недолгое время он кемарил прямо в седле, то и дело засыпая на ходу, но крепился. Однако едва только солнце взошло достаточно высоко и начало пригревать, боярина разморило так, что он слез с коня и пристроился на одной из повозок с товарами. Прикрыл голову накидкой и проспал большую часть дня, не обращая внимания на ухабы и тряску в дороге. Солнце подсушило землю, и обоз пошел быстрее. Приказчики сами знали, куда путь держать, и потому не беспокоили своего боярина, уставшего от ночных переговоров. А потому Кондратий спал, пока обоз удалялся от Оки, въезжая в обжитые районы Черниговского княжества. Он крепко спал, похрапывая, когда его обоз проехал сквозь оказавшийся на пути городок Спашь не останавливаясь, благо время было раннее. Ни шум, ни крики на улицах уже вовсю торговавшего города его не разбудили. Спал он и после того, как повозки с товаром из Рязани, миновав развилку, стороной объезжали оставшийся на севере город Корачев, а потом и город Кром на юге. Дорога в Чернигов вела их прямо вперед. Лишь когда дело пошло уже к вечеру, а солнце стало опускаться все ниже с небосвода, Кондрат проснулся и, свесив ноги с повозки, долго озирался по сторонам. А там, слева и справа, вперемешку с лесом уже стали появляться поля, изредка распаханные и засеянные, да одинокие деревеньки в три дома. В полях еще работали крестьяне, а на лугах косари спешили до заката и нового дождя убрать сено. Благо на дворе стояла ранняя осень, и травы еще были высокие.

– Проснулся, Евпатий Львович, – заметил очнувшегося хозяина Макар, который ехал на коне рядом с повозкой боярина.

– Долго я спал? – уточнил Кондрат, протирая глаза.

– Да почитай весь день и проспал, – обрадовал его Макар.

– А где это мы уже? – спросил боярин, заметив, что густой лес за день почти сменился на поля. – Далеко уехали?

– Скоро уже Болдыж будет, – обрадовал его приказчик, – почти полпути одолели. Только не сегодня. Боюсь, сегодня никак не успеем, Евпатий Львович. Ночевать придется в поле или дубраве. Мы как раз уже место для ночлега присматриваем, пока светло.

– Ну и слава богу, – неожиданно обрадовался боярин.

Приказчик с удивлением посмотрел на него, не понимая, отчего боярин, привыкший к роскоши и удобствам, так радуется ночевке в чистом поле, что на всякий случай добавил:

– Здесь уже места обжитые пошли, разбойников не встретим.

Но Кондрат не боялся разбойников. Гораздо больше он радовался тому, что сегодня ночью ему не придется опять бражничать с местными боярами да купцами. И коротать время до утра в разговорах о том, кто и где купил дорогой товар по красной цене.

«Хорошо, что Болдыж будет только завтра, – подумал он, с наслаждением вдыхая полной грудью аромат прогретых солнцем полей и провожая взглядом опускавшийся за далекий горизонт большой алый диск, – встречи с тамошним наместником, конечно, не избежать. Как-никак, ожерелье его женушке везем. Но зато хоть сегодня денек отдохну».

Остановились в дубраве, расставили повозки, развели костры. Отужинали чем бог послал из запасов. Места и правда кругом уже были обжитые, много людей на дорогах встречалось. Но приказчики нашли-таки местечко, чтобы караван из возов не слишком бросался прохожим в глаза. В ложбинке, у ручья. Перекусив вяленым мясом, чуть разогретым на костре, боярин, к своему удивлению, быстро заснул в своем походном шатре и храпел от души до самого утра. Зато на рассвете проснулся бодрым и крепким, как малосольный огурчик. Разбудил всех и заставил выехать раньше намеченного срока.

Дорога, выйдя из дубравы, опять долго петляла меж полей, а потом стала взбираться на холм. И этих холмов впереди становилось все больше. Телеги натужно скрипели, поднимаясь на очередную возвышенность, а когда достигли вершины, боярин, ехавший впереди всех, махнул рукой.

– Стой!

Обоз остановился на холме, вершина которого была абсолютно лысой, тогда как все подножие тонуло в густом сосновом лесу.

– Это, что ли, твой Болдыж? – ткнул пальцем Кондратий, указывая ехавшему рядом Захару куда-то вперед.

Приказчик посмотрел в указанном направлении. С вершины, на которой остановился обоз рязанского боярина, открывался живописный вид на долину реки, сплошь усеянную холмами. Это было целое море холмов разных размеров. Но все они были гораздо ниже. Однако далеко впереди, почти у кромки горизонта, где блестела на полуденном солнце, извиваясь, синяя лента реки, возвышался еще один высокий холм. Или целая гора. С такой плоской вершиной, что казалось, будто кто-то срезал ее мечом. На этой горе и стоял город Болдыж, обнесенный высокой бревенчатой стеной с башнями. За стеной плотными рядами виднелись маковки церкви, крыши теремов, домов и амбаров, над которыми поднимались хорошо различимые даже отсюда дымы. По всему было видно, что на небольшой территории сгрудилось довольно много построек всевозможного назначения. От боярских теремов до ремесленных цехов.

Болдыж возвышался на вершине, венчая ее зубчатой стеной и своими крышами, словно корона на голове спящего великана. А между ним и холмом, с которого взирал Евпатий Коловрат, расстилалось целое море зелени. Оно переливалось и трепетало под порывами ветерка. Дорога, спускаясь с холма, быстро исчезала среди стволов высоких сосен и затем выныривала лишь у самого Болдыжа, где холмы были пониже, и угадывалась полоска свободной земли.

– Да, – кивнул приказчик, – это он самый. К полудню на месте будем с подарками. Княжеский посадник, наверное, заждался нас уже.

– Ну, что же, – пробормотал себе под нос боярин, завороженный красотой местной природы, – и правда, уже недалеко. Осталось переплыть это зеленое море.

Кондрат дернул за поводья, пустив коня шагом. Вслед за ним медленно двинулся обоз. Вскоре боярин оказался в сосновом бору. Кондрат ехал не спеша, с наслаждением глядя по сторонам и прислушиваясь к беспечному пению птиц. Вокруг журчали ручейки, спокойно шелестела листва. Временами ему казалось, что он очутился в каком-то райском уголке. Сосны здесь и впрямь были особенные, высокие и крепкие. «Из таких только корабли строить», – подумал вдруг Кондрат, которому сразу же пришло на ум знакомое по прошлой жизни словечко «корабельные». Здесь, в этой жизни, он еще ни разу не видел, как строятся деревянные корабли. Только наблюдал, как они ходят караванами вверх и вниз по Оке. Река на горизонте не могла быть Окой, слишком уж они удалились на запад от ее истоков. В том месте, где сейчас находились путники, уже не так далеко было до других рек, – припомнил Кондрат рассказы приказчиков. Эти реки носили более известные на всю Русь имена – Десны и Днепра. И города там стояли не из последних. Один Чернигов чего стоит.

Но прежде всего им надлежало посетить именно Болдыж, поскольку здешний посадник местного князя по имени Святозар[35], прослышав о рязанских мастерах золотых дел, уже давно заказал им ожерелье для своей жены. Заплатил вперед, и немало. Видно, любил сильно, раз не поскупился на такие расходы. Честно говоря, выбор его немного удивил Кондрата, – в Чернигове свои мастера имелись, – но и порадовал. Знать, его мастера были лучше, чем черниговские.

Жену Святозара, как припомнил боярин, звали Жданой, и была она по слухам первой здесь красавицей. Все это, конечно, боярин сведал через своих приказчиков, собиравших последние слухи, ибо для дела они подчас имели большое значение.

Проехав с десяток поворотов, Кондрат вдруг стал замечать, что сосновый бор начал расступаться, постепенно уступая место невысоким деревцам и кустам, а земля здесь была заметно мягче. Вскоре первая телега преодолела пересекавший дорогу ветвистый ручей, а спустя недолгое время и второй. Затем ручьям счет вообще потерялся, холмы пошли вниз, а лес вокруг превратился почти что в болото, примыкавшее с обеих сторон к дороге. Болото было довольно топким на вид. Проехать по нему ни пешему, ни конному, ни тем более груженым телегам не представлялось вообще никакой возможности. К счастью, жители Болдыжа желали, чтобы добрые люди к ним всегда могли проехать, и укрепили дорогу камнями. А потому даже когда кони ступали по воде, то и дело заливавшей извилистую дорогу, их копыта стучали по камням, а не увязали в илистом песке. Даже телеги, изредка проседая на ухабах и вымоинах, все же двигались вперед без задержек.

Ехавший впереди с приказчиками Кондратий посматривал по сторонам и вскоре разглядел первый мост, перекинутый уже через речку, вытекавшую из болота. Видимо, то был один из притоков реки, которую они видели с холма. За мостом показались деревенские дома. Здесь располагалось небольшое село из дюжины домов. А у мостка странной конструкции, который, к удивлению боярина, оказался подъемным, Кондрат заметил пятерых пеших ратников. По всей видимости, это был первый кордон местной дружины, охранявший переправу. Судя по тому, что все остальное пространство справа и слева занимали непроходимые болота, это была единственная дорога с северной стороны на Болдыж, а потому она имела стратегическое значение. Сейчас никакой опасности не имелось, и мост был опущен. «Но убери мосток и в город не пройти, – смекнул боярин, медленно приближаясь к ратникам, взиравшим на него с интересом, – хитро придумано. Молодец Святозар. Еще и воевода толковый».

– Кто такие? – перегородив дорогу, начальник ратников в кольчуге-безрукавке грубовато поприветствовал боярина и его спутников, ехавших впереди целого обоза. – Откуда и куда путь держите?

– Мы люди торговые, рязанского боярина Евпатия Коловрата, – ответил за боярина Захар, послушно останавливая коня и указывая взглядом на самого боярина, молча следившего за переговорами, – едем по торговым делам через ваш город. Ждет нас посадник Святозар, подарки ему везем. На месте ли он?

– Торговым людям всегда рады, – не стал дальше задерживать путников старший из воинов, освобождая дорогу, – а посадник на месте, в своем тереме, что посреди Болдыжа найдете, если не бывали ранее.

– Бывали, – уверил его Захар, трогая коня.

Проследовав через полупустую деревеньку, обоз вскоре повстречал еще одну, покрупнее. Эта деревня стояла на небольшом возвышении – пологий холм еле виднелся из болота, словно спина усталого кита. Здесь было выстроено уже несколько дюжин дворов, пяток амбаров и кузница, из которой раздавался звонкий удар молота. Местный кузнец спозаранку предавался своему ремеслу. Все мужики также находились при деле. По единственной улице сновали немногочисленные бабы да ребятишки. Завидев обоз с разодетым в богатые одежды боярином и приказчиками, они почти все поневоле остановились, позабыв о своих делах, и уставились на проезжавших. Для них это было как представление скоморохов.

– Ишь, как смотрят, – ухмыльнулся Макар, заметив ребятишек, которые разинув рты глазели из канавы на телеги с товарами и целое воинство сверкавших доспехами ратников, невесть откуда появившееся в деревне.

– Прикрой рот, ворона влетит, – посоветовал Захар бабе с деревянным корытом, полным белья. Баба направлялась к ручью да остановилась от удивления на полдороги, завидев рязанцев. Услыхав слова Захара, она махнула рукой от обиды и скрылась меж деревянных срубов.

Проехав вторую деревню, обоз Коловрата еще какое-то время петлял по болотам, но затем болото постепенно просохло, и опять начались густые леса, которые также быстро закончились. За очередным поворотом рязанцы увидели сразу несколько деревень, разбросанных в широком поле, что внезапно открылось перед ними. Это поле бесконечной полосой, то распаханной, то застроенной, тянулось между лесом и возвышавшимся, казалось, до самого неба холмом, на котором царил Болдыж. Справа оно упиралось в леса, а слева тянулось до самой реки, у которой виднелась небольшая пристань с ладьями. Впереди, примерно в двух полетах стрелы, вдоль всего подножия холма это поле перегораживал высокий частокол и глубокий ров с одними-единственными воротами, к которым и вела путников извилистая дорога. Мост был опущен. А вся территория за воротами густо застроена домами и амбарами. Это был Окольный город – хорошо укрепленное предместье Болдыжа. Который, похоже, давно уже не вмещал всех жителей, желавших осесть в нем, разрастаясь вширь.

– Ну, вот и прибыли, Евпатий Львович, – удовлетворенно проговорил Захар, посмотрев на светило, висевшее прямо над головами, – аккурат полдень. Как и загадывал. Думаю, надо не откладывая Святозара посетить. До ночи далеко еще.

– Конечно, надо, – согласился Кондрат, направляя коня к воротам, у которых маячили охранники, – тянуть нечего. Вручим, что надо, и завтра поутру дальше поедем.

– Как скажешь, боярин, – радостно кивнул приказчик, сам желавший побыстрее оказаться в Чернигове со всеми товарами, где за них можно было запросить хорошую цену, – ожерелье отдадим и в путь.

Определив своих людей на постой и оставив драгоценные товары под охраной Ратиши, боярин с приказчиками поспешили в терем к Святозару. К счастью, Болдыж был совсем невелик размерами, и скоро они были у ворот посадника.

Верный слуга черниговского князя, представлявший в этих местах его власть, посадник Святозар обитал в тереме едва ли чуть больше того, в котором жил сам Евпатий. Построить здесь нечто большее было просто невозможно, дома в городке и так стояли буквально впритык друг к дружке. Улицы были узкие, на коне с трудом проедешь. Почти все здесь ходили пешком. Потому трое всадников с пятью охранниками – иначе никак – едва протиснулись сквозь толпу ремесленного люда и местных купцов, чуть не подавив всех своими конями. Кое-кто из недовольных даже побранился им вслед. Но Евпатий решил не реагировать. Сделал вид, что не услышал. Не устраивать же драку прямо на глазах у посадника. Брань на вороту не виснет. Лишь коня пришпорил и остановился только перед резными воротами, почему-то наглухо закрытыми в этот час.

Терем был невелик, зато разукрашен на славу. Вот уж где посадник проявил себя – резные ворота с раззолоченными столбами, раскрашенное крыльцо, огромный балкон с резьбой на ограде, узорчатые наличники на окнах. В общем, этот человек не жалел денег на свое жилище, было видно по всему. «Представляю, что бы он отгрохал, если бы места у него было побольше», – ухмыльнулся Кондрат, рассматривая расписанный сверху донизу терем, пока один из ратников по приказу Захара, лично державшего в руках ларец с ожерельем, сотрясал мощными ударами ворота княжеского посадника.

– Чего шумишь? – в открывшуюся сбоку калитку высунулась заспанная физиономия широкоплечего бородатого воина в кожаном доспехе с круглой золотистой пластиной на груди, – по голове себе лучше постучи! Посадник отдыхает.

Грозный охранник шагнул на улицу. В руке он держал увесистого вида палицу, поигрывая ей для острастки. Позади него застыли еще трое таких же богатырей с мечами.

– Скажи посаднику, что рязанский боярин Евпатий Коловрат прибыл, – ничуть не испугавшись, потребовал Захар от главного охранника, стерегущего покой своего хозяина, – да немедля. Он нас давно ждет. Глядишь, на радостях еще угостит тебя чаркой медовухи.

При первых словах приказчика охранник сжал кулаки, но, дослушав до конца, заметно расслабился. И теперь уже с интересом осмотрел прибывших гостей в дорогих одеждах. Убедившись, что перед ним действительно птица высокого полета, которая может так себя вести, согласился нарушить покой своего хозяина.

– Из Рязани, говоришь? Боярин Евпатий? – переспросил он, обойдя взглядом всех прибывших и чуть долее остальных рассматривая Кондрата. – Ладно, сейчас доложу. Но уж если не примет, не взыщи. Под утро только из Чернигова прискакал, устал с дороги. Велел никого не пущать.

– Не бойся, – успокоил его Захар, – мы с хорошими вестями. Ради такого и разбудить не грех.

– Ну коли так, – поворчал еще немного для порядка богатырь с палицей, – обожди. Пойду, сам скажу. А то как осерчает, не сносить тому головы. А меня еще пощадит.

– Я гляжу, грозен местный посадник, – проговорил вполголоса Кондрат, обращаясь к Захару, когда начальник охраны исчез за воротами.

– Это да, – подтвердил тот, погрустнев, – говорят, не так давно своего приказчика Тимофея, светлая ему память, за недочеты из-за пьянства выгнал ночью на мороз и велел не пускать, пока не протрезвеет. А тот взял и помер, утра не дождавшись. Околел от холода прямо перед этими воротами.

– Бывает, – пожал плечами Кондрат и добавил, ухмыльнувшись: – Ну, вы то у меня молодцы, – лишнего не пьете и дело знаете.

Захар быстро кивнул, но едва заметно вздрогнул, отводя взгляд. В этот момент раздался скрип, и мощные ворота в терем посадника отворились настежь.

– Святозар ждет вас, – подтвердил главный охранник и, махнув рукой в направлении расписного крыльца, на котором маячила чья-то фигура в раззолоченном кафтане, добавил: – А Прохор, наш новый приказчик, вас проводит в палаты.

Услышав про очередного приказчика, Захар поневоле опять запереживал, но быстро взял себя в руки, отогнав черные мысли. «У каждого своя судьба», – успокоил он себя мысленно, останавливая коня у крыльца и помогая слезть боярину.

Посадник черниговского князя Святозар был мужчина дородный. Зеленый с золотом кафтан едва сходился на его животе, подпоясанном широким поясом с блестящими пряжками. Да и силы ему было не занимать. Он так крепко обнял боярина Евпатия, прижав к себе, что у того аж кости затрещали, хотя Коловрат и сам был не хлипким. Еще не отошедшее от прерванного сна лицо Святозара было красным, а под глазами надулись мешки. По всему было видно, что охранник не приукрасил события, – посадник черниговского князя и в самом деле успел поспать всего несколько часов с дороги к тому времени, как рязанский обоз достиг Болдыжа.

– Прости, Святозар, что не дали тебе отдохнуть, – повинился Евпатий, с небольшим поклоном приложив руку к груди, – понимаем. Сами уж восьмой день как из Рязани в путь отправились. Но уж больно у нас дело к тебе важное. Мои приказчики рассказывали, что ждешь ты от нас гостинец не дождешься. А потому, едва людей на постой определили, сразу к тебе, не сменив одежды.

– Это верно, – кивнул Святозар, который, по рассказам приказчиков, имел дело только с ними, ни разу не встречавшись до сего дня с Коловратом, – не выспался. Да и ладно. На том свете отоспимся. А сейчас дела. Давно жду гостинец, твоя правда, боярин. Хочу жену свою любимую порадовать. Скоро именины у нее. А потому в секрете сие дело от нее держу.

Он обернулся к стоявшему справа от боярина приказчику и уточнил:

– Ну-как, Захар, привезли Ждане моей ожерелье, что я заказывал?

– Привезли, – кивнул Захар, и, поймав одобрительный взгляд своего боярина, шагнул вперед с резным ларцом в руках.

Приказчик наклонился, поставил ларец на низкий стол из диковинного темного дерева, украшенный мелкой резьбой и позолотой. Стол, который мог посоперничать красотой с самим ларцом, стоял у стены в большой и светлой горнице, выходившей на широкий балкон. А с того балкона, что тянулся вдоль всего терема, открывался вид на двор, церковь и большую часть Болдыжа с его пристанью, где стояли сейчас купеческие ладьи. Можно было рассмотреть даже Окольный город, поля и окружающие холм леса. Отсюда княжескому посаднику было хорошо видно почти все, что творилось в его землях. Но сейчас Святозар смотрел совсем не туда.

Захар плавным движением открыл ларец и сделал пару шагов назад, как бы приглашая княжеского посадника насладиться зрелищем. А тот не преминул это сделать.

Святозар приблизился к ларцу и взглянул на ожерелье. Его взору предстала полукруглая золотая пластина, покрытая искусным узором, с ажурными замочками по краям. По всей ее длине красовались пять крупных изумрудов, в обрамлении доброй сотни мелких. Снизу на коротких цепочках были приделаны еще три подвески в виде цветов с лепестками. Цветы тоже были сделаны из золота и усеяны разноцветными камнями. По одному большому изумруду в центре цветка и еще множество мелких, рассыпанных по лепесткам. Ожерелье переливалось всеми цветами радуги.

На лице посадника тоже заиграла светлая улыбка, – по всему было видно, что Святозар доволен работой. Он даже пальцы протянул вперед, то сжимая, то разжимая, так ему хотелось схватить и потрогать ожерелье.

– Ай, молодцы, – только и смог пробормотать он, захлопывая ларец, – порадовали старика. Немедля побегу и обрадую Ждану свою. Ты прости, боярин – не утерпеть мне. Столь долго ждал, что мочи не хватит.

Он схватил ларец и уже выбежал из горницы, но вдруг остановился в дверях, словно что-то забыл. Обернулся на ходу и бросил:

– Ты вечером еще разок приходи, Евпатий Львович, попируем. Там и поговорим обо всем. А сейчас…

И скрылся в глубинах своего терема. Кондрат, озадаченный таким поворотом дела, еще немного постоял и переглянулся с приказчиками. Но делать было нечего, хозяин больше о них и не вспоминал – так сильно на него подействовала работа Деяна. А потому Кондрат со товарищи вышел на улицу вслед за приказчиком Святозара, сел на коней и отправился к своим людям на постоялый двор. Там он переоделся в чистую одежду, перекусил немного, чем бог послал, и даже покемарил, отдохнув с дороги. А через положенное время появился в тереме у посадника, но уже один, без приказчиков.

В этот раз его приняли с распростертыми объятиями и сразу проводили за стол. Лишь взглянув на который, Кондрат понял, что сегодня он так просто не отделается, и два дня воздержания были не зря.

За длинным дубовым столом, уставленным всевозможными яствами от рубленой ветчины до гуся в яблоках, их было всего трое. Во главе восседал сам хозяин Святозар, рядом с ним жена Ждана и чуть поодаль приглашенный боярин. По случаю прибытия дорогого гостя из далекой Рязани жена посадника была сейчас в шикарном наряде – длинное белое платье, вышитое едва заметными цветами из тонких линий на рукавах и боках, в середине разрезала вертикальная вставка из красной материи, что начиналась от шеи и шла до самого подола. Вставка эта вся была расшита жемчугами. Как и кокошник на голове, с которого свисали такие толстые нити жемчуга, обрамляя миловидное личико Жданы, что за ними почти было не видно волос, собранных сзади в косу. Во лбу жены посадника горело несколько крупных изумрудов, блеск которых, как и блеск свисавшего жемчуга, лишь дополнял блеск ожерелья, красовавшегося на груди молодой женщины.

– Ох порадовал ты меня, – приговаривал Святозар, поглядывая на светившуюся от счастья жену, пока слуги разливали вино по кубкам, уже несколько раз осушенным гостями, – сотворили твои мастера красоту. Ждана моя довольна.

Сама жена посадника провела рукой по изумрудам ожерелья и только вздохнула, одарив рязанского боярина благосклонным взглядом, так ей было хорошо. А Кондрат подумал о том, как мало женщинам нужно для счастья: подарил ей ожерелье с алмазами да изумрудами, и она уж на седьмом небе.

– Ну, так они же могут и еще лучше сотворить, если захочешь, – заявил Кондратий, уже слегка захмелев.

– Ослепил бы я твоих мастеров, – как бы походя заметил на это посадник, – чтобы такой красоты больше не сотворили. Ну, да ладно, пусть живут.

И на радостях опрокинул кубок в себя, выпив за здоровье золотых дел мастеров, что жили себе в далекой Рязани. А Кондратий от такой похвалы даже поперхнулся, но спорить не стал, ибо здесь, похоже, все так шутили. А может, и не шутили. Выпив еще по чарке и отведав жареного гуся, Кондратий, поглядывая на миловидную Ждану, сверкавшую ожерельем, обсудил с посадником кое-какие вопросы насчет торговли, узнал последние новости из Чернигова, где со дня на день уже начиналась знаменитая ярмарка, и заторопился к выходу, попытавшись сослаться на дела. Но не тут-то было. Проводив Ждану в опочивальню, Святозар вернулся назад и так разошелся, что пришлось стучать с ним кубками почти до рассвета, пока он, окончательно захмелев, не рухнул под стол. Правда, до этого заказал Кондрату еще одно ожерелье для своей матушки, чтобы сделали к весне, а боярин заплетавшимся языком обещал прислать к нему с утра приказчиков.

Лишь тогда он смог на законных основаниях вернуться к своим людям и немного поспать, отдав наказ Захару и Макару отложить ненадолго выезд. А поутру посетить Святозара, обсудив с ним новый заказ. Приказчики переглянулись, уложили хмельного хозяина, и подчинились.

Глава двадцать первая

Княжеский город

Вернулись они только к обеду. Святозар, оклемавшись к тому времени, свой заказ подтвердил и даже выдал вперед кошель с деньгами. Приказчики были довольны. Кондратий тоже, он успел выспаться и пришел в себя после ночных переговоров с княжеским посадником.

– Денег не пожалел, – сообщил Захар, предъявляя туго набитый золотом кошель, – а ожерелье мы ему до весны справим, как заказывал. Надо уважить человека, раз он наших мастеров выше своих черниговских ценит.

– Да, уважить надо, – согласился боярин, который мыслями своими сейчас был уже далеко от Болдыжа. Только не к Чернигову стремились его мысли, а в обратную сторону – к Рязани.

Спрыгнув с телеги, на которой он под утро завалился спать рядом со связанными в пучок мечами и копьями, отказавшись идти в дом, Кондрат стряхнул прилипшую к его кафтану солому и прошелся по двору, где происходила обычная для такого места суматоха. Кто-то приезжал и уезжал, кто грузил телеги, кто наоборот. Люди сновали туда-сюда, на ходу обсуждая свои вопросы. Но делали все это как-то неторопливо, размеренно. Словно сама здешняя природа не давал им забыть народную мудрость «Поспешать надо не торопясь».

– А где наши ратники? – напомнил приказчикам Кондратий, – уговаривались, что они нас догонят в Болдыже. Мы уже дальше ехать собрались, а их все нет.

Захар и Макар пожали плечами, не придав этому особого значения.

– Задержались, наверно, в дороге. Мало ли что, – спокойно ответил Захар, укладывая кошель с золотом подальше, в дубовый ящик, обитый металлическими прутьями на одной из повозок. – Конечно, лишние ратники нам не помешают, десять человек это немало, но и оставшихся хватит. Здесь места уже не глухие. А если что – можем и еще нанять на обратную дорогу в Чернигове. Денег у нас достаточно.

– Ратиша, – воин умелый, – высказал свое мнение Макар, стоявший рядом, – если сюда опоздает к намеченному часу, то до Чернигова точно догонит. Можно ехать. Он дорогу знает.

Евпатий, не сводивший взгляда с ворот, немного озадачился. Не сам Ратиша был ему сейчас нужен, а новости о боярской дочке, оставшейся без отца, хотелось получить поскорее. Как доехала, как отца похоронила, как вынесла такое горе. И ждать новостей о Ладе до самого Чернигова, куда еще почти семь дней добираться, рязанскому боярину совсем не хотелось. И бог услышал его.

Буквально в то мгновение, когда он уже поднял руку, чтобы отдать приказ покинуть пределы Болдыжа, раздался стук копыт и в воротах появился знакомый силуэт ратника с огромными усами. Сначала на постоялый двор въехал сам Ратиша, а за ним и остальные воины из Рязани по двое в ряд. На небольшом пятачке двора, запруженного телегами и людьми, сразу началась толкотня.

– Ратиша! – приветствовал его Кондрат, едва заметив. – Прибыл? Молодец! Готов без отдыха сразу дальше ехать?

– Наше дело ратное, терпеть да воевать, боярин, – ответил на это бывалый воин, все же отерев пот со лба, – если надо ехать, то поехали.

– Надо, время не ждет, – решил Кондрат, уже сидевший в седле, – мы сегодня сами припозднились с выездом. До ночлега всего полдня осталось, там и отдохнешь хорошенько. А пока давай за нами. Вижу, жив и здоров ты, – это главное. Остальное, как из города выберемся, все мне и расскажешь.

– Езжай, боярин, – кивнул Ратиша, принимая на себя командование охранниками, – а мы за тобой помаленьку.

Коловрат махнул рукой, и груженные товаром повозки, скрипнув колесами, вновь двинулись в путь в сопровождении серьезной охраны, внушавшей трепет всем встречным простолюдинам и зависть купцам. Спустившись с окруженного бревенчатыми стенами холма и быстро оставив позади Болдыж, отряд направился дальше по дороге, что петляла теперь невдалеке от реки. Это был приток Десны, до верховий которой было еще пару дней ходу. Никаких городов по пути до нее больше не предвиделось, и потому Кондратий с легким сердцем решил проехать за остаток дня как можно дальше, – все равно ночевать придется в этот раз в лесу или чистом поле. Ближайший город назывался Трубецк и лежал уже на другом берегу Десны, в ее верховьях, куда приказчики рассчитывали попасть, миновав известную им переправу.

Едва Болдыж остался позади, а дорога опять вошла в лес, боярин подал знак Ратише приблизиться. Когда тот, обогнав все телеги, прискакал в голову колонны, Кондрат молча отъехал с ним далеко вперед. Очень уж ему хотелось поговорить без свидетелей.

– Ну, рассказывай, – приказал он бывалому ратнику, когда расстояние между ними и приказчиками показалось Кондрату достаточным, – довез ли боярыню в целости?

– А то как же, Евпатий Львович, обижаешь, – кивнул Ратиша, – конечно, довез. Я свое дело знаю. По дороге туда все тихо было. Мы ехали, а она все плакала. Отца своего мертвого за руку держала и причитала. Только к самой Рязани и успокоилась. А потом все молчала.

– Успокоилась, говоришь? – уточнил Кондрат.

– Ну, про то, что у нее на сердце, мне неведомо, – признался бывалый воин, – ясное дело, тяжело. А только плакать перестала.

– Что с похоронами? Помогли?

– Не потребовалось, – ответил спокойно Ратиша, покачиваясь в седле, – у нее приказчики толковые. Я их раньше видал. На себя все взяли и обряды по порядку справили, какие нужно. Только нас туда уже не звали. Мы как тело мертвого боярина довезли до его жилища в Среднем городе, да дочь-горемыку и телеги с товарами приказчикам на руки передали, то и попрощались. Остальное она сама сделала.

– И все? – не поверил Кондрат. – Больше ничего не говорила?

– Да нет, – покачал головой Ратиша, – не до того ей было. Убивалась она еще, хоть и бессловесно уже. Мы твоих холопов домой отпустили, как ты наказывал, а сами ночь переночевали в Рязани и сюда. По дороге обратной тоже все тихо прошло, разбойников в том месте заново не повстречали. Видать, мы им так хорошо всыпали, что они до самого Дикого Поля пятки смазали. А может, просто повезло в этот раз.

Кондрат проехал молча с десяток шагов, не желая верить, что Лада не передала ему никаких слов. А он так надеялся. С другой стороны, почему он решил, что она ему что-то передаст. Ну, спас он ее от разбойников, и что? Так на его месте любой поступил бы, если мужик. У Лады в тот день отец погиб и родных никого на свете больше не осталось. Ей сейчас, схоронив отца, о многом надо подумать. Прежде всего, как жить дальше на свете, да еще большое хозяйство вести. И не до какого-то боярина Евпатия ей сейчас. Это верно. И все же…

– Вот я старый дурак, – вдруг воскликнул Ратиша, хлопнув себя по лбу, – совсем забыл! Прав ты, Евпатий Львович. Было.

Он полез под кольчугу и вынул оттуда небольшой кожаный сверток. Развернув его, Ратиша осторожно, взяв двумя пальцами, передал Кондрату небольшой красный платок, расшитый узорами по краям.

– Вот, это молодая боярыня Лада тебе велела передать в благодарность, как оберег, – неожиданно заявил он, – в последний миг мне сунула его в ладонь, как прощались. Сказала «в нем сила намоленная». И еще велела навестить ее, как вернешься. Если захочешь. А я убрал за пазуху, да забыл на много дней про него. Прости уж.

– Если захочешь, – тихо повторил Кондрат, забирая платок и бережно, словно драгоценную вещь, пряча под кафтан, пока никто не увидел, – теперь-то всё? Больше ничего не запамятовал?

– Всё, – кивнул смущенный ратник, – истинный крест.

– И на том спасибо тебе, что вспомнил, Ратиша, – поблагодарил его обрадованный боярин, – только об этом обереге зря языком не болтай промеж ратников.

– Да оно и без наказа понятно, Евпатий Львович, – слегка обиделся Ратиша, – дальше меня не уйдет и со мной помрет. Ты меня знаешь, я болтать не люблю.

– Вот это дело, – похвалил его снова внезапно повеселевший боярин, – езжай обратно, к остальным воинам. Недолго уж до ночлега осталось, там и отдохнете.

В тот вечер они закончили свой путь быстро. Едва смеркалось, боярин велел вставать на ночлег. Пожалел уставшего Ратишу и его воинов, что скакали без роздыха последние сутки. Да и сам он еще не полностью отошел от разговоров со Святозаром, – тело и душа требовали доброго сна.

В этот раз путники заночевали у реки, а наутро, хорошо отдохнув и перекусив, двинулись дальше и вскоре достигли Десны возле города Трубецка. Переправившись на другой берег по мосту, сооруженному в узком месте неподалеку от города, они не стали заезжать в Трубецк, а двинулись дальше, оставив его в стороне. Боярин, получив неожиданный подарок от Лады, вообще больше не хотел останавливаться. Лишь бы побыстрее дела сделать и назад. Так они и ехали целый день по проторенной дороге, что вела прямо в Чернигов, петляя меж Десной и ее притоком – речкой по прозванию Судость. Дорога была хорошая, поля да рощи кругом. Болот, таких, что окружали Болдыж, более не попадалось. Городов тоже не было, да и больших деревень, лишь одинокие починки да займища. Даже знаменитый в этих местах город Новгород-Северский, где княжеский стол был, путники обошли стороной, хотя по Десне до него было не больше дня пути.

– А чего мы по реке не поплыли, Захар? – вдруг спросил боярин, вспомнив о широкой пристани возле Трубецка, где теснились десятки судов. – Город возле воды стоит. Ты же сам вчера говорил, что по ней можно до самого Чернигова доплыть за три дня. А то и быстрее. А пешком нам еще дней пять плестись.

– Оно, конечно, так, – не стал спорить приказчик, – да только, если уж по воде в Чернигов добираться, то от самой Рязани, Евпатий Львович. Здесь уже товар перегружать сил и времени уйдет больше. Скоро и так доберемся. А с Рязани плыть – волоков много, – вот и решили посуху. На подводах оно в Чернигов сподручнее. Вот если караван снаряжать куда подальше, за море, вот там и на ладьях сразу идти надобно.

Задав вопрос, боярин между тем особо не прислушивался к ответу, радостно взирая на белый свет, который представлялся ему сейчас каким-то особенно прекрасным. Заветный платок под кафтаном грел душу, и Кондрат даже начал что-то насвистывать себе под нос, к несказанному удивлению приказчиков. Они никогда раньше не видели своего сурового и часто нелюдимого хозяина в таком расположении духа. И даже начали немного беспокоиться за него, не зная истинной причины, о которой Ратиша помалкивал. Но Кондратий вскоре сам одернул себя, напустив серьезность. Конечно, многое можно списать на последствия болезни, но ведь приказчики не дураки, могут скоро и догадаться, отчего их хозяин так весел. Все стычку с разбойниками в лесу видели, и кого спасли, тоже помнят. А лишние пересуды Кондрату пока ни к чему. Никто не знает своей судьбы. И он сам еще не знал, на что рассчитывать. Может, Лада отпишет свое имение монастырю и с горя в монахини пострижется, не дождавшись, пока он вернется из Чернигова. В этой жизни такое часто бывало. Вот боярин изо всех сил и сдерживал улыбку, которая иногда все же мелькала на его бородатом лице.

Пять дней пролетели незаметно. Так они и ехали вдоль реки, не пересекая ее и не удаляясь, благо искомый город стоял на том же берегу. На рассвете шестого дня обоз сотника и рязанского боярина Евпатия Коловрата благополучно прибыл на место. Точнее, приблизился к Чернигову, объезжая в предрассветной дымке, еще висевшей над полями, бесчисленные курганы, охватившие город полукругом и словно оборонявшие его от остального мира.

– И откуда здесь столько курганов? – недовольно пробормотал Кондратий. – Дорога петляет так, что у коня скоро голова закружится. И чем только здешний князь занят? Спрямили бы путь, – всем только лучше стало.

– Да ты что, Евпатий Львович, – изумился Захар, ехавший к нему ближе всех, и перекрестился, – подзабыл, наверное? Это ж могилы древних князей черниговских да их знатнейших богатырей-дружинников. Их уж тут почитай двести лет назад схоронили. Новых давно не сыпят, церковь запрещает, но эти стоят. Глянь вокруг, их тут тысячи наберутся.

Кондрат обвел взглядом холмистую местность, что опоясывала Чернигов с этой стороны и состояла, похоже, сплошь из одних княжеских курганов да захоронений их ближайших помощников.

– Вижу, – кивнул он, – немало.

– Злата-серебра в них с князьями, говорят, – вставил слово Макар, – тоже немало захоронено. И про то всем известно. Как набег какой вороги совершают на эти земли, то и курганы здешние грабить принимаются. Но сейчас спокойно все на Руси, слава богу.

Кондрат промолчал, провожая взглядом ближайший курган, медленно растворявшийся в тумане, и подумал: «Надолго ли?» Но вслух ничего уточнять не стал, чего зря людей пугать. Он ведь и сам не представлял, когда именно появятся на Руси новые захватчики. Хотя, если Васька Волк не ошибся, то до нашествия татаро-монголов на Русь оставался всего год или около того.

Вскоре обоз выехал из курганного кольца и начал спускаться на равнину перед городом. Неожиданно подул ветер. Он быстро сдернул предрассветную дымку с алеющего неба и заставил боярина остановить коня, едва не раскрыв рот от удивления. Перед ним на высоком холме, окруженном глубоким рвом и спускавшемся тремя огромными выступами к широкой реке, что плавно изгибалась за ним, раскинулся необъятный город. Таких он здесь еще не видел. Чернигов был огромен. Кондрату показалось, что этот город в несколько раз больше его родной Рязани. Разделенный на три четкие части, каждая из которых имела высокие крепостные стены с островерхими башнями и дополнительную защиту в виде рвов, отделявших одну от другой, город был застроен великолепными храмами, маковки которых блестели на солнце и были видны даже отсюда. Кроме храмов было в нем множество каменных палат и строений, о назначении которых неискушенному еще боярину было сказать трудно. По всей видимости, эти величественные сооружения из камня с арками и колоннами были княжескими палатами, да домами его ближайших бояр-советников, а может, и духовенства. Столь большого количества каменных домов Кондрат в Рязани не заметил, а здесь их было трудно сосчитать. Впрочем, все храмы и каменные палаты были собраны в одном месте – кремле, под княжеской защитой. В сопредельной части уже стояли постройки из дерева и дома попроще, для ремесленников и работного люда, а то и вовсе худые. Город был также окружен многочисленными предместьями, среди которых тоже можно было разглядеть как немало резных боярских теремов, так и бесчисленное множество покосившихся избушек с полуобвалившимися крышами. Огромную разницу между роскошью и бедностью здесь никто особенно и не скрывал.

– Это и есть княжеский кремль? – уточнил боярин у всезнающего Захара, указав на скопление церквей и каменных строений.

– Он самый, Евпатий Львович, детинец, – подтвердил Захар, тоже пораженный красотой и размерами города. – Там, где амбары деревянные виднеются, это уже Окольный град, самый большой среди прочих, рядом Предградие. Ну а ниже, за стенами, пригородные села да боярские усадьбы начинаются. Место удобное. Сколько раз видал Чернигов, а все не привыкну. Знатный город у князя Михаила выстроен.

– Богатый город, – кивнул Кондратий, чуть поворачиваясь в седле, чтобы охватить взглядом весь Чернигов, протянувшийся перед ним вдоль горизонта. – Это сколько же народу здесь обитает?

– Тыщ сорок наберется, – вставил слово в разговор подъехавший Макар.

– Немало, – покачал головой Кондрат, опять вспоминая Рязань, где тоже был свой князь, но проживало гораздо меньше народа, – значит, у князя местного и дружина побольше нашей будет.

– Дружина у князя Михаила большая, – подтвердил Макар, оглядываясь на ратников, что застыли у телеги в трех десятках шагов, – соседи его уважают и побаиваются. В прошлые века, сказывают, до самой Византии князь черниговский с дружиной добирался на ладьях, да с нее дань брал. А теперь вон как оно обернулось. У нас храмы стоят, как в самой Византии, а его купцы беспошлинно торгуют аж в самом Константинополе. И теперь через Чернигов много грузов везут в дальние земли: соль, смолу, поташ[36] и специи. А еще ковры, шёлка и ткани разные. Товаров здесь множество, – Чернигов город богатый, и мы здесь хорошо поторгуем.

– Ну, нам-то дружины черниговской бояться не след, – не то сказал, не то спросил Кондратий, пропустив мимо ушей рассказы о богатствах Чернигова. Его сейчас больше интересовали военные возможности князя Михаила Всеволодовича, – он ведь нашему князю друг и союзник. Не зря же мы ему гостинцы везем.

– Так-то оно так, – заметил на это мудрый Захар, но продолжать не стал.

Кондрат еще немного полюбовался панорамой города на холме и тронул коня.

– Чего застыли? – одернул он приказчиков, разомлевших от предчувствия хороших барышей. – Пора дела делать.

Вскоре обоз из Рязани, миновав по перекидному мосту глубокий ров и башню, въехал в город.

Глава двадцать вторая

Михаил Всеволодович Черниговский

Едва отъехав от ворот три сотни шагов по узкой улочке между лавками, длинными амбарами и другими хозяйственными пристройками, примыкавшими к крепостным стенам, рязанцы неожиданно угодили в затор из людей. В пределах небольшой площади, у которой со всех сторон сходилось сразу четыре подобные улочки, несмотря на ранний час, происходило какое-то действие. Кондрат, первым уткнувшийся в непроходимое море из людских тел, по привычке уже хотел было проложить себе дорогу широкой грудью боевого коня, но, услышав людские крики откуда-то сбоку, остановился и пригляделся, заинтригованный неожиданным скоплением горожан. Ему захотелось самому узнать, каким развлечением они заняты спозаранку.

Посреди площади был выстроен высокий помост, на котором стоял какой-то не то приказчик, не то городской служащий в длинном сером кафтане и во всеуслышание читал грамоту. «Бирюч»[37], - догадался Кондратий. Однако сильный и звонкий голос представителя власти тонул во всеобщем гуле, напоминавшем звук пчелиного улья. Люди явно не слушали, а веселились, переговариваясь меж собой и время от времени указывая куда-то пальцами. В толпе были почти сплошь простолюдины и ремесленники. Лишь несколько человек в богатых кафтанах заметил уже наметанным взглядом Евпатий. Он было решил, что здесь собирают налоги в городскую казну, но перевел взгляд чуть левее бирюча и всё наконец понял. У ног представителя власти виднелось сразу три деревянных чурбана, перед которыми на коленях стояло трое несчастных со связанными за спиной руками. Это были приговоренные к смерти. Они были без рубах, в одном лишь исподнем. Все бородатые, с горящими ненавистью глазами, жадно смотревшими в толпу, без надежды ожидая спасения. А за их спинами высился горой здоровенный детина с массивным топором на плече, готовый привести в исполнение приговор, как только его закончат читать.

– Что это? – уже догадавшись, все же спросил вполголоса боярин у Захара, остановившегося рядом.

– Да разбойников, наверное, каких-то судят или душегубов, – с безразличием пожал плечами приказчик. – Обычное дело. Сейчас дочитают, рубанут по шее и на небеса. А мы далее поедем. Это не надолго, хозяин.

Однако вскоре выяснилось, что первыми должны были казнить не разбойников, а другого преступника. Именно ему сейчас зачитывали приговор. То был длинноволосый и бородатый мужчина уже в летах. В его развевающихся на ветру волосах проглядывала седина, а на испещренном морщинами лице блуждала улыбка, словно он совсем не боялся смерти, а ждал ее с нетерпением. Кафтана на нем не было, лишь длинное серое рубище, все в дырах, прикрывало наготу. Преступник был за руки подвершен и прикован цепями к высокому столбу, что возвышался сразу за помостом. Вокруг него кольцом стояли ратники, словно творившие суд боялись, что дружки отобьют приговоренного. Из-за спин охранников на приговоренного с ненавистью взирал священник, державший в руке зажженный факел. Двое холопов подкладывали хворост под ноги пленника, заканчивая последние приготовления.

– …За ересь, волхование и колдовство… – донеслось до Кондрата, которому со своего места было все отлично видно и даже лучше слышно, чем остальным участникам представления, – …к смерти через сожжение!

Едва прозвучало окончание приговора, священник с факелом подтянул рясу и, шагнув ближе к столбу, поджег хворост. Когда он распрямился, приговоренный вдруг неожиданно подался вперед и плюнул ему в лицо. Священник выронил факел, отскочил в сторону, быстро вытирая плевок и крестясь, словно на него попал яд гремучей змеи.

Сухие сучья быстро занялись. Огонь начал лизать пятки приговоренному еретику. Тот держался стойко, но недолго, вскоре первый душераздирающий крик разнесся над площадью, заставив собравшихся на мгновение вздрогнуть. Но затем вся толпа одобрительно загомонила, заглушая новые крики.

– Так ему и надо, охальнику, – услышал возле своего стремени Кондрат шипение какой-то старухи, с ненавистью взиравшей в сторону пылающего столба.

Тем временем представление, предварявшее ярмарку, продолжалось. Не дожидаясь, пока в огне умрет от мук богохульник, истошные крики которого разносились далеко за пределами площади, местный представитель власти быстро зачитал новый приговор. Оказалось, что остальные действительно были разбойниками.

– …За лихоимство и воровство!.. – прозвучал зычный голос над площадью.

И заскучавший палач, наконец, взялся за дело. Он шагнул вперед, пригнул голову первого обреченного к плахе и, не раздумывая, с размаху рубанул тяжелым топором. Отсеченная голова с глухим стуком покатилась на помост, обагрив его кровью. Толпа одобрительно выдохнула. Палач взялся за второго. Но этот разбойник не хотел безропотно принять свою смерть и стал брыкаться, даже упал на окровавленные доски и попытался уползти.

– Ишь ты, – загомонили в толпе, – упирается, окаянный.

– Неохота помирать в такую рань, – вторил ему другой веселый голос.

– Куда ты, дурашка, – милостиво пожурил его здоровенный палач, – от меня не уйдешь.

Он подхватил приговоренного разбойника за связанные руки и хорошенько приложил головой об колоду. А когда тот обмяк, оглушенный и окровавленный, другой веревкой накрепко примотал его голову к самой колоде, чтобы больше не брыкался.

– Вот так, – удовлетворенно произнес палач, пригладив волосы на голове разбойника, чтобы освободить от них жилистую шею, – теперь нормально.

И, высоко вскинув топор, отсек вторую голову. Когда третий разбойник, на чем свет стоит поминавший черниговского князя и его помощников, отправился к праотцам, толпа вдруг потеряла интерес и начала расходиться. Увидев просвет впереди, Кондрат толкнул в бок Захара, который почему-то не мог оторвать взгляда от огненного столба, на котором корчился в агонии богохульник.

– Поехали, – сказал он приказчику, – надоело мне здесь. Надо князя побыстрее увидать.

– Едем, – быстро согласился Захар, приходя в себя, и последовал за хозяином.

Следом за ними ожили и возницы на телегах. Скрипа колес не было слышно за истошными криками казнимых и общим гомоном толпы, собравшейся для веселья, устроенного по случаю ярмарки.

Когда Кондрат преодолел десять шагов и оказался напротив самого помоста, толпа поредела уже настолько, что он смог увидеть последнего разбойника, которого тоже привязали к колоде.

– Я ненавижу вашего князя, – кричал тот, плюясь слюной, – и вас всех ненавижу!

На мгновение голова разбойника оказалась на одной линии с головой боярина, и они встретились глазами. Во взгляде разбойника сквозила такая неприкрытая злоба, что даже у привычного к смерти Кондрата побежали мурашки по спине.

– Ненавижу, – опять закричал разбойник, глядя прямо на проезжавшего мимо на коне боярина в ярком кафтане.

В этот момент топор нашел его шею, и позвонки с хрустом разорвались. Мертвая голова неожиданно отлетела не на помост, а скатилась с него прямо под ноги рязанскому боярину. И поскакала по камням, разбрызгивая кровь во все стороны.

– Лови ее, лови! – азартно закричали в толпе.

– Федька, лови голову, – а то у тебя своей нету! – подзадоривали другие.

Кондрат, ошеломленный поведением толпы, старался этого не показывать и побыстрее покинул площадь, свернув на одну из улиц, что вела к детинцу. Но истошные крики человека, горящего в огне, долетали и сюда, заставляя боярина то и дело вздрагивать. Преступник оказался живучим. К счастью, они удалялись от площади и вскоре уже выехали из бедных кварталов, приблизившись к местному кремлю, рядом с которым обитала знать. По сторонам стали попадаться каменные дома и храмы. Один из них – одноглавый храм, построенный из красного и желтого кирпича, привлек внимание боярина.

– Смотри, – удивился Кондрат, указав Захару на живописный храм, к которому сбоку было пристроено еще одно здание пониже с отдельным входом, – сдается мне, я такой же где-то видел.

– Знамо дело где, – ответил на это Захар, все еще пребывавший в какой-то задумчивости, – у нас в Рязани и видел. Здесь он зовется храмом Елецкого монастыря, а у нас точно такой же выстроен с крещальней сбоку. Видать, епископы договорились.

– Интересное дело, – кивнул Кондрат, которого не отпускало видение смерти последнего разбойника и его голова, скатившаяся под копыта коню, – и действительно. У нас такой же храм стоит. Точь-в-точь.

На Захара, как вскоре выяснилось, тоже произвела впечатление казнь. Только другого преступника.

Обоз свернул к большому постоялому двору, рядом с которым виднелось множество широких амбаров, где прибывшие купцы могли разместить все свои товары. В его массивности и основательности чувствовалась особенная стать столичного города, привыкшего принимать у себя гостей тысячами.

– Послушай, боярин, – осторожно начал приказчик, понизив голос так, что Кондрат едва мог его расслышать, – хотел попросить тебя кой о чем. Евпатий Львович, ты уж будь добр, никому не рассказывай, что мы с Макаром к тебе Февронию водили, пока ты хворал.

– А что за тайна такая? – удивился Кондрат, поднимая глаза на приказчика, который был сейчас не в меру робким.

– Она ведь знахарка, сам понимаешь, – пробормотал Захар, отводя глаза, – волхованием, говорят, занимается. Наши попы этого не любят. Как и здешние.

Захар помолчал немного и добавил чуть окрепшим голосом, видя, что Евпатий все еще не до конца понял, о чем разговор:

– Ну, того мужика, на столбе, заживо ведь сожгли… за волхование и ересь. Как бы и нас с Макаром… не того…

– А, вот ты о чем, – наконец-то догадался Кондрат, нахмурившись, – да не боись. Она же меня вылечила, а значит, и вы помогли. Что я вас всех за это, на костер отправлю? Не такой я человек. Князю не рассказал и другим не скажу. Так что забудь. Я вас благодарить должен за спасение. А занимается она волхованием или нет, не мое дело.

Захар не мог поверить своему счастью. Он хотел было в пояс поклониться боярину, но не вышло, – сидел на коне.

– Благодарствую, Евпатий Львович, – затараторил он, все же нагнув голову вперед, сколько смог, и перекрестился. – Благодарствую! Век будем помнить твою доброту. И я и Макар.

– Хватит уже бормотать, – оборвал его Кондрат, останавливая коня у широких ворот, – сказал же – забудь! Иди лучше размести людей. Да пошли узнать, чем князь занят. Отдохнем немного и в гости наведаемся с гостинцами, если примут.

– Всё сделаю! – крикнул Захар, спрыгивая с коня и принимая ногу боярина из стремени. – Оглянуться не успеешь.

С тем приказчик и исчез в глубинах необъятного постоялого двора, у которого остановился обоз рязанского боярина с вооруженными охранниками, вызвав небольшой переполох у работников и зевак. Многие приходили поглазеть на прибывших и расспросить, кто такие да откуда. Купцы, что жили по соседству, особенно интересовались.

– Ну теперь слухи до князя раньше нас дойдут, – пробормотал Захар, с неодобрением глядя на эту суматоху, но понимая, что ее не избежать, – ярмарка дело такое. Надо бы нам для тебя, Евпатий Львович, отдельный дом снять на время. А мы уж тут как-нибудь.

– Вот и займись, подыщи, – кивнул Кондрат, заходя внутрь огромного бревенчатого сооружения с двухскатной крышей, – а пока я и здесь отдохну маленько. Подальше от посторонних глаз.

Все сложилось удачно и довольно быстро. Пока Захар размещал людей и товары на постой, а Кондратий отдыхал в одной из комнат, Макар уже обернулся назад из детинца с сообщением от князя.

– Всё узнал, боярин. Аккурат в последний момент успел в хоромы княжеские. Михаил Всеволодович с княгиней Аленой только сейчас на обедню отправились, – сообщил Макар, – но я успел весточку передать, что явились мы утром из Рязани, и боярин Коловрат привез ему подарок от Юрия Рязанского. Князь сказал, что рад нам и желает видеть тебя после обедни для совместной трапезы и разговора у себя в хоромах, как и положено по церковному обычаю.

– Ну что же, – кивнул Кондратий, который смотрел через растворенное окошко на верхушку какого-то собора, что виднелся неподалеку, сверкая своими золотыми куполами, – совместная трапеза это хорошо. Не будем нарушать обычаи. Принеси-ка мне, братец, одежду посвежее. А то запылился я с дороги. Неловко будет перед князем.

А когда Макар уже шагнул за дверь, напомнил приказчику:

– Да гостинец не забудь для княгини.

– А то как же, – ухмыльнулся в бороду Макар, – из самой Рязани везли.

Пока князь Черниговский находился в церкви, рязанский боярин отдохнул, стряхнул с себя дорожную пыль, умылся и переоделся в чистый ферязь да красные сапоги. Надел шапку, расшитую золотой нитью. А затем, прихватив своих приказчиков с богатыми подарками и десяток воинов для порядка, сел на коня и отправился с княжеские хоромы, выстроенные, как и положено, за стенами неприступного детинца.

Проехав крепостные стены сквозь открытые ворота, немало церквей и палат боярских, что все больше из камня были сотворены, и оказавшись на месте, Кондрат узрел перед собой, наконец, и княжеские хоромы. Охрана князя Черниговского из крепких витязей была уже предупреждена о прибытии гостей рязанских. Спешившегося боярина с приказчиками пропустили беспрепятственно. А своих вооруженных ратников Кондратий снаружи оставил, ибо входить с оружием в палаты князя было не дозволено никому, кроме людей особенных.

Пышные каменные хоромы Михаила Всеволодовича с красной крышей оказались двухэтажными. Потолки здесь были высокие, и оттого все княжеское жилище тоже казалось выше. Снаружи все здание было пышно украшено полукруглыми арками с резьбой, над дверями и особенно над окнами, а кроме того, колоннадой. Шагнув между двух изящных колонн в широкий дверной проем, боярин из Рязани попал на лестницу, перила которой были уставлены объемными греческими вазами. А ступени такими замысловатыми рисунками и узорами расписаны, что боярин даже задержался на мгновение, чтобы рассмотреть их. Это были сцены охоты на диких животных, сдобренные орнаментом из трав и цветов. Мастера-камнерезы сработали здесь искусные.

– Богато живет князь Черниговский, – пробормотал поневоле Кондратий, ступая дальше, – ничего не скажешь. Но и мы, к счастью, не бедные.

На первом этаже, как успел заметить боярин, поднимаясь по лестнице, было множество небольших комнатушек, клетушек и подсобных помещений, откуда доносились запахи – кислый и пряный среди них были самыми сильными. Но едва ступив сквозь резные двери, у которых словно истуканы, застыли вооруженные ратники, на второй этаж, Кондрат попал в большой зал. Добрую половину этого просторного помещения занимал стол, украшенный раззолоченной скатертью и уставленный всевозможными яствами. Дальше за ним угадывалась княжеская опочивальня, куда вход преграждали еще двое бородатых витязей, сурово взглянувших на боярина и его спутников.

За столом восседал широкоплечий мужчина с чуть вытянутым лицом, умным и цепким взглядом, окладистой бородой. Он был в дорогих одеждах багряного цвета, расшитых по всей ширине тонкой золотой нитью. На вид ему было лет сорок пять. Рядом с ним на кресле с резной спинкой, похожем на трон, сидела круглолицая статная женщина того же возраста. Золотого тиснения в ее наряде и головному уборе с драгоценными камнями и жемчугом тоже было немало, но золото здесь перемежалось с голубой тканью, отчего все одеяние казалось не таким пышным. А скорее даже скромным.

«Это и есть, похоже, князь Михаил Всеволодович с княгиней Аленой», – заключил боярин, осторожно приближаясь к столу и продолжая разглядывать присутствующих.

Справа от князя сидел еще один мужчина, помоложе, одетый в дорогой ферязь светло-коричневого оттенка. Он не торопясь жевал пищу, поданную ему на сверкающем блюде, и прихлебывал вино из кубка, в котором драгоценных камней было ничуть не меньше, чем в головном уборе его матушки. Увидев сходство между мужчинами, Кондрат сразу же решил, что это сын князя Ростислав, о котором ему уже поведали приказчики. Дочерей князя – Марии и Евфросиньи – за столом не было. Кроме княжеской семьи в просторном зале Кондрат узрел еще только музыкантов. Человек пять с гуслями, бубнами, дудками да свирелями устроились на скамьях в углу, ожидая приказа веселить и развлекать всех присутствующих.

– Приветствую тебя, достославный князь Черниговский, – поклонился хозяевам чуть не до земли Кондрат, останавливаясь в нескольких шагах от празднично украшенного стола. – И тебя, княгиня благолепная. Рязанский князь Юрий вам поклон шлет и подарки.

Михаил Всеволодович встал из-за стола и вышел к нему навстречу. Ростом они оказались равны друг другу.

– Так ты, значит, и есть боярин Евпатий, что прибыл ко мне из Рязани? – князь по-дружески обнял гостя и взмахнул рукой. – Рад видеть тебя здесь в моем граде. Отпусти своих приказчиков да присаживайся к столу. Здесь жена моя благоверная, Алена, да сын Ростислав, воитель. Отобедай, чем бог послал. А за обедней и поговорим не спеша о делах наших с князем Рязанским.

– Благодарствую, – опять поклонился, но уже чуть короче, Евпатий. – Только дозволь, Михаил Всеволодович, сначала жене твоей подарок преподнести от князя нашего Юрия. За тем и приехали.

– Дозволяю. Подарки завсегда дело хорошее. Особливо женушке моей. Не так ли, Алена?

Оглянулся князь на жену, а та уже давно ларцы из любопытства глазами проверила, но смотрела сейчас в сторону, будто и не о ней речь, сохраняя строгость лица. От наблюдательного Кондрата это любопытство между тем не скрылось, но он и виду не подал.

– Отчего ж не принять, – смилостивилась, наконец, княгиня, одарив боярина своим взглядом, – издалека люди ехали. Пусть подносят. Взглянем на рязанское узорочье[38]. Я слыхала, мастера там тоже неплохие есть.

Кондрат подал знак приказчикам, и те одновременно поднесли к столу два резных ларца. Первый ларец открыл Захар и сделал шаг назад.

– Шлет тебе, княгиня, наш князь Юрий золотое ожерелье с изумрудами и жемчугами, в надежде порадовать глаз твой и душу.

Княгиня взглянула на ожерелье в ларце, сверкнувшее словно солнце и заигравшее переливами, едва откинули крышку. И чуть не вскочила со своего места, чтобы тут же примерить. Глаза ее загорелись, а на лице возникло восхищение увиденной красотой. Но только на миг. Спохватившись, княгиня быстро взяла себя в руки и напустила строгость. Кондрат лишь незаметно улыбнулся на это краешком рта.

– Понравилось мне твое ожерелье, боярин, – вымолвила, наконец, княгиня Алена, выдержав паузу, – вижу, постарались твои мастера для меня. Чем еще удивишь?

– А еще шлет тебе князь Юрий колты[39] золотые, дабы украсила ты себя ими на радость мужу своему.

При этих словах Макар приподнял крышку второго ларца, открыв взору княгини две изящные золотые подвески для украшения головного убора. В центре каждой из них был различим тщательно выгравированный на золоте рисунок, который изображал двух крылатых сиринов[40] с символом ростка и семенами. Головы райских птиц венчал нимб. По краю колтов были пущены жемчужные обнизи.

Ожерелье было прекрасным, а колты – изумительными. Подарок попал в цель.

– Садись, боярин, с нами, отобедай, – предложила снова уже княгиня, – в ногах правды нет.

Евпатий больше не заставил себя уговаривать. Отпустив Захара и Макара, великолепно исполнивших свои роли, он подсел за стол княжеский и принялся за угощения. С самого рассвета боярин почти ничего не ел, сначала дорога, а потом и увиденная казнь немного подпортили аппетит. Кондрат уже давно находился в этом мире, но еще никак не мог привыкнуть, что казнь здесь держали за развлечение. Он вздохнул и принялся за баранью ножку, лежавшую перед ним на блюде, в окружении яблок и разносолов.

Появившиеся из ниоткуда слуги быстро наполнили всем кубки красным вином и удалились также незаметно. Все выпили по чарке за здоровье княжеского рода. После этого княгиня Алена, выдержав для приличия немного, сообщила, что хочет немедленно примерить украшения, и князь отпустил ее из-за стола. Мужчины остались втроем.

– Что-то ты не слишком весел, гость дорогой, – заметил наблюдательный князь и сделал знак гуслярам. Те начали наигрывать негромкую мелодию, чтобы развеселить гостя. – Устал с дороги, али что другое заботит? Понравился ли тебе Чернигов-град мой?

– Правда твоя, княже, – не стал скрывать Евпатий, – град твой мне очень по сердцу пришелся. Красоты неописуемой сей град, все по уму устроено, а хором таких я даже у нас в Рязани не видал. Но не в том дело.

Коловрат отпил еще вина.

– Просто по дороге к тебе я казнь видел. Все из головы у меня не выходит, как сожгли одного преступника на костре.

– А, ты об этом, – кивнул Михаил Всеволодович, откидываясь на своем резном кресле с кубком в руке, – да, казнили одного охальника нашей веры, знаю. Сам и приказал. Так что ж тут такого?

– Ничего, княже, хотел только спросить, в чем провинился тот охальник?

– Идолам поклонялся, волховал в тайном урочище, веру наш отрицал, да мало того, – монахов пытался совратить с пути истинного, – рассказал князь Михаил, – призывал их забыть Христа, да служить идолам древним. Только христианин не служит ни огню, ни глухим идолам. Вот за то и предали его лютой смерти.

Кондрат удовлетворенно кивнул и успокоился, узнав все, что хотел. Собрался уже снова за трапезу приняться, но для князя Михаила здешние язычники были, похоже, как кость в горле. Кондрат и сам не ожидал, что заденет такую больную тему.

– Эх, боярин, да если б казнить одного да успокоиться, – продолжал Михаил Всеволодович, исподлобья вдруг зло посмотрев на Евпатия, словно на его месте сидел поганый язычник, отрицавший Христа, – их тут, в моих землях, знаешь столько еще по лесам прячется. А раньше вообще тьма была. В этих местах крепко идолам поклонялись, да и сейчас еще многие тайно поклоняются.

Михаил повернулся к окну.

– Вон там, – князь махнул рукой в сторону сводчатого окна, – по пути к хоромам моим церковь видел?

Кондрат проследовал взглядом за указующим перстом черниговского князя, но через узкое окно с его места за столом трудно было что-то разглядеть. Однако он действительно видел какой-то собор в детинце на подъезде к хоромам князя. И потому кивнул, соглашаясь.

– Это Борисоглебский собор. Так вот он стоит на месте языческого капища. Истинная вера себя давно утвердила, а старой места более нет в Чернигове. Ну, ничего, главных охальников я уже казнил, а остальные скоро одумаются. А не одумаются, у меня разговор короток…

Кондрат снова промолчал, созерцая черниговского князя. Михаил Всеволодович, похоже, народ свой держал в повиновении, а церковь защищал от любых посягательств. Иначе князю в земле русской, где уж давно утвердилась вера в Христа, было и невозможно править. Кондрат спорить не стал, но задумался крепко. О том, что и сам должен будет посетить храм, ибо до сих пор этого не делал. Ни в этой жизни, ни в прошлой. В то время и в той стране в бога не верили вообще, а последние годы его питала лишь ненависть к убийцам семьи. Здесь же он пока то хворал, то делами занимался, а мысли о боге и своем предназначении проходили как-то стороной. Но, похоже, очень скоро ему придется делать выбор, хотя, строго говоря, выбора у него не было. Боярин Евпатий в этой жизни был христианином, да и дружина у него подобралась такая же. «Ладно, – решил Кондратий, опрокидывая еще кубок в задумчивости, – разберемся».

– Давай-ка лучше о делах ратных поговорим, боярин, – перевел разговор в другое русло князь Михаил, – мы вот с сыном моим Ростиславом, слыхал уже, наверное, только воротились из Галича. Затворились там, осаду держали. Князь Даниил и его брат Василько обложили нас, напав неожиданно.

– Обложили, – подтвердил Ростислав, довольно ухмыльнувшись и впервые вступив в разговор с рязанским гостем. – Да силы свои не рассчитали. Только зубы себе пообломали о доспехи наши.

– Отсиделись мы за стенами крепкими, слава богу, – кивнул Михаил Всеволодович, отпивая вина и продолжая рассказ о своем походе, – ибо сил своих у нас было много, да еще венгры союзные отрядами помогли. Пришлось Романовичам отступить. Но они этого мне не простят. Сейчас вот снова надо на Волынь собираться, дела доделывать.

Князь допил вино и хлопнул кубком о стол. Тотчас возник холоп и снова наполнил его до краев.

– Но это все о моих делах. Они мне и так известны. А ты расскажи мне, воевода, лучше, как у вас там соседи себя ведут в Рязани да Муроме? Мордва да булгары набегами князя твоего Юрия не беспокоят? Присмирели?

– Да тихо всё, – ответил изумленный Кондрат и добавил осторожно: – Прости меня, Михаил Всеволодович, только не воевода я пока в ратном деле. Не заслужил еще такой чести.

– А кто ж ты, боярин, у князя Юрия? Не видал я тебя раньше, только слыхал.

– Сотник я у князя нашего, – ответил Евпатий.

– Сотник? – удивился слегка захмелевший Михаил и смерил сидевшего перед ним боярина уважительным взглядом. – Ну, раз Юрий ко мне сотника прислал заместо себя, значит, доверяет тебе крепко.

Он вдруг подался вперед, приблизив свое лицо к боярину, и проговорил:

– Помяни мое слово, Евпатий, быть тебе скоро воеводой. У меня на людей глаз верный.

Глава двадцать третья

Знамения

Этой ночью ему спалось плохо. Мучили тяжелые сны. Потому на рассвете Кондрат осторожно вылез из постели, накинул кафтан и – чтобы не беспокоить беременную жену, которая мирно спала, спрятав лицо в пуховой подушке – вышел на балкон своего терема, подышать воздухом.

На дворе стояла поздняя весна. По утрам еще бывали заморозки. Кондрат взглянул на солнце: неяркое светило едва показалось над линией горизонта, и было окружено каким-то мутным ореолом. Увидев его, боярин вздрогнул.

Это солнце напомнило ему комету, которую он видел больше года назад, возвращаясь из Чернигова. Та встреча до сих пор не изгладилась у Кондрата из памяти, хоть он и не был слишком суеверным. Пребывание в стольном городе прошло хорошо, можно сказать, удачно. Боярин свел близкое знакомство с князем, а приказчики хорошо поторговали, продали свои товары и купили много новых за удачную цену, наполнив личную казну боярина золотом. Но не успели рязанцы отъехать от Чернигова и десяток верст, направив стопы свои к дому по лесной дороге, как в небе рядом с солнцем зажглась еще одна яркая звезда с длинным светящимся хвостом, лучи которой вскоре окрасились в алый цвет. Звезда зажглась на востоке, как раз в той стороне, куда они ехали. Случилось это ближе к вечеру. Хорошо различимая звезда висела над горизонтом, росла на глазах и становилась все краснее.

Едва бойко обсуждавшие место предстоящей ночевки приказчики, довольные тем, как сложилась жизнь, разглядели на небе звезду с алыми лучами, как повалились с коней на землю и начали истово молиться. То же самое произошло с холопами и всеми работными людьми, что находились в обозе. Даже многие ратники, спустившись с коней, присоединились к ним. Обоз встал.

– Вы чего так перепугались? – удивился Кондрат, решив, что в небе просто появился какой-то метеорит, который скоро сгорит и погаснет, – звезды, что ли, падающей не видали?

– Так то не простая звезда, Евпатий Львович, – проговорил Захар заплетающимся от волнения языком, – то кровавая звезда. Она просто так на небе не появится.

– И что с того? – недопонял Кондрат.

– Она несет большие беды, – просветил его Макар, молившийся рядом, – надо молиться, чтобы они стороной прошли и нас не затронули. И ты, Евпатий Львович, помолись.

– Обязательно помолюсь. Только что же нам теперь, – продолжал гнуть свою линию Кондрат, не слезая с коня и глядя звезду, которая мерцала и наливалась кровью все сильнее, – на ночлег не становиться?

Он обвел взглядом в одно мгновение замерший обоз, в котором только ратники оставались при деле, да и то не все.

– Не боись, Макар, сгорит скоро твоя звезда и совсем исчезнет, – попытался он пошутить и успокоить приказчиков, поправив шапку. – А с нами ничего не случится. А ну, давайте команду лагерь ставить и ужин стряпать, а то я проголодался уже.

– Как же так, Евпатий Львович, – пробормотал Захар, – разве ж это можно сейчас? Надо молиться.

Послушные в обычное время приказчики в этот вечер долго отказывались выполнять приказы своего боярина, который битый час уговаривал их поставить лагерь. Лишь только когда Евпатий Коловрат вынул из ножен свой меч и стал угрожать отсечь голову им обоим и любому, кто ослушается, дело сдвинулось с мертвой точки. Приказчики прекратили молиться и, постоянно оглядываясь на мерцавшую кровавым светом звезду, смогли кое-как разбить лагерь прямо здесь. У лесной дороги. Ехать дальше в этот день никто больше был не в состоянии. Большинство людей, узревших кровавую звезду, находились теперь в оцепенении, и Кондрат решил им дать время до рассвета. Он надеялся, что за это время звезда сгорит и погаснет, оставив лишь неприятное воспоминание.

Уже когда костер пылал и мясо было поджарено, к боярину подсел Ратиша, не испугавшийся звезды. Или хотя бы не подавший вида.

– Мне один знакомый дружинник из войска черниговского, бывалый воин, сказывал как-то, – проговорил он, откусив кусок мяса и прожевав его медленно, – что вот такая же точно звезда, почитай годов пятнадцать, назад тоже загорелась в небе. Я ее помню плохо. Было али не было. А вот он видел точно.

Глядел при этом Ратиша на темное небо, где даже ночью продолжала гореть красная звезда с длинным хвостом, наводя ужас на всех рязанцев.

– Ну, – едва ли не радостно кивнул Кондрат, призывая в свидетели приказчиков, угрюмо сидевших у костра, не притрагиваясь к пище, – и что дальше было? Погорела себе и погасла, так ведь?

– Та звезда горела восемнадцать ден над половецкими землями[41], - поведал историю Ратиша, – то была большая звезда с лучами как бы кровавыми. Она всходила на небо с вечера, после захода солнца, и сияла там всю ночь. И так было все восемнадцать дней кряду.

– Ну, – поторопил его боярин, уже почуяв подвох в том рассказе, – и что потом случилось?

– А потом, спустя известное время, на Русь пришли татары и была битва на Калке. Погибли многие воины и среди них князья русские. Та звезда предвещала большое кровопролитье. Оттого ее и прозвали кровавой.

– Ну, ты умеешь успокоить, Ратиша, – расстроился Кондрат, видя зревшую панику среди своих людей и с неудовольствием понимая, что Ратиша озвучил то, о чем он и сам смутно догадывался, – нашел время истории свои рассказывать про звезды кровавые, что предвещают кровопролитие. Вон гляди, что с народом делается.

– А я не боюсь этой звезды, – пожал плечами бывалый ратник, погладив ножны своего меча, – чему быть, тому не миновать. Мое дело ратное. Мне все одно в бою сгинуть. А от холопов чего ждать.

– Вот все бы так размышляли, – поставил боярин ратника в пример своим расстроенным приказчикам, слушавшим Ратишу во все уши, – жили бы спокойнее.

Он велел всем ложиться спать, чтобы выехать пораньше, и пошел спать в свой шатер. В глубине души Кондрат надеялся, что этот метеорит, как он полагал, прогорит и рассеется к утру, прогнав оцепенение с его темных людей. Однако спалось ему плохо. Ночью боярин часто просыпался и выглядывал наружу, но видел лишь яркий свет кровавой звезды, которая только становилась больше с каждым часом. Когда наступил рассвет и взошло солнце, звезду стало видно гораздо хуже, но совсем она не пропала, оставшись сиять на небе вместе с солнцем. Лагерь охватила паника. Даже под угрозой смерти, которую, впрочем, Кондрат не спешил привести в исполнение, приказчики и холопы отказывались ехать дальше. Весь день они провели в молитвах, да так и остались на месте. Лишь на следующий день боярин смог с помощью дружинников, которые спокойнее относились к дурным предзнаменованиям, сдвинуть обоз с места.

Рязанцы тронулись в обратный путь, но кровавая звезда не исчезла ни на второй день, ни на третий. Она светила им днем и ночью почти половину дороги, поселив страх в душах. И неожиданно погасла, лишь когда они достигли верховий Оки в местах слияния с речкой Зушей. Добрались до знакомого города Домагощ и заночевали там. Впрочем, ночевка тоже прошла необычно, – жители города эту ночь провели в церкви и вокруг нее – всех небольшая церквушка не вмещала. Молились о том, чтобы предстоящая беда прошла стороной. Многие рязанцы да и сам боярин на какое-то время присоединились к молитве. Глядя на охваченных ужасом людей, Кондрат понимал, – то же самое творится сейчас по всей Руси, везде, где могли видеть это небесное явление. А когда наутро местные жители и рязанцы вдруг не увидели алых лучей, несущих кровопролитие, то окрестности города огласились радостными криками.

Кондрат, наконец, испустил вздох облегчения. И не он один. Кровавая звезда, сиявшая почти две недели на востоке, погасла. «А может, блажь все это, и не будет никакого нашествия? – подумал Кондрат, покачиваясь в седле и недоверчиво посматривая на небо, выглядевшее уже непривычно без этой чертовой звезды. – Может, пронесет, и татары пройдут стороной?»

Но что-то подсказывало ему, что не пройдут. А значит, оставалось встретить свою судьбу и как-то подготовиться к последствиям этой встречи. Пожалуй, он был сейчас единственным, кто знал, чего ожидать, опираясь не только на предзнаменования.

– Не спится? – теплые нежные руки обвили его сзади, к спине прижалась мягкая женская грудь, а на плечо легла красивая головка с распущенными волосами.

Лада неслышно скользнула на балкон, накинув на себя теплый платок. Ее русые волосы, достававшие почти до пят, разметались по плечу боярина. Кондрат ощутил на щеке прикосновение горячих губ и загрустил от нахлынувшей нежности. Как же ему не хотелось сейчас думать о реальной жизни и предстоящих бедах, которые предвещала кровавая звезда. Когда на рассвете любимая женщина обнимает тебя на балконе, хочется плюнуть на все это и забыться с ней навсегда. Но какой-то отстраненный холодный голос из глубины души упрямо напоминал, что этого делать нельзя. Не время сейчас любить и предаваться нежностям. Не то сейчас время. И все же сердцу не прикажешь.

С Ладой у них все случилось как-то само собой. Незаметно и легко. Сладилось. Когда он вернулся из Чернигова, и повидался пару раз с девицей, что едва успела похоронить отца, Лада еще носила траур. Но при встрече она улыбнулась статному боярину, еще больше распалив огонь в его душе. И Кондрат понял, что любим, воспарив на седьмое небо от счастья, хотя и не услышал ни слова об этом. Но разве тут нужны слова? Боярин так хотел принять участие в судьбе несчастной девушки, что был готов хоть сейчас задарить ее подарками или увезти в другой город на ярмарку, чтобы развеселить, отвлечь от черных мыслей, но это было невозможно. И Кондрат ждал своего часа. Ждал, пока закончатся все обряды, чтобы не обижать ее покойного отца и родню. Ждал, пока Лада вновь сможет выходить в люди. Ждал целый год, ни о ком другом и не помышляя, хотя немало прелестниц бродило вокруг него – такого знатного и богатого жениха. И, наконец, дождался.

Едва вышел законный срок, как он, не теряя более ни дня, заслал сватов и получил согласие. Девица хоть и осталась одна, без родителей, но дядья у нее нашлись. Однако это не помешало их счастью. Боярину и сотнику княжескому Евпатию Коловрату, предложившему себя в женихи единственной дочери покойного Гостомысла, никто противиться не стал. И по осени они сыграли свадьбу[42]. Да какую – вся Рязань гудела. И сам князь Юрий, что отца Лады давно знал, их благословил. А теперь вот Лада уже ждала первенца. Виденная год назад кровавая звезда никак не сказалась на судьбе боярина. Жизнь Кондрата определенно налаживалась. Он был счастлив и ни о чем другом думать не хотел. Хотя бы сейчас.

Но от княжеской службы его никто не освобождал. Нежно обнимаясь с любимой женой на балконе и глядя, как золотые купола церквей все больше разгораются, тронутые просыпавшимся солнцем, он вспомнил о встрече с князем.

– Не спится, – кивнул боярин, покрепче обнимая молодую жену, – скоро уже надо ехать. Князь ждет для разговора. Велел спозаранку к нему явиться. Важный гость у него, коего показать мне зачем-то хотел.

– Ну, иди, – нехотя отпустила его Лада, чмокнув еще раз влажными губами, – раз князь звал. Не зря же он тебя так к себе приблизил в последнее время. Значит, нужен ты ему. Да к обеду возвращайся.

В это ранний час к палатах князя Юрия, украшенных не хуже, чем золотые чертоги князя черниговского, было пусто. И во дворе кремля тоже никого не было. Кроме суровых ратников из княжеской охраны, лично знавших Коловрата и беспрепятственно пропустивших его к рязанскому властителю. «Не на пир звал, похоже, – смекнул сотник, спрыгивая с коня и отдавая поводья конюху, – что же за гость у него такой, что мне знать надобно? Да и почему именно мне, у него бояр премудрых в достатке. Один Святослав чего стоит, да воевода Богдан».

Однако в палатах князя, кроме самого Юрия и его сына Федора, сидевших у длинного стола с яствами, находился только один человек – восточной наружности с бородкой и узким разрезом глаз. Он был в зеленом одеянии, расшитом по краям медными бляхами. На груди гостя висел какой-то круглый чеканный амулет на золотой цепи. Это одеяние роднило его по виду с воином, хотя и на странствующего купца или чиновника он тоже был похож. Бегло оценив гостя, Коловрат решил, что тот был явно из далеких земель. Но ни боярина Святослава, которому приличествовало быть в таких случаях, ни воеводы Богдана за столом рядом с князем сейчас не было.

«Странно, – подумал Кондрат, входя и кланяясь присутствующим, – кто бы это мог быть?»

Гость князя так же слегка поклонился вошедшему, но ничего не сказал.

– Садись к столу, Евпатий, – приказал князь, – ешь, пей и послушай, что рассказывает мне Ирхан, гость из Волжской Булгарии, о беде, что пришла на их землю.

«Вот оно что, – подумал боярин про себя, озадачившись немного, – вон, откуда ветер дует. Говорил же я ему раньше об этом. Намекал. Похоже, князь, наконец, начал верить в мои пророчества».

Но вслух ничего не ответил. Кондрат сел за стол напротив гостя восточной наружности и налил себе вина. Поскольку разговор был, похоже, не для чужих ушей, всех слуг князь отпустил. Отпив глоток терпкой красной влаги, боярин обратился в слух. Ирхан между тем продолжил свой рассказ, который начал незадолго до прихода сотника. Говорил Ирхан по-русски вполне сносно, лишь иногда коверкая слова. Похоже, он действительно был на своей родине чиновником с довольно высоким положением и на ему Руси тоже бывать приходилось. Правда, когда и при каких обстоятельствах, неизвестно.

– Моя земля, как ты слышал, княз, – заговорил Ирхан низким голосом, – сейчас в огне. Еще зимой пришла к нам беда. Из восточных степей неожиданно появились полчища кочевников и напали на наши города. Сожгли полстраны, прежде чем мы успели опомниться.

Ирхан опустил свой взгляд вниз. Похоже, ему было трудно признаваться в этом.

– Наша армия сильна и быстра, княз. Ты знаешь об этом.

– Знаю, – кивнул Юрий и криво усмехнулся, посмотрев на Кондрата, – приходилось встречаться. И не мне одному, а многим нашим князьям. Мы с булгарами давно уж добрые соседи. То мы их навестим, то они нас. Последнее время, правда, все больше мы у вас гостили. Да подолгу и с удовольствием.

Он замолчал, решив пощадить самолюбие Ирхана, который покраснел от стыда, но проглотил обиду.

– Все так, княз. Все так. Вы воины и мы воины. Но в этот раз мы не успели собраться с силами. Их никто не ждал посреди зимы. Но они пришли. Налетели с востока, как сильный ветер.

Кондрат поневоле вспомнил кровавую звезду, что зажглась на востоке в прошлом году. И пророчество Ратиши.

– Кто ж это на вас напал так стремительно, что даже такие быстрые воины, как булгары, не успели отбиться? – поинтересовался Федор, наклонившись вперед.

– Мы еще бьемся, – возразил Ирхан, все же обидевшись, – моя родина еще жива. Но умирает. Болшая часть воинов убита. Остальные тоже скоро погибнут. Я не воин, я лишь чиновник. Дома я лишился всех своих владений и бежал сюда с семьей, просить у тебя защиты, князь Юрий.

– Ты мне расскажи о них вначале, мил человек, – предложил Юрий, откидываясь назад с яблоком в руке, – а я подумаю.

– Кто эти кочевники? – повторил вопрос Федор. – Половцы?

– Нет, – отмахнулся беглый чиновник из Волжской Булгарии, даже сморщившись от такой мысли, – половцы не так опасны. После того, как ваши князья пустил им кровь, половцы присмирели. Вам ли не знат. Это татары, которых мы почти пятнадцать лет назад разгромили на Волге, когда они возвращались из похода на половцев. И теперь они пришли мстить!

Ирхан так разволновался, что сам подался вперед и вперил взгляд в лицо князя Рязанского.

– Тогда они разбили ваши дружины на реке Калке. Помнишь, княз? Вас было много. Вы помогали половцам и должны это помнить.

– Мы на Калку не ходили, – отмахнулся князь Юрий.

Ирхан едва ли не рассмеялся в ответ.

– Для татар вы все – русские. И русские тогда выступили против них. А татары такого не забывают и всегда мстят, пока не уничтожат врага. Сколько бы лет ни прошло. У нас много хороших воинов, но у них много… много больше в этот раз. И знаешь, княз Юрий, что я думаю?

Владетель Рязани промолчал в задумчивости, дав своему гостю высказаться.

– Их пришло слишком много для того, чтобы убить только нас. И они не уйдут назад, предав огню Волжскую Булгарию. Сегодня они уничтожили наши земли, а завтра…

Ирхан вдруг обернулся к Евпатию и почти крикнул ему в лицо:

– А завтра возьмут вашу! И не уйдут, пока не сожгут и не утопят в крови все ваши города за то, что когда-то вы дерзнули выступить против них. Их привел хан Бату, внук великого Чингисхана. Вот кто пришел на нашу землю.

– Не пугай ты меня, Ирхан, пуганый я, – вдруг стал серьезным князь Юрий, распрямившись, – и чего же ты ждешь от меня сейчас?

– С ханом Бату пришло очень много воинов. И не только конница. Есть даже пешие, чтобы брать города. Собери всех князей русских и напади с дружиной своей на врагов общих на нашей земле, – затараторил беглый чиновник, – пока они еще не вступили в ваши пределы. Если ваши князья соберутся вместе – вы их победите. Иначе…

«Твои бы слова да богу в уши», – подумал Евпатий. Но, глядя на Юрия, который сидел недвижимо, даже прикрыл рот рукой, чтобы не сказать этого вслух.

– Мы на Калку не ходили, – ответил Юрий, закончив разговор.

Проводили гостя. Посидели молча. Кондрат все еще надеялся, что призывная речь беглого чиновника из Волжской Булгарии тронет князя, и он пойдет союзы собирать средь русичей, чтобы татарское войско сообща встретить у своих границ. А то и правда, нанести упредительный удар за Волгу, пока они этого не ждут. Но князь рассудил иначе.

Юрий решил в Волжскую Булгарию не ходить, чтобы не терять зря своих воинов. И к другим князьям обращаться не стал, чтобы создать союз и общее войско из многих дружин.

– Нечего нам за булгар пропадать, – постановил он, – своих воинов без избытка. Да и не придут татары сюда. Мы на Калку не ходили. Побьют болгар, может, половцев заодно пощиплют и назад возвернутся. Оттого нам только польза выйдет.

Услышав это, Евпатий загрустил. Он-то знал, чем это может закончиться.

– А если все же дойдут сюда татары, – попытался он навести князя на мысль о союзе или предупредительном ударе, – в поле выйдем или отсидимся за стенами?

Князь глянул на него, сверкнув глазами так, что едва не испепелил Евпатия.

– Сказано тебе, не дойдут. И все тут.

– Ирхан говорил, больно много их, да еще пешие есть, чтобы города брать, – не унимался упрямый Евпатий, играя с огнем. – В Булгарии городов не много. У нас больше. Думаешь, князь, они зря в такую даль пришли? Прав Ирхан. Наша дружина, конечно, хороша. И Богдан воевода знатный, но людей у нас все равно меньше, чем у татар, наберется. Поговорить бы с другими князьями. Да свою дружину усилить надобно, княже. Воинов набрать новых. Пеших и конных. Научить их биться в строю. Пока время есть…

– Вот и учи, Евпатий, – разозлился Юрий, топнув ногой, – давно я хотел на сшибку общую посмотреть. Сегодня же в поле соберу под городом три сотни – твою, Наума и Белояра. Посмотрим, кто из вас победителем выйдет. А воевода Богдан вам тоже противником с четвертой сотней будет.

В тот же вечер сошлись на поле под Рязанью четыре сотни конных воинов из дружины княжеской, в доспехах с копьями и мечами. Собирались биться крепко, только с уговором, чтоб никого не калечить. Копья тупые взяли для этого да мечи не острые, для учебы приспособленные. Но при желании и таким можно было противника на тот свет отправить.

Кондрат, уже не раз со своей сотней ходивший в недалекие рейды по границам да с князем дань собирать, много времени тратил на обучение и в конном бою уже поднаторел. Случилось ему даже вновь на большую банду разбойников нарваться в дальнем лесу, что хотела собранную дань отнять и порубить всех на куски. Но с вражеской армией он еще не встречался лицом к лицу. Сшибки же учебные уже не раз проводились под командой воеводы Богдана – дядьки умелого, но уж больно прямолинейного, по мнению Евпатия. Любому маневру предпочитавшего лобовой удар в расчете на силу своих богатырей. Пока что дружина Коловрата лишь единожды в них побеждала, а все остальные разы проигрывала, несмотря на то что воины были не из последних. Кондратий винил за то себя. Победителем же выходил почти всегда воевода Богдан, у которого все ратники были как на подбор и воевали слаженно. Но к тому дню, когда случился разговор с князем, Кондрат как раз хотел применить новую тактику, о которой недавно вспомнил – слабый центр, сильные фланги, растечься лавой и охватить противника в кольцо. И еще хотел опробовать ложное отступление, что уже пару раз со своими ратниками отрабатывал. Занимаясь конными сшибками со своей сотней, потомок донских казаков вспомнил, что был такой маневр у казачьего войска. А те его переняли, дай бог памяти, уж не у самих ли татар?

«Выходит, время для меня не прошло зря, – гоняя своих ратников на учениях, размышлял Кондрат о том, что узнал в прошлой жизни, – глядишь, скоро случай выпадет вернуть татарам должок через их же военную тактику. Вот хан Бату удивится».

В тот день хитроумному Евпатию удалось-таки провести умудренного Богдана. Победив в первой сшибке сотню Наума с помощью мощного лобового удара, Богдан применил против сотни Евпатия тот же маневр. А сам Коловрат вышел победителем из сшибки с сотней Белояра, хоть и не без труда. Разобрался с его воинами обычным способом, умения хватило. А свой маневр держал в секрете до поры.

– Ну, родимые, пришло время показать, чему я вас учил, – крикнул Евпатий, когда на его сотню, выстроенную по новой науке недалеко от оврага, поскакала сотня воеводы Богдана, подняв копья и щиты, – держим первый удар в центре, а потом отступаем до оврага. Те, кто по бокам, растекаются и замыкают кольцо. Опосля разворачиваемся и бьем их, пока не перемелем.

Так и вышло. Мощный удар бронированного кулака ратников воеводы Богдана быстро смял центр Евпатия и начал теснить. Те отбивались недолгое время для вида, а потом показали тыл и поскакали к оврагу.

– Вперед! – закричал, увидев это, обрадованный Богдан, потрясая своей бородой. – Раздавить их, сбросить в овраг!

Он уже праздновал победу, когда его сотня, проломив центр и смешав свои ряды, начала преследовать отступавшего врага. Но неожиданно фланги Евпатия, где была сконцентрирована основная сила, рванулись вперед и замкнули кольцо окружения. Среди ратников воеводы возникла путаница. Кто-то продолжал атаковать и рваться к оврагу, не заметив того, что случилось сзади, другие поскакали в сторону, чтобы отразить боковую атаку, а третьи вообще развернулись. Именно этого и добивался Евпатий. Оказавшись в окружении, воины Богдана еще сопротивлялись, но были очень скоро уничтожены в учебном бою.

Князь Юрий, наблюдавший за сшибками из своего шатра на холме, хохотал от души.

– Ай да Евпатий! Ну, потешил, – заявил князь, все еще смеясь, когда оба предводителя предстали перед ним. – Ну что, Богдан, объегорил тебя сотник. Разбил подчистую. И как ловко!

– Повезло ему, – пробасил Богдан, имевший вид побитой собаки.

– Ты где такой бой видел? – удивился Юрий, обращаясь к Евпатию. – Я тебя такому не учил.

– От степняков сведал, – туманно ответил Кондрат, – они прямой удар никогда не держат. Хитростью берут.

– Хитростью, говоришь? – ухмыльнулся князь, которому это военное игрище доставило несказанное удовольствие. – Что ж, такая хитрость в бою не лишнее. К победе ведет.

Он смерил взглядом нахмуренного воеводу и затем снова посмотрел на Евпатия, словно что-то решая для себя. Наконец, решил.

– С сего дня быть тебе, Евпатий, тысяцким. Еремей, Наум и Белояр под тобой ходить будут, как и другие сотники, коим прикажу, – произнес Юрий, чеканя слова, и добавил, чуть понизив голос: – Наберешь еще три сотни и научишь всех такому бою. Не ровён час, и правда…

– Прости, княже, – вмешался в разговор обиженный Богдан, – учить ратников то моя задача.

– А ты и учи, все остальное войско, как разумеешь, – отрезал Юрий, – а эту тысячу мы по-особенному учить будем. Надобно нам разные умения применять в бою. Много у тебя опыта есть, а такого нет. Но, как бы то ни было, ты, Богдан, – воевода. И Евпатий тебе подчиняться будет. Общее дело делаем. Не до обид и усобиц сейчас. Враг у наших границ уже гуляет.

Посмотрел Богдан на князя, а потом исподлобья на Евпатия зыркнул гневным взглядом, полным обиды. Трудно ему было перенести волю Юрия со смирением.

– Будь по-твоему, княже, – выдавил из себя воевода, наконец, тяжело вздохнув.

Весна быстро закончилась, и наступило знойное лето. Про татар было не слышно. Жара выдалась такая страшная, что реки быстро превратились в ручейки, а колодцы засохли. Посевы без воды всходили плохо. Урожай начал гибнуть. Птицы от жары падали замертво на землю. К осени в Рязани выросла цена на хлеб и другие продукты, но до голода, как в Новгороде, не дошло. К счастью, князь Юрий держал в закромах большие запасы на случай осады. Пришлось часть из них пустить на прокорм населения. А остальное купцы в соседних волостях закупили, чтобы успокоить разволновавшийся народ.

Все это время Евпатий разрывался между Ладой, что вот-вот должна была родить, и дружиной, в которую набирал новых воинов по всему княжеству. Но не только конная дружина была на уме у тысячника Евпатия. Вместе с Богданом он не раз обходил крепостные стены, осматривая укрепления, и мысль об арбалете, виденном у Васьки Волка, не выходила у него из головы. С таким оружием франки очень эффективно обороняли Париж от викингов, и ничто не мешало рязанцам применить его против татар, если они тут появятся. А они появятся. Несколько раз Евпатий порывался рассказать о новом оружии воеводе Богдану, но тот и слышать не хотел, пережевывая свою обиду.

– Нечего нам диковинами заниматься, луков проверенных хватит, – ответил Бодан последний раз на предложение Евпатия показать заморское оружие.

И тогда Коловрат решил поговорить напрямую с Юрием. Тот был падок на всякие новые дела. А еще лучше изготовить несколько штук и продемонстрировать в деле. Лучше один раз увидеть, как говорится.

Он уже засобирался в лес к атаману, с которым уже давненько не виделся, но тут разродилась Лада, и молодой отец позабыл обо всем на много дней, прыгая вокруг люльки с ребенком, подвешенной в горнице. Лада родила ему сына, которого назвали в честь ее покойного отца – Гостомыслом. Евпатий не возражал. Он был счастлив. Ненависть давно покинула его сердце.

На службе в Спасском соборе, где ребенка должны были окрестить, собралась вся немногочисленная родня – у Лады только дядья остались, что жили в Пронске и Козельске, а у Евпатия вообще никого не было. Зато князь Юрий заехал, одарил подарками.

Когда служба уже подходила к концу, земля под собором вдруг заходила ходуном. Утварь церковная повалилась на пол. Евпатий едва успел подхватить младенца из купели. Стекла со звоном вылетели, по стенам поползли змеистые трещины, а люди бросились вон, спасаясь от землетрясения[43]. Боярин прижал к груди новорожденного сына и вместе с Ладой выскочил на улицу. Они отбежали подальше от собора, со стен которого уже отваливалась штукатурка и сыпалась вниз на головы бегущим.

Внезапно над городом разнесся печальный звук колокола, заставив замереть посреди улицы Ладу и Евпатия, а также князя Юрия, что выбежал вслед за ними. Странный это был звук. Приглядевшись, они увидели, что по стенам видневшегося вдалеке Борисоглебского собора тоже ползут вверх ветвистые трещины. Одна из них, расширяясь на глазах, доползла до колокольной башни. Следующий удар стихии заставил эту златоглавую башню с крестом отколоться и рухнуть вниз вместе с колоколом, придавив насмерть десяток монахов.

– Вот и пришла беда, – прошептал князь Юрий, глядя на облако поднявшейся пыли, и перекрестился со вздохом, – за грехи наши.

Оторопелый Евпатий молча смотрел на своего ребенка, который лежал у него на руках недвижимо и даже не кричал, несмотря на всеобщий грохот вокруг. Казалось, он ничуть не испугался. Евпатий прижал сына к себе еще сильнее, а младенец в ответ лишь тихо улыбнулся, уверенный, что отец защитит его от любой беды.

Вторжение

Глава первая

Тайный схрон

Евпатий остановил коня, осторожно спустился на влажный мох и прислушался к звенящей тишине леса, которую нарушал лишь удивленный шепот редких птиц. Их встревожил вид трех всадников, неизвестно зачем забравшихся в такую глушь, куда не вела ни одна дорога. Все проезжие пути, как и судоходные реки, остались далеко в стороне. Удовлетворенно осмотрев замшелый бор, в который почти не проникали лучи солнца, давно уже вскарабкавшегося на самый верх небосвода, Коловрат махнул рукой своим спутникам.

– Слезай. Здесь хоронить будем.

Макар следом за ним спрыгнул с коня на замшелую землю, которая слегка просела под его сапогами, и выдернул притороченную к седлу лопату. Пока приказчики снимали накрытый попоной от посторонних глаз сундук, сам боярин обошел ложбинку и выбрал место для схрона.

– Вот, здесь копайте, – приказал он, остановившись рядом с валуном средней величины, – аккурат под самым камнем. Откатите его, яму сделайте, а потом на место верните. И все будет как прежде. Неприметно.

Коловрат с неудовольствием посмотрел на свои красные сапоги, потом на следы, отпечатавшиеся на влажных и замшелых кочках.

– Да ступайте осторожнее, – добавил боярин, – чтоб следов не много оставлять.

– Не волнуйся, Евпатий Львович, – уверил его Захар, невольно оглядевшись по сторонам, – все сделаем в лучшем виде. Осторожно ступаем. Комар носа не подточит.

– Ага, – кивнул Макар, помогавший тащить небольшой, но увесистый сундук, – сильно не натопчем, а мох скоро обратно распрямится. И к обеду уже никто и не заметит, что мы здесь были. Даже если рядом проедет.

– Ну, добро, – кивнул Евпатий, оглядывая затерянную в темном лесу ложбинку и поглаживая рукоять меча, подвешенного к поясу, – поспешайте. Надо побыстрее назад вернуться. Чтобы люди наши, что в деревне оставили, тоже ни о чем не догадались. Мне лишние разговоры не нужны, даже среди своих.

Подтащив сундук, приказчики опустили его на укрытую опавшей листвой землю, рядом с камнем. Позади валуна рос огромный куст, почти укрывавший его с трех сторон. Листья на том кусте уже покраснели, а иные почти пожелтели, – на дворе стояла осень, которая в этом году выдалась теплой. Ни дождей, ни холодов еще толком не было. Влага осталась только в таких местах, как это, укрытых от солнца, ветра и постороннего взгляда.

Поднатужившись, приказчики схватили увесистый валун по краям и попытались аккуратно сдвинуть в сторону, но лишь смогли его ненадолго приподнять. Попыхтев немного, они положили его на прежнее место.

– Тьфу ты, леший, – выругался Макар, отступая на шаг.

– Тяжеловат, – выдохнул Захар, сдвинув шапку на затылок и вытирая пот со лба.

– Ты прости нас, Евпатий Львович, – вторил ему Макар, обернувшись к стоявшему чуть поодаль боярину, – подмогнуть бы надо. Вдвоем не совладаем. Али просто рядом в земле яму вырыть.

– Просто нельзя. Тут, окромя людей, зверья много. Того и гляди, устроят себе из нее нору, – заметил на это боярин, – Под камень схороним. Подальше положишь, поближе возьмешь.

Сказав это, Евпатий скинул с себя расшитую золотом шапку и ездовой ферязь, чтобы не измазать и не вызывать потом лишних вопросов. Но не сразу пришел на помощь приказчикам, а оглянулся по сторонам и поискал что-то цепким взглядом. Нашел, – то был ствол небольшой сосны, обломленной ветром и валявшийся неподалеку. Взял его и лишь тогда приблизился к приказчикам.

– Подымай, – скомандовал он и, едва камень оторвался от земли, просунул в образовавшуюся щель ствол, а затем поднапрягся и лихо перевернул тяжеленный камень на бок. Приказчики еле успели отпрыгнуть в стороны.

– Вот так-то, – назидательно заявил боярин, отбросив ненужную более сосну, – дайте мне точку опоры – и я переверну землю, как говаривал некогда Архимед.

– Это кто ж такой? – удивился Захар. – Не слыхал раньше. Из купцов али из бояр?

– Мудрый был, наверное, муж, – похвалил Макар, удивленный столь быстрым результатом, – и наверняка грамотный.

– Да так, – отмахнулся Евпатий, – один ученый грек.

– Дьяк, значит, – решил Макар, поразмыслив немного.

– Копайте быстрее! – прервал его размышления боярин. – Да землю унесите и разбросайте подальше, чтоб и следа не осталось от этих раскопок.

Отдохнувшие за разговором приказчики с новой силой принялись разрывать землю по очереди деревянной лопатой, но порода оказалась каменистой, и дело шло медленно. А деревянная лопата гнулась и потрескивала от натуги, того и гляди, могла и вовсе расколоться. «Эх, жаль, не заказал кузнецам заранее выковать такое изделие, – пожурил сам себя боярин, глядя, как приказчики мучаются с деревянной лопатой, – надо было научить, гораздо быстрее все бы сделали. А то привыкли металл беречь для военных надобностей». То и дело нетерпеливо поглядывая по сторонам и вверх, на солнце, клонившееся к обеду, Евпатий вскоре был вынужден кинуть им свой меч.

– Возьми клинок, Захар, да копайте быстрее! – подстегнул он своих подопечных, начиная немного нервничать. Второе захоронение шло гораздо медленнее, чем первое, хотя место было выбрано не в пример проще. Проведя рукой по карману на груди, Евпатий случайно нащупал перстень с изумрудом, неожиданно найденный вчера, и невольно вспомнил о том, при каких странных обстоятельствах появился у него этот драгоценный камень. А припоминая, как начинался сегодняшний день, боярин про себя подумал: «Место, конечно, тихое, до людей далеко, но не ровен час кто заявится. Закон подлости никто не отменял. А тогда придется… не дай бог. Свидетели в таком деле не нужны».

Коловрат не скор был на расправу над своими. Но от этого схрона ох как будущая жизнь могла зависеть. «Кто знает, как оно все повернется», – вздохнул Евпатий, отгоняя тягостные и назойливые мысли.

Из Рязани выехали тайно еще три дня назад, под вечер, и в наступавших сумерках первого дня едва успели добраться до места впадения реки Прони в Оку. Когда небольшой отряд из пятнадцати вооруженных всадников пересек Проню вброд и стал искать место для ночлега – проводить ночь в обитаемых местах знатный рязанский боярин, к удивлению ратников, наотрез отказался, – Евпатий бросил взгляд на оставшийся позади знакомый лес. Где-то там, неподалеку, обитал его знакомый кузнец, первый учитель в ратном деле, Васька Волк. Можно было заночевать у него в кузнице. Но и эту мысль Евпатий отогнал от себя. Для того, что он задумал, свидетелей было нужно как можно меньше, точнее, они вовсе не нужны, но одному было никак не управиться. А насчет своего учителя по прозванию Васька Волк боярин имел вполне определенные планы, но время обсуждать их еще не пришло. Вначале надо было схоронить подальше от людских глаз два небольших ларца, на содержимое которых боярин рассчитывал в том случае, если, несмотря на все его приготовления, в Рязани настанет-таки самый черный день. «Разве что на обратном пути к нему заеду», – подумал Коловрат, укладываясь на подстилку из нарубленных веток прямо у костра вместе со своими ратниками, старшим промеж которых был верный Ратиша.

Людей он в этот раз отобрал только самых верных, да и то никому не сообщил, куда едут и зачем. Ларцы обмотал мешковиной и велел приказчикам самолично приторочить их к седлам своих скакунов, накрыв попоной, – отчего ларцы стали схожими видом с большими мешками, – чтобы ни один ратник не прознал о том, что они везут. Только верные приказчики знали, что везут два ларца, да и сами они не ведали точно, что внутри: золото, каменья, узорочье или грамоты тайные. Лишь догадывались, но помалкивали. Собирал и запирал ларцы боярин самолично, а они только тайно грузили на коней. Все же Евпатию было никак не обойтись без двух смышленых помощников. Вопросов они лишних не задавали. Если боярин велел собрать и погрузить – делали. Если еще чего велит, тоже сделают. А он велит. На то они его старшие приказчики, да самые верные люди во всей Рязани уж сколько годов подряд.

Место для первого схрона боярин приглядел заранее. На утро второго дня небольшой отряд поднялся на рассвете и, проехав пару верст вдоль Прони, неожиданно повернул назад по лесной дороге в сторону Оки. Ратиша, ехавший позади боярина и приказчиков, ничего не спрашивал, как и было велено. Так они двигались верст десять, а то и больше, до брошенного починка, где находилось не больше пяти обветшалых домов. Здесь боярин велел ратникам остаться, а сам с приказчиками уехал в лес. Вернулся он только к вечеру, усталый, но довольный.

Первое место он присмотрел на самом берегу Оки, в пещере, попасть в которую можно было только с воды. Вернее, даже с воздуха. Заприметил он эту щелку меж камней высокого утеса под самым обрывом еще в начала лета, когда с купцами на ладье с товарами сходил ради интереса вверх по течению до самой Коломны. Место здесь было тихое, безлюдное. У обрывистого высокого берега, поросшего кривыми соснами, с воды одни острые камни, – на ладье подходить опасно. Берег по верху весь лесом порос, да не красавицами-соснами, а сплошь почти кривыми деревьями, словно жизнь их постоянно испытывала на прочность. Места кругом необжитые, только починок брошенный в нескольких верстах имелся. Да людей там давно не водилось: не прижились они здесь. Со всех сторон буйный лес раскинулся на много верст, до ближайших городов – Рязани с Пронском – не меньше дня пути, а да Коломны больше двух переходов с лишком. И все по заросшей тропе, что гордо прозывалась лесной дорогой. Летом. А зимой тут вообще тишина. Только зверь бродит.

Прискакав на примеченное издалека место, боярин еще не сразу отыскал утес и нужную часть обрыва. Пришлось побегать среди кривых сосен, несколько раз свешиваться вниз, пока приказчики его за ноги держали. Наконец он разглядел в саженях трех под собой небольшую щель, уводившую вглубь утеса.

– Веревку взял? – уточнил он, выбравшись назад, у Захара, который стоял ближе к нему.

– А как же, – кивнул Захар, сдергивая с седла привязанной неподалеку лошади моток веревки. – Пеньковая. Большой вес держит. Проверял сколь разов.

– Вот и хорошо, – кивнул боярин, осматривая пустынную гладь Оки (к счастью, ни одного суденышка не было видно сейчас ни вверх, ни вниз по течению). – Давай ее сюда.

И, взяв конец, стал обматывать себя за пояс.

– Дозволь спросить, – поинтересовался, не выдержав, Захар, – ты что же, Евпатий Львович, сам вниз лезть хочешь с такой верхотуры?

– А ты думал, что мне силенок не хватит или ловкости? – прищурился боярин, которому солнце светило сейчас прямо в глаза.

– И в мыслях не было, – отмахнулся приказчик, – я о другом думаю. Не пристало тебе жизнью зазря рисковать. Ты человек давно государственный. Можно сказать, в двух шагах от воеводства. Давай я вместо тебя слазаю. Спрятать ларчик немудреное дело. Справлюсь. Не впервой золотишко прятать.

– А с чего ты решил, что там золотишко? – ухмыльнулся боярин.

Приказчик даже оторопел от такого вопроса, смолчав. И все же Коловрат на мгновение задумался, рассматривая коренастую фигуру Захара. Но затем отрицательно мотнул головой.

– Нет, брат, тут я сам должен. Ваше дело с Макаром меня покрепче держать, да не уронить, пока опускать будешь. А как в пещере окажусь да факел запалю, – боярин похлопал себя по поясу, за которым был закреплен короткий факел из пакли, – привяжешь ларец крепко-накрепко, чтоб не выскользнул, и вниз ко мне спустишь. А потом меня назад дернешь. Все ясно?

– Как скажешь, Евпатий Львович, – не стал больше возражать приказчик, которому ясно дали понять, что лезет не в свое дело.

Обвязавшись веревкой, которую оба приказчика схватили и для надежности даже пустили вокруг ближайшей сосны, боярин откинулся на веревке на самом краю обрыва и пополз вниз, упираясь ногами. Берег был скалистый и почти отвесный. Веревка на вид хоть и прочная, но терлась о край скалы, скрипела и потрескивала нещадно под его весом, заставив новоявленного альпиниста поневоле немного понервничать. К счастью, опыт горных операций из прошлой жизни, где не раз приходилось с помощью веревок карабкаться по скалам, пригодился и в этой. Боярин справился. Под ним, саженях в двадцати, плескалась холодная вода, облизывая острые камни. Оказавшись вскоре напротив заветной щели, которая в ширину была не более одной сажени, боярин замахал руками и крикнул помощникам:

– Эй, ребята! Стой!

Сверху на него глядели раскрасневшиеся лица приказчиков, застопоривших веревку и перегнувшихся через край скалы. От верхней кромки утеса было не так далеко, но ветер, отражаясь от каменной стены, шумел здесь уже изрядно, раскачивая боярина из стороны в сторону.

– Довольно, Евпатий Львович? – донеслось до него.

– Довольно, – кивнул боярин, – я отвяжусь, а потом спускай ларец!

Приказчики одновременно кивнули, а веревка тут же чуть подалась вниз.

– Крепче держите, черти! – рявкнул на них Евпатий, погрозив кулаком. – А то уроните меня на камни.

Затем, раскачавшись, боярин ухватился за острый край и втолкнул себя внутрь темного проема, уходившего вглубь скалы, откуда пахнуло холодом и сыростью. Пока развязывал узлы на ослабленной веревке, присел на край камня, осматривая небольшую пещеру. По стенам ручейками кое-где стекала вода и виднелись пятна мха. Глаза еще не привыкли к темноте, и было плохо видно, что там впереди и как глубоко уходит эта расщелина. «Наверняка здесь птицы гнездятся, а то и змеи потомство выводят, – подумал боярин, осторожно посматривая себе под ноги, где разглядел птичий помет. – А может, и еще кто…»

Отвязав веревку, он вытолкнул ее наружу и, чуть высунувшись, крикнул своим помощникам:

– Спускай ларец!

Веревка ушла вверх и пропала из виду.

«А ну как они меня здесь оставят? – вдруг промелькнула шальная мысль у боярина. – Никто не знает, где я, бери ларец и беги куда глаза глядят. А куда я отсюда без помощников денусь? Самому-то не выбраться. Только вниз на камни сигать. Верная смерть».

Но, взяв себя в руки, он спокойно поразмыслил и отогнал эти панические мысли. Слишком уж хорошо жилось приказчикам у него в подчинении, прямо как у Христа за пазухой. Да деньгами он их не обделял, наверняка еще подворовывали чего-нибудь в обширном хозяйстве. Как же без того на Руси. Что охраняешь, то имеешь. И по всему выходило, что из-за одного ларца, пусть даже и, предположим, с золотом, бросать здесь хозяина не станут. Золота они и так довольно видели. Тут боярин вспомнил, что второй ларец находился сейчас здесь же, у Макара, к седлу притороченный. Но, подумав, остался при том же мнении. При хозяине, близко знакомом с самим князем, они получали гораздо больше выгоды, чем оставшись без него. Да и за последнее время Евпатий не раз мог убедиться в верности своих старших приказчиков. Даже с риском для их собственной жизни. И верность эта была не купленная.

Пока Захар и Макар возились наверху, обвязывая ларец, он решил исследовать небольшую пещеру и, когда глаза немного привыкли к темноте, направился внутрь. Сделав несколько шагов в глубь, Евпатий вдруг ощутил, как под ногой что-то зашевелилось. Боярин с отвращением отдернул ногу и увидел, как небольшая змейка скользнула вдоль стены и вскоре исчезла снаружи, не причинив ему вреда.

– Ах, что б тебя, – сплюнул Евпатий, ненадолго останавливаясь.

Постояв с минуту, он двинулся дальше, осторожно переступая через камни. Здесь уже было тихо, и даже осторожные шаги непрошеного гостя гулко отдавались под сводами. Через несколько метров ход неожиданно заворачивал вправо. Здесь боярин увидел небольшое расширение, углы которого тонули во мраке.

Коловрат уже было двинулся дальше, как вдруг из темноты что-то белое и мохнатое бросилось прямо ему в лицо. Он едва успел увернуться и присесть, когда большая птица, ударив его крылом и едва не выцарапав глаза когтями, прошелестела мимо, выпорхнув наружу.

– Черт побери! – опять выругался боярин, замирая в ожидании еще какого-нибудь подвоха.

Но ни птиц, ни змей больше не было. Хотя при следующем шаге его сапог вновь задел что-то, но на этот раз твердое и длинное, похожее на палку. Эта палка звучно хрустнула под ногами. Боярин остановился и присмотрелся, благо глаза успели немного привыкнуть к полумраку. А потом сделал шаг назад. Перед ним лежал скелет человека, которому он только что наступил на ногу.

Напрягая глаза, Евпатий вдруг вспомнил про факел, торчавший у него за поясом.

– Вот дурья башка! – обругал он себя, достал короткую палку, обмотанную паклей, прихваченные по такому случаю кремень и кресало и высек искру.

Просмоленная пакля занялась быстро, и вскоре языки пламени заплясали, разогнав полумрак по углам.

Пещера озарилась красноватым светом. Видно стало не в пример лучше, и боярин смог пристальнее осмотреть все вокруг. Одежда на мертвеце, ноги которого выдавались в проход, а голова почти упиралась в стену, истлела, но была, похоже, не бедной, – сквозь грязь поблескивали ошметки золотых нитей. Вещей никаких при нем не было, только изогнутый клинок сабли тускло отсвечивал в стороне, там, где когда-то была его рука. Может, защищался до последнего. Углы пещеры тоже стали заметны. Была она невелика. По сути, вся пещера здесь и заканчивалась. Не больше пяти шагов в каждую сторону. Рядом с мертвецом находилось гнездо, с двумя серыми в крапинку яйцами птицы, которую он от неожиданности не успел разглядеть – не то сова, не то куропатка. Но не птица его сейчас волновала. От нее никаких бед, кроме помета, ожидать не приходилось. Сколь бы сильной она ни казалась, а ларец не унесет. Даже хорошо, если со стороны кто приметит, что здесь птицы обитают, решит, что людей здесь нет. И все же они тут когда-то бывали.

– Похоже, не я первый заметил эту удобную расщелину в скалах, – пробормотал Евпатий, пристально разглядывая останки мертвеца в отсветах мерцающего пламени, – кто-то здесь побывал задолго до меня. Аж кости успели побелеть. Интересно, кто?

Изогнутая сабля была похожа на клинки восточного происхождения.

– Уж не дружки ли моего учителя здесь добро хранили? – насторожился боярин. – А может, и он сам здесь чего спрятал? Прямо сим-сим какой-то получается.

Озадаченный своей находкой боярин внимательно обшарил все углы пещеры, но кроме одного клинка и груды истлевших костей ничего не нашел. Никаких награбленных сокровищ в бочонках или ларцах не было. А если что и было, то давно уже отсюда пропало. Впрочем, других входов в пещеру ни сбоку, ни сверху тоже не обнаружилось. Значит, попадали в эту природную кладовую только снаружи, тем же путем, что и он сам сюда додумался залезть. «Будем надеяться, – с сомнением подумал боярин, вновь глядя на высохший скелет и понимая, что отступать ему некуда, другого места искать уже не будет, – что не слишком часто попадают. Мои гостинцы хотя бы полгодика здесь должны пролежать, а может, и чуть поболее».

Вдруг что-то мелкое блеснуло у него под ногами. Наклонившись, боярин снял золотой перстень с огромным изумрудом с рассыпавшегося в труху пальца мертвеца. Евпатий был не из брезгливых, да и мертвецов на своем веку навидался. Он в прошлой жизни почти теплых осматривал по необходимости, а этот уж давно Богу душу отдал. И только разглядев странный перстень – изумруд был обхвачен по бокам двумя перекрещенными саблями искусной работы, явно делали на заказ, – боярин вдруг обратил внимание на то, что должен был заметить уже давно. В мерцающем свете, где темнота колебалась, как туман по углам, он не сразу сообразил, что у мертвеца нет головы.

– Вот это да, – задумчиво произнес боярин, отступая на шаг, чтобы убедиться, не померещилось ли ему, – кто же ты такой и как здесь оказался? За какие такие заслуги тебе башку оторвали?

Выглядело это странно. Особенно для разбойников, гонявшихся за звонкой монетой и побрякушками. Если ограбили, то почему перстень и клинок дорогой, тоже, кстати, изумрудами украшенный, оставили? Больше походило на месть, а эти дорогие вещи не сильно волновали тех, кто лишил головы их владельца. Но кто же он такой и зачем пришел в это потаенное место? Размышляя над неожиданной загадкой, Коловрат впал в задумчивость и даже на некоторое время позабыл, зачем он сам здесь очутился. Только едва слышные крики, донесшиеся снаружи, вывели его из оцепенения. Приказчики, выполнив указания в точности, похоже, уже давно пытались дозваться своего хозяина. Боярин бросился назад к входному отверстию и заметил, что ларец уже болтается напротив него на скрипучей веревке.

Недолго думая, боярин схватил веревку, притянул ларец к себе и благополучно поставил его на дно каменного прохода. Затем отвязал и скинул наружу веревку, которая осталась болтаться там, дожидаясь на этот раз его самого.

– Порядок! – крикнул он, вновь высунувшись ненадолго, своим приказчикам, обеспокоенные лица которых заметил над скалой. – Скоро буду!

Дотащив ларец до пещеры, Евпатий поставил его в самом дальнем углу. Рядом с тем местом, где когда-то была голова неизвестного мертвеца. Присыпав его камнями, больше для очистки совести – разыскать клад здесь было проще простого, – боярин уже было направился к выходу, но вдруг остановился и поднял клинок, отряхнув его от пыли. «Возьму с собой, – решил боярин, который любил загадки, засунув его за пояс, – вдруг со временем дознаюсь, кто таков был». Перстень с изумрудом и перекрещенными саблями он уже спрятал в глубокий потаенный карман.

– Охраняй мой ларец, – наказал Евпатий мертвецу. – Да, смотри, не балуй!

Выкинув наземь факел, который от сырости зашипел и потух, Коловрат лихо ухватился за веревку и вновь оказался снаружи.

– Тащи, чего смотришь! – крикнул он сквозь порыв ветра своим заждавшимся помощникам.

Веревка тотчас пришла в движение и мощными рывками пошла вверх. Боярин устремился туда же, отталкиваясь ногами от скалы. И скоро был уже на краю утеса, с удовольствием вновь ощутив под ногами твердую землю, лежавшую к тому же, как и положено, вдоль горизонта.

Глава вторая

Неизвестный отряд

К обеду, измазав боярский клинок и едва не сломав лопату, приказчики наконец-то закончили копать яму почти в сажень глубиной. Осторожно опустив туда второй ларец, присыпали мелкими камнями и землей. А затем с помощью самого Евпатия вернули тяжеленный валун на место.

– Ну вот, – подытожил тайную работу, осторожно приминая мягкую землю вокруг валуна, Захар, – почитай, ничего и не видать. А пройдет пара дождиков, так вообще земля пообмякнет и расползется как следует.

– Ага, следы наши смоет, и трава приподнимется, как раньше, – добавил Макар, возвращая протертый от грязи меч своему боярину, – и никто из людей, окромя нас, не узнает, что мы здесь ларец драгоценный схоронили. Так что будь спокоен, Евпатий Львович.

– То, что знают двое… – начал было вспоминать расхожую пословицу боярин, но остановился на середине.

Посмотрев на солнце, даже сейчас почти не проникавшее в заросшую густым лесом низинку, где царил полумрак, выдохнул, сжал рукоять меча и, вспомнив неизвестного мертвеца из пещеры, медленно продолжил другими словами:

– …для порядка, надо бы вас кончить обоих…

Услышав это, приказчики замерли в оцепенении, поглядывая на тускло блестевший клинок в руках своего хозяина.

– Пощади, Евпатий Львович, – пробормотал Захар, у которого даже глаз задергался от такого поворота в жизни, – мы ж тебе верой и правдой…

– Да, только люблю я вас больно, как нянек своих, – вдруг громко рассмеялся боярин, для острастки выдержав-таки паузу, за которую оба приказчика едва не поседели. – Вы же мне жизнь спасли. Так что живите. А про клад сей никому ни слова. Через него еще, быть может, земля наша рязанская спасется.

– Не сомневайся, Евпатий Львович! – чуть ли не вскрикнул Макар, у которого отлегло от сердца, когда боярин засунул меч в ножны. – Мы же с Захаром – могила! Сам знаешь. Пытать вороги будут, не признаемся.

– Вот то-то и оно, – удовлетворенно ухмыльнулся боярин, забираясь на коня с помощью того же Макара, который услужливо поддержал стремя, – могила. Это ты верно сказал. Ну ладно, поспешать надо. Поехали в деревню. А то Ратиша с воинами нас уже заждались, наверное.

Всю обратную дорогу из глубины замшелого леса до мест более проходимых приказчики держались позади боярина на приличном расстоянии, словно боялись, что он вдруг передумает и закончит то, что внезапно высказал вслух. Евпатий их не осуждал, но и не торопился вновь облобызать. Шутка вышла хоть и злой, но по нынешним временам вполне обычной. Нравы здесь были как раз подходящие. Приказчики его – люди верные, но проверяла их жизнь пока только «водой и медными трубами». А вот «огня» еще в их жизни не было. Впереди предстояла большая война, в этом Евпатий давно не сомневался. Кто знает, на что решится человек, когда кругом начнется кровавая свистопляска. Когда речь не о деньгах пойдет, а о самой жизни. Вот тут-то верность хозяину может пойти на излом. А небольшая порция страха в таком случае, как ни странно, только помогала держать в узде нужных людей. Оказавшись в этой новой жизни, да еще угодив в самую гущу высокой княжеской политики, Кондрат Зарубин мало-помалу стал разбираться в методах управления людьми даже лучше, чем освоил их, воюя в Афганистане. Ведь теперь он даже не сотнями командовал, а целой тысячей. Не ровен час и больше доверят. Хотя, признавался он себе, афганский опыт тоже сослужил хорошую службу.

Поездка в чащу леса заняла больше времени, чем было рассчитано. Только к вечеру путники добрались до заброшенной деревни, – а в этом тайном странствии рязанский боярин старался выбирать только такие стойбища, – где их встретил Ратиша, и в самом деле встревоженный отсутствием своего хозяина.

– Все ли в порядке, Евпатий Львович? – поинтересовался за ужином у костра бывалый ратник, который обычно таких вопросов не задавал. – Жив ли, здоров? Никто из худых людей по пути не попался?

Он скользнул взглядом по лицам приказчиков, словно ожидая от них ответа. Но те, сидевшие у огня по левую руку от боярина, молчали, осторожно посматривая на своего хозяина.

– Чего ты меня вопросами пытаешь, Ратиша? – невольно удивился боярин, с удовольствием поедая копченого лося, убитого ратниками не далее как сегодня днем и освежеванного к его прибытию. – Хорошо всё. Или случилось у тебя что? Рассказывай, если есть что поведать. Я не тороплюсь.

Боярин был немного усталым, но довольным. Самая опасная часть его экспедиции закончилась, дело удалось провернуть тайно, не вызывая лишних вопросов. На глаза никому из знакомых бояр или проезжих купцов они не попались, поскольку плутали только лесными тропами, сторонясь даже проезжих дорог. И вот теперь Ратиша вдруг начал нагонять тумана, отчего Евпатий немного напрягся. Хотя, что бы там ни было, сохранению тайны двух кладов это уже не грозило.

– Да как сказать, – начал Ратиша, отпивая из походного бурдюка медовухи и стряхивая капли с усов, – не то чтобы случилось. Но кое-что было.

– Не томи, – приказал боярин, отбирая у него бурдюк и тоже прикладываясь к хмельному напитку.

– В общем, как только вы уехали, – начал Ратиша, проводив взглядом свой бурдюк, который к нему так и не вернулся, – я послал двух людей объехать для порядка деревню и пройтись вдоль берега Пары. Чтоб не заскучали от безделья. Людей здесь, в деревне, нет, но выше по течению в трех верстах кордон стоит. Мы туда только завтра собирались, ну я и решил дорогу проверить, покуда вас нету. Мы ведь для того и прибыли, чтоб кордоны проверять?

– Ну да, – не стал спорить уже слегка захмелевший боярин, припоминая, что именно с этой целью для отвода глаз он и выехал из Рязани. Проверить мелкие пограничные кордоны, где ютились стражники на случай внезапного появления неприятеля. Только за несколько дней пути рязанские воины толком еще ни одного кордона не проверили, поскольку до сих пор крутились возле самой Рязани. И только сегодня оказались на приличном удалении от нее. Так что инициатива Ратиши была тайному предприятию только на руку, и боярин его ругать не стал. Тем более что рассказ еще только начинался.

– Понятное дело, что до мордвы еще далеко, – как бы извиняясь, пояснил бывалый воин, – но и здесь ведь хоть и ближнее, но уже пограничье почти.

– Это верно, – кивнул боярин, припоминая местность, в которой они сейчас находились, – продолжай.

Заброшенная деревенька, которую Евпатий выбрал в этот раз для постоя своей охраны, находилась на расстоянии в полверсты от берега довольно крупной реки под названием Пара, впадавшей в Оку много восточнее того места, где в нее же впадала речка Проня. Между двумя этими точками находилась Рязань, от которой они позавчера взяли на северо-восток и ушли лесами почти на шестьдесят верст, оказавшись в верховьях этой самой Пары. То есть сделали почти полукруг. Собственно, Евпатий собирался сделать целый круг. И вернуться вдоль этой реки до места впадения в Оку и там уже протоптанной дорожкой подойти к Рязани, но только с другой стороны.

Места здесь были пустынные, жителей мало, дорог почти нет, только редкие деревеньки да жилища монахов-отшельников попадались вдоль реки. Местные племена большим числом обитали в основном по лесам, и до их жилищ еще нужно было добраться. Далее, за речкой Парой, в нескольких днях пути на восток, начинались и вовсе глухие леса. А потом и пограничные земли мордвы по реке Мокше.

Примерно на таком же расстоянии, только если скакать на юг, несла свои воды река Воронеж. По официальной легенде, которую Коловрат озвучил князю Юрию, он отправился в эти приграничные земли с проверкой дальних кордонов, что стояли по границам Рязанского княжества аккурат на этих реках. А заодно и должен был принюхаться к здешним пограничным жителям, о делах которых в последнее время доходили в Рязань не очень приятные известия. Будто бы они имели тайное сношение с татарами и готовы были в случае вторжения примкнуть к ним, предав княжескую власть. Коловрат в слухи эти особо не верил, но, как военный человек, к тому же втянутый невольно в политику, допускал, что они могли иметь под собой основание. Местные лесные племена, из всех, подвластных Рязани, особливо долго сопротивлялись и не хотели платить дань князю Юрию. Не так и давно их сопротивление было сломлено, а зачинщики казнены. На юго-восточных границах наконец воцарился мир. Но он здесь всегда был шатким. И появление татар в Волжской Булгарии легко могло этот мир снова нарушить.

На последнем совете князь Юрий сам заметил: если татары и придут на рязанскую землю, то именно с этой стороны. А потому распорядился построить еще больше кордонов, с которых гонцы по лесам могли быстро достичь Рязани, чтобы сведать о приближении больших сил врага заблаговременно. И предложение тысяцкого Коловрата проверить ход этих работ только приветствовал. Да и воевода Богдан не стал спорить. Он только рад был услать своего подопечного подальше, чтоб глаза не мозолил со своими бесконечными идеями и советами, как укрепить Рязань на случай приступа.

Евпатий давно задумал тайную экспедицию в эти глухие и неспокойные места. И князю она казалась важной, а потому он разрешил брать с собой людей сколько потребуется. Но боярин даже не стал сообщать князю и воеводе, сколько людей взял для такого важного дела. Иначе вопросов не оберешься, почему хотя бы сотню ратников с собой не взял. Да еще уехал так тихо, что и спросить никто не успел. «Приеду, отбрехаюсь, – решил про себя боярин, – главное, ларцы надежно припрятал».

– Так вот, – донесся до него сквозь легкий хмель неторопливый сказ Ратиши, – мои молодцы, как отъехали на пару верст вверх по реке, заметили на той стороне каких-то странных людишек. Человек пять сначала. Не наши ратники с кордона, это точно.

– Отчего странных? – удивился Евпатий, которому становилось все веселее.

– Да копошились они на берегу реки больно подозрительно.

– Ты о чем? Может, это местные рыбу ловили.

– Да не было у них, говорят, ни сетки жаберной, ни удилищ с собой. Да и к самой воде они вовсе не подходили, больше по кустам шастали.

– Ну, так что ж с того, – не мог взять в толк боярин, – и чем же они тебе не угодили? Грибы искали, может, али ягоды собирали. Места тут для таких занятий вполне подходящие.

– Не похоже, – продолжал Ратиша.

– А на что похоже?! – рявкнул, не выдержав, Коловрат. – Говори скорее.

– Хоронили они что-то в земле тайно, – ответил Ратиша, посмотрев в глаза своему боярину, – вот на что было похоже.

Услышав такое предположение, Кондратий поперхнулся медовухой. Даже бросил обратно бурдюк с остатками рассказчику.

– С чего ты взял? – прохрипел он, отфыркиваясь.

– А с того, – спокойно продолжал бывалый воин, глянув на Захара, – что одеты они были вроде по-нашенски, как подмастерья какие али купцов помощники, да только не было при них товаров никаких да инструментов подручных. Подвод с лошадьми тоже вроде было не видать. Ну, может, не углядели, и телеги где спрятаны были, все же через реку следили за ними. А в землю они хоронили что-то длинное и тяжелое, в холстину обмотанное. Да и рожи, как мои ребятушки сказывали, уж больно на татарские похожи, хоть и в шапках наших.

– И что там, думаешь? – уже без ерничества опять уточнил боярин, чуть подавшись вперед. – Может, то лихие люди были, и они там мертвецов своих схоронили, подальше от любопытных глаз.

– Нет, боярин. Оружие, думаю, прятали, – сообщил Ратиша, вновь посмотрев прямо в глаза Евпатию, – мечи да копья. Больно уж тяжела та поклажа, что они в землю запрятали. Да на ларцы с золотом не похожа.

Услышав про ларцы, боярин бросил настороженный взгляд на своего начальника охраны. «Догадался про ларцы или просто так, к слову пришлось?» – промелькнула мысль в голове у Кондратия. Решил, что совпало. Хотя такие совпадения в один день его совсем не радовали, а скорее напрягали. Ладно, в любом случае надо будет выяснить, что там спрятали в землю эти непонятные люди, видом схожие с татарами, золото или оружие.

– А на что им здесь оружие прятать, на нашей земле? – не поверил своим ушам Евпатий, даже усмехнулся в ответ. – У них что, своего не хватает? Али татары, если то, конечно, были они, солить его собрались?

– Про то мне неведомо, – ответил Ратиша, допив медовуху и крякнув в усы, – но полагаю, что для племен местных, на случай войны с татарами. Чтобы по первому зову вооружились и на кордоны наши напали со спины, путь на Рязань открыв. Али что другое учинить, лишь бы князю во вред.

От такого предположения боярин даже протрезвел мгновенно: уж больно походило оно на правду и с тайными сообщениями князю от верных людей совпадало. Все могло именно так и случиться. Особенно в этих местах и с племенами местными, что готовы были нож в спину ратникам рязанским всадить, едва те отвернутся.

– Уговорил, завтра утром посмотрим, примерещилось все это твоим бойцам или нет, – решил Евпатий, закрывая тему, – здесь недалеко должен быть брод. Да и кордон пора проверить.

– То-то и оно, – кивнул Ратиша, – и людишки эти странные о броде том все ведали. Откудова, если им местные не помогают? По нему вскоре вниз по реке и ушли на конях. А числом их оказалось человек десять, оружия с виду нету, но в седле держатся так, что местным лесным обитателям до них далеко. Да и не купцы, только прикидываются. Не отсюда они. Сразу видно. Хотел я проследить за ними, но так ловко ушли, что не догнать.

– Ладно, давай спать, – приказал боярин, – утром разберемся, что к чему.

И, подумав, добавил:

– Только людей охранять наш сон поставь побольше. Мало ли твои непонятные людишки вернуться задумают. Силы-то у нас с ними почти равны, если верить твоим россказням. А береженого бог бережет.

– Верно, – согласился Ратиша, – я и сам тебе, боярин, хотел предложить.

Ночь прошла спокойно. Никто не потревожил боярский сон. А наутро, едва рассвело, Коловрат, приказчики и все ратники были уже в седлах. Хорошо отдохнув после скитаний по лесам, Евпатий рвался в бой. Его так раззадорили рассказы начальника своей охраны, что уже не терпелось поскорее отыскать этот схрон и узнать, что в нем лежит.

«Странное дело. Не один я, похоже, в эти дни решил упрятать под землю свои тайны, – раздумывал Евпатий, покачиваясь в седле по дороге к недалекому броду, – интересно, что эти „татары“ там заложили. Хотя странно все как-то получается. До границы не так чтобы и близко. Это какую наглость надо иметь! Хотя здешние границы никакой полосой и колючкой не оборудованы. Одно название, да и то не точное. Так что, может, и правда, татарские разведчики тайно уже рыщут по нашим землям, народ на бунт подбивая. Слыхал я про такую тактику».

– Скоро ли брод-то твой? – прищурившись на солнце, спросил Евпатий у ехавшего рядом Ратиши, когда они почти достигли берега реки, делавшей здесь небольшой поворот.

Днем река Пара казалась довольно бурной, хотя и была здесь, в верховьях, не слишком широкой. Но сейчас, когда едва рассвело, вода спала, обнажив прибрежные валуны.

– А вон там, – вскинул руку усатый воин, – чуть ниже по течению. За излучиной.

Переправившись без происшествий, несмотря на каменистое дно, – вода едва доходила лошадям до колен, – небольшой отряд поднялся на другой берег. Оба берега Пары были довольно пологие с изредка встречавшимися валунами в рост человека. По всей длине, на сколько хватало глаз, берега буйно поросли лесом и кустами. «И как мои ратники смогли здесь что-то рассмотреть?» – удивлялся Евпатий, глядя на буйную растительность, когда они уже ехали шагом вдоль берега, пристально вглядываясь в прибрежные кусты, к тому самому месту, где ожидали найти схрон.

К удивлению боярина, его дружинники, вчера заприметившие тайного врага, точно указали место. Они запомнили расположение деревьев и камней и сейчас словно видели перед собой красный крестик на карте, указав на нужные кусты.

– Вот здесь они вчера копошились, – уверенно заявил один из них, косая сажень в плечах, – да вон и следы от копыт…

– Хм, – пробормотал Евпатий, разглядывая многочисленные следы, – может, и правда степняки пожаловали.

И махнув рукой, добавил:

– Ищите схрон. Надобно глянуть.

Порыскав недолго, ратники легко отыскали свежие следы на земле под кустами, а затем, похватав мечи, принялись ими разрывать берег, ибо других инструментов не нашлось. Лопату Захар по пути из Рязани прятал под попоной, а вчера, на обратной дороге, выкинул в какой-то ручей. Коловрат ему сам приказал, чтобы не было вопросов. Глядя на все это, боярин вспомнил свои вчерашние усилия по маскировке схрона и загрустил, отгоняя мрачные мысли.

Вскоре ратники разрыли первый схрон, из которого извлекли на свет божий длинный сверток. Он был плотно упакован в кожу, а сверху обмотан холстиной, как и рассказывал вчера Ратиша. Осторожно развернув, русичи обнаружили внутри почти дюжину копий средней длины, с десяток кистеней, пять коротких луков и колчан со стрелами. Во втором схроне, что обнаружился неподалеку, лежали изогнутые сабли и луки со стрелами. Затем отыскался схрон с топорами и мечами. Ратиша вынул одну из стрел и внимательно разглядел наконечник, потом осмотрел другое оружие.

– Не наши это стрелы. И луки тоже, – заявил он вскоре. – Да и сабли. Степные. Похожи на половецкие.

– Ну, вот тебе, бабушка, и купцы заезжие, – присвистнул от удивления боярин, – это как же они сюда столько оружия протащили в обход наших кордонов?

Тот растерянно пожал плечами. Но Евпатий ответа и не ждал, он уже принял решение. А посмотрев на Ратишу, коротко приказал:

– Двоих здесь оставь. Тех самых, что врагов углядели. Вернемся в Рязань – награжу обоих. С остальными едем на кордон. А потом в погоню. Далеко не уйдут. Хочу лично побеседовать с этими купцами заезжими, что такие гостинцы к нам привезли. Потолковать о том о сем.

Ратиша покачал головой. Словно хотел намекнуть старый следопыт, что догнать их будет уже невозможно, вчера еще ушли. Но перечить не стал. Одного взгляда на тысяцкого было достаточно, чтобы понять: он уже взял след и ни за что не отступится.

Глава третья

Погоня

Еще не наступил полдень, а они уже переправились обратно на этот берег и скакали во весь опор по лесной тропе, что петляла вдоль него. Ратиша по едва заметным следам определил, что незваные гости идут пока по этому берегу в сторону Рязани.

После визита на кордон их отряд пополнился еще десятком ратников, которых рязанский боярин и тысяцкий временно зачислил в свое небольшое войско, пользуясь собственной властью да именем князя Юрия. Впрочем, особо давить на местного сотника не пришлось, тот прекрасно знал самого Коловрата, даже не так давно еще служил обычным ратником под его началом в сотне Белояра, пока служба ратная не вознесла его самого за воинские умения на новый пост и не забросила на этот отдаленный кордон. Имя он носил тоже как нельзя лучше подходящее к этому месту – Держикрай[44].

– До недавних пор у нас все было тихо, Евпатий Львович, – поведал ему утром после встречи сотник Держикрай, от сотни которого здесь находилось уже не более половины ратников.

Остальных он, едва прибыв сюда, отправил на два других кордона, еще ближе придвинутых к верховьям Мокши и Воронежа. Оттуда, с дальних рубежей державы князя Юрия, гораздо чаще приходили весточки о нарушителях границы то мордвой, то половцами, то лихими людьми, которые прятались по лесам в неизвестном количестве. Все кордоны стояли на пересечениях лесных и водных путей, связаны были меж собой тайными тропами, по которым порубежники могли с гонцом быстро передать весточку друг другу, а то и в саму Рязань. По земле или по воде, это уж как придется. Так что о любом набеге на приграничные земли в Рязани могли знать уже через два дня, если скакать без роздыха. Только в случае с кочевниками, подумал боярин, это не всегда помогало. Они сами двигались с такой скоростью, что могли быть под стенами столицы княжества даже раньше гонцов. Впрочем, это если они разведали все пути и двигались без обозов. Да еще летом. А иначе путь от южной границы до сердца княжества мог растянуться на неделю, а то и поболее. Проезжих дорог ведь почти не было.

– Вот и говорю, – повторил сотник, нахмурившись, – по весне еще все тихо было. А вот летом уже как будто запруду прорвало. Только и успеваем весточки с дальних кордонов получать да в Рязань слать, что, мол, то тут, то там видели какой-то летучий отряд непонятных людей. С виду вроде наши, а по повадкам явные степные разбойники. Но вот схрон с оружием ни разу не находили, моя вина. Проскачут, груженные тюками, сбросят поклажу и в лесах налегке растворяются. Только их и видели. Поди догони. Неужто те самые татары?

Боярин кивнул, мол, похоже, они.

– Спасибо, Евпатий Львович, что поведал об этом. Значит, вот зачем они сюда повадились. Племена лесные против нас мутить. А мы все не поймем, что им надобно было. Не грабят никого, не хватают. Теперь-то ясно, зачем.

Сотник облизал обветренные губы и продолжил доклад:

– С тех пор как булгар разбили, много больше стало нарушителей. Разбойники лихие, понятное дело, с Дикого поля туда-сюда гуляют по окрестностям. Куда ж без них. Только не все тут разбойники. Булгары попадаются, что на Русь бегут. А куда им деваться от беды? Мордва лезет да половцы – тоже, кстати, побитые. Ну вот промеж беженцев этих летучие отряды и сочатся, под русичей разодетые. Мы их ловить пытались сколь раз, да все никак. Уходят сквозь пальцы. Наверняка им местные помогают. Такая кутерьма идет. А они все лезут и лезут сюда. Житья не дают. И главное, ведь войны-то никакой у нас нет!

Держикрай заглянул в глаза рязанскому боярину, что стоял, скрестив руки на груди, напротив него в башне небольшой крепостицы, выстроенной на лесном холме у реки.

– Ты скажи, Евпатий Львович, неужто скоро начнется?

– То одному Богу ведомо, – мотнул головой Коловрат и добавил с неудовольствием: – Я вот как раз лазутчиков твоих, коих ты не поймал до сих пор, хотел догнать да порасспросить. Только людей у меня маловато. Да и у тебя, я гляжу, негусто. Но дай-ка мне хотя бы десяток. Я тебе их через несколько дней верну, как поймаем. Думаю, к мордве они пошли сейчас, на Мокшу, там леса густые, просочиться обратно на Волгу да в степь легко.

– Забирай, Евпатий Львович, – махнул рукой сотник, – У меня тихо пока. А для такого дела не жалко. Я бы и больше дал, да нету.

– Ничего. И десятка хватит. Больших отрядов у них здесь быть не может, а с малым я и так справлюсь. Авось догоню. А ты пока окрестные деревни прошерсти, – не зря же эти лазутчики схрон почти у тебя под носом устроили. Значит, местные готовы их поддержать, случись что.

– Всех перетрясу, – пообещал Держикрай.

На том и порешили.

К вечеру отряд Коловрата достиг еще одной переправы, на которой сходилось несколько лесных троп, – городов в этих краях не было, как и дорог к ним проезжих, а деревням, разбросанным по лесам, и тропинок хватало. Следы здесь начинали кружить. Ратиша даже спешился, чтобы определиться, куда ушел враг.

– Здешние лесные жители привыкли сквозь чащу ходить без страха, – пояснил он боярину, как бы извиняясь за то, что они все плутают по лесам, – ибо выросли здесь. Им и дороги ни к чему.

– Да оно понятно, – кивнул Евпатий, оглядывая густой лес, вплотную подступавший к реке, – ты скажи, куда нам дальше скакать? А то в таком месте стоять – на засаду нарваться легко, особливо если эти гости уже народ лесной взбаламутить успели.

Но Ратиша будто его не слышал. Не отрывая взгляда от земли, он прошелся в одну сторону от развилки, затем вернулся к ней и сделал дюжину шагов по другой тропке, что вела в противоположном направлении. Там он вновь остановился, присел на одно колено, погладил землю правой ладошкой, даже взял ее в горсть и понюхал. Затем встал, отряхнул ладони, видно закончив свои наблюдения, и, довольный, приблизился к боярину. Коловрат все это время настороженно наблюдал за действиями бывалого следопыта.

– Разделились они здесь, Евпатий Львович, – доложил Ратиша, положив руку на холку боярского коня.

– Час от часу не легче, – озадачился боярин.

– Трое ушли дальше к Рязани, а остальные… не то семь, не то восемь всадников, – Ратиша махнул в сторону воды, – переправились вновь через реку и пошли лесами в сторону Мокши.

Коловрат задумался на минуту, а потом уточнил, глядя сверху вниз на бывалого ратника:

– Что скажешь, торопятся они, или как? Про погоню знают?

– Не похоже, – ответил ратник, указав рукой куда-то в лес, – вон там, чуть в стороне от берега, следы ночевки. Ночь они здесь провели, а потом, видно, решили разделиться. Не видно, чтобы сильно беспокоились о погоне. Думают, что все тихо.

– Значит, не ждут нас, – удовлетворенно кивнул Евпатий, – это хорошо.

Он опять умолк на короткое время.

– Трое влево ушли, а остальные через реку, говоришь? – переспросил боярин, как бы размышляя вслух. – Если эти трое вдруг надумают еще разделиться, то по одному мы их никогда не переловим. А из двух зайцев выбирают того, что пожирнее. Верно, Ратиша?

– Верно, Евпатий Львович, – кивнул следопыт, – целый отряд, даже в лесу, разыскать легче, чем одного или двух путников. Следов всяко больше. То копыто увязнет, веточку подломят где. Это ж не степь.

И добавил, посмотрев в сторону стоянки татарских разведчиков:

– Странно только – что они тут костров не жгли.

– Что же тут странного, – пожал плечами Евпатий, – это как раз понятно. Если не купцы они и не мастеровые люди, чего им зря прятаться. Вроде по своей земле идут. А вот если не те они, кем кажутся, тогда и огонь разводить опасно. Сам говорил, местные здесь постоянно по лесам шатаются. Да и переправа в двух шагах. Не все же они тут предатели. Мало ли кто заметит из верных Юрию людей да донесет куда следует.

– Может, и так, – кивнул Ратиша, – только для нас важно, что они здесь ночь простояли и время потеряли. А мы расстояние в пути сократили. Если бы они еще вчера туда ушли, то ни в жизнь бы мы их не догнали. А теперь…

Ратиша и сам теперь призадумался, словно прикидывая что-то в уме.

– А теперь до них, думаю, не больше чем полдня пути. Если припустить, то, может, и нагоним, пока к мордве не уйдут.

– Не ведают они про погоню, значит, – ухмыльнулся рязанский боярин, погладив рукоять меча, – вот и славно. Значит, шанс у нас появился. Ратиша, переправу пройдем прямо сейчас?

Бывалый воин посмотрел на реку, покачал головой с сомнением, но все же дал утвердительный ответ.

– Река сужается, вода высокая, но берега здесь пологие, а дно, я знаю, – бывал здесь однажды, – ровное. Не зря здесь аж несколько дорожек сходятся. И место для переправы не зря именно здесь выбрано. Коням по грудь сейчас будет, может, и поплавать придется, но не долго. Пройдем.

– Ну, тогда… – боярин приподнялся в седле и махнул рукой в сторону реки.

– Переправляемся на ту сторону прямо сейчас. Берем след и вперед идем, покуда не стемнеет. А там поглядим, что разглядим.

И первым бросил коня в воду, подняв пенные брызги. Где-то на середине реки течение показало свой характер. Конь под боярином оторвался от каменистого, но пологого дна и поплыл, истово заработав ногами. Но, как и предсказывал Ратиша, снесло его не далеко. Буквально через пару дюжин шагов боевой конь опять ощутил землю под копытами и вынес седока на противоположный берег Пары. Следом за ним без потерь переправился весь отряд.

Вернувшись назад, чуть вверх по течению, и отыскав тропу, Ратиша вновь обнаружил следы. Отряд лазутчиков, вернее его часть, направилась прямо по тропе.

– Вот и хорошо, – радостно кивнул Коловрат, выливая воду из сапог и вновь забираясь на коня, – Не чуют погони пока. Вперед. Будем скакать, пока не стемнеет. Авось, догоним.

И небольшой отряд рязанских ратников во главе с тысяцким устремился по лесной дорожке, уводившей в глубину леса. Так они скакали до самых сумерек, никого не встретив, временами сбавляли ход, чтобы пересечь мелкие речки, ручейки или завалы из повалившихся на дорогу сосен и берез, которые никто не разбирал. Преодолев или обойдя с трудом несколько таких завалов, появлявшихся на пути с завидной регулярностью, Коловрат заметил кое-где не только деяния природы, но и руку человека. У него появилось ощущение, что эти преграды были словно специально выстроены, чтобы задержать воинские отряды княжеских людей, если они надумают здесь появиться. Ведь не против татар же – которые еще на Русь не нападали – они были сооружены? Некоторые из таких завалов были довольно свежие. И чем дальше они продвигались, тем сильнее крепли у боярина эти подозрения. В конце концов он поделился ими с Ратишей, который ехал с ним бок о бок. Приказчики держались по привычке за спиной боярина.

– Я слышал, на этой тропке, верст через десять от речки, деревенька есть, – сообщил Ратиша боярину, – Больше половины расстояния мы уже прошли. Может, татары переодетые туда идут?

– Думаешь, их там ждут?

– Может, и ждут, – кивнул Ратиша, – больно уж нагло идут. Не таясь, прямо по тропе, что здесь за дорогу почитается.

– Так тут больше и негде идти, – криво усмехнулся боярин, поглядывая на заросшие непроходимым лесом, кое-где переходившим в сплошной бурелом, окрестные холмы. – Одна радость, если они идут по тому же пути, что и мы, значит, скорость и они потеряли. И мы их скоро нагоним. Пока что даже свернуть тут негде.

– Вот если они в деревеньке той на ночлег встанут… – мечтательно произнес Ратиша.

– Думаешь, до такой степени обнаглеют? – уловил его мысль боярин, крепко держась за узду на тряской дороге. – Ну, если так… Вот к ночи мы как раз до нее доберемся и впотьмах нагрянем в гости. Если кто есть, всех и повяжем. Они нас не ждут. Отучим раз и навсегда незваными гостями являться.

Когда совсем стемнело, отряд добрался до очередного завала, который показался в темноте гораздо больше остальных. Настолько больше, что походил скорее на последний рубеж обороны, прикрывавший населенный пункт, не имевший крепостных стен. Так, во всяком случае, подумалось Евпатию, когда он остановил коня перед поваленными соснами, что преграждали дорогу дальше.

– Ратиша, – позвал он старшего из ратников, когда тот остановился рядом с ним, – разведать надо. Чует мое сердце, что деревенька искомая уже совсем недалече. Пошли вперед смышленых бойцов. Пусть разнюхают, что там и к чему. А мы здесь спешимся и обождем. В бурелом пока не полезем, мало ли что впотьмах прилететь оттуда может. Хоть и наша земля, да, похоже, гнилая.

– Сделаю, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша, поглядев на желтую луну, что пряталась за облаками и была почти не видна из-за высоких деревьев, обступивших дорогу.

Он спрыгнул с коня и, подозвав троих ратников, объяснил им задачу. Вскоре все трое исчезли в лесу, растворившись, словно духи бесплотные, и ни одна веточка не хрустнула. А Ратиша выставил кордоны из ратников. Человек десять, привязав коней, с луками и оружием наготове, расползлись по завалу со всех сторон, подготовившись к внезапному нападению. Остальные воины во главе с Коловратом остались ждать в седлах на дороге.

– Дозволь спросить, Евпатий Львович, – поинтересовался Захар, оказавшийся рядом, – отчего такие приготовления. На своей же земле. Неужели думаешь, что народ рязанский против князя пойдет в открытую?

– Народ рязанский, – терпеливо шепотом объяснил Коловрат, прислушиваясь к лесным шорохам и уханью совы в чаще, – в Рязани сидит и лапти вяжет. А здесь, ближе к границе, да подальше от князя, уже такая смесь образовалась из вятичей, мордвы, мещеры да лиходеев всяких разношерстных, что они не только князя, а вообще никого признавать не захотят. Только волю им дай. Забыл, что ли, сколько крови здесь Юрий пустил, пока к покорности привел?

Захар ничего не ответил, размышляя. А Евпатий облизнул пересохшие от долгой скачки губы и продолжил:

– Завалы эти видишь? А сколько их нам по дороге сюда встретилось? Думаешь – ветром навалило? То-то и оно. Зачем бы нашим верноподданным холопам такое городить, если они не задумали отомстить князю да с татарами дружбу свести. А схроны с оружием для кого в этих местах?

Захар опять взглянул на своего боярина.

– Так чтобы на такое решиться в открытую, нужно знать наверняка, что уже скоро нагрянут, – пробормотал он. – Неужели они давно сговорились?

– Давно или нет, не ведаю, и когда завалы эти нагородили, тоже, – кивнул в ответ боярин. – Только сюда наши ратники раз в год по обещанию захаживают, да разве что дань собирать. В этом году, видать, еще не наведывались. Вот и смекай. А что готовятся к приходу татар, это к бабке не ходи. У меня на такие дела нюх. Вот поглядишь, здесь они.

И тут приказчик задал вопрос, от которого сам боярин призадумался.

– Послушай, Евпатий Львович, – пробормотал приказчик, запинаясь от своих выводов, – татар-то, что мы ищем, меньше десятка. Но ежели ты прав в догадках своих, тогда ведь тут все племя ихнее может собраться. А сколько их там – неведомо, сам говорил. А до князя далеко.

– Вот тут ты прав, шельма, – даже усмехнулся тысяцкий, поглядев на луну, которая на миг выплыла из-за облаков и вновь скрылась за ними. – Увлекся я погоней. Да сколько б их там ни было, все крестьяне. Надеюсь. А у нас почти два десятка опытных ратников. Одолеем по-любому. Не боись.

Вскоре со стороны неглубокого оврага, что тянулся вдоль дороги, послышался еле слышный шорох. Это вернулись разведчики и доложили Ратише о своей вылазке.

– Ну, что там? – не выдержал Евпатий, подъехав к ним поближе. – Нашли деревню?

– Нашли, – передал ему Ратиша донесение своих разведчиков, – прав ты оказался. Рядом совсем она, с полверсты по дороге. Впереди еще завал имеется, но поменьше. А за ним деревня, десяток домов и землянки. Не спит еще никто. Костры горят. Дозоров нет вроде. Ратники говорят, что татары, которые под русичей разодетые, все там. С конями. Шестерых видели. За одним костром с местным старостой сидят и трапезничают.

– Трапезничают, говоришь, – зло ухмыльнулся боярин, – а мужиков там из местных много?

– Говорят, насчитали не больше дюжины, тех, что снаружи. Вроде холопы. Воинов с оружием не видать.

– Странно, – покачал головой Евпатий, – чтобы такие завалы понастроить, народу много больше надо. Ну да ладно. Не своей земле нам бояться не пристало.

Он спрыгнул с коня и обернулся к Ратише.

– Двоих с конями оставь, – приказал боярин, положив ладонь на рукоять меча, – десяток бери себе и обходи деревню слева. Я с остальными зайду справа от дороги. По одному из тех разведчиков, что дорогу вызнали, каждый себе в отряд возьмет, – путь покажут. Встречаемся у костра. Я начну первым. Ты за мной, немного погодя, из засады. Вдруг чего не углядели. Стереги путь назад. Татар не бить без нужды, в полон возьмем, да домой отвезем. С ними еще потолковать надо по душам. Уразумел?

Ратиша молча кивнул.

– Ну, тогда пора и нам потрапезничать, хоть нас и не приглашали.

Глава четвертая

Незваные гости

Бесшумно, словно стая ночных волков, рязанцы обошли деревню, охватив ее полукольцом. Из оврага, по которому они смогли приблизиться почти к самым домам, Евпатий заметил несколько костров на открытом месте между тремя захудалого вида домами с крышей из соломы и какой-то хозяйственной постройкой, похожей на кузню. Именно к ней и были привязаны кони, с десяток лошадей мирно подремывали, стоя перед охапками сена. Остальные строения деревеньки прятались под деревьями, вокруг которых сейчас стояла кромешная тьма, только сгущавшаяся от пламени костров. Сколько всего здесь было домов, сосчитать не представлялось возможным, но, похоже, немного. Дорога, судя по всему, огибала деревню справа и шла дальше через лес. В сторону реки Мокши.

Никаких дозоров, ни на дороге, ни возле костров, боярин не заметил даже своим наметанным глазом. Оружия в руках или на поясе, или приставленного к стене дома тоже нельзя было различить. Это не означало, что его вовсе не было. Видно, местные жители, даже если и задумали что худое, были абсолютно уверены, что уж сюда-то, через такие буреломы и завалы, никто из княжеских людей и днем-то не подкрадется. Не то что ночью. Они спокойно сидели у костра на бревне и жарили мясо, насаженное на вертел, передавая друг другу бурдюк с каким-то пойлом. То и дело раздавался смех, долетавший до рязанцев, притаившихся в кустах у оврага в ожидании сигнала к действию.

Среди местных, одетых как обычные сельские жители, Коловрат легко разглядел несколько фигур, явно выделявшихся своими повадками и лицом, несмотря на схожую одежду. Когда отсветы пламени выхватывали эти лица из тьмы, он явственно мог разглядеть узкий разрез глаз и тонкие усики над верхней губой. Понаблюдав некоторое время, Евпатий уже мог точно сказать, кто у них старший. Это был низкорослый коренастый татарин в меховой шапке, не снимавший ее даже у костра, который беседовал с сидевшим возле него на бревне бородатым русичем в кожаной рубахе. Судя по всему, они говорили на одном языке. А русич был старостой деревни и всем здесь распоряжался, так как за время разговора он успел что-то приказать другим крестьянам, и те сразу побежали в кузницу, выполнять его волю. Этот русич часто прикладывался к бурдюку, то и дело пытаясь обнять татарина. Но его гость все время умудрялся ловко ускользнуть от этих объятий, хоть и оставался на месте. Сам он к бурдюку не прикладывался, то и дело обшаривая окрестности цепким взглядом, выдававшим в нем опытного воина. Было ясно, что он сюда прибыл из-за кордона совсем не для того, чтобы пить медовуху. Разговор шел о деле.

– Не зря мы здесь оказались, ой не зря, – пробормотал Коловрат, осторожно вытаскивая меч из ножен и поднимаясь из оврага, – Пора. Возьмем тепленькими и привезем в подарок князю Юрию.

Сам он был в шлеме с бармицей и кольчуге с зерцалом на груди, хоть и без щита. Остальные же ратники были в полном вооружении, с мечами и щитами, некоторые с боевыми топорами, только без копий. Не стал брать боярин в этот тайный поход копья, – и подумать не мог, что пригодятся. В том десятке, что был за спиной Евпатия, находилось еще трое лучников, взявших на прицел переговорщиков.

Стараясь ступать осторожно, быстрым и мягким шагом Коловрат преодолел дорогу и даже почти все расстояние до костров, пока его заметили. Первым заметил, конечно, татарин. Он толкнул локтем старосту, указав взглядом на воина в кольчуге и с мечом, внезапно появившегося из темноты. Сам же остался сидеть на месте, никуда не бежал, словно выжидая, как дело обернется. Выдержки ему было не занимать. Может, даже надеялся, что его по темноте примут за русича. И другим татарам подал знак не дергаться без команды – молниеносный и едва заметный, но не ускользнувший от боярина. Коловрат, перехватив этот взгляд, понял, что у татар было где-то неподалеку припасено оружие. Вопрос: где?

Тем временем охмелевший староста, узрев перед собой в десяти шагах богато одетого русского витязя, явно не из простых, – державшихся позади еще не разглядел, – ничуть не выказал подобающего тому почтения. Он воззрился на прибывшего боярина и вдруг спросил таким тоном, будто был его хозяином:

– Ты кто таков и откуда здесь взялся, чудак-человек?

Евпатий не стал прятаться в темноте, шагнув в круг света от костра. Окинув быстрым взглядом всех сидевших у огня, поймал на себе явно недобрые взгляды лесных жителей. Все были лохматые и длинноволосые. У многих за поясом углядел топоры или ножи. Татары молча взирали на него из-под шапок, напряженные как сжатые пружины, но внешне спокойные, будто их это не касалось.

– Я посланник рязанского князя Юрия, – громко и четко произнес прибывший из темноты воин, – боярин Евпатий Коловрат.

– Боярин? – усмехнулся староста. – А чего тебе здесь надо, боярин?

– Да вот услыхал, что здесь трапезничают богато, и решил в гости заглянуть.

Староста продолжал сидеть у костра и потягивать медовуху, хотя давно должен был стоять на коленях и бить поклоны. Но Евпатий сдерживал себя, хотя ему сразу же захотелось хорошенько врезать по морде этому разнузданному холопу.

– Тебя как звать? – вместо ответа спросил Коловрат, чуть покрепче сжимая рукоять опущенного острием вниз меча.

Несколько человек из сидевших у костра встали и медленно попятились к кузнице и видневшемуся за ней амбару.

– Евсей кличут, и чего?

– Больно борзый ты, Евсей, – спокойно заметил Коловрат, увидев, как из-за кузни появилось еще пятеро с топорами и короткими саблями, блеснувшими в темноте.

– А мы рязанского князя не боимся, – усмехнулся Евсей, отбрасывая пустой бурдюк и резко вставая, – мы этой собаке больше не служим. Своей головой теперь живем.

– Смотри, как бы не лишиться этой головы, – спокойно предупредил Евпатий и, взглянув на его соседа, добавил, усмехнувшись: – Думаешь, татары тебя самого князем сделают?

Татарин и после этого не выдал себя. Сидел себе молча, не подавая вида, словно и не о нем речь. А может, и правда не понимал разговора. Но к чему все идет, не мог не видеть.

– Зря ты сюда пришел, боярин, – зло прошипел староста, – сейчас мы тебе кишки выпускать будем.

Он выхватил топор из-за пояса и двинулся на Коловрата. Еще двое крестьян с топорами стали окружать его с боков. Евпатий продолжал стоять на месте, не делая никаких движений, словно смирился с судьбой и решил принять смерть. Когда же крестьяне неосторожно приблизились на расстояние удара, он вдруг резко взмахнул рукой – и меч вспорол горло тому, что оказался справа. Затем, с разворота, рубанул клинком и отсек руку с топором тому, что наступал слева. Первый харкнул кровью и рухнул в костер, подняв в черное небо сноп алых искр. Второй же издал дикий вопль, увидев хлеставшую из культи кровь, заскулил и упал на колени. Прямо под ноги Евпатию, ожидая второго удара, который отрубит ему голову. Но боярин не обратил на него внимания. Все это произошло буквально за мгновение.

Оторопевший староста замер на месте с топором в руке, которым уже хотел замахнуться на боярина, но будто передумал.

– Ну, чего встал, Евсей? – спросил его Коловрат. – Ты хотел мне кишки пустить, давай! А то, не ровен час, моя очередь придет.

Но Евсей все не решался.

– Бей его! – вдруг заорал староста и махнул рукой своим людям.

Те вскочили с мест и бросились на Евпатия со всех сторон, размахивая топорами, ножами и палками. Двоих Коловрат зарубил не сходя с места, третьего пронзил насквозь резким выпадом. А еще двое, бежавшие на него, размахивая топорами, получили по стреле в грудь из темноты и рухнули замертво, не добежав нескольких шагов. Вокруг костра образовалась уже целая гора трупов. Ошарашенный Евсей отступил назад. Еще человек семь с саблями и топорами собрались вокруг него, озираясь по сторонам и не видя своих врагов. А татары все так же спокойно сидели на бревне, только было их всего пятеро. «Где остальные?» – пронеслось в голове у боярина.

Из-за его спины показалось несколько воинов в доспехах, со щитами и мечами, став рядом.

– Ну, чего задумался Евсей, – продолжал насмехаться Коловрат, – не устал еще своей головой жить?

И вдруг в них полетели стрелы. Откуда-то из темноты, через головы крестьян с топорами, но очень метко. Двое рязанских ратников, справа и слева от Евпатия получили по стреле в грудь и рухнули как подкошенные. Он сам был хорошей мишенью и едва успел пригнуться, как стрела пронеслась мимо его лица, оцарапав щеку. Кровь полилась по бороде. Стрелы забарабанили по щитам воинов. В ответ рязанские лучники открыли огонь, но видели они только крестьян, по ним и били. Уложив троих, стали осыпать стрелами кузницу, стреляя на звук или шорох выстрела, но поразили кого или нет, было не видно. Обстрел чуть стих, но не прекратился.

Татары тем временем повскакали со своих мест и, не вступая в бой, бросились к своим лошадям, смешавшись с крестьянами. Так что скоро уже было не разобрать, кто где.

– Ах, вы уроды! – взвыл Евпатий и вскинул руку вперед. – А ну, догнать! Татары уходят!

Уцелевшие ратники бросились в атаку и погоню за татарами. Но из-за ближнего дома, словно призраки из темноты, им наперерез вдруг хлынуло человек двадцать с саблями и кистенями невесть откуда взявшихся крестьян.

– Бей рязанцев! – заорал вновь осмелевший староста, увидев почти трехкратное превосходство своих над нападавшими, и наконец-то сам ввязался в драку. – Режь людей княжеских!

Он бросился на одного из ближних ратников и рубанул его топором, но тот успел прикрыться щитом и тут же отразил мечом удар другого топора. Он бился сразу с двумя крестьянами, и еще двое бежали к нему размахивая саблями.

– Лучники! – рявкнул Коловрат трем бойцам с луками, что оказались рядом. – Ты и ты, бейте по кузнице, чтоб ни один татарин не ушел. Поранить можно, коня убить, но хотя бы двоих нужно взять живыми!

– А ты, – он хлопнул по плечу третьего лучника, – прикрой нас, пока подмога не подоспела.

Лучник кивнул и спустил тетиву два раза подряд, уложив на землю тех двух крестьян, что хотели помочь старосте. Получив по стреле в живот и шею, оба остались корчиться на земле. Но их тут же затоптали свои, бежавшие в атаку. Лучники из Рязани били в упор, останавливая на ходу эту лавину человеческих тел, в то время как немногочисленные ратники крутились в самой гуще, раздавая удары направо и налево наседавшим со всех сторон лесным жителям. Двое лучников, которым Коловрат поручил атаковать татар, едва могли выцеливать тех сквозь круговерть схватки, разыгравшейся прямо перед ними в полумраке. Они успели выпустить прицельно лишь несколько стрел, свалив двух степняков и поранив трех коней, прежде чем толпа крестьян начала их оттеснять назад. Остальные почти добрались до лошадей и сейчас отвязывали их, чтобы скрыться, но лучники продолжали их поливать стрелами, не давая этого сделать.

– Темновато здесь, – сплюнул Евпатий.

Отбив хлесткий удар сабли, ответным движением он вспорол живот одному нападавшему и проткнул горло второму, что замахнулся на него кистенем. Затем прыгнул к костру и, схватив горящее с краю бревно, забросил его на соломенную крышу ближнего дома. Крыша мгновенно занялась, осветив мерцающим светом еще не меньше дюжины саженей. Обрадованные лучники тут же ссадили с коней еще двоих татар, уже взобравшихся в седло. Но один из рязанских лучников вдруг сам упал, получив стрелу в бок. Евпатий бросил взгляд в ту сторону, откуда прилетела стрела, и заметил татарских воинов с луками, прятавшихся за кузницей. Они охраняли главного татарина, который никак не мог подобраться к коню, которого Коловрат заприметил еще до разговора с Евсеем. Староста между тем успел ранить топором в плечо одного рязанского ратника и замахнулся, чтобы добить его, когда тот упал на одно колено.

Тогда Коловрат, подняв меч, бросился в самую гущу драки и успел перехватить удар старосты. А затем выбил у него из рук топор и рукоятью меча нанес мощный удар в лицо, смяв его и сломав нос предателю. Тот обмяк, залился кровью, повалившись на траву.

– Вот и полежи пока, – сплюнул на него Евпатий, – после поговорим.

Он подхватил с земли меч одного из убитых рязанцев и, яростно вращая сразу двумя клинками, бросился в атаку на восставших лесных жителей, которых виднелось уже не больше дюжины. Но и ратников он насчитал только трех, двое из них были к тому же ранены, да только одного уцелевшего лучника. «Где же Ратиша, черт бы его побрал», – подумал боярин, бросив нервный взгляд в темноту, но никого не разглядел.

Вращая двумя мечами, Коловрат скосил одного за другим пятерых противников, отсекая без разбора руки, ноги и головы, прорубив себе наконец дорогу в кузницу. Остальных он поручил добивать ратникам, успев заметить, как погиб от стрелы последний лучник из его отряда. Но едва путь перед ним оказался свободным, боярин увидел, как пятеро оставшихся татар вскочили на коней и с присвистом поскакали в ночь.

Опустив оба клинка вниз, Коловрат в бессильной ярости наблюдал, как добыча ускользает от него, почти достигнув спасительного мрака. Но тут вдруг случилось странное. С крыши едва различимого в кромешной темноте дома на них обрушилось несколько тел. Двое татар свалились с коней и заметались по земле, быстро схваченные и скрученные чьими-то сильными руками. Третий перелетел через шею собственного коня, которому подрубили передние ноги, и также быстро был прижат к земле. Лишь двоим удалось ускакать в ночь. Хотя вслед им полетело столько стрел, что Евпатий теперь не поручился бы за их жизни. Преследовать беглецов никто не стал. Не до них уже было.

Троих татарских пленников, спеленутых по рукам и ногам сыромятными ремешками, вскоре притащили к костру и бросили боярину под ноги. Среди них оказался, к его пущей радости, и главный татарин, который рычал и плевался, как дикий зверь, осыпая русичей проклятиями на своем языке. Но после удара сапогом в живот умолк и присмирел. К тому времени подоспевшие люди Ратиши добили почти всех мятежных крестьян, а кого не успели зарубить, те разбежались по лесам. Впрочем, парочку восставших пограничных жителей, не считая старосты, тоже повязали. В кузнице нашли тюк с оружием, который еще не успели закопать, а может и не собирались.

Окончив бой, Коловрат огляделся по сторонам и подсчитал потери. Оказалось, что рязанские ратники скосили здесь не меньше четырех десятков человек, если считать всех убитых без разбора. Но и сами потеряли больше половины отряда. Вместе с приказчиками их оставалось здесь всего девять человек, из которых трое раненых, к счастью легко. Еще двое ждали с лошадьми. А из временно рекрутированных воинов с кордона в живых осталось только двое. Взять татар тепленькими не вышло. Этих чертовых лесных жителей оказалось здесь слишком много.

– Прости, сотник, – пробормотал Евпатий вполголоса, узнав о потерях, – не верну я тебе твоих людей.

Подойдя к связанному по рукам и ногам старосте, валявшемуся у костра с расквашенным лицом, Евпатий пнул его ногой. Тот заскулил, как побитая собака.

– Ну, что, сволочь, – присев на корточки, спросил его боярин, – помогли тебе твои татары?

Староста повернул к нему свое окровавленное лицо, на котором были едва различимы опухшие и залитые кровью глаза, полные лютой ненависти, и промычал в ответ что-то нечленораздельное.

– Ладно, не трудись, – махнул рукой боярин, – С нами в Рязань поедешь, там и расскажешь.

Он встал и, посмотрев на своих людей, сгрудившихся вокруг него, приказал:

– Раненых перевязать. Убитых ратников и пленных грузим на коней. Захваченное оружие тоже. Коней у нас теперь много… а позже подводу раздобудем. Уходим прямо сейчас назад к реке. Кто их знает, сколько тут еще по лесам этих мятежников прячется. К утру, авось, выйдем.

Глава пятая

Дорога домой

В Рязань они прибыли рано утром, едва только стражники открыли городские ворота. Не радостный это был поезд. Впереди боярин со шрамом на щеке от стрелы, за ним изможденные приказчики и несколько воинов. На двух подводах лежали люди. На передней мертвые ратники, которых требовалось похоронить по православному обычаю. На другой связанные татары и староста из лесной деревни. И все же поход выдался на славу. Почитай, все, что задумал, успел выполнить боярин. Свои тайные вопросы решил благополучно, да еще делами государственными занялся не для отвода глаз, а самыми что ни на есть важными.

Выходило, что по юго-восточным границам началась крамола. И без татар тут явно не обошлось. А это наводило на очень неприятные мысли, – раз татары уже начали засылать сюда своих лазутчиков, значит, готовятся к нападению. Кое-какие подробности Коловрат надеялся выспросить вскорости у захваченных в плен татар. Он уже по дороге пытался со старшим из них завести разговор по душам, но тот прикидывался, что по-русски не понимает, а только буравил его полным ненависти взглядом. И боярин решил не настаивать, отложив серьезный разговор до прибытия в Рязань.

Прижившись в этом времени, он уже по своему опыту знал – разговор по душам гораздо лучше идет, если использовать для беседы каленое железо. Стоило пару раз приложить человека раскаленной железкой по причинным местам – какие только иностранцы не обнаруживали знания русского языка и не проявляли искреннее желание рассказать все о своих тайных планах. Впрочем, знал он это не столько по своему личному опыту, сколько от боярина Святослава, что был соседом Кондрата и ведал у князя Юрия «дипломатическими вопросами», а проще говоря, вел переговоры и устраивал дела со всякими инородцами. И дела эти далеко не всегда ограничивались «дипломатическим» общением. Иногда и каленое железо приходилось к этим отношениям присовокупить. А еще от воеводы Богдана, который по роду службы даже чаще, чем Святослав, имел дело с пленниками. Да и от самого князя Юрия, пожалуй. Тому вообще иначе никак было не решить некоторые государственные вопросы.

В этот раз в Рязань въезжал поезд тысяцкого через Серебряные ворота, что находились аккурат у княжеского кремля. А князь спал мало и просыпался рано, ибо дела часто не ждали. Вот и в этот раз, не успел Коловрат поравняться с мостом, что вел мимо кремля и ворот княжеских в Средний город, где он сам обитал с женушкой своей ненаглядной, как из ворот выехал воевода рязанский Богдан, да еще с приказчиком Даромыслом. Словно всю ночь его здесь поджидали.

«Вот принесла нелегкая», – напрягся Евпатий от предстоящего разговора, который он собирался заводить не раньше вечера, когда доберется до дома, обнимет жену с сыном, отдохнет с дороги, да еще с пленником успеет парой слов перекинуться, чтобы с легкой душой идти с рассказом к воеводе и князю.

– Здрав будь, боярин! – приветствовал его Богдан, пристально разглядывая шрам на щеке, а потом мертвых ратников и связанных пленников на телеге. – Я смотрю, ты весело съездил, проверил кордоны дальние. Чем порадуешь?

– И тебе не хворать, воевода, – слегка поклонился Евпатий, нехотя останавливая коня, – приказчику княжескому наш поклон.

Даромысл кивнул в ответ.

– Твоя правда, – неторопливо начал разговор боярин, старательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего, – поход выдался удачный, но многотрудный. Разумел я, что все легче будет, как прогулка, оттого и людей с собой много не взял. А вышло вон оно как.

– А что же с тобой стряслось, Евпатий? – не отставал воевода, теребя бороду.

– Пока проверял кордоны в верховьях Прони, Пары да Воронежа, случайно нарвался на отряд татарских разведчиков, что на наших людей торговых одежей походили. Решил их выследить, да случайно крамолу нашел среди своих людей, что татарам помогали. На дальних подступах это было, у самой Мокши почитай. Пришлось перетряхнуть это логово, да своих ратников при том потерял половину, больно много крамольников оказалось.

– Татары?!!! – переспросил воевода, не поверив своим ушам. – Уже здесь?

Едва услышав это слово, он подъехал к телеге с пленными, наклонился и сорвал шапку с одного из них, да так впился в него глазами, словно хотел испепелить. Пленный татарин даже отшатнулся от воеводы.

– И верно, татары, – пробормотал ошеломленный Богдан, распрямляясь в седле. – Всех татар надо на кол сажать, так я разумею.

«На Калке уже посадили один раз, не разобравшись», – хотел было возразить Евпатий, но сдержался. Ни к чему было сейчас спорить. Но неожиданно его поддержал Даромысл.

– Обожди, воевода, – вступил в разговор княжеский приказчик, – поговорить с ним для начала надобно. Вдруг знает что. Князь тебе такой прыти не простит.

Богдан обернулся к Евпатию и уточнил:

– Говорил уже с ним?

– Нет еще толком, – признался боярин. – Устал я с дороги. А тут подход нужен и терпение. Позволь омыться да отдохнуть хоть чуток. Три дня в пути. Опосля, к обеду, и явлюсь с докладом к нашему князю. А пленников могу сейчас в острог отвести, а могу и у себя в холодной подержать денек.

– Князь уедет сейчас, да только завтра поутру вернется, – неожиданно сообщил ему радостную новость воевода. – Да и я с ним. Вот утром и привезешь к нам в кремль пленников для разговора. А пока у себя посади под замок. Да смотри, чтоб не утекли. Стереги крепко.

– Не беспокойся, воевода, – ухмыльнулся Коловрат, у которого как гора с плеч свалилась, – я их уже который день за собой тащу. Не сбежали. И теперь не сбегут.

На том и расстались. Даромысл с воеводой, проехав межградие, направились к Спасским воротам, а Коловрат свернул к себе домой в Средний город с приказчиками и пленниками. Правда, прежде наказав Ратише доставить мертвых ратников по домам да каждому дать на похороны.

Перед тем как свернуть с главной улицы Среднего города к своему терему, боярин остановил на съезде с холма коня и окинул взглядом любимый город, в котором, несмотря на утренний час, уже кипела жизнь. Торговцы везли свои товары на рынок, прохожие пестрой толпой разбредались в разные концы по делам, а в церкви гулко звонил колокол. Услышав этот звук, Евпатий посмотрел сначала на Спасский собор, где крестили его младенца. Потом на едва различимые вдалеке купола Борисоглебского собора, от которого после недавнего землетрясения отломилась и рухнула вниз златоглавая башня с крестом, оставив после себя зияющую черную дыру и страх в душах людей от такого предзнаменования. Перекрестился и поехал домой.

Заехав к себе на двор, где его встретили слуги, боярин бросил поводья конюху, которого звали так же, как и его в прошлой жизни, и велел отвести пленников в подземелье. Было в его тереме помещение, небольшое, но специально для дорогих гостей оборудованное на такой случай. Он все-таки не простым торговцем был, а служилым княжеским человеком, и надобность имелась.

– Руки им не трожь, а ноги развяжи, пока не посинели, – приказал он охраннику, который уже собирался согнать пленников с телеги, – до места сами дойдут. Теперь уж не убегут. Да каждого за лодыжку там цепочкой пусть прикуют на всякий случай. Кликни в помощники кузнеца моего. Все приспособы там имеются. Ну, сам увидишь.

Широкоплечий ратник кивнул, развязал сыромятные ремешки на ногах троих татарских пленников и старосты, а затем грубо подтолкнул к подземелью. Остальные воины выстроились полукольцом позади них, отсекая от ворот. Старший татарин медленно слез, осторожно встал на затекшие ноги и окинул цепким взглядом двор, в котором оказался, словно уже прикидывая, как отсюда сбежать. Коловрат перехватил его злой взгляд, но ничего говорить не стал. Решил, что позже обо всем переговорит. Время пока не пришло.

– А этому я скоро лекаря пришлю, – добавил боярин, глядя на синюю и опухшую физиономию старосты, – пускай смажет да полечит чуток, а то не ровен час еще окочурится. До разговора с князем нельзя.

Определив пленников на постой и выставив охрану, Евпатий отпустил приказчиков и наконец смог уделить время своей жене и ребенку. Несмотря на то что он управлялся с пленниками во дворе довольно долго, Лада не вышла его встречать. Это означало только одно: что она спит вместе с младенцем. Час был еще ранний.

Догадка его быстро подтвердилась. Едва Коловрат вошел в сени и с грохотом опрокинул забытый кем-то из дворовых людей бочонок, как встретился лицом к лицу с Марфой – пышнотелой девкой в белом сарафане, расшитом на груди и рукавах красными узорами, – которая копалась в сундуках.

– Тише вы! – яростным шепотом прикрикнула на него ключница, осторожно закрывая крышку сундука. – Барыня спит еще. Только что дите кормила и заснула.

Коловрат не стал с ней спорить и даже пропустил мимо ушей такую дерзость от своей служанки, все ж таки она берегла покой его жены и сына. Жестом подозвав ее поближе, Евпатий велел приготовить себе баньку да принести еды в дальнюю горницу. Взмахнув косой, которая доходила ей едва ли не до пят, Марфа поднялась наверх и кликнула других слуг. А пока они выполняли желания хозяина, боярин снял походные сапоги и, осторожно ступая, все же пробрался в светлицу на втором этаже, где спали его жена и сын. Дверь отворилась бесшумно: после рождения сына он сразу приказал смазать все петли салом, чтоб не скрипели. Прокравшись внутрь, Евпатий осторожно подошел к самой пастели и замер над ней в умилении. На широких полатях, заботливо укрытые покрывалом, спали в обнимку его жена Лада и сынишка, прозванный в честь деда Гостомыслом. Красивая головка Лады с распущенными русыми волосами лежала на пуховой подушке, из расстегнутого одеяния едва высовывалась мягкая женская грудь, у которой и прикорнул ребенок, наевшись материнского молока.

Евпатий потянулся было поцеловать спящую жену, – так он по ней соскучился в этом походе, – но удержался. Жалко ему стало Ладу, мог ведь разбудить. После родов женщина спит мало, все за дитем приглядывает, которое кричит непрерывно и есть просит. В такое время минута тишины на вес золота идет.

«Пусть отдохнет, моя ненаглядная, – решил Евпатий, осторожно выбираясь из светлицы, спускаясь по лестнице и выходя на крыльцо, – потом поцелую, когда выспится. Время еще будет. А мне в баньку пора наведаться, а то что-то от меня русским духом сильно пахнет, почитай уже вторую неделю не парился по-человечески. Да и Ладушке со мной чистым миловаться будет куда приятнее».

Перстень из пещеры запер в шкатулку и убрал подальше, как и кинжал. Скинув с себя походные одежды да попарившись вдоволь в баньке, Евпатий от души перекусил. Потом выпил медовухи, а поскольку Лада с младенцем все еще не просыпалась, то он и сам прикорнул прямо так, на лавке. Да не заметил, как его срубил богатырский сон. Приключения последних дней тоже даром не прошли. А проснулся он от того, что услышал рядом детское похлюпывание. Еле открыв глаза, больно глубокий сон с ним приключился, боярин сел на лавке и увидел, как его жена кормит младенца, сидя рядом с ним на той же лавке.

– Выспался, родимый? – спросила Лада, не прерывая кормления. – А мы уж заждались.

– Я давно тут, – как бы извиняясь, ответил Коловрат, потягиваясь и бросив взгляд за окно, где было уже полуденное время, – с утра самого. Но тебя не стал будить. В баньку пока сходил да сам покемарил.

– Уже доложили, – кивнула Лада.

– Даже знаю, кто, – усмехнулся боярин, – крепко тут твой сон охраняют.

– А то, – согласилась Лада, бросив игривый взгляд на мужа, а потом на сына, – нам сейчас только спать да есть надобно. Спать да есть. Вот и вся жизнь.

– Хорошо вам, – согласился боярин, – у меня вот иногда еще другие заботы случаются.

– Это кто ж тебя так? – настороженно поинтересовалась Лада и, вытянув руку, погладила на щеке мужа глубокий шрам от стрелы. Розовый и распаренный после бани, он был хорошо заметен.

– Да так, – отмахнулся Евпатий, вставая и подходя к окну, – приключилось кое-что в пути. На ветку налетел.

– Да знаю я, на какую ветку ты налетел, – усмехнулась Лада, отрывая младенца от груди, который был этому совсем не рад и требовал продолжения трапезы, – этих веток у нас в холодной сейчас аж целый куст сидит. Того и гляди, разбегутся все.

– Ничего от тебя не скроешь, – усмехнулся боярин, и добавил, поворачиваясь к жене: – Не разбегутся. Я этот куст крепко посадил. На цепочку. Но ты не бойся. Это ненадолго. Завтра же отвезу их к Юрию для разговора. Сегодня князь в отъезде.

– Ну и хорошо, что в отъезде. Хоть домой смог заглянуть. На-ка вот, – протянула она ему младенца, – держи наследника, а я пока отлучусь.

И запахнув одежды на груди, вышла из горницы.

А Коловрат с нежностью взял в свои вытянутые руки сына и, придерживая хрупкую еще головку, стал его рассматривать. Как ни странно, но оторванный от груди младенец уже не кричал и не буйствовал. Напротив, оказавшись в крепких руках отца, он сразу затих и с удивлением в огромных серо-голубых глазах стал изучать этого незнакомого великана, что вдруг забрал его у матери. Великан был бородатый, но не страшный. Младенец это почувствовал сразу и оттого вдруг улыбнулся, протянув к нему свою ладошку, чтобы потрогать.

– Что, не узнаешь бородатого дядьку? – усмехнулся боярин, переместив его на локоть и взяв двумя пальцами за ладошку. – Конечно, видишь ты меня не часто. Но я отец твой, Евпатий Коловрат. Хошь верь, хошь не верь. Вот такие дела.

Услышав голос великана, младенец еще больше осмелел и дернул его за бороду. А потом вообще раздухарился и стал махать руками, заливаясь громким смехом. На шум прибежала испуганная Лада в сопровождении кормилицы и ключницы Марфы, но, увидев, в чем дело, сразу успокоилась.

– Возьми дите, – приказала она кормилице, когда Евпатий наигрался с сыном, – и оставьте нас.

Едва только ключница и кормилица с сыном, закрыв за собой дверь, вышли, Лада бросилась на грудь мужу и одарила его таким долгим поцелуем, что Коловрат чуть не задохнулся.

– Соскучилась по тебе, – просто сказала она, дав ему наконец-то набрать воздуху.

– А я-то как соскучился, Ладушка, – прошептал Евпатий и, подхватив жену словно пушинку на руки, направился в сторону двери, ведущей в спальню, – ты себе и не представляешь.

Глава шестая

Разговор с каленым железом

К вечеру, отдохнув и намиловавшись с женой, Евпатий воспрял духом и был снова готов на великие дела. Время было еще не позднее, и он решил лично переговорить с пленниками, попытаться что-нибудь выведать еще до завтрашнего разговора с князем. Евпатий надеялся добыть важную тайну, если повезет, и преподнести ее рязанскому князю в оправдание своего набега на пограничное селение лесных жителей собственного княжества. Хотя и не чувствовал за собой никакой вины, даже наоборот, причин для того было более чем достаточно. Одни пленные татары, с коими войны еще не было, чего стоили. Не говоря уже о разрытых схронах с оружием для будущей смуты.

В общем, Коловрат был уверен, что, как правая рука воеводы и человек государственный, он поступил верно. Обнаружил и пресек смуту в зародыше, за это князь его только похвалить должен. «Хотя, – по зрелом размышлении решил боярин, – всю смуту я, конечно, не повывел. Только обнаружил, да и то случай помог. Для порядка в эти гнилые места надо бы еще разок наведаться, да с хорошим войском, чтобы прошерстить всю округу. Неизвестно, сколько там еще таких схронов осталось да деревень, готовых татар поддержать и нас на ножи поднять в случае вторжения. Вот об этом и надо для начала со старостой и дружком его степным переговорить. Но не здесь».

Евпатий решил не пугать жену лишний раз – вдруг собеседник слишком громко беседовать начнет, еще дите напугает – и провести разговор в кузнице, где имелись для того все необходимые приготовления. А потому велел слугам по-тихому разыскать Ратишу и прибыть на боярский двор с десятком воинов для надежности. А приказчикам наказал ехать немедля в кузню да освободить ее на весь остатний вечер от работ всяких.

– Скажи, чтобы Храбр с подмастерьями до утра домой шли, отдыхать, – благо работы у них сейчас не много. Но за потерянное время все равно плату им дай. А Кузьма один пусть меня ждет, помощь его потребуется.

– Так за что же им платить, – попытался было возразить Захар, – ежели они все равно дурака валять будут. Лишних денег у нас нет.

– Не жмись, – приказал боярин, – сказано заплатить, значит плати. Хотя бы по-среднему. Тут дела государственные, а это важнее прибытка.

Приказчик поворчал немного, но отправился выполнять приказание. А когда прибыл Ратиша с дружинниками, то боярин уже был готов к отъезду. Одет как положено в городе – надел рубаху дорогую и штаны, расшитые золотом, на ногах сапоги сменил на другие, короткие из коричневой кожи, да ферязь сверху натянул с рукавами, как у всех бояр, необъятными. Шапку богатую с мехом на голову – осень уже, прохладой тянуло по вечерам. Да подпоясался поясом раззолоченным, где на пряжке красовались изумруды. Оружие брать не стал. Только из похода, да охраны хватало. И вместе с Ратишей, осторожно ступая по лестнице вниз мимо спальни, чтобы ни одна ступенька не скрипнула, вышел на улицу. А там обогнул терем и тише мыши пробрался в холодную.

– Всех брать? – деловито осведомился начальник охраны, посветив себе факелом, чтобы разглядеть прикованных к столбам пленников в подземелье с таким низким потолком, что рослым воинам приходилось сгибаться почти вдвое.

– Нет, – решил боярин, – бери вот этого, с распухшей рожей. И еще вон того татарина, что на нас злобно смотрит из угла. Остальных пока здесь оставь, позже с ними пообщаемся.

Упиравшихся пленников – что почуяли неладное – приголубили парой ударов, чтобы стали помягче, отцепили от столбов и, опять связав им ноги, поволокли на телегу, что уже ждала у ворот. Бросив как мешки с соломой, повезли в кузню, стоявшую на отшибе.

Ехали по тряской дороге быстро, ничуть не заботясь об удобстве пленников. Оставив позади Спасские ворота, скоро оказались в Столичном городе, с мастерскими и лавками ремесленников, кое-где в которых еще шла торговля или другая рабочая суета. На развилке улиц свернули налево, к Исадским воротам, и вскоре достигли края большого оврага. Этот овраг проходил сквозь пустую городскую землю огромной трещиной, а дальний его конец упирался в крепостную стену. Здесь к нему выходили задние дворы многих рабочих строений, в том числе и кузнечные цеха рязанского боярина. Почти из каждого валил дым вперемешку с паром, но людей вокруг в этот час видно почти не было. Уже смеркалось, когда телега с пленниками и охраной, скрипнув колесами, остановилась рядом с кузницей.

– Прибыли, – доложил Ратиша, останавливаясь. – Куда их?

– А вон, кузнеца видишь, – указал Евпатий на здоровенного чумазого мужика в кожаном фартуке, с ручищами как у заправского лешего, что вышел им навстречу из ворот. – Вот ему отдай. Он знает, куда.

Подъехав чуть ближе, Евпатий приветствовал и кузнеца.

– Будь здрав, Кузьма, – проговорил Коловрат, почти с наслаждением вдохнув дымно-смоляные запахи кузницы.

– И тебе, боярин, не хворать, – осклабился кузнец, вытирая закопченные руки о фартук, – приказчик твой внутри дожидается.

– Принимай дорогих гостей, – сообщил Евпатий, как бы невзначай оглянувшись по сторонам, но лишних наблюдателей не заметил, – да определи их на постой. Говорить будем.

– Это можно, – ничуть не смутился Кузьма, беря под руки вместе с дружинником первого пленника, которым оказался староста из лесной деревни. – Захар предупредил. У меня уже все готово.

Кузнец с помощниками затащил пленника вглубь пустой кузни. На пороге их повстречал и сам Захар, молча застывший у стены. Не обращая на него внимания, кузнец поволок пленника туда, где в углу стояла конструкция, похожая на два мощных деревянных столба с поперечной перекладиной, или скорее барабаном, на которой была намотана цепь. Сбоку от барабана виднелась ручка, как у колодца, а длинная цепь тянулась вверх к кованой металлической петле, вделанной в потолок наподобие блока, и через нее уже свешивалась вниз почти до самого пола. На конце петли имелся острый крюк, при виде которого староста из лесной деревни задрожал.

– Ироды, – прохрипел он, задергавшись в руках своих конвоиров, – что творите?

Кузнец и охранник, не обращая внимания на его стоны, развернули старосту спиной, сорвали с него рубашку, оголив, и просунули крюк между ладоней, связанных ремнем. Затем Кузьма слегка провернул ручку, и староста чуть приподнялся в воздух, повиснув над полом со связанными сзади руками. Его подъем сопровождался хрустом в суставах, отчего староста взвыл и стал поливать проклятиями боярина, рязанского князя и всех его прихвостней, хотя порой было трудно разобрать, что он говорит, из-за разбитого рта.

– Ну, слава богу, а то я думал, ты уж говорить никогда не сможешь, – удовлетворенно кивнул Евпатий, останавливаясь напротив, – боялся, что рот тебе совсем на сторону свернул, паскуда. Помогла, значит, мазь знахарская.

Коловрат приблизился на один шаг к дыбе и добавил:

– Ты мне собирался кишки выпустить и до сих пор еще жив. Так что можешь благодарить пока, что я тебя не сразу за ребро подвесил.

– А с этим что делать, Евпатий Львович? – уточнил Ратиша, кивнув на татарина, которого держали двое дружинников.

– Этого к столбу привяжи пока. Вон туда, напротив, – приказал боярин, указав в сторону, где чуть поодаль стоял еще один столб, тоже с приспособлениями, но попроще. – Пусть смотрит и соображает, пока до него очередь дойдет.

Когда ратники заломили татарину руки вверх, он попытался вырваться, но не смог и в бессильной злобе лишь плюнул одному из них в лицо. В ответ ратник приложил его головой об столб, расквасив нос в кровь, а затем закончил дело, подвесив его на торчащий крюк за руки. Но цепи здесь не было, и над полом его никто пока не поднимал, поэтому пленник просто был прикреплен к столбу со связанными руками и ногами.

– Эй, полегче с ним, – нехотя приказал Евпатий, – пригодится еще.

Временно позабыв о татарине, боярин велел принести кузнецу раскаленный прут. Кузьма неспешно дошел до мехов, устроенных в десяти шагах. В них давно уже полыхал огонь, в глубине потрескивали угли, а на краю лежала раскаленная заготовка. Надев рукавицы, Кузьма вытащил прут из огня и медленно вернулся к пленнику с дымящимся железом.

– Начинай, – сделав знак Захару, Ратише и всем дружинникам выйти на улицу, приказал боярин, не задав еще ни одного вопроса пленнику.

Кузнец осторожно ткнул качавшегося на цепи старосту каленым железом под ребра. Металл с шипением вошел в плоть, а староста издал дикий вопль, разнесшийся по кузнице, и завертелся из стороны в сторону, словно хотел соскочить с крюка.

– А теперь давай говорить, Евсей, – стал серьезным боярин, – давно ли с татарами стал дружить? Что они тебе обещали за помощь против князя рязанского? Много ли вас таких в лесу?

– Ненавижу тебя, собака! – заорал Евсей. – Всех вас, рязанцев, ненавижу.

– Чем же тебе так рязанцы не угодили? – уточнил Евпатий.

– Вы отца моего убили. До вас мы свободно в лесу жили, вольно, а теперь дань должны платить князю.

– Тут уж ничего не поделать, – пожал плечами боярин, – на то воля князя. Все платят. А ты думал, чудак-человек, что татары с тебя дань брать не будут? Что они тебе обещали?

Но Евсей вдруг замолчал, перехватив взгляд татарина, болтавшегося на столбе напротив. Заметив это, Коловрат подал знак Кузьме, и тот повторил внушение, проведя раскаленным прутом по ребрам еще раз, но подольше. Евсей дернулся так, что чуть не вывернул себе суставы в плечах, и вновь заорал благим матом.

– Иркен сказал, что если мы им поможем, то будем свободно жить! – зашептал староста. – Дань платить никому не будем.

– А ты и поверил? – усмехнулся Коловрат, бросив взгляд на татарина, который отвернулся в сторону, сжав зубы. – Да они с тебя первого три шкуры драть будут, опосля того, как ты своих предашь. Они вас, дураков, используют, а потом в рабов обратят, или воевать заставят дальше с такими же русичами, как вы. И закончится твоя вольная жизнь. Вспоминать еще будешь, как при князе жил. Небо с овчинку покажется[45].

Евпатий сделал пару шагов в задумчивости возле дыбы и вернулся на прежнее место, словно соображая что-то.

– А друга твоего степного, значит, Иркен, зовут? Хорошо. А как он с тобой разговаривал? Ты по-татарски говорить в лесах научился или он по-нашенски знает?

– Он по-нашенски говорит, – выдавил из себя староста, на ребрах которого уже запеклась кровь. – Мне до встречи с ним было незачем их разговор понимать. Он сам к нам пробрался и завел разговор о свободе от князя рязанского, которую нам хан даст, если поддержим его, когда придет.

За спиной Коловрата на соседнем столбе послышались проклятия на татарском языке. Иркен, похоже, отлично понимал, о чем беседуют боярин и его знакомец.

– А вы и рады, дружков нашли, – кивнул боярин, не обращая внимания на Иркена. – Знал, на что давить. И когда, он сказал, придет хан?

Евсей замолчал на мгновение, но увидев движение руки боярина, которым тот подзывал кузнеца с раскаленным железом, вдруг появившемся прямо у его лица, затараторил как мог быстро.

– Не знаю я, – едва не захлебнулся слюной староста, – намекал, что скоро. Может, в конце осени. Он всегда туману напускал, а помощи требовал много. Это вы у него спросите!!!

– Спросим, – довольно проговорил Евпатий, – обязательно спросим. Только прежде ты мне скажи: много оружия в лесах уже закопано? Это ты и сам знать должен, ты же вроде старший в своем племени.

– В нашем племени сотни на три бойцов хватит, – копья, мечи, топоры. У нас с десяток деревень готовы вооружиться, когда придет час, – едва не харкнул староста, – места покажу. Да у соседей еще не на одну сотню наберется. А дальше по границам, может, и еще с кем договорились. Мне неведомо.

– Ты смотри, какие они шустрые, – удивился боярин, даже смерив уважительным взглядом Иркена. – И что от тебя хотел твой друг?

– Чтобы мы на кордоны напали по первому зову и спалили их. Потом из леса отряды ваши терзали. А когда придут татары, броды через реки им назвали лучшие и проводников дали, чтобы конница быстрее до Рязани могла дойти в обход главных сил княжеских. Даже карту свою показывал, на коже выжженную. Я такой никогда и не видал ранее. Броды я ему назвал в нашей местности все, какие знал, да только половина из них на той карте уже была отмечена.

– А ты думал, – усмехнулся боярин, вновь оглянувшись на татарина, который так и смотрел в сторону, но на его щеках играли желваки. – Не с тобой одним он, видать, дружбу завел да речи прелестные говорил. Таких предателей, как ты, на Руси, еще немало отыщется.

Скрестил боярин руки на груди и призадумался надолго. Затем, поразмыслив, сделал знак Кузьме отодвинуться со своим железом от пленника и сказал:

– Ну что, Евсей, порадовал ты меня. Кое-что полезное сообщил. Для прощения маловато, но жизнь свою продлить чуток сможешь. Хотя бы до завтра, ибо сам князь с тобой, возможно, разговаривать будет. Если захочет, конечно.

Он отступил на шаг и подал новый знак Кузьме, который уже отнес свою раскаленную заготовку обратно на мехи, – подогреть, чтоб не остыла.

– Закончим с тобой пока, – сообщил боярин, – сейчас я с твоим другом беседовать буду. А ты пока на его месте повиси, отдохни.

Услышав эти издевательские слова, староста все равно не смог сдержать вздох облегчения. Между тем Кузьма кликнул одного из ратников, и они стали снимать измученного старосту с цепи, опустив сначала на грязный пол, где он едва не потерял сознание. Затем оттащили тело в полуобморочном состоянии в сторону столба, а его место на дыбе занял вертевшийся, как змея, татарин. Обмякшего старосту, как и приказал Евпатий, за связанные руки подвесили на крюк к столбу, для пущего внушения оставив наблюдать за разговором со стороны.

– Значит, тебя зовут Иркен, – глядя на вертевшегося татарина, спокойно проговорил боярин и даже слегка вздохнул, словно ему вдруг стало грустно. – И ты меня отлично понимаешь, как я вижу.

Евпатий помолчал мгновение, изучая вытянутое лицо пленника, и продолжил:

– Устал я уже, дорога была дальняя. Да ты это и сам знаешь. Ночь на дворе почти. Так что перейду к самому главному.

Боярин сделал паузу и спросил:

– Когда на Русь придет твой хан?

Татарин прорычал что-то сквозь стиснутые зубы на своем языке и отвернулся, словно не желая разговаривать с Коловратом.

– В молчанку играть задумал, – кивнул боярин. – Хорошо. Раз тебя разговор с Евсеем не впечатлил, и думаешь, что ты парень крепкий, можно иначе. Не будем зря воздух сотрясать.

Он махнул рукой, и Кузьма воткнул в ребра татарину раскаленный прут. Татарин вздрогнул, но промолчал. Его лицо побагровело, со лба заструился пот, но он молчал. Тогда Кузьма, не отрывая, пару раз провернул этот прут в руках, наматывая на него кожу и куски обугленного мяса. И чуть поднажал, так что прут как в масло стал погружаться в грудь пленника. Это длилось довольно долго, но в конце концов рот татарина раскрылся, и кузницу огласил дикий вопль, от которого у боярина в ушах даже зазвенело. А потом – когда кузнец в фартуке отступил на шаг – пленник начал говорить.

– Придет… – захрипел, коверкая русские слова татарин, но довольно чисто, глядя в глаза Евпатию, – придет великий хан Бату с несметной силой… и раздавит вашего князя Юрия своим сапогом… как навозного жука. В пыль сотрет, в порошок… а всех остальных как дикий зверь разорвет на куски. Возьмет в полон жен и детей ваших и будет насиловать их и пытать страшной пыткой, а потом предаст лютой смерти. Сожжет все ваши города и села. И утопит Русь в крови. Вот тогда живые позавидуют мертвым!

– Когда придет? – ничуть не впечатленный угрозами, повторил вопрос боярин, едва пленник замолчал, уронив голову на окровавленную грудь. – Когда придет на Русь твой хан Бату? Осенью, зимой или в будущем году? Говори, падаль!

Он даже схватил бесчувственного пленника за волосы и встряхнул, но татарин молчал, закатив глаза.

– Карта твоя с бродами где? – пробормотал Евпатий, уже понимая, что тот его не слышит.

Наконец, отпустил волосы татарина, вытер руку о штаны и отступил на пару шагов от дыбы.

– Похоже, перестарались мы немного, – сказал боярин, в недоумении поглядев на Кузьму. – Убери-ка пока свой прут да притащи холодной воды. Окати его хорошенько. Посмотрим, жив али как.

Кузнец отнес раскаленную заготовку к мехам, вышел наружу и вскоре вернулся с деревянным ведром. Размахнувшись, окатил болтавшегося на цепи пленника. Едва холодная вода потекла по измазанной грязью и кровью спине, татарин задергался и застонал.

– Живучая сволочь, – едва ли не с радостью пробормотал Коловрат. – Ладно, хватит на сегодня. А помрет еще, потом перед князем не оправдаюсь.

Боярин бросил взгляд на второго пленника, – обмякшее тело старосты тоже висело на столбе безжизненной тушей.

– Снимай обоих, – приказал он Кузьме, – зови Ратишу и грузите в телегу.

Когда в помещение вошел Захар, вместе со всеми ожидавший снаружи, Коловрат добавил:

– Разыщи немедля лекаря, и пусть срочно их попользует. Авось до завтра доживут. Оставим князю для забавы.

Но на этом события долгого дня не закончились. Проезжая под охраной ратников через хорошо знакомую развилку дорог, откуда вели пути не только домой к боярину, но и сквозь обширные кварталы Столичного города к Ряжским, а также Исадским воротам, группа всадников Коловрата поравнялась с постоялым двором. Возле него, несмотря на поздний час, когда все православные уже готовятся отойти ко сну, собралась довольно большая толпа ремесленных людей и бедноты, кормившихся, судя по одежде, самыми разными промыслами. Работных людей было так много, что они даже запрудили все подходы к постоялому двору, почти преградив путь конным.

Коловрат не был настроен выяснять, по какому поводу случилось это собрание, и поднимать сейчас лишний шум, разгоняя народ. А потому сбавил ход и ехал шагом за спинами своих ратников, которые прокладывали дорогу ему и телеге с пленниками, продавливая толпу грудью своих мощных коней. Но даже те, кого они грубо оттесняли с дороги, не обращали на своих обидчиков особого внимания, поскольку были увлечены речью какого-то мужичка в сером кафтане с длинной бородой. Мужичок этот забрался на телегу, что стояла распряженной у самого въезда во двор, и оттуда что-то бойко, с повадками заправского бирюча[46], рассказывал собравшимся. Погруженный в свои мысли Коловрат, не приглядываясь, даже сначала так и подумал, лишь слегка удивившись, отчего это князь поручил довести до народа новости в столь неурочный час. На дворе был уже поздний вечер, сумерки сгущались, но из окон постоялого двора, на первом этаже которого располагалась едальня, падал тусклый свет, достаточный, впрочем, для того, чтобы собравшиеся могли видеть речистого мужика.

– …так вот, – долетело до Евпатия, когда он уже почти миновал запруду из людских тел, – истинно говорю вам, люди, скоро придет на нашу землю великий вождь степной с несметной силой, которой нет на всем свете сильнее, и раздавит нас и князя нашего Юрия, как навозного жука!

Услышав это, боярин резко осадил коня и остановился, с неожиданным интересом взглянув на самозваного «бирюча». А мужик поправил шапку, воздел руки к темному небу и провозгласил:

– В пыль сотрет нас, несчастных, за грехи наши! Возьмет в полон жен и детей, если будем противиться его воле. Как зверь дикий набросится и разорвет на куски! Русь в крови утопит. Пожгет Рязань и села окрестные!

Завороженная толпа, краев которой уже нельзя было различить в темноте, загомонила. А «бирюч» продолжал сеять панику.

– В позапрошлом годе вы все видели звезду кровавую в небе – это нам знак свыше Господь дает! Нельзя противиться воле степного хана. Все народы, что на востоке живут, уже покорились ему без боя и живут теперь в мире. Наш черед скоро настанет. Если хотим дома наши спасти, надо открыть ворота…

«Где-то я все это уже слышал», – припомнил Коловрат, а уловив продолжение речи, быстро принял решение.

– Эй, Ратиша, – позвал он вполголоса, – а ну-ка, прихватите мне этого балабола. Только тихо, без лишнего шума, чтобы не спугнуть.

Конные ратники развернулись и стали с двух сторон обходить в темноте телегу, осторожно отсекая толпу и приближаясь к вещавшему мужичку. Но тот оказался не так прост. Едва завидев силуэты княжеских дружинников, двигавшихся в его сторону, «бирюч» последний раз взвизгнул:

– Истинно говорю вам, люди, нельзя противиться степному царю, если жизни свои спасти хотите! Бежать надо или покоряться!

И вдруг, развернувшись, резво спрыгнул с телеги и пропал, затерявшись в темноте, среди выходившей из едальни толпы подмастерьев. Ратники, пришпорив коней, прорвались сквозь народ и перевернули вверх дном весь постоялый двор, но никого не нашли.

– Утек, – доложил вскоре вернувшийся Ратиша. – Как сквозь пальцы ушел.

– Ладно, – кивнул расстроенный боярин, – поймаем. Чует мое сердце, что это не последний «бирюч». Знать, не только по лесам окраинным вся эта нечисть ошивается. Уже и к нам в дом полезла.

А, повернувшись к загомонившему народу, привстал на стременах и крикнул:

– Вы чего уши развесили, легковерные? Я боярин Евпатий Коловрат, тысяцкий нашего князя Юрия. Вас дурят на чем свет стоит, а вы и рады. Помните: вами правит сильный князь, и он вас защитит! Никакой степной зверь ему не страшен. По домам расходитесь. А если еще где появится такой же брехун, приказываю его изловить и привести ко мне или к воеводе для суда. Он будет предан лютой смерти за то, что подбивал вас на бунт. А от меня еще и награда выйдет.

Люди стали расходиться, покачивая головами. Но долго еще по углам висел глухой ропот толпы.

Глава седьмая

Черная кошка и козни дьявола

Ночью слегка подпорченных пленников вновь пользовал знахарь, и к утру они пришли в себя, хоть и стонали оба. Один в голос, другой сжав зубы.

– Ну, слава тебе, господи, оклемались. Будет, что князю предъявить, – выдохнул с облегчением боярин, осмотрев свои стонущие трофеи в холодной, и махнул рукой охранникам. – Ратиша, грузите всех на телегу. Пора князя навестить с подарками. Да целых татар тоже не забудьте, может, добавят чего интересного.

По дороге в княжеский терем отряд Коловрата обогнал медленно бредущую в ту же сторону группу странствующих монахов – человек семь, – в мешковатых рясах почти белого цвета и накинутых на голову черных накидках с капюшонами. В руке у каждого болтался небольшой туесок, не то из коры, не то из дерева, с прорезью в крышке для монет, подвешенный на куске грубой веревки за руку. Шли они босиком, да и рясы у всех были какими-то оборванными. В общем, если бы не одеяние, странствующих монахов вполне можно было спутать с нищими, живущими подаянием.

«Это еще что за заезжие проповедники? – удивился про себя Коловрат, невольно отметив, что монахи явно не были православными. – Чего им здесь надобно?» Но боярин спешил на встречу с князем, а потому, чуть придержав коня, вновь наподдал ему по бокам и не стал долго рассматривать бредущих по дороге путников. Мало ли кто в Рязани бывает, город большой. Со всем миром торгует и сношения имеет. От Европы до Византии и отдаленных стран азиатских. Может, проездом куда следуют. И все же какое-то странное предчувствие, что не зря он встретил этих монахов, закралось в его душу.

Прибыв рано поутру на княжеский двор с телегой, загруженной пленниками до верху, и дюжиной охранников, Коловрат был удивлен неожиданным скоплением народа в этот неурочный час. Преодолев мост и едва въехав сквозь охраняемые ворота в кремль на холме со своим ценным грузом, он обнаружил там боярина Святослава в раззолоченном ферязе с тремя помощниками, одним из которых был толмач Веденей. Коловрат его помнил, довелось уже участвовать в нескольких встречах с иноземцами по воле князя. Рядом он узрел двух священников из ближайших помощников епископа рязанского. Самого епископа, впрочем, не было. Затем разглядел воеводу Богдана, сотника Наума и две дюжины ратников под его началом, выстроенных у входа. Да еще в глубине двора несколько княжеских холопов. Приказчика Даромысла не нашел взглядом.

«Интересно, – подумал Коловрат, разглядывая собравшихся и поневоле пытаясь разгадать загадку скопления людей, – на кой черт столько народа здесь собралось, кого встречают? Приказчика нет, значит, не торговых гостей. Зато есть боярин Святослав, переговорщик с иноземцами, священники, да еще толмач в придачу. Ну, воевода всегда для порядка нужен. Гостей иноземных ждут, что ли? Ну не меня же с пленниками так встречают».

– Будь здрав, боярин, – сказал Коловрат, слезая с коня с помощью своего слуги и обнимая по боярскому обычаю Святослава.

– И тебе не хворать, соседушка, – ухмыльнулся в бороду Святослав, впрочем, без особой радости.

Евпатий давно заметил, что Святослав человек себе на уме. Впрочем, при его должности это было нормально. Должен был боярин в людях разбираться и тайны княжеские хранить. Потому даже друзей близко не подпускал, а Коловрат ему и не был близким другом, хоть и роду боярского да из богатеев знатных. Только соседом, с которым виделись они лишь у князя по делам да на пирах. Но и там Святослав меду пил немного и особо не откровенничал.

– Ты какими судьбами здесь? – поинтересовался Святослав.

– По приказу воеводы, – кивнул Евпатий стоявшему чуть поодаль Богдану, – привез пленников, что в недавней поездке захватил. Велено было их сегодня утром князю представить для разговора.

– Аж к самому князю? – усмехнулся Святослав. – И кого же ты там поймал? Черта, что ли?

– Почти, – не торопился обижаться Коловрат, – татар захватил, что по нашим землям в чужом обличье шастают да народ баламутят. Ну и еще одного из предателей.

– Татар? – сразу перестал смеяться Святослав и внимательно пригляделся к пленникам, на рубахах которых виднелись кровавые подтеки. – Да ты, я вижу, побеседовал уже с ними? Живы хоть?

– Побеседовал немного для порядка, – начал оправдываться Коловрат, – чтоб не с пустыми руками являться ко двору княжескому.

– Узнал что? – понизил голос боярин, сделав даже полшага вперед.

Но в этот момент по толпе собравшихся на крыльце пронесся приглушенный ропот, и боярин умолк, а Коловрат, обернувшись, с удивлением заметил, как в ворота княжеского кремля, истово крестясь во все стороны, входит группа тех самых странствующих монахов, которых он едва не принял за нищих.

– Это чего, – удивился Евпатий, невольно покосившись на помощников рязанского епископа, которые, узрев прибывших, развернулись и ушли внутрь, едва не плюнув на землю, – этих гостей, что ли, ждете?

– После договорим, боярин, – прекратил разговор Святослав, возвращаясь назад, – тут другие дела начинаются.

– Уводи своих пленных в холодную к князю, – приказал воевода Богдан, махнув рукой в сторону телеги, – да побыстрее. А сам потом в палаты приходи. Если Юрий дозволит. Разговор твой позже будет.

Коловрат молча кинул не стал вдаваться в лишние расспросы. По его знаку ратники выдернули пленников из телеги и быстро уволокли в левое крыло терема, где имелся ход под землю, уже хорошо знакомый боярину. Не раз там бывал по службе. То с князем, то с воеводой. Подвесив пленников к столбам, Евпатий оставил их там под охраной, а сам по тайной лестнице, что вела в княжеские палаты, быстро поднялся наверх. Он пока не понимал, что происходит, и очень хотел поприсутствовать на встрече князя и странных нищих монахов, которых здесь встречали с таким почетом. «С чего бы Юрию, князю рязанскому, принимать таких нищебродов? – удивлялся Евпатий, перескакивая со ступеньки на ступеньку и придерживая меч, чтобы не хлестал по ногам. – Да еще не православных. И помощники самого епископа здесь, хотя и без него. Видать, тут какая-то политика намешалась. Надо бы узнать, в чем дело. Авось, князь дозволит».

Оказавшись у входа в палаты, где князь Рязани обычно вел переговоры с иноземцами, Коловрат понял, что еще не опоздал. Странствующих монахов не было, значит, встреча не началась. Сам Юрий сидел на почетном месте в парадном облачении, как будто принимал важных послов, а по правую руку от его резного раззолоченного трона стоял боярин Святослав с толмачом и помощниками, что-то быстро нашептывая в ухо князю. Никакого стола с яствами перед собравшимися не было, значит, разговор предстоял хоть и важный, но не располагавший к дружеской застольной беседе, а значит, и не очень долгий. Так, во всяком случае, подумалось Евпатию.

По левую руку от Юрия виднелись воевода Богдан и люди епископа рязанского. Перед князем, на полшага в сторону и за спиной, расположилось не меньше дюжины охранников, рассредоточившись. Они были здесь всегда, сколько бы гостей ни прибыло, разве что князь сам их удалял в силу секретности разговора и доверия к гостю.

Пройдя сквозь охрану, которая по знаку князя пропустила его внутрь, Коловрат приблизился к Юрию.

– Здравствуй, Евпатий, – приветственно кивнул ему князь, – рад видеть. Наслышан уже от воеводы и Святослава про твои подвиги. Ну, раз и ты здесь, тоже зайди, послушай, о чем эти заезжие проповедники толковать будут.

Коловрат хотел ответить, но не успел.

– Не нужно было, князь, их и вовсе принимать, коли епископ в отъезде, – неожиданно подал недовольный голос один из священников, – не православной веры они. Нечего и слушать. Одно слово – папежники[47].

– Кто же знал, что епископ в отъезде будет, когда эти доминиканцы явятся, – ответил князь, хмуро поглядев на священников.

– Так, может, они специально подгадали так, чтобы к тебе напроситься, – продолжал гнуть свою линию священник, – прознали, что епископ уедет.

– Может, и так, – ответил спокойно князь, – так что с того?

– Был бы епископ на месте, может, и отговорил бы тебя вовсе принимать их, – пробасил священник. – К чему лишние разговоры с папежниками? От них одно лукавство исходит, на которое многие слабые духом соблазняются. Вон какая смута по краю Новгородского княжества творится от их речей. Кровь льется.

– Лукавство в окрестностях Новгорода не токмо от речей творится, но и от мечей братьев-рыцарей орденских, – ответил князь Юрий. – Хотя прав ты в главном, с речей прелестных все начинается. Но идут эти папежники из самого Владимира от великого князя да с его разрешения. Удивляюсь я такому добросердию великого князя нашего к латинянам, а потому особливо нам послушать надо, чего хотят, хоть и без епископа. Вера наша православная слабее оттого не станет.

Священник еще что-то недовольно пробурчал что-то себе под нос и умолк.

– Иди, Евпатий, – приказал князь поневоле застывшему возле него боярину. – Вон там в уголке посиди. А потом и с тобой, даст бог, потолкуем. Есть о чем.

Евпатий поклонился и молча проследовал в угол помещения, пристроившись за деревянной колонной, искусно украшенной позолотой и узорами. Рядом с ней, в глубокой нише у окна, узкой бойницей тянувшегося к потолку, стояла небольшая лавка с резными ножками и сидушкой, расшитой золотой нитью. Оказавшись за спинами собравшихся в княжеских палатах, боярин вполне мог и присесть. Но остался стоять, все-таки неловко было перед охранниками, что смерили его подозрительным взглядом. Лишь скрывшись за колонной на всякий случай, чтобы никто из прибывших его в лицо не увидел до срока. Мало ли как жизнь повернется, – среди монахов тоже шпионов римской веры было немерено. Поди разбери, кто из них честно Богу молится, а кто бродит по дорогам Руси, чтобы сведения собирать для своих хозяев, да ордена рыцарские ими потом снабжает. «Когда мимо проезжал, эти странные монахи вроде в землю смотрели да молились из-под своих накидок, – подумал Евпатий без особой уверенности, прячась за колонной, – авось и не разглядели меня».

Едва он спрятался за колонной, как послышался шум, похожий на шарканье босых ног, и в зале появились семеро монахов в белых поношенных одеяниях и черных накидках. Двое из них возглавляли процессию, пятеро шли позади. Едва войдя в зал мимо охранников, монахи откинули капюшоны и остановились в десяти шагах от князя, воздев руки к небу.

– Laudare, Benedicere, Praedicare[48]! – произнес один из возглавлявших процессию. Тот, что был пониже ростом, но пошире в плечах своего соседа. И, поклонившись, пробормотал еще несколько слов по-латыни, трижды перекрестившись. Странствующий монах был коротко подстрижен и округл лицом, на котором светились узко посаженные глаза. Быстрым и цепким взглядом, который не укрылся от Коловрата, монах окинул помещение, пересчитал охранников и, расплывшись в благостной улыбке, воззрился на рязанского князя в ожидании ответа.

Стоявший рядом с ним долговязый монах неожиданно заговорил по-русски с едва заметным акцентом, оказавшись толмачом доминиканцев. Веденей, которому предстояло показать в переговорах свою ученость, переглянулся со Святославом и слегка загрустил.

– Да пребудет великий государь рязанский Юрий и все его семейство в добром здравии. Юлиан, приор нищенствующего ордена доминиканцев, просит тебя о милости во имя Господа нашего Иисуса Христа.

При этом говоривший слегка коснулся туеска с прорезью для монет.

– Милостыню, что ли, ему подать? – не удержался от ерничества рязанский князь. – Это можно. Рязань – город богатый. Не обидим.

А отсмеявшись, добавил:

– Ну, говори прямо, зачем пришел.

Монах-толмач слегка напрягся, но, пропустив колкость мимо ушей, кратко перевел ответ Юлиану. Сделал он это, видимо, опустив ненужное, и, выслушав ответные слова приора, продолжил свою речь:

– Приор Юлиан давно странствует босым в окружении братии по землям Руси. Он бывал во многих княжествах и городах, где доминиканцев и веру латинскую принимают благосклонно. От Киева до Владимира.

Стоявший подле князя православный священник чуть не плюнул с досады. Но промолчал, едва сдержавшись.

– Летом прошлого года дошел он даже до поселений племени мордвы, где проповедовал учение Иисуса на берегах реки Волги. Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович дал ему на то свое разрешение.

«Прыткие проповедники у римского папы, – подумал Коловрат, услышав рассказ о путешествиях, – уже и с великим князем о делах своих договорились. О чем же он думает, пуская к себе эту гидру? Али лукавит толмач?»

– Кого на мордву пускать, то дело великого князя, его земли, – нахмурился Юрий, услышав такие речи. – Ты скажи лучше, какая печаль вас ко мне привела?

Услышав ответ, толмач задержался с переводом и попросил повторить вопрос. Видно, его познания в русском наречии были не столь полны. Тут в дело вступил Святослав.

– Разреши, княже, и моему толмачу слово ради тебя молвить. А то стоит без дела, как истукан.

Юрий кивнул. А Веденей сделал шаг вперед и звонко оттарабанил что-то по латыни. Доминиканские монахи переглянулись. Но, похоже, все поняли. Не зря Веденея учености подвергали.

Их толмач бросил короткий взгляд на приора, потом на присутствующих православных священников, помедлил мгновение, но все же произнес свою просьбу:

– Рязань, как верно заметил ее великий государь Юрий, большой торговый город. Здесь проживает множество людей разных сословий и вероисповеданий. Бывают и купцы с западных земель, исповедующие латинскую веру. Приор Юлиан просит тебя проявить милость и позволить ему создать в Рязани небольшую монашескую общину доминиканцев. Чтобы они смогли усердно молиться Богу за здравие купцов, твоего народа и отпущение грехов. Ведь бог у нас один – Иисус Христос.

Один православный священник едва не фыркнул от возмущения, второй тоже был не рад таким разговорам. Даже воевода нахмурил брови. Но все молчали, ожидая решения князя.

– Бог-то у нас один, – кивнул Юрий, поразмыслив, – только веруем мы по-разному.

Он вдруг встал со своего резного трона и сделал несколько шагов вперед. Остановившись напротив Юлиана, рязанский князь скрестил руки на груди.

– Был у вас монастырь возле Киева, слыхал, да прогнали вас оттуда лет пять назад. Народ прогнал. Не приживается ваша вера на Руси, – сказал Юрий, посмотрев в сторону, будто сам с собою разговаривал.

Юлиан молчал, улыбаясь и слушая, что переводил толмач.

– А что, неужто и в самом городе Владимире князь позволил твоему приору проповеди вести? – уточнил вдруг князь, вперив взгляд в толмача доминиканцев и даже не глядя на приора. – И в Суздале бывали? И в Костроме, Ярославле?

На некоторое время в зале воцарилось молчание. Затем сначала Веденей, а следом и толмач-доминиканец перевели вопрос Юлиану. Хотя у наблюдательного Коловрата вдруг появилось ощущение, что этот невысокий монах и сам неплохо понимает на языке русичей, а тут он только прикидывается несведущим в интересах дела. Между тем приор, все это время перебиравший короткими пальцами рук веревку, на которой весел туесок для подаяний, улыбнувшись и воздев руки к небу, тихо проговорил что-то в ответ.

– Приор Юлиан говорит, – перевел толмач-доминиканец, – что специальной грамотой с печатью великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича нам в этот раз разрешили проход сквозь владения княжеские до самой Волги в земли мордвы[49]. Мы могли проповедовать среди крестьян и ремесленников. И жить подаянием, как и велит нам устав ордена.

– Вот видишь, – спокойно кивнул Юрий. – Если сам великий князь Владимирский вас в города не допустил, то почему же я, князь меньший, могу сделать иначе?

Он развернулся, словно услышал все, что хотел, и сел обратно на свое место, всем видом показывая, что переговоры закончены.

– Куда далее направляетесь из Рязани? – поинтересовался все же Юрий.

– Мы собирались отсюда идти к Чернигову, – перевел ответ приора доминиканский толмач, – но можем здесь обождать княжеского решения. Если князю нужно подумать. Вопрос важный.

– Нечего думать, – решил Юрий. – Вы можете пройти сквозь мою землю в Чернигов, я дам вам на то грамоту. Но ни здесь, в самой Рязани, ни в ее окрестностях проповедовать вы не будете. Идите с богом!

Толмач, осторожно подбирая слова, начал переводить ответ. Но тут из-за княжеского трона вдруг вышла черная кошка, потянулась и мирно направилась вдоль стены к лежанке, у которой стоял Евпатий. Князь любил кошек, и все об этом знали. А потому никто не обратил на нее никакого внимания. Ни бояре, ни священники, ни охрана. Никто, кроме приора доминиканцев. Едва заметив кошку, он вдруг вышел из себя, съежился и, указав на нее пальцем, завопил во весь голос что-то нечленораздельное. А потом несколько раз угрожающе ткнул пальцем в самого князя, тоже прошипев что-то, брызгая ядовитой слюной, как змея. От мирного доминиканца не осталось и следа.

– Перевести? – уточнил Святослав, которому Веденей уже нашептал что-то на ухо.

– Не надо, – спокойно заметил Юрий, – и так ясно, что проклинает.

– Говорит, что черная кошка – исчадие дьявола[50], и, мол, гореть нам за это в аду, – все же перевел Святослав часть послания.

– Иди с богом, – повторил мрачно Юрий приору доминиканцев, – и пальцем в меня не тычь, а то ведь и осерчать могу.

Юлиан вдруг сник, словно понял все без перевода, и, развернувшись, поспешил к выходу. За ним прошелестели босыми ступнями по полу остальные монахи, понурив головы. Едва доминиканцы покинули зал, князь Юрий пальцем поманил к себе кошку, которая по первому зову прыгнула к нему на руки, ласково погладил ее по шее и произнес, ухмыльнувшись, задумчиво:

– Напугала ты, Мурка, латинян.

Глава восьмая

Особое дело

Посидев так в тишине и безмолвии некоторое время, рязанский князь, к удивлению Коловрата, первыми отпустил священников со словами: «Позже поговорим обо всем. Когда епископ вернется». Но священники остались не в обиде и, уходя, одарили князя благодарным взглядом. Судя по всему, поначалу они боялись иного исхода этой встречи, но Юрий поступил именно так, как они и надеялись, – выдворил из державы чужеземных монахов, не дав им возможности проповедовать и баламутить народ. Перекрестив князя, оба служителя церкви удалились.

Охрану и всех помощников князь тоже выдворил. В приемном зале остались только он сам, боярин Святослав, воевода Богдан и Коловрат, так и стоявший пока позади всех, за колонной. Князь, похоже, решил и эту беседу провести прямо здесь, не отвлекаясь на застолья.

– Евпатий, – позвал князь, наконец отрываясь от своих дум, – выйди наперед.

Евпатий последовал приказу и встал перед князем, вместе со Святославом и воеводой.

– Ну, рассказывай, что в твоем походе случилось, – разрешил князь, продолжавший неторопливо поглаживать кошку, – да с подробностями. Суть мне известна. Воевода уже поведал.

– Как прикажешь, княже, – кивнул Коловрат и начал свой рассказ.

– Проверял я с малой дружиной дальние кордоны обычным порядком и случайно натолкнулся на странных людишек.

– Чем же они тебе не приглянулись?

– Так одеты вроде по-нашему, – объяснил Евпатий, – издалека за людишек купеческих принять можно. А болтаются по дремучим лесам и дела странные творят.

– Ну? – поторопил его князь, желавший побыстрее узнать детали похода.

– Когда мы их случайно заметили с другого берега реки, – продолжал Коловрат, – они аккурат тюки в землю хоронили. Странное занятие для купцов, да и места больно глухие, для торговых людей не интересные. Вот мы и решили проверить.

– Проверили? – чуть подался вперед Юрий. – И что там было?

– Оружие, княже, – сказал Евпатий, тоже сделав полшага навстречу, – откопали мы несколько тюков. А там: сабли, копья, топоры да луки со стрелами. Много народа вооружить можно. Ну, я, понятное дело, решил по следу пройти да поймать тех людишек, но сначала до кордона подался, на который мы ехали. Поговорил с местным сотником, Держикрай зовут, да ратников у него еще чуток прихватил, у меня больно мало было воинов для такого дела. Не воевать ехал. А на том кордоне узнал, что такие летучие отряды уже не впервой в тех местах шастают. С тюками сквозь границы наши просачиваются тайными тропами. А обратно пустые уходят. Сколь их наши порубежники ни ловят, поймать не могут, больно уж хитрые людишки. Да кони быстрые. Окромя того, по словам сотника, им кто-то из местных помогает.

Коловрат умолк ненадолго, облизнув губы. Но поймал на себе нетерпеливый взгляд князя, желавшего знать продолжение истории. Однако не только князь жаждал узнать подробности рейда Коловрата в порубежье. Воевода Богдан и боярин Святослав не меньше князя буравили его взглядами, в которых читалось нетерпение. И тысяцкий заговорил снова.

– А еще сотник Держикрай мне сказывал, что раньше по границам Мокши и Воронежа, где кордоны стоят, тихо было. И только этим летом как запруду прорвало. Стали такие летучие отряды, очень со степняками схожие, наведываться все чаще и чаще.

– Этим летом говоришь, зашевелились? – произнес Юрий, подумав о чем-то, ведомом ему одному.

Коловрат кивнул.

– Продолжай, – позволил князь.

– Ну так вот, – стал рассказывать дальше Евпатий, – выследили мы тот отряд летучий, ибо не знали они, что мы уже по следу идем, и не торопились. Но вскоре стало ясно, что отряд степняков разделился. Несколько человек в сторону Рязани двинулись зачем-то, а все остальные в леса подались приграничные, в сторону реки Мокши по лесной дороге, что вела к поселениям местных племен.

Евпатий обвел взглядом своих собеседников, что ловили каждое его слово.

– Я свой отряд делить не стал, – снова пояснил он, – мало людей было на случай хорошей драки. А она, чуял я, назревала. И, пройдя вброд реку, весь отряд повел за собой в сторону лесных поселений, коих мы достигли уже ближе к ночи. Подошли незаметно и осмотрелись.

Коловрат вновь посмотрел на своих слушателей и закончил историю:

– Оказалось, что в отряде том, как и подозревал я, были переодетые татары, что дружбу свели с нашими лесными племенами. На первый взгляд их было не больше десятка, да еще местных чуток. Ну, я и решил их в полон взять, да тебе в подарок привезти, чтобы порасспросить обо всем обстоятельно. Только бой неожиданно жаркий выдался. Местные за татар вступились. Да на нас, людей княжеских, бросились как на врагов. Пришлось биться по-настоящему. А к ним еще и подмога из темноты подоспела. Оказалось, что врагов втрое больше нашего. Много людей моих перебили мятежники. Насилу одолели. Да татары едва не утекли. Еле поймал главаря их, по прозванию Иркен, да еще нескольких степняков. И старосту из местных, что народ против нас баламутил, прихватил для разговора.

Воевода и боярин Святослав, услышав о мятеже, нахмурились. По всему было видно, что обоим хотелось слово вставить, но перебивать князя не осмелились пока.

– Откуда знаешь, как татарина зовут? – прищурился князь Юрий. – Он что, по-нашему говорить может? Небось ты уже с ним сам побеседовал?

– Да уж, прости меня, княже, – повинился боярин, – сюда привез в целости, но вчера вечор сам с ними побеседовал. Правда твоя. И со старостой из местных заодно. Подпортил шкуру немножко.

– Немножко, говоришь? – еще больше нахмурился Юрий, но вдруг ухмыльнулся, отпуская кошку на свободу. – Ладно, можно иногда и поперед князя с врагами поближе познакомиться. Для дела хуже не будет. Где они? Живые хоть?

Коловрат кивнул.

– Здесь уже. У тебя в подземелье на дыбе висят, дожидаются. Я его с остальными татарами и пленным разбойником из местных привез. Чтобы ты, если захочешь, сам их обо всем расспросил.

– Расспрошу, – подтвердил Юрий, – если надобно будет. А пока ты мне скажи, что тебе татарин этот со старостой поведали?

– По всему выходит, княже, – подвел итог своей речи Коловрат, – что порешили татары уже в наших землях смуту затеять. И давно ведут речи прелестные среди тех, кто по границам живет, еще недавно покорен был и отпасть хочет. А таких по рубежам нашим немало сыщется. Оружие для них готовят. По словам пленного старосты, только у них десяток деревень восстать готовы, сотни три бойцов наберется. Да у соседей не меньше сотни. Сколько там еще мятежников наберется, мне пока неведомо. Только думаю, не мало.

– И чего ж они хотят от сих людишек? – прямо спросил князь.

– Когда придет войско татарское, должны те восстать, напасть на кордоны наши пограничные по первому зову, а потом вылазками из леса отряды рязанских воинов терзать. Ну, а самим татарам путь на Рязань указать кратчайший да все броды по рекам. Иркен этот старосте даже карту показывал, – только я сам ее не видал, – где многие броды наши уже обозначены. За эту помощь, мол, татары после победы позволят им дань не платить, а жить по лесам свободно.

– Мудро, – кивнул князь, покачав головой и горько усмехнувшись, – разорвать мою державу решили, значит, раздор посеяв. Мудро.

И вдруг резко встал, прошел сквозь весь зал, приблизившись к окну. Остановился. Бросил взгляд на купола церквей и крыши столичного города, раскинувшегося под кремлем.

– Видать, степняки набег готовят, княже, – не выдержал воевода, – напасть скоро хотят.

Юрий оторвал взгляд от окна и вновь посмотрел на Евпатия.

– Дело ясное, други, что скоро грядет война, – проговорил он медленно, словно продолжая думать о чем-то, – раз уж татары стали слать мелкие отряды лазутчиков на нашу землю. Значит, скоро явятся сюда с большим войском. Весь вопрос в том, когда? Прав ты был, похоже, Евпатий. Твой Иркен тебе, случаем, не открыл, когда ждать его хана в гости?

Коловрат отрицательно мотнул головой.

– Нет. Но, по всему, что я от них узнал, могу положить, что есть у нас от силы месяц или два. Не более. А, кроме того, княже, вчера вечером еще одного предателя здесь, прямо в Рязани чуть не схватил. Баламутил народ, сволочь, чтобы хану Батыю татарскому ворота открыли и сдались сами на милость. Мол, жить лучше будем.

– А что народ? – вдруг резко спросил Юрий.

– А народ его слушал рты разинув, – проговорил боярин, – пока я всех не разогнал.

– И куда же князь Ингварь смотрит? – не выдержал уже боярин Святослав. – Прости меня за речи крамольные, княже, но ведь это его дело – смуту в государстве пресекать. А у нас, выходит, под носом татарские лазутчики уже народ на бунт подбивают. Я и сам раньше слышал о таком, – доносили люди верные, что по углам разговоры ходят, – но не видал.

Князь Юрий бросил недобрый взгляд на Святослава, но промолчал, как бы признавая его правоту.

– Если позволишь, князь, еще слово молвить, – вновь заговорил Коловрат, – думаю, нужно побыстрее сызнова туда с войском наведаться да прошерстить пограничные земли с большим усердием. Просеять племена тамошние, пока татары не нагрянули, и поздно не стало. Укрепить, сколь можно, границы. Чует мое сердце, что только малую часть крамольников мы обнаружили. Да и то случайно. Дозволь, князь, новое войско туда снарядить?

Словно желая что-то сказать на это, воевода Богдан вдруг шагнул вперед. Ему очень не нравилось, что князь так долго разговаривает с тысяцким, а воеводе еще не уделил должного внимания. Но Юрий сделал тому знак помолчать. Воевода отступил назад и насупился еще больше.

– Прошерстить пограничье надобно, спору нет, – заметил вслух Юрий, – вывести всю крамолу, что там завелась. Но этим не ты, Евпатий, займешься. Для такого дела у нас целый князь имеется – брат мой, Ингварь, который за покой и подавление смуты в княжестве мной отвечать поставлен[51].

Юрий бросил косой взгляд в сторону боярина Святослава.

– Только нет его сейчас в Рязани, как и епископа, но скоро будет. Как вернется, обговорю я с ним все слова твои и сам его отправлю в сей поход упредительный. А для порядка с ним поедет воевода Богдан, раз уж войной запахло. Не ровен час и в самом деле междоусобица сия в настоящее сражение перерастет. Кто знает, когда татары нагрянут. По твоим словам, Евпатий, выходит, что теперь их можно ждать в любой день.

– Собирай войско, воевода, – приказал князь Богдану, помолчав, – все войско собирай. А пока ратники будут собираться здесь, ты в порубежье с частью воинов да князем Ингварем отправишься. Он там наведет порядок, брат мой это умеет, а ты при нем будешь. Рязань же пока на Евпатия оставишь.

– Слушаю, княже, – поклонился воевода, услышав княжеский приказ. Хотя и не совсем по сердцу тот ему пришелся.

– А для тебя, Евпатий, – проговорил князь рязанский, помолчав мгновение и смерив взглядом боярина, – у меня еще особое дело имеется.

Однако что за дело, Юрий при всех говорить не стал. Сначала отпустил боярина Святослава и воеводу Богдана к своим помощникам, кои давно дожидались обоих на дворе, скучая. Боярин лишь поклонился, скользнул безразличным взглядом по раззолоченным стенам парадного зала и вышел, не выказывая никаких особых чувств. Даже не взглянул на Евпатия. Сказывалась привычка вести переговоры с иноземцами и хитроумными чиновниками, держать все в себе, не показывая виду. А вот рязанский воевода, явно уязвленный вниманием князя к тысяцкому, покраснел и шагнул за порог кремля едва сдерживая обиду. Того и гляди, мог лопнуть от ярости. Но Коловрат сделал вид, что не заметил ничего особенного в поведении начальства. Да и не в первый раз уже такое бывало, с тех пор как его повысили из сотника до тысяцкого. Получалось так, что пронырливый Евпатий в княжеском кремле бывал по делам государственным гораздо чаще, чем сам воевода, хотя и не стремился выслуживаться. Как-то само собой выходило. Богдану об этом, ясное дело, докладывали добрые люди. Но одно дело слышать от кого-то, а тут сам князь его выпроводил, оставив Коловрата для доверительной беседы, да еще велел пока оборону города тысяцкому перепоручить. Такого унижения бывалый вояка давно не сносил. «Эх, чует мое сердце, что добром это не кончится, – поймал себя на грустной мысли Коловрат, проводив взглядом широкоплечую фигуру Богдана, – загоняет меня наш воевода при первой же возможности, или в бой пошлет на верную смерть. А, впрочем, семь бед – один ответ».

– Вот что я хотел сказать тебе, Евпатий, – заявил рязанский князь, едва за ушедшими затворились двери.

Сделав шаг к Евпатию, положив ему руку на плечо и даже понизив голос, отчего Коловрат немного озадачился, не понимая, к чему клонит рязанский князь, тот продолжал:

– Сегодня мой любимый сын Федор вместе со своей красавицей женой Евпраксией и малолетним наследником Иваном отбывают к себе в вотчину. В город Красный[52], что стоит на реке Осетр. Ну, ты сам знаешь, что он больше там любит проживать, в глуши, за болотами, чем здесь, в шумной Рязани.

– Знаю, княже, – кивнул боярин, – сын твой не любитель столичных развлечений.

– Так вот, – продолжал князь, убрав руку с плеча и начав медленно вышагивать вокруг Евпатия, – дело вроде обычное, туда всего дня три пути по землям внутренним, если не торопясь, на повозках, ничего страшного. Да и Федор мой, хоть и сам еще молод, но уже боец хоть куда, меч в руках держать может не хуже богатырей. Но после твоих рассказов о татарских отрядах, что шныряют по нашим окрестностям да народ на бунт подбивают, решил я, что княжичу и особливо наследнику рязанского стола не помешает надежная охрана. Воеводу мы только что на дело ратное снарядили, ему не до того будет. А тебе, думаю, в самый раз будет проехаться до Красного и обратно. Отдохнешь опосля похода, да заодно приглядишь за моим сыном и наследником.

– Почту за честь, княже, – поклонился Евпатий, которому вручалась судьба Федора и Евпраксии, славившейся своей красотой на всю Рязань, и кроме того, наследника рязанского княжеского стола, коему от роду было еще не больше годика.

У Евпатия и самого дома подрастал младенец, которого пока няньки не часто выносили из дома, а тут надо было несколько дней ехать с годовалым дитем по лесам и болотам. Сама дорога до Красного, что лежал в окружении болот, и так была не из приятных. А после напоминания Юрия о татарах и предателях тысяцкому уже стали мерещиться повсюду лихие люди, желавшие лишить жизни Федора и его семью.

– Возьми с собой всю сотню, – наказал князь, словно услышав его мысли, – и смотри в оба. Мало ли что. У нас пока вроде все тихо, но не ровен час, что приключится – с тебя голову сниму.

«Вот она, княжеская милость», – подумал про себя Евпатий, внутренне усмехнувшись, но промолчал. Это действительно было важное поручение. А Евпатий не привык подводить тех, кто доверял ему свою жизнь. Один раз, если верить рассказам приказчиков и князя Юрия, он уже спас жизнь князю на медвежьей охоте. Когда пришел в этот мир. Хоть и не помнил этого достоверно. Но сам Юрий, похоже, ничего не забыл. И теперь решился доверить ему жизнь не только свою или сына с красавицей женой, но и самого младшего наследника.

– Все сделаю, князь, – с поклоном ответил Коловрат, – доставлю в целости наследника и все семейство. Не беспокойся.

– Ну, тогда с богом, – проговорил Юрий, перекрестив его, – отправляйся, как будешь готов.

Глава девятая

Федор и Евпраксия

Сборы были не долгими. Князь желал, чтобы поезд с семейством Федора отправился немедленно, благо еще не было даже полудня. А потому, едва покинув княжеские палаты, они с Юрием сразу прошли на другую половину кремля, где обитал Федор с Евпраксией и сыном. Здесь стоял шум и гам, который всегда бывает, когда в доме появляются дети. Многочисленные слуги и няньки сновали туда-сюда, собирая вещи. По всему было видно, здесь готовились к отъезду.

Пройдя мимо охраны, рязанский князь вошел в светелку и улыбнулся, едва заметив Евпраксию, державшую на руках младенца. Она сидела на полатях и играла с сыном. Жена княжича была одета в длинное голубое платье, расшитое на груди жемчугом и казавшееся довольно скромным даже по сравнению с одеяниями некоторых боярынь, которых немало повидал Коловрат. Голову украшал небольшой венец, расшитый золотыми нитями и драгоценными камнями. А длинные темные волосы, спускавшиеся из-под венца, были заплетены в косу. Услышав шорох шагов, Евпраксия встала, держа ребенка на руках, и обернулась к вошедшим. Это была стройная девушка с высокой грудью, чуть вытянутым лицом, тонкими черными бровями, яркими голубыми глазами и алыми, как вишня, губами. На вид не больше двадцати лет.

Когда она улыбнулась, прижав к груди притихшего ребенка, Коловрат остановился как вкопанный. «Хороша!» – поклонившись, только и смог подумать боярин, до сей поры видавший Евпраксию только издалека, да и то однажды. Жена Федора не любила шумную жизнь и предпочитала мало показываться на людях. Сам княжич был схож с ней по характеру. А когда у них родился первенец, то Евпраксия и вовсе предпочла жить в глуши. Хотя внешностью была из первых красавиц и могла бы украсить княжеский двор своим присутствием на любых праздниках. «Впрочем, – подумал Евпатий, поневоле рассматривая стройную высокую фигуру молодой княгини, и поймал себя на мысли, что не в силах оторвать глаз, – у нее еще все впереди. Она и так уже вышла за княжеского сына. Лучшей партии и не сыскать».

– Здравствуй, лебедушка, – сказал Юрий, и, подойдя, обнял девушку по-отечески, поцеловал в лоб, – дай-ка мне наследника поиграться на дорожку!

Евпраксия, бросив вопросительный взгляд на Коловрата, осторожно отдала князю ребенка, одетого в красную рубаху, и Юрий бережно, как драгоценное сокровище, приподнял над собой настороженно взиравшего на него внука.

– Ну здравствуй, Иван Федорович, наследник земли рязанской, – слегка встряхнул и поприветствовал он младенца, который увидел, что его оторвали от матери и уже собирался возмутиться.

– Не боись, – успокоил его Юрий, – дай деду на тебя наглядеться. Тебе же в путь-дорогу надо собираться. Нескоро увидимся.

– Да мы только до зимы там поживем, – попыталась успокоить тестя Евпраксия, – а по первому снегу сюда вернемся. Как раз подрастем немного.

В этот момент в светлицу вошел Федор, уже одетый в дорожное платье. Увидев сына, Юрий вернул наследника матери и обернулся к вошедшему, отведя его чуть в сторонку.

– Вот что, Федор, – сообщил он, – дороги нынче стали неспокойны. А потому до Красного вас проводит Евпатий со своими воинами.

– Да что с нами случится? – удивился Федор. – По своей земле едем. Две дюжины охранников у меня наберется. На одну ночь только в лесу встанем – шатер у нас просторный, – а вторую уже в Переяславле ночевать будем. А там уже и в Красном окажемся.

– Дорога длинная. По лесам да болотам. Да не все ты еще знаешь, сын, – скосив глаз на Евпраксию с младенцем, произнес Юрий, понизив голос. – Коловрат – воин опытный, он вас проводит до места и назад вернется. В пути его во всем слушайся. А там у тебя охраны достаточно. Мне так спокойнее будет.

– Воля твоя, отец, – пожал плечами Федор, в отличие от Евпраксии видевший Евпатия уже не раз, – как скажешь.

– Много ли у вас повозок? – вступил в разговор Евпатий.

– Со всем скарбом и шатром передвижным пяток наберется, – ответил Федор, смерив взглядом своего коренастого и широкоплечего начальника охраны на ближайшие три дня. – Мы готовы уже почти. К полудню совсем соберемся.

– Ясно, значит, шагом поедем, – проговорил Коловрат и добавил, оглянувшись на княгиню с ребенком: – Да оно и понятно.

Евпатий провел рукой по усам.

– Ну, раз готовы, тогда к полудню пусть поезд из повозок на дворе кремля соберется. А я аккурат к тому времени со своими ратниками тоже на двор подъеду. Сразу и выступим, чтобы к вечеру быть как можно дальше. Хотя по-любому придется ночь в лесу провести. Не боязно с ребенком-то? Ночи уже холодные.

– Ничего, – вступила в разговор Евпраксия, улыбнувшись, – Иван Федорович у нас парень крепкий. Весь в отца. Одежды в достатке. Да и шатер теплый. Ездили уже не раз той дорогой. Ничего с нами не случится.

– Ну вот и хорошо, – кивнул Евпатий, отметив про себя, что жена княжича не только с лица красива, но и характер, похоже, имеет твердый. Ибо, несмотря на нежный вид, в голосе ее уловил Коловрат едва заметные металлические нотки. Такая не только хозяйством, но, как подрастет, и княжеством потом управлять сможет, если доведется.

– Собирайтесь тогда спокойно, – закончил он свое напутствие. – А я за ратниками отправлюсь.

– Ступай, – разрешил князь Юрий, – как вернешься из Красного, сразу ко мне. Еще один разговор будет.

Евпатий поклонился и вышел.

Когда солнце клонилось к обеду, они были уже далеко от Рязани, покинув ее через Серебряные ворота, что находились у самого кремля. Евпатий предпочел бы подождать до следующего дня, чтобы выехать на рассвете и как можно меньше светиться на глазах у посторонних зевак, – это заговорила врожденная осторожность, как-никак на нем сейчас лежала охрана княжеской фамилии. Но Юрий настоял, чтобы они уехали немедленно, и боярин не стал спорить. Еле успел клич кинуть, чтобы собрать сотню своих бойцов из самых смышленых, – коей оказалась сотня Ратибора, – обнять жену Ладушку с сыном, облачился в доспехи легкие и отправился в путь. Благо не далекий. Князь его даже за отдых тысяцкого посчитал на словах.

«Может, оно так и выйдет, – подумал боярин, взбираясь в седло, – но береженого бог бережет». И на всякий случай прихватил еще Ратишу верного с дюжиной бойцов. В общем, в путь из Рязани вместе с повозками княжича Федора отправилось целое войско, и, понятное дело, зевак на улицах было предостаточно. Среди них, к вящему неудовольствию командира охраны, Коловрат заметил и приора доминиканцев Юлиана вместе со своей курией. Босоногие латиняне отчего-то не спешили покинуть Рязань, несмотря на предписание князя. Стоя вдоль стены, вперемешку с народом, как истуканы в своих капюшонах, они проводили поезд княжича цепкими взглядами и даже перекрестили его несколько раз. Но Коловрат вместо благословения ощутил скорее молчаливые проклятия, которые посылали им в спину монахи из-под надвинутых на глаза капюшонов.

Такое начало путешествия показалось ему не очень удачным, но Евпатий ничего не стал говорить о доминиканцах Федору, который на встрече не присутствовал и, проезжая мимо, не обратил на босоногих монахов никакого внимания.

Обогнув город, они направились на север, вдоль течения Оки. Ближе к вечеру им предстояло пересечь место впадения реки Прони в Оку, так хорошо знакомое всем путешествующим в этом направлении. А боярину особливо приметное, поскольку чуть в стороне обитал его знакомый кузнец, первый учитель в ратном деле, Васька Волк. «Надо будет на обратном пути все же навестить его, – решил Коловрат. – Откладывать дальше нечего. Заказ на арбалеты уже должен быть готов. А мне надобно успеть еще стрелков обучить. Не ровен час, татары нагрянут, а мы не готовы».

Этот осенний денек выдался теплым и солнечным. Лишь легкий ветерок обдувал путников. Евпраксия с наследником, накинув короткий дорожный плащ с завязками спереди, ехала на крытой повозке, устланной пуховыми перинами, чтобы не растрясло по дороге. Навес со всех сторон укрывал путников от дождя и солнца. А внутри – по краям и сзади – были устроены деревянные сидушки, разукрашенные резьбой. Для мягкости на них имелись еще и небольшие подушки, которые разыгравшийся наследник уже разбросал по всей повозке. Кроме Евпраксии с ней в повозке ехало еще трое нянек. «До кареты этой повозке, конечно, далеко, – рассудил Евпатий, впервые увидевший такую конструкцию, – но всяко удобнее, чем на обычной или в седле. Тем более с дитем».

Еще одна повозка тоже была закрытой, хоть и сделана гораздо проще, – в ней везли одежду и княжеские вещи. Остальные повозки были открытыми – на них помещался походный шатер, необходимая утварь и еда. К общему поезду Евпатий добавил по необходимости еще пару своих повозок, в которых везли лишь самое необходимое – шатры и еду для ратников. Ничего лишнего. Все бойцы, включая Евпатия, ехали на конях, имея оружие при себе. Впрочем, и сам Федор тоже не сидел в повозке, а, как и подобает князю и защитнику, ехал на коне рядом с ней, одетый в раззолоченные походные одежды и шапку. Узнав, сколько воинов поедет с ним, доспехов он не надел, считая все это ненужной забавой. Хотя мечом подпоясался.

Впереди Коловрат пустил три десятка бойцов, которые проверяли всех встречных путников и освобождали, по необходимости, дорогу. Еще по пять вооруженных ратников с каждой стороны ехали по бокам от повозки наследника и княгини. Остальные, выстроившись в колонну по два, замыкали поезд. В длину вся эта небольшая армия растянулась почти на версту. Сам Коловрат, вместе с Ратибором и Ратишей, ехал шагом перед повозкой с семьей княжича Федора.

Пока все шло спокойно. Проехав брод через Проню, они неспешно, до самых сумерек двигались по пустынной лесной дороге и прибыли, наконец, к известной заранее поляне, указанной княжичем Федором, где уже не раз, по его словам, ночевали.

Место ночлега находилось недалеко от дороги, на берегу ручья. Поляна была широкая, окруженная высокими соснами. Коловрат велел ратникам все проверить окрест того места и, поскольку ничего подозрительного не нашлось, не стал спорить с Федором. Здесь и заночевали. Поставили шатры – прежде всего для Федора с семейством, потом и для ратников. Слуги сготовили еду. Сам Федор и Евпраксия не брезговали есть простую пищу. И, если б не семья, то Федор наверняка мог бы отужинать с Коловратом и ратниками у костра.

– Дозоры сильные вокруг поставь, – приказал Ратибору боярин, – в две линии. Чтоб ни одна мышь не проскочила.

А когда тот удалился выполнять приказание, шепнул Ратише:

– Ну а ты еще за шатром княжича приглядывай лично. Мало ли что. И меня буди при первой опасности.

С тем и отправился спать в походный шатер, прежде уверив Евпраксию и Федора, что им спать можно спокойно. Да те особо и не беспокоились.

Ночь прошла легко и быстро, без происшествий. Если не считать, что годовалый Иван Федорович полночи выводил рулады в шатре, не давая сомкнуть глаз своей матери и отцу. Но те были уже привычные и как-то, урывками, выспались. Отдохнули.

К утру погода испортилась. Небо затянуло облаками и стал накрапывать дождик. Позавтракали вчерашними остатками, да в путь тронулись. Еще не было полудня, когда отряд, двигаясь тем же порядком, что и вчера, достиг небольшой развилки на лесной дороге, отворотка с которой вела в сторону Оки.

Коловрат с первого взгляда узнал это место. Если свернуть направо и двигаться по ней верст десять, то будет брошенный починок, в котором насчитывалось не больше пяти домов. А если проехать дальше, до самого берега реки, найдешь обрыв, а под ним пещеру, в которую просто так не пробраться. «И все же кто-то там бывал задолго до меня, – поневоле подумал Коловрат, припоминая побелевшие от времени кости мертвеца в остатках дорогой одежды, изогнутую саблю и странный перстень с изумрудом, вызывавший у него жгучее желание разгадать эту тайну, – надеюсь, что больше туда никто не наведается до тех пор, пока я не заберу ларец».

Но в этот раз их путь лежал прямо, и вскоре начальник княжеского поезда отогнал от себя тайные страхи, ибо нужно было следить за дорогой. Лес становился все гуще, а дождь все сильнее. Мало-помалу они углублялись в чащу дремучего леса и, по словам самого княжича Федора, который подъехал к Евпатию, чтобы обсудить путь, приближались к новому броду через реку. Этот брод был довольно глубоким для повозок, и его можно было объехать стороной, по едва заметной обходной дорожке, что вела к другому броду. Но это означало сделать большой крюк.

– Давай, княжич, доедем до места и сами глянем, – решил Коловрат, – разведку я уже послал. Если что не так, нам доложат и вернемся. Тут недалеко до развилки. А если повозки пройдут, то чего нам зазря крюк делать.

– Хорошо, – кивнул Федор, поправляя шапку на голове и поглядывая на хмурое небо, поливавшее их мелким дождичком.

На том и порешили. Вскоре вернулась разведка, и к боярину приблизились три всадника.

– Ну? – коротко поинтересовался командир княжеского охранения, ехавший шагом рядом с Ратишей и сотником Ратибором.

– Проехать можно, Евпатий Львович, – сообщил один из ратников, поправляя алую накидку на плече и вытирая с обветренного лица капли дождя, – вода не высоко стоит. Даже дождик не помеха.

– Уверен? – переспросил Коловрат, оглянувшись на княжескую повозку, что еле тащилась за ним по раскисшей дороге. – Повозки-то не легкие.

– Проедет, – подтвердил второй ратник, стряхивая капли дождя с усов, – там дно каменистое. Не увязнет. А если что – подмогнем.

– Вокруг брода все тихо?

– Тихо, – кивнул первый ратник, – лес, конечно, темный. Да дождь моросит. Ничего не видать. С той стороны берег высокий, скала нависает. Но вокруг мы все подходы к воде проверили – никого.

– Поставьте кордон с той стороны.

– Уже, Евпатий Львович, – с обиженным видом пробасил бывалый воин. – Десяток воинов с той стороны подходы обороняет. Нам Ратибор сразу наказал так сделать.

Боярин перевел взгляд на сидевшего рядом в седле сотника.

– Молодец, Ратибор, – похвалил он, – хорошо людей учишь.

– Береженого бог бережет, – пожал широкими плечами Ратибор, славившийся отменной силой, – да и ты нам все время так наказывал.

– Вот и говорю, молодец, – снова похвалил сотника Коловрат. – Ладно, если все в порядке, пойдем здесь. Но даже в реке все время с обеих сторон от повозки должны ехать всадники. Мало ли что.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Ратибор.

Он повернул коня и отъехал чуть назад, перекинуться словечком с охранниками, ехавшими сейчас у повозки княжича.

Вскоре поезд подъехал к реке. У самого брода лес немного расступался, обнажая прозрачное и каменистое дно реки, в которой дорога как бы плавно растворялась, доходя до берега. Выход же из брода находился примерно в сотне шагов ниже по течению этой небольшой речки, что была притоком близкой Оки и несла в нее свои воды, рождаясь где-то в дремучих лесах между Пронском и Белгородом. А напротив, чуть нависая над безымянной рекой, высилась густо поросшая лесом скала. Дорога, выбираясь на ту сторону, шла наверх, огибала эту скалу и вновь пропадала в густом лесу.

У подножия скалы Коловрат заметил троих всадников из числа разведчиков, посланных вперед. Все выглядело вполне мирно. Даже клонило в сон – дождь продолжал моросить с самого утра, толком не давая путникам проснуться. Хотя стоило им подъехать к самой воде, небеса будто сжалились над ними, и дождь почти прекратился.

– Ну, вот и славно, – пробормотал себе в усы Коловрат, пуская коня в воду, которая едва доходила тому до колен, – сейчас брод пройдем, а дальше только посуху до самого Переяславля.

– Да, – кивнул княжич Федор, ехавший рядом с боярином. – Здесь, вон, даже скалы есть. Дальше дорога только вверх пойдет полдня. А потом вниз, и к вечеру опять меж болот плутать начнем.

– Ничего, – отмахнулся Коловрат, пристально вглядываясь в силуэт дороги и окрестный лес, – доедем.

В этот момент сквозь шум редкого дождя он вдруг услышал знакомый уху свист, и ближайший к повозке ратник, коротко вскрикнув, рухнул с коня в реку. Евпатий и Федор оглянулись одновременно. Мертвый ратник, со стрелой в шее, медленно плыл по неглубокой воде, окрасив ее своей кровью.

– Нападение! – заорал Евпатий вознице повозки, которая едва добралась до середины реки. – Гони быстрее к берегу!

А обернувшись к охранникам, рявкнул:

– Ратники, прикрывать повозку!

И тут град стрел накрыл их. Все произошло за какие-то мгновения. Трое из охранников рухнули замертво вслед за первым погибшим. Затем стрела с чавканьем вонзилась в грудь возницы, и тот, харкнув кровью, упал прямо под колеса, остановив повозку. Еще одна стрела вонзилась в шею княжеского коня, потом еще две сразу угодили в него. И конь, закачавшись под Федором, вскоре опрокинул седока в воду, рухнув рядом. Над Евпатием, который гарцевал на своем скакуне в самом центре обстрела, тоже свистели стрелы, но ему пока везло. Увидев, что Федор жив и не придавлен мертвым конем, а уже встал во весь рост, он чуть успокоился. Но нужно было срочно выводить из-под обстрела повозку с Евпраксией и наследником, которые и были целью нападавших. Отчего-то Коловрат в этом не сомневался. Во всяком случае, по другим повозкам нападавшие не стреляли.

Подоспевшие сзади дружинники Ратибора окружили повозку двумя рядами тел, подняв над собой щиты. Это помогло, но не избавило от опасности полностью, так как стреляли сверху со скалы. И все, кто сейчас метался на середине реки и сидел в повозке, были отличными мишенями. Ратники попытались пускать стрелы в ответ, но задели кого или нет, было не разобрать, поскольку нападавшие били из-за укрытия – спрятавшись за камнями или между деревьев, коими поросла вся скала. Из-за серого неба и дождя там едва можно было разглядеть размытые силуэты.

– Ратибор, – крикнул боярин своему помощнику, – скачи на тот берег, хватай всех людей, что там есть, и лезь на скалу. Обойди ее, что хочешь делай, но поймай мне этих душегубов!

– А ты как же, Евпатий Львович? – крикнул в ответ сотник, слегка раненный в плечо стрелой, к счастью, лишь слегка оцарапавшей его.

– А я здесь разберусь, – кивнул в сторону застрявшей повозки боярин, прячась от свистевших стрел за шею коня, поскольку щита у него не было.

– И ты давай с ним! – приказал он Ратише, что пытался прикрыть его своим телом. – Помоги Ратибору. Здесь людей хватит.

Ратиша нехотя подчинился и ускакал, прихватив с собой несколько своих людей. А Евпатий развернул коня, пустив его назад к повозке. Княжич Федор по колено в воде тоже брел к ней, преодолевая течение и поглядывая на смертоносную скалу. Но вдруг новая волна стрел окатила повозку, пробив ткань навеса, и он услышал дикий женский крик, раздавшийся изнутри.

– О боже, – пробормотал Коловрат, на мгновение представив себе, в кого могла попасть стрела, – только не это…

На его глазах чье-то тело, обмякнув, привалилось изнутри к матерчатому борту. И багряное пятно расплылось по краю повозки. Новый женский крик разнесся над рекой.

– Нет! – заорал Федор и бросился вперед. Но, споткнувшись, упал в воду. Двое ратников метнулись к нему, прикрыв собой и щитами от обстрела.

Коловрат оказался на месте раньше княжича. Он спрыгнул с коня у повозки. Отпихнул мертвого возницу в сторону от колеса и сам взобрался на его место. Не обращая внимания на то, что происходит у него за спиной, и не слушая криков и стенаний, Коловрат хлестнул лошадей. Тех дернулись с места, потащили повозку к берегу. Еще несколько стрел прошило крышу, вонзившись во что-то мягкое, одна вонзилась в деревянную лавку рядом с Коловратом. Но Евпатий все стегал и стегал коней, пока они не оказались на другом берегу, где обстрел вдруг неожиданно прекратился. Помедлив мгновение, боярин осторожно обернулся назад и посмотрел внутрь продырявленной во многих местах повозки, откуда уже давно не доносилось никаких звуков. Там, забившись в дальний угол и привалившись к борту, полулежала окровавленная Евпраксия, закрыв глаза и прижимая к своей груди рыдавшего сына. А вокруг нее, одна на другой, лежали мертвые женщины. Это были няньки. Все они были убиты стрелами.

Затаив дыхание, Евпатий пробрался по трупам прямо к Евпраксии и бегло осмотрел жену княжича. Ран он не заметил, а одежда ее была измазана чужой кровью. Сама Евпраксия, похоже, чудом выжила, но еще не верила в это и лежала без движения, вцепившись в своего сына.

– Цела? – спросил Евпатий, осторожно касаясь пальцем плеча Евпраксии, словно боялся, что она не ответит.

Девушка открыла глаза и воззрилась на Коловрата, словно увидела перед собой посланца из ада. Но затем узнала его и взяла себя в руки, молча кивнув. Страх постепенно отпускал ее.

– Ну, вот и славно, – проговорил Евпатий, отступая назад, – вот и славно. Все позади.

Он уже выбрался из повозки, когда рядом возник отставший Федор, весь мокрый с ног до головы. Оттолкнув от себя двух охранников со щитами, не отходивших от него ни на шаг, княжич встретился с Коловратом глазами. Взгляд у Федора был тяжелый, полный ужаса и вопросов, на которые он боялся услышать ответ.

– Жива она, – поспешил успокоить его Коловрат, – ни царапины. И сын твой жив. Спас их Господь!

Федор испустил радостный крик, запрыгнул в повозку и вскоре оттуда послышались лобзания и тихий плач.

А Евпатий, осмотревшись, увидел, что почти все оставшиеся ратники, перебравшись через реку, окружили повозку княжича в несколько рядов, прикрыв ее от нового нападения. Но Коловрат уже знал, что его не будет. Обстрелявшие обоз, похоже, и не собирались вступать в открытый бой с сотней дружинников. «Хотя кто знает, – подумал Евпатий, хмуро оглядывая скалу. – Может быть, просто не рассчитывали на такую мощную охрану. А оказалось бы здесь поменьше дружинников, то и спустились бы вниз, чтобы добить. Похоже, Юрий не ошибся, настояв на целой сотне».

Но теперь начальник охраны княжича был уверен, что те, кто напал на них, уже далеко. Не зря же обстрел давно прекратился. Иначе здесь давно бы уже кипела жаркая сеча.

И он оказался прав. Вскоре из-за скал показались ратники под командой Ратибора, принимавшие участие в погоне, однако никаких пленных с ними не было.

– Ушли? – негромко уточнил Коловрат.

– Ушли, окаянные, – доложил Ратибор. – Прости, Евпатий Львович. Да и немного их было, вроде не больше десятка. Пока мы скалу обходили да лезли вверх, – на конях там не подойти, – так они уж спустились по дальнему склону и сразу в лес. А там у них свои кони на тропинке привязаны были. Сели на них и утекли в чащу. Лес этот бескрайний. Только их и видали.

– Значит, ждали нас и готовились, – заметил на это Коловрат, снова разглядывая опустевшую скалу. – Больно хорошо эти душегубы дороги знают, место приглядели удобное. Ты же все проверил, но никого не заметил.

– Моя вина. Проверил, – кивнул Ратибор, – близко никого не было. Подходы к броду мы перекрыли со всех сторон. А скала эта всем известная, да кто же мог подумать, что с нее стрелять начнут? Склоны с этой стороны отвесные, высоко, и напасть никак нельзя, чтобы в полон взять или ограбить.

– Во то-то и оно, – кивнул Евпатий, – что всем известная. Только грабить они и не собирались, похоже.

– Евпраксия жива? – не утерпел Ратибор. – А наследник?

– Жива, – успокоил его Евпатий, – и наследник тоже. Только няньки вокруг нее все погибли.

– Отдали жизни за хозяйку и наследника, болезные, – пробормотал Ратибор, проведя рукой по усам.

Коловрат кивнул в ответ, помолчал немного, раздумывая.

– Лес, говоришь, бескрайний? А за лесом тем бескрайним что у нас? Пронск, кажись, да Ижеславль.

– Ты к чему клонишь, Евпатий Львович? – не понял Ратибор. – Неужель кто из своих на княжича покусился? Пронск-то самого князя Ингваря, брата нашего князя вотчина[53]. Побойся бога! Мало ли на Руси душегубов.

– Не знаю, – пробормотал Евпатий, оглядываясь на повозку, из которой показался бледный, но вместе с тем радостный княжич Федор, – только стрелы-то не от степных луков были. Нашенские.

Ошеломленный сотник молчал, не зная, что и сказать.

А Евпатий вдохнул полной грудью, задержав ненадолго дыхание, затем медленно выдохнул.

– Ладно, – махнул рукой боярин, озираясь по сторонам, решив, что зря разоткровенничался о своих подозрениях с сотником, – разберемся. Забудь пока обо всем, что я тебе наговорил. Может, ты и прав. На разбойников напоролись. Пересчитай да осмотри людей, нужно дальше ехать. Только полдороги осилили. Неизвестно, какие еще гостинцы нас ждут в этих лесах.

Глава десятая

Золотой петух

После того как перекидали скарб и погрузили всех мертвецов в одну из освободившихся повозок, Коловрат приказал двигаться дальше. Федор и Евпраксия с ребенком остались в своей повозке. Княжич порывался ехать дальше рядом на коне и с мечом в руке броситься в погоню за нападавшими, чтобы отомстить за пережитый страх, но Евпатий едва отговорил его. Даже упросил пересесть в повозку, дабы успокоить жену.

– Тебе, княжич, сейчас там самое место, – проговорил Коловрат, выслушав порывистые слова Федора, – возле жены и сына. Ты им сейчас больше нужен. А жизни ваши, позволь, я сберегу. Для того здесь отцом твоим и поставлен.

– Ладно, – хмуро кивнул Федор, полезая в измазанную кровью повозку, – будь по-твоему.

– Не переживай, – кивнул Коловрат. – Ратников у нас достаточно. К вечеру в Переяславле будем. А сейчас поспешать надо. Нечего нам здесь задерживаться. Потом обсохнем.

Большую часть освободившихся коней привязали к повозкам, а нескольких ехавшие в конце обоза ратники взяли под уздцы. Пересчитав людей – от стрел погиб целый десяток, – двинулись наконец-то дальше по лесной дороге. Евпатий приказал усилить передовой отряд и выслать далеко вперед еще один небольшой разъезд, а полсотни конных воинов в полной боевой готовности двигались рядом с повозками.

Втянувшись в гору, они вскоре оставили скалу далеко позади. Дождь зарядил снова, и повозки шли тяжело по раскисшей дороге. К счастью, лошади были в них запряжены самые лучшие из княжеской конюшни, сильнее которых во всей Рязани было не сыскать. А потому хоть и не слишком быстро, но обоз шел к своей цели.

Коловрат, сидя в седле, давно промок, но не обращал внимания на эту сырость, разглядывая замшелый лес, в который они углублялись. Он думал о нападавших, которые смогли уйти, оставшись неузнанными, и в голову ему лезли разные мысли, не добавлявшие радости.

«Кто же это мог быть? – думал Евпатий. – Не татары, точно. Кто-то из наших. Больно уж наглым было нападение. Средь бела дня. Прямо на дороге. Видели ведь, что с охраной поезд идет, и все равно не испугались. Да и путь наш они знали прекрасно. Но как же успели? Ведь об отъезде мы утром еще и сами не ведали».

Коловрат смахнул стекавшие по лицу капли дождя.

«Видать, кто-то шепнул нужным людям, и те подослали убийц на дорогу. Ясное дело, что убить хотели Федора с женой и наследником. Только кто же в княжестве нашем смог на такое дело отважиться? Бояре заговор замутили? Кто? А может, и тут без татар не обошлось? Больно уж они в последнее время заметны стали. А что, может и так быть. Подкупили парочку высокородных предателей, вхожих в княжеский дом, заплатили золотом. Их руками решили обезглавить княжество. Корыстолюбивых и трусливых душ, желающих родину предать, особливо сейчас, перед нападением сильного врага, немало найдется. А татарам только оно и нужно, – бац, и у власти те, кто им готов ворота открыть да хлеб-соль поднести. Вон уже сколько засланцев по Рязани шляется».

Дорога пошла вниз с пригорка. Вокруг все было тихо, никто больше не преследовал и не атаковал отряд Коловрата.

«Хотя это я что-то разошелся, – осадил себя Евпатий, – если татары, то им Юрия нужно было бы перво-наперво устранить, а не наследника. Федор им сейчас без надобности. Он ведь войском не командует. Значит, все-таки свои… Надо будет с Ингварем по возвращении побеседовать, Юрий говорил, что это он ведь должен за крамолу отвечать. Может, знает или подскажет что».

В этот момент с ехавшим чуть поодаль от остальных всадников Коловратом поравнялся Ратиша.

– Прости, что от дум отвлекаю, Евпатий Львович, – проговорил он. – Хотел тебе, пока не забылось, кое-что поведать о людишках, что на нас напали.

– Узнал что? – поднял голову Евпатий.

– Ну, не то чтоб узнал, – проговорил, оглянувшись по сторонам, Ратиша, – скорее, нашел случайно вещицу одну и хочу тебе показать. А ты уж сам смекай, что к чему. Мое дело маленькое.

Он полез за пазуху и вытащил оттуда небольшую округлую пряжку для скрепления накидки на плечах, тускло сверкнувшую в руке. Протянул ее Коловрату. Евпатий взял и стал рассматривать. Это был золотой петух, клевавший семена. Пряжка была не из самых дешевых.

– Это я на той тропке за скалой прихватил, где мы следы от коней вражеских нашли, – пояснил Ратиша. – Ратибору не показывал. Может, конечно, случайно там оказалась и давно лежит. Да только мне почудилось, что ее аккурат кто-то из нападавших уронил, когда бежал от нас.

– Знатная вещица, – закончил наблюдения Евпатий, повидавший в своих закромах немало золотых изделий. – Дорогая. Искусно сделана. Не для простого ратника.

– Вот и я о том же, – кивнул Ратиша, посмотрев заговорщически на своего хозяина, и замолчал, словно ожидая разрешения высказать свои подозрения вслух.

– Ну, не томи, – поймал его взгляд Евпатий, – знаешь что?

– В прошлом годе был я в Пронске по делам воинским и видал раз такую же пряжку…

– У кого? – наклонился вперед Евпатий.

– Несколько охранников князя Ингваря такие носили.

– Охранники Ингваря? – не поверил своим ушам Евпатий, едва не вскрикнув, хоть и сам строил такие догадки совсем недавно. – Да не, быть того не может. Брат ведь…

Ратиша пожал плечами, мол, «мое дело маленькое».

– Ну, не дураки же они, в самом деле, – отмахнулся Коловрат, – на такое опасное дело отправиться, обвешавшись столь заметными вещицами. Да по ним их враз любой отыщет. Хотя все так быстро случилось, могли второпях позабыть… И все же… Нет. Вот если нам ее нарочно кто подкинул, чтобы мы на Ингваря подумали…

– Тебе виднее, – не стал спорить с выводами боярина бывалый воин.

– Ладно, – кивнул Коловрат, убирая пряжку поглубже за пазуху, подальше от посторонних глаз. – Ты вот что, Ратиша, забудь пока обо всем этом до поры. Но держи ухо востро. Тут князья замешаны, и не нашего ума это дело. Но поразмыслить надо. Если что еще вспомнишь, говори только мне, зря языком не болтай. Что Ратибру не сказал – молодец. Времена сейчас темные наступают, не узнаешь, кто враг, а кто друг, пока поздно не будет.

– Дело ясное, боярин, – кивнул Ратиша, – не беспокойся, Евпатий Львович, не подведу. Ты меня знаешь. Не впервой.

Остаток дня до самого вечера прошел спокойно. Нападения не повторилось. Федор с Евпраксией, переживавшие за жизнь своего сына, немного успокоились. А когда отряд выехал из леса и на горизонте показались купола церквушки, сверкнувшие в предзакатном солнце, у них и вовсе от сердца отлегло. Это был уже Переяславль. Небольшой городок на пути к имению княжича в Красном, но с крепостными стенами, за которыми можно было без страха провести эту ночь.

Увидев бревенчатые крепостные стены, не только Федор испытал облегчение, но и сам Коловрат, отвечавший за жизнь всей княжеской семьи. Многое передумал по дороге Евпатий, а потому рад был приближению защиты. В крепости исполнять свои обязанности было гораздо легче.

Город Переяславль[54] тоже стоял на берегу Оки, только выше по течению. Узнав о приезде княжича Федора с семейством, на встречу прибыли местные бояре, но Коловрат от имени Федора все торжественные мероприятия отменил, разрешив лишь поклониться сыну княжескому, который тут же в терем отправился и не выходил оттуда до рассвета. Объяснил, что, мол, устал княжич да едва опасности избегнул. Впрочем, узрев мертвецов на телеге, бояре лишних вопросов задавать не стали, хотя их распирало от любопытства. Но от Евпатия они так ничего и не добились. Коловрат быстро распорядился насчет похорон и для отвода глаз обмолвился лишь, что разбойники на них налетели в пути, чем навел ужас на местных бояр.

«Пусть уж они лучше разбойников боятся, – решил Коловрат, – чем объяснять им все и наводить тень на плетень. И так слухов не оберешься».

Он вообще предпочел бы никому не рассказывать о случившемся, но закапывать убитых прямо там, в лесу, если была возможность довезти их до города, было бы не по-христиански.

– Как же так, Евпатий Львович, – поинтересовался все же один из бояр, – спокойно же мы жили. Разбойников тут отродясь не водилось. По дороге этой до Рязани постоянно ездили. Как же нам теперь быть?

– А никак, – пожал плечами Евпатий, слукавив немного для дела, – как ездили, так и будете ездить. Разбойников мы повывели. Все спокойно будет теперь.

И ушел, оставив местное боярство в задумчивости.

На рассвете Федор усадил семейство в отмытую от крови и заново выложенную перинами повозку, что с радостью предоставили местные бояре, желая услужить княжичу. Сам же сел на коня и весь оставшийся путь до Красного проделал в седле, зорко вглядываясь в потянувшиеся вдоль дороги болота и придерживая рукоять меча. Верстах в трех от Переяславля дорога окончательно вышла из леса и стала петлять меж невысоких холмов, а лес все редел и редел, пока не уступил место почти безлесому болоту. Коловрат этому был даже рад, поскольку видно было довольно далеко. И если бы враг решился на новое нападение, то его также можно было заметить издали. Но Евпатий больше не ждал нападений. Едва вышло солнце, как он выслал разъезды далеко вперед, почти до самого пункта назначения, и теперь ратники то и дело возникали из-за поворота с сообщениями о том, что впереди все спокойно. Путников в этот час тоже было немного. Лишь ближе к полудню они повстречали пару подвод с гончарами, что везли на продажу свои горшки в Переяславль.

К счастью, дорога была довольно приличная и на удивление сухая, хоть и пересекали ее несколько раз ручейки. Поезд княжеский пошел гораздо быстрее и без приключений был на месте задолго до наступления сумерек. Осмотрев княжескую вотчину, примыкавшую с одной стороны к небольшой речке с названием Осетр, расположившуюся на единственном холме, посреди болотистой местности, полей и редколесья, Коловрат слегка озадачился. Это был совсем небольшой городок, даже меньше Переяславля, из которого вело всего две дороги. Одна обратно, а другая вдоль речки в сторону Ростиславля и Коломны, находившихся, как ему сообщил в недавнем разговоре Ратиша, на другом берегу. Уразумев, что Осетр чуть дальше по течению впадает все в ту же Оку, Евпатий поймал себя на мысли, что в следующий раз нужно будет организовать перемещение княжеской фамилии на кораблях. Благо лодий у Юрия имелось в достатке, а путь по воде был проще и гораздо безопаснее, хотя и вел кругом. Все дело было в том, что в этот раз Евпраксия побоялась плыть с младенцем и предпочла ехать сюда посуху. Но, учитывая недавние события, Коловрат решил, что в следующий раз он сможет убедить ее изменить свое решение.

Не считая невысоких крепостных стен почти безо рва перед ними, изо всех строений в городке Красном имелась только церковь, бревенчатый острог, несколько амбаров, княжеский терем с высокой башней, но весьма скромных размеров, да несколько десятков домов. Это поселение гораздо больше походило на большую деревню, чем на княжескую вотчину. Гарнизон, охранявший эту крепостицу, насчитывал целых сорок пять человек, которых Евпатию сейчас показалось явно недостаточно. И он принял решение оставить здесь минимум полсотни своих бойцов, а потом прислать еще. В свете последних событий жизнь княжеского сына и его супруги находилась в опасности. Конечно, никакого штурма пока что быть не могло, но при необходимости покинуть Красный княжич не мог забрать с собой весь гарнизон. Кого-то нужно было в городке всегда оставлять.

«Людей здесь должно быть больше, – окончательно уверился Евпатий, разглядывая хлипкую пристань и несколько рыбацких лодок, привязанных к ней. – А мысль насчет лодий вполне дельная. Так оно и быстрее и спокойнее будет. Приеду, обговорю это с приказчиками. Они здесь все пути знают, а потом и Юрию доложу».

Убедившись, что княжич благополучно добрался и устроился в своем тереме, Коловрат посчитал наказ Юрия выполненным и без промедления засобирался в обратный путь на следующее утро. Несмотря на ранний час, проводить его вышел не только сам Федор, но и Евпраксия, оставив младенца на нянек, коих здесь было предостаточно.

– Прощай, княжич, – сказал Евпатий, подходя к своему коню, – мне пора. Оставляю тебе пока полсотни своих лучших воинов во главе с Ратибором. Он тут за вами присмотрит. Потом еще пришлю. Благо разместить есть где. Вон, целый острог пустует.

– Зачем? – удивился Федор. – У меня свои охранники имеются.

– Так-то оно так, – кивнул Коловрат, – но маловато их. А время нынче смутное. Мне так спокойнее будет. Да и отцу твоему. А в другой раз сюда лучше вообще на лодьях плыть, раз водный путь есть.

– Ну, коли так, – не стал спорить Федор, – пусть.

И вдруг, шагнув вперед, приобнял боярина. От неожиданности Коловрат даже смутился. Не ожидал от княжича таких нежностей.

– Спасибо тебе, Евпатий, – сказал Федор, отступая назад и тряхнув кудрями, – ты, сказывают, отца моего на охоте от смерти спас. А теперь вот жену мою с сыном. Да и меня тоже. Я добро помню.

– Да ладно, пустое, – отмахнулся Коловрат, – служба у меня такая, княжич. Ну, прощай, пора мне в дорогу.

– Прощай, Евпатий, – сказала стоявшая чуть поодаль Евпраксия, одетая в скромное зеленое платье, расшитое золотыми нитками по низу, – я за тебя Богу помолюсь.

Коловрат бросил взгляд на синеглазую красавицу, поклонился ей в ответ и, взобравшись в седло, выехал из города в сопровождении небольшого отряда ратников.

Глава одиннадцатая

Земля слухом полнится

Обратный путь, несмотря на то что Коловрат взял с собой две повозки со скарбом, прошел гораздо быстрее. Тем же вечером были обратно в Переяславле, а на следующий день, ближе к вечеру, опять проезжали мимо скалы, где приключилось нападение.

– Хорошо бы еще разок осмотреть все, – предложил Ратиша, – может, еще какие следы остались.

Но Коловрат торопился назад для разговора с князем и решил больше не тратить на это времени.

– Некогда, – отмахнулся он. – Там и так трава по пояс, а ежели где что примято было, то за эти дни поднялось да быльем поросло. Не найдем. Хватит с тебя и пряжки.

Заночевали на знакомой поляне, а ранним утром, не желая больше тащиться вместе с повозками, Коловрат оставил с ними большую часть людей и за старшего одного из смышленых ратников, наказав, чтобы двигались с прежней скоростью. А сам, прихватив только пятерых и Ратишу верного, поскакал галопом в Рязань. Сократив себе время в пути почти что вдвое, к обеду всадники были уже на месте, въехав в город через Южные ворота. Миновав Успенский и Борисоглебский соборы, они оказались посреди Столичного города. Здесь уже вовсю кипела торговая жизнь, слышны были крики людей, запрудивших улицы и яростно торговавшихся за каждую монету, а вдалеке привычно дымили кузни да мастерские ремесленников. Поначалу Евпатий сразу же хотел направить небольшой отряд в сторону кремля, возвышавшегося надо всем городом на холме, но, поразмыслив, рассудил иначе и решил сначала заехать домой, переменить платье. Негоже было являться пред светлы очи Юрия Игоревича в дорожной пыли. Князь хоть и наказывал сразу к нему прибыть для разговора, но дело по всему было не слишком срочное. А потому стоило сначала привести себя в порядок, прежде чем являться в кремль. Если князь вообще его сегодня примет.

Словно в ответ на его мысли у самых Спасских ворот на въезде в Средний город они повстречали главного княжеского приказчика Даромысла. Богато разодетый, со свитой из десятка приказчиков, тот объезжал купеческие лавки и, по всему видно, делал закупки для княжеского двора. Увидав отряд ратников во главе с тысяцким, Даромысл поприветствовал прибывшего боярина.

– И ты будь здрав, – кивнул в ответ ему Коловрат, замедляя ход коня у крыльца очередной лавки, куда только что намеревался войти Даромысл, но остановился, не дойдя пары шагов. – У себя ли князь наш? Велел он мне явиться к нему сразу, как приеду.

– Так нет его, Евпатий Львович, – ответил Даромысл, не слишком обрадованный, что его отвлекли от важных дел, – еще вчера вечером в Пронск уехал к брату своему Ингварю.

– В Пронск? – не слишком удивился Евпатий, хотя это известие отчего-то заставило его насторожиться. Слишком уж часто за последние дни он вспоминал этот город. – Надолго ли?

– Сказывал, дня на два, а может, и больше, – пожал плечами Даромысл, нетерпеливо поглядывая на дверь лавки, от которой его отделяло всего несколько шагов. – Он князь, никому не отчитывается.

– Ну, ясно, – кивнул Евпатий, словно разговаривая сам с собою, – значит, ни завтра, ни послезавтра его, вероятно, не будет в городе. А что воевода Богдан?

– Так с ним и уехал, – удивился княжеский приказчик, – сказывают, он с Ингварем в поход должен отправиться скоро. Тебе ли не знать, Евпатий Львович. Ты же заместо него в Рязани остаешься город сохранять.

– Все верно, – кивнул Евпатий. – Да я сам в отъезде был, думал, они уж давно отправились.

Даромысл решил, что разговор закончен. Он снова пожал плечами так, будто его эти военные приготовления не касались. Взялся за дверную ручку и толкнул уже было дверь, чтобы войти, но Коловрат опять остановил его.

– Вот что, – сказал он, подумав, – раз князь меня все равно не примет, то и я по делам отлучусь на денек. Если Юрий раньше меня вернется, сообщи ему, что я послезавтра вернусь. А может, и раньше.

– Ладно, Евпатий, – кивнул княжеский приказчик, – если разминетесь, сообщу князю твою просьбу.

– Ну, вот и славно, – дернул поводья Коловрат, резко трогаясь с места, отчего проходивший мимо мужик из мастеровых аж шарахнулся в сторону, чтобы не попасть под копыта боярского коня.

Но тут вдруг уже сам Даромысл обернулся вслед за тысяцким, позабыв про дверь лавки.

– Эй, Евпатий, погоди! – крикнул приказчик, делая шаг назад по крыльцу. – Совсем позабыл спросить. Ты заказ-то княжеский на копья выполнил? Когда готово будет?

– У приказчиков моих спроси, – ответил Евпатий, не останавливая коня, – меня много дней не было. Разумею, сделали уже все. Мы заказы княжеские не задерживаем.

А отъехав на несколько шагов, все же обернулся и добавил:

– Сейчас дома буду, разузнаю все и дам тебе знать, или Захара пришлю с известиями.

– Добро, – кивнул удовлетворенный Даромысл и наконец вошел в лавку вместе со своей свитой из приказчиков, истомившихся ожиданием за время разговора.

Выехав сразу за воротами на центральную улицу, а потом и свернув с нее направо, где стали попадаться все больше боярские дома, стоявшие особняком друг от друга, вскоре Коловрат с радостью увидел на небольшом возвышении скромный бревенчатый терем. Крепкая постройка напоминала скорее небольшую крепость, чем дом богатого боярина. Словно в подтверждение этой мысли все боярское хозяйство было окружено высоким частоколом. При желании здесь можно было даже держать осаду продолжительное время. «Эх, – поймал себя на мысли Евпатий, подъезжая к крепко сбитым воротам, – не ровен час, может и так случиться».

Между тем ворота неожиданно растворились, и за ними уставший после долгой скачки боярин увидел расплывшиеся в улыбках лица своих приказчиков. Захар и Макар, вместе с челядью, встретили поклонами своего хозяина, вернувшегося из дальней поездки.

– Вам что, заняться нечем? – рявкнул на них для порядка Коловрат, хотя в душе и был приятно удивлен. – Вы бы еще хлеб-соль поднесли. Всего на несколько дней уезжал. С утра, что ли, тут стоите?

– Как заметил тебя Кондрат с крыши амбара, Евпатий Львович, так и стоим, – признался Захар, – дожидаемся.

Молодой конюх подбежал к всадникам и схватился за стремя боярина, придержав его, пока тот спускался на землю.

– Ну, считай, дождались, – объявил тысяцкий, спрыгивая с коня и отдавая поводья конюху, – можно разойтись и делом своим заняться.

Охранники, прибывшие с Коловратом, слезли с коней и повели их в конюшню. Народ, радостно загомонив, стал расходиться, и только приказчики остались недвижимо стоять возле боярина, как два соляных столба.

– Не желаешь ли баньку с дороги, Евпатий Львович, – поинтересовался Макар, хитро ухмыльнувшись, – и чарку медовухи?

– Баньку? – переспросил боярин. – Это можно. Организуй. А тебе…

Он посмотрел на Захара.

– …вопрос будет. Ты заказ княжеский на копья выполнил? Или не готов еще? Я только что Даромысла повстречал, интересуется.

– Ясное дело, Евпатий Львович, – пожал плечами уязвленный таким предположением приказчик, – давно все готово.

– Ну вот и хорошо. Тогда разыщи княжеского приказчика, – он сейчас по лавкам бродит у Спасских ворот, – и дай знать. Да чтоб без задержек. А потом назад воротись и подготовь четыре подводы да мешков побольше плотных. Две повозки вечером подъедут, из тех, что с собой в Красный брал. Поутру поедем к моему знакомцу на озеро лесное за товаром.

Захар понимающе кивнул.

– И вот еще что, – наклонился к нему боярин. – большой бочонок с золотишком возьми, что в погребе припрятан для такого случая. Расплатиться надобно будет за товар сей. Дорого он мне выходит, но иначе никак.

А потом, словно вспомнив что-то, добавил:

– И еще бочонок малый прихвати на всякий случай. Может, будет у меня к кузнецу этому еще один заказ. Если срастется.

– А людей сколько брать? – уточнил Захар, услышав про золотишко.

– Возьми две дюжины для порядка, – решил боярин, немного подумав, – больше не надо. Не воевать едем…

А отвернувшись в сторону, едва слышно пробормотал себе под нос:

– Пока.

После баньки, перепоручив сына нянькам, разомлевший боярин вдоволь намиловался с женой и отошел ко сну. В глубине души он был даже рад, что Юрий вдруг уехал в Пронск, дав ему небольшую передышку между делами. По всему было видно, что князь поехал обсуждать поход Ингваря в пограничные земли для наведения порядка. Только после событий недавних дней на реке тысяцкий не мог выкинуть из головы ту пряжку в виде золотого петуха. «Неужели Ингварь задумал недоброе, брат ведь, – размышлял внезапно посерьезневший от этих дум Коловрат, сидя утром на постели и натягивая рубаху. – Хотя если ты княжеского рода, то и брат на брата может руку поднять. Немало тому примеров. А тут как назло война впереди. Ой, не к добру все это». И все же он решил не торопиться с выводами и особливо жене пока ничего не говорить, а то напугается еще. Пряжку и в самом деле могли подбросить. Только вот кто?

– О чем задумался, милый? – теплая женская головка легла ему на плечо, прильнув крепко.

Лада села рядом, приобняв его сзади. Коловрат не ответил, ощутив запах ее тела и аромат волос, так манивший его с самой первой встречи. Потом вдруг обернулся, взглянул в бездонные глаза и крепко поцеловал жену. Они еще долго сидели так, лобзаясь, не в силах оторваться друг от друга. Наконец, Евпатий встал с постели, сделав над собой усилие.

– Пора в дорогу, Ладушка, – сказал он, нехотя одеваясь, – дела ждут.

– Надолго ли в этот раз? – нахмурилась уже Лада.

– Да не очень, – улыбнулся Коловрат, затягивая пояс, – денек, может, два. Тут рядом. А потом мне надо явиться пред светлы очи князя Юрия. Он как раз в отъезде сейчас, я дела свои сделаю, а после и повстречаемся.

– А правда, что Евпраксию чуть не убили? – вдруг прямо в лоб спросила Лада, упершись спиной в бревенчатую стенку и скрестив руки на груди.

– О господи, – взмолился Коловрат, уже натягивая любимые красные сапоги, – а ты это откуда сведала? Я сам только вчера вернулся и никому единым словом не обмолвился.

– Земля слухом полнится, – заявила Лада, продолжая сверлить его взглядом, но все же добавила: – Народ на базаре уже вовсю с утра языками чесал. Девки мои дворовые там были, услыхали и мне рассказали.

– Аж с утра? Ну народ, – горько усмехнулся Евпатий, распрямляясь во весь рост. – В одной деревне чихни, в другой уже здоровья желают. Бояре, что ли, переяславские проболтались? Думал, они хоть седмицу сюда не поедут, от страха в городе запершись.

– Не знаю, кто проболтался. А уже вчера новость эта по городу гуляла, – ответила Лада. – Выходит, правда? Она жива хоть?

– Жива, слава богу, – подтвердил Евпатий, посмотрев на жену.

– А сын ее? – не унималась Лада.

– Тоже жив, – успокоил Коловрат, – и сам княжич в порядке. Защитил я их. Только няньки все погибли. Побили их стрелами.

– Так кто же это на вас напасть осмелился посреди нашей земли, что за вороги? – не поверила своим ушам Лада, грозно взглянув на мужа. – Разбойники, что ли, так распоясались?

– Да в том-то и дело, что неясно кто, – горько усмехнулся Коловрат, посмотрев за окно, где занимался новый день, – пустили стрелы и растворились в лесу, как туман. Без следа. Только их и видели. Вот вернется князь, с ним и будем думать, где их дальше искать.

О пряжке и своих подозрениях он решил пока умолчать. На этот раз и Лада промолчала, погрузившись в свои думы. Воспользовавшись заминкой, Коловрат попрощался с ней, поцеловал в щеку и быстро покинул жилище. Но напоследок, не удержавшись, заглянул-таки в комнату к нянькам, полюбовавшись мгновение на спящего сына. Тот сопел себе под боком у дородной няньки, как ни в чем не бывало пуская пузыри. Евпатий бесшумно прикрыл дверь и спустился на двор, прицепив по дороге к поясу меч, который держал до сей поры в руке.

У крыльца его уже ждал целый отряд. Четыре повозки, наваленные доверху пустыми мешками, и три дюжины ратников во главе с Ратишей и верным приказчиком. Коловрат вскочил на подведенного коня, пересчитал взглядом людей и косо посмотрел на Захара.

– Я же сказывал только две дюжины, – проговорил он негромко, – а ты зачем еще одну пригнал?

– Ну, Евпатий Львович, сам посуди, – стал оправдываться хитрый приказчик, – не горшки везем. Лишние люди не помешают в таком деле. Да и Васька Волк этот разбойник натуральный, хоть кузнецом прикидывается. Мало ли что.

– Ну, ладно, – ответил ему Коловрат, смиряясь, – бог с тобой, пусть будет три дюжины. Такое войско со мной, словно на войну собрался. А хотел съездить по-тихому. Ты лучше скажи, посылал намедни к нему гонца?

– Посылал, – кивнул приказчик.

– И что?

– Готово, передал.

– Готово, говоришь? – переспросил повеселевший боярин. – Ну, тогда в путь.

И тронул коня. Всадники и телеги выехали за ним со двора, направившись к ближайшим Исадским воротам. Коловрат нарочно решил чуток запутать следы. На самом деле им нужно было ехать к самым дальним Южным воротам, но боярин не хотел тащиться спозаранку через весь город с многочисленной вооруженной охраной и телегами. Не стоило лишний раз мозолить глаза любопытным жителям, среди которых наверняка были и татарские лазутчики. Если новость о нападении на княжича Федора со вчерашнего утра уже гуляла по городу, то ее вполне могли распустить и татарские засланцы, чтобы сызнова панику посеять. А вдоль Исадских ворот находились сплошь кузни да мастерские. Людишек там тоже было немало – мастеровые вставали в Рязани ни свет ни заря, – но все же не так много, как в центральной ее части. И они все больше по мастерским отсиживались, занятые работой. Здесь ковали много оружия и других заказов, мало ли по какой надобности рядом телеги появились в неурочный час.

Погода стояла хорошая. Легкие облачка, висевшие на небосводе, к полудню разогнал налетевший ветерок. Еще было тепло и сухо в этот осенний день, хотя до зимы было уже рукой подать. Покинув, не привлекая лишнего внимания, Рязань, к вечеру, преодолев известный путь, всадники были на месте впадения Прони в Оку. Здесь Коловрат отыскал знакомую узкую тропинку и первым поехал по ней в сторону кузни, прятавшейся в самой глуши на берегу лесного озера. Телеги пришлось оставить под охраной ратников в самом начале тропы, где имелась небольшая полянка, укрытая со всех сторон елками. Дальше с ними было не пройти.

«Представляю, как чертыхаются заказчики этого кузнеца, что приезжают сюда за товаром, – невольно усмехнулся Евпатий, направляя коня по узкой, едва заметной тропке меж высоких сосен. – Сам-то Васька в Рязани только по большим праздникам и показывается, товар продать. А так помощников своих посылает. Он кузнец гордый».

Но Коловрат был не в обиде. Тот товар, за которым он сегодня пожаловал, был не из самых распространенных. И чем меньше народа его увидит до поры, тем лучше. Включая самих охранников. Потому он всех почти оставил телеги сторожить, а взял пока с собой для разговора тайного лишь Захара, Ратишу и пятерых всадников.

«Да и тех, похоже, придется обратно отправить, пока беседовать будем, – подумал Евпатий. – Васька Волк свидетелей не любит».

Скоро на дальнем берегу лесного озера, блеснувшего наконец-то между стволов высоких сосен, показалась кузня – небольшое приземистое здание с несколькими пристройками. Чуть поодаль виднелась пара землянок.

В этой приземистой кузне новоиспеченный боярин когда-то провел много дней в обучении у кузнеца, который к тому же оказался и хорошим бойцом. А в прошлом, говорят, был даже атаманом у морских разбойников и караваны византийские грабил с товарищами. Было или не было, про то нынче доподлинно никто не ведал. И заказчики его об этом старались не задавать лишних вопросов – Васька Волк их не любил. А поскольку свидетелей его прошлой жизни не осталось, – да кузнецом он был знатным, дело свое знал, – то никто ему и не докучал расспросами, будто прошлого и в самом деле не было, а родился Васька Волк сразу кузнецом. На Руси такое часто бывает.

Однако, направляясь сюда, Евпатий как раз собирался поговорить с Васькой кое о чем из его забытой жизни, – загадочный перстенек жег ему потайной карман, нашитый специально на подкладку ездового ферязя. Но окончательно Коловрат еще не решился на этот разговор. Оставил на волю случая. Если зайдет разговор на нужную тему, ввернет словечко. А нет – то и отложит разговор до лучших времен. Торопиться ему было ни к чему, хоть и разбирало боярина любопытство. Тут дело было тонкое, неизвестно что выйти могло, если Васька про ту пещеру ведал. Он ведь тоже хитрован известный, не зря в атаманах ходил когда-то. И все же после близкого знакомства Коловрат доверял этому кузнецу даже больше, чем многим боярам из окружения князя рязанского.

Деревья вдруг словно раздвинулись. Небольшой отряд выехал на широкую поляну у самой кузни, где Евпатий увидел дымок, поднимавшийся над приземистым строением. А затем до его чуткого уха донесся удар молота о наковальню. Каким-то чужим и неуместным он сейчас показался боярину в этой лесной тишине. Евпатий остановил коня, помедлив немного. На него вдруг нахлынули воспоминания из прошлой жизни, в которой его звали Кондратом и о которой, оказавшись здесь в первый раз, он пытался забыть, да так и не смог. С той поры в нем жило сразу два человека, но он уже привык.

Отогнав ненужные воспоминания, боярин спрыгнул на мягкую траву. Не успел он опуститься на ноги, как из-за спины раздался вкрадчивый голос:

– Уж не ко мне ли гости пожаловали?

Коловрат обернулся и увидел перед собой невысокого бородатого мужичка в засаленных штанах, холщовой рубахе и коротком изорванном фартуке из грубой кожи. Тонкий обруч стягивал голову с волосами почти до плеч. Боярин мог поклясться, что еще мгновение назад его там не было. Опустив глаза вниз, он разглядел на ногах у мужичка мягкие поршни[55], отчего тот и ступал так тихо, что его почти невозможно было услышать.

– Крадешься как тень, учитель, – усмехнулся Евпатий, приобняв кузнеца. – Давно не виделись.

– Давненько, – кивнул Васька, хитро прищурившись. И добавил: – Тише ходишь – дольше живешь.

У входа в приземистое сооружение показался молодой парень в холщовых шароварах и замызганной рубахе. Рожа его Коловрату была незнакома, видно, Васька набрал себе новых подмастерьев. Может оттого, что сам Евпатий напоследок преподал слишком сильный урок по рукопашному бою своему учителю с подмастерьями и повредил его прошлых помощников. «Как бы не умер кто», – озадачился Евпатий, но уточнять пока не стал.

– Готов мой заказ? – поинтересовался боярин, оглянувшись на своего приказчика и Ратишу, по-прежнему возвышавшихся в седлах позади него.

Остальные ратники тоже не спешивались, дожидаясь приказа хозяина.

– Готов, – кивнул Васька, окинув взглядом вооруженных гостей, – сразу заберешь, али поговорить охота сначала?

– Охота, – не стал темнить боярин, у которого за прошедший год накопилось немало вопросов к бывшему атаману.

Да и время его не торопило. Заказ готов, забирай хоть сейчас.

– Ну, тогда отправляй отсель твоих бугаев, – беззлобно сообщил Васька, – да пойдем в кузню. Медовухой угощу.

– Медовухой? – переспросил не торопясь Евпатий, понимая, что такой разговор может затянуться надолго.

Он скользнул взглядом по верхушкам сосен, уже чуть подернутых сгущавшимися сумерками. Дело шло к ночи, и раздумывать было особо не о чем. Тем более что отправляясь сюда, боярин ожидал, что все именно так и сложится. А потому, обернувшись к Захару с Ратишей, приказал:

– Езжайте обратно к телегам. Разведите костер. Там переночуете. А нам тут с кузнецом потолковать надобно по душам. Утром возвращайтесь за товаром. Да плату не забудьте.

– Вот это верно, – обрадовался кузнец, услышав про плату, – это обязательно не забудьте. Поработал я для вас на славу. И свое злато заслужил честно.

Захар не стал возражать, как в прошлый раз, хотя и недолюбливал кузнеца за его разбойничье прошлое. Он уже привык, что его боярин редко ошибался в людях. Тем более что этот кузнец хоть и был подозрительным типом для приказчика, имевшего дело с деньгами, но уже знакомым. За два года редких встреч с его боярином ничего плохого не приключилось.

– Как скажешь, Евпатий Львович, – кивнул Захар, не очень довольный необходимостью ночевать под открытым небом, но делать было нечего. – Утром будем обратно.

И развернул коня в сторону уже едва видневшейся в сумерках тропки. Ратиша и остальные воины шагом поехали за ним.

Глава двенадцатая

Тайные планы

Отослав охрану, Коловрат вошел внутрь кузни вслед за Васькой. Сам кузнец, понимая, что разговор предстоит не для посторонних ушей, тоже выгнал своих подмастерьев на свежий воздух, запретив заходить сюда до рассвета.

В кузне, как и в первый раз, когда Евпатий здесь появился, пахло дымом, было жарко и царил полумрак. Впрочем, боярин привык к такой обстановке, у самого кузнецов много работало на оружейном промысле. Сделав пару шагов, он остановился, приглядевшись. У огня лежала раскаленная заготовка для короткого меча, рядом еще пара штук. Чуть поодаль несколько подков и щипцы. По бревенчатым закопченным стенам все так же были развешаны мечи, щиты, луки и копья. А на лежанке вдоль стены Коловрат разглядел целый ворох тряпья, служивший кузнецу постелью. «В общем, ничего не изменилось с тех пор, – решил про он себя, – не привык кузнец к роскошной жизни. А деньги, похоже, все, что заработал, закопал где-нибудь поблизости. Скупердяй».

– Ну, показывай изделие, – не выдержал боярин, обшаривая кузню глазами, – медовуха подождет.

– А может, посидим сначала, – слегка озадачился поворотом дела Васька, – выпьем медовухи да о жизни потолкуем.

– Успеем еще, вся ночь впереди, – настоял на своем Коловрат, подозрительно взглянув на кузнеца. – Или не готов мой заказ?

– Да готов, готов, – нехотя пробубнил Васька и полез в дальний угол кузни за мехами, завозившись, – в сарае все лежит, тебя дожидается. Здесь вот один только держу, специально для такого случая.

– Вот и давай его сюда, – приказал Евпатий.

– Ну ты и душный, боярин, – огрызнулся бывший атаман, доставая из вороха всякого хлама внушительного размера сверток из грубой холстины, – нет чтобы сначала по-человечески посидеть, горло промочить. На вот, держи свой «коловрат»[56].

И он предъявил боярину знакомую конструкцию, похожую на средней величины лук с приделанным ложем для стрелы из почти отполированного дерева и упором в виде стремени, куда полагалось упираться ногой. Также Васька дал Евпатию металлическую пластину с крючками для натяжения тетивы, которая крепилась к поясу.

– Да какой же это «коловрат», – удивился Евпатий, осмотрев все приспособы для натяжения тетивы, – это самый настоящий арбалет. Да причем из западных земель перенятый.

– Верно, я тебе сделал как у франков, со стременем и поясным крюком, – охотно пояснил кузнец, который и сам не мог налюбоваться на свое изделие, – я такой видал сам в лихом деле во Франкии. Хорошо стреляет. Шагов на двести, а то и триста бьет на раз[57], а сила такая, что любой доспех прошьет. Для пешего и даже для конного бойца подойдет. Воевать удобно.

Евпатий не торопясь осмотрел новое оружие, покачал его на руке, натянул тетиву и спустил простой крючок, остался доволен. Арбалет был средней тяжести – весил не слишком много, хотя и не легкий. Но обращаться с ним действительно было удобно. Конечно, ловить тетиву поясным крюком, а потом натягивать ее было чуть сложнее, чем пользоваться тем же «коловратом» с ручкой. Зато он был не такой громоздкий, проще и легче в работе, как и говорил Васька. Такой арбалет вполне подходил для вооружения армии и мог «пойти в серию». Вернее, уже пошел. Васька Волк с подмастерьями должен был изготовить для боярина двести штук таких приспособлений для метания стрел на дальние расстояния.

– Ты все самострелы-то изготовил? – уточнил он все же для порядка.

– А то, – обиделся кузнец, – двести штук, как договаривались. Я слово держу. Теперь неплохо бы рассчитаться.

– Рассчитаемся, – кивнул боярин, – не боись.

– А стрелы? – вспомнил он. – То бишь, как их там называют, болты арбалетные?

– Эх, боярин, – еще сильнее озадачился Васька, – так мы до утра провозимся, а медовуха ждет…

– Подождет твоя медовуха, ничего с ней не станется, – ответил Коловрат, все более горящими глазами смотревший на грозное оружие в своих руках. – Так сколько стрел заготовил?

– Двадцать тыщ, – едва не выругался кузнец, – руки по локоть стер, и вон, подмастерьев новых набрал, сам видал. Одному не успеть было. Который месяц из кузни не вылажу с твоими стрелами. Куда тебе столько?

Но Коловрат пропустил мимо ушей стоны уставшего кузнеца, который никак не мог добраться до медовухи.

– Двадцать тыщ, говоришь, – повторил он, – по сотне штук на арбалет выходит. Это хорошо. Для начала обороны хватит. Но потом, думаю, еще тебе заказ дам. Покажи-ка мне стрелу-то.

Кузнец вздохнул, смирился со своей судьбой и полез в чулан. Повозившись там, вытащил небольшой ящик, наполненный арбалетными стрелами, и поставил перед Евпатием на край массивного стола.

– На, смотри.

Боярин отложил арбалет в сторону, взял одну из стрел, повертел в руках и внимательно осмотрел. Это была короткая стрела, умещавшаяся между большим и указательным пальцами. Треть ее длины занимал остро отточенный металлический наконечник, предназначенный для пробивания плотных доспехов. К хвосту обточенное деревянное древко стрелы становилось чуть толще и заканчивалось едва заметным оперением.

– А не коротка? – уточнил Евпатий.

– В самый раз, – отмахнулся кузнец, – летает хорошо, проверял. Доспех бьет.

– Точно бьет? – прищурился Коловрат.

Кузнец бросил тоскливый взгляд на бурдюк с медовухой и разносолы, лежавшие по плошкам на столе у лежанки. Вздохнул, схватил арбалет, засунул пачку стрел в карман рваного фартука, запалил короткий факел от углей в очаге и пошел вон из кузни, бросив на ходу своему гостю:

– Пойдем, покажу, пока не стемнело совсем.

Выйдя на свежий воздух, Васька расправил поникшие плечи и крикнул во весь голос:

– Сенька, тащи кожаный доспех сюда! Быстро!

А обернувшись в сторону своего гостя, добавил:

– А ты тут постой, покудова я все прилажу.

Коловрат остался стоять у входа в кузню, скрестив руки на груди и с удовольствием вдыхая чистый воздух, после задымленной кухни показавшийся ему слаще леденцов. А кузнец медленным шагом направился к мешку с сеном, что висел на шесте в дальнем конце поляны. Пока он неторопливо брел, откуда-то из-за землянок возник быстроногий Сенька и, обогнав своего учителя, нахлобучил на мешок с сеном настоящий кожаный доспех ратника. Присмотревшись, Коловрат увидел даже металлические пластины, защищавшие центр груди. Все было по-честному.

Дойдя наконец до мишени, Васька воткнул в землю рядом с мешком факел, в свете которого пластины на доспехе стали поблескивать отраженным светом, и направился назад, покачивая арбалетом в правой руке. Факел разогнал сгущавшиеся сумерки в этом углу поляны, и мишень теперь была видна гораздо лучше.

– Вот так будем стрелять, – заявил Васька, вернувшись к самой кузнице, – если не хочешь ждать утра, то придется метить по факелу.

– Сойдет, – кивнул Коловрат в предвкушении забавы. – Заряжай.

– Смотри и учись, боярин, – заявил Васька Волк, упершись ногой в арбалетное стремя и вдруг посерьезнев. – Коли забыл с нашей последней встречи, как с этим оружием обращаться надобно.

– Показывай, учитель, – усмехнулся Евпатий, невольно вспомнив события почти двухлетней давности, когда он здесь же находился в обучении русским боевым умениям у кузнеца и тогда его иначе как «учитель» и не называл. Ну, хотя бы первое время, пока не обнаглел.

Зацепив поясным крюком упругую тетиву, кузнец медленно распрямился, протащив это устройство вверх, до тех пор, пока не услышал щелчок затвора. Затем поднял взведенный арбалет левой рукой, а правой достал стрелу из фартука и приладил на ложе. Коловрат во все глаз следил за действиями кузнеца, с которого при этом слетела вся показная тоска и ерничество. Он мгновенно превратился в настоящего воина, готовившего оружие к бою. Стрела легла в паз как родная, все размеры были подогнаны четко.

Вскинув арбалет, Васька прицелился и быстро спустил крючок. Раздался негромкий щелчок. Стрела с легким шелестом улетела в сторону мишени. Коловрат следил за ней цепким взглядом. На мгновение она пропала в сумеречном воздухе, а потом вдруг возникла у самого доспеха и вонзилась в него с треском, порвав толстую кожу. Более того, как показалось отсюда Евпатию, она даже пробила металлическую пластину.

– А ну, пойдем ближе, – приказал он, желая проверить свои наблюдения, – проверим.

– Пойдем, коль не шутишь, боярин, – согласился кузнец и, закинув разряженный арбалет на плечо, пошел вслед за Коловратом, который быстрым шагом уже измерял поляну по направлению к мешку с доспехом.

Приблизившись, он разглядел место попадания. Короткая стрела с металлическим наконечником действительно легко пробила толстую кожу панциря и даже зацепила край пластины. Не веря своим глазам, Евпатий выдернул стрелу и поковырял дырку в пластине пальцем. Покореженный металл был лучшим подтверждением опасности этого оружия в умелых руках.

– Ну, что, – усмехнулся кузнец, – доволен?

– Впечатляет, – кивнул Евпатий. – А ну, дай теперь я стрельну.

– Держи, – Васька Волк протянул ему арбалет и обернулся в сторону кузни, где ждала медовуха. – Только побыстрее. Терпеть уж мочи нету.

Евпатий вернулся назад к кузне с арбалетом в руках. Взял у кузнеца поясной крюк с зацепом, уперся в стремя своим красным сапогом и натянул тетиву до щелчка. Затем приладил стрелу и прицелился.

– Мягче, боярин, крючок спускай, – посоветовал ему Васька, стоявший чуть поодаль и теперь сам бывший в роли наблюдателя, – мягче. Это оружие не только силу любит.

Коловрат мягко спустил крючок, и арбалетный болт стремительно пронесся сквозь сумеречную поляну, поразив мишень в районе живота.

– Молодец, боярин, – похвалил кузнец, – все кишки врагу выпустил.

– А ну, дай еще стрелу! – приказал Евпатий, раззадорившись от первого успеха.

– Эка тебя зацепило, – усмехнулся Васька, протягивая ему новую стрелу, – ну держи, играйся. Покудова интересно.

Коловрат стрельнул еще – и на этот раз угодил в плечо. Сорвав наплечник, арбалетный болт, улетел в лес.

– Эх, – опечалился Евпатий, – стрелу жалко.

– Не печалься, боярин, – успокоил его кузнец, протягивая ему следующую стрелу. – Я ж тебе говорил, двадцать тыщ изготовил. Все ладошки стер по самое не могу. А эту Сенька завтра отыщет, он у меня глазастый.

Евпатий махнул рукой, приладил новую стрелу, прицелился и спустил крючок. Этот выстрел угодил прямо в грудь доспеха, со звоном пробив одну из пластин.

– Вот это да! – восхитился ударной силой нового оружия боярин, – князь будет доволен. Теперь нам никакие степняки не страшны.

Так они развлекались до тех пор, пока совсем не стемнело. Наконец, наигравшись вдоволь новой игрушкой и потратив все стрелы, что были с собой, Коловрат взглянул на истомившегося в ожидании кузнеца и разрешил:

– Ну, все. Теперь можно и выпить. А заодно и поговорить. Давай свою медовуху!

– Вот так бы давно, – кивнул ему кузнец и добавил впервые уважительно: – Евпатий Львович.

Кликнув Сеньку, который потушил факел и забрал продырявленный во многих местах доспех на починку, они вернулись в кузню, где было тепло. Приставив самострел к стене у лежанки, кузнец и боярин с удовольствием устроились за столом. За то время пока они развлекались с арбалетом, на столе явно прибавилось еды. Видно, хитроумный кузнец подал тайный знак своим подмастерьям. Здесь уже были не только баклажка с медовухой и разносолы в плошках. Появилось жареное мясо, огромный шмат которого возвышался на деревянном подносе вместе с воткнутым в него ножом. Блюдо с румяными яблоками, запеченными на огне. А также закопченная на огне рыбка. И краюха черствого хлеба. В общем, простые закуски на любой вкус.

– А ты, я смотрю, не бедно устроился, – похвалил накрытый стол Коловрат, усаживаясь поудобнее на лежанке, – не хуже боярина. Словно скатерть-самобранка у тебя имеется.

– Самобранки нету, не взыщи, на отшибе живем, – усмехнулся в ответ сам кузнец, присаживаясь рядом, – до боярского стола далеко. Но природа кормит, не жалуемся. Отведай, чем бог послал. Не побрезгуй.

– Да что ты, – отмахнулся Коловрат, – чего ж тут брезговать? Еда-то отличная! Я такую сам люблю.

– Ну, тогда по чарочке, – предложил истомившийся кузнец, разливая медовуху по высоким глиняным чашкам, – для начала.

– И то верно, – кивнул Евпатий, подхватывая свой сосуд с хмельным пойлом. – Давай выпьем за твою работу. Очень она нам вскорости пригодится. Молодец ты, Васька.

И опрокинул медовуху в раскрытый рот. Обтер его ладонью, поставил чарку на стол и закусил хрустящей корочкой хлеба да моченым лучком, который ему тоже сладким показался. Сам кузнец долго ждать не стал – хлопнул свою чарку, крякнув от удовольствия. Посидели. Помолчали, глядя на огонь в печи под мехами. Прислушиваясь, как хмель медленно заструился по венам. Жить становилось веселее.

– А чего ждать, боярин, давай по второй? – заглянув в глаза гостю, предложил Васька.

– Валяй! – разрешил боярин. – Заслужил.

– Ага, – кивнул кузнец, разливая по второй, – разговор веселее пойдет. Ты там о чем-то говорить хотел.

– Ну да, хотел, – вспомнил Коловрат, хватаясь за вторую чарку пойла, которое оказалось довольно крепким и уже слегка ударило в голову. – Вот, брат, какое дело…

– Будь здрав, боярин! – не стал мудрствовать кузнец и выпил свою чарку.

– И ты не хворай! – вернул тост Коловрат, сразу переходя к делу, пока его окончательно не развезло: – Помню я, что в позапрошлом годе ты хвалился, что у тебя, мол, дружков и знакомых везде полно, среди всех окрестных народов. И в мордве, и у буртасов, и у половцев, и даже в самой Волжской Булгарии.

– Было дело, – не стал отнекиваться кузнец. – Еще по одной?

– Не гони, – осадил его Коловрат, – дай о деле поговорить.

– Ну, а я выпью, – решил Васька, – моим делам медовуха не помеха.

Коловрат кивнул и, пока кузнец налил себе и гостю еще по чарке, а потом принялся нарезать копченое мясо на ломти, продолжал:

– Ну так вот, – проговорил он, поглядывая за руками кузнеца, – коли так, то не слыхал ли ты чего по секрету от своих дружков о степняках, что татарами прозываются. В прошлом годе появились они в соседних странах да навели там шороху. Булгарию Волжскую пожгли. А нынче уже по нашим границам шуруют вовсю.

– Нет больше Волжской Булгарии, – заметил Васька и опрокинул чарку, словно помянул своих дружков, – разбежались все булгары по нашим северным княжествам. А кто в плен попал и татарам теперь служит.

– То-то и оно, – подхватил Евпатий, – а по всему выходит, что и на нашу землю скоро явятся эти татары. Не слыхал от людишек своих случайно, когда придут?

– Так вот зачем тебе самострелы-то, – ухмыльнулся Васька, – готовишься?

– Готовлюсь, – кивнул боярин.

– Одними самострелами тут не победить. Большая сила, говорят, у них, – заметил Васька, отправляя в рот кусок мяса и пододвигая его к боярину поближе, – угощайся, пока горячее.

Евпатий откусил кусок сочного мяса, по вкусу оленины, и, с удовольствием прожевав, глотнул медовухи.

– Когда придут, не знаю, – замотал головой кузнец, – а придут это точно. Слыхал я только от людей лихих, что в верховьях Воронежа да Пары от воинов князя прячутся, будто этим летом татары твои частенько наведываться сюда стали, переодетыми, да дружбу с ними заводить. Оружие привозили да золото.

– Про то я уже и сам знаю, – махнул рукой боярин.

– А еще сказывали ихнему атаману, чтобы броды на Воронеже указал и место, где лучше лагерем встать. Большим лагерем.

– И что, указал?

– А как же, указал, – ничуть не смутился бывший атаман, – он в дружках князя не ходит. Не тебе чета.

– И когда придут туда татары? – встрепенулся Коловрат.

– Аккурат на Воронеже такое место есть, да ты сам знаешь, – спокойно продолжал рассказывать Васька, разливая новые порции медовухи по чаркам. – Поле широкое. В самых верховьях, где речки Воронеж, Цна и Пара еще ручейками текут из источников. Пройти там на конях в глубину рязанских земель можно свободно. Кордоны все в стороне стоят. Я там часто сам по прошлым делам шнырял. Так что, особливо в начале зимы, как земля подмерзнет да лед встанет, легко им будет там на конях прошмыгнуть. Думаю, там твои татары лагерем и расположатся, если сразу на Рязань не задумают двинуть.

– Значит, в начале зимы уже здесь будут, – задумчиво проговорил Коловрат и, не дожидаясь нового тоста, опрокинул очередную чарку залпом. Кузнец от него не отставал.

Закусив, оба помолчали, погрузившись в раздумья. Время летело быстро, уже была середина ночи.

– А коли припрет, Васька, будешь за князя биться? – вдруг спросил Евпатий, вперив тяжелый взгляд в своего собеседника. – Ты же боец сильный, атаманом был.

– За князя не буду, не взыщи, – мотнул головой захмелевший кузнец. – Ты боярин, тысяцкий. Вот ты и бейся за своего князя.

Коловрат даже опешил от такой наглости, не зная, что и сказать.

– В бега, что ли, подашься, – напрягся Евпатий, в котором начала закипать злость, – как татары придут? Или к ним на службу?

Начал он невольно нашаривать рукоять меча, который уже давно висел на стене. Но Васька, оказывается, еще не закончил свою речь, и его новые слова заставили рязанского боярина повременить с наказанием.

– А вот за Русь можно, – неожиданно заявил кузнец, сделав вид, что не обратил внимания на движения рук гостя, что нашаривал клинок. – Я хоть и разбойником был, но родина моя здесь. Неподалеку. И Рязань я люблю, хоть и сам не пойму, почему. Может, оттого, что жизнь моя здесь потекла иначе. Так что, если кто сюда нагрянет, степняки али еще кто, могу и ввязаться в лихое дело. Если куражно будет. Только уж не в дружине княжеской ратником, не взыщи.

– Воин ты хороший, но ратников без тебя сыщется немало. Арбалетов наковал, и то ладно. Я о другом думаю. Ты хитрован известный и врага не только силой взять сможешь.

Евпатий умолк на мгновение и подлил масла в огонь:

– А вот если я тебе еще золотишка за службу верную на благо Рязани подкину?

Кузнец смерил пьяного боярина долгим взглядом и спросил:

– Ты говори прямо, чего еще тебе от меня надобно? Не первый день знаемся.

Теперь Коловрат вновь замолк, обдумывая свои следующие слова. Но решился, махнув рукой.

– Семь бед, один ответ. Вот что, Васька. Ты же раньше атаманом морских да речных разбойников был, по волнам ходил?

– Ну, было когда-то, – не стал отнекиваться в этот раз Васька Волк, снова хватаясь за полупустую уже баклажку медовухи, – только нынче я лишь кузнец.

– Когда настанут лихие времена, боюсь, Васька придется тебе взяться за старое, только уже на благо нашего князя. Или по моему велению. Но в таком деле, разумею, лучше тебя не сыщется.

Коловрат придвинулся ближе, оглянулся на прикрытую дверь в кузню и заговорил яростным шепотом:

– Я привез тебе плату не только за арбалеты, но и сверх того бочонок золота. На эти деньги ты построишь мне пять лодей быстроходных. А если сможешь, то и больше. Лучше таких, как у северных людей, если знаешь, о ком я.

– Знаю, – кивнул кузнец, – не дурак. Много где бывал. Только чтобы такие быстроходные корабли построить, как у них, здесь мастеров нет. Но у меня в этом деле знакомцы найдутся, не хуже сделают.

– И команды наберешь из лихих людей, что готовы хоть в черту в пасть. Себе золота возьми, им задаток дай и пусть ждут, но чтоб по первому зову собрались не медля. Полагаю – раньше весны те корабли не понадобятся.

– Да зачем они тебе, боярин? – изумился Васька, хлопнув новую чарку и разорвав зубами шмат мяса. – У тебя же самого, слыхал, в хозяйстве несколько штук есть. За товаром ходят.

– А затем, что про людей и те корабли, что ты выстроишь, никто во всей Рязани знать не должен до поры. Даже сам князь Юрий ведать не будет. Только ты да я. Нужно выстроить их тайно и спрятать до срока в глухом месте, чтобы они уцелели, даже если враг придет и Рязань сожжет, всю нашу землю захватит, а людей в полон уведет. Ведомо тебе такое место недалеко от Рязани?

– Найдем, – изумленно проговорил кузнец. – Только ты прости, Евпатий Львович, за кого ж тогда биться будем, если помрут все до весны?

– За Русь, – проговорил Коловрат, зло сверкнув глазами, – на нашем княжестве Русь не кончается. Мы за Рязань биться будем до последнего – и отобьемся, даст бог. Но верно ты говорил, хан степной силен и приведет с собой очень много воинов. Да предатели зашевелились промеж нас самих. Так что, если вдруг что обернется не по-нашему, вот тогда они и пригодятся. Придется хитростью их бить, на себя лишь надеясь. Проснется твоя ватага посреди мертвецов и поджарит пятки татарам.

Кузнец замер с недопитой чаркой в руке и долго смотрел на Евпатия молча.

– Ты чего задумал, боярин? – наконец выдавил он из себя.

Глава тринадцатая

Военные игры

Заснули они только под утро, промаявшись хмельным сном недолго. Едва рассвело, явились Захар с Ратишей в сопровождении дюжины воинов. Привезли золото, при виде блеска которого глаза у Васьки засверкали не хуже драгоценных каменьев, и весь сон как рукой сняло, – так он был рад.

– Доволен? – усмехнулся, позевывая, боярин, когда они вышли на свежий воздух из задымленной кузницы.

– А то, – кивнул кузнец, перебирая бугристые чеканные монеты пальцами, – приятное это занятие – деньги пересчитывать.

– Ну да, – согласился Евпатий, – не без этого. Только не увлекайся. Золото, оно счет любит, но и ума лишает, ежели на него слишком долго смотреть да о нем думать.

– Не боись, – продолжал наслаждаться моментом Васька, – не впервой.

Наконец, с трудом оторвавшись от бочонка, он обернулся назад и крикнул:

– Сенька, Михайло! Покажите дорогим гостям, где товар лежит. Да грузить помогите!

Погрузка секретного оружия заняла не так мало времени, как поначалу думал Евпатий. Арбалеты пришлось рассовывать по холщовым мешкам и по несколько штук перетаскивать к телегам, которые сюда было не подогнать. Так и сновали ратники с подмастерьями туда-сюда по узкой тропинке. Управились лишь когда солнце уже почти взобралось на самый верх небосвода. Коловрат и Васька за это время даже перекусить успели остатками вчерашней трапезы. А когда все было кончено, Евпатий с еще тяжелой головой взобрался на коня. Но, едва оказавшись в седле, мгновенно протрезвел.

– Помни новый уговор, – проговорил он, глядя сверху вниз на невысокого кузнеца, стоявшего у стремени, – отыщи и сделай все, о чем договорились. А я через месяц к тебе наведаюсь, даст бог. Узнать, как дела идут.

– Сделаю, – кивнул кузнец, – еще не подводил тебя ни разу, боярин. Только вот…

Он замялся, явно с трудом подбирая слова, бросив косой взгляд на маячившего чуть поодаль Захара.

– Только вот гости нежданные вдруг могут нагрянуть. А ну, как раньше то случится, чем ты возвернешься?

– И то верно, – озадачился Евпатий, нахмурившись, – хотя вряд ли они так быстро до самой Рязани дойдут. Но про то один бог знает, когда их ждать и откуда.

– Вот на такой случай надобно еще одно место укромное оговорить.

– Твоя правда, – не стал спорить боярин, – надобно. Пока мирно вокруг. Говори.

Кузнец замолчал надолго, словно перебирая в уме все знакомые потаенные места и, поколебавшись отчего-то, наконец-то спросил:

– Черное озеро знаешь?

Боярин вопросительно посмотрел на кузнеца. Прочитав в его взгляде только недоумение, кузнец стал подробно объяснять дорогу до запасного места встречи.

– Если ехать по переяславской дороге от Рязани, через день примерно, не доезжая речного брода, будет развилка.

– Знаю, – кивнул боярин, – только на днях там проезжал.

– Так вот. Повернешь от нее направо, по лесной дороге в сторону Оки. Верст через десять будет брошенный починок, в нем не больше пяти домов насчитаешь, – продолжал кузнец, прищурившись на солнце, которое уже светило ярко. – От того починка до Оки уже рукой подать, но тебе надо у починка свернуть налево и ехать вдоль реки, не приближаясь к ней еще верст пять, через лес по едва заметной тропке. Места там нехоженые. Скоро откроется тебе глухое озеро, небольшое и круглое, как чаша со скалистыми берегами. Прозывается оно Черным, за цвет воды. Там стоит заброшенная сторожка, про нее мало кто ведает. Там и повстречаемся, если лихой час настанет. Иноземцы то место не отыщут ни в жизнь.

Услышав про заброшенный починок, Коловрат вдруг осознал, что знает это место. Судя по всему, это был тот самый починок, у которого он оставил своих охранников, направившись в сторону присмотренной с воды потаенной пещеры. То, что Васька бывал в этих местах, радости и спокойствия боярину не добавило. Он вдруг вспомнил о золотом перстне с огромным изумрудом, обхваченным по бокам двумя перекрещенными саблями искусной работы, который он снял с рассыпавшегося в труху пальца мертвеца. Этот перстень так и пролежал у него за пазухой всю ночь – в пылу разговора о татарах боярин совсем позабыл про эту занятную вещицу, таившую в себе какую-то историю. Еще в Рязани он собирался осторожно расспросить своего учителя о перстне, но позабыл, а сейчас время было уже не подходящее для таких разговоров. Кроме того, случайно выяснилось, что Васька таки бывал в тех местах. Абсолютно точно. А значит, мог ведать и про мертвеца без головы, и про пещеру на берегу. Поймав себя на этой мысли, Евпатий решил пока не расспрашивать его. Оставил свои расспросы до более удобного случая. Может, это все было только совпадением. Мало ли где атаман шлялся за свою долгую разбойничью жизнь.

«Авось моего клада это не коснется, – рассудил Евпатий, с прищуром поглядывая на кузнеца, что уже прикрывал глаза ладонью от солнца, – а там и поговорим, как выпадет минутка».

– Договорились, – кивнул Евпатий, – если через месяц не приеду, но все тихо будет, – жди здесь, пока не объявлюсь. А ежели беда нагрянет, то встретимся у твоего Черного озера. Сам не сможешь – весточку оставь в той сторожке.

На этот раз Васька Волк молча кивнул.

– Бывай, – кинул ему Евпатий и дернул коня за поводья, разворачивая к лесной тропинке.

Вернувшись к вечеру в Рязань, боярин едва успел проследить за разгрузкой арбалетов в свой амбар, как на ночь глядя к нему явился гонец от князя с повелением быть утром спозаранку для разговора.

– А чего же не сейчас? – удивился Коловрат, знавший характер князя. Если тот что задумал, то проволочек не любил, часто требовал прибыть немедля. Хоть посреди ночи. Но в этот раз обошлось.

– Про то мне неведомо, – просто ответил гонец, ратник из княжеской охраны. – Велено передать, что ждут завтра поутру.

– Передай князю, буду непременно, – кивнул Евпатий, и, поблагодарив судьбу за столь хороший поворот событий, дававший ему время отдохнуть с дороги и проветрить свою хмельную голову, отправился спать.

Медовуха у кузнеца оказалась забористой. Полдня не отпускала. А потому прибыл боярин к себе на двор еще вялым и плохо соображавшим.

Поцеловав жену и сына, Евпатий рухнул на полати и захрапел счастливым сном праведника, позабыв на время про все секреты и думы. А к рассвету уже был вновь бодрым, готовым на любые подвиги. Облачившись в дорогой алый ферязь и взяв с собой дюжину охранников, боярин отправился в кремль. На дворе княжеском тысяцкий неожиданно узрел довольно большое скопление народа, вернее ратников. Почти сотня воинов во главе с Наумом сидела на конях, заняв половину двора, словно только и дожидаясь приказа выступать. Это были люди из тех, что должны были уйти с воеводой в поход.

Не расспрашивая, зачем они здесь, Коловрат слез с коня, бросил поводья подоспевшим слугам и поднялся по лестнице, оставив своих охранников здесь же, на резном крыльце.

Князь принял его без промедления в том же зале, где и проходила недавняя встреча с доминиканцами. Но он был там не один. К своему удивлению, Коловрат узрел воеводу Богдана и даже самого князя Ингваря, которых и не чаял увидеть здесь. Облаченные в легкие доспехи и алые плащи гости стояли перед князем, который сидел на своем резном троне. По его расчетам оба военачальника уже дня два как должны были быть на пути к окраинным землям с войском.

Войдя в зал, Коловрат поклонился князю и его гостям.

– А, это ты, Евпатий, заходи, – кивнул Юрий охранникам у дверей, чтобы пропустили еще одного посетителя. – Мы уже свои разговоры закончили.

Коловрат приблизился к собравшимся, все же остановившись на почтительном расстоянии от раззолоченного трона. Здесь, похоже, только что был военный совет. Князь Ингварь, статный, широкоплечий и черноволосый мужчина – ростом с самого Евпатия, – бросил полный безразличия короткий взгляд на вошедшего, но ничего не сказал. Лишь пригладил невольным жестом свою окладистую бороду и вновь воззрился на Юрия. Но от боярина не ускользнула странная неприязнь, старательно скрываемая князем. «Что-то не рад он мне, – подумалось Евпатию. – Отчего же? Я, кажись, ему дорогу не переходил нигде».

– Ну, вроде обговорили все, – закончил Юрий свою речь, встав и сделав несколько шагов по залу. – А теперь ступайте к войску. Пора вам в поход. И так задержал я вас на два дня почти. Да чтоб повывели мне всю заразу по границам княжества. А ты, Ингварь, смотри особо. Всех изменников, что отыщешь – казни не медля! Не то сейчас время, чтобы шутки шутить. И назад с войском возвращайся. Скоро все воины мне понадобятся.

– Не беспокойся, брат, – положил ему руку на плечо Ингварь, встав рядом, – измену повыведу так, что и следа не останется.

– Верю, – усмехнулся Юрий, который показался тысяцкому на полголовы ниже своего брата, – в этом ты мастер.

«Интересно, – едва не высказался вслух боярин, поневоле наблюдавший за братьями, – а где же этот мастер третьего дня был, когда на поезд самого княжича напали неизвестные лиходеи?» Но сдержался. Сути разговора между братьями и воеводой он не знал, может, Ингварь уже отыскал кого. Если так, то Юрий расскажет. А за острый язык и пострадать можно было. Особливо если князю советовать начнешь, как ему государством править.

Между тем Ингварь взял искусно разукрашенный островерхий шлем, лежавший чуть поодаль на лавке, и вышел, вновь лишь скользнув отсутствующим взглядом по Коловрату. Зато воевода Богдан остановился рядом с ним и нехотя повторил княжеский наказ:

– Ты, Евпатий, вместо меня за Рязанью смотреть остаешься. Так что смотри в оба! Мы с Ингварем, думаю, седмицы через две воротимся, не ранее.

– Да уж постараюсь, – кивнул Евпатий бодро, – не беспокойся, Богдан. Есть чем подзаняться до твоего возвращения. Город в порядке будет.

Но воевода отчего-то радости Евпатия не разделил, а только нахмурился и молча вышел вслед за князем Ингварем.

– Ну, теперь давай поговорим, друг Евпатий. Настал и твой черед, – сказал князь, но неожиданно шагнул не к боярину навстречу, а направился прямиком к окну. И смотрел вниз, наблюдая за происходившим во дворе до тех пор, пока отряд под предводительством воеводы Богдана и князя Ингваря не выехал за пределы кремля. Словно хотел убедиться лично в том, что его гости уехали. А убедившись, вернулся к разговору с тысяцким, застывшим посреди зала как соляной столп.

– Перво-наперво поблагодарить тебя хочу за то, что ты сына моего с женой и наследником спас, – сказал Юрий и, приблизившись, приобнял за плечи Коловрата, – век того не забуду. Проявил смекалку и храбрость в ратном деле.

– Да откуда ж тебе, княже, известно, что я храбрость проявил? – подивился Коловрат, расправляя плечи. – Тебя же там не было. Федор с Евпраксией у себя в Красном, а я тебе доложиться еще не успел.

– Земля слухом полнится, – усмехнулся князь, делая шаг назад, – на то я и князь, чтобы не токмо от тебя вести узнавать. Должен я все знать, что в земле моей происходит, коли хочу ту землю в порядке блюсти.

Евпатий только развел руками. Он хоть и привык уже к здешней жизни, но не до конца. Все еще не мог уразуметь, как местные жители разных сословий успевали узнавать так быстро все новости, не имея ни телефонов, ни радио, ни телевидения, о коих он еще помнил из прошлой, такой призрачной уже жизни. И тем не менее знаменитое «сарафанное радио» работало не хуже настоящего, разнося одному ему ведомыми путями новости во все концы княжества. «Впрочем, чего уж тут удивляться, – расслабился боярин, – если жена моя уже все знала, не успел я приехать, то уж князю и подавно донесли. А кто именно – бесполезно гадать. Может, он еще мне даже что прибавит к тому, что я сам узнал. Как-никак, с Ингварем общался уже».

Но ошибся. А Юрий к тому же словно прочел его мысли и вдруг прямо спросил, глядя в глаза оторопевшего боярина:

– Сведал что? Кто сии вороги были, узнал?

За мгновение в голове тысяцкого пронеслись все его догадки и подозрения, но в итоге он решил, что рано еще ими делиться с князем. Особливо если тот сам на Ингваря пальцем не указывал. Решил боярин при себе их пока оставить.

– Нет, княже, – замотал он головой, – со скалы напали на нас возле брода. Кто – не видать было. Только стрелы нашенские. Пока мы из-под обстрела выбирались да догнать их пытались, скалу обойдя, – их уже и след простыл в глухом лесу. Думаю, человек с десяток было, не более.

– И никаких следов? – словно не поверив, переспросил князь, глядя на него с прищуром.

– Я же говорю, – стал оправдываться Евпатий, – только стрелы, явно нашими мастерами деланные.

– Свои, думаешь, на моего сына напасть рискнули? – взвился Юрий, сверкнув глазами. – Кто? Бояре?

– Может, свои, а может, и подговорил кто, – пожал боярин плечами в сомнениях, – сейчас время смутное. Татары везде шныряют. Ожидать можно любого. В общем, искать надобно, княже.

– Эх, кабы знать, кого искать, – пробормотал с досадой Юрий, нервно вышагивая по залу взад-вперед. – Ладно, дознаемся. И уж тогда на дыбе поговорим.

– Дозволь спросить, княже, – не удержался Евпатий, переминавшийся с ноги на ногу, – а что князь Ингварь, не нашел еще никакой крамолы? Он ведь у нас главный по таким делам.

– Нет, – коротко отрезал Юрий, – он со мной был в Пронске, дела решал военные. К походу готовился.

Князь вдруг остановился и сел на резную лавку у стены.

– И ты сядь, – приказал князь, сделав знак присесть рядом, – в ногах правды нет.

Коловрат сел на лавку, придержав ножны своего меча, стучавшие по красным кожаным сапогам.

– Вот для чего я тебя звал, боярин, – сразу перешел к делу Юрий, не став больше тратить время на пустые разговоры в отсутствие подозреваемых. – Доносят мне люди верные издалека, что татары больно велики числом. Может, сто, может, двести, а может, и триста тысяч всадников у хана татарского наберется. А у меня в войске от силы тысяч двадцать будет, да и то когда все сюда съедутся. Если татары свое войско не разделят и навалятся здесь разом, – не выстоять нам. Помощи надо просить у великого князя, а заодно и у Черниговского. Теперь вижу, – прав был Ирхан. Похоже, не только к нам в гости татары пожаловали, раз пришли с такой силой, – всю Русь, видать, хотят под себя подмять. Только нам оттого не легче, если они с нас начнут.

«Прозрел наконец-то, – ухмыльнулся про себя Евпатий, – а я о чем год назад говорил». Но смолчал, предоставив возможность Юрию самому до этой мысли дойти.

– Однако те же люди верные доносят, что никто кроме нас, рязанцев, покамест в приход татар на Русь и войну скорую не верит. Все талдычат, как и я раньше, что пройдутся татары по вежам половецким, пожгут-пограбят и уйдут восвояси.

Глянул Юрий в окно, помолчал немного, размышляя о чем-то.

– Всяк на Руси сейчас своей вотчиной занят да усобицами, – продолжал князь Рязани, погрустнев, – в Черниговской да Галицкой землях опять неспокойно, поляки по ней гуляют, с коими Михаил Черниговский совладать до конца не может, хоть и силен. Новгородцы с рыцарями воюют на западной окраине, под началом малолетнего князя Александра. В Киеве вероломный отец его Ярослав сидит да сплетни распускает. Даже сам великий князь, Георгий Всеволодович, брат его, в стольном Владимире на меня зуб точит. Доносят мне, что есть доброхоты, кои очернить меня в его глазах хотят. Шепчут ему, что, мол, мы с черниговскими Ольговичами смуту затеять хотим да отпасть от него. Того и гляди сам сюда с войском явится, ответа требовать. Какие уж тут татары.

Помолчал Юрий, вздохнул тяжко и закончил свою мысль:

– Вот и думаю я, брат Евпатий, что не поможет нам в этой войне никто. Придется одним насмерть стоять. Давай решать, как помереть краше.

– Помереть за Русь всегда почетно, – осторожно согласился боярин, – только не стоит, княже, так уж сразу от помощи открещиваться. Попросить, думаю, надо, авось кто и поможет ратниками.

– Попрошу, конечно, – не стал таить Юрий, – только раньше того, как татары нападут на нас, никто и не шелохнется.

– Просить надобно раньше, княже, – решился все же поспорить Евпатий, – татары того и гляди нагрянут. Месяц-другой, и здесь будут. Тут уж у меня от верных людей сведения имеются. Если позже помощников звать – не успеет помощь дойти. Сам знаешь, сколько времени надобно войско собирать.

– Знать-то знаю, – отмахнулся Юрий, хлопнув себя по коленям, – да ты и сам понимать должен, коль из русичей происходишь. У нас ведь как – пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Сиди и жди, пока татары нападут, а уж потом только тебе и поверят. Да и то выжидать будут, – вдруг враг стороной пройдет. Такие уж мы, русичи.

– Это да, – нехотя согласился Евпатий, поневоле заражаясь какой-то безысходностью от внезапно загрустившего князя, еще недавно такого бодрого на вид.

Но Юрий, погрустив немного, все же взял себя в руки.

– В общем, так, – заявил князь, вперив взгляд в Евпатия, – выхода у нас нет. Будем собирать всю силу, что найдется в княжестве. И помощи просить у всех будем. И у великого князя, и у Черниговского. Только опосля того, как татары появятся на границах наших, не ранее.

Коловрат опять хотел возразить, но Юрий остановил его взглядом. Слова замерли на языке тысяцкого.

– А покуда я пошлю гонца в ближнюю степь, что нам еще дружна, за родственником своим, князем половецким[58]. Он не откажет, ибо обязан мне многим. Это добавит нам несколько тысяч быстрых всадников. А ты…

Он так пристально взглянул на боярина, словно в чем-то подозревал его.

– А ты, Евпатий, начнешь помимо войска и обороны Рязани, что тебе поручена, собирать и обучать ополчение. Кинешь клич по городам и деревням, наберешь еще тысяч пять, не меньше, мужиков. Урожай аккурат уже весь собрали, а до нового еще дожить надо. Самое время повоевать. Разделишь на три части. Одну у Коломны оставишь ждать, другую возле Белгорода, а третью здесь подле Рязани поселишь. Вооружишь их копьями да топорами, что сам накуешь, денег дам, обучишь худо-бедно воевать. Не успеть, конечно, все, думаю. Да и не бог весть какая сила выйдет для татар страшная, погибнут все, почитай, но время выиграть это позволит. Мужик он, если за свою землю биться пойдет, двоих стоит. Зубами рвать будет.

«Это верно. Только без доспехов против конных татарских лучников это будет чистое, как называли в моей прошлой жизни, „пушечное мясо“», – невольно вспомнил Коловрат почти покрытую туманом забвения жизнь, где его звали Кондратом Зарубиным. Но в ответ промолчал и только кивнул. Князь Юрий пытался напрячь все резервы государства, чтобы выстоять в предстоящей войне. Это делало ему честь, но в одиночку отстоять победу было почти нереально. Впрочем, догадывался об этом на всей Руси сейчас лишь один боярин Евпатий. Ведь даже рязанский князь на самом деле не представлял до конца, какая сила на него надвигалась из степи.

– Вот еще что, – вспомнил Евпатий про свою тайную разработку, – есть у меня для тебя, княже, одна хорошая новость, даже скажу – хороший гостинец. Очень уж он не по вкусу татарам придется, когда они сюда явятся.

– Что же ты там смастерил? – ухмыльнулся Юрий, даже повеселев. – Рассказывай!

– Нашел я одного умельца, что смог изготовить лук чудной и мощный, какой только в далекой Франкии знают, да у рыцарей крестоносных порой видали. Арбалетом прозывается. У нас «самострелом» кличут. Стреляет короткими стрелами. Тугой он очень, оттого натягивать его надо ногой, упершись в стремя на конце, да двумя руками с помощью крюка на поясе. Но зато бьет сей арбалет так далеко и так сильно, что со стены нашей сможет выбить из седла всадника в полном доспехе, даже если тот далеко за рвом скакать будет. И пробьет тот доспех, если метко попасть. Смертоносное оружие, княже.

– Что за лук чудной? – наклонился вперед Юрий, явно заинтересовавшись. – Слыхал я о чем-то таком у рыцарей, это верно. Новгородцы заезжие сказывали. Только не видел ни разу.

– Да что рассказывать, княже, – тряхнул головой боярин, – дозволь показать тебе в деле. Я таких множество изготовил, целый отряд из двух сотен можно вооружить для обороны города. Только…

Он умолк на мгновение.

– Только хорошо бы это оружие в тайне оставить до самой битвы. Чтобы татары загодя не прознали. А то близко к стенам не подойдут.

– Ну и хорошо, – ухмыльнулся князь.

– Другую хитрость придумают, – пробормотал боярин. – А я полагаю, княже, применить его надобно впервые внезапно и мощно. Чтобы побить сразу многих и панику посеять у врага. Воеводе Богдану рассказывал, да он меня слушать не захотел. Только в луки свои верит. Лук – хорошо, но арбалет – еще лучше. Вот и взял грех на душу, заказал тому умельцу за свои деньги, чтоб тебе поднести. Думаю, для обороны Рязани да других крепостей будет незаменимое оружие. Хотя и конных можно обучить им пользоваться.

– Да ты меня уже сразил своими рассказами, – перебил его заинтригованный князь, – хватит болтать, показывай уже!

– Не серчай на меня, княже. Но давай арбалет сегодня ночью испытаем, чтоб не видел никто. С одной из башен твоего кремля по деревянным истуканам или мешкам постреляем на том берегу рва с водой. Сам во всем убедишься.

– Чтоб не видел никто? – насупился князь, которому не хотелось ждать и минуты. Но мудрость военачальника взяла верх. – Ладно, приходи ближе к ночи со своим оружием. Охрана пропустит. А насчет остального – я не шутил. Начинай прямо сейчас крестьян сгонять да оружие для них ковать. И про основное войско в городе не забудь. Покуда воеводы нет, ты тут главный.

Коловрат поклонился, вздохнул и пошел исполнять новые приказания.

Глава четырнадцатая

Новое оружие

Тускло горевший факел, закрепленный у выхода на верхний уровень каменной башни, едва освещал первые ступени крутой лестницы. Поднявшись по ним, боярин первым оказался наверху. Шагнул на пустынную площадку, перегнулся через каменные зубцы ограждения башни и даже чуть подался вперед, пытаясь рассмотреть происходящее на другом берегу, но ничего не смог толком увидеть.

– Ни черта не видать, – пробормотал он, разгибаясь и осторожно посмотрев на князя.

– Подождем чуток, – не стал беспокоиться Юрий, вслед за ним поднявшийся на башню своего кремля, – авось раздует.

Ночка выдалась темной. Кроме того, с реки начал наползать туман. Это поначалу обрадовало Евпатия, стремившегося сохранить свое оружие в тайне ото всех как можно дольше, но потом стало даже немного беспокоить. Боялся Коловрат, что князю будет совершенно не разглядеть мишень из набитых соломой мешков, на которые нацепили кожаные рубахи, сделав похожими на вражеских воинов. Пять таких мешков по его приказу ратники во главе с Ратишей, тайно покинув город, сейчас везли на другой берег реки Серебрянки и должны были установить аккурат напротив башни княжеского кремля, где сейчас стояли сам Коловрат и рязанский князь Юрий, решивший пожертвовать сном ради того, чтобы посмотреть на диковинное оружие.

Сразу за воротами дорога поворачивала налево и вела вниз к Оке, по левому берегу впадавшей в нее речки Серебрянки. То есть под той самой стеной, где находились князь и тысяцкий, зорко вглядываясь в темноту и ловя все ночные звуки. Затем дорога поворачивала направо, проходя по откидному мосту, который поднимался в случае осады. А сразу за мостом начинала идти уже вверх по крутому склону на Соколиную гору, что достигала почти что высоты стен примерно в половине версты от Рязани. С этой стороны город был хорошо защищен. Вот там-то, на правом берегу Серебрянки, Ратиша со товарищи должны были, свернув после моста направо, спуститься чуть по крутому склону и установить пять набитых соломой мешков для забавы князя. Опосля чего отойти в сторонку. На случай кромешной тьмы Евпатий скрепя сердце разрешил им запалить небольшой факел, чтобы обозначить чучела. Пока что там было темно. Но, прислушавшись, Коловрат вскоре услышал скрип телеги, проезжавшей аккурат под ними. Ее не было видно, но он был почти уверен, что это его люди.

Вскоре телега въехала на бревенчатый мост – гулко застучали колеса, – а потом вновь съехала с него на грунт. В обычные дни этот мосток охранялся по ночам дозорами, да еще приглядывали за ним ратники с той самой башни. Сегодня, однако, князь лично приказал охранников на мост и башню не ставить, да еще велел услать их по делам, чтоб вопросов не задавали. Коловрат поддержал такое решение, хотя и не надеялся на полную секретность. Сколь ни таись, все одно какая-нибудь шельма может случайно оказаться в этом месте той самой ночью. Но все же так было чуток спокойнее. Ночь кругом – хоть глаз коли. А если и увидит мешки, так и что? Из чего по ним стреляют – лука, или еще какого оружия, ни в жизнь не догадается.

– Ну, где же они? – не выдержал Коловрат, которого затянувшееся ожидание начало выводить из себя. – Давно уже должны были появиться.

– Не елозь, Евпатий, – приказал князь, казавшийся спокойным, – знаю я твоего Ратишу, он боец умудренный. Сделает все как надо.

– Вот они! – яростным шепотом завопил Коловрат, когда на другом берегу зажегся вдруг огонек, едва осветивший мешки.

Отсюда они действительно казались вражескими бойцами, затеявшими ночное нападение на город. Но, несмотря на расстояние почти в три сотни шагов, видно их было неплохо. Туман уже разогнало ветром.

Не теряя времени, Коловрат натянул тетиву с помощью специально заготовленных крючков и вложил стрелу в ложе.

– Смотри, княже, – сказал он Юрию, заинтригованному действиями тысяцкого со странным луком и не сводившему с него глаз, – сколь далеко он бить врага может.

Евпатий вновь шагнул к стене, пристроился между зубцами и, прицелившись, спустил крючок. Тот, щелкнув, отпустил тетиву. Стрела ушла в полет с легким шелестом. Первый же выстрел Коловрата получился метким. Крайний левый из пяти вражеских «бойцов» получил стрелу в грудь, пробившую панцирь, и завалился навзничь. Он совсем исчез из размытого пятна света, что давал факел, пропав в ночной мгле.

– Однако, – пробормотал впечатленный Юрий и протянул руку: – А ну дай-ка мне опробовать.

Коловрат вновь натянул тетиву, вложил стрелу в паз и передал арбалет Юрию.

– Только не торопись, княже, – напутствовал он своего высокородного ученика, аккуратно протягивая ему заряженное оружие, – прицелься во врага и спускай тетиву мягко, чтоб рука не дрогнула. Иначе промахнешься.

Юрий и в самом деле был так возбужден, что в первый раз слишком быстро прицелился и спустил крючок. Стрела улетела в ночь и пропала, не поразив мишень. Все мешки, облаченные а доспехи, остались на месте.

– Эх, – раздосадованно произнес Юрий, отступая назад, – надеюсь, из твоих ратников никого не задел?

– Не боись, княже, – увещевал его Коловрат, – они все попрятались надежно да щитами прикрылись. Обучены. Зазря жизнью рисковать не станут.

Услышав это, князь повеселел и вдруг заявил:

– А ну, давай тогда мне вторую стрелу! Да покажи, как тетиву натягивать, сам хочу научиться.

Коловрат снял с пояса крюки для натяжения тетивы и в отблесках мерцающего пламени факела показал князю, как это делать. Юрий оказался учеником смышленым. Не зря войском руководил. Быстро уловив, что к чему, он накинул крюки на тетиву, вставил ногу в стремя и медленно распрямлял спину, до тех пор, пока не услышал щелчок затвора. Затем князь сам вставил стрелу в паз и шагнул к самому краю стены.

– Ну, держись, вражье племя, – пробормотал Юрий, прицелился и, задержав вдох, выстрелил.

На этот раз арбалетный болт поразил цель на другом берегу реки Серебрянки. Прошив кожаный доспех, стрела угодила в центральный мешок, заставив и его исчезнуть во тьме.

– Вот это да! – обернулся князь, не скрывавший своей радости от меткого выстрела на столь дальнее расстояние. – А ну, Евпатий, давай мне еще стрелу!

Затем он выпустил не меньше дюжины стрел по далеким «врагам», то промахиваясь и досадуя, то попадая в цель и радуясь, как ребенок, своим успехам. Наконец, стрелы закончились, и князь нехотя вернул арбалет Евпатию.

– Знатный самострел, – заметил рязанский князь, с восхищением глядя на тысяцкого, который сжимал в руках заветное оружие, оглядывая напоследок гладкое ложе арбалета, прежде чем спрятать его в холщовый мешок, – такие нам хорошую службу сослужат против татар.

И добавил:

– Ты вот что, Евпатий. Собирай отряд из таких вот стрелков. Да обучай побыстрее, сколь успеешь. Можешь запрятать его пока в лесах, подальше от любопытных глаз. И умельцу своему закажи еще, пусть накует нам сотню-другую. Денег дам. На оборону города пойдут.

– Мудро, князь, – кивнул обрадованный Евпатий, не став рассказывать, что сам давно об этом мечтает, – но их можно не токмо для обороны стен использовать. Эти самострелы хороши для бойцов пеших, чтоб из засады били. И для конных они подойдут – стремя не зря приделано, заряжать даже сидя в седле можно. А еще тем воинам, что в лодьях по рекам ходят. В общем, штука полезная, в хозяйстве сгодится.

– И то верно, – кинул князь, первым направляясь вниз по лестнице, – в общем, Евпатий, ты это оружие из моих людей первым придумал изготовить, ты и соображай дальше, где его применить еще. Дозволяю. А вернется Богдан и ворчать станет, передашь, что я наказал. От этого самострела нам только польза выйдет.

«Ох, не понравится это Богдану», – подумал довольный Евпатий, хотя вслух высказывать свои опасения не стал.

– Но и про основное войско, да мужицкое ополчение не забудь, – обернулся князь, вдруг остановившись в полумраке каменной башни, – эту запасную силу нам тоже надо успеть приготовить к приходу татарских гостей. А их недолго ждать осталось, чую.

– Сделаю, княже, – только и произнес в ответ с поклоном Коловрат. – Этим же утром и займусь.

Сказано – сделано. Еще не успел наступить рассвет, как тысяцкий, едва сомкнув глаза на лежанке, встал сам и велел разбудить своих приказчиков да верного Ратишу. Разговор затеял в отдельной горнице, чтоб никто из слуг уши не грел да слухи не распускал. Береженого бог бережет.

Приказчики явились на зов спросонья, как были в домашних рубахах, – боярин был хоть и строг, но без надобности фасон держать не приказывал. А сейчас по всему выходило дело первейшей срочности. Один Ратиша явился сразу одетый по-походному, но еще без доспеха.

– Заходите, други мои, – приветствовал он своих людей, жестом пригласив вместе с собой сесть за накрытый стол, уставленный крынками с молоком, квасом, свежим хлебом, а заодно плошками с разносолами и копченостями, – да откушайте со мной вместе. Ибо некогда нам долгие разговоры разговаривать. Пищу вкушать будем, заодно и пообщаемся.

Приказчики не заставили себя долго уговаривать. Оба сели на лавку, специально слугами возле стола приставленную, и накинулись на копченые бараньи ножки, запивая их квасом. Ратиша тоже начал с мяса. А вот сам боярин опрокинул для доброго начала крынку молока в открытый рот, отломил корочку хрустящего хлеба, крякнул от удовольствия, вытер мокрые усы и начал разговор.

– Велел мне князь наш давеча собрать, помимо войска, еще ополчение из мужиков. Говорит, вся сила что ни на есть скоро нам в подмогу понадобится.

Приказчики, уплетавшие за обе щеки хозяйское копченое мясо, чуть не поперхнулись от таких новостей.

– Неужель пришли вороги, Евпатий Львович? – первым пробормотал Макар, откладывая обглоданную кость в сторону и вытирая руки о штаны. – Война, что ли, началась?

– Нет еще, – успокоил его Коловрат, отщипывая новый кусок душистого хлеба, – да недолго уже, по всему выходит, ждать осталось. Боится князь наш не успеть собрать всех, кто сгодиться может. А потому ты, Макар…

Боярин умолк, многозначительно подняв палец.

– Ты, Макар, сразу после трапезы, – продолжил он, – возьмешь грамоту княжескую, помощников своих по торговым делам, да еще две сотни людей под командой Наума. Сам он, кстати, с тобой поедет тоже. На всякий случай, если народ бунтовать вздумает. И отправишься в Коломну, а после в Ростиславль и Красный. Заодно и княжича навестишь.

– А чего народу бунтовать-то? – опасливо удивился Макар, не понимая еще, к чему клонит хозяин, и не обратив внимания на все остальное.

– Может, и не к чему, – не стал развеивать его опасения боярин, – а только с сотником да его людьми тебе спокойнее будет ополчение собирать. Ибо задача твоя – пройтись по деревням в тех местах и всех мужиков, свободных уже от покоса и сбора урожая, не считая хромых да убогих, согнать в одно место – под Коломну. А там лагерь соорудить, кормежку да обучить их копья держать и строем на врага ходить, хотя бы для острастки.

– Так у нас пол-Руси хромых да убогих, – воздел руки к небу приказчик, – никто ж воевать идти по доброй воле не захочет. Да и где я столько оружия возьму, чтоб его мужикам раздавать?

– Когда татарин придет, нам мало не покажется. Не ровен час, одним удар держать придется. Воинов опытных во всем княжестве может не хватить. А потому воевать за Русь, за дома свои и детей все сгодятся. И хромые, и убогие, – терпеливо проговорил боярин, отправляя в рот кусок мяса и перемалывая его с хрустом. – Так им и объяснишь. Ну а если кто не захочет волю князя исполнять, – на тот случай при тебе Наум будет со своими ратниками. Да местные военачальники подмогнут, если что.

Боярин наклонился вперед и продолжил задушевным голосом:

– Чуток с собой нашего оружия возьмешь из запасов. Юрий оплатит нам из казны. Да и я сам кое-что на такое дело отдам. А остальное тебе на месте воеводы выдадут. Про все то в грамоте княжеской написано.

– Ну, если все прописано, – потеряв аппетит, загрустил приказчик, которому это путешествие отнюдь не представлялось таким веселым, – то все выполню. Да коли это для Руси надобно…

– Ну, вот и добро, – кивнул боярин, сделав вид, что не заметил кручины своего приказчика, и обернулся ко второму.

– Что до тебя, Захар, – поднял голову Коловрат, дожевав кусок мяса и запив его на сей раз квасом, – отправишься ты с той же целью в другую сторону. Посетишь окрестности Пронска, Ижеславля и Белгорода. Соберешь народ, вооружишь помаленьку и лагерем возле Белгорода поставишь ждать до срока.

– Ты прости меня, Евпатий Львович, – уточнил приказчик, – а сколь народу-то надо собрать?

– Макару тысячи полторы-две мужиков надо в ополчение согнать, – ответил, подумав, боярин. – А тебе все три. Или более того даже. Пронские окрестности побогаче будут. Как соберешь, полторы тысячи оставишь под Белгородом и присмотром местных воевод, а две тысячи сюда приведешь. Поставишь их лагерем под Рязанью. У впадения Прони в Оку, только на другом берегу, в лесочке. Чтоб до поры глаза не мозолили. Тебе из воинских людей в помощь сотников Еремея и Белояра дам. Оружие тоже, – частью наше возьмешь, часть на месте дадут.

– Понял, Евпатий Львович, – не стал задавать лишних вопросов Захар, – только дозволь спросить и не гневайся. А чем же такую ораву кормить? Да и долго ли?

– Мужику много не надо, – рассудил боярин, закидывая в рот кусок копченого мяса, – хлеб да вода. Ну, каши с требухой по праздникам. На это князь дал маленько. Да и я подмогну. А вот как долго…

Призадумался Коловрат, умолкнув и глядя в узкое оконце на просыпавшуюся Рязань.

– Про то никто наперед не ведает. Но у вас на сборы войска народного месячишко-то уйдет…

– Если не больше, Евпатий Львович, – вставил слово Макар, яростно набросившийся на разносолы.

– Может, и так, – кивнул боярин, рассуждая вслух, – да пока сюда людей доведешь, разместишь на постой в лесу, хибары соорудишь, ибо зима на подходе, – еще седмица-другая. Думаю, аккурат к тому дню уже и татары о себе дадут знать. Так что, разумею я, больше того срока не выйдет.

Приказчики переглянулись. Ратиша молча допил квас и поставил чарку на стол, глухо стукнув днищем о твердое дерево.

– Наум Ёрш, купец, что с Муромом торгует, позавчера вернулся оттуда, – заговорил вдруг Захар осторожно, – сказывал, что разговоры в Муроме такие же идут. Ихние ратники уже не раз видали татарские разъезды по далеким холмам. Но покуда никто на княжество не покушался.

– Да и купцы Ревякины, что по золотым делам с нами торгуют, тоже на днях оттудова возвернулись, – вспомнил Макар, – вчера только с ними медовуху пили по случаю. О том же говорят.

– Ну, вот вам и ответ, – кивнул боярин. – Дыма без огня не бывает. Месяц, думаю, может, два. Не более нам осталось мирно поживать. Так что трапезничайте и собирайтесь в дорогу.

Приказчики между тем жевали теперь медленно. По всему было видно, что думу уже думали, как быть, позабыв про еду с хозяйского стола.

– А мы с тобой, Ратиша, – вновь напомнил о себе боярин, впервые обратившись к своему верному помощнику, – здесь займемся делами воинскими.

– В Рязани? – уточнил бывалый воин.

– И в Рязани, – опять отхлебнул молока из крынки боярин, – и по окрестностям придется проехаться.

Закончив жевать, Евпатий спросил:

– Перво-наперво нужно тайно собрать опытных воинов, пеших, сотни две. И разместить их в ближнем к Рязани лесу, но подальше от любопытных глаз. Так, чтобы до поры о них никто не сведал, а они, в случае чего, за полдня здесь уже быть могли. Найдешь такое место?

– Вниз по Оке бор есть замшелый и бескрайний. Там не токмо пару сотен, пару тыщ воинов припрятать можно, Евпатий Львович, – ответил бывалый Ратиша, – случалось мне раньше там бывать, оттого ведаю.

– Это хорошо, – сказал довольный Коловрат и уточнил: – Бор твой в той стороне, что за Серебрянкой?

– Там, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша, – ежели по крутому склону на Соколиную гору подняться, да с нее спуститься, как раз в полудне пути и начнутся леса замшелые. Там и пешего и конного схоронить можно. Самое засадное место, если в наших краях воевать придется.

– Конных, говоришь? – призадумался боярин, – хорошая мысль. В общем, наберешь две сотни самых толковых пеших воинов и еще сотню конных. Мы их в этом бору припрячем до срока и научим, как из арбалетов стрелять.

На этот раз Ратиша, переглянувшись с приказчиками, вперил непонимающий взгляд в своего хозяина.

– И конных? – не поверив своим ушам, переспросил он.

– И конных, – подтвердил не моргнув глазом Коловрат. – А что? Из лука на полном скаку садить умеют наши всадники не хуже степняков. А если научим из самострела врагов бить, цены им в бою не будет.

– Понял, – поразмыслив над словами боярина, наклонил голову Ратиша, – сделаю.

– На все у тебя седмица, – приказал Коловрат.

Словно припомнив еще что-то, он взмахнул рукой.

– Но сам не поедешь, ты мне здесь нужен, – добавил Коловрат. – Есть кого из воинов толковых послать на это дело?

– Большака разве что послать, – подумал вслух Ратиша. – Бушуй тоже подойдет. Не, лучше Большак. Он молчаливый да толковый. Для такого дела он лучше подойдет.

– Ну, Большак так Большак, – не стал спорить Евпатий, заканчивая трапезу, – пусть людей соберет и ждет нас через седмицу в условленном месте. А прямо сейчас отправляйся в лагерь у стен к моему помощнику Лютобору, которого я покамест оставил тысячей конных ратников управлять вместо себя. Вели к вечеру выстроить всех, кто собрался на сей день, в поле для сшибки. Сегодня же вечером и проверим всех, кто уже научен был степному бою.

– Так там уже сказывают, – заметил осторожно Ратиша, – почти две тыщи набралось.

– Да не может быть, – удивился Коловрат. – Как в объезд кордонов отправлялись, было меньше тысячи.

– Так мы сколько проездили, Евпатий Львович, – пожал плечами Ратиша, – подтянулись воины из других городов по слову княжескому. А Лютобор тайком от воеводы всех к себе в тот лагерь определял.

– Две тысячи, говоришь? – ухмыльнулся Коловрат. – Ну, добро. Научим и две тысячи биться по-новому. Татар все одно больше будет. Князь дозволил. А воеводе Богдану, когда возвернется, уже поздно будет кулаками махать.

Боярин встал, радостно потирая руки. Все гости, поневоле посетившие его спозаранку, поднялись вслед.

– Да, вот еще, Захар – вспомнил вдруг боярин, – по дороге заедешь еще раз к Ваське Волку и накажешь ему еще сотню самострелов изготовить. Монеты сам знаешь где взять.

Захар вздохнул, нехотя припомнив лихого кузнеца, обитавшего в ближних лесах, но смолчал и просто кивнул. А когда гости, озадаченные боярином сверх меры, разошлись, он сам облачился в ездовой ферязь и выехал из терема в сопровождении пары охранников. Этот день Евпатий решил начать с осмотра укреплений Рязани и подготовки города к предстоящей осаде. Благо князь поручил ему еще и эту заботу в отсутствие воеводы.

Глава пятнадцатая

Добрые вести

Тот день пролетел незаметно. Захар и Макар быстро собрались, хоть и в глубокой задумчивости, попрощались с домочадцами и отправились в дальний путь, выполнять хозяйский наказ. Отослав Ратишу в лагерь под стенами города для организации конной сшибки, до полудня сам Евпатий с несколькими охранниками обходил стены рязанской крепости, поневоле входя в роль воеводы Богдана. От Богдана вестей пока не было, едва только успели они с Ингварем отъехать в свой поход на усмирение пограничных жителей. И, как полагал Евпатий, еще седмицы три, а то и более не будет. Вспоминая свой первый опыт общения с племенами вятичей, мордвы да мещеры, Коловрат предположил, что немало гостинцев ожидало князя Ингваря и воеводу Богдана в походе по приграничным землям. Но оба были уже не детьми несмышлеными, а потому справятся и без его, Евпатия, участия. Ему же и здесь забот хватит, ибо по всему выходило, что времени до татарского нашествия оставалось совсем мало. Нужно было поспешать.

Закончив за полдня осмотр крепости, Евпатий в целом остался доволен. Крепость по нынешним временам была отстроена вполне добротно и могла выдержать многодневную осаду. С трех сторон Рязань защищали высокие валы, а с четвертой стороны – крутой и высокий берег Оки.

Обойдя почти весь город по стене, Коловрат насчитал больше полутора тысяч шагов. При том, что сбивался раз пять со счета, отвлекаясь на разговоры с ратниками, что несли дозорную службу на стенах и в башнях. Выходило, что укрепления растянулись почти на полторы, а то и две версты вокруг Столичного и Среднего города, не считая княжеского кремля. Построены они были на земляном валу, высота которого достигала не меньше дюжины саженей, а ширина у основания была – две, а то и три дюжины. Осматривая основание стен на предмет возможного подкопа, Евпатий вспомнил при этом рассказ Богдана. Воевода рязанский как-то с гордостью напомнил ему, что по крайней мере пять раз рязанцы нарастили высоту валов, и каждый раз им казалось, что стены недостаточно высоки. Но Евпатий, осмотрев их в очередной раз внимательно, порешил, что Богдан зря беспокоился – стены уже имеют приличную высоту, которая позволяет отражать атаки многочисленного противника. Жаль только, что все они были деревянными, да местами имели разную высоту. От Водяных до Исадских ворот, например, по краю оврага были сооружены довольно низкие «тарасы» – рубленые и засыпанные глиной стены, к которым с внешней стороны примыкал частокол из двух рядов бревен. Евпатий отметил себе, что здесь оборона была слабее, и ее следовало укрепить, хотя бы за счет арбалетчиков, поскольку противник мог прорваться в город у самого княжеского кремля.

Впрочем, перед земляным валом шел ров глубиной до десяти саженей, который не позволит подобраться к стенам неприятелю незамеченным. А кроме того, великокняжеский двор, окруженный высокими стенами, был также отделен от остального города еще одним рвом, проходившим через все межградие, и подъемным мостом, единственно по которому и можно было проникнуть внутрь. Жизнь князя везде ценилась выше жизни простых смертных.

Обойдя Водяные ворота, защищавшие источник воды для города – реку Серебрянку, что выходила на поверхность земли мощным родником аккурат в самой Рязани и текла вдоль стен княжеского кремля до самой Оки, – Коловрат с охранниками прошел через открытые Спасские ворота и взобрался на стену Среднего города. Поднявшись на башню, боярин оглядел рубежи, что предстояло оборонять.

Княжеский кремль стоял на крутом обрывистом северном холме и был окружен дополнительными рвами. С востока к защищенному дворцу князя Юрия примыкал второй кремль – Средний город. И, наконец, с юга к Спасским воротам прилегал Столичный город – обширный район, застроенный хибарами, лавками да амбарами. Столичный город тоже был укреплен высокими крепостными стенами, на оборону которых нужно было немалое количество воинов. Особенно его Южного предградия, протянувшегося между Борисоглебскими и Ряжскими воротами. Но, слава богу, воинов для обороны города пока было в избытке. Кроме того, Евпатий тайно в последний момент собирался усилить Южное предградие, Исадское направление и Средний город летучими отрядами арбалетчиков. Коих, по правде говоря, еще только предстояло подготовить, схоронив до срока в лесах. Осмотрев подробно укрепления Рязани насчет обороны города, он немного успокоился. Биться пешими и запираться в городских укреплениях рязанцы умели. Припасов тоже было заготовлено в избытке. Однако, подумал тысяцкий, если дошло до осады, значит, дело плохо и на всех остальных фронтах бои уже проиграны.

«Вот если бы помимо арбалетчиков, еще какую артиллерию изготовить, – с грустью подумал Евпатий, оглядывая пустующее пространство на башне и понимая, что об этом следовало позаботиться гораздо раньше. – Жаль, Архимеда у нас нет своего. Сюда бы вполне влезла какая-нибудь метательная машина. Тогда бы враг не рискнул даже с той стороны ко рву приблизиться. Надо будет Ваську озадачить, может, он в дальних краях, окромя арбалетов, еще чего покрупнее научился делать».

Однако Коловрат понимал, что даже если Васька и в этом деле окажется мастером, то вряд ли успеет изготовить достаточное количество. У него уже было в избытке тайных поручений: от изготовления арбалетов до постройки флотилии в укромном месте. Впрочем, некое подобие дальнобойной «артиллерии» – несколько огромных луков, способных посылать во врага гигантские стрелы до трех саженей длиной, изготовленных другими умельцами, имелось-таки на стенах Рязани. Но нанести урон врагу они могли, лишь угодив стрелой в самую гущу неподвижных воинов, а против конных татарских отрядов, стремительно перемещавшихся по полю битвы, были почти бесполезны. Во всяком случае, их поражающая сила вызывала большие сомнения у Коловрата.

А потому втайне пока приходилось надеяться только на силу секретного оружия – арбалетов – и Божью помощь, а также помощь князей и родственников Юрия, которых не оставит равнодушными весть о нашествии татар на Рязань. Впрочем, пока все было тихо, и ратники, несшие дозоры, даже удивились столь серьезной проверке, которую учинил им новоявленный воевода, заставив бегать лучников по лестницам вверх и вниз, а потом стрелять почем зря в истуканов на другой стороне рва. Проверкой в целом Евпатий Львович остался доволен, лучники свое дело знали и даже сам воевода Богдан, известный своей строгостью, мог ими гордиться. Однако мысль об усилении обороны метательными машинами с той поры прочно засела у Евпатия в голове.

Покидая стены, он приказал дополнительно изготовить несколько сотен тяжелых передвижных щитов с подпорками в рост человека, которые дополнительно защищали воинов от стрел врага. Они же позволяли ратникам, в основном лучникам и арбалетчикам, вести ответный огонь по противнику через прорези, как со стен с невысоким частоколом, так на случай уличных боев.

За оборону городских стен Евпатий теперь переживал чуть меньше. Гораздо сильнее воеводу поневоле беспокоили конные витязи, которых у князя Юрия было значительно меньше, чем, по слухам, насчитывалось всадников у татарского хана. Именно потому он и устроил дополнительный набор воинов в конные войска среди обеспеченных рязанцев, ибо только они могли понести все расходы на покупку коня и брони, стоивших недешево.

Все эти витязи собирались под командой вое воды рязанского Богдана, который должен был их возглавить. На нем же лежала обязанность обучить войско бою в едином строю, ибо далеко не все богатые рязанцы умели нести службу. Большинство предпочитало торговать, а владеть оружием умело постольку поскольку. От любимого занятия их оторвал лишь приказ князя Юрия, выдернувший из родных мест и приведший под стены Рязани, в специально выстроенный на время сбора лагерь. Если бы не этот приказ, большинство прибывших давно бы уже пило брагу по кабакам, а не рубилось на тупых мечах денно и нощно, дожидаясь приказа выступать на битву.

Полагалось набрать не меньше пяти тысяч конных витязей, и лишь тысяча из них, согласно уговору с князем, поступала в распоряжение Коловрата, обязавшегося выучить их по-новому. Пока что, в связи с отсутствием воеводы, этим набором руководил Евпатий Коловрат. И помощник его Лютобор, немного схитривший, благодаря чему все прибывшие знатные рязанцы, которым не возбранялось жить в городе, оставались здесь же, в лагере, наравне с ратниками более простого происхождения.

Да и сам Коловрат немного схитрил, хотя и на благо родины. Сверх набора знатных отпрысков, коих могло не набраться в нужном количестве, по его же просьбе князь Юрий разрешил принимать в войска людей из сословий попроще, но умелых и способных держать оружие. Коим из казны князь оплачивал и оружие, и даже коней. Понятное дело, что оружие и доспехи были полегче, а кони не из самых быстрых. Но все же именно из них и намеревался собрать дополнительную силу князь Юрий.

Почти пять тысяч всадников запасной армии по приказу Юрия должно было оказаться к концу этого месяца под стенами Рязани, и еще три с половиной тысячи у Пронска, под командой Ингваря. Именно Коловрат первым усомнился, что хватит в Рязани воинов высокого происхождения, чтобы выполнить княжеский указ. Да и битва предстояла с многочисленным противником, чтобы уничтожить которого или хотя бы отбиться, требовалось напрячь все силы. Немного подумав, Юрий согласился с его словами. А затем еще и велел крестьян на войну собирать, чем немало удивил уже Евпатия. Юрий смотрел еще дальше, чем его тысяцкий, и собирался стоять на смерть за свою землю.

Однако набор шел не так быстро, как хотелось бы. Особенно среди богатых рязанских подданных, коих набралось пока без малого пять сотен. Не все они горели желанием защищать князя и родное княжество не щадя живота своего, как сам князь, очень медленно пополняя новую дружину. Ибо все, кто был способен к ратному делу и хотел защитить Рязань, уже давно состояли в княжеской дружине или вспомогательных отрядах. А богатым и в вотчинах своих хорошо жилось. В неминуемую войну с татарами большинство еще не верило. Все размышляли почти так же, как сам князь Юрий всего год назад: мол, мы на Калку не ходили, а значит, татарин пройдет мимо и нас не тронет. Нам делить нечего.

Те же, кто победнее, стремились на службу охотнее. Для них это был шанс стать поближе к князю да продвинуться по службе, особливо если князь их сам заприметит. Из них и набралось еще почти полторы тысячи воинов, коих собрал помощник тысяцкого Лютобор в лагере у рязанских стен. Именно на них и рассчитывал Евпатий в предстоящей битве, если придется принять участие лично, научив их «татарскому бою» и удивив хоть немного самого хана Батыя. А пять сотен богатых отпрысков в том войске должны были разделить общую судьбу учеников Коловрата, во всяком случае, до тех пор, пока не вернется воевода Богдан.

Заехав в свой терем и отобедав на скорую руку, к вечеру Евпатий был на месте условленной сшибки – за стеной у южного предградия, на краю большого оврага. Рядом с оврагом возвышался холм, с одной стороны которого раскинулся целый город из пестрых шатров, где временно квартировали прибывавшие воины, а с другой простиралось небольшое поле, упиравшееся в ближайший лес. Вот в этом-то поле, спиной к оврагу, было выстроено все собранное к этому дню войско. Вернее, Лютобор уже поделил его на две равные части, по тысяче воинов с каждой стороны, расположившихся сейчас друг напротив друга на расстоянии в две сотни шагов.

Неожиданно для всех Коловрат не стал садиться на коня и выезжать в поле поперед войска, как это всегда делали русские князья, а вместо этого взобрался вместе с Ратишей и Лютобором, дожидавшимися его здесь, на самый верх, где по его приказу был заранее установлен небольшой шатер.

– Отсюда маневр видно лучше, – спокойно ответил он на удивленный взгляд Лютобора и добавил, осматривая блиставшие в предзакатном солнце доспехи многочисленных конных ратников: – А ты иди к войску и начинай. Сейчас и проверим, кто на что горазд и как уже научен степному бою. Все устроил, как я приказывал?

– Обижаешь, Евпатий Львович, – насупился светлобровый Лютобор, уже сделав шаг по травянистому холму вниз, придерживая ножны меча, – половина войска, под началом Гордияна, биться будет, как всегда бились, как учил воевода. А вторая часть войска, коей я командую – как ты учил, то есть по-степному, с отступлением.

– Оружие у всех тупое? – уточнил Евпатий, кивнув после первого ответа Лютобора. – Даже у именитых ратников?

– А то как же, – подтвердил Лютобор, вовсе останавливаясь, – всех вооружил тупым оружием, чтобы не поранили друг друга раньше времени. Дури-то у всех хоть отбавляй.

– И то верно, – усмехнулся Коловрат. – Ну, давай, с богом. А я отсюда погляжу.

А пока Лютобор шагал вниз к своему коню, коего держал под уздцы молодой конюх у подножия холма, Евпатий рассматривал выстроенные подле Рязани войска новобранцев. Великое множество ратников, облаченных в доспехи, в алых плащах, со щитами и копьями, представляли собой великолепное зрелище, радовавшее глаз любого полководца. Это была уже не простая сшибка нескольких сотен ратников. Здесь он отрабатывал, пусть и с не самыми опытными воинами, настоящее сражение, ибо две тысячи всадников – это вполне приличная сила, с которой можно ходить на войну. У некоторых русских княжеств поменьше, что не могли выставить большую армию, отряд в две тысячи копий уже считался армией на законных основаниях.

Наконец, Лютобор спустился вниз. Надел поданный слугой шлем и запрыгнул в седло своего коня. Выехав на середину строя, он вынул меч из ножен, а затем повернулся в сторону холма, словно ожидая от Евпатия условленного знака.

И потомок донских казаков махнул рукой, посылая в бой войска. Однако, стоя на холме возле алого шатра и возвышаясь над своей армией, Евпатий ощутил себя в эту минуту не русским князем, а каким-то татарским ханом, которые не имели обыкновения скакать с мечом в гущу схватки, а наблюдали за ней свысока, с какого-нибудь холма. Вот прямо как сейчас Коловрат. На мгновение, когда, повинуясь его жесту, две тысячи всадников рванулись навстречу друг другу, ему даже стало совестно. Но затем он взял себя в руки, успокоив рассуждениями о том, что про татарских ханов здесь еще толком никто не слышал и уж точно не видел, как они воюют. Так что можно не изводить себя глупыми сомнениями, а заняться отработкой новой для русской армии тактики на том простом основании, что полезным может быть все, что поможет победить более многочисленного врага. А если у кого это и вызовет вопросы, на то ему наплевать. Главное победа.

Сражение прошло именно так, как он и рассчитал. Даже немного разочаровав новоявленного полководца. Сначала две лавины людских тел сшиблись по всему фронту, поломав немало копий, а затем схватились за клинки, от души осыпая противника ударами тупых мечей. Так продолжалось некоторое время, пока напор не ослабевал с обеих сторон. Но вскоре одна армия стала продавливать другую. И не где-нибудь, а именно в центре, потому что у второй центр был заметно слабее флангов. Почуяв слабину противника, первая армада продолжала напирать со всей дури, опьяненная близким успехом, и оттеснила своего противника почти к самому лесу. Но здесь положение быстро изменилось. Увлекшись атакой, тысяча воинов под командой храброго Гордияна упустила момент, когда фланги противника оказались далеко в тылу, и молниеносным движением конной массы замкнули кольцо окружения. Порядки нападавших быстро смешались, потеряв направление главного удара. Сражение длилось еще битый час – все-таки в нем участвовали русичи, которые не привыкли сдаваться противнику и стояли до конца, но Лютобор уже не упустил победу. Постепенно его ратники загнали к оврагу у стен Рязани и «добили» всех своих противников, сами «потеряв» не более четверти людей.

– Да, – глубокомысленно изрек Евпатий, глядя, какие плоды приносила раз за разом эта обманная тактика ложного отступления при столкновении с тактикой открытого прямого удара русской конницы, рассчитанного на силу и удаль воинов. – Все-таки хитрость степных азиатов кое-чего стоит. Не зря эти подлецы уже полмира захватили. Меч в соломе вязнет.

– О чем это ты, Евпатий Львович, – недопонял его Ратиша, наблюдавший как остатки «первой армии» были сброшены в овраг, а кое-кто послетал с коней, едва не поломав себе шею.

– Я говорю, что храбрость без гибкости с таким противником, как татары, нам дорого обойдется, если не научиться одолевать их тем же, – терпеливо пояснил он, – не всегда мощный удар в лоб означает победу. Татары – они как болото, сколько его ни бей прямо, только увязнешь. Надо из этого урок извлечь на будущее.

Он повернулся к Ратише и хлопнул его по плечу.

– Верно я говорю?

– Похоже, верно, Евпатий Львович, – кивнул, поразмыслив чуток над его словами, бывалый воин, но вдруг с небольшим прищуром посмотрел на своего хозяина. – С татарами я в открытом бою еще не встречался. Наверное, их так же бить надо, как они всех бьют, или еще какую хитрость выдумать. Я вот одного только не пойму. Дозволь спросить, Евпатий Львович, а откуда тебе их маневр ведом? Неужто встречаться доводилось?

В этот момент перед глазами Евпатия вдруг очень ярко, будто это было вчера, всплыла из прошлой жизни картина убийства его семьи: плавающие в крови тела матери и сестер, над которыми надругались, обрубленные руки брата и обгорелый труп отца с иссеченным лицом. А также шашка, торчавшая из вспоротого живота в назидание.

– Приходилось, – туманно ответил боярин, моргнув, – очень давно.

Ратиша смерил странным взглядом своего хозяина и кивнул, будто понял, о чем тот говорил. И больше вопросов не задавал.

Евпатий, насмотревшись на конную сшибку вдоволь, спустился вниз, где отдал несколько кратких приказаний Лютобору, потиравшему ушибленное в учебном бою плечо. А покончив с этим, вновь кликнул Ратишу, поманив его пальцем:

– Поехали домой, на сегодня здесь дела кончили.

Взобравшись на коней, некоторое время они молча ехали шагом. Боярин размышляя о чем-то своем, а Ратиша из уважения не нарушая покой хозяина, который обдумывал государственные дела. Остальные охранники поотстали шагов на десять от них. Затем, уже за городской стеной, поравнявшись с Борисоглебским собором, Коловрат неожиданно вдруг спросил:

– Ты уже отправил нужного человека в свой замшелый и бескрайний бор, что вниз по Оке?

– Как и приказывал, Евпатий Львович, – кивнул бывалый ратник. – Большак и Бушуй уж на рассвете туда ускакали.

– Предупредил, чтоб все было тайно? – уточнил, переходя на шепот боярин. – Чтоб ни одна собака раньше времени не прознала про мой замысел.

– Большак не из болтливых будет, – успокоил его Ратиша, – все сделает как надо. Не беспокойся, боярин.

– Наберет, думаешь, несколько сотен? – не унимался Коловрат, которого это предприятие, похоже, действительно беспокоило. – Может, и нам туда с утреца съездить, проверить, как дела идут. Ты ведь дорогу ведаешь?

– Ведаю, Евпатий Львович, только рановато завтра ехать, – ответил Ратиша и напомнил: – Ты на все седмицу давал, вот дней через пять и стоит ждать гонца. Я Большака предупредил на сей счет, он тянуть не будет. А у тебя, я полагаю, и другие дела покамест найдутся. Рязань большая.

– Ладно, – нехотя кивнул Коловрат, которому не терпелось побыстрее увидеть своих рекрутов, из которых предстояло сделать отдельный отряд арбалетчиков, коих на Руси еще не видывали, – обождем.

Ратиша оказался прав. К вечеру пятого дня, как опустились сумерки, в терем к боярину прискакал незаметный гонец. Простой мужик, даже не воин с виду, одетый в какие-то лохмотья, словно подмастерье. Но на коне. «Молодец, Большак, – похвалил Ратиша про себя подчиненного, – никому и в голову не придет, что это боярский гонец».

Прибывший передал Ратише берестяной сверток, на котором были нацарапаны какие-то символы, понятные лишь ему одному. Ратиша едва взглянул на свиток, а потом бросил в печку.

– Евпатий Львович, – постучал он в горницу к боярину, – хорошие вести. Можем завтра поутру выступать.

Глава шестнадцатая

Лагерь в лесу

Перепоручив хозяйство Ладе, наутро боярин быстро оделся и ускакал в неизвестном направлении, оставив ее в легком недоумении. Обычно в таких случаях он поручал хозяйство Макару и Захару, служивших наперсниками во всех его тайных делах. Но в этот раз оба верных приказчика уже пятый день выполняли его волю, а точнее, волю князя Юрия, отправившись в соседние волости собирать крестьян в ополчение. Хозяйством же занималась сама Лада, у которой неплохо получалось управлять не только имением, но и мастерскими. С помощью приказчиков помельче, чем Захар и Макар, конечно. Но Ладу боярин в этот раз почему-то решил не посвящать в детали своего внезапного отъезда. Красавица-жена, державшая на руках подраставшего первенца, даже обиделась маленько, но смолчала. Хоть и любопытно ей было, куда это муж отправляется ни свет ни заря.

– Дозволь спросить, Евпатий Львович, – все же вымолвила боярыня осторожно, хитро прищурившись, когда боярин натянул на себя с помощью Марфы-ключницы сапоги и неприметный ездовой ферязь коричневого цвета, на котором грязь была не так заметна, – надолго ль ты нас покидаешь?

– К обеду не жди, – ухмыльнулся Евпатий, надевая шапку, отороченную мехом. Уже начинало холодать. – Да и к ужину тоже. Дела, Ладушка. Когда вернусь, сам не знаю. Ты уж не взыщи.

Он развел руками и, чмокнув жену в губы, а младенца в темечко, ускакал со двора. Вместе с ним, бряцая оружием, отправилась дюжина охранников под командой Ратиши.

Лада отдала сына нянькам и вышла на балкон резного терема, запахнувшись в теплый платок. Оттуда она махала рукой до тех пор, пока Коловрат не скрылся за поворотом дороги, растворившись на многолюдных даже в этот ранний час рязанских улицах.

– Ну, показывай, Большак, – сказал Коловрат, выдыхая пар изо рта и усаживаясь рядом с Ратишей на поваленную сосну, поближе к горевшему костру, вокруг которого уже расположилось с десяток воинов, – кого ты мне в войско насобирал. Да чему научить успел. Знаю, времени мало было, только больше у нас и не будет. Удиви меня. Больно Ратиша тебя нахваливал.

Большак – здоровенный бородатый детина в кольчуге – молча кивнул и подозвал троих ратников, одетых в кожаные рубахи. Выдал каждому из них по арбалету из дюжины лежавших тут же перед ним на подстилке. И по одной короткой стреле из аккуратно сложенных кучкой рядом. И так же молча указал на чучела – мешки, набитые соломой, – стоявшие на краю большой поляны, почти в сотне шагов. Эту поляну Ратиша определил местом общего сбора, куда сегодня по тайному сигналу подтянулись со всех других концов этого необъятного леса группы ратников, хоронившихся по углам до срока. Так все организовал Большак, бывший здесь пока за старшего. Чтобы не мозолить глаза случайным охотникам или заплутавшим людям и не раскрыть раньше срока местонахождение большого отряда арбалетчиков.

Трое ратников в кожаных рубахах выстроились в ряд напротив своих мишеней и стали деловито возиться с оружием.

– Поглядим, на что княжеские деньги потрачены, – пробормотал себе под нос Евпатий, кутаясь в свой ферязь и поглядывая на серо-стальное небо, готовое, судя по всему, очень скоро разразиться первым снегопадом. Поздняя осень уже подходила к концу, готовясь скоро передать свои права зиме.

Между тем новоявленные арбалетчики, которые впервые в жизни увидели это оружие буквально несколько дней назад, уже заканчивали приготовления. Они натянули тетиву, зацепив ее поясным крюком и вставив ногу в стремя, как и положено, распрямились, уперев приклад в плечо. После чего аккуратно, но быстро вложили в ложе единственную выданную стрелу, изготовившись к стрельбе. Большак, видно, решил, что достаточно и одной стрелы, чтобы показать боярину мастерство своих подопечных. Коловрат это оценил и ждал с нетерпением.

– Давай! – заметив, что приготовления закончены, громко скомандовал низкорослый, но широкий в плечах воин, перемигнувшись с Большаком.

Этот ратник стоял неподалеку от стрелков и командовал их действиями вместо молчаливого Большака. То был Бушуй, его помощник, также отправленный Ратишей в эти леса. Сейчас Бушуй помогал в стрельбах пехотинцев, хотя ждал своего часа, чтобы показать, чем он сам занимался все это время. А ему, как отличному всаднику, было велено обучать конных арбалетчиков, до которых покамест дело не дошло.

Трое стрелков, быстро прицелившись, щелкнули курками. Натянутая тетива со звоном распрямилась, вышвырнула арбалетные болты вперед, в направлении набитых соломой мешков, что изображали вражеских воинов. Для сходства им «на грудь» подвесили дощечки, а сверху изобразили из веток нечто походившее на шапку или шлем. Каждому арбалетчику требовалось попасть в эту дощечку или, самое малое, задеть хотя бы мешок.

Две стрелы с хрустом проломили деревяшки, застряв в мешках. Третья прошила мешок чуть выше «щита», с чавканьем вонзившись в стоявшее за ним дерево. Если бы этот болт попал не в мешок, а в реального человека, то разворотил бы ему все горло. А потому Коловрат не стал ругать третьего стрелка за «неточность», а был снисходителен к новобранцам, оставшись довольным результатами стрельб. На его глазах, по сути, рождался «спецназ» армии рязанского князя.

– Молодец, Большак, – похвалил он молчаливого здоровяка, что стоял чуть поодаль, цепко наблюдая за происходящим, – быстро орлов своих научил новому делу. Я доволен. А значит, и князь будет доволен.

Большак, ухмыльнувшись, молча поклонился боярину. Сам обучившийся стрелять за пару дней, он явно имел большой талант к стрелковому делу. А кроме того, еще и наставник из него вышел отменный. Всего за несколько дней он не только сам освоил арбалет, но и умудрился сносно научить держать его в руках почти две сотни крепко сбитых парней, только вчера оторвавшихся от сохи.

– Ну, давай следующих показывай, – приказал Коловрат Ратише.

Тот передал команду дальше и вскоре перед разгоравшимся костром выстроились еще трое стрелков. Все остальные воины отряда арбалетчиков дожидались своего часа в лесу, за пределами поляны, разбитые на небольшие группы, укрытые от случайных взглядов мохнатыми лапами елей. В том числе и всадники.

Впрочем, Коловрат приказал от греха подальше оцепить эту часть леса охранниками и никого не пропускать, ни пешего, ни конного, кто бы здесь ни появился. Задерживать и ждать распоряжений. Хотя и отговаривал его Ратиша от ненужных предосторожностей.

– Места здесь глухие, заповедные, Евпатий Львович. Ты же сам видел, едва дорогу сюда нашли, да и то с провожатыми, – попытался отговорить его Ратиша от ненужных действий, – случайный прохожий вряд ли забредет на эту поляну, даже если охраны не выставить вовсе. Разве что медведь или лось.

Но рассудительный боярин решил все же отгородиться от случайностей.

– Береженого бог бережет, – сказал он Ратише в назидание, и тот больше не спорил. Выставил дозоры по всему лесу вокруг места сбора, чтобы успокоить своего хозяина. И занялся показными стрельбами.

Следующие трое так же размеренно, как и первая группа стрелков, привели оружие в боевое положение. А дождавшись команды, пустили стрелы по своим целям. Но оказались менее удачливы. Только одна из трех стрел продырявила мешок. Остальные две вовсе пропали в лесу, не причинив никакого вреда «неприятелю».

– Негусто, – слегка расстроился Коловрат. – Давай следующих.

Новая группа рекрутов вновь поразила его своей меткостью. В цель попали все трое. Особенно приметил боярин крайнего стрелка, невысокого щуплого с виду мужичка, в лаптях, холщовых штанах и кожаной рубахе. Тот хоть и был явно не из воинского сословия, но с оружием обращался лихо. Быстро и четко заряжал, прицеливался хладнокровно и кратко, пускал стрелу, не теряя ни мгновения. Да и делал все как-то залихватски, с вывертами, даже пританцовывая, как показалось Коловрату. «Этот хоть и тщедушен с виду, в бою, похоже, будет из первых», – решил он, закончив свои наблюдения. И велел подозвать стрелка, едва закончились стрельбы, а новобранцы из третьей группы направились в лес.

– Кто таков будешь? – поинтересовался Евпатий, оглядев хлипкого с виду мужичка, дух которого держался в щуплом теле, похоже, только на природной смекалке. Однако вместе с тем в нем ощущалась какая-то сила иного свойства, питавшая это тщедушное тело из неведомого Коловрату источника. И она была так сильна, что мужичок не находил себе места и не мог простоять спокойно даже мгновения. Его руки и ноги постоянно исполняли какой-то судорожный танец. Пока ждал ответа, Евпатий даже на секунду засомневался в своих выводах, решив, что этот боец скорее какой-то бесноватый, болен падучей или иной хворью.

– Звать меня Зырян, – ответил мужичонка, слегка пританцовывая на месте, – я из крестьян.

– И откудова ты, Зырян? – уточнил боярин, продолжая присматриваться к новобранцу.

– Так знамо дело, откудова, – пожал плечами мужичонка, ноги которого не могли стоять на месте и едва не пускались в пляс, – из крестьян.

Евпатий нахмурился, но сдержал свой быстро закипавший гнев.

– Родом ты откуда, дурья башка? – повторил за него вопрос Ратиша.

– А-а… – протянул мужик, до которого дошло наконец, о чем его спрашивают, – батя мой из-под Ижеславля родом, а я тут народился. Недалече, под Рязанью, деревня Курково.

– Значит, окрестности все хорошо знаешь, – удовлетворенно кивнул Коловрат.

– А то как же, – кивнул мужичонка, поводя плечами, – я сначала землю пахал у купцов Надеевых, а потом скучно стало, и я с коробейниками ихними все дороги здешние обошел. От Коломны до Мурома хаживал и обратно добирался.

– Я смотрю, ты все не остановишься, – усмехнулся Евпатий и продолжил разговор: – Оружие, вижу, любишь. С чего бы, вроде землепашец?

– Так-то оно так, – кивнул Зырян, переминаясь с ноги на ногу, – да только батя мой охотой промышлял сначала и меня приучил с луком на охоту ходить. Я с детства к луку привычный, хоть из крестьян вроде. Душа моя к оружию тянется. Отчего, и сам не знаю. А как Большак мне эту штуковину показал, в деревне отыскав, я глаз от нее отвести не мог. Так и пошел за ним не глядя в этот лес дремучий, словно заколдованный. Такая силища в ней.

– Это, брат, верно, – кивнул успокоенный Евпатий, заметив, как загорелись глаза у Зыряна, когда тот смотрел на арбалет. – Значит, говоришь, к оружию тянет? А ну как не шутки ради, а повоевать придется? Готов?

Зырян поднял глаза к серому небу и, выдохнув пар, ответил:

– Надоело пахать, боярин, не взыщи. Да ноги об дорогу без толку стаптывать. Готов хоть сейчас на войну идти. Все веселее, чем моя жизнь крестьянская.

Помолчал Коловрат недолгое время, смерил мужичонку взглядом суровым и закончил разговор:

– Недолго тебе ждать осталось, Зырян. Скоро все умения твои пригодятся. А сейчас иди с богом.

На лице Зыряна отразилась несказанная радость, словно ему пообещали горы золота и беззаботную жизнь. Он повернулся и, едва не подскакивая на месте, побежал догонять своих товарищей.

– Давай остальных, – приказал Евпатий, задумавшись о чем-то своем, – только побыстрее показывай. А то уж стемнеет скоро.

Для того чтобы ускорить показательные стрельбы, Большак и Бушуй стали выводить пред светлы очи боярина Евпатия сразу по дюжине бойцов, а не по трое, как вначале было задумано. Соорудили по-быстрому еще нужное количество мешков. Бойцы стреляли по-разному, кто попадал, кто мазал. Так продолжалось еще какое-то время, пока Евпатию не стало ясно, как подготовлено его тайное войско. Конечно, это был не лучший отряд в мире. Наверняка где-нибудь во Франкии арбалетчики стреляли гораздо точнее. Но, принимая во внимание, что в Рязанском княжестве, да и, возможно, на Руси вообще, они были первыми в своем деле, Коловрат остался доволен службой Большака и Бушуя. Все было сделано быстро и четко. Конечно, впереди еще было много занятий и стрельб. Но теперь у него было две сотни пехотинцев с арбалетами, которых можно было применять по необходимости на любом из участков фронта, который должен был вот-вот появиться. Как на стенах крепости, так и в чистом поле. Поэтому, осмотрев едва половину воинов, он прекратил проверку.

– Молодец, Большак, – похвалил он, – хорошую службу сослужил. А теперь покажи-ка мне, что ты успел с конными воинами за седмицу разучить.

– То не я, – впервые открыл рот Большак, и Коловрат подивился громкости его голоса, – с конными Бушуй занимался.

– Значит, пусть Бушуй тогда мне покажет, на что вы седмицу потратили.

Бушуй словно только этого и ждал. Он запрыгнул на подведенного коня, скользнул взглядом по изрядно потрепанным мешкам, рядом с которыми уже приладили настоящие щиты, и ускакал с поляны. Когда копыта его коня перестали стучать по земле, на поляне вдруг стало так тихо, что слышно было, как потрескивают сучья в костре. Но не прошло и мгновения, как вновь послышался глухой топот копыт по земле. На сей раз скакал уже не один Бушуй, а целый отряд. Вслед за ним на поляну вырвалось почти две дюжины всадников в коротких кожаных одеждах, без привычных алых плащей, что надевали русские витязи, зато с новехонькими арбалетами наизготовку.

Проскакав мимо костра, они вихрем пронеслись буквально в двух вершках от боярина с помощниками, затем развернулись и сделали круг, словно показывая свое умение сидеть в седле. Евпатий чуть раньше выслушал от Ратиши, что в конную сотню набирали самых ловких наездников, и не только из богатого сословия. После всадники остановились, выстроившись в линию напротив мешков со щитами, вскинули арбалеты и выпустили стрелы по «врагу». Почти все арбалетные болты нашли свою цель. Половина застряла, вонзившись в щиты. Остальные продырявили мешки насквозь.

Коловрат довольно усмехнулся, стреляли всадники совсем неплохо для начинающих. Но представление на этом не закончилось. На каждом из ратников имелась небольшая сумка, висевшая через плечо, в которой хранились стрелы. Вся группа воинов одновременно на глазах боярина принялась перезаряжать арбалеты, не слезая с коней. Ближайший к нему воин уперся ногой в приделанное к ложу стремя и, чуть наклонившись, зацепил тетиву крюками. Затем распрямился. При этом послышался слабый щелчок затвора, достигший слуха наблюдателей. Не отвлекаясь ни на что, воин молниеносно вынул из сумки стрелу, вложил ее в ложе, прицелился и выстрелил. Он буквально на мгновение опередил остальных. Следом послышались щелчки, спускавшие тетиву, и глухой арбалетный залп прошелестел по строю конных ратников. Короткие стрелы забарабанили по щитам, с чавканьем вгрызаясь в дерево. Несколько мешков повалилось на мерзлую траву. Впечатленный увиденным Коловрат представил себе, что произошло бы на самом деле, находясь на месте мешков живые люди. Поляну завалило бы трупами, огласили стоны и хрипы умирающих.

– Молодцы! – не в силах сидеть, Евпатий вскочил со своего места и приблизился к всадникам.

Ратники, развернув коней, встали полукругом напротив пешего боярина. Вечерело, и в темнеющем воздухе лица были видны уже не так отчетливо. Но Бушуя Коловрат разглядел точно. Тот гарцевал на коне с левого края.

– Молодцы! – повторил довольный Коловрат. – И ты, Бушуй, больше всех! Сотня таких бойцов целых трех в бою стоит, а то и больше…

В этот момент его лица коснулась первая снежинка, кольнув холодом и быстро растаяв. Боярин поднял лицо вверх и развернул ладонь, как всегда делал, чтобы убедиться, что начинается дождь или снег. И ощутил ладошкой сразу несколько новых снежинок. Сверху медленно и пока еще робко падал первый снег. Небо разродилось наконец-то снегопадом. Евпатий вдохнул холодный воздух, выдохнул пар, еще раз обвел взглядом строй всадников с арбалетами и подытожил, теперь обращаясь больше к Бушую:

– На сегодня закончим. Остальных орлов завтра покажешь. А сейчас отдыхать всем.

– Сделаем, Евпатий Львович, – подтвердил Бушуй и, махнув рукой всадникам, увел их за собой к месту сбора.

Когда всадники ускакали и глухой топот копыт затих вдали, Коловрат все еще стоял и смотрел им вслед, наблюдая, как кружится первый снегопад. «Вот и зима пришла, – подумал Коловрат, – скоро засыплет поля, замерзнут реки. Лед встанет. А значит, и татары в гости пожалуют. Самое время для похода. Эх, надо поспешать с ополчением. Как-то там Макар и Захар управляются?»

– Разъехались все. Пойдем и мы, Евпатий Львович, – раздался голос Ратиши, который неслышно приблизился сзади. – Большак в глубине леса стоянки заготовил. Там землянки есть и шалаши. Укрыться можно от снега, да ночь в тепле провести. Костры уж развели в укромных местах, еду готовят.

– В тепле, говоришь? – переспросил Коловрат, поежившись от внезапного холода, который спустился сверху на поляну вместе со снегом. – Ну, пойдем. Если за ночь не заметет, завтра всех остальных посмотрим. И пеших, и конных. Хотя и так ясно, что ты молодец. Дело почти сделано. Худо-бедно, а стрелять все умеют. Теперь их только натаскать получше надо – и можно в бой. Орлы!

Ратиша довольно осклабился и повел хозяина по укромной тропке к спрятанным в глухомани стоянкам, а здесь на поляне остался только ночной дозор.

Глава семнадцатая

Ополчение

Как ни беспокоился Евпатий о сборе ополчения, что Макар и Захар собирали, как ни стремился уехать побыстрее, но еще на пару дней решил задержаться. Лично захотел боярин осмотреть всех новобранцев. «Ничего, по первости и без меня управятся, – успокаивал себя боярин, – у них там грамота княжеская имеется, да помощники толковые дадены. У Макара сотник Наум, а у Захара Еремей с Белояром. Разберутся».

Однако если за Макара он был почти спокоен, то дела Захара все же вызывали у него опасения. Но не из-за сложностей с набором крестьянского ополчения, с этим Захар справится, мужик толковый и калач тертый. Не первый год в приказчиках у боярина ходил и большими делами ворочал. Вспомнил Коловрат о нападении на княжеского отпрыска с женой, да о пряжке мудреной, что Ратиша нашел на месте схрона людишек, напавших на обоз. Да что, по словам его, видел он сию пряжку у одного из охранников Ингваревых. А те места аккурат к Пронску примыкали, вотчине Ингваревой. И хотя тот был сейчас в отъезде, а грамоте княжеской перечить никто не станет, все же на душе у боярина было неспокойно. Порешил он для себя съездить в Пронск, разыскать Захара и посмотреть, как у того дела идут. Как только тут управится.

Наутро, вылезая из нагретой костром землянки, где ночевал вместе со своими воинами, Коловрат даже зажмурился: кругом было белым-бело. Выпавший за ночь снег завалил все дорожки и поляны в лесу, но было его, к счастью, еще мало. Лишь тонким слоем укрыл он землю, да и то мог быстро растаять в случае оттепели. Боярин наступил сапогом на белоснежное полотно и с удовольствием услышал хруст сухого снега. Даже улыбнулся отчего-то, потирая быстро замерзшие руки. Все-таки русский человек любит зиму, хотя и жить в это время сложнее.

Заметив, как другие ратники вылезают наружу и греются, кто как может, боярин подозвал знаком Ратишу и приказал:

– Как уедем, пусть одежи теплой привезут сюда тайно, еды людям да сена для коней.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша, растирая лицо первым снегом. – Бушуй и так уж тут под землей целый город выкопал с подземными схронами для еды и оружия. Сам видишь.

– Ничего, запас не помешает, – добавил Коловрат, оглядывая многочисленные землянки и шалаши – Нашим стрелкам здесь сидеть еще долго. Думаю, не меньше месяца. А может, и больше. Будет время мастерства набраться. Так что пущай обживаются.

В этот день стрельбы проходили на снегу. Но и тут новобранцы показали свое умение. Как пешие ратники, так и конные. Боярин вновь остался доволен. Пока не стемнело, успел почти всех посмотреть. А на следующий день, закончив последнюю проверку и наказав еще привезти рукавиц – насмотрелся, как воины отогревают ладошки перед стрельбой, – ускакал по белой тропинке в Рязань вместе с Ратишей и охранниками.

Место стоянки отряда арбалетчиков запрятано было действительно в глубине замшелого бора, куда просто так не доберешься. А потому, хоть снега было мало и кругом из-под елей и сосен еще проглядывала мерзлая земля, выезжал боярин из леса уже затемно, а к самой Рязани прибыл вообще впотьмах. Зато остался доволен, что никому на глаза не попадался и никто его тайный отряд не разыщет до срока.

Лада была рада-радешенька, что муж возвратился хоть и неизвестно откуда, но живой и здоровый. Накормила, напоила, обогрела. Уже собиралась на следующее утро баньку истопить, но Евпатий, к ее немалому удивлению, спозаранку опять засобирался в дальнюю дорогу.

– Ты чего же это, – надула губы красавица-жена, – и денька дома не посидишь? Отдохнул бы еще чуток. В баньку сходил да с сыном поигрался. Он уж забыл, как ты выглядишь, все в разъездах.

– Уж прости, Ладушка, – приобнял жену Евпатий и ласково поцеловал в ушко. – Рад бы, да не могу. Не время сейчас в баньке сидеть. Хоть и скучаю по вам сильно в дороге, но ехать надобно. Дела государственные требуют.

– Это ж какие дела? – нахмурилась Лада, тряхнув волосами, но видно было, что уже подобрела немного. – Али опять не скажешь?

– Да все больше воинские теперь дела, Ладушка, – нахмурился слегка Коловрат, вставая и натягивая на рубаху теплый дорожный ферязь, подбитый мехом. – Князь велел приглядеть, как ополчение собирают. В Пронск мне надобно. Посмотреть, что приказчики делают. На седмицу, не больше.

– Воинские? – переспросил Лада, и голос ее вдруг сделался тише. – Так значит, правду говорят в народе, что скоро татарин нагрянет?

Она подняла свои красивые глаза на молчавшего Евпатия и прямо спросила:

– И когда же это случится?

– Не знаю, Ладушка, – честно признался Евпатий, – никто не ведает, а только случится. Не обойдут они нас стороной. И, по всему видно, ждать недолго осталось. Лихие времена настают, потому и готовимся мы с князем загодя к приходу дорогих гостей.

– Ладно, езжай с богом, – распрямила спину Лада, отогнав игривые мысли, – только возвращайся побыстрее.

Коловрат еще раз крепко обнял жену, надел шапку и направился к выходу. Но, прежде чем покинуть родной дом, заглянул ненадолго в свою тайную комнату, под самой крышей терема, отперев тяжелую дверь потайным ключом, что висел у него на шее рядом с крестиком. Захотелось ему перед дорогой взглянуть еще разок на ту самую пряжку, что потеряли нападавшие на поезд царевича Федора. Ход в комнату вел прямо с лестницы, но через такую узкую и низкую дверь, что больше походил на лаз. Евпатий, несмотря на то что и ему, широкоплечему, было неудобно туда влезать, специально приказал устроить такой вход. На случай непрошеных гостей, охочих до его тайн, чтобы неудобно было как входить, так и выходить.

Боярин осторожно, чтобы не поднимать шума, проник внутрь, зажег припасенную на такой случай лучину – окон здесь не было – и осмотрелся. В довольно тесной каморке было устроено несколько массивных полок вдоль стены, на которых стояло с десяток ларцов и крепких сундуков, обитых металлическими скобами. Самые тяжелые располагались на полу. Сундуки отпирались все тем же ключом да вдобавок имели несколько потайных секретов, известных только боярину. Каждый из этих сундуков и ларцов был сделан по его специальному заказу в собственных ювелирных мастерских. Делали их разные мастера, так что подобрать ключик ко всем секретам сразу не мог никто, кроме самого заказчика.

Был среди ларцов даже один особенный. Среднего размера, но зато из металла кованный, который не сгорит и во время пожара. Им Евпатий особенно гордился и доверял ему самые сокровенные тайны. Именно в нем и хранил найденную пряжку Евпатий до срока, ибо полагал, что пряжка сия может привести к очень большим потрясениям в княжестве, если его подозрения подтвердятся.

Не теряя времени, Коловрат вставил ключик и повернул его три раза. Подождал еще три вздоха, пока секретная пружина не щелкнула, повернул еще дважды. Но и это было еще не все. После щелчка из боков ларца выдвинулось пять прутиков, на которые нужно был нажать друг за другом, но верно. Если очередность нарушить, то ларец замыкался изнутри, и все требовалось начинать сначала. Такой вот несгораемый сейф велел изготовить себе по спецзаказу боярин Евпатий, ибо давно осознал: чем ближе ты стоишь к самому князю, тем больше у тебя причин не доверять никому.

Проделав все движения верно, боярин отомкнул ларец, приподнял массивную крышку и, наконец, взял в руки пряжку, что лежала на самом верху. Кроме нее, буквально пара вещиц хранилась в ларце, но зато пара очень важных вещиц, что стоили дороже денег, так как скрывали в себе чью-то тайну.

Коловрат положил пряжку на ладонь и поднес поближе к лучине. В неровном мерцающем свете его взору предстала округлая пряжка для скрепления накидки на плечах. Такой витязи обычно закалывают алый плащ. Только пряжка явно была не простая и не из дешевых: на ней был изображен золотой петух, клевавший семена. В глаз петуха даже был впаян небольшой изумруд.

– Знатная вещица, – пробормотал Евпатий себе под нос, почти как тогда, когда впервые ее увидел. – Искусно сделана, и стоит дорого. Простой ратник такую не купит. Тут явно кто-то из приближенных Ингваря, если это взаправду его пряжка.

Коловрат покачал на руке изящную, но увесистую вещицу.

– Наверняка на заказ делана. Надо бы мастера разыскать, – продолжал он думать вслух. – Эх, я бы своим показал, враз определили бы, чья рука. А может, и прямо указали. Да только боязно. Золотых дел мастера свой круг держат. Вдруг шепнет кто по дружбе, что я им интересуюсь. Даже если мастер не здешний, все одно слухи быстро разлетаются. Прознает, ищи потом его словно ветра в поле. Нет, тут надо с другой стороны заходить, разузнать сначала, что к чему, а там, глядишь, и на мастера выйдем. А если повезет, может, и без надобности будет уже.

Он аккуратно положил пряжку назад на выстланное бархатом дно ларца. И взял невольно вторую вещицу, лежавшую рядом. Это был золотой перстень с огромным изумрудом, который он нашел в тайной пещере на берегу Оки. Снял с рассыпавшегося в труху пальца мертвеца, у которого не было головы. Случилось это в тот день, когда он хоронил там свой клад.

– Ну, а ты что скрываешь? – спросил у перстня боярин, повертев его в руке.

Этот перстень тоже был довольно странным и тоже делался явно на заказ. Изумруд обхвачен по бокам двумя перекрещенными саблями искусной работы. Хотя боярину вдруг пришла в голову простая и ясная мысль, которая не приходила ранее.

– А может, твой хозяин просто украл или отнял тебя у другого? И нет в тебе ничего, кроме памяти о том злодеянии.

Перстень молча поблескивал, переливаясь огненными боками изумруда.

– Хотя сердце мне вещует, что есть, – добавил, поразмыслив, Евпатий, который вспомнил про кинжал, лежавший в другом ларце. Кинжал прибыл сюда из той же пещеры и был украшен схожим орнаментом, что наводило на мысль о заказной работе. Впрочем, и в этом случае простое ограбление бывшего владельца лихими людьми тоже не следовало исключать.

– Показать бы тебя Ваське, может, он знает бывшего хозяина, – слегка расстроился Евпатий, понимая, что как и в случае с собственными мастерами золотых дел в этой простой мысли имелся небольшой изъян.

Васька действительно мог знать бывшего владельца перстня, какого-нибудь лихого атамана прошлых лет, своего дружка, например. А может, наоборот, заклятого врага, и более того, сам участвовать в его казни. Тогда, после расспросов Евпатия, он мог узнать, где тот хранит золотишко. Васька, конечно, теперь с ним повязан накрепко и достоин доверия. Но все же, случись что… После прихода татар и начала войны все могло измениться. Коловрат верил Ваське, но предпочитал не сообщать о своих тайных схронах на случай ведения партизанской войны. Слишком уж много судеб, включая его собственную, от этого зависело. Велико было искушение. И в случае с золотым запасом воровская честь могла дать сбой.

– Ладно, полежи еще до срока, – решил, наконец, Евпатий, бросая перстень на бархатную подкладку, – придет день, и твою тайну разгадаем. Больно интересно узнать, за что твой хозяин головы лишился. А пока поспешать надо.

Заперев ларец и тайную комнату, Евпатий быстро спустился вниз по лестнице и вскочил на подведенного коня, изо рта которого валил пар.

– Холодает, Евпатий Львович, – приветствовал его Ратиша, тоже по случаю холодной погоды одетый в теплый ферязь, поверх которого все же имелась кольчуга.

– Холодает, – согласился боярин, поправив меховую шапку и оглядевшись вокруг.

Едва рассвело. Кругом все было припорошено неглубоким снежком, отчего казалось белым и чистым. Коловрат попытался пересчитать своих охранников по силуэтам, но быстро сбился со счета – в этот раз он брал с собой полсотни ратников – и махнул рукой.

– Поехали! Путь не близкий.

Отворившие ворота холопы до земли поклонились своему боярину, когда он с посвистом выехал на мощеную улицу и первым поскакал к выезду из Среднего города. Прогрохотав копытами по мостовой, небольшой отряд вооруженных всадников быстро покинул Рязань и устремился по знакомой дороге вдоль берега Оки. Ближе к полудню, когда рассвело совсем, долгожданное солнце взобралось на голубой небосвод, а тени сосен заметно укоротились, отряд достиг знакомого брода неподалеку от Рязани. Здесь речка Проня впадала в Оку.

Преодолев Проню вброд, Коловрат выяснил, что речка еще не встала, а лишь слегка схватилась льдом поверху. Но корка была еще тонкой. Кони крошили ее подкованными копытами, проваливаясь в воду почти по колено. К счастью, здесь было мелко и никто из ратников не утонул.

Оказавшись на другом берегу, Евпатий повернул коня и посмотрел на пройденный брод. Через всю реку тянулась узкая дорожка из перемолотого тонкого льда, который уже начало прихватывать морозцем.

«Это даже хорошо, – подумал про себя Коловрат, – видно, что недавно здесь проходил отряд. Если татары сейчас нагрянут, проследить их легко будет». Но в глубине души Евпатий хорошо понимал, что татары не так глупы, раз завоевали уже полмира. И снег со льдом они тоже не впервые видят, хоть и родились в степях. Дождутся, пока реки встанут, по ним и пойдут, как по дорогам. Единственное успокоение, которое принесла ему эта мысль, заключалось в том, что примерно месяц у них еще есть. Да и совсем незаметно враги подойти не смогут, – тут боярин был уверен, сам кордоны проверял, – расставлены кордоны вдоль всех границ, дадут знать, если кто незваный появится.

К счастью, снега еще выпало мало, и всадники могли скакать во весь опор прямо по дороге, что сначала петляла вдоль поросших лесом берегов Прони, повторяя изгибы русла, а затем вдруг резко ушла от него прямо в густой лес. Здесь дорога становилась ровнее и вела уже прямиком в Пронск. Коловрат торопился, а потому, не снижая скорости, к вечеру того же дня большой отряд всадников достиг крепостных стен. Было уже темно, но охрана на городских воротах признала Евпатия и пропустила внутрь по откидному мосту вместе с охраной. Правил в Пронске брат князя Юрия – Ингварь. Это был его город. Уезжая в поход, Ингварь оставил вместо себя за старшего воеводу Всеволода по прозванию Орех. Этот воевода и встретил боярина в Пронске.

– Здрав будь, боярин! – поприветствовал он Коловрата, едва тот спустился с коня на дворе княжеского терема, куда его сразу определили на постой вместе со всеми ратниками, коих тоже приютили неподалеку.

Всеволод Орех был бородатым и довольно низкорослым, словно гном из северных сказок. Улыбался он широко, всем лицом, как-то сразу располагая к себе.

– И тебе не хворать, – ответил Евпатий, слезая с коня и слегка приобняв за плечи пронского воеводу, с которым приходилось уже не раз встречаться.

– Далеко ли путь держишь, позволь спросить? – поинтересовался Всеволод, когда они с Евпатием уже поднимались по широкой лестнице терема на второй этаж, где их уже ждал горячий ужин.

– Да вот ищу приказчика своего, – проговорил Евпатий, осторожно рассматривая плащ воеводы и сопровождавших его воинов. Пряжки на них были другие. – Он тут в ваших землях уж вторую седмицу народ собирать должен в ополчение. Тебе ли не знать.

– Да знаю, знаю, – криво усмехнулся Орех, – всю округу мне взбаламутил твой приказчик. Народ чуть не силком сгоняет. Хибар каких-то понастроил, воевать холопов учит. Где ж такое видано?

– То не его прихоть, пойми, воевода, – постарался успокоить Евпатий своего провожатого, – князь приказал. Вот мы и выполняем.

– Да знамо дело, что князь, – вздохнул Всеволод, пригладив свою окладистую бороду. – Если б не грамота, я бы его, прости уж, на порог не пустил. Все леса окрестные голытьбой заселил.

– Далеко ли он устроился? – поинтересовался Евпатий, заходя наконец в горницу с накрытым столом и усаживаясь на лавку.

– Да тут с полверсты будет, – отмахнулся воевода, присаживаясь напротив, – завтра с утра сам увидишь. А сейчас время темное, отдохни с дороги да отведай пищи. Чем бог послал, как говорится. И давай медовухи выпьем за здоровье князей наших.

– Отчего ж не выпить, – не дал долго себя уговаривать Евпатий, – дело хорошее.

Выпили, посидели немного, Коловрат расспросил Ореха для порядка о делах воинских, но слишком не засиживались. Устал гость с дороги, и воевода местный это видел. А посему быстро ушел восвояси, уговорившись поутру сопроводить Коловрата к месту стоянки лагеря Захара и собранной им местной голытьбы.

Евпатий дружески попрощался с воеводой и кивнул Ратише, чтобы тот шел отдыхать. Ратников своих Коловрат, чтобы не привлекать лишнего внимания, разрешил поселить на ночь в пристройке у конюшни. С собой взял только Ратишу и трех ближайших охранников, что находились при нем неотлучно. Воевода возражать не стал, все-таки княжеского посланника принимал. Разрешил им лечь рядом с горницей. «У нас спокойно, боярин. Бояться нечего. Но, по мне, пускай хоть в ногах спят, если тебе так охота», – ответил Всеволод на это условие Коловрата.

Поутру, слегка угостившись местной пищей, Коловрат выехал вместе со своими людьми из ворот Пронска вслед за Всеволодом. Миновав перекидной мост, боярин во главе отряда доехал до запорошенного неглубоким снегом берега реки и здесь привычно придержал коня, осмотревшись. Место было знакомое. Не в первый раз он проезжал этой дорогой, которая раздваивалась здесь, уводя путников в разные стороны. В прошлый раз, когда ехал в Чернигов с обозом да повстречал в том пути Ладу, боярин повернул направо. В этот раз воевода Орех, не обратив внимания на легкую заминку, тоже повернул направо от Пронска, ибо, уходя в сторону от реки, только эта дорога вела на север к Ижеславлю и Белгороду и еще далее, а свернув налево, путники направились бы обратно к Рязани. Чуть позднее дорога ушла в лес и стала петлять, вновь приближаясь к реке.

– Далеко ли еще до стоянки? – поинтересовался Коловрат, ожидавший увидеть лагерь едва ли не у стен самого Пронска.

Земля здесь была уже мерзлая, но не сильно, лишь слегка прихваченная первым инеем. Оказавшись меж запорошенных сосен, Коловрат стал высматривать лагерь крестьянского ополчения, но пока видел лишь заиндевелые стволы сосен.

– Еще чуток, – ответил Всеволод Орех, подгоняя коня, который неторопливо шагал по замерзшей дороге, – приказчик твой, странный малый, велел лагерь в лесу разбить, а не в чистом поле, где легче было бы народ собирать. Землянок понарыл, лес повалил кое-где. Одни убытки. Что я князю Ингварю скажу, когда воротится?

– Скажешь, что дело государственной важности исполнял, – отмахнулся Коловрат. – Ингварь сам поймет, что к чему, и в обиде не останется. Мы все под князем ходим.

Воевода умолк, да и по лицу его было видно, что Орех давно уже примирился с этим самоуправством боярского приказчика в его владениях и сокрушался только для порядка. А довольный Коловрат только усмехнулся в усы, уже давно смекнув, что хитрый Захар специально выбрал место подальше от людских глаз, – о том, что народ собирают, скоро все прознают, зато посчитать, сколько людишек там в лесу прячется, трудновато будет.

Вскоре им вновь попалась едва заметная развилка, где от основной дороги уходило в лес сразу несколько тропинок, причем явно натоптанных совсем недавно. В глубине Евпатий, наконец, заметил осторожное движение людских тел и даже учуял носом запах дыма от костров.

– Ну, вот и прибыли, Евпатий Львович, – кивнул вперед воевода Орех, останавливая коня, – езжай прямо, не ошибешься. Как наговоришься с приказчиком, возвращайся назад в Пронск, баньку справим, а я поеду назад – дела ждут.

– Бывай, – не стал задерживать его обрадованный такому исходу Коловрат, которому лишние уши сейчас были совсем не нужны, – посмотрю, что к чему, и к вечеру буду.

Воевода с несколькими провожатыми уехал назад, в сторону Пронска. А отряд Коловрата, повернув коней на тропинку, вскоре наткнулся на пятерых стражников, охранявших подступы к лагерю. Целых пять человек выскочили из засады на проезжую тропинку, выставив вперед копья и перегородив дорогу неизвестным гостям. Однако, узрев перед собой несколько десятков тяжеловооруженных всадников, охранники несколько опешили, чуть опустив копья и даже позабыв спросить, о чем полагается в таких случаях. Рассмотрев их с высоты своего коня, Евпатий без труда определил, что перед ним недавние крестьяне, облаченные в кожаные рубахи и едва научившиеся держать в руках копье.

– Ну, чего молчишь, дурило? – незлобиво спросил он ближнего охранника, бородатого мужика в рваной шапке. – Видишь – незваные гости едут. Чего спросить-то надобно?

Мужик озадаченно посмотрел на Коловрата, потом перевел взгляд за его спину, где маячили крепкие молодцы, каждый при копье, мече или палице, и выдавил из себя:

– Откудова?

– Ну, это тоже можно узнать, – милостиво кивнул боярин, – но прежде надо выспросить – кто такие и куда едут? А уж потом откудова. Эх ты, охрана.

Мужик, не опуская копья, немного поморгал глазами и, осмотрев богато одетого всадника, наконец, осторожно произнес:

– Кто таков?

– Вот, – обрадовался его собеседник, распрямившись в седле, – с этого и надо было начинать. А то – откудова? Но спешу я, а потому отвечу сразу на все твои вопросы, кои ты и задать еще не успел. Итак, звать меня боярин Евпатий Коловрат. Слыхал?

Крестьянский воин замотал головой.

– Не слыхал? – удивился Евпатий и, обернувшись к Ратише, с улыбкой наблюдавшему за забавой своего боярина, довольно громко заметил: – Ну все, теперь нас точно никуда не пропустят.

Чем вызвал здоровый смех за своей спиной.

– Ну, ладно, – согласился Евпатий, которого развеселила эта неожиданная история, – я птица незаметная. А про самого князя Юрия-то слыхал?

Не дождавшись ответа, удивленный боярин вновь посмотрел на Ратишу и терпеливо уточнил:

– Ну, про Рязань-то хоть слыхал, болезный? – И не дожидаясь ответа, добавил, словно подсказывая: – Город такой богатый. В паре дней пути отсюда стоит.

– Мы местные, – неожиданно отозвался охранник, – отродясь далече Пронска не ходили. Нам не надобно.

– …Темнота, – пробормотал вполголоса Евпатий, даже слегка опешивший от такого ответа.

Но едва оборвавшийся разговор неожиданно вошел в новую силу.

– Ты чего нам тут зубы заговариваешь? – раздался вдруг бойкий голос из-за спины ближнего охранника. – Говори, чего надобно, или проваливай отседова! Мы здесь для того и поставлены, чтобы выпроваживать всяких любопытных до нашего дела.

– Это кто там такой борзый? – подал голос Ратиша, погладив свою палицу.

Он быстро сообразил, что боярину не пристало с холопами препираться без особой надобности.

– Ну я, – вышел наперед всех другой охранник с копьем наперевес.

– Тебя как звать? – уточнил на сей раз сам Коловрат.

– Митрофан, – ответил борзый крестьянин, поигрывая копьем, – а тебя?

Боярин оценил полезную в воинском деле ретивость и сделал знак повременить Ратише, который уже потянулся за карающей палицей.

– А меня боярин Евпатий Львович Коловрат, – ответил боярин, уже понемногу теряя терпение от затянувшегося разговора с туго соображавшими ополченцами. – Прибыл я сюда по очень важному делу к слуге своему Захару, коего ты знать должен, и тороплюсь маленько. Так что, друг Митрофан, веди меня к Захару побыстрее, а то я сам пройду. А вас всех потом награжу за службу, да так, что мало не покажется.

Митрофан смерил наглым взглядом боярина и вдруг заявил:

– Ну так бы и сказал, что к Захару едешь. А то куда да откудова… Только время зря потеряли.

Спустя недолгое время Евпатий уже сидел в землянке у Захара и пил с ним травяной чай, расспрашивая о делах.

– Ты прости меня, Евпатий Львович, – повинился Захар, узнав о случае с охранниками, – крестьяне, голытьба. Всю жизнь пахали в этих местах, ни черта не понимают в воинском деле. Те, что с тобой повстречались, еще из лучших будут, а остальные… – Он в сердцах махнул рукой, отвернувшись в сторону.

– Ну, ты же сам повелел всех собирать да воинскому делу наскоро учить. Вот и собрали всяких тугодумов от сохи. Попробуй научи их в строю стоять да мечом махать. Безнадега. Еремей с Белояром уже и так их, и этак учат. А почитай, все без толку.

Захар повернул голову и посмотрел прямо в глаза своему боярину.

– Ох, разбегутся они кто куда, Евпатий Львович. Едва только татарин заявится.

– А ты сделай так, чтобы не разбежались, – упрямо повторил Коловрат, – их дело не строем против конницы биться, а обозы да отряды мелкие по дорогам изводить, чтобы нигде врагу спокойного житья не было. С этим они справятся. А как начнут татары жечь их села, то и пуще ратников биться станут. Обожди, придет время.

– Скоро ли? – спросил Захар.

– Про то никому не ведомо, – посерьезнел боярин, допивая терпкий настой из долбленой деревянной чашки: Захар устроился здесь по-походному. – Покуда нету, но скоро заявятся.

Встал Евпатий, насколько позволял низкий бревенчатый потолок, сделал несколько шагов взад-вперед по мерзлому земляному полу, едва отогретому горевшим в углу костерком. И снова сел на лавку напротив своего приказчика.

– Сколько людей уже собрал?

– Полторы тысячи, Евпатий Львович, – ответил приказчик, – а скоро еще подойдут из крайних деревень. Ужо, почитай, две будет. Селить негде, сам видел. Землянок, что понастроили, покуда холода не настали, не хватает теперь. Что делать – не знаю.

– Две тысячи это хорошо, – похвалил Коловрат, – здесь больше не собирай народ. Этих под началом Белояра оставь тут, потом в Рязань отведешь. А сам с Еремеем иди далее в Ижеславль, там амбары знатные, много народа расселить можно. И землянки рыть не будешь. Остальных там собирай.

– Так то же купеческие амбары? – озадачился Захар. – Ропот пойдет.

– У тебя грамота княжеская, чего тебе еще надобно? – вперил в него тяжелый взгляд Евпатий. – Бери, что надобно, и не спрашивай. А ропот уже идет. Ты вон тут уже навоевал порядочно, Орех спит и видит, как бы тебя подальше из пронских земель сплавить.

Боярин посмотрел на почти затухший костерок, дым от которого заполнил всю землянку и едва уходил в щель под прилаженную наискось бревенчатую дверку. Вдохнул поневоле дым, чихнул. Продолжил речь, положив руки на колени теплых шаровар.

– Нынче времена такие, Захар, что без ропота никак не обойдется. Сам знаешь. Да только наплевать на него. А недовольные всегда найдутся. Да еще предатели всякие. Как только татарин придет, столько их повылазит изо всех щелей, как тараканы, успевай дави. И купцы те, что только про деньги помнят, откупиться задумают. Но, слава богу, князь у нас смышленый. Авось не даст разгуляться крамоле в государстве. Только подмогнуть ему надобно.

Коловрат неожиданно умолк. Встал и даже отворил со скрипом небольшую дверку в землянку, больше походившую на лаз в лисью нору, внимательно осмотрев сквозь щель окрестности. Кроме двух ратников, охранявших в дюжине шагов подступы, никого не заметил. Лишь вдалеке на опушке копошились люди: Еремей зычным голосом и пинками подгонял крестьян, не желавших крепко держать оружие в руках и воевать сообща.

Убедившись, что никто не греет уши у дверей, боярин вернулся на место.

– А крамола, Захар, может и здесь завестись. Ты, покуда народ собираешь, приглядывайся к воеводе и охранникам Ингваревым и попытай осторожно, не терял ли кто из них пряжку, на которой золотой петух с изумрудом в глазу клюет зерно. Пряжка примечательная, бедняку не по карману. А ты сейчас хоть и с бедняками знаешься, а все одно с городскими властями по делам княжеским будешь постоянно пересекаться. Как здесь закончишь, про то же в Ижеславле и Белгороде проведай. Только осторожно. Напрямки не ходи. Всегда окольно. Больно уж дело темное. Не уверен я, а ошибиться тут нельзя.

– Понял, Евпатий Львович, – кивнул Захар, понизив голос до шепота, – хорошо бы взглянуть на ту пряжку, но ежели нет с собою, понимаю. Описал ты ее достойно. Мне хватит. Что смогу – сведаю. Дозволь спросить только, неужто сам князь Ингварь злое задумал супротив брата? Мыслимо ли?

Коловрат не успел ответить. Снаружи раздался топот копыт по мерзлой земле и ржание коня, которого вздернули на дыбы.

– Стой! Куда прешь! – послышались окрики охранников.

– Где боярин Евпатий? – раздался в ответ зычный голос всадника.

Коловрат, почуяв неладное, встал и, распахнув скрипучую дверь, шагнул наружу.

– Я боярин Коловрат, – заявил он, распрямившись и осмотрев всадника, по виду княжеского гонца. И он не ошибся.

– Письмо тебе, Евпатий Львович, от князя Юрия.

Дернув поводья, гонец проехал между расступившимися охранниками, вытащил из-за пазухи запечатанный свиток и, чуть свесившись из седла, подал его боярину. Коловрат быстрым движением сломал княжескую печать, пробежал глазами короткое, в несколько строчек, послание.

– Скажи князю Юрию, скоро буду, – отпустил Евпатий гонца, а сам вернулся в землянку, у входа в которую сейчас стоял еще более чем прежде озадаченный Захар. Ни о чем не спрашивая, он проследовал за боярином обратно в землянку.

– Ну, вот и ответ на твой первый вопрос, – сказал Коловрат, когда вновь остался с приказчиком один на один, – недолго погостил. Ингварь с окраины вернулся. Князь зовет меня в Рязань на совет.

И добавил уже как-то буднично, словно это было давно известно:

– Татары встали лагерем на Воронеже.

Глава восемнадцатая

Совет княжеский

Долго смотрел Юрий сквозь заиндевелое слюдяное окно на припорошенную снегом Рязань, еще тонувшую в утреннем сумраке – собрал он всех ни свет ни заря. Наконец, оторвал князь свой взгляд от колокольни собора и обернулся в зал, где чуть в стороне от пустовавшего раззолоченного трона, сидели, на резных стульях участники тайного совета. Ближе всех с непроницаемым лицом боярин Святослав, что устраивал дела с инородцами. Боярин был в отороченных мехом одеждах. За ним княжеский брат Ингварь – широкоплечий и черноволосый мужчина с окладистой бородкой и пронзительным взглядом, одетый в раззолоченный ферязь. Рядом в легких кожаных доспехах тысяцкий его Тишило, знатный воин, но невесть зачем позванный на сей важный сход и словно только что спустившийся с боевого коня. Последним в этом ряду, в красном ферязе с меховым подбоем, сидел боярин Евпатий, коему вверена была теперь оборона самой Рязани. Большой совет со всеми рязанскими боярами и епископом назначен был на полдень, но до той поры, похоже, князь Юрий хотел уже иметь свое княжеское решение.

Воеводу Богдана Коловрат нигде не заметил и был немного обеспокоен его отсутствием, озираясь по сторонам, словно ждал, что вот-вот раздастся зычный голос слуги у дверей и воевода вступит в зал с резными колоннами своей тяжелой поступью. Однако вышло иначе. Юрий Игоревич, словно услышав его мысли, сказал:

– Евпатий последним прибыл и не знает еще всех новостей. Ты расскажи ему, брат, как дело было. Ибо это его коснется напрямую.

Князь Ингварь посмотрел как-то странно на Коловрата, словно удивился, заметив его здесь. Затем пригладил свою окладистую бороду и будто нехотя заговорил, повторяя свой рассказ.

– Мы уже почти окончили поход по землям бунтовщиков, прошлись огнем и мечом широко. По всей восточной окраине вдаль от того места, кое боярин Евпатий нам указал. Привели к покорности все местные племена, кого пожгли, кого порубили и собакам бросили, многих вздернули на ветках…

Слушая этот рассказ о карательном походе против бунтовщиков, Евпатий испытывал двойственные чувства. С одной стороны – предателей нужно было покарать, особенно накануне войны с татарами. И он сам это начал, раскрыв заговор лесных племен против рязанской власти. Но при этом боярин поймал себя на мысли, что он это делал в силу жесткой необходимости, а князю Ингварю явно нравилось вешать и топить в крови поселения лесных жителей. Он с нескрываемым наслаждением в голосе и уверенностью в своей правоте рассказывал, как избил принародно палками, а затем распял четверых женщин нагишом на столбах вдоль дороги, чтобы остальным неповадно было. То и дело за время рассказа Евпатий поглядывал на Юрия, но по непроницаемому лицу рязанского князя было невозможно сейчас прочесть: одобряет ли он жестокости брата в силу военного положения, или можно было обойтись малой кровью. Однако весь этот рассказ оказался лишь вводной частью к основной новости, которая потрясла Коловрата гораздо больше, чем многочисленные казни бунтовавших крестьян.

– …и когда мы, почти сделав дело, уходя из приграничных лесов остановились на ночлег в деревеньке у самой их кромки, на нас напал летучий отряд всадников. Судя по всему, это были татары, и привел их кто-то из местных, больно уж хорошо они знали дорогу. Мы, конечно, отбились и положили многих там же. Но…

Ингварь умолк на мгновение, бросив косой взгляд на князя Юрия.

– В том ночном бою погиб воевода твой, княже, Богдан. Убили его предательски со спины, вонзив копье. Убийцу мы, конечно, зарубили тут же. Вот тысяцкий мой Тишило, – кивнул в строну своего соседа Ингварь, – что правой рукой воеводы Богдана был в этом походе, и зарубил его. Тот местный оказался, из предателей лесных, что к татарам переметнулись. Но воеводу уже не вернешь… Большая потеря, особливо сейчас.

Ингварь помолчал еще немного и добавил, подняв глаза на Юрия:

– Прости, брат, недоглядел.

Юрий Игоревич неожиданно спокойно и привычно кинул как человек, который слышит эту плохую новость не впервые. Затем отошел от окна и сделал несколько шагов вдоль гостей, словно раздумывая о чем-то своем и вовсе позабыв о них. Позже остановился напротив Святослава и, все еще глядя в пустоту перед собой, произнес, повторяя слова Ингваря:

– Да, потеря большая. Особливо сейчас.

Евпатий же, услышав о смерти воеводы Богдана, вновь испытал странное чувство, ибо глядел все это время на лицо Ингваря. Показалось ему, что не все рассказал князь о том, что случилось в ту ночь. Да и тысяцкий его как-то странно ощерился, когда его похвалили за то, что покарал убийцу. «Ой темнит что-то князь, – подумал Евпатий, в душе у которого всколыхнулись старые подозрения, – явно темнит. Может, и правда что-то задумал. Надо бы за ним приглядеть».

Осторожно переводя взгляд с Ингваря на его помощника, Коловрату пришел в голову резонный вопрос, кое-как объяснявший присутствие этого военачальника на совете у князя: «Богдан погиб. И кто же у нас теперь воеводой будет? Уж не этот ли Тишило, ставленник Ингваря. Боец лихой, это правда. Да только злато сильно любит, как сказывают, да грешки кое-какие водятся покрупнее. Душонка темноватая, в общем. Такого и купить могут по крайности. Если князь такого поставит поперед всех, неизвестно, как потом все обернуться может в государстве. Нет, этот Ингварь явно что-то задумал».

В эту минуту Юрий Игоревич словно пришел в себя и нарушил тягостную тишину, заговорив громким голосом:

– Остались мы без воеводы нынче. Скверно. Но, видать, судьба такая, и об этом после договорим. Надо думать, как быть дальше. И, прежде чем решать что-то, тебе, Евпатий, остальные новости сам я дорасскажу, – заявил рязанский князь, обернувшись к нему.

– Так вот, – начал Юрий, скрестив руки на груди и повернувшись лицом к Коловрату, но стоя все еще перед Святославом, – главная новость нынче такая. Не успел брат мой, Ингварь, с войском своим в Рязань вернуться, как вслед за ним заявились татарские послы. Прибыли от хана Батыя, что встал в верховьях Воронежа с несметным войском, и требуют от меня десятины во всем: золоте, конях, людях. А иначе… сами знаете, чем грозят. Растоптать мое княжество копытами коней татарских, сжечь Рязань, жен да детей наших рабами своими сделать. Или просто предать всех лютой смерти. Судьбу нашу описали посланники Батыевы вполне ясно. И не так, как я ее себе год назад представлял. Прав ты был, Евпатий.

Встретившись глазами с княжеским взором, при этих словах Коловрат вспомнил Ладу и подраставшего сына. Поневоле дернулась его щека и пальцы сжали подлокотник резного стула так сильно, что едва не сломали.

– И теперь только один вопрос у нас есть сегодня, други, – сказал князь, отворачиваясь от Коловрата и обводя пронзительным взором всех собравшихся, – что делать будем с этим условием? Дали татары мне седмицу на размышления. И что лукавить, есть уже у меня ответ Батыевым посланникам. Но прежде вас хотел послушать, а потом и боярский круг.

Тишина, повисшая после речи князя рязанского, продлилась не долго.

– Надо к обороне готовиться, – первым начал Ингварь, упершись руками в коленки, – а тем временем за подмогой послать к великому князю во Владимир, да еще в Чернигов. Ну и в Муром, само собой. Если рати подоспеют вовремя – авось отобьемся. Только…

Ингварь умолк ненадолго и закончил, обернувшись на своего тысяцкого и как бы вовсе не замечая сидевшего рядом с ним Коловрата:

– Только, прости, княже, воевода нам теперь толковый нужен. Вот хочу тебе слово молвить за своего тысяцкого Тишило. Он у меня заместо воеводы Ореха службу часто исполняет. Из первейших и верных воинов будет. В походе себя показал отменно. Не один десяток предателей своей рукой умертвил. Смело ему можешь войско доверить, да и оборону Рязани, если понадобится. Совладает. Ну, ты и сам знаешь, что он за тебя живота не пожалеет.

«Интересный поворот, – подумал Евпатий, бросив короткий взгляд на князя Ингваря, – вон он куда метит».

– За подмогой пошлем, – кивнул Юрий Игоревич, неторопливо и по порядку отвечая на все предложения своего брата, словно не замечая, что того больше интересовало, кому воеводой на Рязани быть. – В Муром послали уже гонцов. Князья муромские Юрий Давыдович и Олег Юрьевич, друзья мои верные, рать собирают. Обещали быть в Рязани с дружиной в четыре тысячи мечей седмицы через две, может три. Дети твои, Ингварь, и мои племянники, Олег да Роман, коих летом еще отправил в Муром присмотреть за делами, с ними прибудут.

«Про сыновей-то я и забыл», – подумал вдруг Коловрат, словно упустивший важную деталь в своих размышлениях, и посмотрел на Ингваря, но тот и бровью не повел. Оба его сына, коим уже исполнилось по восемнадцать и двадцать с лишком лет, командовали конными отрядами в дружине Юрия, но располагались те отряды в Пронске. Зачем рязанский князь услал еще летом обоих сыновей Ингваря в союзный Муром, про то ведал только сам Юрий.

– А покуда я пошлю гонца в ближнюю степь, что нам дружна, за родственником своим князем половецким. Хан Богун[59] обязан мне многим.

– Татар все равно больше, – вставил Ингварь, – надо великого князя просить о помощи.

Юрий смерил взглядом Ингваря и продолжил не торопясь. Тут и Коловрату показалось, что Юрий явно медлит с просьбой о помощи к владимиро-суздальскому властителю, обладавшему самым большим войском. Словно и вовсе он не хотел этого делать. Да только супротив татар в одиночку было не выстоять, это понимали все. Хотя точных сведений о прибывшем на берега Воронежа войске Батыя еще не было. Во всяком случае, у Коловрата.

– И до Георгия Всеволодовича дело дойдет вскоре, – нехотя выдавил из себя, наконец, князь Юрий, бросив взгляд в окно, где первые лучи зимнего солнца уже тронули купола Борисоглебского собора.

Затем рязанский князь повернулся к боярину, что устраивал дела с инородцами, и так пристально взглянул на него, словно в чем-то подозревал.

– А ты чего молчишь, Святослав? – спросил Юрий Игоревич, вперив взгляд в хранившего молчание до сей поры умудренного опытом боярина. – Разговор как раз по твоей части выходит. Что думаешь?

Многомудрый боярин и тут не стал торопиться. Он поправил мех на своем вороте, потеребил пышные усы, медленно вздохнул и молвил:

– Думаю я, что послов к Батыю надо засылать, чтобы время тянули. С дарами несметными. Пусть татары думают, что мы согласны на поклон идти и дать им все, что они запросили. А ты тем временем войска соберешь, сколько надобно. Из Мурома, из степи половецкой, ежели татары еще им путь не отрезали…

– Богун найдет дорогу, – отмахнулся Юрий, – не раз уже кружным путем и в Киев, и в Чернигов добирался. Знает наши земли не хуже своих.

– И про Михаила Черниговского не забудь, княже, – напомнил Святослав, – он боец из первейших будет. Не хуже великого князя. Да и войско у него сильное. С такой подмогой мы, может, и выстоим.

– Про Михаила Черниговского я помню, – кивнул Юрий, посмотрев прямо в глаза боярину, – да только тут крепко подумать надобно. Ты не хуже меня знаешь, что ревнует великий князь нас к Чернигову. Не понравится ему эта моя просьба. Да и Михаил с Георгием в друзьях близких, прямо скажем, не ходят. Родственники великого князя вокруг земель Михаила уже сидят и на его престол посматривают. Ярослав Всеволодович в Киеве, а сын его малолетний Александр в Новгороде. Можем без обоих помощников остаться в трудный час.

Святослав опять замолчал, нахмурившись, но на сей раз молчание длилось не долго.

– А ты не говори великому князю, – просто посоветовал он, хитро прищурившись, – отправь кого-нибудь в Чернигов тайно. Ежели все пройдет гладко, у нас защитников прибавится. А если нет… то и выхода у нас другого нет, сам знаешь. На одного великого князя надеяться – можем и прогадать. Даже если пообещает войско, может и не прислать в нужный час. Не забыл ли ты, как у его отца в темнице сколько лет просидел по малолетству за подозрение в дружбе с князьями черниговскими? Георгий тебя выпустил, это было, да только ведь взамен от тебя дружбы вечной ждет и подчинения. Он сам с норовом отцовским. А отец его тридцать годов назад Рязань дотла сжег. Мне ли тебе об этом напоминать. Сам все знаешь.

При этих словах о прошлом Юрий посмурнел лицом, а Ингварь едва заметно повел головой, словно эта мысль была ему неприятна, что не ускользнуло от наблюдательного Евпатия.

– Ну что ж, – кивнул решительно после недолгих сомнений Юрий, – обдумаю сие. А пока давай решать, кого отправить в посольство к Батыю. Ибо насчет послов у меня сомнений нет. Тут ты прав – надо время тянуть, пока войско соберем да помощи ото всех дождемся. Остальные бояре это решение поддержат. Дары богатые надо отправить к Батыю, пусть думает, собака, что мы покоримся скоро.

– Тут ратными людьми да купцами не отделаться, – произнес Святослав, осторожно поднимая глаза на Юрия, – дело государственное. Должен кто-то из княжеского рода поехать, хоть может и не вернуться вовсе. Но Батый других слушать не станет.

– Если я поеду, – начал Юрий, кинув взгляд на Ингваря, – народ заволнуется.

– Не о тебе речь, княже, – отмахнулся Святослав, – тебе ехать нельзя. Ты должен в Рязани оставаться, ибо на тебя только народ и надеется. За тебя молиться и головы класть будет, когда дойдет до сечи. А ежели тебя в пленниках Батый задумает оставить… или еще чего, то Рязань падет скоро.

Он умолк на мгновение, словно подбирая слова, и наконец-то высказал свой совет:

– Княжич Федор должен ехать, думаю. А даров мы ему насобираем, Рязань – город богатый. Если не откупимся, то хоть время потянем.

– Хорошо, – быстро кивнул Юрий, но Коловрату показалось, что принять такое решение ему было нелегко, – сам думал об этом. Федор поедет в сие посольство с дарами.

И спустя выдох добавил:

– И ты ним поедешь, боярин.

Святослав вздрогнул, но перечить не стал, словно бы ждал такого исхода.

– Воля твоя, княже. Поеду, если прикажешь, – ответил он, в задумчивости поглаживая бороду.

– А кому еще, Святослав, в этот час я доверю жизнь сына своего? – спросил Юрий, в упор глядя на седовласого боярина. – Ты муж многомудрый, и дары довезешь, и за сыном приглядишь. Он у меня хоть и не глуп, но молод и горяч еще. Дров наломать может. Особливо с татарами, когда встретится. А ты его и охолонишь, ибо рядом будешь. И советом поможешь, как переговоры с ханом Батыем вести, ты в этих делах мастер. В общем, сделай так, чтобы Федор обратно живым вернулся и сам свою голову береги. Главное, время потяни. Обещай ему все что угодно. Все равно ничего мы ему не дадим, пока живы будем. А помрем, все сам заберет. Только чует мое сердце, не только за нашим золотом они сюда пришли.

Юрий внезапно прервал свою речь, вновь отойдя к окну. Затем не оборачиваясь произнес:

– Завтра обоз должен быть готов. За Федором я уже послал, к вечеру будет.

Святослав при этих словах вздрогнул и с удивлением поднял глаза на князя, но ничего не сказал, а лишь покачал головой, ухмыльнувшись в усы. Коловрат же подивился прозорливости Юрия, который будто наперед знал, как все обернется.

– Послезавтра спозаранку и отправитесь. – продолжал Юрий. – Аккурат к концу срока, татарами обозначенного, на Воронеже будете. А мы пока другими делами займемся.

– Все исполню, как велел, – кивнул Святослав и встал, поправляя меховые одежды. – Поеду к Батыю с дарами, время тянуть и княжича твоего, даст бог, верну назад невредимым. Да и сам, может, возвернусь. Мне помирать еще неохота.

Усмехнулся вновь боярин сквозь усы и сделал шаг к выходу. Евпатию, как и всем собравшимся в этот ранний час в зале княжеского терема, показалось, что решение принято и разговор окончен. Но он ошибся. Еще не все были довольны итогами тайного совета. Один важный вопрос завис в воздухе и оставался нерешенным.

– Дозволь спросить, брат, – вновь подал голос Ингварь, – а как же нам с воеводой быть? Надо же над войском поставить кого-то и Рязань к обороне подготовить. В этом деле нужен надежный человек.

Неожиданно этот вопрос решился очень быстро. Обернувшись к Ингварю, рязанский князь громко, так что во всех углах зала было отчетливо слышна его речь, произнес:

– Есть уже такой человек. Рядом с тобой сидит.

Ингварь, похоже, не ожидавший так легко добиться свой цели, с радостным удивлением воззрился на Тишило, а тот с недоверием на Юрия. Но князь, как оказалось, еще не закончил и зычным голосом приказал:

– Встань, Евпатий!

А когда изумленный боярин встал во весь рост, объявил:

– Вот, други мои, перед вами новый воевода рязанского войска – Евпатий по прозвищу Коловрат.

Святослав только ухмыльнулся в усы, а по лицу Ингваря промелькнула кривая усмешка. Тишило не скрывал разочарования.

Князь первым шагнул к новоиспеченному воеводе и обнял его от души.

– Служи, Евпатий, Рязани, князю своему да народу верой и правдой, – добавил он, отступая на шаг. – Сегодня на совете боярском объявлю об этом. А после получишь все регалии.

– Благодарю, княже, – только и выдавил из себя Евпатий, у которого дух перехватило от такого поворота событий.

Следом подошел боярин Святослав, поздравил от души и направился к выходу. Ингварь вышел, не сказав ни слова. Зато Тишило приблизился, посмотрел Евпатию прямо в глаза и тихо проговорил:

– Ну, бывай, воевода.

Словно пообещал: «Встретимся еще на узкой дорожке». И Коловрат почему-то поверил, что именно так все и будет. Оказавшись у самых дверей, Тишило накинул на плечи свой плащ, закрепив пряжкой. При свете первых лучей солнца, уже пробравшихся в зал, на его плече тусклым золотом сверкнула пряжка с петухом.

Глава девятнадцатая

Татарское посольство

Разговор на большом сходе длился до самого вечера. Много было шума и ропота, чуть до драки не дошло, особенно когда узнали бояре, что татарское войско в нескольких днях пути стоит от самой Рязани. Многие откупиться надеялись, а не воевать с татарами, мол, пройдет Батый стороной. Но, в конце концов, все вышло, как Юрий и задумал. И послов к татарам решили отправить для отвода глаз, пока помощи дожидаются от союзных князей, и воеводу нового утвердили. Молод был больно воевода рязанский, хотя и знаком всем, да много у него завистников оказалось. Не всем боярам по душе пришелся князев выбор, многие тут за Ингваря стояли и на Тишилу надеялись. Но когда сам епископ рязанский слово за Евпатия молвил, согласились. Хоть и роптали по углам многие. Поблагодарил Евпатий всех за доверие и обещал памяти воеводы Богдана не посрамить. А еще – не щадить живота своего в бою за Рязань-матушку, если доведется с врагами вскорости схлестнуться.

Не успели разгоряченные бояре с гомоном разойтись в темноте по домам своим, ибо темнело уже, зимний день кончается быстро, как прибыл на двор княжеского терема поезд из четырех саней под охраной многочисленной. Глядя из окна терема, Евпатий, который с самого утра не покидал в этот судьбоносный день княжеского жилища, насчитал не меньше сотни всадников. А в предводителе их, несмотря на мятущийся свет от факелов, опознал сотника Наума.

«Значит, это княжич прибыл из Красного, – догадался Евпатий, вспомнив слова Юрия о том, что сына его уже вечером ждать следует. – А кто же тогда Евпраксию с наследником охраняет? И где, интересно, мой приказчик Макар?»

Вернувшись с половины пути из Пронска, где он пообщался с Захаром и понимал, как идет сбор ополчения в тех краях, он так и не успел доехать до Красного, куда собирался следом, чтобы узнать, как идут дела у второго приказчика, Макара. Никаких вестей от того не было. Но с ним был отправлен и Наум, а раз Наум здесь, значит, он должен был знать, что происходит в окрестностях Коломны, и иметь последние сведения от Макара. С этой мыслью Коловрат поспешил вниз.

К своему удивлению, спустившись на крыльцо, он увидел не только княжича Федора, но и его красавицу жену Евпраксию, а рядом няньку с малолетним наследником на руках, завернутым в теплый кулек из шерстяных одеял. Позади в темноте толпился еще какой-то народ, который было не разглядеть.

– Вот уж не чаял вас всех сразу здесь увидеть, – улыбнулся Евпатий, поклонившись княжичу и его жене. – Думал, Федор, что не станешь молодую жену с наследником на зимней дороге морозить.

Но Федор не церемонясь шагнул вперед и обнял новоиспеченного воеводу.

– Рад видеть тебя, Евпатий, – сказал он, отступая на шаг, – мы морозов не боимся.

А оглянувшись на красавицу жену в песцовой шубе и шапке, из-под которой спускалась длинная черная коса и сверкали голубые глаза, добавил:

– Да и Евпраксия меня одного отпускать отказалась. Как велел батюшка мне в Рязань ехать для срочного дела, так все и решили отправиться.

– Здравствуй, боярин, – поприветствовала его Евпраксия своим ангельским голоском.

– А что за дело-то, знаешь уже? – уточнил Евпатий, еще раз поклонившись жене княжича, поневоле понижая голос и настороженно глядя в глаза Федору.

– Нет еще, – махнул рукой Федор, не заподозрив ничего, – но, видать, стряслось что-то, раз он меня из Красного так быстро назад вернул. Думал там до весны просидеть.

– Ну, тогда ступайте в терем, отогрейтесь с дороги. Там князь вам все и поведает, – сказал Евпатий и, обернувшись, махнул рукой: – Да вон он и сам идет.

– А мы не одни, Евпатий, – заявил вдруг Федор, уже шагая в сторону крыльца, – мы тебе людей твоих привезли, не взыщи, но, думаю, доволен будешь. Макар твой там такого шороху навел – меня бояре местные еле упросили его увезти с собой.

И, не дожидаясь ответа от изумленного Коловрата, шагнул с Евпраксией на ступеньки крыльца. В этот момент на крыльце возник князь Юрий Игоревич, заключивший сына и сноху в свои объятия, а потом и малолетнего наследника престола покачав на руках. Но Евпатий уже не смотрел на них, поскольку, обернувшись, узрел перед собой две запорошенные снегом фигуры, выступившие из темноты. В одной он опознал завернутого в зимний ездовой ферязь Макара, а вторым был сотник Наум, уже сошедший с коня.

– Ну, соколы мои, и как вас сюда занесло? – перешел сразу к делу Евпатий, слегка удивленный таким поворотом. Сегодняшний день вышел богатым на неожиданные события. – Вас в дальние края дела важные отправили делать. А вы зачем сюда вернулись без приказа?

– Так мы это, Евпатий Львович, – стал оправдываться Макар, – дела-то все переделали, как ты и велел. Почти две тыщи народу собрали с Наумом со всех окрестностей, да оружие худо-бедно держать в руках научили.

– И где же они сейчас? – уточнил Коловрат, вспомнив, что теперь он воевода рязанский и должен знать, где все его силы находятся, даже такие худые, как крестьянское ополчение.

– Поначалу мы в Коломну отправились, как ты и велел, – отчитался Макар, – а после в Ростиславль. Там пошумели немного, с боярами пришлось препираться долго, не хотели мужиков давать… да мужики потом разбегаться вздумали.

Макар шмыгнул носом, посмотрел на Наума и продолжил:

– Вот, спасибо сотнику, подмогнул. Опосля мы лагерь под Коломной построили, где мужиков обученных поселили. И затем в Красный, что стоит на реке Осетр, двинулись. Ты же наказывал княжича навестить. К тому дню померзло уже все, и лед почти встал. В окрестностях Красного еще отряд собрали – человек триста. И только закончили, как пришла весточка от князя нашего Федору в Рязань ехать, а он приказал и нам собираться. Наума с людьми в охрану взял, а меня заодно с ним. Ну, мы не могли воле княжеской противиться, полсотни там ратников оставили, чтобы мужиков в узде держать до срока, а сами сюда двинулись.

– Не взыщи, Евпатий Львович, – вставил слово молчавший до той поры Наум, – с делом Макар и взаправду управился. Ежели бы не княжий вызов, то сами спустя седмицу возвернулись.

– Ну, коли так, – подобрел Евпатий, – отправляйтесь по домам. Завтра дела новые обсудим, а поговорить есть о чем.

– Дозволь спросить, Евпатий Львович, – не удержался Наум, – верно ли молва идет, что татары на границе нашей появились?

– Вот об этом и поговорим завтра, – не стал скрывать Коловрат.

– А еще говорят, – не унимался Наум, тряхнув бородой, с которой осыпался снег, – будто погиб воевода Богдан в бою, и ты теперича наш новый воевода?

– И это верно, – кивнул в недоумении Евпатий, а про себя подумал: «И когда они только проведать успели».

Выпроводив Макара и Наума, Евпатий поднялся в терем и обменялся еще парой слов с князем насчет подготовки отъезда княжича. Но тот уже утомлен сегодня был долгими беседами и хотел провести время с Федором, Евпраксией и наследником, по которым соскучился сильно. Тем более что вскоре предстояла ему разлука с сыном, а тому дальняя опасная дорога.

– Ступай домой, воевода, – приказал он, – отдохни, жену обрадуй. Завтра поговорим. Да раньше обеда не появляйся, без тебя справимся. Обозом с дарами Святослав займется, а ты мне до того часа и не надобен. Если дома не сидится, сам придумай, чем заняться – теперь у тебя хозяйство большое.

Коловрат и сам вдруг понял, как устал за сегодняшний день. Общение с боярами отняло у него все силы, эти разговоры с доброхотами государственными выматывали почище затяжной битвы.

– Твоя правда, княже. Пойду домой.

Когда Евпатий слез с коня уже на своем дворе, бросив поводья конюху, была уже почти ночь. Но Лада не спала, ждала его, чувствуя своим женским сердцем, что приключилась с ее мужем какая-то история. Обняла, приласкала, привела за накрытый стол, но он так устал, что хотел только спать. Однако в баньку сходить не отказался. Еще сидя в седле, Коловрат заметил, что из трубы пристроенной к забору баньки идет дым. Лада угадала все его желания.

«Золотая у меня все-таки жена», – подумал засыпая в полном расслаблении Евпатий, обнимая теплое женское тело, прижавшееся к нему сбоку. Лада попыталась ласково добиться своего, когда он признался ей, что князь сделал его рязанским воеводой, но усталость и баня так разморили Евпатия, что он едва не заснул, пока заканчивал свои объяснения.

– Князь разрешил до обеда на глаза к нему не показываться, – успокоил слегка расстроенную жену Коловрат, – утром накувыркаемся. Отдохну как раз.

– Ладно, спи уже, воевода, – согласилась Лада и прильнула плотнее сбоку.

Весь следующий день ушел на сбор даров для дани хану Батыю – многим купцам и боярам пришлось потрясти мошной. Хоть и не хотели они расставаться со златом своим, но расставаться с жизнью хотели еще меньше. Дороже жизни у них ничего не было, а богатство… что ж – дело наживное. Уж купцы-то об этом знали.

И Евпатий внес свою лепту в общее дело, посетив с приказчиком Макаром свои золотые мастерские, да с Деяном и другими умельцами, на коих держался его искусный промысел, пообщавшись. Перетряс свои закрома, сгребая в охапку ожерелья, перстни, бусы и другие украшения и все это по ларцам раскладывая. Вернее, делал все Макар с помощниками, а боярин только наблюдал, прищурившись, как исчезают его золотые запасы. Но мысль, что не все теперь достанется татарам, даже если они возьмут Рязань, разграбят и спалят дотла, немного грела его душу. Кое-что предусмотрительный боярин уже предпринял для этого, собрав и припрятав в укромных местах. Только в тот раз все делал сам, без свидетелей, так чтобы никто не проведал, окромя двоих подельников-приказчиков.

– Бери, Евпатий Львович, – махнул рукой Деян, – провожая взглядом ожерелья и колты с драгоценными каменьями, – коли для спасения Рязани надобно. Если все обойдется, мы еще тебе сотворим. А не обойдется, так и кому это будет надобно.

– Обойдется, Деян, – успокоил его Коловрат, выходя вслед за охранниками, что тащили несколько ларцов, набитых доверху золотыми украшениями. – Не отдадим мы Рязань татарам.

А обернувшись в дверях, добавил, но уже не так уверенно:

– Без боя не отдадим.

И вышел, понимая, что добавить больше нечего. Мастера его дураками не были и сами все понимали, хоть и знали меньше, чем боярин.

К вечеру Святослав закончил собирать со всего города первую дань Батыю и загрузил ларцами да тяжелыми ящиками целых пять саней. Зима уже стояла вокруг настоящая. Снега насыпало по колено, и передвигаться с таким тяжелым добром можно было лишь на санях и по наезженным дорогам. До утра все богатство собранное пролежало в амбарах княжеских под надежной охраной. А с рассветом сани, запряженные тройками, выстроились на княжеском дворе. К ним добавилось еще четверо саней, на которых ехали Федор со Святославом и слугами, а также пара бояр рангом пониже, но нужных в посольстве. И, конечно, толмач. Вокруг них Коловрат, что должен был обеспечить охрану княжескому поезду, насчитал сотню всадников, коих выделил еще вчера. Командовать ими был поставлен сотник Еремей. Хотел было князь отправить Тишилу, но Ингварь, что присутствовал вместе с ним здесь же у крыльца, отговорил, сославшись на то, что Тишило нужен ему в Пронске, где княжеский брат собирал вторую дружину.

Посылать большую силу, чем сотня, смысла не было – от нежданных разбойников отбиться хватит, – а воевать с татарами пока не собирались. И все же Коловрат решил отправить с ними еще две сотни под командой Наума и Светайло, проводить поезд до границы земель рязанских, наблюдать и ждать там их возвращения из ставки Батыя. А в случае чего – подмогнуть, ежели княжичу сила потребуется. В лагерь татарский по-прежнему направлялась только одна сотня, в числе которой были ратники из смышленых с тайным заданием от воеводы все примечать, запоминать и по возвращении обстоятельно доложить, о чем сотник Еремей даже не знал.

Князь Юрий вместе с Евпраксией вышел на крыльцо, где уже стояли Ингварь, Тишило и рязанский епископ с помощниками, проводить Федора со Святославом в дальний путь. Федор был одет в зимний ездовой ферязь, богато расшитый золотом и отороченный мехами, в шапке собольей на голове. Чуть поодаль стоял в ожидании последнего княжеского наказа Святослав, также тепло укутанный в меховые одежды. Видом своим они сильно выделялись на фоне ратников, затянутых в кожаные панцири и кольчуги поверх теплой одежды.

– Ну, сын мой, – шагнул с крыльца навстречу Федору князь рязанский, – что делать, ты знаешь. Помню, любишь ты землю нашу и в обиду не дашь. Только норов свой умерь сейчас. Терпи. Торгуйся, тяни время. В том тебе мудрый Святослав поможет.

При этом князь взглянул на боярина, что стоял в сторонке, дожидаясь своей очереди.

– Что бы ни просили татары – обещай! Дары с тобой богатые. Все отдай и еще обещай. Главное, чтобы Батый поверил тебе и подольше продержал при себе, а потом назад отпустил. Выиграй нам хоть месяц, хоть три седмицы еще. А потом возвращайся, даже если ничего более не добьешься. И того хватит.

Сделал еще шаг вперед Юрий и крепко обнял сына.

– Все сделаю, – шепнул ему Федор, отступая на шаг, – не волнуйся. Договорюсь с ханом татарским и дары передам, хоть и тяжко на сердце от этого. Бить их хочется, а не торговаться.

– Ты сердце свое сдержи, – проговорил в этот раз князь вполголоса, так тихо, что Коловрат, находившийся неподалеку, едва расслышал, – сейчас терпеть надо. Многое от тебя в этом посольстве зависит. Почитай, все. Ну, с богом.

И отступил на шаг, дав возможность Евпраксии проститься с любимым мужем. Синеглазая красавица бросилась на шею Федору, и они слились в крепком поцелуе, обнявшись.

– А твое дело, – отвернувшись и шагнув к Святославу, добавил рязанский князь, – проследить, чтобы княжич меру знал в речах своих. Да не затосковал по жене раньше срока. Ну, да ты сам знаешь, и твоя жизнь на том же волоске висит.

Приобнял он Святослава и оттолкнул от себя ласково.

– Бывай, боярин. Даст бог, свидимся.

Федор вместо саней сел на коня впереди поезда, решив пока ехать верхом, а боярин Святослав разместился на сидушке вторых саней, выстланной мехами теплыми. Остальные бояре и толмач расселись по местам, что им заранее определили.

– Езжайте с богом! – провозгласил молчавший доселе епископ рязанский и стукнул о крыльцо резным посохом, тряхнув бородой. – И возвращайтесь с миром.

Коловрат при этих словах горько усмехнулся. От татарского войска, что пришло сюда, обратив в пепел землю волжских булгар, мира ждать не приходилось. «Хочешь мира, готовься к войне», вспомнилась ему поговорка древних римлян, которые воевали непрерывно и мира вообще не знали. И уж другим народам его точно не несли.

Засвистели бичи, звонко хлестнув лошадей, запряженных тройками. Заскрипели полозья по снегу, и золотой обоз, сдвинувшись с места, медленно, словно большая и ленивая змея, стал выползать с княжеского двора. Охранники Еремея расположились вдоль всего обоза – группа ратников спереди, по бокам и в хвосте шагом ехали основные силы. За ними в дороге должны были пристроиться еще две сотни Наума и Светайло, которые Коловрат заблаговременно расположил в лесочке на подступах к Рязани, чтобы многочисленные татарские засланцы, коих, он не сомневался, было в городе предостаточно, не смогли сразу верно оценить силу охранения посольского обоза и послать тайно весточку своему хану. Приходилось новому воеводе угадывать и такие действия врагов. Уж он-то не обманывал себя – татары на дураков явно не походили и разведка у них была на высоком уровне. Раз уж появились на границах, значит, были уверены – момент подходящий. Да и в своей силе они явно не сомневались. Что в общем-то было на руку. Значит, русскому человеку, если не хватало силы, оставалась только военная хитрость в помощницы. И Коловрат был готов на всё, чтобы переиграть врага. Он знал – эти азиаты не пощадят никого, и победа будет лишь делом нескольких дней, если дать им возможность действовать так, как они привыкли. Тут нужно было иметь туза в рукаве, вспомнил он присказку из прошлой жизни, а лучше двух. И кое-что он уже имел.

«Надо будет с Васькой потолковать, заслать гонца, – подумал он, глядя, как последние сани с ларцами, набитыми золотом, медленно покидают двор княжеского терема, – узнать, как идут наши дела. А может, и про татар чего нового сведаю. Но сначала надо главное дело справить».

Подумав это, он вспомнил про Наума, которого взял с собой в это утро, и обернулся к нему. Сотник стоял за спиной воеводы в нескольких шагах, провожая глазами поезд с золотом, которое должно было умилостивить Батыя хотя бы на первое время.

– Садись на коня и отправляйся вслед Федору, – приказал он тихо сотнику. – Смотри, сейчас важно жизнь княжичу сохранить и груз его. Отвечаешь за него головой до самых границ нашей земли. Ну а там… как Бог решит.

Наум молча кивнул и вскочил на коня, которого конюх держал под уздцы чуть в стороне. Устроившись в седле, он еще раз обменялся многозначительными взглядами с Коловратом, пришпорил коня и ускакал со двора к условленному месту, где дожидался его Светайло с двумя сотнями ратников. А Евпатий перевел взгляд с опустевшей площади на крыльцо княжеского терема, где Юрий о чем-то говорил вполголоса с епископом. И случайно заметил быстрый взгляд Тишилы, которым тот исподтишка окинул молодую Евпраксию. В этом взгляде прочел Коловрат недоброе. Но не тот это был взгляд, которым с вожделением смотрит мужчина на молодую красавицу. Кто только исподтишка не смотрел так на Евпраксию, которая по праву слыла первой красавицей в Рязанском княжестве и с юных лет приковывала к себе мужские взоры. Что-то темное почудилось в нем Коловрату, не так смотрят мужи, охваченные любовью и тайной страстью к запретному плоду, который им никогда не достанется. Словно смертным холодом повеяло от этого взгляда.

«Ох, недоброе ты задумал, друг Тишило, чую, недоброе, – подумал Евпатий и вспомнил о пряжке, всматриваясь в широкое лицо неудавшегося воеводы, который теперь о чем-то переговаривался с Ингварем. – Надо присмотреть за ними обоими. Как бы теперь с Евпраксией чего не приключилось. Один раз уже смерть с ней рядом прошла, но, к счастью, стороной».

Глава двадцатая

В ожидании бури

Следующие две седмицы пролетели в ожидании вестей. Новый воевода Евпатий Львович Коловрат уже трижды все лично проверил и перепроверил, подготовив город к обороне, – даже устроил у стен южного предградия показательный штурм для князя, чтобы выучку бойцов показать. Драка вышла отменной, один из воинов в пылу даже сорвался с лестницы, немного покалечив бока, но Рязань «осталась неприступной». Юрий был доволен показанным действом. Выходило, даже если татары появились бы под стенами прямо сейчас, Рязань дала бы достойный отпор.

– Не прогадал я, похоже, – ухмыльнулся он, похлопав воеводу по плечу, – доволен князь твой службой, Евпатий. Только…

Вздохнул князь, посмотрев со стены на глубокий ров, сухой пока из-за отсутствия угрозы. Там копошились сейчас «побежденные» ратники – потирая ушибы и врачуя покалеченных. И продолжил свою прерванную речь.

– Только, разумею я, не с одними лестницами неприятель явится. Сказывают, что пороки[60] у него имеются отменные, такие, что стену пробивать могут каменьями.

– Имеются, княже, это наверняка, – кивнул Евпатий, – они ведь полмира захватили уже, вот и привели с собой издалека людишек умных, что понимают в строительстве таких штуковин. И приневолят их построить такие же пороки здесь. Это как пить дать. Надобно и нам в хозяйстве такие иметь, да только поздно мы спохватились, – не успеем уже разыскать умельцев нужных да выстроить эти пороки. Одна надежда нам – на смекалку воинскую. Если воевать умело, то и пороки эти изничтожить можно, до того как они вред нанесут.

– А ты откудова про полмира знаешь, Евпатий? – вдруг спросил князь, глядя с прищуром прямо в глаза своему воеводе. – О татарах ведь до сей поры толком никто не слыхивал.

Понял тут Коловрат, что дал маху, проговорившись князю о том, что ведал еще из прошлой, призрачной своей жизни, что сейчас лишь изредка будоражила его душу, все дальше уходя в туман небытия. Но князь все смотрел не отрываясь и ждал ответа. Нужно было что-то придумать.

– Так ведь в прошлый раз они, годов двадцать назад, после Калки, прокатились по половцам, сказывают, да до самых венгров дошли. А потом возвернулись. Их булгары и посекли всех на обратом пути. А теперь вот из степей бескрайних нахлынули опять, как саранча, чтобы отомстить, и спалили дотла Волжскую Булгарию. Значит, все, что лежит там – до самого края земли степной, им принадлежит. И богатства, и земли, и страны дальние со всеми народами и умельцами, что пороки мощные строить могут. Я так полагаю, княже. А это и есть полмира.

По смягчившемуся взгляду князя Коловрат понял, что выкрутился.

– Да уж, прав ты, друг Евпатий, – нехотя кивнул князь, в задумчивости глядя на заснеженный сосновый лес, что стоял чуть поодаль с дальней стороны рва, – и всех этих рабов своих они с собой привели сейчас и на нас бросят. Сила большая там стоит. Больше нашей во сто крат.

– Только ведь и мы не лыком шиты, княже, – попытался отвлечь его от грустных мыслей, что рождали сомнения, Коловрат, – стены крепкие у нас, если что, выстоим до прихода подмоги. А то и сами нападать будем. Поля и леса здесь наши, известные нам до веточки. Разобьем татар и в поле, если придется. Мы ведь не половцы, не знают они еще истинной нашей силы. А пороки эти можно изничтожить, так что они и камня выпустить по нашим стенам не смогут.

Князь усмехнулся краем рта таким речам, но смолчал в ответ, разглядывая холодное зимнее небо. Так разговор и утих сам собой.

Убедившись, что воины на стенах свою задачу знают, и в учебных сшибках еще раз встряхнув конницу, коей уже набралось под стенами города почти восемь тысяч, Коловрат перепоручил ее до срока Лютобору, а сам немного заскучал. Вестей от Федора не было, кроме одной, что пришла уже неделю назад, – прискакал гонец из сотни Наума с сообщением, что посольский поезд с дарами въехал в стан татарского войска, которое раскинуло свои походные шатры в верховьях Мокши и Воронежа. Запасные же сотни остались ждать послов в приграничных землях, то и дело имея сношения с соседними кордонами, за которые татары еще не заходили, остановившись у границы рязанских земель словно у невидимой линии. Это был явный расчет на то, что противник падет на колени, не вступая в битву, которая казалась бессмысленной при таком численном превосходстве. С кордонов высылали лазутчиков, что пытались посчитать численность прибывшего к южным границам Руси войска и по разрозненным весточкам, кои собирались у князя в единую картину, получалось, что не меньше сотни тысяч татарской конницы сейчас стояло в верховьях Мокши и Воронежа. И с каждым днем в стан Батыя с юга и востока прибывали новые отряды, словно ручейками вливаясь в бескрайнее море, которое день ото дня становилось все более полноводным.

Это была еще не война, но у Юрия уже не осталось сомнений, что очень скоро все это море, прорвав хлипкую плотину, хлынет на равнины Рязанщины, стремясь поглотить самою столицу княжества. Особенно если посольство княжича Федора не достигнет цели. Но пока что он собирал союзные войска и велел Коловрату наблюдать за татарами, собирая вести с кордонов.

Все кордоны рязанские стояли аккурат на пересечениях лесных путей и водных. Все связаны были меж собой глухими тайными тропами, о коих не знал никто, кроме служилых людей. По этим самым тропам, а то и на лодочке по речушкам неприметным, с гонцом могли рязанцы быстро передать весточку в саму Рязань, или друг другу, если была нужда. В один из дней пришла таким путем весточка с кордона, что стоял в верховьях речки Пары. От сотника по имени Держикрай.

– Знакомое имя, – задумчиво пробормотал Коловрат, читая письмо у себя в тереме, где сидел сейчас в одиночестве, размышляя над тайными бумагами. – А, так это же тот воитель, что когда-то сам служил простым ратником в сотне Белояра, а потом людей мне дал и помог догнать отряд татарских лазутчиков. Да еще в итоге вывести на чистую воду старосту-предателя Евсея, заговор лесных жителей против Юрия раскрыть. Толковый воин, надо будет запомнить его. Такие пригодиться всегда могут в ратном деле.

Доносил Держикрай в столицу, что местные жители, – кои должны были, по разумению Коловрата, поджав хвосты сидеть по домам после карательного похода Ингваря, утопившего не одну деревню в крови, – в последнюю неделю стали проявлять небывалую подвижность. Собираться в вооруженные отряды, числом каждый не менее пяти десятков человек, и хорониться по лесам словно в ожидании неведомого приказа. Люди Белояра насчитали у себя в тылу не меньше пяти таких отрядов. И это были только те, что удалось заметить. Их могло быть и больше. Прозорливый сотник полагал, что местные жители имели сношения с татарами и, вскрыв неизвестные ему схроны с оружием, готовились напасть на рязанские кордоны со спины. И произойти это могло в тот день, когда татарская конница пересечет границу княжества. То есть – в любой момент. Многие тайные тропы для сношений с Рязанью оказались отрезаны, ибо местные лесные жители большую часть их знали не хуже служилых людей. Двое гонцов пропали, и Держикрай предполагал, что дальше может быть еще хуже, если не принять мер к зачистке лесов в тылу, на что у него сил не было.

– Эх, как бы помочь тебе, сотник, – с грустью вслух проговорил Коловрат, глядя в узкое оконце, как подымается солнце над припорошенной снегом Рязанью, – рад бы, да послать некого. Все силы сюда собираем.

А еще подумал Евпатий, что больно уж прытки и легки на подъем оказались лесные жители после таких кровопусканий, что устроил им Ингварь с Богданом в недавнем походе. Неужто смогли так быстро оправиться? Если все было так, как описал в разговоре князь Ингварь, то не то что вооруженных отрядов в тылу у наших приграничных сил не могло оказаться сейчас, а вообще живых там не осталось. Одно пепелище и головешки на месте сотен деревень. А оно вон как – целых пять отрядов уже насчитали, да еще, значит, не больно-то и скрывались они, раз заметили. Значит, осмелели лесные жители и чуют скорый приход большой силы. Такой скорый, что рискнули показать себя и не бояться даже Ингваревых мечей.

– Странно все это, – в задумчивости пробормотал Евпатий, теребя бороду, – очень странно. Ну да ладно, покудова не нападают. А нам бы только вестей от Федора дождаться, там все яснее станет. Глядишь, и укрепим кордоны.

Чтобы не томиться в ожидании вестей в Рязани, Коловрат отпросился у князя тайно съездить на новый смотр отряда арбалетчиков, коих до срок держал подальше от людских глаз. Князь дозволил, особливо после того, как Евпатий пообещал ему, что с таким оружием можно хоть из города, хоть из леса, делать вылазки и жечь пороки вражеские, а потом уходить восвояси. Да и на стенах легче будет отбиться.

– Сколь их там у тебя собралось уже? – спросил князь, когда они прощались.

– Почитай две сотни арбалетчиков ждут приказа твоего, княже, – ответил с гордостью Евпатий.

– Всего две? – разочарованно протянул Юрий. – Маловато для битвы.

– Ой, не скажи, княже, – осмелился перечить Коловрат, – ты сам видел, как это оружье бьет – до другого берега реки достать сможет. А ежели в умелых руках, то и сотня арбалетчиков сможет отряд конницы остановить в несколько сотен седоков. Да и было их столько с месяц уже назад, когда я ездил в последний раз туда. А сейчас Большак уже еще людей насобирал, уверен. Полагаю, сотни три уже есть, а больше у нас пока арбалетов не построено.

– Ну, езжай с богом, ежели не сидится на месте, – махнул рукой рязанский князь, – только осторожнее там и возвращайся быстрее. Мне без воеводы в этот час нельзя.

А когда Евпатий уже был в дверях зала, окликнул его снова:

– Ты, воевода, вот что, – вдруг сказал князь вполголоса, будто боялся, что его услышат лишние уши, – сотню людей своих, коих так ценишь высоко, в город приведи тайно. Схорони где-нибудь здесь до срока. Мне легче будет воевать, ежели они под рукой будут.

Коловрат не слишком обрадовался, услышав приказ Юрия. Сам он думал, что рано еще арбалетчиков в город приводить, могли заметить соглядатаи татарского хана, и не выйдет внезапности при первой встрече. С другой стороны, и князь был прав, даже сотня арбалетчиков на стенах в случае нападения – это большое подспорье. Да и где схоронить, уже придумал боярин. Хозяйство у него в Рязани было обширное, кузниц да амбаров в избытке. А потому кивнул и перечить не стал.

– Заместо себя с конницей на пару дней Лютобора оставлю, – сообщил он Юрию напоследок, – а в городе…

– А в городе я и без тебя управлюсь покамест, – оборвал его князь, – возвращайся побыстрее и весь сказ.

Взяв Ратишу, полсотни всадников и пятьдесят новехоньких арбалетов, что только вчера тайком были привезены от Васьки Волка в Рязань, Коловрат в предрассветной мгле следующего дня быстро покинул город. Переехав мост через речку Серебрянку и поднявшись на Соколиную гору, он направился вниз по Оке, в сторону бескрайнего бора, в коем, по словам того же Ратиши, можно было схоронить от чужих глаз и пешего и конного.

Спустя полдня пути по уже знакомой дороге Коловрат со своим отрядом въехал в замшелый бор, где прятал в засаде свое тайное воинство. Отыскав по приметам путь в самую чащу, он смело двинулся дальше и вскоре наткнулся на незаметные кордоны из охранников лагеря. После недолгих разговоров был опознан и пропущен далее. И так несколько раз. И каждый раз воины с арбалетами вырастали на его пути словно из-под земли. Хотя кругом было белым-бело от снега, заметить он их не мог до последнего мгновения, пока не оказывался под прицелом. Все ж таки лес в этих местах был еловым вперемешку с соснами, было где спрятаться.

– Хорошо охрану выучил, – похвалил он Большака, когда оказался наконец вместе с Ратишей в землянке у костерка, в коем потрескивали сучья, распространяя вокруг себя блаженное тепло.

Снаружи лютовал мороз, зима потихоньку входила в силу.

– Стараемся, Евпатий Львович, – кивнул, соглашаясь, Большак, здоровенный бородатый детина, который в этот раз был без кольчуги.

Он подкинул сучьев в огонь и, посмотрев на другого, сидевшего рядом низкорослого и широкоплечего воина, спросил:

– Смотреть новичков будете? А то Бушуй, вон, своих может поперед меня показать. Аккурат к вашему приезду тренировал, словно чуял. Верно, Бушуй?

Его сосед молча ухмыльнулся от похвальбы.

– Могу, ежели надобно.

– Не надо, – отмахнулся Коловрат, – я вам обоим верю. Если говорите, что сделали дело, значит, так оно и есть. А времени у меня мало, чего зря зенки пялить.

– А чего ж тогда приехал, Евпатий Львович? – удивился Большак. – В такую даль тащился, неужели без дела?

Коловрат молчал, словно раздумывая о чем-то своем.

– Али пора нам собираться в путь-дорогу? – допытывался Большак, разгоняя руками дым, что потянулся к нему от костра.

Евпатий между тем отпил из чаши горячего травяного настоя, которым угостили его хозяева, и молвил наконец:

– Сколько их там у вас уже набралось?

– Пеших три сотни с лишком, – ответил Большак.

– У меня сотня конных без малого наберется, – вставил слово Бушуй.

– Ого, – поднял глаза Коловрат – целая сотня конных? Да откуда ж столько набрал?

– Набрал, Евпатий Львович, – туманно ответил коренастый воитель, – немало желающих повоевать оказалось в земле рязанской.

– Это хорошо, – согласился Коловрат, – да только ты же сам знаешь, что отряд сей непростой. И оружия секретного у нас только на три сотни пеших да на полсотни конных было припасено. Зачем же еще народ собирал?

– Ты уж прости меня, Евпатий Львович, и не казни сильно, – повторил Бушуй спокойным голосом, будто разговор шел о делах будничных, – но я решил про запас воинов обучить. Битва впереди предстоит жестокая, учиться некогда будет, а воевать надо уметь. Погибнем ведь все, почитай. А наш отряд из первых будет. Вот я и подумал, что лучше я наперед обучу второй отряд всадников с арбалетом сим обращаться. Как придет пора помирать первым, их другие заменят и оружие их переймут.

– Прозорлив ты без меры, как я погляжу, – заметил на это рязанский воевода, расправляя свои могучие плечи, и обменялся многозначительными взглядами с Ратишей.

– Жизнь такая, – пожал плечами Бушуй. – Даже мы, в лесу сидючи, знаем, что татары объявились на Воронеже числом несметным. А это значит, что и мы скоро сгодимся для ратного дела. Это к бабке не ходи. Не зря же ты нас здесь поставил, Евпатий Львович, срока своего дожидаться. Может, чуток попозже других помрем, но все одно помрем. От судьбы не уйдешь.

– Ты погоди помирать-то, – вставил слово мудрый Ратиша, – вот заладил одно. Лучше пойди да мешки развяжи, что к нашим седлам приторочены. Глянь, что в них, да пересчитай.

Когда Бушуй вернулся с мороза, лицо его сияло.

– Ну, Евпатий Львович, – ухмыльнулся он, – ну, порадовал. Благодарствую.

И даже поклонился в пояс, насколько позволял низкий потолок землянки.

– Вот и пригодились уже твои полсотни запасных ратников. Правда, Бушуй? – весело спросил он у изумленного воителя. – А теперь у нас целая сотня конных арбалетчиков есть. И это сила. А вместе с тремя сотнями пеших – это большая сила в умелых руках. Верно, Большак?

Оба закивали, подтверждая слова воеводы.

– В общем, поздно уже. Сейчас спать ляжем, – подвел итог разговорам Коловрат, – устал я немного по вашим лесам мотаться. А завтра поутру уже назад поеду. В Рязань. А со мной сотня пеших отправится. Настал час для них уже. Пусть арбалеты в мешки схоронят да за спину закинут, чтоб ни одна живая душа не догадалась, что там. В руки по копью дайте для отвода глаз. Остальные здесь пока дожидаться приказа будут.

– Сделаем, Евпатий Львович, – вновь кивнули оба, – не сомневайся.

Глава двадцать первая

Письмо монаха

Обратная дорога заняла чуть больше времени, чем он рассчитывал, ибо нужно было двигаться со скоростью пеших арбалетчиков, кои изображали из себя сейчас копейщиков с мешками за спиной. Вид у сего воинства получался, по мнению Евпатия, слегка загадочный, но пойди разбери, что у них там в мешках. Если в жизни арбалета не видал никогда, то никто и не догадается подумать. А потому, когда они выбрались из леса и вышли на большую дорогу, он был почти спокоен насчет вражеского ока, покачиваясь в седле своего скакуна. Идет себе в Рязань отряд ратников с копьями под предводительством воеводы и идет. Обычное дело. Конь неторопливо переставлял копыта по неглубокому снегу в направлении к Рязани, а седок кутался от мороза в ездовой ферязь на меху и задумчиво смотрел на верхушки елей, размышляя о предстоящих делах.

Перед отъездом он успел наказать Макару отрядить соглядатаев походить за Тишилой: беспокоил его этот наперсник Ингваря, не выходила из памяти пряжка с золотым петухом. О Евпраксии он тоже вспоминал, но беспокоился меньше. Все же сноха самого князя рязанского, да и живет сейчас у него в тереме вместе с малолетним наследником. Юрий о ней позаботится. Хотя нападение то на реке так и осталось пока неразгаданным.

К вечеру отряд был уже на Соколиной горе, где сходилось несколько дорог, ведущих к столице княжества. Едва поднялись они наверх, откуда открывался уже вид на стены княжеского кремля, как слова верного помощника вывели Коловрата из задумчивости.

– Евпатий Львович, глянь-ка! – окликнул его Ратиша, кладя руку на висевший сбоку меч. – Воинство какое-то идет к Рязани. И немалое.

Коловрат выпрямился в седле, посмотрев в ту сторону, куда указывал Ратиша, и в изумлении остановил коня. На вершине сходилось три дороги. По одной, что выходила из густого леса, сейчас шагал небольшой отряд арбалетчиков под командой Евпатия и Ратиши. А по другой, что вела вверх по течению вдоль полноводной Оки, уже схватившейся довольно крепким льдом, мерцая доспехами, двигались многочисленные всадники в алых плащах и вслед за ними отряд пеших воинов. Пехотинцы растянулись так далеко, что едва был виден хвост отряда, еще пересекавший речку по замерзшему льду.

– Вроде не татары, – успокоился Ратиша, внимательно присмотревшись к гарцевавшим впереди всех всадникам и убрав руку с меча.

Это были два рослых богатыря в чешуйчатых доспехах поверх теплой одежды, опоясанные мечами. Оба были без шлемов, в роскошных меховых шапках. Длинные плащи, расшитые золотыми нитями, ниспадали с плеч и укрывали не только спины всадников, но и даже крупы лошадей. Позади них ехали оруженосцы. С первого взгляда было видно, что это не простые ратники, а предводители войска из знатного рода. Видом своим они были похожи друг на друга, с той лишь разницей, что один был постарше с окладистой рыжеватой бородой, а второй помоложе и бороды почти не имел.

– Это же муромские князья, – догадался Евпатий, рассмотрев приближавшихся всадников, – с дружиной на подмогу к нам идут. Юрий Давыдович и Олег Юрьевич. Наш-то князь их давно дожидается. Вот радостную весть мы ему привезем. Даже целых две сразу.

Тут Коловрат заметил еще двоих витязей, совсем отроков по виду, ехавших чуть позади, но тоже в золоченых доспехах и державшихся гордо, с большим достоинством. Оба узколицые и черноволосые, с пронзительным взором, их лица тоже показались ему знакомыми. «Ну, а это, видимо, сыновья Ингваревы – Олег и Роман, – вспомнил про себя Коловрат слова князевы, – тоже новость для меня, только вот не пойму, хорошая или плохая. До сих пор ходили мы разными дорожками».

Коловрат сделал знак своим бойцам остановиться и ждал подхода муромских князей. Когда голова прибывшего войска втянулась на гору и оба всадника оказались в паре дюжин шагов от Евпатия, присматриваясь к предводителю отряда копейщиков не без интереса, тот поклонился им, не слезая с коня, и витиевато поприветствовал:

– Будьте здравы, гости дорогие, многомудрый Юрий Давыдович и храбрый Олег Юрьевич – ждем вас давно.

– Ты кто же таков будешь, мил человек? – удивился Юрий Давыдович, останавливая коня и рассматривая своего собеседника. – Не припомню я тебя.

– Я боярин и воевода рязанский Евпатий Коловрат, – ответил предводитель копейщиков, еще раз поклонившись прибывшим.

– Воевода? – переспросил с недоверием Юрий Давыдович и удивленно посмотрел на своего спутника. – А где же Богдан?

– Погиб Богдан, – просто ответил Евпатий, – уже почитай месяц как в сырой земле лежит. Убили его лихие люди на южном порубежье. Теперь я за него.

– А о нас откуда прознал? – продолжал выспрашивать муромский князь, все еще не уверившись, что Коловрат тот, за кого себя выдает.

– Вот, послал меня князь Юрий к вам навстречу, – соврал Коловрат, – чтоб не заплутали.

– Что-то ты, воевода, больно кружным путем нас встречать отправился, – поддел его молодой Олег Юрьевич, кивнув головой в сторону леса, откуда вышел отряд Евпатия.

– А для бешеной собаки семь верст не крюк, – отшутился Коловрат, не найдя другого объяснения.

Больно уж въедливые были эти муромские князья. Да и Ингваревичи молодые тоже на него волком смотрели из-за их спин.

Но неожиданно шутка понравилась. Юрий Давыдович и Олег Юрьевич рассмеялись, и висевшее в воздухе недоверие рассеялось.

– Ну, тогда веди нас, воевода к своему князю, – махнул рукой старший муромский князь, – да дорогой побеседуем.

– И то дело, – согласился Евпатий.

Он тронул коня и пристроился рядом с муромскими князьями, сделав знак Ратише вести отряд в город вслед за прибывшим войском. «Так оно еще лучше будет, – обрадовался он выпавшему случаю, – затеряются среди муромцев на входе, никто и не поймет ничего». Немногим ранее они условились отвести отряд в мастеровой квартал и разместить его тайно в пустовавшем амбаре на ночлег, выставив охрану, чтобы никто любопытствовать не вздумал. У Евпатия в хозяйстве много дорогих и воинских заказов было, о которых требовалось печься усерднее, а потому и охрана у амбаров была не редкостью. Так, обычное дело.

Но и о муромском войске тоже требовалось позаботиться. А потому порешили они по дороге с Юрием Давыдовичем, что простых ратников в Среднем городе разместят, там купеческих строений немало имелось, пустовавших по случаю наступления зимы. А самих князей муромских да Ингваревичей молодых он прямиком в терем княжеский к Юрию препроводил. Сам же домой отпросился, сославшись на нужду неотложную. Но от краткого разговора с Юрием уйти не удалось. Впрочем, князь долго не задержал.

– Привел кого следует? – вполголоса спросил он, отведя Коловрата в сторонку, после того как обнялся с Юрием Давыдовичем и Олегом Юрьевичем, да усадил их за стол с яствами, что быстро собрали по такому случаю.

– А как же, целую сотню, – кивнул Евпатий. – Ратиша их в амбар мой пока определил, подальше от любопытных глаз.

– Хорошо, – кивнул князь, – тайно дошли?

– Весь путь по лесам. Ни души не встретили. А по дороге шли как копейщики. Все одно никто не прознал бы. Вот и муромских гостей повстречали на Соколиной горе, так и они внимания не обратили. Воины как воины.

– Ладно, – кивнул Юрий, – иди.

– Весточек не было от княжича, покуда я отлучался? – не удержался от вопроса Коловрат.

– Нет ничего. Иди, – махнул рукой рязанский князь, – завтра поговорим.

Но едва боярин направился к выходу, как услышал за спиной окрик.

– А чего ж это воевода твой, – удивился старший из муромских князей, – с нами не отужинает?

– Простите, гости дорогие, дела у нас неотложные, – ответил за него Юрий, – после потрапезничаем. Нам и так с вами есть о чем поговорить.

– И то верно, – согласился Юрий Давыдович, принимая чарку с вином из рук слуги и опрокидывая ее одним махов в рот. – Эх, хороша медовуха.

Спустя мгновение он уже забыл о существовании Коловрата.

Дома боярин оказался ближе к ночи. И там его ждала еще одна новость. Мечтал он после поездок в холодный лес и походной жизни побыстрее уединиться в горнице с женушкой, но пришлось заняться совсем другими делами. В тереме его дожидались Макар с Ратишей. У обоих было такое выражение лица, словно они обнаружили философский камень и теперь знают ответы на все вопросы. Особенно у Макара.

– Ну, рассказывайте, что стряслось, – перешел к делу Коловрат, не поднимаясь к себе наверх, а уединившись с ними в одной из комнат для прислуги на нижнем этаже. – Вижу, распирает обоих.

Он все еще надеялся быстро закончить этот разговор.

– Тут такое дело, – начал мямлить Макар, – ты только не серчай, Евпатий Львович.

– Не томи, – пригрозил боярин и так зыркнул на Марфу-ключницу, которая случайно отворила дверь, что она тут же испарилась, захлопнув ее со стуком.

– Помнишь, ты наказывал за Тишилой походить немного, людей толковых к нему приставить, – начал Макар.

– Ну, – начал догадываться Евпатий.

– Так мы и походили маленько, – продолжал Макар, отчего-то поглядывая на Ратишу, словно искал поддержки, – и третьего дня, и вчера, и сегодня даже. И все спокойно было, ничего интересного, да не замечал он ничего вроде. А вот сегодня с утреца…

Боярин молчал, еле сдерживаясь, чтобы не дать пинка медлившему Макару.

– В общем, утром он вышел из терема Ингваря и направился в один питейный двор. Там даже спозаранку народу много толчется. Медовуха отличная и мясо коптят знатно, доложу я вам… а свиные ребрышки там – пальчики оближешь!

Коловрат не выдержал и все же дал пинка Макару сапогом по ноге.

– Ну, так вот, – застонал Макар, – в том заведении он устроился за дальним столом в самом углу, и вскорости к нему подсел один собеседник, по виду странноватый.

– А чего же в нем странного? – ухмыльнулся Евпатий. – Ты, небось, когда три баклажки медовухи опростаешь, тоже странным покажешься.

– Так в том то и дело, Евпатий Львович, – наклонился вперед Макар, – что взяли-то они медовухи только для отвода глаз, а сами не пили вовсе, а разговоры вели. А странный он оттого показался, что хоть и одет он был по-нашенски, да только сильно смахивал на монаха из тех, нищенствующих, что летом здесь проходили. Ну, ты их еще у князя нашего видел.

– Доминиканцев, что ли? – не поверил своим ушам Коловрат.

– Во-во. На них. Да и говорили-то они не по-русски, Евпатий Львович. Это мой человек тоже расслышал.

– Это что же, Тишило, значит, латынь изучал? – изумился Коловрат, откидываясь к стене. – Интересно, где это он успел. Да и зачем?

– Латынь, али что другое, про то мне неведомо, – ответил Макар. – Соглядатай мой в языках ни бум-бум. Может, они по-татарски говорили. Зато подсел он поближе и разглядел из-за спины, что Тишило тому монаху ряженому отсыпал знатно в ладонь золотых монет, а сам от него свиток под столом получил запечатанный.

– Послание?

– Оно самое, – кивнул Макар, просияв.

– Узнать бы от кого? – процедил сквозь зубы боярин.

– Вот и я о том же подумал, да и соглядатай мой толковый парень оказался, – поддакнул приказчик, – и, когда они расстались, решил за монахом проследить. А Тишилу другой до терема проводил. Он более никуда и не заходил. А вот монах, хитрый лис, тот сразу слежку почуял. На втором перекрестке улизнуть попытался, среди амбаров затеряться, но не тут-то было…

– Это ты о чем? – напрягся Коловрат.

– Ну, в общем, Евпатий Львович, – пожал плечами приказчик, – ребятки мои его в темном переулке прижали, а он раз – ножик из сапога выхватил. Зарежу, говорит. Ну, они его дубиной и приголубили. А потом, не бросать же его на морозе было. Помрет еще, не рассказав ничего. Кинули на сани, шубейкой прикрыли, как пьяного, и к нам привезли.

– Где он? – подался вперед боярин, удивленный таким поворотом событий.

– Так ведь… здесь, – развел руками Макар, как бы извиняясь, – в подполе сидит. К столбу привязанный. Где раньше татары были. Вот и Ратиша уже с ним словечком перемолвился.

– Пытал? – поднялся во весь рост Коловрат.

– Да не, Евпатий Львович, – отмахнулся Ратиша, – так, чуть по ребрам железом провел для острастки, чтобы он помягче к разговору с тобой уже был. Так этот латинянин хлипкий оказался. Сразу начал рыдать и тараторить на ломаном нашем наречии что-то про папу латинского своего и великого князя. А потом ругаться стал, что, мол, гореть нам всем скоро в геенне огненной, ежели князь наш на верный путь не встанет. От страха, наверное, умом поехал, пыток испугался, хоть и хорохорился сильно. В общем, я его больше не трогал, решил, что ты сам с ним поговорить захочешь.

– А письмо-то от кого и кому было послано-то, хоть спросил? – не выдержал Коловрат.

– Не спросил, Евпатий Львович, уж прости, – пожал плечами Ратиша. – Он такой припадочный сделался, что решил я его поберечь маленько до твоего прихода.

– Идем, – шагнул из-за стола Коловрат, – чего зря время терять.

Выйдя из теплого помещения на мороз, они проскрипели по хрустящему снегу сапогами с десяток шагов и, обойдя терем, оказались рядом с узкой дверцей, что вела в подземелье. «Холодную», как его здесь называли.

– Отворяй, – приказал Евпатий, подняв глаза на полную луну, которая словно специально показалась на темном небе в это мгновение, выглянув из-за сплошных облаков.

Макар нащупал в связке ключей, что висела у него на поясе, нужный и отомкнул массивный замок, толкнув дверь. Коловрат в нетерпении первым шагнул в холодную, наклонившись, чтобы не ушибить голову о низкий проем. Сбоку на стене был прилажен чадящий факел, дававший немного света. Небольшой подпол, разделенный столбами, оправдывал свое название – внутри было чуть теплее, чем снаружи. Пленник в расстегнутом на груди кафтане, чуть окровавленном и сильно измятом, был привязан за руки к дальнему столбу. Тело его свесилось недвижимо вниз, как мешок, так что он стоял коленями на мерзлой земле, но не мог лечь или упасть. Разглядев пленника, боярин сдернул со стены чадящий факел и направился к нему. Ратиша и Макар не отставали.

– Одежу мы хоть и порвали немного, пока за ним бегали, но решили ему оставить, чтоб не околел совсем, – объяснил Макар вид пленника, когда они оказались рядом.

Захваченный в плен латинянин висел недвижимо, голова свесилась на грудь, да так сильно, что лица было не видно, хотя коротко стриженные волосы вовсе не закрывали его.

– Чего это он, – озадачился Коловрат, присмотревшись, – не дышит, что ли? Так-то вы его сберегли для меня, помощники?

С этими словами он воззрился на Ратишу.

– Ей-богу, Евпатий Львович, – попятился тот, – только чуток железом по ребрам провел и все.

Коловрат выждал еще мгновение, а потом пнул носком красного сапога недвижимого пленника по ноге.

– Эй, папежник, слышишь меня?

Но тот не отзывался. Тогда боярин наклонился и, схватив его за волосы, развернул лицом к себе. Да тут же и обомлел. На него остекленевшим взглядом смотрел мертвец с красными кругами под глазами и синим вывалившимся языком. Такие же синие вздувшиеся вены бугрились по щекам и шее.

– Развязывали? – коротко спросил Коловрат, с отвращением отталкивая от себя обезображенную голову мертвеца.

– Один раз, по нужде, – признался Макар, – а чего это с ним. Неужто околел?

– Околел, – кивнул Евпатий, отступая на шаг, – только не от мороза. Яд он проглотил, пока выводили по нужде. А вы не доглядели.

– Да откуда же ему взяться, яду-то? – пожал плечами удивленный приказчик, разглядывая раздувшееся от синевы лицо. – Мы ж его обшмонали всего с ног до головы.

– Плохо, значит, обшмонали, – рассудил Коловрат, – да и латинцы по части людей травить большие мастера. Запрятали яд в какую-нибудь неприметную ладанку так, что и одной капли достаточно, а может, и просто – вдохнуть запах отравленный. Злые дела у них с выдумкой идут. Это они любят.

Вздохнул боярин, постоял мгновение молча над мертвецом.

– Жаль только, зря вы его сюда приволокли, про послание мы ничего теперь не узнаем, – проговорил он, глядя перед собой. – От кого оно, кому направлено. Только чую, не зря оно именно сейчас появилось у нас. Похоже, Ингварь крамолу задумал, а может, и не он один. Как бы нам со спины кто нож не вонзил.

– Ты это о чем, Евпатий Львович? – подал голос приказчик, изумленный такими речами. – Не пойму я тебя. Присказками выражаешься.

– Ладно, не бери в голову, – отмахнулся боярин, посмотрев на Макара, – а пока вот что. Людишки твои, что монаха сего выследили, пусть дальше за Тишилой ходят и за Ингваревым двором наблюдают. Чует мое сердце, что скоро он выкинет новую каверзу. Упредить бы его надобно.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул верный приказчик, – а с этим что?

– А этого, – боярин вновь бросил взгляд на синее лицо мертвеца, – сегодня же ночью отвезти в лес да закопать где-нибудь под елками, лесным зверям на съедение. Да так, чтобы до весны не нашли.

Глава двадцать вторая

Вести с Воронежа

Всю ночь боярину спалось плохо, мучили кошмары. Явился в них к нему мертвый монах, обещая кары небесные за то, что встал на пути высших сил. А под утро посетил его сны княжич Федор. Был он тихий и грустный, стоял княжич посреди заснеженного поля босиком в одной лишь длинной белой рубахе. Долго стоял, смотрел и молчал.

– Ты присмотри за Евпраксией моей, – попросил он наконец смиренным голосом, – а мне пора.

И ушел на закат, переставляя босые ступни по глубокому снегу.

Евпатий проснулся в холодном поту ни свет ни заря. Рывком сел на постели, обхватив голову.

– Ты что это, любимый? – позвала его Лада, тоже проснувшись.

– Пора мне, Ладушка, на двор княжеский, – ответил воевода вставая, – чую, стряслось что-то недоброе. Не могу я долее спать.

Коловрат кликнул слуг, оделся, перекусил наскоро, чем бог послал. Вскоре он, покачиваясь в седле, уже ехал в сопровождении верного Ратиши и десятка ратников в сторону княжеского терема. Все еще пребывая в тягостной полудреме, на подъезде к мосту через ров вдоль княжеского кремля Коловрат повстречал гонца, что скакал во весь опор туда же. Но, увидев воеводу, гонец вдруг осадил коня и направился к нему. Это был один из воинов, охранявших Южные ворота.

– Дозволь слово молвить, Евпатий Львович, – обратился он к воеводе.

– Спозаранку князю весточку несешь? – поприветствовал его Коловрат вместо ответа. – Ну говори, коль не шутишь. Чего тебе надобно?

– Да я не князя ищу, а тебя, – ответил всадник, удерживая норовистую лошадь, – меня сотник послал, сказал, что на дворе у князя можешь быть. А тут ты и показался.

– Ну, нашел, говори, – поторопил его воевода, – время дорого.

– Там у Южных ворот войско в ночи показалось, – сообщил гонец, – тыщ пять всадников, не меньше. С виду степняки, но ведут себя странно, на виду стоят, не нападают. Словно в гости приехали. Говорят, половцы, приехали по зову князя нашего Юрия. Сотник послал тебя разыскать да спросить, чего с ними делать. Бить али приголубить.

– Половцы, говоришь? – усмехнулся Евпатий, вспомнив, что Юрий говорил про своего родственника. – А хана ихнего часом не Богун звать?

– Именно Богун, – кивнул ратник, – так и назвался. Значит, правда союзники?

Коловрат посмотрел на близкий уже терем рязанского князя, но решил, что это дело не терпит промедления.

– Ладно, поехали, посмотрим, что там за половцы к нам в гости на рассвете пожаловали, – решил он, разворачивая коня в обратную сторону.

Когда он прибыл к Южным воротам, уже рассвело, и, взобравшись на башню, воевода действительно увидел целое войско степняков, расположившееся не таясь на холме перед воротами. Спешившись, они дожидались ответа и отдыхали, ничуть не заботясь о боевых порядках и не обращая внимания на всадников Лютобора, что выстроились вокруг них полукольцом. В общем, вели себя как дома.

– Да, эти на татар не похожи, – решил Коловрат, подумав вслух, – и нападать вроде не собираются. Если только это не военная хитрость. И как только проскочили до самой Рязани, не всполошив наши кордоны. Прав был, Юрий, Богун дорогу найдет.

Впрочем, он отлично знал о дружбе с приграничными половцами Богуна, отряды которого по приказу князя Юрия пропускались внутрь княжества без боя. В отличие от войск других половецких ханов, враждовавших между собой и принимавших активное участие в междоусобицах русских князей, то на стороне Михаила Черниговского, то на стороне Ярослава Всеволодовича, сидевшего нынче в Киеве.

Евпатий посмотрел вниз – перед самыми воротами ожидали ответа посланцы Богуна. И он уже собрался дать команду открыть ворота, как вдруг заметил нескольких всадников, что скакали во весь опор к Южным воротам. Едва показавшись из леса, вскорости они уже подъезжали к Рязани, не обращая внимания ни на половцев, ни на «охранявших» от них город до приказа воинов Лютобора. Но миновать такую массу вооруженных людей просто так было нельзя, и они были остановлены разъездом рязанских всадников. Однако, на удивление Коловрата, тут же пропущены дальше. И только когда они были уже у самых ворот, Евпатий понял, почему – он узнал в одном из всадников, судя по виду, изможденных долгой скачкой и даже раненых, сотника Еремея, охранявшего в посольстве княжича Федора.

– О господи, – пробормотал Евпатий, сразу заподозрив неладное, – не зря мне сегодня княжич снился.

И, наклонившись через перила, крикнул вниз стражникам, охранявшим массивные засовы:

– Открыть ворота!

В княжеские палаты он вошел вслед за Еремеем, на котором лица не было, конечно, расспросив его по дороге. Сотник был устал и ранен в плечо, но не обращал внимания на кровоточившую рану. То, что Коловрат узнал, больше не оставляло выбора рязанскому князю. Хотя Юрий был человеком прозорливым, и что он решит, было ведомо, в конце концов, только ему одному.

Хлопнула дверь в боковой стене, и в зал вошел Юрий в расшитой золотом одежде. Князь был хмур и молчалив. А увидев Еремея в одиночестве, еще больше посерел лицом, но держал себя в руках, как и положено властителю княжества.

– Говори! – кратко бросил он Еремею.

Но тот молчал, не в силах открыть рта.

– Ну! – едва не крикнул на него князь.

– Прости, князь, – наконец заговорил сотник, и борода его задрожала, – дурную весть я тебе принес…

Он облизнул пересохшие от волнения губы, продолжил:

– Три дня назад погиб твой сын, княжич Федор, и боярин Святослав с ним. Казнили их татары поганые.

– Как это случилось? – потухшим голосом переспросил Юрий, отходя к окну и не глядя более на рассказчика.

– Долго держали нас в лагере татары без ответа, – стал припоминать сотник, – забрали дары, но не допускали к хану своему, словно потомить хотели и поглумиться над нами. Наконец не выдержал Федор и возмутился. Стал требовать, чтобы Батый встретился с ним тот же час и дал ответ. И тогда хан велел привести его к себе в шатер. А с ним Святослав отправился, да я вызвался, ибо охрану княжича татары запретили к своему хану пускать.

Сотник вновь облизнул губы, помолчал немного, но почуяв нетерпение князя, заговорил вновь:

– У Батыя в шатре был пир. Усадил он нас за стол и предложил через толмача своего отведать яства. Федор отведал, хоть Святослав и опасался, что отравлены они могут быть. А отведав, Федор не стал дожидаться, покудова его спросит хан о делах, и сам начал разговор. Спросил татарского хана Батыя, зачем он на Русь прибыл и чего хотел. А Батый в ответ только рассмеялся и вдруг завел разговор о его жене, сказав, что наслышан о красоте ее неземной.

Юрий резко обернулся, словно уже знал, что услышит дальше. Вперил взгляд в несчастного сотника, и тот едва нашел силы, чтобы закончить рассказ.

– Сказал татарский хан, что слыхал о Евпраксии, молодой жене княжича, много лестных слов. Описали ему жену Федора как первейшую красавицу, а у него, хана, которому подчинилось уже полмира, все должно быть самое лучшее. Увидал он, как затрясло княжича нашего, рассмеялся и вдруг, поменяв речь, заявил Батый, что пришел он на Русь со своей несметной ордой, чтобы отомстить, ибо в прошлом помогли мы врагам их, половцам, и потому заслужили наказание. Татары ничего не забывают, сколько бы лет ни минуло. Сказал Батый, что отныне он здесь властитель надо всеми властителями. Все князья русские придут на поклон к нему, кто умен. И тот, кто покорится добровольно, избегнет участи остальных, коих он утопит в крови. И если он, Федор, добровольно приведет ему свою жену в стан на Воронеже, дабы насладиться ею, то Батый пощадит Рязань.

– Ну? – прошептал Юрий едва слышно. – Что дальше было?

– Вскочил твой сын, княже, опрокинув кубки с вином, уже броситься хотел на хана татарского, невзирая на охранников. Но вдруг спокоен сделался, словно вспомнил советы твои да боярина Святослава, что рядом сидел ни жив ни мертв. Встал посреди шатра, руки на груди скрестил и спокойным голосом ответил Батыю, что не пристало русским князьям, помазанникам божьим, своих жен всяким собакам на блуд водить.

Отвел глаза в сторону сотник, а затем и вовсе их в пол опустил. Договорил же речь свою, уже вовсе не глядя на Юрия.

– Рассвирепел Батый и велел тут же Федора на дворе разрубить на части, бросив псам. И боярина Святослава вместе с ним. А меня, что смотрел на все это в ужасе, пощадил – лишь помяли меня татары маленько. И велел отправиться в Рязань с вестью о сыне твоем, княже, и ждать его скоро в гости со всем войском. Всех, кто был со мной, тоже казнили, оставив лишь двоих провожатых. Вот я и здесь. Прости, что принес тебе весть горькую.

– В гости, говоришь, – тихо произнес Юрий Игоревич, но голос его зазвенел, вдруг окрепнув: – Нам таких гостей не надобно. Мы их метлой погоним от границ своих, а сюда не пустим. Евпатий…

Он метнул гневный взгляд на воеводу, словно хотел приказать что-то, но вдруг осекся и кликнул слуг.

– Где Евпраксия? – обратился Юрий к одному из доверенных слуг, что дежурил у дверей и явился по первому зову.

Услышав напряжение в голосе князя, Коловрату вдруг показалось, что не он один думал о том, что Евпраксии угрожает опасность. Впрочем, Юрий мог беспокоиться о другом, – чтобы весть о кончине мужа не достигла ее ушей раньше, чем он сам сообщит ей об этом.

– К заутрене ушла, – сообщил ему слуга, – в Борисоглебский собор, вместе с няньками и наследником.

– С наследником? Одежу мне, быстро, – приказал князь и, когда слуга вышел, обернулся к воеводе. – Вот что, Евпатий, со мной пойдешь в собор. Надо Евпраксию встретить с заутрени и проводить в кремль. Люди с собой есть?

– Есть дюжина ратников, – кивнул Коловрат.

– Еще моих охранников две дюжины возьми и следуй за мной, – приказал князь, которому уже принесли алую меховую накидку. А выходя из зала, добавил вполголоса: – Неспокойно мне. Как бы чего не вышло.

Евпатий задержался в дверях и посмотрел на убитого горем сотника.

– Иди домой с богом, Еремей, князь тебя не винит. Да и не до тебя сейчас уже. Завтра призову – поговорим.

И вышел вслед за князем, не дожидаясь ответа.

Утренняя Рязань уже наполнилась шумами – город вставал рано. С первыми лучами солнца в нем начинала бурлить жизнь. Особенно в Столичном городе, куда они въехали, миновав еще сонный Средний. Туда-сюда сновали мастеровые, скрипели полозьями сани с товаром, опоздавший люд спешили на службы в церкви. Охранникам Евпатия то и дело приходилось конями прокладывать дорогу князю. Юрий ехал молча, насупившись, переживая горе в сердце своем и не желая говорить об этом ни с кем, даже с Коловратом. И тот помалкивал, уважая желание князя. Тяжело ему приходилось. Потерять сына – тяжкое горе. Любой мог впасть в уныние. Но князь Рязани не мог. Ведь сколько всего еще предстояло ему, вот и заглушал он рвущийся из души стон. Но нелегко ему это давалось, ох нелегко.

Вскоре они уже миновали Спасские ворота, повернув направо по запруженной народом улице. А когда подъезжали к Борисоглебскому собору, чей величавый купол над главной башней по золотому блеску было видно издалека, Коловрату показалось, что он заметил какое-то движение наверху. Как раз в той самой массивной башне, возвышавшейся над центром собора. В ней было много сводчатых окон. Одно из них вдруг со звоном растворилось. Да так сильно, что створки ударились о стену и осколки со звоном посыпались вниз. А еще через мгновение он увидел, как на подоконник вступила женщина, держа на руках малолетнего сына. Она замерла на краю, словно вдруг в последний момент передумала. С изумлением Коловрат узнал в ней красавицу Евпраксию, которая прижимала к груди княжеского наследника.

– Господи, – пробормотал воевода, пуская коня вскачь, – что она задумала?

Князь, бросив взгляд в ту же сторону, с криком устремился за ним.

Евпраксия меж тем все стояла на краю, словно молилась, прощаясь со всеми перед прыжком в бездну. И в то же время не решаясь сделать последний шаг в жизни. Коловрат стал кричать ей на скаку и махать руками, чтобы опомнилась, Юрий тоже кричал позади него изо всех сил. И она их услышала. Даже подняла голову. Но вдруг, показалось Евпатию, сзади мелькнула чья-то тень, и княжна качнулась вперед. Сорвалась с подоконника и с криком устремилась вниз, не отпуская от груди младенца. Пролетев с высоты собора немалое расстояние, княжна вместе с жутким звуком рухнула на припорошенные снегом камни мостовой прямо перед главным входом. На глазах у Евпатия и Юрия, что едва успели осадить коней.

У обоих захватило дух от того, что они увидели. Юная красавица Евпраксия лежала перед ними в луже крови, придавив собой ребенка. Оба были мертвы. Князь с воплем соскочил с коня и упал на колени рядом с мертвой девушкой. Он протянул к ней руку и, не веря глазам своим, дотронулся до ее размозженной головы, а потом до мертвого тельца наследника. Вдруг отдернул ладонь и даже вскрикнул, увидев на ней алую кровь. А затем зарыдал в голос и упал на камни, стуча по ним кулаками.

Из собора, прервав службу, повалил народ, но увидев, что стряслось, в безмолвии окружил место кончины молодой княжны. Стон разнесся над Борисоглебским собором[61]. Коловрат, потерявший дар речи, в ужасе смотрел, как собирается толпа, и переводил взгляд то на рыдавшего князя, что обезумел от горя, то на все прибывавших людей.

– Прости меня, княже, недоглядел, – пробормотал он еле слышно, словно говорил сам с собой, и вдруг вспомнил про тень, что мелькнула в окошке. Эта мысль понемногу вернула ему здравый смысл.

«А ведь ей помогли умереть, – как-то отстраненно подумал Коловрат, глядя на лежащую в луже крови Евпраксию, – она ведь почти передумала, когда заметила нас. Богом клянусь. И с чего бы ей кончать с собой и сыном? Верно, кто-то ей рассказал про Федора. Да только кто мог знать раньше нас?»

Он вновь посмотрел на толпу и вдруг подумал, что убийца княжны мог быть еще в соборе. Хотя краем сознания воевода уже понимал, что за то время, пока все находились в оцепенении, многие вышли из Борисоглебского собора и растворились на близлежащих улицах. Евпатий все же поднял руку, подозвав Ратишу, и для очистки совести приказал оцепить все входы и выходы. Раздав несколько приказов и установив хотя бы подобие порядка на площади, он заметил, что рязанский князь больше не плачет. Юрий сидел на окровавленном снегу рядом с Евпраксией и наследником, молча смотря перед собой отсутствующим взглядом.

«Как бы умом не тронулся от горя, – начал переживать воевода. – Вот судьба – за один день всю родню потерял. Как мы жить-то будем тогда без князя?»

Но Юрий вдруг поднялся на ноги и повернулся к боярину. Глаза его были сухи. А лицо стало непроницаемым, как у мертвеца, словно он сам только что умер. Чем-то знакомым повеяло на Евпатия.

– Дозволь сказать, княже, – осмелился заговорить с ним первым Коловрат. – Не сама она. Не хотела она, ты же видел. Помогли ей на тот свет отправиться, даю голову на отсечение. Я видел – тень за ней мелькнула.

– Кто это сделал? – спросил Юрий так, что зубы его заскрипели от тихой ярости.

– Не знаю пока, княже, – честно признался Евпатий, – только подозревать могу. Но узнаю. Непременно узнаю.

– Найди их, Евпатий, – тихим голосом приказал князь, – но не убивай. Ко мне приведи. А там уж я сам…

– Конечно, княже, найду, – едва не крикнул Евпатий, глянув на мертвую Евпраксию с наследником, – костьми лягу, а дознаюсь.

– Вели похоронить их как подобает, – приказал Юрий, бросив взгляд на священников, что толпились рядом, не осмеливаясь подойти ближе.

Он вскочил на коня и уже из седла приказал:

– Завтра поутру выводи все войска в поле. Пойдем встречать дорогих гостей на Воронеж.

– Прости, княже, – осмелился перечить в такой момент воевода, – в чистом поле с татарами биться – много людей потеряем.

– Мне больше терять нечего, – отрезал Юрий Игоревич, дергая поводья, и добавил спокойно, взглянув на кровавое месиво из человеческих тел: – Я уже все потерял.

Глава двадцать третья

Первая битва

Невидимая стрела просвистела сквозь ветки и, стряхнув снег, с чавканьем воткнулась в ствол коренастой сосны в двух вершках от головы воеводы. Коловрат не успел и глазом моргнуть, как стрела, едва не оцарапав щеку, вошла в мерзлое дерево как в теплую глину. К счастью, лицо Евпатия по бокам было прикрыто бармицей от шлема. Но попади стрела чуть правее – несдобровать воеводе, который как раз сдвинул шлем назад, чтобы рассмотреть получше поле предстоящей битвы.

– Шальная стрела завсегда опаснее, – пробормотал находившийся рядом Ратиша, – ибо ее не ждешь. Ты бы прикрыл чело, Евпатий Львович.

– Да не видать ни черта отсюда, – разозлился Коловрат, потирая щеку, чудом избежавшую раны, – зря я вас так глубоко в лес запрятал, можем не успеть в нужный момент. Надо ближе к краю леса подойти.

– Там дозоры стоят, – успокоил его Ратиша. – Самых глазастых послал, как ты и велел. Ничего не пропустят.

– Глазастых, говоришь? – выдернул из сосны татарскую стрелу воевода и, сунув ее под нос Ратише, вперил тяжелый взгляд в своего помощника. – Ну, смотри, ежели они мне татар проморгают, я их лично ослеплю вот этой стрелой. Коли в живых после битвы останутся.

– Не проморгают, – вновь успокоил его Ратиша, – скоро уже. Чует мое сердце, Евпатий Львович.

– И мое, – кивнул Евпатий, соглашаясь.

Одним движением он отбросил стрелу в снег, переломив.

– Сеча в поле уже долго идет. Скоро должны пойти в обход. Это как пить дать, – добавил Коловрат, все же опуская на свой могучий лоб островерхий шлем с кованым золоченым наносником и зрением[62], что закрывало сразу глаза и нос, а шею сзади и с боков прикрывала бармица из мелких колец. – Не зря же мы им этот проход оставили.

Сказав это, воевода обернулся назад, окинув взглядом свое истомившееся в ожидании воинство – засадный полк из самых опытных рязанцев, которым ему велел командовать Юрий Игоревич. Рассредоточившись по широкой прогалине, прикрытой со всех сторон густым сосновым лесом, стоял отряд из трех тысяч всадников. Каждый был в добротных доспехах, в шлеме, при копье и мече, с притороченным к седлу алым каплевидным щитом. У многих на том же седле болталась и булава с острыми шипами – излюбленное оружие русичей, которым можно было превратить врага в мешок из кровавых костей. Воины сидели в седлах наизготовку, ожидая команды к бою, который шел уже неподалеку отсюда. И хотя многим хотелось перекинуться словечком, сидели молча – как велено, – так что слышен был лишь шелест ветвей да фырканье лошадей, изредка переступавших по глубокому снегу копытами.

Скользнув взглядом по суровым лицам ратников, изготовившихся к битве, Коловрат остался доволен. Он вновь развернулся лицом к небольшому заснеженному полю, что виднелось сквозь ветви сосен на другом берегу заледеневшей поверху речушки, коим был в своих истоках Воронеж, и стал вглядываться в происходящее. Там, вдали, за леском, уже с рассвета шел бой. С первыми лучами солнца татары перешли Воронеж и атаковали русские полки, которые Юрий Игоревич словно напоказ выстроил напротив лагеря Батыя, вызывая его на бой, на холме, ограниченном с двух сторон лесом. Ни обойти русичей быстро, ни охватить кольцом, как должны были сделать татары по расчетам воеводы, не представлялось никакой возможности.

Впрочем, одну возможность для обходного маневра князь Юрий, после совета с Коловратом и муромскими князьями, татарам все же оставил. Небольшую долину в истоках Воронежа, примыкавшую к лесу аккурат за правым флангом русичей, решено было оставить без прикрытия. Здесь великая река была еще новорожденным ручейком, а долина смотрелась едва заметной щелкой в густом лесу, коим поросли ее берега. И лишь напротив изгиба русла этого замерзшего ручейка, аккурат в том месте, где начинался правый край обороны рязанцев, лес редел и раздавался вширь, превращаясь в протяженное, но неширокое поле. С этого поля до позиций княжеского войска было рукой подать – один полет стрелы, но Коловрат был уверен, что татары не пойдут сквозь лес. Он голову бы дал на отсечение, что татарские разведчики уже разнюхали все пути окрест в сторону Рязани и знали, что если пройти вверх по руслу замерзшего уже Воронежа еще верст десять, то можно выйти в тыл основному войску князя Юрия, расположившемуся на холме, и решить дело одним мощным ударом в спину, а не нападать на прикрытый лесом край. Евпатий был уверен, что именно это решение примут татары. Они в несколько раз превосходили числом войско Юрия, быстро передвигались на своих конях даже по снегу и легко могли заслать хоть тумен[63] в тыл вставшего на пути у непобедимого доселе хана Батыя первого русского князя, дерзнувшего ответить отказом на предложение о покорности.

– Согласен. Пусть Батый думает, что мы проморгали эту лощинку, – рассудил Юрий на совете с князьями и военачальниками в своем шатре за день до начала битвы. – Этот проход оставим открытым. Но поставим там засадный полк. И как только татары пойдут к нам в тыл, их надо перебить всех до одного. Чтобы неповадно было. А ежели выживет кто – обратить в бегство и на их плечах к лагерю подобраться. Да там шороху навести.

Рязанский князь поднял голову и посмотрел на Коловрата.

– И сделаешь это ты, Евпатий.

А увидев удивление в глазах воеводы, который рассчитывал биться на правом фланге основной рати, рядом с князем, чтобы охранять его в бою, добавил:

– Больше некому. Да и люди у тебя на такой случай имеются особые, – проговорил Юрий, прищурившись и вспоминая арбалетчиков Бушуя. – Немного, но как раз для такого дела хватит. А лоб в лоб с татарами биться я и сам смогу.

Он посмотрел на князей, сгрудившихся вокруг стола над картой из кожи, что освещалась мерцающим светом факелов. Проведя по ней пальцем вдоль тонкой извилистой линии, Юрий остановил его на самом большом изгибе и добавил:

– Вот сюда, на этот мысок скрытно подойдешь, воевода, – проговорил Юрий, – дам тебе три тысячи бывалых воинов. Каждый пятерых стоит. Зайдешь издалека, через лес, чтобы ни одного следа человечьего или конского на этом берегу не появилось до тех пор, пока татары сюда не заявятся. Ну, а уж там гляди. Никого к нам в тыл не пропусти. А не то несдобровать нам, врагов, сам видел, сколько ныне пришло по наши души. Дай бог, нам хоть половину здесь перемолоть, как только они на нашу землю сунутся.

Коловрат кивнул. Вернувшиеся вчера лазутчки, которых разослали вокруг лагеря татарского с заданием посчитать снова шатры и число воинов, принесли недобрые вести. Во-первых: вернулись не все. А по рассказам тех, кто вернулся, выходило, что не меньше двухсот тысяч всадников Батыя сейчас стояло против двадцати с небольшим тысяч ратников рязанского князя, в ряды коих влились дружины муромских князей и половецкого хана Богуна. Еще неделю назад с дальних кордонов доносили, что татар не более ста с лишком тысяч. Даже этого уже хватало, чтобы вселить ужас в слабые сердца. Но войско Батыя было подобно озеру, в которое с каждым днем вливались все новые ручейки, притекавшие со всех сторон. Из покоренной Волжской Булгарии и далекой степи, служившей татарам обширным тылом. И за то время, пока ратники Юрия приближались к стану Батыя и границам своего государства, это озеро выросло почти вдвое, грозя выйти из берегов и хлынуть на Русь.

Биться с таким огромным войском одному Рязанскому княжеству, да еще почти в чистом поле, было равносильно самоубийству. И, едва узнав о настоящем числе воинов Батыя, многие тысяцкие из бояр и даже некоторые князья стали роптать, призывая Юрия повернуть назад, пока не поздно. Запереться по крепостям и ждать подхода помощи от великого князя. Но Юрию, похоже, было все равно, сколько врагов вышло против него – двадцать или двести тысяч. Коловрат не удивился бы, если бы князь оставил в силе свое решение, даже узнав о том, что пришло пятьсот тысяч. Он словно искал смерти в предстоящем сражении и шел к ней навстречу. Лицо его стало безжизненным и мертвенно-белым, напоминало теперь лицо мертвеца. Злые языки поговаривали, что князь из-за личной беды уже не в себе, разум его помутился, что ему теперь нельзя командовать войском. Но если князь и выглядел теперь как живой мертвец, то ясность ума Юрия все же не покидала. В этом Коловрат убедился уж не раз за последние дни. И сегодняшний день не был исключением.

– А будет ли помощь эта? – вопрошал Юрий у советчиков таких в ответ на призывы вернуться в Рязань. – То никому не ведомо. Можем и не дождаться. А вернемся с полпути назад – страх в душах поселится еще больший. И стены не спасут. А потому, други мои, нет нами иного пути, как только вперед. Навстречу победе или славной смерти. Должны мы схлестнуться с татарами в чистом поле и пустить кровь врагов наших. Пришла пора ратникам рязанским обагрить мечи в татарской крови, забрав у них силу. Чтобы понял собака Батый с первого дня на русской земле, на кого руку посмел поднять. И рубить их всех, пока не перебьем до последнего. За матерей наших, жен и детей, коим надеяться больше не на кого.

Задержал вдох Юрий Игоревич и закончил тогда:

– Ну а если не перебьем всех, то хоть пыл охладим да за княжича Федора убиенного отомстим. Вот тогда и вернемся в Рязань да запремся в стенах. Но не ранее, чем кровь врагу пустим.

Про с Евпраксию с наследником Юрий ни словом не упомянул, лишь скользнув взглядом по лицу Евпатия. Воевода не успел еще найти следы убийц, хоть и был совсем рядом с разгадкой, как ему казалось. Но дела ратные не отпускали.

Тот разговор был еще в дороге. А теперь, накануне сражения, на совете в походном шатре княжеском, определив место в предстоящей битве Коловрату, рязанский князь расставил по местам и остальных военачальников.

– Ты, Юрий Давыдович, – наказал князь рязанский своим союзникам, – с муромской дружиной своей будешь держать центр наш. Олег Юрьевич тебе в помощь будет. И еще дам тебе пять тысяч ратников рязанских под командой Лютобора, для того чтобы ты отразить мог любой удар. И пятьсот лучников пеших. Только, думаю, в самый центр татары не ударят. А потому, хоть и немного у тебя людей будет, стоять ты должен до тех пор, пока все враги о твою крепость не разобьются, или покуда я не прикажу вперед идти или отходить. Позади у леса возы поставим, чтобы ратники твои не пятились под натиском, да в тыл тебе невзначай никто не ударил. Только с этим воевода управится, думаю.

– Не подведем, – ответил с поклоном Юрий Давыдович, – муромские богатыри биться умеют, про то тебе ведомо.

– Ведомо, – кивнул Юрий, – потому и позвал вас.

– Ты, Богун, – обернулся рязанский князь к своему степному родственнику, – с половцами своими встанешь на левом краю. И терзать будешь татар атаками ответными и лучниками меткими, кои не уступают в силе врагам нашим. Биться будешь резво и свяжешь татар на своем краю, сколь возможно будет.

Хан Богун, невысокий коренастый воин с раскосыми глазами и в меховой шапке, нахлобученной почти на глаза, кивнул. Поверх теплого стеганого халата на нем был надет сейчас легкий походный доспех, а на поясе висела изогнутая сабля с белой костяной рукоятью, украшенная искусной резьбой.

– Хорошо, Юрий. Мои лучники дадут татарам достойный ответ. Нам есть за что отомстить им.

– А чтобы сил и тебе хватило подольше повоевать, рядом с тобой на левом краю биться будут сыновья брата моего. Племянники мои: Олег и Роман Ингваревичи. И с ними еще четыре тысячи всадников.

Богун с удивлением бывалого воина воззрился на юнцов в раззолоченных доспехах, что стояли от него в двух шагах.

– Ты не смотри, что молоды, – упредил его вопрос Юрий, – они уже повоевали маленько и с ратниками управляться умеют. Вон, Юрий Давыдович Муромский подтвердит.

– Мордву восставшую ходили усмирять со мной, – кинул Юрий Давыдович, – и от стрел и мечей не прятались. Многих своей рукой умертвили, да и предводители ратников из них выйдут отменные.

– В общем, юнцы эти – прирожденные воины, – поставил точку в рассуждениях рязанский князь, – и будут тебе подмогой.

Хан Богун немного скривил свою верхнюю губу с тонкими усиками, почесал бородку, разглядывая своих молодых помощников, но промолчал, покорившись воле родственника.

Олег и Роман Ингваревичи сами смотрели на степного хана с недоверием, и Коловрату даже показалось, что Юрий ошибся, соединив вместе эти две несхожие силы, да еще почти подчинив князей половецкому хану. Хотя у молодых Ингваревичей и оставалось в открытом бою право решать самим, как биться, если что-то пойдет не так, старшим на левом крыле все же был Богун. В этот раз расчет князя ускользал от Евпатия.

Еще более вызвало у него недоумение другое решение Юрия, вновь всплывшее в памяти во время совета. Покидая Рязань и забрав воеводу с собой, он, неожиданно для Евпатия, вверил ее оборону до возвращения своему брату – князю Ингварю. А Пронск и окрестности велел перепоручить воеводе Ореху. Как ни намекал Коловрат на причастность Ингваря к смерти Богдана и нападению на поезд княжича Федора, рязанский князь остался непреклонен. Да еще в сердцах напомнил Коловрату его место и наказал не лезть не в свое дело. Боярин вынужден был умолкнуть и с тех пор находился в недоумении. Рязань, по его мнению, осталась в руках главного соперника Юрия, от которого можно было ожидать всего. И произошло это с разрешения самого Юрия Игоревича.

Вместе с Ингварем остался в Рязани и тысяцкий Тишило, отменив возвращение в Пронск. Узнав об этом, Коловрат забеспокоился еще сильнее. Уезжая на войну, воевода наказал своим приказчикам, наперсникам во всех его тайных делах, неотступно следить за Ингварем и Тишилой, ибо ждал, что, оставшись хозяевами в Рязани, они потеряют бдительность и быстро выдадут свои намерения. Злосчастное письмо, которое передал Тишиле монах, и его угрозы все не выходили из памяти у Коловрата. Если хотя бы часть из них была правдой, то совсем не татар нужно было бояться Юрию в родном городе. Впрочем, и татар тоже никто еще не отменял. И в этой ситуации нападение небольшой армии русичей на огромное войско своих противников выглядело безумием до такой степени, что даже сам Евпатий порой ловил себя на мысли, что властитель Рязани немного повредился в уме. Хотя и не видел тому других подтверждений: в остальном Юрий Игоревич держал все в своих руках.

«Ладно, – решил про себя Коловрат, – князь не первый год правит. В этих играх он гораздо мудрее меня. Может, задумал что, да не говорит. Опасается. Поживем, если бог даст, увидим. А сейчас только о татарах думать и надобно».

– Ну а на правом краю, – закончил совет Юрий, – я сам с основными силами встану. Заберу с собой почти всех оставшихся. И конных, и пеших. И лучников. В запасе тысяцкий Еремей останется и с ним две тысячи конных воинов. Татары не утерпят и нападут первыми. А мы стоять будем на месте, сколь достанет силы, а затем ударим в ответ. И погоним их до самого лагеря. Если бог на нашей стороне, мы победим, сколь бы врагов нам ни встретилось. Или погибнем все во славу отечества. Другого нам не дано.

Морозным выдалось утро десятого декабря тысяча двести тридцать седьмого года от Рождества Христова[64]. Снег предательски хрустел под копытами лошадей, разнося звуки по окрестностям. К счастью, Коловрат повел свой полк окольными тропинками и просочился на искомый мыс, поросший лесом, совершенно незамеченным и нигде не наследил.

Перед самым выступлением в стан рязанцев прискакало сразу два гонца с дурными вестями. Оказалось, что сотник Держикрай оказался прав, давно посылая свои тревожные донесения в столицу. Едва русские полки показались на Воронеже, как тут же началось восстание лесных жителей в приграничных районах. Засевшие в тылу рязанцев хорошо вооруженные отряды атаковали все кордоны в верховьях Мокши, Пары и Воронежа. Сил «усмиренных» Ингварем по осени приграничных народов, которым полагалось еле дышать и зализывать раны, с лихвой хватило на то, чтобы захватить все кордоны в этой местности и перебить находившиеся там небольшие гарнизоны рязанцев. Сотник Держикрай погиб. Остальные порубежники тоже полегли, защищая свои крепостицы.

«Эх, паря, – мысленно сокрушался Коловрат, покачиваясь в седле и зорко всматриваясь вперед, сквозь заснеженный лес, – так и не успел я тебе помочь. Да и остальным порубежникам. Ребятушки, простите меня. Ну, даст бог, расквитаюсь сегодня за вас с татарами, а потом и обидчиков ваших повыведу».

Эти вести означали, кроме того, что все лесные и речные пути на обширной земле, граничившей с местом нахождения основных рязанских войск, а точнее за его спиной, оказались в руках восставших. И хотя ратникам Юрия, в случае столкновения, они не были большой помехой, все же это могло осложнить возможное отступление княжеского войска в случае поражения. Ведь из битвы с татарами не все воины выйдут свежими и здоровыми. Многие из них, особенно раненые, могли стать легкой добычей этих падальщиков, поднятых на восстание татарами.

А второй гонец принес вести с кордонов, что стояли в верховьях речки Рановы, впадавшей в Проню. То была граница рязанских земель, примыкавшая к землям соседнего княжества – Черниговского. Восстаний местных жителей там, к счастью, не наблюдалось. Но, как сообщил гонец, в тех местах недавно было замечено несколько довольно многочисленных отрядов, схожих видом с татарами. Эти отряды пытались просочиться в сторону Ижеславля, Пронска и Белгорода, не нападая на кордоны. Города взять такие малые силы тоже не могли, хотя по сообщениям гонца в открытую являлись едва ли не у самых стен Пронска, вызывая панику среди местного населения. Само появление их в сопредельных землях Черниговского и Рязанского княжеств говорило о многом. По всему выходило, что это были еще не основные силы, а скорее разведчики татарского войска. Которые меж тем уже вторглись в княжество и растеклись по рязанской земле, хотя еще не произошло ни одного сражения между ратниками Юрия и хана Батыя. А направление движения татар, если это был не обманный маневр, говорило о цели первого нападения. И это были города Ингваря. Все вокруг стана рязанского войска в один миг начало бурлить еще до битвы.

«Как-то там мой Захар управился с крестьянами, – подумал Евпатий, выслушав гонца вместе с остальными военачальниками, – не пришибли бы его татарские разведчики ненароком. Надо бы ему подобру-поздорову оттуда в Рязань перебраться. Все надежнее, покудова. Хотя нынче по лесам прятаться спокойнее будет, чем за высокими стенами сидеть».

Узнав о появлении разведчиков Батыя в своих западных землях, рязанский князь лишь нахмурился.

– Завтра начнем битву, – коротко сказал он на это своим военачальникам, – об остальном после позаботимся, если нужно будет.

Наутро Юрий Игоревич вывел свои полки на битву, выстроив их на вершине холма, с которого был намерен атаковать татар в случае удачного начала битвы. Утро выдалось морозным и ясным, пар валил от лошадей и людей во все стороны. Конные ратники ежились в своей броне, кутаясь в алые плащи. Пешие позвякивали кольчугами, переминаясь с ноги на ногу и поигрывая кто мечом, а кто булавой.

Юрий Давыдович с сыном своим и муромской дружиной заняли центр холма. Чуть спустившись с него вниз, пешие ратники выстроились в первую линию, прикрывшись щитами и ощетинившись копьями. За ними заняли оборону лучники. Юрий Давыдович и его всадники расположились чуть выше, обозревая окрестности. Выстроившись, муромцы замерли в ожидании, изготовившись держать удар в центре и атаковать при удачной возможности.

Половцы под командой Богуна, а с ними Олег и Роман Ингваревичи переместились на левый край, вытянув свои порядки плотной стеной до самого леса. Сам Юрий, как и обещал, встал с основной дружиною на правом краю. Здесь скопилось больше всего силы из рязанского войска. Едва лишь русские войска успели завершить перестроения, как раздался призывный звук труб. С далекого холма на другом краю белого поля, где стояли шатры татарской армии, покатилась вниз темная лавина всадников. А вскоре восходящее солнце заслонила туча стрел.

– Пошло дело, – выдохнул князь Юрий.

Глава двадцать четвертая

Кровавый снег

Давно уж минул полдень, а татары продолжали атаковать русские полки на холме, словно позабыв про обходные пути. Бой был такой жаркий, что даже туда, где прятался Коловрат, изредка долетали татарские стрелы. Ибо татары долго скакали вдоль русских порядков, то накатываясь на них, от откатываясь назад, словно морские волны, поливая их стрелами издалека, но не вступая в открытую схватку. Мощные луки, посылавшие стрелы на несколько сотен шагов, были им в том помощниками. Но и рязанцы не оставались в долгу, пускали стрелы в ответ, ибо почти две тысячи лучников было собрано под знаменами рязанского князя, но то были пешие стрелки. Этого было слишком мало, чтобы победить татарских лучников в открытом бою, так как все татары тоже были отменными стрелками, но сдерживать их атаки хватало. Коловрат сожалел, что успел обучить лишь сотню конных арбалетчиков, которые очень пригодились бы в этом противостоянии, да и эту сотню под командой Бушуя он с разрешения Юрия взял с собой в засадный полк.

Раз за разом татары наступали на холм, и каждый раз десятки русичей падали замертво, но не сходили с места. Ответные выстрелы русских и половецких лучников тоже попадали в цель – сотни трупов мертвых татарских всадников уже усеяли все подступы к холму, окоченев и образовав небольшие холмы, которые медленно заметал снег.

Наконец татары пустили в дело тяжелую конницу, которая попыталась прорвать оборону русских на левом краю. Но половцы выстояли, а затем хан Богун трижды водил своих воинов в ответную атаку, а с ним Олег и Роман Ингваревичи, что смотрели теперь на степного хана как на сильного воина. Ибо Богун бесстрашно бросался в самую гущу татарских воинов и рубил их с таким остервенением, что было видно – досадили ему татары многим. Но молодые Олег и Роман Ингваревичи и сами оказались не робкого десятка. Русская конница под их началом вместе с половцами изрубила на куски почти треть тумена на подступах к холму, а затем опрокинула татар и погнала их к своему лагерю, устремившись в погоню.

Роман Ингваревич скакал впереди своих воинов и разил отступавших татарских всадников по затылкам, круша шлемы, а с ними и головы, пока не оказался почти у самых татарских порядков, откуда был уже виден шатер Батыя, взиравшего на битву с холма. Лишь тут, схватившись в одиночку с двумя татарскими всадниками и поразив обоих, молодой княжич заметил, что по горячности ускакал от основных сил очень далеко. Татары заманили его в ловушку, а сами утекли сквозь расступившиеся порядки пехоты. И вокруг него лишь сотня русских воинов, а остальных он бросил далеко позади. Увидел он, как татарские пехотинцы натягивают свои луки, и спустя мгновение тысячи стрел накрыли горстку русских витязей, поразив более половины. Стоны и вопли послышались вокруг Романа Ингваревича, а снег запестрел от алых плащей русских всадников, рухнувших под копыта своих коней. Многие были убиты вместе с конями, принявшими в себя разом не меньше двух десятков стрел. Сам Роман Ингваревич успел прикрыться щитом и был пока цел. Он срубил мечом стрелы, вонзившиеся в щит, и, махнув рукой в кольчужной рукавице своим всадникам, еще остававшимся в строю, крикнул:

– Назад! Уходим к холму.

В этот момент ему наперерез выскочил новый отряд татарских всадников, стремясь не позволить уйти к своим. Но русские, несмотря на усталость, оказались быстрее. Они скакали под градом стрел в сторону холма, пока почти на середине пути погоня все же не настигла их. Вновь завязался бой. И Роман Ингваревич развернул коня и приготовился уже принять смерть, ибо оказался в окружении из дюжины татарских тяжеловооруженных всадников, чьи доспехи словно чешуя покрывали все тело до самых пят. Его меч трижды отскакивал от этих доспехов, так и не достигая цели. А вот сам он едва избежал смерти – татарское копье разорвало крепления доспеха на его боку. Но Романа спасла новая атака половецкого хана, а следом и русичей, оставшихся под командой Олега Ингваревича. Степняки, стоявшие за рязанцев, хоть и были легче вооружены, атаковали увязших в борьбе татарских всадников и вскоре опрокинули их. А витязи Олега Ингваревича изрубили вторую половину татарского отряда на куски, немногие же ушли восвояси. Преследовать их в этот раз больше не стали. На левом краю рязанцев ненадолго воцарилось затишье.

Братья обнялись, не сходя с коней.

– Больно горяч ты, – пожурил Олег едва спасшегося от гибели брата, возвращая меч в ножны, – татары тебя легко в ловушку заманили.

– Да, – кивнул Роман Ингваревич, поправив ерихонку[65], - прав ты, брат. Погнался за ними, думал: струсили, всех сейчас изрублю.

– Их нам здесь надолго хватит, – охладил его пыл Олег. – Вон уже новые наступают. Вернемся назад. В строю легче держать удар.

– Вернемся, – кивнул Роман, дергая поводья коня и посмотрев вниз, откуда поднимался новый отряд конных лучников. Первые стрелы уже засвистели над их головами. Княжич закинул щит на спину и пришпорил коня.

Добив несколько десятков оставшихся в окружении татарских всадников, половцы тоже возвращались назад. Уже почти наверху холма Роман Ингваревич догнал степного хана и поблагодарил его.

– Ты мне жизнь спас, Богун, – крикнул ему княжич, – я теперь твой должник.

– Ты храбрый, но глупый, – ответил ему Богун, презрительно скривив рот, отчего гордый Роман едва не взорвался, – татары тебя провели как мальчишку. Сколько людей своих погубил зря. Если хочешь стать воином, ты должен сдерживать себя. Умереть – не долго. Победить труднее.

Сказав это, Богун замолчал. Ничего не сказал больше и уязвленный Роман, лишь пришпорил коня и вскоре оказался уже у линии своих копейщиков. Здесь конь его вдруг стал терять силы и вскоре рухнул, едва не подмяв под себя всадника. Откатившись в сторону, Роман встал и лишь теперь увидел, что конь его весь изранен – не меньше дюжины стрел торчало из крупа и брюха боевого коня, который испустил дух, успев-таки доставить своего седока.

Много врагов порубили в тот день русичи, гораздо больше, чем полегло рязанцев. Но числом татары все равно превосходили рать Юрия Игоревича. Батый посылал в бой все новые свежие части, которые сменяли в этой круговерти отряды, уставшие и поредевшие от огня русских лучников и ответных атак. Но это ничего не меняло, татары несли большие потери, а русские так и не сходили со своего холма. Их алые с золотом знамена по-прежнему гордо сверкали на его вершине в лучах солнца, раздражая татарского хана. К обеду терпение Батыя лопнуло, и он бросил в открытый бой тяжелую конницу, направив ее теперь на правый край русских. Туда, где сверкали княжеские знамена. Одновременно в центр, где стояли муромские дружины, огромным числом ударила тяжеловооруженная пехота. Той же участи повергся и левый фланг. И все это происходило под постоянным обстрелом конных лучников. Вздрогнули русские полки от такого мощного удара. Заколыхались порядки рязанцев, затрещала оборона, разрываясь сразу во многих местах.

– Пришла пора раздавить этих глупых червей, – сказал Батый, наблюдавший из своего шатра за битвой, которая уже порядком его утомила.

Хан в теплом сине-золотом халате сидел на походной скамье, укрытый мехом куницы, нервно перебирая нефритовые четки тонкими пальцами. Он был раздосадован и удивлен. Еще никто из покоренных ранее народов не выдерживал так долго непрерывного натиска его лучших воинов.

– Айрат! – подозвал к себе, щелкнув пальцами, Батый одного из своих лучших военачальников, что стояли в шатре позади него на почтительном расстоянии. Все они были в искусно сделанных пластинчатых доспехах и при оружии, готовые по первому приказу хана броситься в бой. Тот, кого вызвали – широкоплечий исполин с раскосыми глазами, приблизился, встав на одно колено и наклонив голову.

– Эти русские утомили меня своим глупым упорством, – проговорил неторопливо Батый. – Ты говорил, что есть путь в обход холма.

– Есть, повелитель, – ответил Айрат, – по узкой долине вдоль ручья. Он долгий, но к вечеру мы выйдем русским в тыл.

– Возьми половину тумена и отправляйся немедленно, – приказал Батый, – этого хватит. Вечер скоро наступит. А к твоему приходу от русских уже останется не больше горстки израненных воинов.

Айрат встал и, сделав несколько шагов, был уже у выхода из шатра. Но когда он откинул полог и стал виден частокол из копий, на которых висели замерзшие головы казненных русичей, хан остановил его:

– И еще, Айрат, принеси мне голову князя Юрия. Я наколю ее на копье рядом с головой его глупого сына, – напомнил он, рассмеявшись. – Теперь ты можешь отправляться. Да поторопись, я не люблю долго ждать.

– Я уже в пути, повелитель, – вновь поклонился военачальник и вышел из шатра.

Снизу от ручья послышался хруст снега, и вскоре перед воеводой возник молодой ратник в кольчуге, подпоясанный кожаным ремнем. Запыхавшись от бега по глубокому снегу, он остановился перед конем Коловрата, чуть отдышался, наклонившись вперед, и, махнув рукой назад, наконец выпалил:

– Идут, Евпатий Львович. Оттуда, как и ждали.

Коловрат переглянулся с Ратишей.

– Много? – деловито уточнил он.

– Много. Больше нашего, – выговорил ратник и распрямился, – тяжеловооруженная конница.

– Знать бы, насколько более, – покачал головой Ратиша, положив длань на рукоять меча.

– Не видать отсюдова, – ответил ратник, шмыгнув носом, – из-за поворота тыщи три уже показалось, а сколько еще там – неведомо. Но точно есть. Идут быстро, скоро будут. Вот я сюда и прибег.

– Ну, сколько бы ни было, – махнул рукой Коловрат, – теперь все наши.

Он обернулся назад и крикнул зычным голосом, уже не таясь:

– Бушуй!

От толпы всадников с мешками за спиной отделилась фигура ратника в кожаном тулупе и кольчуге поверх него.

– Здесь я, Евпатий Львович.

– Гости незваные пожаловали, – сообщил коротко воевода, – встретить надобно. Раздели своих людей пополам. Дай помощника вместо себя. С ним пятьдесят человек пускай немедля переберутся через ручей, пока гости из-за мыса не подошли, спешатся и засядут на той стороне в лесочке. Как подойдут на расстояние выстрела – бей всех влет. Да смотри, бей точнее, чтоб ни одна стрела мимо не прошла. Как повалите первых – тут мы и ударим в бок.

– Да не беспокойся, Евпатий Львович, мы стрел с собой немало привезли.

– Береги, говорю! – пригрозил Коловрат. – Татар тут столько, что никаких стрел не хватит. А ежели побегут татары, всех стрелков в седла и в погоню – добить, чтоб ни один не ушел.

На этот раз Бушуй промолчал и просто кивнул.

– А остальных сам поведешь, – продолжал наставлять воевода, – сей же час отправляйся лесом на дальний конец мыса, да иди тайно, чтоб тебя татары не заприметили раньше срока. Пропустишь всех и дойдешь так до впадения ручья этого в реку пошире. Там и останешься. От того места до лагеря татарского уже недалече. Ждать будешь, покуда дело не решится. А как повернем мы татар – бей всех, кто еще в живых останется. Или того, кого мы не ждали. В общем, сам смотри – по обстоятельствам.

Бушуй молча кивнул и направил коня к своим ратникам, державшимся чуть особняком от остальных.

– Эй, Бушуй! – окликнул его вдруг Евпатий, напомнив о давнем разговоре. – Ты, это, помирать не торопись. Успеешь еще.

– От судьбы не уйдешь, – усмехнулся зубоскал Бушуй и быстро разделил свою сотню на две части. Вскоре обученные тайно конные арбалетчики – секретное оружие Коловрата, разделившись на два отряда, разъехались в противоположные стороны.

А спустя еще некоторое время вновь заскрипел снег и снизу от ручья показался второй дозорный.

– Здесь они, воевода, – доложил ратник и махнул рукой назад, – к повороту подходят.

– Ну, значит, и наш черед пришел, – кивнул Коловрат, поправляя шлем, – отрубим голову змее, что ползет в наш тыл.

И, обернувшись к остальным, крикнул:

– Копья наизготовку!

Встрепенулось засадное воинство, пришло в движение, приподняв копья. Приосанились ратники, заскучавшие уже на морозе в ожидании битвы.

– Хоть погреемся, – пошутил кто-то.

И негромкий хохот был ему ответом.

– Цыц! – рявкнул на них воевода. – Не шуметь пока.

И стал пристально смотреть сквозь ветви на другой берег ручья. К счастью, берега у Воронежа здесь были пологие, почитай их и не было вовсе. Ну а хрупкий речной лед не помеха для атаки.

Вскоре показались татары. Впереди всех, на небольшом отдалении, передвигался довольно большой отряд разведчиков. Было их человек сто. «Татары тоже не дураки, – решил про себя Коловрат, – знают, что рядом битва идет, и зря рисковать основными силами не хотят. Но и мы не лыком шиты».

Головной отряд арбалетчиков Бушуя должен был начать стрельбу уже тогда, когда большая часть отряда татарской конницы обогнет мыс и окажется далеко впереди. Евпатий же намеревался нанести удар в бок сразу тремя колоннами, расчленить отряд на несколько частей и навязать ближний бой на этом узком поле между лесом и речкой, где татары не смогут применять свои маневры и перестроения. Численное превосходство, а оно, похоже, опять оставалось за татарами, здесь будет не так заметно. Личная отвага решит все. И что самое главное, внезапное нападение не даст им возможности применить свои мощные луки на дальнем расстоянии, чтобы перебить всех русичей еще на подходе.

– Самое главное, чтобы их тут не тумен оказался, – пробормотал Коловрат себе под нос, глядя, как мимо проплывает большой отряд, – а то можем и не осилить.

– Чего говоришь, Евпатий Львович? – спросил вполголоса, наклонившись к нему Ратиша, уже державший меч наизготовку.

Но тот молча отмахнулся. Мол, сам с собою.

Впереди этого отряда ехал, озираясь по сторонам, широкоплечий исполин в высоком шлеме с навершием, украшенным какими-то красными лентами. Ни у кого из ехавших по глубокому снегу всадников таких украшений на шлемах не было. Да и пластинчатые доспехи на нем были добротные и дорогие, это сразу бросалось в глаза.

– А вот и старшой, – определил воевода, – хорошо бы его захватить живьем. Здоровый детина.

– Попробуем, – кивнул Ратиша, – дело нехитрое.

Большой отряд уже почти скрылся за мысом. А следом за ним сразу показался второй. И тут Коловрат решил, что пора – медлить больше нельзя. Словно в ответ его мыслям раздались приглушенные крики в голове колонны татар.

– Это арбалетчики сработали, – кивнул воевода в ответ на вопросительный взгляд Ратиши и вскинул руку с мечом вверх: – За мной, ребятушки! За Русь! За Рязань! За Бога и за князя нашего! Вперед!

Глава двадцать пятая

Чтоб неповадно было

И тремя потоками, по разным сторонам протяженного мыса, как и было задумано, – один в голову, другой в середину, а третий в хвост растянувшегося татарского войска, засадный полк Коловрата хлынул из леса на лед, а потом и на близкое поле, буквально смяв край татарского отряда. Воины Батыя едва успели вскинуть луки и выпустить пару стрел до того, как русичи обрушили на них удары своих копий. Удар сразу в трех местах явился для татар, хоть и ждавших нападения, внезапным, и с первых же мгновений русичам сопутствовал успех.

Увлекая за собой средний отряд, Евпатий мгновенно заколол на своем пути двух затянутых в кожу доспехов татарских всадников, не успевших совладать с копьями, и продолжал прорубать себе дорогу к лесу, размахивая острым мечом. Там, за таким близким лесом, сражались с основными силами Батыя рязанские полки. Воевода не знал исхода битвы, но раз татары пошли в обход, значит, князь еще жив и не пропустил их вглубь русских земель. И теперь пришел его черед послужить родине.

Третьим на пути воеводы оказался татарин, ехавший в центре колонны и не успевший развернуть длинное копье в его сторону. Но, увидев приближавшегося русского всадника, татарин все же попытался сделать это. Однако Коловрат хлестким движением рубанул ему по руке и отсек кожаную перчатку вместе с кистью. Из обрубка хлынула кровь, татарин взвыл, наклонился назад, отбросив щит, а шлем сам слетел с его бритой головы. Но Евпатий быстро избавил своего противника от мучений, добив точным ударом острия в раскрытое горло. Всадник харкнул кровью и рухнул вниз под копыта лошадям.

Оглянувшись быстро назад, Евпатий увидел, что следом за ним алым клином продвигались к лесу русские витязи с копьями, заколовшие уже десятки татар на своем пути. Все три удара рязанцев достигли своей цели, продвижение колонны татарской конницы остановилось, единого строя уже не существовало.

Однако татары вскоре оправились от первого удара и стали оказывать ожесточенное сопротивление. Тысячи воинов с обеих сторон запрудили узкое поле, зажатое лесом, и ожесточенно дрались друг с другом. Евпатий же решил во что бы то ни стало сначала рассечь силы татар на две большие части, добравшись до леса на противоположной стороне. Но это давалось ему нелегко.

Следующий поединщик Коловрата оказался шустрее, он успел развернуть коня и нанес-таки удар копьем приближавшемуся русичу. Воевода, однако, видел его и успел прикрыться щитом. Копье звякнуло, отскочив от металлического умбона. А Коловрат, оказавшись ближе, рубанул противника по плечу. Клинок рассек кожаный наплечник и, отскочив в сторону, полоснул татарина по шее, вспоров ее. Противник Евпатия с криком исчез из виду, но скакавшему вперед воеводе было уже не до него. В этой свалке все решала быстрота реакции. Либо ты, либо тебя. Удар другого татарского всадника оказался гораздо мощнее. Щит Коловрата разлетался в щепки, а сам он едва усидел в седле, проскочив мимо, навстречу новому копью, нацелившемуся в его подбрюшье. В последний момент Евпатий успел рубануть мечом сверху вниз по древку, и копье, изменив направление удара, вошло в спину его коня, чуть ниже седла. Смертельно раненное животное, захрипев, дернулось вбок и почти остановилось на полном скаку. Передние ноги коня подкосились. Сам же Коловрат от резкой остановки вылетел из седла и, перекувыркнувшись через голову, рухнул между татарскими конями в снег. К счастью, ничего себе не расшиб. Только приложился мордой о заледенелый сугроб, да и тут спас шлем с ремешком сыромятным под подбородком, крепко сидевший на голове, да наносник кованый. Обошлось. Даже голова не загудела от удара.

Рядом с ним тут же рухнул другой русский воин, которому повезло меньше. Татарское копье прошило его насквозь. Он упал навзничь с торчащим обломком копья из груди, обагрив кровью белый снег. Глаза его остекленели, шлем слетел с головы, а руки были раскинуты в стороны. В правой мертвый воин еще сжимал меч. Бросив взгляд на лицо, которое еще хранило отпечаток ярости, Евпатий увидел, что это не Ратиша, а кто-то из витязей, имени которого он не знал.

– Прости, брат, – произнес воевода, забирая из разжавшихся пальцев убитого витязя меч, – ты уже в лучшем мире, а меч твой пусть и дальше бьет татар. Я за тебя отомщу.

Выхватив собственный меч другой рукой и вскочив на ноги, он быстро развернулся. И вовремя. Татарский всадник направил своего коня прямо на пешего воеводу и замахнулся саблей, чтобы раскроить ему череп. Но Евпатий хоть и был без щита, зато в руках держал сразу два клинка, коими управлялся с отменной ловкостью. Коловрат отпрыгнул вправо и одной рукой отвел в сторону разящий удар сабли, а другой сам тут же нанес короткий и точный удар в бок всаднику снизу вверх. Удар хоть и не пробил насквозь прочный доспех, но повредил его звенья и, проникнув сквозь кожаные пластины, задел ребра.

Всадник согнулся от боли, скатившись на снег, а конь его без седока исчез в гуще битвы. Но татарин тоже был крепким бойцом. Он тут же вскочил и бросился в атаку на Коловрата, хотя из-под доспехов его сочилась кровь. Татарин в ярости наносил удар за ударом, с трудом переставляя тяжелые сапоги, окованные металлическими бляхами, а Евпатий отступал, отбивая удары и выжидая момент. Наступавший на него воин был тяжеловооруженным конным всадником, и его доспехи были хороши для конного боя в седле, а на земле они же сковывали движения, давая преимущество хоть и такому же всаднику, но вооруженному легче Коловрату.

На татарине был надет стеганый кафтан, и длинный пластинчатый панцирь, доходящий до колен, на груди украшенный металлическими бляхами. Верхнюю часть рук защищали наплечники, прикрепленные к панцирю, а кисти рук были упрятаны в железные перчатки. На голове островерхий шлем с двумя какими-то конскими хвостами на навершии, который удержался на его голове даже при падении. А по бокам из-под шлема татарина свисали косички с вплетенными лентами.

– Что за баба, – сплюнул Коловрат с отвращением, заметив косички на искореженном гримасой ненависти лице с узкими глазками. Но яростное наступление закованного в панцирь татарина быстро избавило его от посторонних мыслей. Кривой меч нападавшего несколько раз просвистел в опасной близости от его головы. Воевода и сам был закован в панцирь с наплечниками и зерцалом на груди, но тот был чуть покороче и не так стеснял движения. Кроме того, у татарина не было щита, как и у Коловрата, а у последнего в руках было даже два меча. И воевода отступал лишь потому, что дал раненому противнику выложиться по полной, прежде чем нанести решающий удар, а заодно осмотреться по сторонам.

Вокруг шел жаркий бой, где только что сшиблось одновременно не меньше дюжины всадников, а выжившие после этой сшибки, поломав копья и щиты, оказались на снегу. Там они вновь схватились со своими поединщиками, но уже на мечах. За их спинами продолжалась конная битва, в коей русичи успешно разрывали порядки татарской конницы, которая толком не могла применять луки, хоть и пыталась. Свиста стрел было почти не слышно. Но и русичи гибли в том бою во множестве. Со своего места Коловрат, медленно пятившийся спиной вверх по пологому склону холма, видел, что и на краю мыса татары остановились, увязнув в драке с русскими, и в хвосте колонны происходило то же самое. Несмотря на то что явного победителя было еще не видно, татары были остановлены.

Мощная атака отряда воеводы разорвала-таки надвое татарскую колонну в центре и позволила русским ратникам пробиться уже к самому лесу, за узкой полоской которого шло главное сражение с Батыем. Потерявший коня Коловрат, отступая по глубокому снегу, уже видел за своей спиной такие близкие сосны и совсем не видел татарских воинов. Все они бились с русичами впереди, справа и слева. Где-то там мелькал шлем поотставшего Ратиши и сверкал клинок его разящего меча. А сзади уже было только небольшое свободное пространство между лесом, росшим на склоне холма, и линией битвы.

Окинув все поле сражения в мгновение ока, Коловрат решил закончить игры со своим противником, который уже порядком выдохся и сделал несколько неточных выпадов в воздух мимо головы Евпатия. Нанесенная ему воеводой рана уже давала о себе знать. Изловчившись, Евпатий отбил очередной неловкий удар, а сам хлестко рубанул вторым мечом по руке своего врага, державшей оружие. И непременно отсек бы кисть, если бы в последнее мгновение татарин не отдернул руку и удар не пришелся чуть выше, туда, где его защищали кованые наручи. Кисть осталась на месте, но он взвыл от боли и выронил саблю на снег.

– Это тебе за мертвых русичей, собака, – зарычал Евпатий и рубанул еще раз, направляя меч в голову.

Обезоруженный татарин в ужасе закрылся руками, но на этот раз удар был еще сильнее, и он лишился всех своих пальцев, а острие меча, звякнув по шлему, рассекло глаз и вспороло щеку недавнего всадника. Шлем слетел с головы его, обнажив бритый череп, а косички разметались по ветру. Кровь брызнула во все стороны, но татарин был еще жив и даже бросился на Евпатия в последнем порыве, протянув к нему свои окровавленные обрубки, словно хотел задушить. Тогда Коловрат нанес ему еще один удар рукоятью меча в изуродованное лицо, чтобы остановить это движение. А когда сбитый с ног татарин наконец-то рухнул на снег, упав на четвереньки, воевода увидел перед собой обнаженную шею и не стал более медлить. Хлестким движением Коловрат отсек голову своего противника, и та упала на землю, чуть откатившись в сторону, прямо под ноги воеводы.

– И так с каждым из вас будет, – объявил Евпатий мертвецу, с отвращением пнув его голову носком сапога. Окровавленная голова татарина прокатилась немного вниз по склону холма, но вскоре увязла в снегу.

В то же мгновение стрела просвистела в двух вершках от лица Коловрата. Он резко присел и метнулся в сторону, успев избежать верной смерти, так как следом еще три стрелы прошило воздух на том месте, где только что была его голова. Две из них долетели до леса и вонзились в сосну. Перекатившись через голову, Евпатий привстал и только тут заметил своих обидчиков. Примерно в сотне шагов сразу трое татарских лучников выцеливали его, сидя на конях, чуть в стороне от основной битвы. А еще трое пеших татар с саблями бежали к нему, отделившись от основной группы сражавшихся. Стрелы продолжали свистеть, втыкаясь в снег то справа, то слева от Евпатия, который перекатами добрался до ближайшей убитой лошади татарского всадника и спрятался за ней. Сам мертвый татарин лежал рядом, отбросив щит и саблю. Из груди его торчал обломок русского копья.

Так он пролежал некоторое время, лихорадочно обдумывая, как вырваться из капкана. А когда заскрипели по снегу шаги близких преследователей, решил: «Небось в своих целить не будут, поостерегутся», и выскочил из-за укрытия с двумя мечами наизготовку. Ближайший татарин был уже в трех шагах, второй обегал кругом мертвую лошадь, чтобы напасть сбоку или со спины. Третий чуть поотстал и прыгал по заснеженным камням в дюжине шагов.

Но воевода не рассчитал малость: лучники еще продолжали стрелять. Первую стрелу он даже не увидел, а скорее почуял, – чуть присел, и она со свистом пролетела над его головой. От второй увернулся, уловив движение лучника вдалеке и сделав шаг в сторону. Третьей уже не последовало, так как ближний татарин вырос перед ним, заслонив собой все пространство, и рубанул кривой саблей, целясь прямо в голову. Коловрат был этому даже рад, ибо нападавший прикрыл его своей мощной спиной от лучников. Он принял удар на два скрещенных клинка и отвел вбок, а затем отступил, поджидая второго пехотинца, что уже набегал справа. Его удар воевода отвел вниз одной рукой и сделал еще шаг назад, теперь оба татарина находились на линии стрельбы между ним и лучниками.

«Хоть какая-то защита, – отстраненно подумал Коловрат, лихо вращая двумя мечами и сражаясь сразу с двумя соперниками, – хотя вечно так длиться не может. Рано или поздно кто-то из нас должен умереть».

Оба татарина, принимая его выпады на свои круглые щиты, атаковали сами, нанося не частые, но такие мощные удары, что от соприкосновения клинков искры летели во все стороны и с шипением гасли в снегу. У Коловрата не было щита, но он был уверен, что лучники прекратили обстрел до тех пор, пока победитель в схватке не станет явным.

Теперь он разглядел нападавших вблизи и убедился по длинным, ниже пояса панцирям и бронеюбке, что это все те же бывшие всадники, оставшиеся без коней. Но, похоже, вышедшие победителями из схватки с русичами, мертвые тела которых уже усеяли во множестве небольшой клочок заснеженной земли на берегу истока Воронежа.

Двигались они медленнее, чем он, что давало воеводе преимущество, но и защищены были немного лучше. Впрочем, это не пугало Евпатия, хотя он и пожалел в душе, что не прихватил с собой арбалет, который пробивал такой панцирь на раз. Вскоре одного из нападавших, того, что был справа, он обезоружил, а затем и вовсе отправил к духам, сделав мгновенный выпад в лицо. Именно туда он чаще всего целил, не расходуя силы на то, чтобы пробить крепкий панцирь. Хотя и это было возможно. Его клинки вращались с бешеной скоростью, то и дело рассекая пластины на татарских доспехах, вспарывая рукава, звякая о наручи и отрубая части наплечников.

Залившись кровью, нападавший рухнул на снег, уткнувшись в него лицом, и быстро затих. Но на его место встал третий татарин, добежавший наконец до места схватки. В бою он оказался проворнее, чем на бегу, и тут же нанес хитрый удар в грудь, едва не поразив русича, отбивавшего в этот момент хлесткий удар другого врага. Кривая татарская сабля полоснула по доспехам воеводы, звякнув о зерцало, и, двигаясь вниз, срубила пару защитных пластин, царапнула по кольчужной подкладке и ушла в сторону, не причинив большого вреда. Но этот удар привел Коловрата в ярость.

– Ах ты поганец, – выдохнул пар разгоряченный схваткой Евпатий в морозный воздух, на мгновение останавливая круговерть своих мечей и бросая гневный взгляд на того, чей удар едва не достиг его сердца, – погубить меня захотел? Ну, получай.

Татары переглянулись и, крикнув что-то на своем наречии в ответ, с визгом бросились на него вновь. А воевода, словно играя со смертью, все медлил, глядя, как татарские клинки приближаются к его груди. И вдруг хлестким движением снизу вверх отбил сразу обе сабли, да так мощно, что они вылетели из рук у нападавших. А следующим движением он рубанул поверх голов татарских и срубил навершия с обоих шлемов. Словно отрубленные собачьи хвосты, упали они на снег. А со второго татарина, что был выше ростом и шире в плечах, вслед за навершием вообще слетел шлем, обнажив бритый череп и мясистое лицо.

– Что, отрубил я ваши поганые хвосты? – расхохотался в лицо обезоруженным татарам воевода, наступая на них. – А сейчас и головы ваши вслед отправлю.

И не теряя больше времени на разговоры, обрушил удар левой руки на шишковидный шлем второго противника. Тот попытался увернуться, но только открыл шею, и удар распорол ее, вскрывая вены. Голова осталась на месте, но татарин рухнул замертво. Второй же мощнотелый багатур вновь удивил воеводу. Вместо того чтобы бежать или просить пощады, он без оружия бросился на Коловрата, да так стремительно, что тот не успел заколоть его. Обхватив Коловрата за пояс, татарин сшиб его с ног и повалил на снег. А там уже стал душить. Отбросив мечи, Евпатий попытался оторвать его руки от своей шеи, но выходило это с трудом. Татарин навалился на него всей своей массой и душил, не давал ни мгновения опомниться. Как ни старался воевода сбросить с себя этого багатура, пиная его ногами, ничего не выходило. Уже теряя сознание, Евпатий вспомнил заветный прием из прошлой жизни и, выпростав руки, позволил татарину душить себя еще мгновение свободно, а сам нанес ему удар в мясистый кадык кулаком. Татарин захрипел и чуть отшатнулся назад, хватка на шее ослабла. Но этого воеводе хватило. Не теряя ни мгновения, он выхватил из ножен на поясе длинный кинжал и едва успел уткнуть его в брюхо врага, как тот пришел в себя и вновь обрушился на него. В этот раз все кончилось быстрее. Клинок прошил кожаный панцирь, и багатур сам насадил себя на его острое жало. Еще какое-то время он истекал кровью, хватаясь за жизнь, и пытался вновь душить Коловрата, но силы быстро покинули его. Багатур обмяк, навалившись всей тушей на Евпатия, и затих. А тот, поднатужившись, спихнул с себя мертвого татарина.

Тяжело дыша, Коловрат подхватил два своих меча и встал. Но тут же был вынужден опять рухнуть на снег – татарская стрела просвистела совсем рядом. Лучники, наблюдавшие за схваткой издалека, вновь дали о себе знать, едва лишь убедились, что все трое их товарищей, посланные для уничтожения Коловрата, мертвы. Евпатий отполз в сторону и снова спрятался за тушей убитого коня. «Эти, похоже, не отстанут, – подумал воевода, переводя дух и потирая саднившее горло, – надо как-то решать с ними, пока они со мной не решили».

Попытавшись высунуть голову, чтобы осмотреться, он вновь чуть не получил стрелу, которая с чавканьем воткнулась в еще не остывшее тело мертвой лошади.

– Этак они меня как зайца пристрелят, – пробормотал Евпатий, отбрасывая один меч и подхватывая свободной рукой татарский щит, – точно моей смерти ищут. Видать, зарубил кого-то из их воевод.

Он еще раз попытался высунуть голову, бросив взгляд в сторону своих обидчиков – в этот раз стрела ударил его прямо по шлему, отскочив в сторону. К счастью, ремешок был сделан на совесть и шлем крепко сидел на голове. Воевода не пострадал, нырнув обратно. За то мгновение, что он осматривал окрестности, Евпатий успел заметить, что трое лучников уже скачут в его сторону, на ходу посылая стрелы и не давая высунуться из-за укрытия. Стреляли только двое, а третий выхватил аркан, притороченный к седлу, явно намереваясь спеленать опасного русского витязя, натворившего столько дел в одиночку.

Расстояние между ним и угрозой стремительно сокращалось. Коловрат понимал, что битву на мечах с тремя противниками он выдержал и одолел всех, но вот супротив трех лучников шансов у него никаких. Он оглянулся вокруг еще раз и вдруг заметил отряд под командой Ратиши, что скакал уже в его сторону, татарам наперерез, расправившись наконец со своими противниками. И хоть был он еще далеко – татары будут здесь раньше, – но шансы выжить у отбившегося в пылу схватки от своих воеводы возросли. На душе у Евпатия потеплело, а в голове завертелись полезные для боя мысли.

– Ну, скачите, ребятушки, побыстрее, – проговорил он, глядя на колыхавшиеся вдали плащи русских всадников, – а я уж тут сам разберусь. Авось, продержусь до вашего подхода.

Но на размышления у него было лишь несколько мгновений. Он еще раз бросил взгляд на мертвого татарского всадника, заметив на его поясе кинжал, колчан со стрелами и лук, зажатый в руке. А чуть в стороне лежало оброненное копье. Решение пришло быстро. Копье, конечно, летит медленнее стрелы, но зато бьет мощнее. А на близком расстоянии это как раз то, что нужно. Евпатий воткнул меч в ножны, рядом засунул еще один острый кинжал, позаимствованный у татарина, и подтянул к себе копье. Перехватил покрепче и, когда услышал приглушенный снегом стук копыт уже совсем близко, вдруг резко встал во весь рост, прикрывшись щитом.

Две стрелы мгновенно вонзились в щит и застряли в нем, пробив деревянное основание насквозь. У Евпатия было не больше одного вздоха. Он отбросил щит и метнул копье в ближайшего лучника, до которого было с десяток шагов. Тот уже выхватил новую стрелу, но приладить ее не успел. Копье пробило его панцирь насквозь и свалило с коня. Второй лучник оказался менее расторопным и был уверен, что они уже почти загнали русского в угол. Он еще не знал, на что способен загнанный в угол русский медведь. Татарин едва потянулся за новой стрелой из колчана. И еще самодовольно улыбался, предвкушая расправу, когда кинжал, брошенный воеводой, пробил ему горло, заставив захлебнуться собственной кровью.

Зато последний всадник, державший свободной в руке аркан, проявил должную прыть. Пока воевода у него на глазах расправлялся с двумя его соплеменниками, этот татарин почти доскакал до мертвой лошади, за которой прятался Коловрат. Неуловимым движением всадник швырнул в него аркан, который со свистом преодолел короткое расстояние и обмотался вокруг руки, уже державшей меч. Затем татарин резко развернул коня и поскакал назад, а Евпатий, буквально сдернутый со своего места, перелетел через труп лошади, выронил меч и потащился по снегу на аркане сзади за конным татарином, увлекаемый в стан врага. Как ни матерился Коловрат, отбивая себе бока на кочках, как ни извивался, но поделать ничего не мог. Его волокли в плен прямо под носом у своих.

К счастью, Ратиша был уже рядом. Меткая стрела вошла в бок, а вторая пробила шею обидчику воеводы, и тот рухнул под ноги остановившемуся внезапно коню. На всякий случай прискакавший ратник подхватил его под уздцы. А второй, соскочив с коня, помог подняться воеводе.

– Жив, Евпатий Львович? – раздался знакомый голос откуда-то сверху, пока изрядно помятый воевода поднимался и отряхивал от снега лицо и доспехи. Шлем по-прежнему крепко сидел на его голове и уберег ее от ударов о камни.

– Жив покуда, – кивнул Коловрат, – спасибо доспехам, а то не сосчитать мне ребер. И тебе, Ратиша, благодарность. Уволокли бы меня сейчас как последнего барана в плен, а может, и кончили бы сразу, не подоспей ты вовремя.

– Коня воеводе! – зычно крикнул Ратиша.

А когда Евпатий, сдержав стон, вскарабкался в седло подведенного коня, – как оказалось, одного из тех татарских коней, с хозяевами которых он только что покончил, – то заметил, что воздух уже начал сереть. Кто-то из ратников подал ему оброненный меч.

– Поспешать надо, – заметил Коловрат, озираясь вокруг. – День зимний короток, а вечер быстро наступит. Утекут татаре за подмогой, коли не порубим всех. Или новые подоспеют.

– Не утекут, Евпатий Львович, – уверенно заявил ему Ратиша, указывая на оконечность мыса, – там бой кончится скоро, почти всех добили. Арбалетчики Бушуевы молодцы, не дали татарам прорваться вверх по реке, хотя те и пытались отчаянно. Половина из наших арбалетчиков, правда, полегла. Да и конных ратников тоже полегло немало. Зато захватили мои воины предводителя ихнего, здоровый такой, помнишь? А там…

Ратиша повернулся в другую сторону, где сливались два притока Воронежа.

– …еще идет отчаянная драка, больше там оказалось татар, чем наших. Но все одно отсекли их от пути назад, и наша сила ломит. Хотя подмогнуть бы им надобно. Не ровен час, и правда подойти может новый отряд.

– Подмогнуть, говоришь, – призадумался воевода, посмотрев на край уже тонувшего в потемках мыса, где звон мечей и сабель уже почти стихал, – это можно. Собирай своих. Только вначале приведи-ка мне этого татарского предводителя. И толмача давай сюда.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша и кликнул своих помощников.

Раздался призывный звук рога, и скоро у кромки леса, где находился Коловрат с Ратишей, собрался почти весь засадный полк. Вернее, те из русичей, что остались в живых от первого и второго отряда, изрубившего в куски половину колонны татар, коих, по мнению воеводы, пошло на прорыв не менее пяти тысяч. Многие из ратников были ранены, но все, кто еще способен был держаться в седлах, сидели в них, дожидаясь приказа воеводы, ибо драка была еще не кончена. Евпатий и сам в напряжении взирал на сечу, что шла в отдалении у слияния двух речушек. Он уже отправил туда несколько сотен всадников на подмогу сражавшимся, чтобы надежно перекрыть татарам путь к отступлению, но вместе с остальными оставался пока на месте, решив переговорить по душам с пленным татарским военачальником. Конечно, кузнецов с каленым железом рядом не было, но отчего-то воевода был уверен, что сам сможет развязать язык важному татарину. В случае чего умельцев и помощников в этом деле здесь хватало. Один Ратиша чего стоил.

Вскоре послышался шум, ближние ратники расступились, и к ногам воеводы приволокли связанного широкоплечего исполина с раскосыми глазами. Того самого, что еще недавно ехал с надменным видом впереди своего воинства, уверенный в своей непобедимости. Теперь большая часть этого войска была перебита и рассеяна. Остальных добивали в окружении, где они сражались из последних сил. А их гордый предводитель с рваной раной на плече и связанными за спиной руками был силой поставлен на колени перед каким-то русским военачальником, дерзнувшим пойти против огромной и доселе непобедимой армии.

Коловрат подозвал толмача, мужичонку из знакомых людей купцов Ревякиных, обученного заморским языкам. Наклонившись с коня, указал на пленного татарина, что пытался испепелить его своим злобным взглядом, и сказал:

– Спроси его, как звать, какого роду-племени и что ему наказал хан Батый.

Толмач с опаской приблизился к огромному пленнику, который и на коленях был с него ростом, словно боялся, что тот его укусит, и затараторил что-то на незнакомом Евпатию языке. Пленник вздрогнул, когда до него дошел смысл сказанного, посмотрел на толмача с презрением и, сплюнув тому под ноги кровавую слюну, отвернулся в сторону.

– Не хочет говорить, – пояснил толмач, разводя руки в стороны.

– Ну, это и так видно, – кивнул Коловрат и, обернувшись к Ратише, добавил: – Намекните ему, что времени у нас мало. Долго ждать не можем.

Ратиша в свою очередь кивнул одному из ратников, стоявших возле исполина, и тот, недолго думая, с разворота заехал пленнику коленом в лицо. Раздался хруст, и татарин с переломанным носом упал на снег, издав громкий вопль. Когда его подняли, лицо высокородного пленника опухло и напоминало один большой окровавленный синяк. Спеси у него заметно поубавилось, но этот татарин все же был не робкого десятка. Когда толмач повторил ему вопрос воеводы, тот, харкая кровью, заговорил, но угрожать своим обидчикам не побоялся.

– Говорит, что звать его Айрат, темник он у хана Батыя, – начал переводить толмач, прислушиваясь к невнятному бормотанию пленника, которое вырывалось из разбитого рта. За время разговора тот даже сплюнул несколько зубов.

– Хан послал его в тыл к русичам, чтобы привезти голову князя Юрия… Но он опоздал, князь ваш уже мертв. А вы все тут тоже скоро сдохнете, – закончил переводить толмач и посмотрел в ожидании на умолкшего пленника. Но тот больше ничего не говорил.

– А ты нас не пужай, мы уже пуганные, – ответил на это воевода спокойно и даже усмехнувшись в усы. – Видал, что с воинами твоими лучшими сделали? И остальных перемелем помаленьку.

Толмач начал переводить. А пленный татарин взирал на него снизу вверх и не мог понять, что происходит: он, слуга властелина, которому подчиняется полмира, еще утром с презрением думал об этих русичах. А теперь пленный стоит на коленях перед каким-то зарвавшимся русским военачальником, который должен был стать его рабом, но вместо этого решает сейчас его судьбу. За что степные боги отвернулись от него в самом начале пути?

– Ну, а про князя нашего – это ты врешь, собака, – добавил Коловрат. – Жив он. И мы тебя еще к нему отвезем на забаву. Пусть он сам решит, как тебя казнить.

Услышав последние слова воеводы, пленник вздрогнул и сверкнул глазами, словно понял и без перевода.

– Вот что, Ратиша. Этого великана спеленать покрепче прикажи да приторочить к седлу. Как закончим битву, отвезем и правда к Юрию подарочек, пусть полюбуется на темника татарского.

И потеряв интерес к пленному военачальнику, которого охранники со стонами и руганью уволокли с глаз долой, воевода подозвал к себе Тимофея. Это был старший над арбалетчиками, правая рука Бушуя. Невысокий и коренастый боец, родом из простых крестьян, но сидевший на лошади так, словно вместе с ней и родился.

– Сколь народу у тебя после боя осталось? – спросил воевода напрямик.

– Две дюжины, – ответил Тимофей, – остальных татары покосили.

– Но и вы не лыком шиты, – похвалил Евпатий, – с новым оружием в бою хорошо совладали. Вон сколько татар положили из засады, пройти никому не дали. Не зря вас учили. Молодцы.

Вслед за этим воевода замялся, помолчав немного, но спросил все же, хотя и так знал ответ:

– Теперь, значит, много арбалетов свободных?

– Немало, – вспомнив убитых товарищей, кивнул в сторону Тимофей, придержав коня, что ходил под ним ходуном.

– Все собрали? – уточнил Коловрат, проследив за его взглядом, и увидел группу всадников с арбалетами в руках, которые те держали уже не таясь. За спиной у многих было теперь еще и по мешку. Остальные ратники засадного полка взирали на арбалеты кто с удивлением, а кто с уважением, впервые увидев их в деле.

– Все, – кивнул Тимофей.

– Схорони, головой отвечаешь, – приказал воевода, – после боя подберем тебе замену из самых толковых. От желающих теперь отбою не будет. А пока нужно помочь Бушую и остальным довершить дело. Бери своих и держись рядом со мной.

Сказав это, Коловрат направил коня вскачь к месту последней жаркой схватки, которая продолжалась еще у слияния двух замерзших речушек. Ратиша, а также Тимофей со своими арбалетчиками скакали рядом с ним в голове колонны. Позади воеводы стучали копытами по заснеженному полю кони почти полутора тысяч измотанных боем ратников, уничтоживших вдвое больше татар, чем было их самих, – все, что уцелело от большей части засадного полка. Оставшиеся встали стеной сейчас поперек узкого поля, не давая татарам прорваться к своим, о прорыве в тыл к русичам никто из них более не помышлял. Но в планы Коловрата не входило просто обратить их в бегство, воевода собирался уничтожить всех до одного, чтобы Батый до поры до времени не узнал о том, что сталось с его посланцами. А у русских было время выполнить задуманное князем.

Прискакав на место последней ожесточенной схватки, Коловрат увидел, что татары, отрезанные от своих, сражались храбро и умело, нанося большой урон нападавшим, но сдаваться совсем не собирались. После нескольких неудачных попыток прорыва, отбитых русичами, они образовали плотный, в несколько рядов, круг из пеших копейщиков, в центре которого собрались оставшиеся лучники. И перешли к обороне. Ощетинившиеся копьями ряды татар атаковать было труднее, чем биться поодиночке, а лучники из-за спины своих копейщиков посылали стрелы в конных и пеших русичей. Хотя и не так метко, поскольку бить им приходилось все больше навесом. Несколько атак рязанцев татары уже отбили к тому моменту, когда рядом с ними появился Коловрат.

По заснеженному полю, усеянному мертвецами, в наступающих сумерках носилось несколько сотен коней без седоков. Остальные либо разбежались кто куда, либо были убиты в бою. Присмотревшись к одной из убитых лошадей, Коловрат заметил торчавший из шеи арбалетный болт.

– Похоже, Бушуй постарался со своими ребятами обездвижить татарскую конницу, – сказал вслух воевода, проезжая мимо.

– Пеший татарин не так опасен, как конный, – заметил на это Тимофей, – мы тоже в коней били. Пешие они далеко не убегут.

– Это верно, – кивнул Евпатий, – вся сила у татар в коннице.

– Значит, ударим сразу в лоб всей силой оставшейся, Евпатий Львович? – предложил Ратиша, кивая на ратников, что сгрудились за его спиной. – Сомнем, и дело с концом. Их там сотен пять, может, шесть осталось. Не более. А то они этак до ночи простоят, а потом разбегутся, или, не ровен час, подмога подойдет.

– Прав ты, Ратиша, – кивнул Коловрат, – скоро уже ночь наступит, и тянуть нельзя. Да только и людей наших поберечь надобно, не так много их осталось у нас. А потому, Тимофей, разыщи Бушуя и пробейте мне дыру в этом частоколе. Саженей пять. А остальное конница доделает.

– Понял, Евпатий Львович, – кивнул Тимофей и вдруг вскинул щит, прикрыв воеводу.

Прилетевшая из сумрака шальная стрела с глухим стуком вонзилась в него.

– Заметили вас уже, вы бы схоронились от греха подальше, – сказал Тимофей и поскакал вокруг позиций ратников, разыскивать своего старшего.

Коловрат и в самом деле приподнял щит, прикрывшись от засвистевших вокруг него стрел, но с места не двигался. Ибо все ратники заметили прибытие воеводы и ждали от него приказа к новой атаке. Но он все медлил, пока не увидел отряд конных арбалетчиков, что скакал уже к нему навстречу. Впереди всех он заметил коренастого Бушуя.

– Жив, чертяка, – обрадовался ему Коловрат. – Ну, как повоевал?

– Да уж пришлось попотеть, Евпатий Львович, – жалостливо затянул Бушуй свою любимую песню, – не усидели на месте, сколь раз в атаку ходили коннице помогать. Почти всех своих людей положил. Зато и татар, и коней татарских без счета побили. Ни один не ушел пока.

– Война, брат, – кивнул с пониманием воевода. – Так вот, чтобы никто из них не ушел, дело надо доделать срочно. Пока не стемнело.

Коловрат махнул рукой в сторону ощетинившихся копьями татарских построений.

– Пробей-ка мне брешь в этом заборе. А остальное мы сами.

– Это можно, – деловито кивнул Бушуй.

– И дай мне один арбалет, – скорее попросил, чем приказал Евпатий, немного подумав. А получив оружие, приторочил его к своему седлу. Посмотрев на Ратишу, он все же добавил – На всякий случай.

Тем временем Бушуй деловито отдавал приказания:

– А ну, разделись на три линии. Заряжай!

А когда все стрелки, коих числом оставалось не более трех десятков, сидя в седлах и упершись ногой в стремя арбалета, выполнили команду, гаркнул:

– Первые десять за мной, остальные следом.

Рязанские ратники, что бились теперь пешими и, присев на колено, прятались за щитами от татарских стрел, расступились. Конные арбалетчики из первого десятка, держа оружие наизготовку, приблизились на нужное расстояние и дали залп. Человек пять из татарского строя рухнуло замертво, не спасли их ни щиты, ни панцири. Арбалетчики развернулись, уступая место следующему десятку, а сами встали в конец небольшого отряда и принялись перезаряжать на ходу. Второй залп оказался точнее, скосил почти весь десяток татарских пешцев поневоле. Со стонами они все повалились на снег. После третьего залпа в рядах татар действительно образовалась небольшая брешь, которая тут же заполнилась новыми бойцами. Но четвертый и пятый залпы вновь расширили ее. Неожиданно в просветах показались татарские лучники, и в конных арбалетчиков полетели стрелы. Двое рядом с Бушуем упали замертво. Но сам он продолжал гарцевать на своем скакуне прямо под градом татарских стрел и оставался невредимым. Он приказал своим бойцам продолжить атаки, тем более что арбалетчики били с такого расстояния, где у них было преимущество в дальности прицельной стрельбы. Все стрелы были уже на излете, зато арбалетные болты доставали точно до цели.

Очередной залп из чудо-оружия русичей смел часть лучников, а следующий заставил большинство из них замолчать навеки. Три новых залпа вообще посеяли панику в рядах татар, которые гибли уже десятками, не сходя с места. Брешь в их рядах все росла.

– Пора, – крикнул Евпатий Коловрат, выхватывая меч. – За Рязань! Вперед!

И конная лавина всадников обрушилась на татарские порядки. Коловрат первым ворвался в брешь, пришпорив коня, перескочил через вал из трупов, и оказался посреди татар. В него нацелилось сразу несколько копий, он едва успел увернуться от первого и второго, царапнувших по доспехам, третье принять на щит, а четвертое отбить ударом меча. И лишь после этого дотянулся клинком до ближайшего татарина, раскроив ему шишак вместе с головой. Тот выронил копье и, залившись кровью, пропал под копытами коня, а Евпатий устремился дальше в самое сердце татарских построений, которые дрогнули под ударами русской конницы, раздались вширь и готовы были побежать. Но бежать им было некуда. Со всех сторон их ждали копья, стрелы и мечи русичей. Рядом скакал верный Ратиша, щедро раздавая подарки всем, кто попадался на пути. Стоны и вопли раненых вновь огласили снежное поле. Русские витязи в ярости рубили татар, вкладывая всю силу защитников родины в свои удары.

Несколько стрел летели в Коловрата почти в упор, но чудесным образом миновали его. И лишь увидев последние ряды татар, за которыми уже стояли русские воины, воевода чуть не погиб. Разъяренные поражением татарские безлошадные всадники выставили частокол копий, на которые и налетел конь Евпатия. Благородное животное заржало истово, когда ему в грудь вонзилось не меньше дюжины, а потом захрипело и стало заваливаться на правый бок. Меж тем невредимый Коловрат еле успел спрыгнуть с него на снег и вскинуть арбалет, прихваченный с собой. Единственную стрелу он успел выпустить в грудь рослому татарскому багатуру, который бросился на него в ярости с голыми руками, словно хотел задушить. Стрела прошила ламели панциря, как тонкую ночную рубаху. Но это его не остановило. Уже мертвый татарин добежал до воеводы и подмял его под себя, все еще протягивая руки к его шее.

– Да что же они все меня сегодня задушить пытаются, – сплюнул Евпатий, с трудом отталкивая мертвеца и вскидывая меч.

Быстро осмотрелся по сторонам, ожидая новой атаки. Но воевать уже было не с кем. Налетевшие волной конные ратники посекли всех татар до единого, не оставив в живых никого.

– Ну, вот так хорошо, – решил Коловрат, осмотрев место последней битвы и вытирая капавший со лба, несмотря на морозный день, пот. – Чтоб неповадно было к нам лезть.

Взглянув на низкое небо, Евпатий понял, что совсем скоро уже стемнеет, нужно убираться отсюда в более защищенные места, пока не явились новые рати из стана Батыя. Да и чем дело в главной битве на холме закончилось, тоже пора было узнать. Не ровен час, они уже одни тут остались. Без войска и князя. А вокруг только татары, которым несть числа. Но Евпатий тут же отогнал эту трусливую мысль, едва она явилась к нему.

Велев осмотреть раненых и посчитать оставшихся в строю ратников, а также собрать лошадей, что носились по полю без седоков, воевода вспомнил об одной задумке, что обсуждал с князем еще до боя. Горазд был Евпатий Львович на всякие военные хитрости. Не любил воевать скучно. И он кликнул опять Бушуя, вертевшегося неподалеку.

– Сколько в живых у тебя осталось? – вопросил воевода.

– Два десятка, да раненых трое, едва в седлах сидят, – ответил предводитель арбалетчиков.

– Этих оставь здесь, а все оставшиеся мне для отчаянного дела нужны, – заявил Коловрат, подзывая его к себе. А когда тот приблизился на нужное расстояние, проговорил: – Сейчас возьмешь пакли горючей, кремень и кресало да поскачешь прямиком к татарскому лагерю. Как найти, знаешь?

– Да чего ж его искать, – пожал плечами Бушуй, – вот там за холмом огни по небу мерцают, там и стоит. Батый же нас не боится, шатры раскинул, как хозяин на своей земле. Найду.

– Вот и хорошо, – кивнул воевода, – подберешься к самым шатрам да добавишь татарам огня. А как заполыхает, во всю прыть сюда, да так чтобы пятки сверкали. Мы тебя в верховьях ручья ждать будем.

– Сделаем, Евпатий Львович, – ухмыльнулся Бушуй, поворачивая коня без дальнейших расспросов навстречу своей смерти.

А Коловрат и в этот раз не удержался от напутствий в спину уже почти растаявшего во тьме Бушуя:

– И, главное, помирать не торопись. Вся война еще впереди.

– Да ладно… – послышалось в ответ из темноты.

Глава двадцать шестая

В Чернигов

С высоты стен княжеского кремля, стоявшего на самом высоком и неприступном месте в Рязани, было хорошо видно излучину Оки. Морозы этой зимой стояли трескучие, и лед на реке встал уже крепко. По нему взад-вперед с одного берега на другой сновали подводы с припасами, которые везли сейчас в город по приказу князя со всех окрестных земель.

– Вот по этому льду они к нам и придут, как по дороге, – выдохнул Евпатий слова в морозный воздух.

– Что дозоры приносят? – спросил Юрий Игоревич, стоявший с ним рядом.

– Недобрые вести, – ответил воевода, посмотрев на непроницаемое лицо князя, – о том, что конница татарская почти обложила Пронск, отрезав все пути, а Белгород с Ижеславлем в осаде и уже горят ясным пламенем.

– Ну, значит, не сегодня-завтра Батый будет здесь, – ответил Юрий спокойным голосом.

Так, будто речь шла о какой-то безделице, а не о жизни тысяч рязанцев и о судьбе всего княжества, которое может и вовсе исчезнуть, если Рязань падет. В конце концов, речь шла и о его жизни. Но когда Евпатий, повстречавший князя с отступавшими войсками, рассказал ему о приказе Батыя своему темнику Айрату, Юрий только рассмеялся, сказав: «Если ему так нужна моя голова, он за ней и в Рязань явится». И продолжил свой путь.

Впрочем, это безразличие князя не было показным. Он действительно давно потерял всякий страх за свою жизнь, однако это не мешало ему руководить обороной города и всего княжества. В то утро князь и воевода встали рано и снова обошли крепостные стены Рязани, которая уже несколько дней непрерывно готовилась к предстоящей осаде. И вроде бы все было давно готово, но князь, а особенно воевода, снова и снова проверяли оружие ратников, замки на воротах и стены, на которые была теперь вся надежда.

Население, после возвращения князя в город, быстро прознавшее о численности воинства Батыя, пребывало в панике и смятении. Многие, включая бояр, попытались было покинуть город под разными предлогами, но Юрий быстро прекратил эти поползновения, запретив всем выезжать из Рязани без его приказа. И у рязанцев любого сословия не осталось больше иного пути, кроме как оборонять свой город, ворота, стены и каждый дом превратив в неприступную крепость.

Обойдя лично почти все укрепления, что растянулись почти на две версты вокруг Столичного и Среднего города, не считая княжеского кремля, оба военачальника порешили, что город готов к осаде. А лучники и даже арбалетчики, которые теперь появились на стенах, вселяли уверенность, что оборона выстоит положенный срок в ожидании помощи. Ибо после столкновения с татарами на Воронеже сам Юрий Игоревич отчетливо понимал, что без помощи извне Рязань обречена.

Вот только выбор у Юрия был небольшой. Помощи от соседнего Муромского княжества больше ждать не приходилось, оно и так отдало большую часть своих сил Рязани. И теперь в Муроме сами готовились к войне с татарами, которые не прощали никому и ничего, а особенно помощи тем, на кого они нападали.

Как узнал воевода, вернувшись в ночи с остатками засадного полка к месту главного сражения и застав отступление основных сил, рязанцы в том сражении перемололи не один тумен татарских ратников, но и сами полегли почти все. К ночи у Юрия осталось лишь несколько тысяч всадников и не более тысячи пеших, а лучников всего пара сотен. Утреннего наступления они бы уже не выдержали. Оставив половцев и часть муромских сил прикрывать отход, Юрий устремился к Рязани, где рассчитывал отсидеться хотя бы седмицу, пока не подойдет помощь.

В первом сражении с татарами погибли оба муромских князя, Юрий Давыдович и Олег Юрьевич. Не раз они отражали натиск татарской конницы и пеших ратников, не единожды сами водили в атаку свои дружины, опрокидывая лучшие силы Батыя. Но к вечеру пришел и их черед помирать. Последний удар объединенных конных и пеших сил Батый направил на центр русских полков, где сражались муромские дружины. Обескровленные, они выстояли, но лишились обоих князей. Остатками их, что мужественно прикрывали отступление основных сил, теперь командовал тысяцкий Иван Черногор.

Правый край, где находился Юрий Игоревич, тоже был почти смят мощным ударом тяжеловооруженной татарской конницы, которая едва не прорвала оборону и не вышла к лесу, где уже стояла цепь из саней. Князь Юрий сам тогда повел в атаку рязанцев и вновь отбросил татар с холма, но сражение это длилось до самого заката и стоило жизни большей части его полков. Сам же Юрий хоть и устремился в гущу сражения, словно ища смерти, выжил и даже не был серьезно ранен. Если не считать скользящий удар татарского копья, которое вспороло его доспех на боку, и трех коней, убитых под ним.

В этой мясорубке также выжил и Лютобор, что был уже тысяцким и сражался рядом с князем, ибо Евпатию тот поручил другое дело. Надо сказать, что Коловрат был тому несказанно рад, поскольку в битве на Воронеже погибли почти все военачальники, коих он успел обучить конным сражениям. И Лютобор был одним из немногих выживших.

Сыновья князя Ингваря, Олег и Роман, к удивлению воеводы, показали немалую прыть в том сражении, не щадя живота своего. Олег, однако, был убит татарами во время последнего приступа. А вот бесшабашный Роман Ингваревич выжил. Более того, воевода узнал от рязанского князя, что молодой Роман с небольшой частью уцелевшего войска, около двух тысяч человек, отправлен им в верховья Оки, на север. И должен был, находясь у Красного или даже Коломны, отправить гонцов к великому князю во Владимир за подмогой. Поступок этот вызывал недоумение у Коловрата, давно заподозрившего Ингваря в интригах против своего брата. И уже после битвы, находясь в Рязани, которой управлял Ингварь до прихода Юрия, воевода наконец-то поведал князю о своих подозрениях. О нападении на поезд с Федором и Евпраксией, о странной смерти Богдана, о пряжке, что заметил на тысяцком Тишило, и о письме доминиканского монаха. И последнее, в чем он подозревал Ингваря, была смерть Евпраксии и ее сына.

– Это все мои домыслы, князь, хочешь верь, хочешь не верь, – закончил Евпатий, – но уж больно много совпадений на твоем брате сходится. Одного только не пойму, ежели он лихое дело супротив тебя задумал, то при чем тут доминиканский монах с письмом. Они же татарам явно не друзья.

Долго молчал Юрий, глядя на припорошенный снегом лед Оки, а потом огорошил воеводу ответом:

– А ни при чем. Тут другие нити видны, о коих тебе неизвестно пока, да и знать не надобно. Ты одно пока понимай – Ингварь и сам татарам не друг.

Вдохнул морозный воздух князь и, повернувшись, вперил проницательный взгляд в лицо Коловрата.

– Но ежели хоть половина того, что ты мне рассказал о брате моем, правда. Особливо смерть Евпраксии с наследником, – тряхнув головой, произнес Юрий Игоревич, и на скулах его заиграли желваки, а на лице впервые за месяц появился румянец, – то, видит бог, не побоюсь греха и удавлю его своими руками. А коли сам не смогу – тебе завещаю.

– Присмотреть бы за ним сейчас надобно, княже, – осмелился дать совет Коловрат, – времена нынче такие, что любая ошибка может последней стать. Недоглядишь, и поздно будет. Я вот догадывался, а за Евпраксией недоглядел. А ты ему давеча всю Рязань доверил.

– Вот ты и присмотришь, – ошарашил воеводу Юрий, – сегодня после полудня Ингварь отправится в Чернигов, просить князя Михаила о помощи. А ты с ним поедешь, охраной его будешь в пути, заодно и присмотришь. С обороной города до вашего возвращения я и сам управлюсь.

– Ох, нельзя ему верить, княже, – вновь покачал головой Коловрат.

– А ты и не верь, – кивнул головой Юрий, – главное, до Чернигова доберитесь побыстрее и возвращайтесь с подмогой назад не позже седмицы. Да поспешай. Больше мы не выстоим.

Помолчал князь и закончил свою речь, хитро прищурившись:

– Ну а если что в дороге приключится, – татары вон, сам рассказывал, возле Пронска уже околачиваются, – ты в Чернигов дорогу найдешь. Да, с Михаилом встречался. Он тебя тоже не забыл, в письмах поминал не единожды. И один разберешься, как Рязань спасти. Так что ступай с Богом, воевода, собирайся в дорогу. Бери людей с собой тысячи полторы и пару помощников толковых. Все же татары могут повстречаться. А сгинуть тебе раньше того, как вернешься с подмогой, никак нельзя.

– Лютобора возьму и Ратишу, – произнес Евпатий, ошарашенный княжеским наказом, особливо по части Ингваря, и вдруг едва не выкрикнул: «Дозволь в Чернигов жену отвезти с младенцем!» Но встретился с ледяным взором рязанского князя, и крик этот застрял у него в горле.

– Ступай, воевода, – напомнил ему о деле Юрий, – время не ждет.

В душе у Коловрата словно что-то оборвалось. Они кивнул и направился вниз со стены княжеского кремля.

Перед тем как отбыть из города, Евпатий уже в доспехах заехал в свой терем, попрощаться с женой. Лада, обычно веселая и задорная, была сегодня очень тихой. Отправив нянек, сидела у постели сына в простом голубом платье и заплетенными в длинную косу волосами, вполголоса напевая ему песни, чтобы убаюкать. Когда Евпатий вошел, она по глазам мужа поняла все, встала и молча обняла его, прильнув всем телом.

Коловрат в двух словах рассказал ей, куда едет и когда вернется.

– Татары еще у Пронска увязли, – попытался успокоить он жену, – стены у Рязани крепкие, запасов хватит. Авось обойдется пока. А через седмицу мы назад будем с подмогой.

Он наклонился к люльке сына и поцеловал его в теплый лоб. Долго не мог оторваться. А потом вновь обнял жену. И наконец, отогнав нахлынувшее внезапно жуткое чувство, что прощается с ними навсегда, шагнул наружу.

Отъехав от Рязани несколько верст в сторону речки Прони, отряд Евпатия втянулся на высокий холм, за которым дорога уходила в густой лес. Коловрат пропустил всех ратников вперед, задержавшись, и долго смотрел на родную Рязань, словно хотел запечатлеть ее навсегда в своем сердце такой, какой она показалась ему сейчас, – величественным городом на речном обрыве. Над городом этим сейчас сгущался туман, не дававший пробиться к земле лучам солнца. Посмотрев еще мгновение в сторону дома, Коловрат повернул коня и поскакал догонять свой отряд.

К вечеру потеплело еще сильнее. Туман окутал все берега Оки и леса вокруг Рязани. Ратникам, наблюдавшим со стен за окрестностями, стало почти ничего не видно. Сотник Наум, находившийся меж своими людьми в главной башне Южных ворот, тоже всматривался в туманную дымку, что наползала в сумерках уходящего дня уже на самый ров. Вдруг ему почудилось какое-то движение у кромки леса. Налетевший внезапно ветерок чуть раздул туман, и взору сотника предстали всадники в темных пластинчатых панцирях, ниспадавших до самых колен, и шлемах с навершиями, не таясь выехавшие на самый край рва. В руках они держали копья, а за спиной виднелись мощные луки.

– Татары, – выдохнул сотник, – вот и дождались.

Судьба

Глава первая

Посольство

С утра подморозило. Осторожно ступая по неглубокому снегу, ломкая корочка которого предательски похрустывала под ногами, Евпатий с Ратишей медленно пробирались между стволами вековых сосен, озираясь от каждого шороха. Позади них также тихо кралась дюжина ратников с арбалетами в руках. Больше людей для этой вылазки в окрестности Пронска воевода решил не брать.

– Коней оставим здесь, на опушке, – приказал Евпатий Ратише, спрыгивая на снег, когда они приблизились к Пронску на расстояние нескольких верст, – дальше нельзя, услышать могут. Пусть двое приглядят за ними. Быстро сходим, поглядим, что к чему, и назад. А то Ингварь и так занервничал.

Понятливый Ратиша молча кивнул. И вскоре отряд разведчиков во главе с рязанским воеводой направился в сторону близкого уже города.

Князь Ингварь, возглавлявший посольство в Чернигов, остался далеко в тылу. В лагере, что раскинулся в чаще зимнего леса, под охраной полутора тысяч всадников. Ходили слухи, что татары уже обложили Пронск со всех сторон и вот-вот пойдут на приступ. От воеводы Ореха давно не было вестей, а Ингварь хотел знать, что происходит в городе, – ведь Пронск был его вотчиной. Поначалу князь сам вознамерился ехать к Пронску. И рязанскому воеводе стоило больших трудов уговорить Ингваря схорониться пока с отрядом в лесу.

– Твоя жизнь, княже, вдвое ценнее сейчас, – увещевал Коловрат Ингваря, выдыхая морозный воздух в бороду. – Незачем тебе рисковать. Рязань помощи скорой ждет. Если мы с посольством быстро обернемся, да еще с подмогой придем, то и Пронск, глядишь, устоит. А что вокруг него деется, я сам скоро разузнаю. Возьму дюжину бойцов и быстро, без шума, схожу туда-обратно. Да тебе потом все подробно обскажу.

Коловрат помедлил, поймав настороженный взгляд стоявшего чуть поодаль Тишило, – тысяцкого и правой руки Ингваря, которого недавно обошел в борьбе за место воеводы Рязани. Недобро смотрел на него тысяцкий. Исподлобья. Пряжка с золотым петухом тускло поблескивала на багровом плаще Тишило, вызывая у Евпатия неприятные воспоминания о странной смерти Евпраксии с младенцем. Слишком уж много загадок в ней было.

– Ну, а если что со мной самим приключится… – закончил воевода, обменявшись взглядами с Тишило, – то это ведь беда меньшая будет. Ты, княже, дорогу до Чернигова и без меня найдешь. А Тишило мое место займет. Он у тебя воин отменный.

– Ладно, – нехотя согласился Ингварь, запахиваясь в плащ, – будь по-твоему. Иди один, только возвращайся быстрее. Нам сейчас каждый день дорог.

– Я мигом, княже, – кивнул Коловрат.

Князь с Тишило отошли к шатрам, расставленным для ночевки в самой чаще леса, а Евпатий подозвал Ратишу, велев тому быстро отобрать дюжину верных людей.

Когда все было готово, а облаченный в доспех воевода запрыгнул на коня, рядом показался Лютобор. Это был отменный воин, тысяцкий, верой и правдой давно служивший не только рязанскому князю, но и самому боярину.

– Остаешься за старшего в лагере, охрана князя на тебе, покуда я не вернусь, – приказал Коловрат. А чуть свесившись с седла, шепнул: – И присмотри за Тишило. Ежели задумает весточку кому послать – перехвати. Только тихо.

– Будет исполнено в лучшем виде, – кивнул Лютобор, – не беспокойся, Евпатий Львович, я свое дело знаю.

Распрямившись в седле, Коловрат наподдал коню по округлым бокам и пустился во главе отряда вскачь по неглубокому снегу.

Вскоре разведчики без приключений приблизились к самому краю густого леса, плотной стеной окружавшего Пронск, и затаились, слившись со стволами деревьев. На каждом поверх доспехов была накинута серо-черная дерюга из мешковины, делавшая это воинство менее заметным. На дворе хоть и стояла зима, только ранняя, да и выдалась она теплее обычного в этом году. Морозы перемежались оттепелями. То скует, то разведет. Оттого снегу в лесу было немного и деревья черными истуканами стояли сплошной стеной. А кое-где даже виднелась земля, разрытая оголодавшими кабанами.

Дальше начиналось чистое поле, выходить в которое боярин не намеревался. Пока что никаких татарских разъездов им не попадалось, хотя следы от копыт наметанный глаз Коловрата отметил уже не раз. Значит, шныряли они по округе, только вот где лагерем встали – было неизвестно. В любом случае нужно было держать ухо востро.

Затаив дыхание, воевода прижался к широченному стволу сосны и чуть пригнул заиндевелую ветку, оглядывая раскинувшееся перед ним поле. На дальнем конце белой равнины в морозном утреннем тумане виднелись зыбкие силуэты башен Пронска. Опустив взгляд пониже, боярин вздрогнул. От неожиданности ветка вырвалась из рук. Воевода совладал с собой и снова отогнул ветку вниз.

Буквально в сотне шагов, спиной к лесу, выстроился отряд конницы. Наметанный глаз воеводы насчитал примерно три сотни человек. На каждом был длинный пластинчатый доспех, укрывавший даже ноги до колен подобием бронеюбки. Развернувшись к строю лицом, сидел на коне и что-то горланил низкорослый военачальник. Лошади осторожно переступали с ноги на ногу, пофыркивали, размахивая хвостами. В утренней тишине не только резкий голос командира, но даже эти, едва различимые звуки, достигли ушей рязанского воеводы.

– Татаре… – пробормотал Коловрат, вглядываясь пристальнее. – Вот и свиделись.

Чуть поодаль за полем наблюдал Ратиша, также отогнув ветку сосны.

– Смотри, Евпатий Львович, – проговорил он вполголоса, – вон там, левее, у дальней кромки леса.

Коловрат перевел взгляд в указанном направлении и заметил гонца, скакавшего по дороге, что стелилась едва заметно посередь поля. Приглядевшись, боярин обнаружил вдали островерхие маковки походных шатров, усеявших всю оконечность равнины. В лучах медленно восходящего солнца туман над лагерем почти рассеялся, и теперь Евпатий мог видеть многочисленные дымы от костров, на которых готовилась пища.

– Ну вот, – пробормотал довольный увиденным воевода, повернувшись к Ратише. – Значит, приступа еще не было. Пронск не взят. И даже где лагерь татарский стоит, теперь знаем.

Воевода умолк на мгновение, словно решая что-то для себя. Даже чуть сдвинул в задумчивости на затылок островерхий шлем с кованым золоченым наносником и зрением[66], что закрывало сразу глаза и нос. Шею Евпатия прикрывала кольчуга-бармица, сплетенная из мелких колец и прочно прикрепленная к основанию шлема.

Некоторое время Коловрат мысленно спорил сам с собой, но потом махнул рукой и с сомнением произнес:

– Увидели довольно. Можно и назад к Ингварю возвращаться. Только вот надо бы…

– Ты о чем толкуешь, Евпатий Львович? – недопонял Ратиша, стряхнув сосульки с бороды, намерзшие от дыхания.

– Дорога эта, что в лагерь ведет, больно мне знакомая. Ежели по ней в лесок углубиться, то аккурат будет другой лагерь. Захара, моего приказчика, – развивал мысль воевода, привалившись спиной к сосне и вернув шлем обратно на лоб, – он там ополчение мужицкое собирать должен был вместе с сотниками Еремеем да Белояром. Только вестей от Захара нет с самого татарского нападения. Проверить бы, живы ли они вообще. Отсель рукой подать.

– Это верно, Евпатий Львович, недалече отсель и проверить бы надобно, – подтвердил Ратиша, бросив взгляд на поле, по которому сновали гонцы. – Только разумею я, что татары всю округу прошерстили давно. Если и жив твой Захар, то ушел со своим крестьянским войском в глубину леса и там схоронился. А ежели не успел… и бой принял, то уж кости их давно в сырой земле лежат, занесенные снегом.

– Типун тебе на язык, – отмахнулся воевода, затем обернулся, отогнул ветку и снова посмотрел на татарское войско. – Захар, конечно, не военачальник, но и не дурак. Помнишь, как хитро все дело с лагерем организовал? Не подкопаешься. А Еремей с Белояром, что при нем, сотники не из последних. Чую, живы они. Но проверять сейчас не резон, тут ты прав. Искать начнем – на татар точно нарвемся. На обратном пути разве что.

Воевода еще некоторое время молча наблюдал за полем. В этот момент до него долетела резкая команда. Татарский военачальник махнул плеткой. Конница, долгое время стоявшая недвижимо, вдруг сорвалась со своего места и направилась в сторону лагеря. Только стук копыт по замерзшей земле донесся до слуха разведчиков.

– Уходят, – произнес Коловрат и, посмотрев на Ратишу сквозь прорези своего шлема, добавил: – И мы пойдем, пожалуй. Все, что надо, видели.

Но, едва успел Евпатий развернуться и сделать шаг в сторону чащи леса, как раздался свист, и тотчас в сосну, в двух вершках от его головы, с чавканьем вонзилась стрела. Коловрат бросился вниз. Упал в ложбинку меж деревьев, сдернул с плеча арбалет. В то же мгновение новая стрела вонзилась в сосну, туда, где еще пару вздохов назад была его грудь.

Стряхнув снег с лица и осторожно приподняв голову, воевода пригляделся. Ратиша и остальные попрятались за деревья. Первым под обстрел нападавших попал сам Коловрат, но, к счастью, воевода рязанский пока был цел и невредим. Вокруг тоже никто не стонал, хотя теперь стрелы свистели повсюду.

«Нарвались все-таки на татар. – пронеслось в голове у Евпатия. – И куда только дозорные смотрели? Ладно, потом дознаюсь и казню, если будет кого. А сейчас надо выбираться».

– Все живы? – крикнул Коловрат, снова чуть приподнимая голову.

– Вроде все, Евпатий Львович, – ответил ему Ратиша, приникший со снаряженным самострелом к большой сосне в пяти шагах, – никто не жаловался покудова.

– Ну, тогда в атаку, соколы, – зычно крикнул Коловрат, приподымаясь с арбалетом наперевес. – И чтоб ни один живым не ушел. Вперед, за мной!

Воевода первым побежал в лес, ловко перескакивая через небольшие сугробы между соснами и елками. Следом за ним, словно лешие из-под земли, повылазили бойцы в «маскхалатах» из мешковины и бросились в атаку за воеводой.

Коловрат успел пробежать десять шагов и резко пригнуться, заметив едва уловимое движение между елками, когда новая стрела со звоном отскочила от его шлема. Евпатию опять повезло. Но на этот раз Коловрат хорошо разглядел стрелявшего и место его схрона. Воевода резко присел на колено, спустив курок. Арбалетный болт[67] пролетел положенное расстояние, шагах в двадцати, и пробил коричневый кожаный панцирь, надетый на низкорослого татарина в меховой шапке. Татарин вдохнул короткую стрелу всей грудью, харкнул кровью и больше не выдохнул. Его жизнь на этом закончилась. А мертвое тело, выронив изогнутый лук, повалилось в сугроб.

Перезарядить арбалет Евпатий не успел. Но второго татарина, который неожиданно вырос перед ним и замахнулся саблей для смертельного удара, сразил Ратиша, бежавший следом. Болт пробил татарскому воину шею. Тот рухнул лицом в снег прямо под ноги Коловрату, все еще крепко сжимая саблю.

Тотчас в стороне воевода услышал еще два сдавленных крика, слившихся воедино. Там почти одновременно отдали богу души два человека, но кто из них русский, а кто татарин, пока было не разобрать.

Выхватив меч, Ратиша осторожно направился в обход большой заснеженной елки, позади которой воевода заметил движение. Отбросив арбалет, Евпатий тоже вынул свой клинок и двинулся вперед. Сделав несколько шагов, он неожиданно оказался лицом к лицу со здоровенным татарином, яростно вращавшим саблей. В другой руке тот держал круглый щит. Воин был одного с ним роста, но зато вдвое шире в плечах.

Коловрат успел рассмотреть позади него небольшую поляну, на которой стояли оседланные кони, и еще одного татарина, державшего их под уздцы. Был ли там еще кто-нибудь, Евпатий так и не узнал. В следующее мгновение на голову ему обрушился сильнейший удар сабли. Отразив его, Коловрат поневоле сделал шаг вправо, потом назад и перешел к обороне. Татарин в кожаном доспехе, усиленном на груди и плечах пластинами, так мощно напирал, что воевода был вынужден долго кружить возле него, уклоняясь от ударов, а затем вообще отступить с поляны в глубину леса.

– А ты неплохо саблей машешь, – похвалил его Евпатий, отбивая очередной удар, срубивший по дороге несколько веток и едва не лишивший его головы, – просто багатур. Где так научился? Я думал, вы только из луков стрелять мастера.

Татарин что-то яростно прорычал в ответ и удвоил силу натиска. Он был на удивление так хорош, что Евпатий только выжидал и присматривался, не понимая пока, как его взять. Отбиваясь, Коловрат отступал по ложбине между двух елей в чащу леса, где снег был глубже, и крутил головой по сторонам, чтобы не пропустить нападения сбоку или с тыла. Куда делся Ратиша и остальные, он не видел, лишь слышал звон клинков, раздававшийся то тут, то там за деревьями. На первый взгляд татар здесь было не много. Но в любой момент к ним могла прибыть помощь из лагеря. И тогда – верный конец.

– Пора заканчивать, – сплюнул под ноги багатуру Коловрат, – тороплюсь я.

Но, высмотрев наконец слабые места в обороне противника и вознамерившись поразить его одним точным ударом, рязанский воевода вдруг оступился. Зацепившись за корягу, лежавшую под снегом, Евпатий рухнул навзничь в сугроб возле поломанной ветром сосны. К счастью, меч в руке он держал крепко.

Широкое лицо татарина осветилось звериной радостью. Багатур уже вознес саблю к морозному небу, едва видневшемуся между кронами черных деревьев, и собирался обрушить всю свою мощь на распластавшегося перед ним русича. Но тот вдруг быстро перекатился вбок. Оказавшись на коленях, Евпатий молниеносно выкинул руку с клинком и угодил острием по ноге татарина, рассекая связки и сухожилия. Кровь брызнула на снег. Багатур взвыл, припав на левое колено. Его удар прошел мимо. А воевода в приступе ярости всадил свой клинок татарину прямо в бок, с треском распоров кожаный доспех.

На мгновение оба застыли, сидя на коленях друг против друга.

– Ты сильный боец, – заявил на прощанье воевода, встретившись со взглядом умиравшего багатура, – чуть жизни меня не лишил. Но я…

В этот момент татарин, казалось, испускавший последний вздох, вдруг вскинул окровавленные руки, из последних сил вцепившись рязанскому воеводе в горло. У Евпатия потемнело в глазах. Задыхаясь, он резко выдернул меч из раны и еще раз вонзил клинок багатуру в живот, провернув. Железная хватка на шее ослабла, татарин опустил руки в снег. А Коловрат все сидел на коленях и, тяжело дыша, продолжал смотреть в глаза своему поединщику. До тех пор, пока взгляд татарина не остекленел.

– …я вас в гости не звал, – закончил воевода, отталкивая от себя мертвеца и вставая во весь рост.

– Берегись, Евпатий Льво… – тотчас услышал Коловрат окрик кого-то из своих ратников одновременно со свистом летящего топора и едва успел нырнуть в снег у поломанной сосны.

Топор со звоном воткнулся в мерзлый ствол всего в нескольких вершках от его головы.

«И доспех бы не спас», – подумал Евпатий, уже несколько раз за сегодняшнее утро попрощавшийся с жизнью. Коловрат чуть повернул шею, чтобы узнать, кого ему теперь благодарить за спасение. В это мгновение он услышал отдаленный щелчок, а затем приглушенный стон татарина, словившего стрелу в спину. Харкнув кровью, метатель топора упал лицом в снег и затих.

– Живой, Евпатий Львович? – осведомился с другого конца заснеженной ложбины ратник как ни в чем не бывало.

– Есть маленько, – произнес Коловрат, вставая и настороженно осматриваясь по сторонам. – Ты, Михайло?

– Я, – отзывался словоохотливый ратник, снова заряжая самострел.

– Благодарствую, – ответил воевода, подбирая меч и выдирая ноги из глубокого снега.

– Сочтемся, – подмигнул воеводе Михайло.

К тому моменту, когда Коловрат оказался на поляне, где татары держали своих коней, бой уже закончился. Приблизившись, воевода заметил, как Ратиша выдернул кинжал из спины мертвого татарина на дальнем краю поляны. Аккуратно вытерев лезвие о снег, он засунул его за голенище высокого сапога.

– Всех закончили? – осведомился воевода.

– Всех, – кивнул Ратиша, – было их тут аккурат два десятка. Хорошо, что мы самострелы прихватили, а то больно шустрые татаре оказались на саблях драться. Могли бы не совладать.

– Это верно, шустрые, – не стал спорить воевода, вспомнив своего поединщика. – Хорошо, что только на разъезд нарвались. Не видал, гонца послать не успели?

– Этот вот, что лошадей стерег, – рассказал Ратиша, указав на мертвеца под ногами, – когда понял, что дело плохо, сам вскочил на коня и утечь пытался. Да я его отговорил. А был ли кто раньше, не ведаю.

– Ясно, – кивнул воевода, осмотрев поляну и взглядом пересчитывая собравшихся ратников, – значит, надо уходить отсюда подобру-поздорову, пока подмога из лагеря к ним не подоспела. Из наших погиб кто?

– Митяй и Неулыба нынче в покойниках, – нахмурился Ратиша, – увезем с собой и похороним по-божески в лесу. Еще трое по мелочи, кто подрезан, кто стрелой оцарапан – жить будут. Ты-то как, Евпатий Львович? Видал, мощный татарин на тебя попер. Он до этого Митяя и приговорил.

– Справился, – ответил Коловрат, убирая меч в ножны, и посмотрел на своего спасителя, стоявшего чуть поодаль со снаряженным самострелом, – а со вторым вот Михайло подмогнул.

Забрав арбалеты и положив убитых на носилки, наспех сделанные из веток, ратники двинулись в чащу леса. На обратном пути отряд рязанского воеводы больше никого не встретил. Благополучно добравшись до своей стоянки с лошадьми, воины вскочили на коней и спустя короткое время были уже в лагере Ингваря.

– Молодец, Евпатий, – едко заметил Тишило, сидевший в шатре во время рассказа рядом с князем, – сходил на разведку без шума. Теперь татары точно знают, что мы здесь.

Коловрат пропустил мимо ушей замечания тысяцкого. Он уже выслушал доклад Лютобора и знал, что никаких гонцов тот не посылал, а потому не стал портить и так натянутые отношения. Даже изобразил напускное смирение.

– Выступаем немедля, – приказал Ингварь, едва дослушав рассказ воеводы, – покуда вослед не послали погоню. Недосуг нам сегодня воевать, в Чернигов поспешать надо.

Глава вторая

Дела давно минувших дней

Отведя взгляд от златоглавого Борисоглебского собора, купола которого подернулись морозной дымкой, Евпатий поневоле ощутил холодок. Вздрогнув, воевода отвернулся от затянутого слюдой окна в княжеских палатах и вновь с удовольствием посмотрел на длинный стол, уставленный яствами. Закопченный осетр плыл по бесконечному блюду, словно стремился к далекому морю. Гусь в яблоках, только из печи, дымился, источая божественные ароматы. Несколько дутых золоченых кувшинов, наполненные византийским вином, призывно сверкали боками.

Рука сама собой потянулась в сторону кубка с красным вином. Воевода взял кубок, крякнул и хлебнул от души. Терпкая влага растеклась по гортани, расслабляя изможденное тело. Устал воевода с дороги, много дней скакал без роздыха вместе с дружиной.

Напротив сидел князь Ингварь, по лицу которого бродили тени. Словно не ждал он ничего хорошего от этой встречи, хоть и приехал просить о помощи давнего друга Рязани. Суровым казалось сейчас его лицо, недовольным. О причинах этого недовольства Евпатий мог только догадываться, вспоминая происходившее в дороге. Во многом это были лишь подозрения, по сути беспричинные, но отчего-то вызывавшие у воеводы настоящее беспокойство.

Видно, и его лицо показалось Михаилу Черниговскому, что прогуливался в задумчивости вдоль стола, настолько хмурым, что князь не выдержал и приказал:

– Выпейте сначала вина да поешьте вдоволь, гости дорогие. А то – отдохните с дороги и проспитесь, прежде чем о деле говорить, – заявил он, списав все на усталость прибывших из Рязани послов, – шутка ли, несколько дней скакать по морозу.

– Благодарствую. Но некогда нам, княже, отдыхать сейчас. Каждое мгновение дорого, – ответил Ингварь, подавшись вперед так быстро, что едва не лег грудью на стол, отчего зазвенели золоченые кубки. – Ты ведь знаешь уже, зачем мы прибыли по велению брата моего из самой Рязани.

Услышав сие, Михаил Всеволодович Черниговский остановился, обернувшись. Это был широкоплечий мужчина с чуть вытянутым лицом, умным и цепким взглядом, окладистой бородой. На вид лет сорока пяти. Как и подобало князю могущественного и богатого государства, Михаил был сейчас в дорогих одеждах багряного цвета, расшитых по всей ширине тонкой золотой нитью.

– Знаю, – промолвил он, – земля слухом полнится.

Кроме князя Черниговского и послов из Рязани в зале никого не было. Ни дочерей князя – Марии и Евфросиньи. Ни жены его, княгини Алены, которой в их первую встречу Коловрат привез немало узорочья в подарок, ожерелье да колты с сиринами[68] – изделия его собственных золотых дел мастеров. Ни даже сына Ростислава, что уже давно принимал участие в военных походах, и, по слухам, сейчас готовился к одному из них. По всему выходило, что Михаил никого не хотел посвящать в детали своих переговоров с рязанцами. Дело было тайное. И новое для Руси. Никогда ранее татары здесь не появлялись. Если, конечно, не вспоминать о делах давно минувших дней.

– Пока мы тут отдыхать да вина заморские распивать будем, татары уже на приступ пойдут, – яростно закончил Ингварь. – А долго наш город без подмоги не простоит.

Выговорившись, Ингварь все же отпил вина по примеру Коловрата, стукнул кубком по столу и откинулся назад на резном кресле, натужно скрипнувшем под ним.

В воздухе сгустилось напряжение, словно вот-вот должна была сверкнуть молния. Михаил Всеволодович не любил, когда его торопили с ответом. И Коловрат не стал этого делать. Он считал, что Ингварь и так слишком давит на своего могущественного соседа. Рязанский воевода молча перевел взгляд с одного князя на другого.

Ингварь был резок, по мнению воеводы, но его можно было понять. Сейчас и в самом деле могла идти настоящая драка под стенами Рязани, а промедление было смерти подобно. Но и у Михаила Всеволодовича, постоянно воевавшего почти со всеми соседями огромного княжества, наверняка были свои резоны. Очень осторожно следовало подбирать слова послам. Княжество Михаила было сильнее Рязанского и могло спасти его в трудный час татарского нападения. А могло и не спасти. И сейчас от того, что ответит князь Черниговский, напрямую зависела судьба Рязани.

Михаил Всеволодович все молчал, в задумчивости глядя на своих гостей. Ингварь, насупившись, тоже. Молчание затянулось. И пока князь Черниговский принимал судьбоносное решение, уставший Евпатий – едва оказавшись в городе, они сразу напросились на встречу к Михаилу – отпил еще вина и снова окунулся в свои подозрения, окрепшие во время долгой дороги в Чернигов.

Разведав все, что было возможно, и благополучно покинув окрестности Пронска, отряд Ингваря и Коловрата скакал весь день, до тех пор, пока не стемнело. Погони не было. То ли не хватились еще пропавшего разъезда татары, то ли нашли их лесную стоянку, но не стали преследовать, верно оценив возможные потери от столкновения со многочисленными русичами. В любом случае татарам было ясно: на Пронск этот отряд не пошел, покинув переделы Рязанского княжества, а значит, и не мешал им начинать осаду.

Судя по всему, татары проникли на Русь не дальше центральных земель Рязанского княжества, где уже полыхали сражения. А если и заехал в пределы черниговские какой-нибудь отряд разведчиков, то большой помехи войску Коловрата из полутора тысяч ратников он сейчас не представлял и остановить его не мог. Все силы Батыя пока были сосредоточены вокруг самой Рязани и более мелких городов, давая остальным княжествам Руси короткую передышку. Время подготовиться к нашествию, в которое, надо сказать, даже сейчас многие еще не верили, пока беда не коснулась их самих.

К ночи рязанцы уже были глубоко в землях княжества Черниговского, миновав Дедославль, и заночевали на берегу Оки, став лагерем не доходя Домагоща. Отсюда и до Козельска, где у Лады жили родственники, было уже рукой подать. Чтобы не пугать местных жителей, озабоченных внезапным появлением большого отряда неизвестных воинов, послали в Домагощ гонцов: назваться и предупредить о своих добрых намерениях, а заодно пополнить запасы провизии.

Лагерь был обустроен, шатры расставлены, дозоры на месте. «Можно и отдохнуть маленько перед марш-броском», – подумал Евпатий, с каким-то тайным удовольствием смакуя это давно забытое слово из прошлой жизни, в которой он успел побывать старшим лейтенантом советского спецназа в жарком Афганистане. И звали его тогда Кондрат Зарубин. Но здесь и сейчас была зима. А впереди еще несколько дней бешеной скачки, днем и ночью, по заметенным снегом полям и дорогам, а кое-где и по замерзшей грязи. Ибо, чем ближе к Чернигову, тем зима становилась мягче. Терять время было нельзя. В этом они с Ингварем сошлись, решив дать отдых людям и коням сегодня, а потом уже скакать до изнеможения.

Тем же вечером к костру, за которым грелся воевода в ожидании закопченного зайца, подсел Ратиша. Сняв вертел с огня и разорвав надвое упитанную тушку, воевода протянул кусок мяса своему верному помощнику.

– Угощайся, чем бог послал. Жирный косой попался.

– Благодарствую, – ответил ратник, усаживаясь рядом на бревно и озираясь по сторонам, чем уверил воеводу в том, что разговор будет не для посторонних ушей.

– Ну, сказывай, зачем пришел? – подтолкнул Коловат в бок верного Ратишу, – ведь не просто со мной перекусить. Разумею я – дело есть?

– Прав ты, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша, – есть дело.

– Не томи, – надавил Коловрат, – устал я маленько, спать хочу. Только сегодня и сможем отдохнуть по-божески, а завтра и послезавтра нам скакать без роздыха. В седле спать придется.

– В общем, – осторожно подбирая слова, начал Ратиша, – хочешь верь, хочешь не верь, но думаю я, что в войске нашем смута затевается.

– Это ты о чем? – уточнил Коловрат.

– Ты, Евпатий Львович, сам велел примечать все странное по дороге, да за людьми княжескими приглядывать. – продолжил Ратиша, обсасывая косточки. – Так вот. Покуда возле Пронска снег топтали, никаких гонцов ни Ингварь, ни Тишило никуда не посылали. Но как только отъехали подальше, у развилки на Козельск тысяцкий с тремя ратниками в сторону отъехал, будто посмотреть что-то, а вернулся только с двумя.

– С двумя, говоришь? – нахмурился воевода. – Думаешь, гонца тайного отправил?

– Думаю, – кивнул Ратиша, – и ускакал он так быстро, что перехватить я его не успел. Послал человека вдогон, да где там – ищи ветра в поле.

– А куда тот гонец поскакал? – еще больше посмурнел воевода, даже перестав жевать.

– Точно не ведаю. От Козельска дорога разветвляется сразу на несколько путей. Но хорошие, проезжие, только на север и юг ведут. В Смоленск али в тот же Чернигов. Назад к Пронску можно возвернуться только по той дороге, где мы ехали. Чтобы по лесам не плутать.

– Не Пронск ему, похоже, нужен, – решил воевода, поразмыслив. – Но тогда что? Эх, жаль, поймать не удалось гонца. Поговорили бы тогда по душам. Мутит что-то Ингварь, это к бабке не ходи. Только как бы узнать наперед, что задумал князь.

Вздохнув, Коловрат обернулся к Ратише, тоже на всякий случай осмотревшись по сторонам. Но, к счастью, сидели они далеко от ближайших костров. Никто их разговор услышать не мог.

– А что ты там про смуту начал говорить?

– Дружина у нас надежная, ты ее лично в бою проверял. Но сам знаешь, что почти пять сотен ратников в ней – люди Ингваря. Их Тишило с собой привел, когда приказ идти в Чернигов появился, чтобы охрану князя усилить.

– Знаю, – кивнул воевода. – И что, ропщут? Остальных задирают?

– Открыто наших не задирают пока, хотя… пару раз было дело. Чуть не подрались на прошлой стоянке из-за места под шатер. Слово за слово. Еле разнял.

– Ну бывает, повздорили мужики, – усмехнулся Евпатий, – война началась. Скачут долго, мороз, устали немного. А смута в чем?

– Пока не могу ничего толком предъявить, кроме того, что на приказы Лютобора и мои огрызаются. Словно показать хотят, что мы им не указ. Мол, у них свой князь есть. Да еще пару раз видал, как Тишило ратников своих собирал по несколько человек и что-то им говорил вполголоса. А как кто из наших приближался – умолкают и расходятся. Словно тайные дела обсуждали, какие никому слышать не надобно. Да брошка та, с золотым петухом, что Тишило носит на плаще, все из головы нейдет. В общем, неспокойно у меня на душе, Евпатий Львович.

– Ну, ежели кто еще огрызаться будет, можешь утихомирить, – приказал Евпатий, – жестко и быстро. Даже пусть Ингварем в ответ стращать начнет. Время военное, базар разводить не потребно.

Затем воевода нагнулся почти к самому уху Ратиши и перешел почти на зловещий шепот:

– А насчет самого Ингваря у меня приказ имеется от князя нашего – случись что, и его судьбу решить смогу. Так что следи дальше и, если что, докладывай. Нужно любую смуту упредить.

– Понял тебя, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша, – только уж ты обдумай наперед, как быть. Все ж таки пятьсот воинов у Ингваря. Ежели какой раскол – сеча выйдет кровавая. Главное, чтобы в спину нам не ударили.

– У нас по-любому ратников больше, – успокоил его Коловрат, – авось, не рискнет Ингварь супротив меня пойти. Это же значит – супротив брата своего, князя рязанского выступить. Смутно все как-то, конечно. Может, мы с тобой и ошиблись все ж таки.

– А гонец? – напомнил Ратиша.

– Время покажет, – закончил разговор воевода, – иди спать покудова. Чует мое сердце, недолго развязки ждать.

На том и порешили.

И вот теперь, сидя за раззолоченной скатертью княжеского стола, Коловрат исподволь разглядывал лицо Ингваря, не понимая до конца, чего ждать. Князь явно что-то замышлял, но до прибытия в Чернигов ничего примечательного более не случилось. Скакали несколько дней без роздыха и явились пред светлы очи князя Михаила, падая от усталости, даже одежды не переменив. Больно уж время поджимало.

Беспокоил, конечно, Евпатия пропавший гонец. Куда тот направился? Но если Ингварь не учудит ничего прямо сейчас и вернется в Рязань с ответом Михаила Черниговского, то и ладно. «С гонцом этим чуть позже разберемся, когда время позволит, – решил Коловрат, – главное, войско Михаила получить в подмогу и от Рязани удар отвести. А татар отобьем, там и с заговорщиками поквитаемся».

– Вот что, други мои, я вам скажу, – нарушил гнетущую тишину Михаил Черниговский, молча стоявший все это время у слюдяного окна, словно совещался с небесами, – завтра я ухожу в новый поход на Волынь. Против врага моего Даниила Галицкого, что осмелел в последнее время. Опосля того, как поприжал я Даниила в прошлой сшибке, друзья его верные – поляки во главе с Конрадом Мазовецким и немецкие крестоносцы – принялись Волынь грабить. Тогда осознал он, наконец, что друзей на западе искать не стоит, и заручился поддержкой великого князя Владимирского против меня. Слыхали небось, что Ярослав Всеволодович, брат его, в прошлом годе привел сюда рати владимирские и крови пустил много моим подданным. Пожег земли и города разграбил. До сих пор не оправился Чернигов от того кровопускания. Вот за то и должен я отмстить Даниилу. Ярослав же с тех пор в соседнем Киеве сидит князем. Но и до него с братом черед дойдет. Дайте срок.

Не услышав пока ни слова про Рязань, Евпатий даже затаил дыхание, когда Михаил Всеволодович умолк.

– Сие означает, что войска мне сейчас нужны самому. Все войска, – с силой выдохнул из груди слова князь Черниговский, развернувшись к послам. – Окромя того, добавлю, что пятнадцать годов назад, когда я с Мстиславом Удалым и другими князьями на Калку ходил, да с татарами вашими схлестнулся, рязанцев там не было. Не пошли они на Калку тогда, Русь защищать.

Евпатий поймал напряженный взгляд Ингваря, но оба не произнесли ни слова. Чуяли, что еще не все сказал владетель Черниговский, лицо которого стало вдруг непроницаемым, хоть и вымолвил уже главное.

– А потому не взыщите, други мои. Просьбу князя вашего Юрия, коего люблю как брата, уважить не смогу. Передайте Юрию, как дела свои кончу, отмщу Даниилу, так и к вам подойду на подмогу. А сейчас пейте, ешьте да отдыхайте с дороги. Разговор наш окончен.

– Благодарствуем, княже, за прием и стол отменный, – ответил Ингварь, в глазах которого блеснул холодный огонек злобы, не укрывшийся от наблюдательного Евпатия, – ответ твой ясен. Думали мы, поможешь войсками Рязани, но у тебя, я вижу, своих забот полон рот. Так и передам Юрию. Пойдем, Евпатий. Нечего более здесь рассиживаться. Отдохнем ночь и с рассветом обратно поскачем.

Он поднялся, всем видом показывая, что более не намерен задерживаться за княжеским столом, и направился к выходу. Это было неуважением к хозяину, но Михаил стерпел. Или показал, что стерпел. Ссориться еще и с рязанцами ему было сейчас не с руки. Да и не хотел он ссориться, как показалось Евпатию. Но и жертвовать своим войском накануне похода тоже не стал. «Своя рубашка ближе к телу, – подумал Коловрат, тяжело подымаясь вслед за Ингварем. – Только что теперь с Рязанью будет?»

Но вслух только поблагодарил князя за угощения.

– Прощай, Евпатий, – кивнул ему в ответ Михаил Всеволодович и, вдруг наклонившись почти на ухо, шепнул еле слышно: – Береги князя своего.

Удивленный воевода даже отпрянул от неожиданности. Но встретившись взглядом с Михаилом, оглянулся на Ингваря – и вдруг понял, про какого князя тот говорил. Словно знал нечто, Евпатию пока неведомое.

– Прощайте, гости дорогие, – нарочито громко произнес Михаил Всеволодович, словно извинялся, – не поминайте лихом. Даст бог, свидимся еще.

Услышав эти слова, Ингварь вдруг остановился у раскрытой двери и сказал с какой-то едва уловимой ухмылкой, обернувшись:

– Обязательно свидимся, княже. Не сомневайся.

И вышел, не дожидаясь ответа Михаила. На мгновение Евпатий остался один в зале с князем Черниговским. Коловрат обернулся, чтобы вновь встретиться с ним взглядом и, может, понять что-то еще, ускользавшее от него в этих придворных интригах. Но Михаил Всеволодович уже стоял у окна, в задумчивости глядя на сгущавшиеся сумерки, и, казалось, позабыл про своих гостей.

«Вот и закончилась мое посольство», – вздохнул Евпатий, покидая княжеские палаты вслед за Ингварем.

Глава третья

Беглецы

Получив ответ, раздосадованный Ингварь и в самом деле не стал тянуть с отъездом. Приказал выступать на рассвете, а разбросанное по посадам вокруг города войско – Михаил никому из гостей не разрешал держать такую силу в одном месте – собрать на другом берегу Десны. С той стороны, откуда они въезжали в Чернигов. И ожидать там его прибытия.

Евпатий наказ княжеский выполнил. И когда первые лучи солнца позолотили маковки церквей, войско было собрано, чтобы немедля отправиться в обратный путь к Рязани. Ожидали только самого Ингваря, ночевавшего в тереме, что находился в южной части города. Да Тишило с небольшим отрядом дружинников – около сотни людей Ингварь оставил при себе. Остальные находились здесь же, на берегу Десны, поэтому Евпатий ничего подозрительного в поведении князя не заметил. На то он и князь, чтобы с большой охраной ездить, да еще в военное время. Но на всякий случай Коловрат все же приставил к нему пару соглядатаев. Чтобы присмотрели, да в случае чего донесли.

Поеживаясь от утреннего холода, Евпатий сидел на коне, поглядывая в сторону просыпавшегося Чернигова. По правую руку от него дремал в седле верный Ратиша. По левую находился Яромил, сотник, что был пока за старшего над воинами Ингваря заместо Тишилы.

Остальные рязанские ратники выстроились справа и слева от воеводы двумя огромными отрядами. Слева – четыре сотни воинов Ингваревых, а справа почти тысяча бойцов под командой Лютобора. Встали так, словно собирались идти в атаку на отказавший им в помощи город. Отчего дозорные черниговцы на стенах, хоть и не ждали от рязанцев подвоха, но все же слегка волновались.

Позади воеводы, на небольшом отдалении, виднелся хорошо различимый пояс из бесчисленных курганов, окаймлявших полукольцом подступы к городу. Заснеженные курганы хранили в себе могилы древних князей черниговских да их знатнейших богатырей-дружинников.

А прямо перед Коловратом, на высоком холме, спускавшемся тремя огромными выступами к широкой реке, раскинулся необъятный Чернигов-град. Евпатий уже бывал здесь, но до сих пор не переставал поражаться его размерам. Мало таких городов было на Руси, да и почитай во всех землях западных. Чернигов был огромен. Как минимум в несколько раз больше его родной Рязани. И обитало в нем почти сорок тысяч человек. В современном же Коловрату городке Париже, как припомнил воевода из прошлой жизни, проживало сейчас втрое меньше людей.

Красавец-Чернигов был усыпан великолепными храмами, маковки которых блестели в первых лучах нарождавшегося солнца и были хорошо видны Коловрату даже отсюда. Множество каменных палат имелось в этом городе. Особенно привлекали взор княжеские – огромное сооружение с арками и колоннами. Впрочем, почти все каменные палаты находились в кремле, за стенами которого стояли дома попроще: из дерева и соломы. Для обычных ремесленников да работного люда. А вокруг городских стен было немало предместий, где и вовсе попадались землянки.

Казавшийся бесконечным город был разделен на три части высокими крепостными стенами с островерхими башнями, а кроме того, имел дополнительную защиту в виде рвов. Через ближайший ров, напротив главной башни, был перекинут деревянный мост. И по нему, едва не сшибая встречных, скакал сейчас во весь опор всадник. Размахивая на ходу руками, он что-то кричал, словно пытаясь привлечь внимание расположившихся на дальнем берегу рязанцев.

– Гляди, Евпатий Львович, – встрепенулся вдруг Ратиша, прогнав дрему и присмотревшись, – вроде наш человек скачет. Али случилось что?

– Похоже, случилось, – кивнул боярин, поневоле напрягаясь, ибо узнал в этом ратнике одного из своих соглядатаев.

– Кричит что-то, – пробормотал Ратиша, – только не разберу, что именно.

К этому моменту всадник преодолел мост через ров и проскакал по льду половину расстояния до берега замерзшей реки, не переставая кричать и размахивать руками. И только тут до Евпатия, наконец, донеслось:

– Убе-е-ег! Ингварь убе-е-ег!

– Ингварь сбежал? – в недоумении произнес Ратиша, оглядываясь на стоявших чуть поодаль княжеских ратников. – Это как же так? Куда?

Но слова всадника услышал не только Ратиша. Сотник Яромил потянул уздечку, поддал коню пятками и, чуть отъехав в сторону, выхватил из ножен меч.

– Извини, Евпатий Львович, – произнес сотник, не таясь, глядя прямо в глаза воеводе, – велено придержать тебя здесь, покуда Ингварь не ускачет.

– Ах ты, собака, – закричал Ратиша, тоже выхватывая меч из ножен, – предал твой князь Рязань все-таки. И ты с ним?

Коловрат оставался недвижим между двумя всадниками с обнаженными мечами. Воевода продолжал спокойно сидеть в седле и краем глаза наблюдать, как ратники Ингваря начали перестраиваться в линию поперек берега. То же самое принялись делать и воины под командой Лютобора, почуявшего неладное. Верные Коловрату люди растянулись настолько, что уже перекрыли пути отхода в сторону Рязани, медленно прижимая противника к берегу.

– Ты уверен, Яромил? – переспросил взбунтовавшегося сотника Евпатий, наконец, прервавший молчание. – Это же верная смерть. Нас вдвое больше.

Яромил чуть приподнял меч, нагло глядя Коловрату прямо в глаза, но молчал.

– Прежде чем взмахнешь мечом, знай – это будет твой последний бой, – спокойно предупредил воевода. – Очень скоро ты сдохнешь, как собака.

– Мы люди княжеские, подневольные, – нагло заявил в ответ Яромил, криво усмехаясь. – Нам сказали умереть – мы умрем. Но тебя остановим.

– А вот это вряд ли.

И, подав Ратише знак атаковать, Евпатий, не доставая меча, вдруг резко бросил коня вперед. А затем и вовсе спрыгнул с холма вниз, поскакав по заснеженному склону навстречу своему соглядатаю, который уже был почти на берегу реки.

Яромил рванулся было за ним, но путь ему преградил Ратиша.

– Ты куда собрался, иуда? – возопил он. – Сначала со мной поговори.

– Это мы с удовольствием, – прошипел сотник, – надоело вас терпеть.

Их мечи скрестились со звоном, вышибая искры.

– В атаку! – послышался чуть вдали крик Лютобора. – Прижать к реке, никого не выпускать!

– Бей собак Юрия! – раздался ответный клич. – Вперед, за истинного князя!

Топот копыт сотряс заснеженный берег. А вскоре раздался грохот от сшибки затянутых в броню всадников и послышался звон оружия. На берегу, прямо на глазах удивленных черниговцев, началась настоящая битва среди ратников рязанского войска.

Но все это уже не так интересовало Коловрата, как побег Ингваря. Когда позади него с криками столкнулись две конные лавины, он был уже у самого льда и осадил своего коня напротив только что преодолевшего реку всадника.

– Где Ингварь? – прокричал воевода бойцу, изумленно взиравшему на начавшееся сражение.

– Убег! – выпалил задыхавшийся гонец, конь под которым нервно переставлял копыта.

– Куда убег, проследил?

– А как же, Евпатий Львович, – обиделся соглядатай, тут же позабыв про кипевший поблизости бой. – Как только князь Ингварь да Тишило с сотней своей выехали из ворот, сразу завернули не в ту сторону… На Рязань же сюда, к восточным воротам надо было сворачивать, а они вдруг поехали к западным, что на другом конце города. Тут я сразу и смекнул: задумал Ингварь что-то неладное. И решил за ним проследить, как ты велел.

– Молодец. Дальше что было? – надавил Коловрат, уставший от ненужной болтовни. – Куда направился князь?

В этот момент их разговор ненадолго прервался. С холма скатилось десятка три всадников, устремившись к месту встречи воеводы с соглядатаем. То были люди Ингваря, вознамеривавшиеся во чтобы то ни стало убить воеводу или хотя бы задержать его. Но тут же навстречу им хлынула волна из ратников Лютобора, вновь преградив путь. Жестокая драка завязалась уже буквально в сотне шагов. Люди падали с мертвых коней и бились пешими. Кое-кто даже выбежал на лед, продолжая сражаться.

Выше по склону сеча растянулась почти на версту. Бросив взгляд в сторону города, воевода заметил, что опытные в ратных делах черниговцы на всякий случай подняли мост и закрыли ворота в башне, из которой недавно выехал его соглядатай.

«Ну, просто ледовое побоище, – подумал Евпатий, посматривая на сражавшихся вдоль реки. – Вот позабавили мы князя Михаила. Того и гляди, сюда его дружина подтянется».

– Продолжай, чего замолчал! – приказал воевода, одновременно сдернув арбалет со специального крючка на седле. Евпатий засунул ногу в прикрученное к нему стремя и стал натягивать тетиву двумя руками.

– Ну, так вот… – выдавил из себя соглядатай, озадаченно поглядывая то в сторону приближавшегося побоища, то на воеводу, деловито заряжавшего самострел, – довел я их до самых западных ворот, которые тоже к берегу Десны выходят, только далече отсюда…

Сказав это, собеседник воеводы опять умолк, заглядевшись на то, как Евпатий достал из притороченной к седлу сумки и вставил в ложе короткую стрелу.

– Потом что было? – поторопил его воевода.

На этот раз соглядатай вовсе не стал отвечать. Вместо этого, перехватив покрепче узду, как человек, который собрался пустить лошадь вскачь, он указал куда-то за спину воеводе.

Коловрат повернул голову, заметив, как один из всадников Ингваря убил своего поединщика и бросил коня в образовавшееся перед ним пустое пространство. Размахивая окровавленным мечом, всадник этот несся к ним на всем скаку и остановить его было уже некому. Расстояние быстро сокращалось. Приглядевшись, Коловрат узнал сотника Яромила.

– Куда же ты сбежал, воевода! – кричал сотник, потрясая окровавленным мечом. – Мы с тобой еще не договорили.

Когда оставалось не больше десяти шагов, Коловрат, по-прежнему спокойно сидевший в седле, вдруг развернулся лицом к нападавшему и вскинул руку с арбалетом. Раздался сухой щелчок. Арбалетный болт прошил нагрудник Яромила, выбив того из седла. Сотник рухнул на снег, но был еще жив, когда воевода неторопливо подъехал к нему.

– Много чести с тобой разговаривать, падаль, – произнес Коловрат, глядя как умирает, харкая кровью, предатель. И добавил, видя лютую ненависть в его глазах: – Я же предупреждал: для тебя это будет последняя битва.

Закончив скоротечную схватку, воевода обвел спокойным взором сражение у реки. А затем, как ни в чем не бывало, вновь обернулся к своему собеседнику.

– Так куда направился Ингварь? – произнес Коловрат, приторочив арбалет обратно к седлу.

– Когда его отряд тайно покинул город, – затараторил соглядатай, отводя взгляд от мертвого сотника, – я вышел за ними, крадучись, но проследить смог только до края предместья. Далее дома и сараи закончились, меня могли увидеть.

Поймав на себе нервный взгляд воеводы, соглядатай, происходивший из простых ратников, поторопился закончить свой рассказ:

– За предместьем они некоторое время ехали вдоль берега Десны, а затем свернули от нее на запад и скрылись в полях. А я вернулся к своему коню, и сюда, к тебе, Евпатий Львович. Доложить.

– От реки… на запад – медленно повторил воевода, потеребил бороду и добавил, как зачарованный: – То бишь в противоположную от Рязани сторону… хм-м.

Некоторое время он молчал, напряженно соображая. Поглядывал то на стихавшее сражение, то на нервно перемещавшихся по стенам черниговцев. И вдруг его осенила догадка.

«Так ведь там же до границы Киевского княжества недалече, – подумал вдруг прозревший Коловрат, у которого сложилась полная картинка происходящего, до сих пор ускользавшая и разрозненная. – Полдня пути, не более. Так вот где ты задумал укрыться, изменник. Вот куда ты гонцов слал».

– Молодец! – похвалил воевода следившего за Ингварем ратника, даже хлопнул того по плечу. – Вернусь – награжу. Езжай к своим в сотню.

А сам, тут же позабыв про него, развернул коня в сторону сечи и присмотрелся. Разыскал глазами Лютобора. Верные воеводе ратники уже перебили половину мятежников Ингваря и отбросили от берега вглубь заснеженного поля, окружив. Путь вдоль реки был свободен. Пришпорив коня, воевода вновь взобрался на холмистый берег и свистнул, привлекая внимание Лютобора. Заметив воеводу, тысяцкий вышел из боя.

Изможден был Лютобор, весь в крови, видать, не одного ворога своей рукой приговорил уже.

– Ранен? – вопросил Коловрат.

– Бог миловал, – отмахнулся Лютобор, убирая меч в ножны, – то не моя кровь, а врагов наших.

– А Ратиша где? – осторожно поинтересовался Коловрат, обшаривая взглядом белое поле, усеянное мертвецами в одеждах русичей. Последнее, что видел воевода, как Ратиша схватился за его спиной с предателем Яромилом, а после вновь сам повстречался с изменщиком.

– Здесь я, Евпатий Львович, – раздался вдруг знакомый голос из-за спины.

Коловрат обернулся и увидел подъезжавшего на коне ратника. На правом плече его виднелась небольшая, но кровоточившая рана. В левой руке Ратиша держал разколошмаченный щит.

– Увидел тебя и сразу понял, что есть разговор, – объяснил свое появление Ратиша, останавливая коня на холме, с которого было хорошо видно все сражение.

– Живой? – не поверил своим глазам воевода.

– Да что мне сделается, Евпатий Львович, – проговорил Ратиша, отбрасывая ненужный щит, который уже почти треснул пополам. – Только мы с Яромилом схлестнулись, как Лютобор со своей лавиной подоспел, и нас развело, как щепки на морской глади. Пару раз только и успели ударами обменяться.

– Это он тебя угостил? – спросил Коловрат, заметив рану на плече.

– Он, паскуда, – кивнул Ратиша. – Хоть и царапина, но обидно. Жаль, я ему ответить не успел как следует.

– Ничего, я за тебя поквитался, – сообщил ему радостное известие воевода, кивнув в сторону берега, – больно уж хотел он меня на тот свет спровадить, да я его вперед пропустил.

– Туда ему и дорога, – кивнул Ратиша. – Сказать-то что хотел, Евпатий Львович?

– Ингварь с оставшейся сотней скачет сейчас в сторону Киевского княжества, – не стал тянуть воевода. – Думаю, именно там он схорониться решил до срока.

– Похоже, – согласился Ратиша, чуть подумав. – Тут ведь недалече. Туда, наверное, и гонцов слал.

– Во то-то и оно, что граница совсем рядом, – покачал головой воевода, – ежели Ингварь с Ярославом Всеволодовичем сговорился, то наверняка к нему и скачет. Как границу перемахнет, ищи ветра в поле. Нужно его перехватить здесь, в черниговских землях. А после пред светлы очи Юрия доставить. Пусть сам решает, как с ним быть.

Ратиша и Лютобор молчали, ожидая дальнейших приказаний.

– В общем, рассуждать далее некогда, – решил Коловрат. – Обвел Ингварь меня вокруг пальца. Задержал, людей своих не пожалев. Нужно скакать без роздыха. Авось к вечеру нагоним.

Коловрат повернулся к Лютобору.

– Ты тут дела заканчивай. Добивай всех предателей, кто супротив нас еще мечом машет. Чтоб ни одна собака не ушла от возмездия. Людей у тебя достаточно. Но Ратишу и еще три сотни бойцов я у тебя заберу. Ингваря в полон взять хватит.

– Сделаю, Евпатий Львович, – согласился Лютобор, – ты сам поспешай. А то не ровён час, утечет Ингварь в Киев.

– От меня не уйдет, – зло пообещал Коловрат, – я его зубами рвать буду. Уверен, из-за него Евпраксия с наследником на тот свет раньше срока отправилась. Он у меня за всё ответит.

В этот момент Евпатий увидел, как на другом берегу в башне вновь опустили мост и открыли ворота. Вскоре из города показался отряд черниговских ратников, который направлялся к месту почти закончившейся сечи.

– Ну, черниговцам сам все объяснишь, – наказал воевода Лютобору, – а то мы торопимся. После переговорим. Так и передай посланцам Михаила.

– Передам, – кивнул Лютобор, – скачите с богом.

Забрав три сотни ратников и не обращая внимания на приближавшихся черниговцев, Коловрат с Ратишей устремились вдоль берега Десны на юг. Проскакав версту, они беспрепятственно обогнули город и, заметив западные ворота, переправились по льду через реку.

– Где-то здесь Ингварь свернул в сторону границы, – рассуждал на ходу Коловрат, пока они удалялись от городских стен, чтобы не маячить на виду у ратников Михаила Всеволодовича. – Если не пошел вдоль реки, значит торопился сильно. Ибо по реке тоже пришел бы в Киевское княжество, только позднее. По реке до границы дальше.

– Может, боялся, что по реке его легче нагнать будет, – предположил Ратиша, скакавший рядом по заснеженному полю, не обращая внимания на рану.

– Может, и так, – согласился Евпатий, пытаясь разглядеть следы от лошадей, – главное, чтобы не успел уйти далеко.

– Нагоним, Евпатий Львович, – пообещал Ратиша.

Снег здесь был не слишком глубокий, и вскоре они нашли следы большого отряда, уходившие через лес в сторону близкой границы. По дороге им несколько раз попадались деревни и займища в лесной глуши, где Коловрату удалось, расспросив местных жителей, убедиться, что недавно мимо проскакал большой отряд вооруженных всадников. К счастью, отдохнувшие кони рязанцев передвигались быстро, и те без устали неслись полдня.

Вскоре, неподалеку от места, где река Припять впадала в Славутич[69], что в прошлой жизни Кондратия называли Днепром, воевода издалека заметил отряд Ингваря. Ратники беглого князя скучились на ближнем, высоком берегу. Видимо, они уже чувствовали себя в безопасности и никуда не торопились. Кони тех, кто прокладывал путь, медленно переступая ногами по крутому и обледеневшему склону, уже спускались на заснеженный лед Славутича. Выскочив на близлежащий холм, Евпатий с первого взгляда узнал крепко сбитую фигуру князя-изменщика, а вместе с ним и Тишило, буквально в сотне шагов от себя. Они еще были здесь, на этом берегу.

– Вот это удача! – воскликнул Коловрат и обернулся к сопровождавшим его бойцам: – А ну, ребятушки, охватить их полукольцом. Всех, кто поднимет меч супротив нас, уничтожить. А Ингваря с Тишило приволоките-ка мне сюда живыми.

Но едва рязанцы лавиной потекли вниз с холма на край высокого берега, как их заметили. Ингварь вместе с Тишило, не сговариваясь, бросили своих коней вниз по склону, рискуя сломать шею. А ратники выстроились вдоль берега, защищая отход князя. Люди у Ингваря были верные, но оставалось их тут не больше пятидесяти. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы не дать преследователям быстро схватить беглого князя.

Завязался бой, снова потекла рязанская кровь. Их, конечно, смели, сбросили с обрывистого берега, изрубив на куски всех. Но Ингварь был уже внизу, его конь выскочил на лед широкого Славутича, делавшего в этом месте крутой поворот. Вслед за ним оказался внизу и Тишило, благополучно спустившись. Оба были живы, никто из них не сломал шею. Более того, вокруг них сгрудилась дюжина охранников. А на другом берегу уже начинались земли Киевского княжества.

И вдруг Евпатий заметил то, чего раньше не видел. Прямо напротив, на другом берегу раскинулись шатры целой армии. Солнце то и дело играло на оконечниках копий и шлемах ратников, коих там набралось не менее трех тысяч. Часть из них отдыхала, но многие выстроились вдоль берега и наблюдали за схваткой, разыгравшейся прямо у них на глазах. Это были посланцы Ярослава Всеволодовича и оказались они здесь явно не по воле случая.

– Ну уж нет, – взревел Коловрат, решивший идти до конца, – я не дам предателю уйти от возмездия.

В ярости он бросил коня вниз по крутому склону, а Ратиша и остальные ратники устремились за ним. Словно лавина, скатились рязанцы до самого Славутича, закованного в ледяной панцирь. По дороге Евпатий слышал крики вокруг – кто-то из ратников упал с коня, подломившего ногу. Кто-то сам отшиб себе ребра, кто-то сломал шею. Но сейчас воеводе было на это плевать. Они видел только красный плащ Ингваря, уже развевавшийся почти на середине реки. Следом за ним скакал Тишило. Оба понимали: если Коловрат их нагонит, обоим конец.

Быстро растоптав дюжину охранников Ингваря, добрая сотня верных Юрию рязанцев оказалась на льду и устремилась в погоню за предателями. Евпатий скакал впереди всех, далеко оторвавшись. И тут он увидел, что навстречу Ингварю скачут воины киевского князя. Между Ингварем и его спасителями оставалось больше четырех сотен шагов. А от Коловрата беглецов отделяло не больше пятидесяти.

– Не уйдешь, мразь! – прохрипел рязанский воевода, которому ярость придала сил.

Приняв решение, он вдруг резко осадил коня. Заученным движением сдернул арбалет с седла. Натянул тетиву, вставил стрелу, задержал вдох и прицелился. Спина Ингваря в алом плаще была легко различима на белом снегу, но ее то и дело перекрывала спина наперсника его грязных дел. Тишило скакал почти след в след за своим князем.

– Другого случая не будет, – прошептал Коловрат и спустил курок.

Затаив дыхание, он смотрел вперед. Туда, где, раскачиваясь в седлах, удалялись от него две фигуры. Вдруг одна из них раскинула руки и, вылетев из седла, рухнула на лед Славутича. Конь без седока поскакал дальше. Последний уцелевший всадник, который почти добрался до другого берега, был легко различим. И это был Ингварь.

– Черт побери! – взвыл Коловрат, поняв, что Тишило, сам того не зная, спас жизнь хозяину.

Вдруг раздосадованный воевода заметил, что Тишило дернулся, перекатившись на бок. Он был еще жив и пытался из последних сил доползти до спасительного берега, оставляя за собой кровавый след. Прикрепив арбалет к седлу, Коловрат пришпорил коня и вскоре был рядом с раненым тысяцким. Отсюда он увидел, что Ингварь добрался до киевских ратников, укрывшись за их спинами. Теперь он был недосягаем для Евпатия.

Спрыгнув с коня, воевода наклонился к умирающему.

– Признайся, падаль, – прошипел он, выхватив меч, – облегчи душу перед смертью. Это ты убил Евпраксию с младенцем? А на поезд княжеский у реки ты напал?

– Я, – расхохотался Тишило, харкая кровью, – конечно, я. А кто же еще смог бы? В первый раз у реки, жаль, не вышло.

Он перестал ползти и уставился на воеводу ненавидящим взором.

– Ингварь велел, а я все сделал. Я мастер на такие дела. Сначала сообщил ей тайком, что Федор ее ненаглядный в лагере у татар погиб. Про то нам верные люди раньше всех донесли. Вот она умом и тронулась. Все шептала, что не жить ей без него. А я поддакивал.

Тишило харкал кровью все сильнее, но говорить не переставал. Словно сам хотел выговориться, понимая, что уже не жилец.

– А потом она на подоконничек в храме взобралась с младенцем на руках, да вдруг вас увидала и передумала. А я легонько так раз… и подтолкнул. Все хорошо вышло, тихо.

Сказав это, наперсник Ингваря засмеялся еще сильнее дьявольским смехом. А потом аж забулькал, захлебываясь собственной кровью, что лилась уже потоком изо рта ему на грудь.

Многое хотел узнать воевода.

– Что за письмо тебе монах передал? – вспомнил Коловрат, еле сдерживаясь, чтобы не вонзить меч в распластавшегося перед ним тысяцкого.

– Это ты Ингваря спроси, то его дела, – харкнул кровью предатель, – он вдаль смотрит.

Коловрат в бессилии сжал рукоять.

– Ничего, – прохрипел Тишило, чуть привстав на локтях и вперив ненавидящий взор в Евпатия, – скоро вам конец придет. Татары всех пожгут, порубят, снасильничают – жаль, меня там не будет. Я б им помог. Потом уйдут, а Ингварь вернется и княжить в Рязани будет.

– Не будет, – глухо произнес Коловрат, всаживая в горло предателю свой клинок, – я об этом позабочусь.

Едва Тишило обмяк, как рядом соскочил с коня верный Ратиша. Посмотрел на мертвого предателя и чуть тронул застывшего Коловрата за плечо.

– Собаке собачья смерть, – произнес он и добавил: – А нам, Евпатий Львович, отходить надо. Больно много киевлян здесь, не сдюжим. Ингварь ушел, не догнать уже.

Словно в подтверждение его слов послышался свист, и вокруг них в снег стали втыкаться стрелы. Ратиша быстро прикрыл воеводу щитом, в который тут же вонзилось не меньше пяти штук.

– Прав ты, – произнес Коловрат, приходя в себя от звука барабанивших по щиту стрел. Вытер окровавленный меч о снег и вернул его в ножны. Посмотрел из-под щита в сторону новых врагов. Те, однако, не приближались. Судя по всему, несмотря на превосходство в силе, большой войны пока не хотели. Лишь дали понять, что дальше рязанцами идти не след. Выстроившись в линию вдоль своего берега, киевские лучники послали еще несколько десятков стрел в сторону рязанцев, а увидев, что те остановились на середине реки, успокоились.

– Ладно – произнес, чуть помедлив, Коловрат, – падалью, что засела на том берегу, мы еще займемся. Те, кто пригрел врагов наших, сами стали врагами. Ингваря после отыщем и накажем. А сейчас – домой. Возвращаемся в Рязань.

Глава четвертая

В окрестностях Пронска

Разведчики вернулись перед рассветом, но никто не решался заговорить. На всех лица не было. Спешившись, ратники сгрудились напротив воеводы и молча взирали на него.

– Ну? – не выдержал Евпатий, сидевший на коне. Позади него на широкой поляне расположилось еще два десятка конных воинов во главе с Ратишей. Остальное войско растянулось по тропе, петлявшей сквозь чащу леса.

– Нет больше Пронска, – наконец вымолвил старший из ратников. – Дотла спалили его, Евпатий Львович. Дня три назад.

Коловрат тяжело выдохнул. Три дня назад они едва покинули Чернигов, после долгих объяснений с князем Михаилом.

– А татары?

– Возле города никого нет, – доложил ратник.

– Сам видел?

– Обижаешь, Евпатий Львович, – поднял голову боец, – до самых стен пробрались. И вокруг пошастали. Одни головешки от домов остались, да тела обгорелые на пепелище повсюду валяются. Охранять там больше нечего и воевать не с кем. Ушли татары отсель.

– Ушли, говоришь? – произнес воевода и, не колеблясь, порешил: – Хорошо. Тогда и мы съездим. Своими глазами глянем, что враг учинил над городом.

И, подозвав Ратишу, велел прихватить сотню воинов, а остальных с Лютобором до срока оставить в чаще леса, чтоб дожидались здесь возвращения. Ратников приходилось беречь теперь пуще прежнего. После драки у стен Чернигова с людьми Ингваря поредело войско Коловрата. Едва семь сотен теперь было под началом воеводы рязанского, который спешил в свой родной город, но не мог проехать мимо, не разузнав, что стало с Пронском.

– В лагерь, где Захар ополчение из мужиков собирал, людей тоже отправь, – приказал Евпатий, чуть наклонившись к Ратише, – пусть разузнают, есть там кто живой, и сюда скачут скорее. Долго мы здесь не задержимся.

Ратиша кивнул, подзывая ближних к нему ратников. Когда трое ускакали на поиски лагеря, воевода обернулся к старшему из разведчиков и приказал:

– Веди!

Еще не успела сотня под предводительством Коловрата приблизиться к окраинам леса, как в воздухе появился отчетливый запах гари. Даже снег и мороз не были ему помехой. Ветра не было, но запах гари был таким сильным, что казалось, им пропитались все окрестности сожженного татарами города на много верст. То был запах смерти. Коловрат втянул носом этот жуткий запах и, еще не видя руин Пронска, понял – разведчики не ошиблись. Спасать здесь больше некого. Но какая-то неведомая сила тянула его на пепелище.

Не таясь отряд рязанцев выехал в поле, что раскинулось перед городом, и вскоре глазам воеводы открылись следы жестокой расправы, учиненной над защитниками Пронска.

Иссеченные и растерзанные тела жителей усеяли все поле от края до края. Видно, они пытались пробиться из подожженной крепости, но не смогли. И сейчас над мертвецами кружились вороны. Приблизившись к полуразрушенным стенам крепости, у самого рва Евпатий даже узрел волка, который не таясь отгрызал руку наполовину занесенного снегом мертвеца, одетого в дорогой кафтан. При виде людей волк поднял голову и зарычал на них, ощерив пасть, словно не хотел делиться с ними добычей.

– Пошел вон! – прикрикнул на него Коловрат в ярости. – Рано ты начал человечиной лакомиться!

Но волк не уходил, а продолжал рычать на Коловрата, разозленный тем, что ему не давали насладиться легкой добычей. Не выдержав, Евпатий сдернул арбалет, натянул тетиву и пристрелил волка. С пробитой грудиной, зверь упал и затих рядом со своей добычей, издав предсмертный хрип.

Воевода въехал в город прямо сквозь пролом в стенах. Оказавшись на главной площади, что была завалена мертвецами, которые уже вмерзли в кровавые лужи, Коловрат остановил коня и обвел тяжелым взглядом пепелище.

По всему было видно, что Пронск сражался отчаянно несколько дней подряд, даже после того, как город удалось поджечь. Навершия башен были снесены ударами камнеметных машин, а многие дома в глубине городских укреплений превратились в труху. Через главные ворота, укрепленные телегами и заваленные изнутри мешками с землей, татарам прорваться не удалось. Лишь тогда, когда ров был засыпан, а стены проломлены стенобитными орудиями сразу в двух местах, этот небольшой городок удалось захватить. Татары явно не рассчитывали на столь упорное сопротивление, которое организовал воевода Орех, как видно погибший со всеми. Им даже пришлось применять здесь тараны и камнеметные машины, поскольку ворота никто не пожелал открыть.

«Представляю, в какой ярости был военачальник, что командовал осадой, – подумал Коловрат, хмуро взиравший на это пиршество смерти, – ведь Пронск своим сопротивлением связал часть татарских сил на несколько дней и подарил их Рязани».

Месть разъяренных татар была ужасна. Все, кто не погиб во время осады, были растерзаны и жестоко убиты. Их тела разрублены на куски. Руки, ноги и головы жителей непокорного Пронска усеяли всю главную площадь и окрестные улицы. Телами мертвецов был завален даже ров напротив пролома в стене и прямо по ним проскакали татарские кони. Похоже, не выжил никто. Некому было хоронить убитых. Замерзших мертвецов, наполовину занесенных снегом, уже глодали птицы и звери из окрестных лесов.

– Не продержался Пронск до нашего прихода… – горестно произнес Коловрат, взглянув на кружившее в сером небе воронье.

Хмурое зимнее утро входило в свои права. Уже рассвело. Но солнце все еще пряталось в дымке облаков, словно не решаясь потревожить своими лучами прах защитников города.

– Что делать будем, Евпатий Львович? – тихо вопросил Ратиша, вдыхавший запах гари и тоже подавленный увиденным.

– В Рязань пробираться, – ответил Коловрат скрепя сердце. – И так, почитай, десять ден ездим. Здесь мы уже никому не поможем.

– А Рязань наша устояла ли, как думаешь? – осторожно спросил Ратиша.

Он произнес то, о чем воины отряда боялись говорить открыто, и потому старался не смотреть в глаза Коловрату. Оба хорошо понимали, что с Рязанью может случиться то же самое. Слишком уж много воинов привел с собой на Русь хан Батый.

– Думаю, стоит еще, – отмахнулся Коловрат, тряхнув бородой, – стены у нее крепче Пронска. Людей в городе больше, да и подготовились мы ко встрече с врагами хорошо.

Воевода замолчал, вспомнив свое неудавшееся посольство в Чернигов и бегство Ингваря в Киев. Вспомнил его тайную переписку с папежниками. Бегство Ингваря могло обернуться новыми напастями в будущем, даже если Рязань устоит под ударами Батыя. А в случае его возвращения в Рязань победителем – еще большими бедами для народа, чем просто смена князя. Ибо связь с папежниками говорила о том, что Ингварь мог войти в заговор с римским папой и продать свою веру за королевский титул. Да и не один он мог быть такой среди князей русских, особенно в западных землях. Все это не вселяло надежды на быстрое спасение Рязани.

Русь оказалась сейчас среди двух огней – с одной стороны напирали папежники-крестоносцы, коих сдерживал Новгород. С другой – на Русь вторглись татары, первый удар которых на себя приняла Рязань. Но было это лишь началом большой войны, о чем ведал наперед только Коловрат, а вовсе не случайный набег кочевников, как полагали князья удельные, погрязшие в распрях. О единстве никто и не помышлял. Тьма нависла над русскими княжествами. Многие алчные души под ее воздействием заколебались в этот час. Для многих пришло время выбирать. Ибо, что дальше будет на Руси – никто не ведал, одни лишь небеса.

– Только вот пользы от нас немного, – заявил Коловрат, отгоняя тягостные раздумья, – подмоги мы все равно не привели из Чернигова, да еще и людей растеряли в пути. Но идти в Рязань надо. Такова наша судьба – биться за нее до самого смертного часа.

Порешив так, воевода первым покинул Пронск, объехав мост из мертвых людей, и вскоре соединился со своим войском. Семь сотен воинов, оставшихся у Коловрата, все еще представляли силу, которую воевода хотел сохранить для большого дела. Рязань наверняка была уже в кольце. Потому Коловрат решил идти кружным путем так быстро, как получится, и в бои с мелкими татарскими отрядами не встревать.

Выехав из сожженного города, он приказал вскоре свернуть с проезжей дороги, перейти по льду речку Проню и углубиться в непроходимые леса. Сквозь них, в дне пути отсюда, протекала другая речка – Ранова. Коловрат задумал миновать ее и зайти к татарам в тыл. Оттуда до Рязани останется не более двух дней ходу. Конечно, так получалось дольше. Но другого выхода воевода не видел и надеялся, что Рязань выстоит до его прибытия.

На переправе через Проню их нагнали разведчики, посланные Ратишей в лагерь на поиски Захарова ополчения.

– Сказывай, чего видал, – кивнул Евпатий старшему ратнику, осадившему коня рядом с ним.

Весь отряд Коловрата уже покинул окрестности Пронска, преодолел голые прибрежные холмы с глубоким снегом в ложбинах, и начал втягиваться в лес.

– Лагерь пуст, – выдохнул ратник, едва отдышавшись от быстрой скачки, – все вокруг осмотрели: нет никого. Два десятка мертвых крестьян неподалеку в лесу нашли, но не понять – из ополчения они, али так померзли. Оружья никакого при них не было.

– Пуст, говоришь? – ухмыльнулся обрадованный Евпатий и махнул рукой: – Ну, скачите! Своих догоняйте.

А когда ратник исчез, обернулся к Ратише.

– Слыхал?

– Слыхал, – кивнул тот, понукая коня, увязавшего в глубоком снегу.

– Значит, есть надежда, что жив Захар, – проговорил довольный боярин, покачиваясь в седле, – а с ним наверняка и сотники выжили. Может, и ополчение из мужиков сохранилось. Выходит, успели они увести его подальше отсюда еще до прихода татар. Только вот куда?

Коловрат умолк, кутаясь от ветра в теплый плащ, накинутый поверх доспехов. Отвел рукавицей сосновую ветку, что нацелилась ему в лицо, и въехал по едва различимой тропинке в лес.

Почти весь отряд уже скрылся меж деревьев. Позади них, в полях, что тянулись вдоль берега реки, начиналась вьюга. А здесь ветер гулял лишь по макушкам деревьев, стряхивая с них снег. Это обрадовало воеводу. Значит, следы, что вели из Пронска, скоро заметет совсем. А к ночи они будут уже так далеко, что ни один татарин не найдет.

И действительно, весь день они пробирались лесными тропами спокойно, никого не встретив. Двигались без отдыха, чтобы не терять время. Даже набили по дороге дичи, чтобы было чем перекусить на ночной стоянке. Само собой, воевода выслал вперед разведчиков, чтобы проверили дорогу на несколько верст вперед. Ближе к вечеру они добрались до берегов речки Рановы, довольно широкой в этом месте, за которой начинались вообще непроходимые чащобы. На другом берегу продвижение отряда замедлилось. Когда начало темнеть, Коловрат приказал искать ночлег. Они отмахали по лесу немало верст, прошли почти треть пути и приблизились к Рязани, как только смогли. Требовалось дать отдых воинам и коням, выбивавшимся из сил. Неизвестно, что ждало их завтра. К удивлению воеводы, разведчики вернулись быстро, но с неожиданными вестями.

– Нашли стоянку? – упредил их доклад воевода, остановив коня на опушке холмистого леса. Здесь начинался уклон. Справа и слева от опушки вниз уходило два больших оврага, сплошь поросших соснами да березами.

– Нашли, Евпатий Львович, – кивнул ратник, – только занята она.

– Как так? – поднял брови Коловрат. – Здесь, в лесу, занята? Кем?

– Не ясно, Евпатий Львович, – пожал плечами старший из разведчиков, – не то разбойники лихие всей ватагой прячутся в чащобе, не то крестьяне беглые. Хотя и с оружием промеж них люди попадаются. Костры жгут, мясо жарят. Видать, не первый день здесь стоят. И много их там. Не одну сотню насчитали. Даже дозоры выставили. Только не служилые люди, это точно. Охраняют лагерь они плохо, подобраться близко можно незамеченными. Мы бы их быстро урезонили, если прикажешь. Можно по-тихому подойти.

– Значит, не татаре?

– Нет, – махнул головой ратник, – нашенские.

– Далеко ль сии люди расположились? – нахмурился воевода.

Упоминание про разбойников и крестьян вызвало у него сразу несколько подозрений, но и зародило надежду.

– Там, – махнул разведчик рукой назад, – чуть подальше овраг уходит вниз. С полверсты будет. Вот в ложбинке, укрытой со всех сторон непроходимым лесом, они и пригрелись. Даже землянок понастроили вроде бы.

– Землянок, говоришь, – повторил воевода за ратником и кивнул Ратише, что находился чуть поодаль: – Ну пойдем, посмотрим, что за люди такие по лесам прячутся. Некогда нам долее ночлег искать. Вот все и решим зараз.

На этот раз Евпатий послал вперед специально подготовленных бойцов, которые ходили с ним на разведку еще по пути к Чернигову. Коней оставили здесь. Закинув самострелы за спину, пешие ратники растворились в быстро сгущавшихся сумерках. Следом за ними двинулся и сам воевода с Ратишей. Остальные воины, в полной готовности к бою с неизвестным противником, ждали сигнала на опушке.

Зимние сумерки уже накрыли лес. Бесшумно приблизившись к лагерю во мраке, разведчики вырубили и повязали охранников – воевода приказал никого не убивать. Быстро прошмыгнув между двух землянок, рязанцы подкрались к ближайшему костру и прильнули к стволам деревьев в десятке шагов.

У огня, на котором жарили целого кабана, собралось почти две дюжины человек. Бородатые. Все в рваных кафтанах и зимних шапках, подпоясанные простой веревкой. Без доспехов и оружия, хотя несколько копий были приставлены к ближайшей березе. Впрочем, присмотревшись, воевода заметил еще одного воина, который был в кольчуге и при оружии. На вид это был русич. И, похоже, старший в этом отряде. Ибо остальные мужики обращались к нему уважительно, хоть и не боялись. Только лица его отсюда было не видно.

Коловрат сделал знак разведчикам выждать еще немного, чтобы дать время собравшимся у костра выдать себя хоть чем-то. Он пока не разобрал, кто это был – по виду крестьяне, но вполне могли оказаться и лихими разбойниками, или того хуже. Смущал его только русский на вид воин. Но воевода уже не раз встречал ряженых, а татарам по этой части было хитрости не занимать.

Мужики у костра балагурили вполголоса, обсуждая что-то. Один из них переворачивал тушу кабана над костром. И мясо было почти готово. Его запахи долетали даже сюда, раздражая воеводу, который не ел целый день. Но Евпатий терпел, стараясь не выдать себя раньше времени.

– Так чего ты там вчерась рассказывал про медведя, Кузема? – донеслось вдруг до Коловрата. – Расскажи еще раз. Повесели народ.

– А чего рассказывать-то, – громко отозвался невидимый Кузема, – сто раз уж сказывал. Ну, ходил я на медведя с рогатиной в этом годе. И добыл. И отец мой ходил раньше, и дед. Они меня и научили охотному ремеслу. У нас в деревне все охотники знатные были.

– Ой, врешь ты, Кузема, – донесся недоверчивый голос.

– Сам ты врешь, – обиделся Кузема, – истинный крест, ходил. Трех медведей уже добыл.

– Я вчерась следы медвединые видел у реки, – раздался еще один звонкий голос, – так ты, Кузема, сходи завтра поутру. Добудь еще одного медведя. Мы мясцом полакомимся, да и шкура не помешает. А то, вон, отморозили себе все бока тут сидевши. Одежа прохудилась.

Кузема заколебался.

– Чтоб из лагеря отлучаться – дозволения спросить надобно, – пробормотал он уже едва слышно. – Тут ведь не только медведи шастают, но и татаре могут показаться. Не ровён час.

– А ты вон у Белояра спроси, он ведь тута главный. Верно я говорю, сотник?

– Верно, – раздался знакомый голос, от которого у Коловрата враз потеплело на душе, – только не до медведей нам сейчас. Завтра поутру…

Коловрат не стал дослушивать, что скажет сотник. Он встал во весь рост и открыто приблизился к костру, сжимая в руке самострел. Снег захрустел под его ногами.

– Ты сходи, Кузема, сходи, – громко объявил Коловрат, – я тебе даже самострел дам, если мясом поделишься. Ну а коли татарина подстрелишь, тоже добыча знатная выйдет. Так ведь, Белояр?

Все сидевшие у костра разом обернулись на звук голоса выступившего из тьмы человека с самострелом и застыли от неожиданности. Смех прекратился, голоса стихли. Больно уж грозен был вид пришельца, несмотря на ухмылку. Да к тому же из-за его широкой спины вдруг возникли бесшумно какие-то «духи лесные», окружив костер. Хоть и в лохмотьях они были, но тоже с самострелами. Сидевшие ближе всего к березе мужики потянулись за копьями.

– Не шали, – предупредил Коловрат, – свои.

И обернувшись к сотнику, сидевшему на бревне, повторил вопрос:

– Так ведь, Белояр?

– Верно, Евпатий Львович, – усмехнулся сотник, вставая навстречу и делая знак остальным, чтоб не дергались, – с хорошим самострелом можно и медведя, и врага лютого подстрелить. Ты откуда тут взялся, воевода?

– Ну, откуда взялся, там меня уж нет давно, – ответил повеселевший Коловрат, разглядывая лица оторопевших мужиков, все еще боявшихся шелохнуться, – я тебе так скажу: издалека. Лучше расскажи, ты-то как тут оказался, мил человек? Жив ли Захар, друг мой ситный? А сотник Еремей?

– Все живы, хвала Господу нашему, – ответил Белояр, махнув рукой в глубину оврага, где также виднелись костры. – Вон там оба сидят, в сотне шагов отсюда. Трапезничают. Пойдем, порадуем их. Я тебе все и расскажу. А чего забуду – они добавят. Тут у нас за последнюю седмицу много чего стряслось.

– Отчего не порадовать, – сказал Коловрат, разрядил арбалет и закинул его за спину на ремне, – можно. Только и я ж не один.

– С товарищами? – усмехнулся Белояр, кивнув на разведчиков, которые уже опустили арбалеты по знаку воеводы и сейчас разряжали их. Чему мужики у костра оказались несказанно рады. Выдохнув, они принялись дожаривать кабана на вертеле, то и дело нервно поглядывая на гостей.

– Ага, – наклонил голову воевода, отводя сотника чуть в сторону от костра, – да еще почитай семь сотен моих товарищей ждут вон за тем холмом. Прикажи их на постой определить да накормить. Я вижу, мяса у вас хватает. Хорошо вы тут устроились. Мы аккурат ночлег искали, стемнело уже, а тут на вас и набрели. Думали – разбойники. Хорошо, что без крови обошлось.

– Сделаем, – ответил сотник, скрестив руки на груди. – Дозорные-то мои где?

– Плохо ты их выучил, сотник, – пожурил воевода и махнул рукой в темноту. – Там, в снегу лежат твои дозорные. Больно уж легко было вас врасплох застать. Окажись на нашем месте враги – все бы уже кровью умылись. А мы их лишь слегка приголубили. Связали и бросили. Скажи, чтоб их сюда притащили, да отогрели, пока они там дуба не дали. Мороз все-таки.

– Не серчай, боярин, – пригорюнился сотник, – сам видишь, кто у меня воевать должен. Крестьяне. Они копье-то еле держать научились, да и то бросают при первой возможности. Или вообще разбегаются. Как подошли татары к Пронску, половина мужиков деру дала. А оставшихся еле успели мы с Еремеем в лес отвести, чтоб не побили всех сразу.

– Да, воинство у тебя знатное, ничего не скажешь, – не удержался от ерничества Коловрат, поглядывая на мужиков, которые уже начали делить тушу, – пожрать любит. Избаловал ты их тут. Ишь, целого кабана на прокорм отдал. Мои, вон, дружинники, и то зайчатиной пробавляются в пути.

– Так сами ж и добыли, Евпатий Львович, – пожал плечами Белояр, – у меня тут охотников много, не голодаем. Голодный мужик воюет плохо.

– Ну, ладно, – махнул рукой воевода, – пущай полакомятся. Прав ты, когда еще мужик так сытно поест. Так сколько их тут у тебя осталось, говоришь?

– Тыща с лишком наберется, – ответил Белояр, – эти еще из лучших. Хоть пару раз копьем махнуть смогут, если заставить.

– Пару раз? Уже неплохо, – похвалил воевода. – Чует мое сердце, скоро все они пригодятся. Ладно, отдай приказ моих ратников на постой определить и пойдем, с остальными предводителями переговорим. Да и сам я бы не отказался перекусить. С утра по лесам шатаемся без отдыха.

Белояр кивнул и отошел к костру.

Получив приказания, десяток мужиков схватили копья и быстро разбежались кто куда. Растворились в темноте, словно их и не было. Коловрат тоже отправил двух гонцов в лагерь, а остальным разведчикам разрешил присесть прямо к этому костру. «Бой» был окончен, можно и поесть. Местные мужики, с сожалением поглядывая на кабана, мясом с лесными духами все же поделились. А вскоре меж ними уже и разговор завязался. Война войной, а перекусить всегда не грех.

– Ты говорил в последнюю седмицу много чего произошло, – напомнил Белояру его слова воевода, когда они уже шагали сквозь темноту от одного костра с ополченцами к другому. – Давно ль вы тут обосновались?

– Почитай уж третья седмица пошла, как тут живем, – сообщил Белояр, выдергивая ноги из неглубокого снега, – землянок даже нарыть успели. Как дошли слухи, что у Рязани татары появились, да под Ижеславлем первые конные разъезды заметили, тут Захар нам и приказал – уводить людей. Они с Еремеем сразу лагерь бросили и лесными тропами под Пронск вернулись. Тыщу крестьян там всего успели насобирать, да толком никого обучить еще не смогли. У меня в лагере под Пронском две тыщи было. Но, как только татары появились у Пронска, так мы все вместе деру и дали. Уж прости, Евпатий Львович, в бой ввязываться не стали. В открытом бою крестьянам несдобровать.

– Все правильно сделал, – подтвердил воевода, – не для открытого боя их собирали.

– Так пятки сверкали, только нас и видели. – продолжал Белояр. – Правда, по дороге к берегам Рановы больше половины крестьян деру дала. Разбежались кто куда по лесам, дурни. Оружие побросали. По домам решили вернуться. Будто им спасение у татар будет. Померзнут только по дороге и все дела.

– Тоже верно, – кивнул Коловрат, обходя заснеженную елку. – Мы под Пронском нашли две дюжины таких крестьян в лесу, замерзли насмерть. Видать, из твоих беглых.

– Ну, вот и пришли, – сообщил Белояр и первым обошел завал из бревен, прикрывавший от ветра большой костер, на котором тоже жарили кабана. Напротив плотной стеной росли три высоких ели, так что место выглядело укромным. Чуть в стороне виднелся небольшой заснеженный холмик с криво прилаженной деревянной дверкой – вход в землянку. Костры остального крестьянского воинства были едва заметны между деревьями еще ниже, по дну глубокого оврага.

– Смотрите, кто к нам в гости пожаловал! – произнес Белояр, выходя на свет.

У огня грелось несколько человек. Коловрат насчитал шестерых. Все это были люди ратные. Четверых воевода не признал в лицо. А двоих остальных ему доводилось видеть раньше и очень часто. Ближе всех к нему сидел приказчик Захар, замотавшись сразу в два ферязя и нахлобучив шапку меховую по самые уши. Видно, холод его мучил сильно. А рядом ворошил в огне угли палкой сотник Еремей.

– Ну, здравы будьте, други мои! – громко возвестил о своем прибытии Коловрат и, увидел ошеломленные лица обернувшихся к нему людей.

Глава пятая

По лесам

Первым очнулся от оцепенения Захар.

– Святые угодники! – чуть не заплакал верный приказчик, вскакивая во весь рост.

Он скинул с себя второй ферязь, словно сразу позабыл про холод, и бросился на грудь своему хозяину.

– Евпатий Львович, – заголосил Захар, обнимая Коловрата, – где ж ты был так долго? Мы тебя тут заждались совсем.

– По делам княжеским ездил, сам знаешь, – чуть отстранил расчувствовавшегося приказчика боярин, – а что долго, так на то причины были. Да и дороги нынче не проезжими стали. Слыхали, что с Пронском стало?

– А то, – кивнул Захар, отступая на шаг. – Мы оттудова ели ноги унесли от татар этих поганых. Очень уж они там лютовать стали. Вон и дружинники пронские не дадут соврать.

Сказав это, Захар кивнул в сторону четырех ратников, сидевших у костра и поедавших мясо. Все они с интересом поглядывали на прибывшего из темноты рязанского воеводу.

– Дружинники, говоришь? – поспросил Евпатий, окинув взглядом незнакомых ратников и делая шаг поближе к костру. Ночка предстояла морозная.

– Да что это я, дурак старый, – залебезил вдруг приказчик, – ты садись ближе к огню, Евпатий Львович. Отдохни, поешь. Небось устал с дороги.

– Мясо бери, Евпатий Львович, – встрепенулся и Еремей, – сейчас отрежем.

Коловрат сел на бревно между Захаром и Еремеем, а Белояр устроился напротив, ближе к пронским ратникам. То, что среди ополченцев оказались и дружинники воеводы Ореха, заинтересовало сейчас Коловрата больше всего. Взяв поданный ему кусок мяса, Евпатий с наслаждением откусил, принимаясь за еду. Но все же не удержался от расспросов.

– Вы кто такие будете? – поинтересовался Коловрат, прожевав первый кусок. – И как здесь оказались, поведайте. Я ведь вас не знаю вовсе.

– Зато мы о тебе наслышаны, Евпатий Львович, – отозвался один из них. – Звать меня Радеем, десятником служил я у воеводы Ореха в Пронске. А это мои товарищи боевые – простые ратники. Могу за всех рассказать.

Коловрат кивнул, присматриваясь к лицам незнакомцев.

– Несколько ден назад подошли татары под город и понуждали нас ворота открыть, – начал Радей. – Сначала послов прислали, думали испужаемся. Потребовали десятину во всем дать им и подчиниться воле хана. Тогда, мол, живы все будем. Но Ингварь нам велел до его возвращения держаться и ворота никому не отпирать.

– А вы? – спросил Коловрат, невольно поморщившись при упоминании князя Ингваря.

– Воевода наш посмеялся над ними в ответ и велел убираться восвояси. Тогда взъярился ихний хан, и пошли татары на приступ. Сначала с лестницами только, да Пронск не деревушка какая, не так-то просто взять. Стены – крепки, башни – высоки, ров имеется, хоть зимой от него и меньше толка. Три дня они стены пытались взять, а мы отбивались. Половина рати нашей полегло.

Радей перевел дух, который у него перехватило от воспоминаний тревожных.

– А на четвертый день увидали мы со стен, что появились у татар пороки[70], прямо в поле выстроенные. И полетели в нас камни, затряслась земля под ногами. А следом и огненные шары в город стали падать. Пожар начался, жители мерли тыщами в огненном аду этом. Живых почти не осталось к тому дню. Дымом все заволокло так, что неба не видно стало. А потом и часть стены рухнула. Смекнул тогда Орех, что туго нам придется, ежели пороки эти не изничтожить. Собрал он всех оставшихся воинов и пошел на вылазку. Я в том отряде был с ним и товарищи мои.

Словно в подтверждение своих слов, Радей обменялся взглядами с остальными ратниками. Те только кивнули в ответ, и десятник заговорил снова. Коловрат меж тем молча жевал, насыщаясь и ожидая продолжения.

– Вышли мы из города пешими, отбросили татар от ворот, и в атаку на пороки устремились. Недалече до них было, казалось нам, рукой подать. Прямо в поле стояли с охраной из пешцев. Яростным вышел удар наш последний, много татар покосили, добрались почти до середины поля. Еще немного и порубили бы те пороки. Но тут подоспела татарская конница, в тыл нам ударила. Втрое больше их было. Опрокинули нас татары и стали топтать конями. Долго бились мы супротив них, но полегли почти все. А остальных, кто выжил, по всему полю рассеяли и в город уж никто не вернулся. Мне с десятком моим удалось в гуще битвы к лесу прорваться, правда, почти все, кроме нас, тогда и погибли. Видели оттуда мы, за деревьями спрятавшись, как татары в Пронск сквозь пролом хлынули. Целое море их было уже между нами и городом. Пал Пронск. А мы в темноте наступившей в лес ушли. Решили к Рязани пробиваться. На следующее утро чудом на ополчение крестьянское натолкнулись, с тех пор здесь и обретаемся.

– А с воеводой вашим что сталось? – произнес Евпатий, когда рассказчик закончил.

– Что с ним сталось, я уже не видал, – признался Радей, – потерял его в гуще схватки. Он все к порокам стремился и погиб возле них, так думаю.

– Может, в плен попал? – предположил Коловрат.

– Не такой человек наш воевода, чтобы татарам в плен сдаваться, – даже обиделся Радей, – изрубили его на куски, не иначе.

Евпатий на это лишь кивнул еще раз, замолчав. А сам поневоле думал так: «Орех вроде мужик крепкий был и не подлый. Только ведь Ингварю-предателю служил, не кому другому. А у такого князя и люди все с гнильцой могут быть. Каков поп, как говорится, таков и приход. Правда, в последнее время Ингварь больше с Тишило дела свои грязные творил. А воевода прежний вроде как и не устраивал больше, не зря же заменить его хотел. Так что, может, я напраслину на Всеволода навожу. Впрочем, если правду Радей сказывает, то сгинул Орех в том бою как герой, и спрашивать не с кого».

– Видел я, что татары сотворили с Пронском, – вдруг заявил Коловрат, отбрасывая кость в огонь и глядя прямо в глаза десятнику, – сегодня утром еще, своими глазами. Сожгли ваш город, Радей, а тех, кто не погиб во время приступа, растерзали и разбросали по всему полю вокруг. В пищу воронам.

– Ижеславль тоже сгорел, – вставил слово потрясенный Захар, – мы когда уходили в спешке, я зарево до неба видал. Тоже, небось, никого не пощадили.

– За сотворенное зло мы отомстим, – заявил Коловрат. – Для того я и вернулся. Только…

Он обвел взглядом уцелевших ратников из Пронска.

– Мне дела срочные с людьми моими ближними обсудить надобно прямо сейчас. Так что вы не серчайте, ребятушки.

Коловрат произнес это тоном человека, привыкшего повелевать.

– Найди им другое место для ночлега, Белояр, – обернулся воевода к сотнику, – пусть отдохнут. А нам тут, может, до рассвета сидеть придется.

– Как же так, Евпатий Львович, – опять всплеснул руками приказчик, – ты ведь сам издалеча, устал наверняка. Отдохни сначала, выспись. Потом дела порешаем.

– Некогда. На том свете отоспимся, – подвел черту Коловрат.

– Как скажешь, воевода, – поднялся Радей с товарищами, – мы теперь татар зубами рвать будем. Только прикажи.

– Не долго вам ждать придется, – успокоил их Коловрат, – а пока есть возможность выспитесь хорошенько. Силушка и злоба ваша накопленная еще пригодятся.

Едва Радей с остальными ратниками из Пронска исчез в темноте вслед за Белояром, с другой стороны подошли Ратиша с Лютобором.

– Ну как, устроили вас на ночлег? – спросил воевода, увидев своих верных помощников.

– Нормально, – кивнул Лютобор, – овраг большой, да еще на три рукава книзу расходится. Землянок нарыто немало. Потеснились крестьяне. Нашлось место и коням, и людям. Хорошее место для тайной стоянки, если от дорог далеко.

– Далеко, – кивнул Еремей, протягивая новым гостям по куску мяса, – за то время, что мы тут сидим, ни один татарин сюда не заехал. Дичи кругом много. Тут можно долго зимовать.

– Вы сюда не зимовать пришли, – напомнил Коловрат всем собравшимся у костра, а затем обернулся к приказчику. – А тебе я что наказывал?

– Ты ж нас сам в Рязань отправил, Евпатий Львович, вот мы и… идем туда… – пожал плечами Захар.

– Что-то не больно поспешаете, – усмехнулся Коловрат, – я куда приказывал ополчение привести?

– Собрать под Пронском и поставить их лагерем под Рязанью. Мы и стоим. Тебя дожидаемся.

– Где? Я наказывал встать у впадения Прони в Оку, – напомнил воевода, – на дальнем берегу, в лесочке. Это совсем близко от Рязани, но место там глухое, болотистое, дорог тоже нет. А до тех мест отсюда еще почти два дня пути. Сегодня, если память не изменяет, мы только Ранову по льду перешли. Да, Ратиша?

Тот кивнул, ухмыльнувшись.

– Далековато от Рязани вы запрятались, други мои, – закончил журить подопечных воевода.

– Не серчай, Евпатий Львович, – отвел глаза приказчик, который явно оттягивал начало боевых действий крестьянского ополчения под любым предлогом, – тут ведь татары кругом шастают, сам сказывал. А у нас бойцов стоящих маловато. Порубят в момент, остальные разбегутся. Мы идем туда, куда ты сказывал, только не быстро выходит.

Не хотелось ему воевать на морозе, это Коловрат понял сразу. Привык Захар больше к палатам боярским, кафтанам длинным, да уютным мастерским золотых дел мастеров. Дела хозяйские устраивать, с купцами договариваться. Да и вообще воевать – не его это было дело. Но то – в мирное время. А теперь все перевернулось. И один бог ведал, что дальше будет. Однако, увидев своего хозяина, Захар вновь ощутил прилив сил и даже храбрости. Воспрянул духом.

– Хочешь, боярин, завтра же в путь отправимся? – заявил осмелевший приказчик, – за день, если поспешать, уже в том самом месте будем. Прав ты, засиделись мы тут, тебя дожидаясь.

– Ну, раз так, – усмехнулся Евпатий, скользнув взглядом по лицам остальных ратных людей, – решено. Завтра же выступаем.

Захар даже опешил. Не ожидал от боярина такой прыти. Думал, устал хозяин. Отдохнет на обустроенной стоянке еще денек-другой, а там видно будет. Но слово не воробей… Боярин на дела скор был. Приказчик только вздохнул и смирился.

Еремей с Белояром, что недавно вернулся к костру, переглянулись. Ратиша с Лютобором молчали, поедая мясо. Для них дело было ясное: если завтра снова в путь, то нужно было силами запастись.

– Так что же, прикажешь поутру лагерь снимать, Евпатий Львович? – все же вопросил Еремей.

Коловрат, только что распекавший приказчика за неторопливость, неожиданно задержался с ответом.

– Подумать еще надобно, – заявил вдруг воевода и добавил, заметив на краю вертела подвешенный котелок, от которого доносился аромат разнотравья: – Дай-ка мне отвару хлебнуть травного для согрева.

Еремей снял котелок с огня и плеснул пахучего отвара в долбленую чашку с длинной ручкой, похожую на ковшик. Протянул воеводе. Тот осторожно хлебнул, крякнул от удовольствия и призадумался. Над костром повисло молчание. Слышно было только, как потрескивают дрова, да изредка доносился смех мужиков, травивших охотничьи байки.

– Разведку вокруг справляли? – прервал, наконец, молчание воевода, обращаясь к предводителям мужицкого ополчения.

– А как же, – отозвался Еремей, – место тут тихое. До ближайшей дороги, ежели в сторону Рязани смотреть, полдня пути через чащу. Да и то дорогой ее не назвать, тропка худая. По ней волки да лисы чаще ходят, чем люди. Татар покудова там ни разу не видали. А вот дальше за ней, верстах в трех, еще дорога проходит. Вот по той уже можно и до Рязани добраться. Хоть пешим, хоть на коне. Туда давно людей не посылали. Седмицу назад последний раз. И вернулись они с известием, что свежие следы всадников видели во множестве на той дороге. В сторону Рязани проскакало не меньше пяти сотен человек. Не наших. Но из самой Рязани у нас давно вестей не было, что там творится, не знаем. А со стороны Пронска сюда вообще дорог нет. Сплошные реки да чащобы. Мы туда не ходим и следов не оставляем. Специально место выбирали такое. Как вы нас нашли – до сих пор непонятно. Чудеса, да и только.

– Чудеса или нет, ты благодари Бога, что это мы вас нашли, а не татары, – заявил воевода, отхлебнув еще отвара, который быстро прибавлял ему сил и бодрости. – Дорог там и правда не имеется. Но, видать, так сильно хотелось вас побыстрее отыскать, что нашли.

Коловрат усмехнулся, поглядев на своего приказчика, который опять кутался в две одежки, несмотря на то что сидел у костра, и добавил:

– Да еще Захар обо мне так громко думал, что я его издалеча услыхал и на звон тот пришел.

Все сидевшие у костра поневоле рассмеялись. Захар посмотрел на хозяина, к которому после сытного ужина вернулась словоохотливость, но ничего не сказал. Он был рад, что вновь появился настоящий военачальник и ему больше не нужно решать судьбу этого ополчения, хоть и вместе с сотниками. Его дело с купцами общаться.

– Место и правда неплохое, – начал размышлять вслух Коловрат, – только здесь сидючи мы Рязани не поможем. А посему сделаем так: разделимся. Еремей с тремя сотнями мужиков все же здесь останется и начнет татарам сильно пакостить. Вылазки на дороги дальние совершать, да на обозы нападать. А после набегов здесь отсиживаться. Как устроимся на новом месте – я тебе дам знать. Будем сообща войну вести.

Еремей поднял глаза на воеводу, и тот прочел в его взгляде немой вопрос.

– Дам я тебе еще пятьдесят человек воинов своих в подмогу, чтобы мужикам было с кого ратный пример брать. Да этих четверых воинов, что после разорения Пронска выжили, тоже себе забирай. Пущай поквитаются с татарами.

– Добро, Евпатий Львович, – кивнул сотник, – начнем татар шерстить по дорогам.

– А всех остальных я завтра поутру с собой заберу и поведу по ближней дороге в сторону Рязани. Авось доберемся через день-другой без больших приключений к месту впадения речки Прони в Оку. Там, в глухом лесочке, еще одну стоянку выстроим. Оттуда набеги на тылы татарские еще удобнее будет делать.

Коловрат замолчал на мгновение и вымолвил:

– А уже оттуда буду думать, как в саму Рязань проскочить. Князь меня заждался. Хоть и без подмоги, а возвернуться надо обязательно. Если татары кольцо не плотное вокруг города держат, то найдем бреши и проскочим.

– А если крепко держат? – вырвалось у Белояра.

Воевода снова умолк. Не мог он людям своим рассказать, что есть из терема княжеского на высоком холме в Рязани тайный подземный ход, о котором только сам князь Юрий, молодой княжич Федор, хранитель тайн княжеских боярин Святослав да воевода рязанский знали. И то поведал о нем Евпатию князь Юрий перед самым отъездом посольства черниговского. Как раз на тот случай, если город в кольце окажется после его возвращения. Прорыт был ход тайно, глубоко под землей и выходил аккурат недалече от тех потаенных мест, где собирался воевода обустроить вторую стоянку для набегов на тылы татарские. Отыскав этот ход по приметам, Евпатий и собирался проникнуть в город, если не повезет по земле до него добраться.

Всех, кто рыл этот ход, давно уж на свете не было. Казнили их тайно. А из немногих, кто знал о нем сейчас, большинство уже богу души отдали. Погиб воевода прежний Богдан, даже боярин Святослав вместе с княжичем Федором сгинули в стане татарском вместе. Вот и выходило, что тайной сей владели теперь только князь Юрий да Коловрат. Впрочем, мог еще знать и предатель Ингварь. Но об этом воевода хотел при случае выспросить у самого князя.

Но даже сам Юрий не подозревал, что существует из города еще один тайный ход. Буквально в прошлом годе боярин Коловрат, ничего тогда еще не ведавший о княжеском подземном лазе, самолично и тайно ото всех решил построить свой подземный ход. На случай осады татарской, о которой знал наперед только он один. Прямо из своего терема.

Работу поручил верным приказчикам. Те нашли мастеров и работников. Но чтоб не убивать их потом ради сохранения тайны, пошли на хитрость. Договорились о работе на целый год. Вывезли людей сиих из других княжеств на крытых телегах с мешками на головах. Мешки же сняли только в холодной у боярина Евпатия, коего работники ни разу в глаза не видали. Да самих приказчиков тоже. Все через подставных людишек делали. Так мастера эти и работали цельный год в холодной безвылазно. Землю добытую приказчики велели сначала по двору аккуратно разбрасывать, огороды расширять. Опосля вывозили на дальние огороды у стен крепостных, благо предлогов для этого было у них предостаточно. Никто не заподозрит.

Когда же работа была кончена, лаз прорыт и укреплен, работникам выдали золота, как обещали, чтоб на всю жизнь оставшуюся хватило. Опять надели мешки на головы и развезли тайно по своим домам. Так они и жили теперь каждый у себя, не зная, кому ход рыли и где он находится. И каждый год Богу свечки ставили, за то, что живы остались. Правда, из-за этой тайны чуть вся работа не пошла насмарку. Копали по размерам и направлениям, кои приказчики им выдавали. То есть вслепую. При выходе на поверхность мастера эти чуть в реку не угодили. Но обошлось. Тайный лаз выходил из-под земли аккурат в трех саженях от поверхности Оки. Примерно в версте от города. Был хорошо спрятан и прикрыт от глаз случайных прохожих. Стоять рядом будешь и то не догадаешься. В крайнем случае за берлогу с обвалившимся входом примешь.

Но ничего этого Коловрат не мог рассказать тем, кто сидел сейчас у костра. Кроме верного Захара, конечно, который знал только про один ход. Поэтому, умолкнув ненадолго, боярин ответил Белояру так:

– Пробьемся в крайнем случае.

Порешив, что делать с рассветом, все уже собирались лечь спать перед дальней дорогой, как вдруг Еремей вопросил тихо:

– А чего ж с подмогой-то не получилось, Евпатий Львович?

Коловрат вздохнул, нахмурился, чуть помедлил, но все же рассказал всем, кто не был с ним в том посольстве, об отказе Михаила Черниговского и предательстве князя Ингваря.

– Вон оно как, – закивал Еремей с пониманием. – Отказали нам черниговские. А Ингварь нам теперь враг первейший. Вот почему ты так про Ореха выспрашивал у пронских. И что же дальше то будет?

– А ничего, – отмахнулся Коловрат, – сами воевать будем. Доложу князю, а он решит, что дальше делать. Ты себе голову не забивай. Наше дело – землю родную защищать. Да помереть за нее, ежели потребуется.

– Оно понятно, – кивнул Еремей, соглашаясь.

А воевода вновь обернулся к Захару.

– От Макара-то нашего весточек не было? Из Коломны?

Захар отрицательно мотнул головой.

– Последний раз я от него получал известия, когда он еще в Ростиславле обретался, с месяц назад, мужиков тамошних сгонял в стойло. А вот перебрался ли он в Коломну, про то мне неведомо. Как татары нагрянули, так и гонцов стало посылать хлопотно. Самим бы выжить.

Коловрат помолчал немного, размышляя.

«Хорошо бы все ж таки разыскать Макара, да весточку ему переправить, – думал он, глядя на искры костра. – Перед тем как меня в Чернигов с Ингварем послать, князь Юрий сыночка его, бесшабашного Романа, аккурат в те места отправил вместе с войском в две тысячи копий. Верил ведь ему тогда. Должен был Роман Ингваревич, от Красного или даже Коломны, гонцов отправить к великому князю за подмогой во Владимир. А потом и Коломну укрепить в ожидании татарских набегов. Укрепил ли? Гонцов отправил за подмогой? Вот теперь мне про это очень узнать хочется. А то после злодеяний его батюшки у меня кошки на душе скребут. Не заодно ли они? Яблоко от яблони, говорят… У Юрия ведь наследников-то больше нету».

– Ладно, разберемся – объявил Коловрат вслух. – Тебя нашли, авось и Макар отыщется. А сейчас всем спать. Завтра поутру выступаем.

Глава шестая

Проклятое место

Выехав на возвышенность, Коловрат остановил коня. Рядом замерли Ратиша с Лютобором да приказчик Захар. Вслед за ними остановился и весь отряд ратников. Чуть ниже по склону вскинул руку в кольчужной рукавице Белояр, отдав приказ замереть мужикам из ополчения. Все стихло.

Вершина холма, густо поросшего лесом, надежно хранила их от чужих взглядов, зато далеко впереди, примерно в трех сотнях шагов, небольшая просека расширялась, выходя на открытое пространство. И ничто не мешало воеводе рассмотреть его отсюда, оставаясь пока незамеченным.

– Видишь, – указал вперед рукой Коловрат, обращаясь к Лютобору, – вон там наша тропка пересекается с большой дорогой. Примерно через версту по ней будет еще одна дорожка направо. Аккурат к вечеру она приведет к нашему укромному месту. Оттуда до Рязани полдня пути, не более.

– Вижу, – кивнул Лютобор, прислушиваясь, – дальше по этой дороге пойдем? Тихо вроде. За день татар не встретили, бог миловал.

Перед выходом воевода предупредил всех своих военачальников, рвавшихся в бой, что нужно постараться дойти до новой стоянки тихо, не ввязываясь в драку. А начинать вылазки можно будет, только обустроившись на новом месте и подготовив пути отхода. Да и то дождавшись его приказа. Сам воевода намеревался, устроив стоянку для войска, тут же проникнуть в Рязань потайным ходом. Он был почти уверен, что татары уже давно замкнули кольцо окружения вокруг города.

Умолчал Коловрат лишь о том, что пока не найдет тайное место, где выходит подземный лаз княжеский на поверхность, лишний шум ему ни к чему. Ведь место это вполне могло находиться сейчас недалеко от татарского лагеря. Искать нужно было по приметам, одному ему ведомым. А сделать это во время боя было невозможно. Да и сложить буйную головушку в случайной схватке раньше времени, не повидавшись с князем, было бы глупо. Поспешать, как известно, надо не торопясь.

– Может, и пойдем, – в задумчивости ответил воевода, продолжая приглядываться к пересечению путей, – если сильно не натопчем. Дорога теперь все время вниз спускаться будет. До самой Оки. Верно, Захар?

– Все так, боярин, – подал голос приказчик.

Коловрат поднял голову к серому небу, едва различимому меж верхушек высоченных берез и елей. Зимнее небо все утро томилось, но так и не разродилось пока снегопадом. А было уже за полдень.

– Только бы незаметно проскользнуть эту версту, – закончил он. – Ладно, идем. Лютобор, пусти разведчиков вперед.

Вернувшиеся разведчики доложили, что на дороге пока все тихо, хотя следов было во множестве и даже совсем свежих. Но ждать дальше было нельзя. И, тронув коня, Коловрат выехал с дружинниками на новый путь.

Эта дорога была заметно шире. На ней уже могли легко разминуться сразу двое саней или ехать в ряд аж четверо всадников даже зимой. Повсюду вчерашний снег был примят копытами многочисленных коней и следами от полозьев саней. Почти все они вели в сторону осажденного города. По всему было видно, что дорога проезжая и часто используется.

– Не ошиблись разведчики, – выдохнул в бороду Коловрат, обернувшись к Белояру. – Похоже, татары по этой дороге подкрепленья посылают к Рязани да припасы подвозят. Чуть позже сюда наведаетесь, а пока надо убираться подобру-поздорову, пока не появился какой-нибудь татарский отряд. А то, что следов много, это даже хорошо. Авось и наши среди них скоро затеряются. До первого снега.

Отряд рязанских ратников шел впереди растянувшейся колонны из ополчения. Воевода решил не тратить время на перестроения, в надежде, что удастся проскочить незамеченными эту версту. Все воинство Коловрата, состоявшее теперь из шести с половиной сотен ратников и без малого семи сотен ополченцев, первые полверсты по дороге преодолело спокойно. Оставалось уже немного до спасительной развилки. Но, едва дорога начала делать небольшой изгиб по зимнему лесу, как ополченцы пропали из вида за поворотом. И тут же, почти сразу, Коловрат услышал вопли и крики в хвосте колонны.

– Не проскользнули, – сплюнул Коловрат, выхватывая меч. – Захар – здесь оставайся. Лютобор, бери сотню и скачи вперед. Как найдешь развилку, стань там и держи ее. Никого не пускай. А мы пока поглядим на тех, кто напал на нас с тыла.

И, развернувшись, поскакал назад, увлекая за собой оставшихся ратников. Едва выехав из-за поворота, воевода увидел, что в хвосте растянувшейся колонны ополчения идет настоящий бой. Точнее, избиение. Отряд татарских всадников, внезапно напоровшийся на колонну из вооруженных русских мужиков, с ходу атаковал ее. Налетев как ураган, татары смяли последние ряды и принялись методично рубить головы остальным своими острыми саблями. Их атаку поддержали конные лучники, то и дело поливавшие колонну русичей стрелами. Те, у кого были щиты, – а таких набралось не более трети в отряде, – прикрывались ими, как могли. Остальные мужики, не имевшие брони, гибли десятками.

Ни о каком строе и речи не было. Все смешалось, как ни старался Белояр привести их к порядку своими криками. К чести ополченцев, даже захваченные врасплох, многие пытались сопротивляться. Навалившись со всех сторон, нескольких татар им даже удалось поднять на копья.

«Надо подмогнуть, – промелькнуло в голове у воеводы, – а то сами не справятся, хотя могли бы просто числом задавить». Татарских всадников, как он успел рассмотреть, было совсем не много. Не более сотни. Во всяком случае тех, кто уже показался из-за поворота и вступил в бой. Никаких тяжеловооруженных ратников они перед собой не видели, оттого и пошли в атаку не раздумывая. А может, и вообще решили, что сильнее их воинов уже нет на всем белом свете. Коловрат решил их в этом разубедить.

– За мной, ребятушки! – крикнул он своим ратникам. – Чтоб ни один живым не ушел.

И доскакав до первых рядов ополченцев, обративших головы назад, рявкнул:

– А ну, расступись!

Его грозный крик разнесся над зимним лесом. Словно древнее библейское море, всколыхнувшись, расступились ряды ополченцев. Мужики с копьями и щитами бросались врассыпную, в канаву, в лес, под деревья, едва успевая уворачиваться из-под копыт тяжеловооруженных всадников Коловрата. Увлеченные легкой победой татары не сразу заметили их, а когда увидели прямо перед собой, было уже поздно. Первыми ответили на новую угрозу лучники, осыпав атакующих градом стрел, но лишь ранили троих, обозлив русичей еще больше. Через мгновение первые ряды русских всадников и татары столкнулись – завертелась дикая свистопляска смерти. Зазвенели, скрестившись, мечи и сабли. Потекла кровь на снег белый.

Русичей было больше, но не все могли с ходу вступить в бой. Все ж таки дорога – не поле широкое. И это давало татарским лучникам возможность продолжать пускать стрелы по задним рядам атакующих. Но и у Коловрата были конные лучники, коих он поставил позади всех. И теперь они тоже стали пускать стрелы в ответ, волну за волной, быстро заставив степняков замолчать, ибо перебили почти всех. А еще были арбалетчики, но эти пока в дело даже не вступали. Слишком многие находились между ними и татарами. Тут лук, бивший через головы нападавших, был понадежнее.

Коловрат, первым доскакав до врагов, схлестнулся с их предводителем. Крепкий и мощный на вид багатур, в пластинчатых доспехах, тем не менее вертелся перед ним на коне, как юла. Очень долго не давая Евпатию ни достать себя, ни ранить, ни даже зацепить. Все русичи давно ускакали вперед, оттеснив татар, а воевода оставался на месте и не мог расправиться с первым поединщиком.

– Ах, ты шельма вертлявая, – разъярился, наконец, Коловрат, отбивая щитом резкие удары сабли, – поплясать любишь? Сейчас ты у меня попляшешь. Я тебе покажу, как мужиков наших рубить для забавы.

Наконец, воевода изловчился и снес татарину навершие шлема с украшением из какого-то конского хвоста. На мгновение отвлекшись на разлетавшиеся перья и волосы, багатур чуть отвел в сторону щит. И тут же получил мощный удар мечом в бок. Клинок Коловрата пробил пластины доспеха, войдя в плоть. Кровь потекла из раны. Но багатур был еще жив. В ярости он размахнулся и обрушил удар своей тяжелой сабли на щит русича, который раскололся надвое. При этом татарин подался вперед, вновь раскрывшись.

Быстро отбросив ненужные обломки щита, Коловрат рубанул по руке и хлестким ударом отрубил татарину кисть, вместе с кожаной перчаткой. Кровь брызнула во все стороны, испачкав доспехи боярина. Тяжелая сабля, вместе со сжимавшими ее пальцами, упала на снег. А татарин, издав душераздирающий крик, покачнулся в седле, опустив руку со щитом. Этого Коловрату хватило, чтобы последним смертельным ударом рассечь противнику горло. Заливаясь кровью, татарин рухнул под копыта коню.

– Знатно ты его разделал, боярин! – зашумели осмелевшие мужики, приблизившись к мертвому татарину и даже на всякий случай потыкав мертвеца копьями. – Крепкий был, шельмец.

– Да уж, – выдохнул Коловрат, осматриваясь вокруг.

Пока он бился с предводителем татарского отряда, бой на лесной дороге переместился далеко назад. На подмогу татарам пока никто не пришел. И русичи, превосходившие их числом, в короткой и жаркой схватке быстро уничтожили своих противников. Правда, и сами потеряли почти два десятка убитыми, да еще пятерых татары ранили крепко.

На глазах воеводы Ратиша зарубил последнего из сопротивлявшихся татарских всадников. Проверив дорогу еще на версту, русичи никого более не обнаружили. Видимо, это был отряд разведчиков, посланный куда-то татарскими ханами и случайно напоровшийся на вооруженных крестьян. Привыкшие всех побеждать, татары уже чувствовали себя хозяевами в рязанских землях и с ходу решили наказать своих будущих рабов. Это стало для них роковой ошибкой. У крестьян неожиданно нашлись заступники.

Проехавшись вдоль дороги, воевода насчитал не более сотни погибших татар.

– Ни один не ушел, – похвалился Ратиша, – как ты и наказывал, Евпатий Львович. Последних лучники ссадили.

И он указал на трех мертвых татарских всадников, валявшихся чуть поодаль посреди дороги. Тела всех троих были пробиты сразу несколькими стрелами. А кони бродили рядом.

– Эх, – проговорил воевода, оглядывая побоище на зимней дороге, – надо было хоть одного в полон взять. Потолковали бы вечерком: кто такие, откуда, куда ездили? Ну теперь уж чего. Уходим отсюда, пока еще кто-нибудь не нагрянул, числом поболее.

– Что с погибшими делать? – вопросил Лютобор, осаживая коня рядом.

– Заберите наших мертвецов, позже похороним, – приказал Коловрат, – а убитых крестьян оставьте. Пусть татары потом думают, что это наши мужики их перебили. И боятся не меньше ратников.

– А ну как не поверят? – возразил Лютобор. – У татар ведь раны сеченые, да стрелами многие биты. А мужики ведь только с копьями да топорами.

– Ничего, – отмахнулся Коловрат. – Если мертвецов других не найдут, что им думать? Духи посекли? Может, и не поверят. По-любому поостерегутся потом для забавы крестьян жизни лишать. И нам это только на руку выйдет. Кто знает, сколько еще придется по лесам бегать да на обозы нападать. Пусть лучше они каждого куста на Руси боятся.

Помолчал немного Лютобор и согласился.

– Прав ты опять, Евпатий Львович, – кивнул он, натягивая поводья гулявшего под ним коня. – Пусть каждого куста боятся, поганые.

Собрав убитых и раненых ратников, отряд Коловрата продолжил путь и вскоре благополучно свернул на нужную тропу. Едва только это случилось, как небо потемнело и разродилось долгожданным снегопадом. Снег повалил большими белыми хлопьями да так сильно, что люди перестали видеть друг друга уже в дюжине шагов.

– Вовремя, – произнес ехавший впереди колонны воевода, бок о бок с Ратишей, а чуть позади них покачивался в седле верный Захар. – К вечеру засыплет все так, что и следов наших не останется.

Тропа сузилась настолько, что едва пара всадников могли по ней проехать рядом, а вскоре только по одному и можно было пробираться меж деревьями. То и дело тропа пропадала вовсе. Но воевода как ни в чем не бывало продолжал путь сквозь снегопад, словно видел дорогу в этой белесой мгле.

– Далеко ль нам до укромного места? – вопросил Ратиша. – Да и где оно? Я все окрестности Рязани знаю, но в этих местах редко бывал. Только слыхал о них что-то недоброе.

– До темноты будем. Аккурат по середке место то потаенное находится между руслом Оки и речки Пары, – ответил Коловрат, – примыкает к болотам непроходимым. Я его присмотрел еще летом. Когда с приказчиками по секретным делам здесь путешествовал, да чуть не сгинул в этих самых болотах, когда мы тут заплутали маленько.

При этих словах воевода вдруг обернулся назад и, повысив голос, произнес:

– Верно, Захар?

– Все верно, – отозвался расплывчатый силуэт в десяти шагах, – моя вина, боярин. Это я тебя тогда завел в эти болота. Бес попутал. А меня купец Иван Большой, что про окольную дорогу на Муром мне сказывал, которую ни один разбойник не ведает.

Коловрат кивнул и вновь стал смотреть вперед. Но умолк ненадолго. Слова приказчика про разбойников напомнили ему, что с другой стороны к этим гиблым болотам примыкает кузница Васьки Волка, бывшего атамана разбойников, с которым у боярина завелись кое-какие тайные дела перед самым татарским нашествием. И дела эти требовали продолжения в самом скором времени.

– И что, места там совсем непроходимые, даже зимой? – первым осмелился нарушить тишину Ратиша.

– Зимой там, конечно, пройти можно, – очнулся от своих размышлений Коловрат, – но знать надо, куда идти. Дорог туда нет, да и троп тоже почти. Места эти дурной славой пользуются. Будто там мертвые да утопленники по болотам шастают. Даже охотники туда не часто забредают. В здравом уме никто не сунется. А уж татары – тем более, и с проводником не доберутся. Аккурат то, что нам нужно для убежища. Но, если знать, как идти, оттуда до Рязани по прямой – полдня ходу. Только вот прямых путей там не найдешь.

Рязанцы уже довольно далеко ушли от дороги, и тропа, на которую они свернули, давно растворилась в снегу. Они просто шли за воеводой через лес не разбирая пути. След в след, чтобы не заплутать. Ратиша снова стал с опаской поглядывать по сторонам, но в этой белесой мгле ничего разглядеть не мог. Коловрат же продолжал спокойно вести отряд сквозь снегопад, то и дело останавливаясь и делая перекличку.

– Сами-то не заплутаем, Евпатий Львович? – осторожно вопросил Ратиша. – Уже не видать ни черта. А скоро вообще стемнеет.

– Не боись, – успокоил его Коловрат, – я приметы знаю. Одну из них уже прошли – кривая береза, до земли ветром согнутая, недавно по левому боку от нас проплыла. Скоро вторая будет – одинокая скала посередь леса. А как третью найдем – проход меж двумя валунами огромными, – считай, прибыли.

Не успел воевода описать Ратише приметы, как из белесой мглы возникла лесная поляна, словно озеро. А посередь нее тянулся в небо одинокий острый камень. Спутник Коловрата даже остановил коня от удивления.

– Вот это да, – ухмыльнулся Ратиша, – я и сам следопыт не из последних, но ты удивил меня, Евпатий Львович. В таком тумане прямо к примете вывести.

Воевода молча слизал снег с бороды, тронул коня шагом и продолжил свой неторопливый рассказ. Словно никакой войны и татар вокруг не было, а ехали они по своим делам на ярмарку. Снега на поляне оказалась не так много, и кони даже пошли быстрее.

– Скоро будем на месте. У самых болот там скалы на поверхность выходят, образуя три гряды, замкнутые меж собой. Внутрь иначе как через единственный проход не попасть. Меж ними овраги глубокие, лесом поросшие. Там, если нужно, и пару тысяч воинов схоронить можно, а весь наш отряд и подавно. В этих оврагах и устроим стоянку долгую, землянок нароем. Дичь вокруг водится непуганая. Охотников у нас много – прокормят все воинство, сколько потребуется. Но, думаю, до весны мы тут не протянем. Как начнем вылазки делать, рано или поздно дознаются татары. Только это будет уже не важно. Главное сейчас помешать им приступом Рязань взять, а тут любая подмога хороша будет.

Внезапно снегопад прекратился. Так же быстро, как и начался. Небо просветлело, а белесая мгла прижалась к земле. Кряжистые деревья раздвинулись, и в то же мгновение Ратиша прямо перед собой в десяти шагах увидел огромные валуны. Каждый саженей по пять в высоту. Словно рукой великана они были чуть отодвинуты друг от друга. В эту щель едва мог протиснуться один всадник. Позади валунов начиналась скальная гряда, высотой чуть ниже самих валунов, невесть откуда взявшаяся в этих местах. Никаких других проходов сквозь выросшие словно из-под земли скалы было не видно.

– Странное место, – подтвердил Ратиша.

Когда стемнело, весь отряд уже был размещен на постой по оврагам, а мужики успели даже вырыть несколько землянок. Заодно и похоронить убитых ратников в дальнем конце скал. Большинству же пришлось коротать первую ночь в шалашах из еловых лап. Но никто не роптал. Всем это место, защищенное каменными стенами, как настоящая лесная крепость, понравилось даже больше предыдущего. Защищаться и охранять его было легче. Главное было – запастить провизией.

Воеводе выстроили шалаш, рядом с которым развели костер и зажарили на нем несколько прихваченных еще с прошлой стоянки куропаток. У костра на ужин и военный совет боярин Евпатий собрал все тех же: Лютобора, Ратишу, Захара и Белояра. Понятное дело, после того как лагерь был устроен, а дозоры расставлены.

– День мы прожили, – подытожил воевода, на правах хозяина угощая всех мясом куропатки, – не без потерь, конечно, но могло быть и хуже. Теперь настало время обсудить день завтрашний. Хоть и устали мы все, но время не ждет. Ибо завтра утром я вас покину.

– Как так, – встрепенулся Захар, – опять?

Воевода пропустили мимо ушей восклицания своего приказчика и продолжил, обернувшись к предводителю ополчения:

– Ну, как тебе место, Белояр?

– Место знатное, – наклонил голову сотник, усмехнувшись, – по твоим словам недалече до Рязани отсюда, да только сам я отсюда не выберусь без провожатых.

– Ничего, – успокоил его воевода, – я тебе приметы расскажу. День-два и попривыкнешь. Охотников своих по округе пошастать пустишь, запасы для людей и коней соберете. Скоро вы эти места знать лучше меня будете. Завтра и начнешь. А как приказ мой придет, то и татар начнете изводить.

– С мужиками?

– Не только. Покамест всех ратников под началом Лютобора я тут оставлю.

Белояр и Лютобор обменялись удивленными взглядами.

– Всех? – удивился и даже расстроился Лютобор. – А как же ты, Евпатий Львович, в город пробьешься без нас?

– Завтра все решится, – пояснил Коловрат, обсасывая косточки куропатки. – Раз мы сюда дошли, значит, еще не такое глубокое окружение татары вкруг Рязани учинили. Ежели брешь в нем найдем и потребуется силой пробиваться, дам знать. Если решу иначе… у меня другая тропка имеется. Только по ней тихо ходить придется, без помощников. Ну, почти.

Он окинул собравшихся взглядом и договорил:

– Если выйдет так, то Ратишу и Захара с собой возьму только.

Захар просиял, а Ратиша посмотрел на боярина с недоумением. Ему тоже было невдомек, как можно пробиться без ратников сквозь татарские заслоны, коих вокруг Рязани было наверняка во множестве. Но вместо того, чтобы все разъяснить ему, Коловрат уточнил, глядя в глаза:

– Ты приметы все запомнил?

– Вроде бы, – неуверенно кивнул Ратиша, – а зачем они мне, если я с тобой иду?

– Чует мое сердце, – хитро ухмыльнулся воевода, – что в следующий раз ты из города по ним один сюда будешь добираться. С моим наказом для Белояра и Лютобора. А может, и не раз придется ходить сквозь порядки татарские туда-обратно.

Ратиша только плечами пожал, пребывая в полном недоумении.

– А покудова вот что у нас выходит, – рассудил вслух воевода, оглядывая всех, – одно место у нас в двух днях пути от Рязани стоит. Там мы Еремея с тремя сотнями мужиков и полусотней ратников оставили. Здесь Лютобор и Белояр обустроятся со всей остальной силою покудова. До Рязани полдня ходу, если знать какими путями. И, если вдруг приступ Рязани затянется, мы сами начнем войну засадную во многих местах сразу. Тылы татарские малыми силами терзать и обозы жечь будем, чтобы им спокойно нигде не было на земле нашей. Чтобы пятки у них горели.

Чуть передохнул воевода и закончил:

– Озвереют татары, лютовать начнут, отвлекать свои силы от приступа. Они же быстро воевать привыкли. Значит, хватка у них ослабнет вокруг Рязани. Так мы войну затянем. И тогда – либо сами Рязань отстоим, и они отступятся, либо подмоги от других князей дождемся.

Все сидевшие у костра, наконец, уразумели, о чем им втолковывал воевода. Про войско из разбойников Васьки Волка, которое собирал на собственные средства и втайне ото всех, боярин умолчал. Неизвестно что еще из этой затеи выйдет. И простоит ли Рязань до тех пор. Но идея тыловой войны, наконец, начала доходить до ратников, привыкших всю жизнь биться только в широком строю «рать на рать».

– Ну, хорошо, Евпатий Львович, – попытался выразить общее мнение Лютобор, – но чтобы терзать тылы татарские всем миром, да еще сообща с защитниками стен, нужна голова, которая нами командовать будет. А как же князь Юрий гонцов нам всем одновременно слать будет с наказами? Не по воздуху же они прилетят?

– Не по воздуху, – согласился воевода, усмехнувшись в усы, и добавил: – Но то уже моя забота.

Глава седьмая

Ход подземный

Евпатий осторожно, чтобы не стряхнуть с нее снег, приподнял большую ветку ели, которая мешала ему смотреть вперед. Лежа в сугробе это было сделать не сложно. Теперь ему стала видна тропинка, что огибала подножие крутого, заросшего елями холма, на вершине которого они расположились втроем. Рядом, зарывшись в снег, лежали Захар и Ратиша, вооруженные только мечами да ножами. Ратиша прихватил еще короткий боевой топорик.

Коней, щиты, копья и прочее громоздкое вооружение Коловрат велел оставить в лагере. Приказал лишь Ратише захватить мешок с заранее заготовленной и просмоленной паклей да несколько палок. А Захар имел при себе кремень и кресало, замотанные в обрывок кожи и заботливо упрятанные под ферязь. Зачем им все это, Ратиша догадывался, но расспрашивать не стал. Туманные ответы воеводы его только путали, и он решил поступить проще: делать то, что приказывал Коловрат. А там будь, что будет. Только выйдя на рассвете из лагеря, воевода рассказал своим спутникам, куда они идут.

– На разведку времени уже нет, этим займутся Лютобор с Белояром, – пояснил воевода, пробираясь между соснами, с мечом, закинутым за плечи, – сил и времени у них больше. А мы с вами должны за полдня отыскать вход в подземный лаз по приметам. И татарам не попасться.

– Так вот зачем пакля-то, – смекнул Ратиша, узнав, что существует подземный ход в Рязань, ему доселе неведомый.

А Захар, знавший про другой ход, который он сам строил, тоже был немало удивлен, так как до реки отсюда было еще далеко. Но, поскольку случая переговорить об этом наедине с хозяином не вышло, Захар только переглядывался с ним, но пока держал язык за зубами. И Коловрат оценил это.

Некоторое время они кружили по лесу, выдирая ноги из глубокого снега. Пока, наконец, Коловрат не отыскал первую примету – кряжистую сосну с обугленной и расколовшейся верхушкой, в которую много лет назад ударила молния.

– Вот она, родимая, – удовлетворенно проговорил воевода, погладив широченный ствол сосны. – Нашли. Отсюда надо идти почти две версты вниз, в сторону реки. Там будет вторая примета.

Так они дошли сквозь заповедный лес до высокого холма, с которого им открылся вид на далекую Рязань. Кромка бревенчатых стен и две городские башни были видны отсюда довольно отчетливо. Но ни большого пожара, ни проломов в стене отсюда воевода не заметил. Значит, город еще держался.

При виде родных стен у Евпатия защемило сердце. Ведь там, за ними, был не только князь и народ рязанский. Там была его любимая Ладушка и малолетний сын, которых он хотел спасти пуще всех остальных. Но вернулся из Чернигова без подмоги. Бросив взгляд на Захара и Ратишу, воевода с внезапно нахлынувшей грустью подумал: «Вот и вся моя подмога». Но отогнал тяжелые думы и принялся с удвоенным вниманием разглядывать окрестности. Нужно было действовать. Для начала – найти подземный ход и пробраться в осажденный город, увидеть князя. Мало ли что за это время могло произойти, о чем воевода не ведал.

Здесь уже было опасно. Внизу проходила наезженная тропа, которой частенько пользовались татары, судя по следам. Только что по ней на север проскакали два татарских всадника, а чуть ранее еще шестеро. Похоже, тропу использовали только для того, чтобы отправлять гонцов в другие отряды из лагеря, который угадывался в нескольких верстах слева. Там стояли основные силы Батыя. Но по этой тропе большие отряды пройти не могли.

Лагерь находился не так далеко от нужного места, как хотелось бы воеводе. Однако выбирать не приходилось. Прямо за тропинкой начинался глубокий овраг, расширявшийся книзу и густо поросший соснами. По нему летом протекала речка, даже скорее ручеек, шагов через триста ниспадавший водопадом в небольшое лесное озеро. Сейчас все это было заковано в лед и припорошено снегом. Озера отсюда вообще было не видно, но Коловрат о нем знал. Оно должно было быть именно там.

– Нам туда, – коротко пояснил воевода, указав в глубокий овраг, начинавшийся сразу за тропой.

– Уверен, Евпатий Львович? – уточнил Захар. – А где вторая примета?

– Ты на ней лежишь, – произнес воевода, не отрывая взгляда от тропы.

Захар завертелся, оглядываясь по сторонам.

– Да тише ты, заноза, – схватил его за рукав воевода, увидев, как еще один отряд татарских всадников, появившись со стороны лагеря, огибал подножие возвышенности, – это холм. Он здесь один из трех самых высоких. Осталось последнюю примету отыскать.

Коловрат умолк, подождав, пока татары отъедут подальше.

– Как проскачут совсем, – прошипел воевода, так, чтобы его слышали все, – сразу вниз по ложбинке, друг за другом, через тропу и в овраг. Там будет ручей, вдоль него и пойдем. С тропы сигайте вниз как можно дальше, чтобы рядом следов не было. А там, за елками, спрячемся.

И увидев два настороженных взгляда, добавил:

– Ратиша идет первым.

Захар удовлетворенно сглотнул.

Едва татары исчезли за поворотом, Ратиша, прыгая по склону холма за деревьями, быстро спустился к тропе. Бросив короткий взгляд по сторонам, убедился, что татар нет, и с разбега сиганул в овраг, тут же пропав из вида.

– Теперь ты, – воевода подтолкнул в бок тянувшего с выходом Захара, – да смотри, кремень с кресалом не потеряй. Нам без них никак.

Захар кивнул. Хотел еще что-то спросить, но встретив недобрый взгляд боярина, передумал и устремился вниз. Прячась за елками, он вскоре достиг тропы и сиганул в овраг вслед за Ратишей. Даже умудрился не стряхнуть снег с веток ближайшей ели, что обрадовало воеводу. Пока что лес с той стороны тропы выглядел так же, как и до их появления – нехоженым. Следы по этому склону холма более-менее были укрыты от взглядов редкими деревьями, а с другой – в овраге – деревьев было гораздо больше.

«Главное не наследить сильно возле тропы, – решил Коловрат, когда настала его очередь, – на самой тропе чужих следов хватает».

Еще раз окинув все пристальным взглядом, он начал спускаться и вскоре перемахнул пустую тропу, с разбега сиганув в глубокий овраг. Сугроб, на который он прыгал меж двух пышных елей, вдруг с хрустом под ним провалился, оказавшись навершием ледяной корки ручья. Евпатий схватился за стоявшую рядом елку, но правая нога уже ушла вниз и окунулась в воду. К счастью, ноги о камни Коловрат не повредил.

– Черт побери, – выругался воевода, вылезая из ручья и глядя на свою мокрую ногу, – эка меня угораздило.

На правую стопу теперь налипал снег, оставляя глубокие следы.

– Жив, Евпатий Львович? – шепотом поинтересовался Ратиша.

Они с Захаром стояли в нескольких шагах вниз по руслу ручья, прячась под елками.

– Да вроде цел, – неуверенно проговорил воевода, ощупывая себя.

Убедившись, что кости целы, Коловрат осмотрелся. Место его падения находилось у самых корней и сверху было незаметно. Прыгая с тропы в овраг, он пролетел вниз не меньше двух саженей, а то и все три.

«Это я удачно приземлился», – решил Коловрат, обнаружив совсем рядом острый пень от обломанной ветром елки, – «чуть правее и ребра бы поломал».

Ратиша и Захар, по счастливому стечению обстоятельств, прыгали чуть левее и приземлились в глубокий снег.

– Идем дальше, раз все живы, – приказал Коловрат, – только след в след.

И первым направился вниз. Но едва он сделал несколько шагов вдоль русла замерзшего ручья, как на тропе послышался конский топот. Со стороны лагеря приближались всадники. Все трое вновь прильнули к елкам и замерли.

Несколько человек пронеслось мимо на полном скаку, не останавливаясь. Воевода решил, что им повезло, и уже собрался идти дальше. Но последние двое вдруг осадили коней прямо в том месте, где рязанцы перешли тропу. Несколько мгновений стояла гробовая тишина. Евпатий слышал, как кони фырчали, переступая с ноги на ногу под татарами.

«Неужели следы наши заметили?» – напрягся Коловрат, потянувшись к мечу.

Поймав напряженные взгляды Захара с Ратишей, он сделал им знак не дышать, приложив палец к губам. И тут же заметил белку, что ползла вверх по сосне, шагах в десяти.

В этот момент один из татар что-то сказал другому и следом взвизгнула тетива. Сбив снег с веток буквально над головой воеводы, пущенная стрела вонзилась в сосну. Но белка успела перепрыгнуть на другое дерево и даже залезть в дупло. На тропе раздались громкие ругательства, которые было ни с чем не спутать. А затем хохот. Один татарин явно насмехался над другим за меткость стрельбы.

Белка больше не показывалась. Выждав еще мгновение, оба хлестнули лошадей нагайками и ускакали догонять своих.

– Охотнички, мать вашу, – сплюнул Коловрат, переводя дух, и двинулся дальше.

Вскоре рязанцы удалились шагов на двести по извилистому руслу, так что заметить их с тропы было уже невозможно. Все вздохнули свободнее. Пока что угроза миновала. Воевода шел первым, стараясь не обращать внимания на промокшую и замерзшую ногу, но наступал все же осторожно, чтобы не провалиться снова. Зима выдалась мягкой, с оттепелями. И лед на ручье, как выяснилась, был не такой уж толстый, хоть и стоял конец декабря.

Неожиданно русло сделало новый поворот, и воевода замер на краю небольшого обрыва, ухватившись за березку. Здесь ручей падал вниз сразу саженей на пять, стекая по скальному выступу. Журчал под коркой льда. А внизу его взгляду открылось лесное озерцо, окруженное соснами. Место выглядело глухим и хорошо укрытым от постороннего взгляда.

– Ну, вот и последняя примета, – произнес Коловрат, обернувшись, – слезаем вниз. Где-то здесь должен быть вход.

Цепляясь за деревья, он первым спустился по замерзшей земле чуть в стороне от водопада. И сразу принялся внимательно осматривать стену изо льда. Пока Захар с Ратишей сползали по склону вслед за ним, воевода так ничего и не нашел. Отвесная стена, покрытая льдом, под которой журчал ручей. Ни выступов, ни углублений. Справа и слева растут высокие разлапистые ели.

– Странно, – пробормотал Коловрат. – По всем приметам выход из города должен быть именно здесь.

И вдруг что-то сверкнуло за елкой, росшей на правом краю водопада. Евпатий отодвинул ее и увидел небольшую расселину между камнями, плотно закрытую льдом. Выглядело все так, будто и сюда натекла вода. Но углубление находилось чуть в стороне, да еще под небольшим скальным козырьком.

– Ратиша, – подозвал воевода помощника, – дай-ка свой топорик.

Взяв протянутый топор за древко, Коловрат несколько раз ударил по стенке изо льда. Лед сначала не поддавался. Но вскоре начал крошиться, по нему зазмеились трещины, и спустя мгновение целая глыба рухнула вниз, рассыпавшись на осколки. Коловрат едва успел отскочить.

Присмотревшись, Евпатий не увидел в освободившемся проеме никакой двери, но щель уходила вглубь скалы и там поворачивала. Сняв меч со спины, чтобы не цеплялся, Коловрат стал протискиваться в нее боком и вскоре исчез из вида совсем.

– Ты как там, Евпатий Львович? – позвал снаружи обеспокоенный Захар. – Живой?

– А как же, – отозвался Коловрат, голос которого звучал как из преисподней.

– Нашел дверку потайную?

Ответное молчание длилось довольно долго. Из темноты доносились только звуки возни в тесном помещении.

– Тащи факел, Захар, – раздалось наконец из преисподней, – тут она, родимая.

Когда Ратиша с Захаром соорудили несколько факелов и, запалив один, протиснулись сквозь щель вслед за воеводой в тесный закуток, тот уже колдовал над неприметной на вид дубовой дверкой, прилаживая к ней ключ. Первым протиснулся Ратиша с факелом, остановившись, а Захар поневоле застрял сразу за ним. Дверка без ручек, почти круглая на вид, закрывала видневшейся на стене лаз в скальном закутке за поворотом, где не могло поместиться больше двух человек одновременно.

– У тебя, я гляжу, и ключик имеется, – усмехнулся Ратиша, выставив вперед факел, так чтобы Евпатий мог лучше разглядеть отверстие.

– А ты что думал, – воевода поднатужился, отпер со скрипом дверь на массивных петлях, толкнув ее внутрь. И добавил, обернувшись: – В такие двери любой может без спроса входить?

Прежде чем нырнуть в чрево подземного хода, Коловрат окликнул приказчика:

– Захар, подмети следы снаружи ветками, сколь возможно. Остальное за нас погода сделает. Сам-то вход, если не отодвинуть елку, снаружи вовсе не видно. Скала как скала.

И полез внутрь.

Когда Захар, выполнив наказ хозяина, нырнул следом за ним в узкий лаз, находившийся на уровне живота, то увидел за первой дверью вторую. Точно такую же, которую боярин уже отомкнул ключом. Изнутри на ней все-таки были приделаны ручки. В предбаннике между дверями ход был расширен настолько, что можно было встать почти во весь рост. В стенах имелись подставки под факелы, в один из которых Ратиша уже воткнул свой. Внизу Захар разглядел даже скамейку, замшелую от времени. На первый взгляд, здесь могло уместиться одновременно человек пять, так что троим было даже свободно.

Уставший Захар в изнеможении опустился на скамейку, переводя дух. Ратиша давно стоял у стены, сжимая мешок с факелами и паклей, в ожидании приказов.

Осмотревшись, Евпатий протиснулся назад между своими спутниками, захлопнул входной лаз на медных петлях и запер его изнутри. Дверка оказалась массивной, собранной из нескольких слоев дуба. Окованная медью по кругу. Просто так ее было не выбить и не сломать. Даже если кто-то и попытался бы это сделать, снаружи было просто не развернуться. Не то что таран подкатить.

Закрыв наружную дверь, боярин Евпатий взял со стены горевший факел и, подойдя ко второй двери, из которой тянуло промозглой сыростью, наклонился, посветив вперед. Глазам его шагов на десять открылся подземный ход, уходящий вглубь земной тверди. Он был вырыт под рост среднего человека, да и то передвигаться нужно было, опустив голову в плечи.

«Хоть не ползком, – порадовался Коловрат, разглядывая стены, – и то ладно. Жить можно».

Земляные стенки на одинаковом расстоянии были укреплены от обвала породы деревянными брусьями. Такой способ Евпатий видел в прошлой жизни на шахтах, когда еще прозывался Кондратием Зарубиным.

– Пора, – объявил он, насмотревшись на устройство хода. – Первым пойду я, за мной Захар, а ты, Ратиша, замыкающим. Зажигай второй факел. Нас мало, обойдемся пока двумя. Захару и так видно будет все спереди и сзади. Главное, далеко друг от друга не отставать, шагов на пять, не больше. Как прогорят – запалим следующий. Надеюсь, пакли должно хватить до конца прохода. Иначе сгинем здесь в темноте.

При этих словах Захар, сидевший на скамейке, вздрогнул и спросил:

– Так ты здесь еще не ходил, Евпатий Львович?

Коловрат отрицательно мотнул головой. Но, прежде чем шагнуть в темноту, объявил:

– Никто из вас о сем ходе не знал доселе. Вы оба теперь – хранители княжеской тайны. Но раз так вышло, вместе с вами она и умереть должна.

Ратиша промолчал. Захар задрожал еще сильнее.

– Не пужай, Евпатий Львович, – попросил приказчик, – и так подземных духов страшуся.

– Ты лучше береги кремень и кресало, если не хочешь с подземными духами повстречаться раньше времени, – посоветовал Коловрат, протискиваясь во вторую дверь с факелом. – От одной искры теперь наша жизнь зависит.

Пропустив всех вперед, Коловрат замкнул и эту дверь, как первую. Ручки на ней также имелись только изнутри. Так что даже если кто-то чудом проник бы в предбанник снаружи, ему предстояло пробить и массивную вторую дверь, прежде чем он доберется до подземного хода. Князь постарался позаботиться о своей безопасности. Как-никак выйти они должны были аккурат под княжеский терем. Прорвись сюда татары – город был бы обречен.

Снова протиснувшись вперед, Коловрат вытянул руку с факелом и произнес:

– Вперед, ребятушки.

Под землей, хоть и промерзшей, было теплее, чем снаружи. Воздух казался даже сухим. Да и двигались они заметно быстрее, так что вскоре Коловрат согрелся, вовсе перестав обращать внимание на свою промокшую ногу. Подземный ход сначала несколько раз изогнулся, а потом стал прямее. Иногда под ногами даже попадались доски, сложенные в некое подобие помоста. Так что воевода со товарищи, хоть и передвигались согнувшись в три погибели, все же шагали довольно быстро.

Правда где-то на середине пути ход вдруг сделался уже. Настолько, что широкоплечий воевода стал часто задевать стены, осыпая мерзлую землю. Это даже несколько раз вызывало панику у тащившегося следом без факела приказчика. В мерцающем свете земля, осыпавшаяся со стен, и правда могла сойти за обвал. О том, что их на самом деле может завалить здесь навсегда, Евпатий старался не думать.

Вскоре его факел потух. К счастью, у Ратиши он продержался чуть дольше, так что они смогли обмотать паклей и поджечь еще парочку, продолжив движение. Шагов через пятьдесят Евпатий с удивлением остановился у развилки. Вправо от основного хода уходило ответвление. Потолок там был еще ниже, ход забирал резко в сторону, но это был полноценный подземный ход, который куда-то вел.

– Вот те раз, – озадачился Коловрат, переводя взгляд то направо, то налево, – это еще что такое?

– О чем задумался, воевода? – вопросил Ратиша, подойдя почти вплотную к Захару и осветив развилку еще лучше. – С дороги сбился? Я думал, она тут одна.

Евпатий вдруг заметил вдалеке на полу бокового тоннеля нечто белое, блеснувшее в свете факела.

– Да и я думал. А тут развилка какая-то, – пробормотал Коловрат, вглядываясь в боковой ход. – Полагаю, идти надо, как шли, прямо. Но и глянуть охота, что там белеет, у стенки.

Их голоса звучали в закрытом пространстве довольно гулко, как в бочке. Даже не нужно было говорить громко, чтобы услышать того, кто стоял не ближе двух десятков шагов.

– Боярин, – подал голос приказчик, – то ведь ход княжеский. Не наше дело, что там у него закопано. Лучше нам этого и не знать вовсе. Давно мудрость придумана – меньше знаешь, спокойней живешь. А уж о жизни княжеской особенно.

– Может, и так, – согласился Коловрат, – только раз мы сюда зашли, кто же тебе потом поверит, что ты ничего не видел? Отдай ему факел, Ратиша, и пойдем, глянем. А ты, Захар, если хошь, тут постой. В неведении.

Коловрат с Ратишей, согнувшись и едва не вставая на коленки, проползли по боковому ходу от силы десять шагов, пока что-то не хрустнуло под ногой воеводы. Приглядевшись, Коловрат поневоле отпрянул. Это был чей-то череп. А чуть поодаль виднелись плохо присыпанные кости второго скелета. Никакого золота на поверхности воевода не разглядел. Да и сам ход неожиданно заканчивался стеной.

– Сдается мне, Захар был прав, – пробормотал Коловрат себе под нос, – это просто чья-то тайная могила. И лучше мне не знать, чья.

– Чего там, боярин? – поинтересовался Ратиша, застрявший позади.

– Да ничего, тупик тут, – ответил воевода. – Возвращаемся.

Вернувшись в основное русло, они продолжили путь к терему княжескому. По расчетам Коловрата до него оставалось не больше половины расстояния, которое они уже прошли. Сейчас они находились где-то под татарским лагерем.

Еще примерно три сотни шагов ход был очень узким, но затем вновь стал расширяться. Так что путники даже смогли чуть распрямить плечи. А потом и вовсе стал забирать вверх. По всему чувствовалось, что скоро дороге конец. Но за очередным поворотом у рязанцев вдруг одновременно погасли оба факела. В наступившей тьме раздался тягостный вздох приказчика.

– Спокойно, Захар! – приказал ему воевода, размахивая еще тлеющей головешкой. – Доставай кремень и кресало. Ратиша, ты здесь?

– Тута я, Евпатий Львович, – послышался голос из темноты.

– Давай паклю и мотай новые факелы.

– Так один всего остался. Последний.

– Один? – озадачился Коловрат. – Ну, хоть один давай. Нам уже немного осталось, надеюсь.

Когда головешка полностью погасла, Захару пришлось уже в кромешной тьме высекать искры наощупь. Но, к счастью, последний факел быстро занялся, осветив подземный ход.

– Не люблю я подземелья, – пожаловался Захар.

– Ладно, не скули, – приказал боярин, забирая себе единственный факел, – скоро на поверхность выйдем.

И действительно, преодолев всего полтораста шагов и еще два поворота, они уткнулись в знакомую дверь. Факел пока горел исправно, хоть и начинал уже чадить.

– Поторопись, боярин, – попросил Захар, оглядываясь по сторонам. – Доставай свой заветный ключик.

Коловрат не стал тратить время на разговоры и привычным движением вставил ключ в мудреное отверстие. Вскрыл массивную дверь и толкнул ее внутрь. Дверь с тяжелым скрипом подалась, впуская их в знакомый предбанник, который был здесь даже поменьше, чем на выходе.

– Не часто, видать, ей пользуются, – пробормотал Коловрат, – надо будет сказать князю, чтобы петли жиром смазал, а то совсем заржавеют. Подведут в нужную минуту.

И, обернувшись назад, попросил:

– Ратиша, подержи факел.

Но, едва он успел вставить ключ в скважину второй двери, за которой их ждало спасение, как Ратиша случайно ткнул факелом в земляной потолок и выронил его. Упав на землю, факел с шипением погас. Вокруг опять настал мрак кромешный.

– Боярин, – жалобно позвал приказчик из темноты, – ты ключ успел вставить? А то факелов у нас больше нету. Неохота помирать в темноте.

– Не боись, – усмехнулся Коловрат, – сейчас все будет.

И провернул ключ в замочной скважине. Замок щелкнул, но массивная дверь осталась на месте.

– Это еще что такое, – озадачился воевода, подтолкнув дверь плечом. Но она по-прежнему не сдвинулась. Коловрат несколько раз на ощупь крутанул ключ в замочной скважине. Все работало, замок проворачивался, но дверь не открывалась.

– Сломался, что ли, от времени? – пробормотал воевода, не ожидавший такого исхода. – Вот те раз. Накаркал ты, Захар.

В отчаянии Коловрат несколько раз пнул по двери ногой, даже услышав слабое эхо. Похоже, за дверью ход резко расширялся.

– Подмогнуть, Евпатий Львович? – виновато засопел рядом Ратиша.

– А ну давай, вдвоем навалимся, – согласился воевода, – а то не знаю, что и думать. Помирать здесь и правда неохота.

Навалившись в темноте богатырским плечом на обитую медью дверь, два русича поднажали изо всех сил. И дверь заскрипела, даже затрещала от натуги, а затем вдруг резко подалась вперед, распахнувшись. От неожиданности Коловрат с Ратишей нырнули в открывшийся проем, словно в колодец, в конце которого горел зыбкий свет. Правда, летели не долго, рухнули тут же на пол каменный, показавшийся воеводе на ощупь слишком искусно сделанным для подземелья.

– Я тебя одного ждал, боярин, – раздался над Коловратом знакомый голос, – а ты гостя незваного привел. Нехорошо.

Перед ними в зыбком свете факела стояла расплывчатая фигура в княжеском одеянии.

«Это он еще Захара не видел, – поневоле усмехнулся Коловрат, – Слава тебе, господи! Добрались».

Глава восьмая

Разговор с князем

Отпив вина, Юрий встал из-за накрытого стола и с хмурым видом подошел к узкому окну терема. А Коловрат остался сидеть, привалившись спиной к стене, чтобы отдохнуть от дальней дороги. Больно уж муторным оказался путь по подземному ходу. Не теряя времени, князь велел немедля рассказать ему все о своем посольстве. И Коловрат рассказал, даже не успев переодеться, но с дозволения князя отправил Ратишу с Захаром в свой терем. Велел там ждать, да заодно Ладушке сообщить о его прибытии. Надеялся воевода, что успеет жену повидать прежде, чем его отправят на стены выполнять свой долг. Князь дозволил скрепя сердце, но приказав спутникам Коловрата держать язык за зубами под страхом смерти. Те поклялись с горячностью. Рады были, что их сразу не прикончили.

Встав напротив окна слюдяного, князь Рязанский скрестил руки на груди и устремил тяжелый взгляд вдаль. Отсюда открывался вид на Средний город и часть оборонительной стены с двумя башнями, которые были еще хорошо различимы, хотя короткий зимний день уже клонился к вечеру. Одна из башен была повреждена попаданием из камнеметной машины. Сейчас над ней трудились мастеровые, чтобы залатать проломы в крыше. С утра татары прекратили атаки, и наступило затишье. Но дозорные докладывали, что татарский лагерь бурлил. Туда прибывали свежие отряды всадников и обозы. Скоро следовало ждать нового приступа.

– Не дал нам подкрепления Михаил Черниговский, – произнес князь Юрий с горькой усмешкой, – Калку припомнил. Ну что же, прав он по-своему. Мы на Калку не ходили, это верно. И затею его тогда не поддержали. Вот он нам и отплатил тем же.

– Так сейчас же совсем другое… – попытался вставить слово воевода. – Сейчас всем смерть грозит. Сегодня нам не помогут, завтра и до них доберутся. Как он не поймет этого.

Но князь, казалось, не обратил на его слова никакого внимания, как будто разговаривал сам с собой. Похоже, гораздо больше отказа Михаила Черниговского его заботило другое событие.

– А братец мой, Ингварь, значит, на постой к киевскому князю отправился, иуда, – еще горше усмехнулся Юрий.

Князь вдруг резко обернулся к воеводе и, вперив в него ненавидящий взор, словно это Коловрат был причиной всех его бед, вопросил:

– Евпраксию с наследником моим до смерти лютой тоже он довел?

– Он, княже, – выдохнул Коловрат, чуть подавшись вперед, – Тишило раненый перед смертью похвалялся, что Евпраксию с наследником он сам по приказу Ингваря умертвил. И что Ингварь, мол, еще вернется сюда и нами править будет.

– Вернется, говоришь, – лицо князя Юрия побледнело. – Ну, пусть пожалует. Жив буду – сам встречу, а нет… пусть забирает, что от Рязани останется. Да только, если подмоги не случится, немного Ингварю в наследство перейдет. Одними головешками после нашей смерти властвовать будет.

Князь вновь отвернулся к окну и замолчал надолго, пытаясь совладать со своими чувствами. Коловрат тоже подался назад, успокоившись немного. Даже вновь вина отпил из чаши, закусил коркой румяного каравая. Давно не ел нормально Евпатий.

– Дозволь спросить, княже, – осмелился первым нарушить затянувшееся молчание воевода, чтобы задать давно мучивший его вопрос, – ты ведь еще до посольства нашего, сына Ингваря, что в сражении с Батыем выжил, с отрядом почитай в две тыщи копий на северную границу княжества отправил. Помню, должен был Роман послать гонцов за помощью во Владимир к великому князю Георгию Всеволодовичу от твоего имени.

Коловрат умолк ненадолго, прежде чем задать главный вопрос.

– Вот я и хотел спросить тебя, княже, покудова я в Чернигов ездил, пришли ли вести какие от великого князя? Али из Коломны? Как там Роман Ингваревич дело правит и… веришь ли ты ему теперь, после бегства отца его в Киев?

Обернулся резко после этих слов князь, вновь недобро глянул на воеводу, да только после отвел взгляд. Понимал, что дело Евпатий говорит.

– Ничего с тех пор не ведаю, – был ответ.

Юрий вернулся за стол, словно вспомнив, что в ногах правды нет. Сел и сам вина выпил, да закусил мясом копченым.

– Так, может… гонца послать? – предложил Коловрат. – Почитай вторая седмица кончается с тех пор. Ты тут уже десять ден оборону один держишь, два приступа отбил, а про подмогу от великого князя ничего не ведаешь. Надо ж сведать, что там происходит. Сейчас нам каждый день дорог.

– Двух гонцов посылал уже к нему, – начал рассказывать князь, казалось, ничуть не обидевшись, что воевода позволил себе поучать его в делах ратных и даже княжеских. Видать, успокоился немного рязанский властитель. Стал мысли свои вместе собирать и думать, как жить дальше.

– Только ни один гонец пока не вернулся, – продолжал Юрий уже в задумчивости, захмелев слегка от выпитого без меры вина. – Может, татары перехватили, а может… еще что. Так что не ведаю я, что в Коломне нынче происходит, где Роман Ингваревич с моим войском и что в Коломне деется. Тишина, словно сгинули все.

Остановил свой рассказ князь Юрий, снова вина хлебнув.

– А верю я ему или нет… – произнес он, медленно подбирая слова. – В битве с Батыем держался Роман стойко. Даром что восемнадцать лет всего, дрался не на жизнь, а на смерть, живота не щадил. Но то все было до того, как отец его личину свою показал. Ингварю я тоже верил, как брату. Может, и не предал Роман нас еще, как отец его, и гонцов отправил к великому князю, просто не возвернулись они еще. Великий с ответом тоже не спешит, особливо сейчас. Выжидает. А может, великий про нас и вовсе не ведает.

– Но ведь войско-то у него твое, а не Ингварево, – поделился соображениями Коловрат. – Ежели про измену брата войско сведает, взбунтоваться может. И Романа самого в полон взять. Видать, не знают в Коломне еще про измену.

– Может, и не знают. А только половина войска там – ратники Ингваря, – ответил князь. – Перед посольством вашим я и сам еще не знал про измену. То бишь не верил. Хоть ты мне все уши прожужжал задолго до того, как все вскрылось. Прости, Евпатий.

– Вот те раз, – нахмурился Коловрат, – тогда может выйти драка меж своими, как у меня в Чернигове. Если брат на брата пошел. Только там у меня людей верных больше оказалось. А здесь – бабка надвое сказала. Если так, то Коломну можем без боя татарам отдать. И подмоги от великого князя не дождаться. Каждый день против нас идет. Что-то надо придумать такое, княже, с вывертом. Иначе сгинем.

Теперь замолчали оба. Слуг всех Юрий, понятное дело, отпустил. Разговор был не для чужих ушей. Поэтому ели-пили вдвоем, сами брали еду с блюд золоченых и вино себе подливали из кувшинов. Разве что Коловрат иногда князю прислуживал.

– Ты вот еще что мне поведай, княже, – опять заговорил Коловрат, насытившись изрядно, – Ярослав Всеволодович Киевский, к которому Ингварь сбежал, ведь младшим братом приходится нашему великому князю Георгию Всеволодовичу, что во Владимире стол свой держит?

– Ну так выходит, – поднял голову Юрий, пьяневший все больше, – ты к чему клонишь, воевода, не пойму?

– А что за князь этот – Ярослав Всеволодович Киевский? Какой он?

– Ярослав – князь жадный, уважает только силу и до власти больно охочий, – просто ответил рязанский властитель, откинувшись на кресле, будто в сон его потянуло. – Слово свое не держит вовсе. Едва дать успел, а завтра уже нарушил. При первой же возможности предаст, если только выгоду увидит. С ним дело иметь тяжело.

Евпатий молча впитывал тайны княжеской политики, приоткрывавшиеся ему по случаю захмелевшим князем. А Юрий продолжал предаваться воспоминаниям, которые вызвали у него вопросы Коловрата.

– Сам знаешь порядки Новгорода. Там бояре правят, и князей, хоть и родовитых, призывают лишь как военачальников. Лет двадцать с лишком тому назад была история. Опосля того, как выгнали Ярослава бояре новгородские с позором, ибо не справился со службой своей, затаил он злобу и решил отомстить. С помощью войск брата своего устроил голодомор в Новгороде. Окружил город ратниками, все дороги перекрыл и запретил подвоз продовольствия с «низовой земли»[71]. А Новгород, хоть и богатый город, но всегда от этого подвоза зависел сильно. Вот и начался там дикий голод вскорости, люди сначала кору ели, а потом друг друга и детей своих. И не только в Новгороде, но и в окрестных землях, от него зависимых, голод повыкосил множество людей. Почитай весь народ вожан вымер после этого.

В запальчивости Юрий повернулся к воеводе и даже ладонь вверх поднял, словно в назидание.

– Из-за гордыни своей Ярослав не только Новгород едва не погубил, но и всей Руси медвежью услуг оказал. Насмотревшись на судьбу соседей своих, вожан, ближние к ним племена эстов, что уже православие приняли и одной верой с Русью породнились, решили тогда примкнуть к папежникам. Показалось им, что под рыцарями жить будет мягче, чем под князьями русскими. Не прошло и нескольких лет, как все племена эстов признали власть Риги. А земли их отошли к Ливонии вместо Новгорода.

– Да, – развел руками Коловрат, – учудил Ярослав Всеволодович. А сынок его, малолетний Александр, что сейчас в Новгороде сидит заместо него, тоже в отца пошел?

– Александр Ярославич вроде пока ничем Бога не прогневил, – рассудил Юрий, – толковый князь. С боярами и народом в свои семнадцать годов уже договориться может. Глядишь, поумнее отца окажется. Только в Новгороде он сел как раз благодаря Ярославу, который его заместо себя оставил. А сам Ярослав оттуда год назад на Киевский престол пересел.

– То бишь новгородцы зла не помнят и вновь его на княжение позвали? – подивился воевода. – Однако.

– За двадцать лет много воды утекло, – пожал плечами Юрий, – и в Новгороде, и в Чернигове, и в Рязани с Владимиром.

– Это да, – не стал спорить воевода, но все же изложил Юрию свои соображения. – Выходит, князь Черниговский отказал нам покудова в помощи. Брат твой, что с папежниками письмами тайными обменивался, у Ярослава заступничество нашел, а тот с великим на короткой ноге. И помощь от него задерживается. Что-то не нравится мне эта дружба промеж них. Может, сговорились, да задумали чего?

– А это уже не твоего ума дело, – вдруг взъярился князь Рязанский, мгновенно протрезвев. Коловрат, увлекшись, похоже, наступил ему на больную мозоль. – Ты, боярин, знай свое место! Не по чину тебе о делах княжеских рассуждать.

– Прости, если лишнего сболтнул, княже, – повинился Евпатий.

– Иди вон, делом займись, воевода, покуда не стемнело совсем, – махнул рукой Юрий в сторону видневшихся из окна башен, – оборону стен городских проверь. Да укрепи, где следует. Скоро татары снова на приступ пойдут. А нам продержаться надобно во чтобы то ни стало хоть седмицу еще. После договорим.

И отвернувшись в сторону, добавил вполголоса, как будто сам с собою беседуя:

– А я пока гонцов напрямки к великому отправлю. Авось, доберутся.

Покинув княжеский терем, слегка захмелевший Евпатий отправился прямиком на стены. Хоть и устал с дороги, да еще вина выпил, но решил воевода все же проверку ратникам учинить не откладывая. Неожиданную, такие завсегда точнее выходят. И только потом домой добираться.

Вино у князя хоть и забористое было, но слабое. Быстро выветривалось. А на морозе, пока по лестнице на стену взбирался, вообще протрезвел боярин.

Княжеский кремль стоял на обрывистом и крутом северном холме, дополнительные рвы служили ему защитой. Еще один кремль, в котором проживала вся знать рязанская, примыкал с востока к неприступному дворцу князя Юрия и прозывался Средний город. Вот сюда-то, на стены Среднего города и явился, как снег на голову, воевода рязанский, о котором уже две седмицы никто толком не слышал.

Первое, что попалось ему на глаза, после того как стоявший у входа на стену ратник признал и пропустил его, – был летучий отряд арбалетчиков. Примерно два десятка воинов, притулившихся у кромки открытого участка стены. Пристроив щиты и привалившись спинами к заиндевелым бревнам, ратники согревались разговором в ожидании нового приступа. Кто проверял арбалеты, натягивая и спуская тетиву. Кто стрелы пересчитывал. У всех было занятие.

«Это же я сам их сюда задумал прислать, – вспомнил Коловрат, приятно удивившись, что встретил именно арбалетчиков, – усилить хотел летучими отрядами Южное предградие, стены вдоль Исад, и Средний город, где слабые места есть».

– Здорово, ребятушки! – приветствовал боярин арбалетчиков. – Как живете?

– И ты здрав будь, боярин, – сразу признали его ратники, – живем – не тужим.

Разглядывая усталые лица ратников, Евпатий тоже узнал несколько человек. Многих из них он лично проверял еще в тайном убежище за Соколиной горой. А пара бойцов совершенно точно воевали с ним в конной битве на реке Воронеже. Но и новичков, которых Бушуй потом тайно натаскивал в лагере, здесь было достаточно.

– Воюем помаленьку, – кивнул один из них в сторону полуразрушенной башни, над которой в сумерках все еще трудились плотники. – Татарина привечаем, чтоб не слишком разгулялся. Только он все лезет и лезет.

– Хорошо привечаете, – похвалил воевода, – если до сих пор ни один в город не прорвался. Вы и дальше так встречайте незваных гостей.

Проходя вдоль сидящих ратников, воевода надеялся увидеть их командира, но не нашел его.

– А где Бушуй? – спросил он, наконец, распрямив плечи.

Но не успел дождаться ответа, как над его головой вдруг просвистело несколько стрел. А одна даже вонзилась прямо под ногами воеводы в доски настила. Евпатий быстро нырнул вперед, укрывшись за высоким, в человеческий рост, щитом, стоявшим у самой стены. В щит тут же вонзились еще пара стрел.

Избегнув смерти, воевода перевел дух и осмотрелся. Щит тоже оказался знакомый. Чуть поодаль виднелось еще с десяток таких же передвижных щитов с подпоркой, изготовленных по спецзаказу самого Коловрата. Они не только защищали воинов от стрел, но и позволяли арбалетчикам вести ответный огонь по противнику через прорези на уровне глаз. Воевода еще перед приступом решил, что такие штуковины пригодятся для стрельбы со стен, где частокол был невысоким. А также, не дай бог, на случай уличных боев.

– Ты бы, Евпатий Львович, пригибался, – услышал он вдруг вкрадчивый знакомый голос с едва заметной хрипотцой, – а то, не ровён час, зацепить могут. Куда ж мы без воеводы?

Рядом со щитами стояла жаровня с углями, у которой ратники отогревали руки, когда те уже совсем переставали слушаться. На дворе стоял не май месяц. Сейчас у жаровни грелось трое арбалетчиков. Эти стояли в полный рост, не таясь, потому что между ними и стеной тоже находилось пара высоких щитов. Один из арбалетчиков – невысокий коренастый крепыш – оказался ему знаком. Это и был Бушуй.

– Ты бы пригнулся, Евпатий Львович, – вновь посоветовал Бушуй, не отходя от жаровни, – у татар тоже луки имеются, сам знаешь. Как заметят тех, кто сильно гордо ходит, так и стрелы пущать начинают. Много наших уже по глупости погибло.

– Благодарю за заботу, – кивнул воевода, – а ты им ответ дай, чтобы не расходились сильно. Вон, ратники твои только что меткостью похвалялись.

– Сделаем, Евпатий Львович, – ухмыльнулся Бушуй и поднял руку.

Тотчас трое ратников с заряженными арбалетами развернулись, прильнув к стене между зубцами. Раздались едва слышные щелчки. Коловрат выглянул из-за щита и увидел, как в группе из десятка татарских лучников, нагло подъехавших к самому рву и осыпавших стены Рязани своими стрелами, трое свалились с коней. Остальные тут же развернулись и ускакали на безопасное расстояние, скрывшись в лесу.

– Учишь их, учишь, а они все равно лезут, – пробормотал Бушуй, так и не отходивший от жаровни.

Евпатий вышел из своего укрытия и, приблизившись к жаровне, обнял от души невысокого Бушуя.

– Молодец, хорошо воюешь! – похвалил его Коловрат. – И людей научил верно. А уж хан Батый тебя за лагерь, подожженный на Воронеже, вообще никогда не забудет.

– Так за мной, наверное, сюда и пришел, – ухмыльнулся Бушуй, – должок вернуть.

– Ну, за оборону Среднего города я теперь спокоен, – заявил Евпатий, – здесь Батый не пройдет.

Когда двое ратников, согревшись, отошли в сторонку, Бушуй спросил негромко:

– Ты, говорят, воевода, за подмогой ездил?

Умолк Коловрат. Потом взглянул Бушую прямо в глаза и ответил также негромко:

– Не будет подмоги покамест. Надобно еще продержаться седмицу. А там, глядишь, и подойдет.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Бушуй как ни в чем не бывало.

Решив, что проверка здесь окончена, Коловрат двинулся дальше. Но пройдя десять шагов, обернулся у башни и крикнул:

– И, главное, Бушуй, помирать не торопись.

Дальнейший осмотр укреплений и проверку боеготовности армии воевода проводил уже в темноте. Кое-где ему подсвечивали путь жаровни и факелы. К счастью, мощных морозов не было в последние дни, и защитники крепости кое-как выживали на стенах. Зато снегопад мог начаться в любое время, – серо-стальные тучи бродили над городом. И Коловрат, вспоминая свои следы вдоль ручья, которые оставил утром по пути к подземному ходу, только рад был бы этому.

Впрочем, рядом с огнями Коловрат старался не мелькать, поскольку татарские лучники тоже не спали. Несмотря на затишье, их летучие отряды появлялись то тут, то там, днем и ночью осыпая защитников города стрелами и тут же исчезали. «Чтобы карась не дремал», – думал про себя Евпатий, осторожно перебираясь с одной стены на другую.

Так он добрался до Спасских ворот. С юга к ним прилегал Столичный город – самый обширный район Рязани, населенный людом победнее. Город сей был застроен храмами и купеческими лавками, окромя того – амбарами для товаров разных. Здесь же стояли и кузницы самого боярина Коловрата. Столичный город защищали высокие и самые протяженные крепостные стены. Часть их, от Исадских до Ряжских ворот, была укрыта мощной бревенчатой крышей. Такая крыша могла выдержать даже попадание из камнеметной машины.

Южное предградие Рязани протянулось уже между Ряжскими и Борисоглебскими воротами, что стояли на берегу Оки. Защитного навеса над стеной здесь не было. Тут татары и предприняли первый и второй приступ, посчитав это место самым уязвимым. Именно здесь воевода увидал самые большие разрушения на стенах и башнях, которые спешно латали плотники.

Стоя на башне у Ряжских ворот, воевода заметил внизу изрубленный и почти сожженный таран, вокруг которого валялись горы изувеченных мертвецов: татары – облитые горящей смолой и пронзенные стрелами. К счастью, ворота устояли, все разрушения были только на верхних ярусах укреплений и опасность прорыва через пролом рязанской крепости пока серьезно не угрожала.

«Жестокая здесь была драка, – подумал Коловрат, глядя с башни на горы мертвецов во мраке. – Князь-то наш молодец, уже вдвое больше положенного продержался, да и дальше сдаваться не собирается. Умрет, а не уступит».

Давно стемнело. И вскоре ночное небо разразилось снегопадом. Снег повалил большими хлопьями, засыпая осажденный город и его окрестности. Пытаясь пронзить взглядом белесую мглу в том направлении, где виднелись всполохи от костров татарского лагеря, Евпатий понимал, что хан Батый привел сюда слишком много воинов, чтобы отступиться после затянувшейся осады одного-единственного города. Ему нужна была вся Русь, которую он собирался залить кровью. Наказать за непокорность и свободолюбие. И Рязань была только первым городом на его пути. Понимая, что без скорой подмоги из других княжеств Рязань обречена, Евпатий не прекращал думать, как удержать город от полного разорения. Но пока ответа у него не было. Он хоть и явился сюда из другого мира, но богом не был. Простой смертный, который лишь знает больше других о будущем.

Пока что нужно было сражаться и тянуть время. Из того, что сохранила память Кондрата Зарубина о прошлой жизни, он знал, что Рязань держалась пять дней, а потом была взята и растерзана. Но они уже продержались больше десяти дней и отбили два приступа. Силы оставались, и город готовился отразить еще несколько нападений.

«Видать, что-то изменилось на небесах, – ухмыльнулся Евпатий, стоя в мерцающем свете жаровни на башне Ряжских ворот, – может, еще поцарапаемся на этом свете».

И пошел далее по стене, велев охранникам смотреть в оба.

Здесь же, на башнях Южного предградия, Коловрат вновь увидел некое подобие дальнобойной «артиллерии», изготовленной местными умельцами-оружейниками задолго до того, как он стал воеводой. Это были пять огромных луков, способных посылать во врага гигантские стрелы до трех саженей длиной. Если была нужда, то и с подожженными факелами. Их поражающая сила вызывала у Коловрата большие сомнения, поскольку нанести урон врагу они могли, лишь угодив стрелой в самую гущу неподвижных воинов. И скорее переломать им кости, чем пронзить. Против пеших воинов гигантские самострелы еще могли пригодиться, но против стремительно перемещавшихся конных татарских отрядов были бесполезны.

Однако, поговорив с «артиллеристами», воевода узнал, что в прошлом бою им удалось вывести из строя не только пешцев, но дюжину всадников. И даже поджечь одну метательную машину татар, неосторожно придвинутую слишком близко к стенам.

«Не катапульта, конечно, но какая-то польза есть, – решил воевода, – ладно, пусть воюет, пока своего Архимеда не отыщем».

Посетив все ключевые места обороны города и дав распоряжения, Коловрат закончил осмотр уже далеко за полночь. К этому времени татары по всей длине оборонительной линии, кроме редких обстрелов летучими отрядами, никак себя не проявили. И Евпатий, наконец, с чистым сердцем направил стопы к своему терему.

Князь Юрий мог теперь немного передохнуть и заняться государственными делами, перепоручив войну воеводе. В случае чего сотники на стенах Рязани теперь знали, что Коловрат опять с ними. Хотя и недоумевали, как он смог незаметно пробраться в город сквозь плотное кольцо осады врагов.

Глава девятая

Тайная комната

Лада долго висела на шее у мужа, покрывая его бородатое лицо поцелуями.

– Вернулся, – шептала она, – вернулся целехонький.

– Да что же со мной сделается, – хорохорился воевода, – я же заговоренный. Обещал вернуться – и вот он я.

Сделав усилие, Коловрат чуть отстранил от себя жену, продолжая любоваться ею: с распущенными волосами и в ночной одежке – посреди ночи разбудил все-таки – она была чудо как хороша.

– Ты прости, Ладушка, – проговорил воевода, – я ж с дороги. В земле весь измазался, пропотел. Как конь ретивый сюда торопился. К тебе. Мне бы только умыться с дороги, исподнее переменить, а после и помилуемся. Времени у нас мало. Поспешать надо. Война, сама понимаешь.

Лада нехотя выпустила мужа из объятий и ушла убаюкивать сына, который проснулся от шума и грохота, устроенного вернувшимся воеводой. Заходя в сени, Коловрат случайно задел в темноте пару кадушек и коромысло.

Ратиша давно спал в отведенной ему комнатушке. А Коловрат, несмотря на дикую усталость, не смог отказаться от баньки посреди ночи, которую истопил ему заботливый Захар. Приказчик и сам пришел в неописуемый восторг от радостей жизни, которые вновь оказались ему доступны после месяцев скитания по холодным лесам и жизни в землянках. То, что татары стояли у стен города и могли нагрянуть в любой момент, лишив его этой жизни, ничуть приказчика не останавливало. Даже наоборот, заставляло любить жизнь еще сильнее.

– Может, в последний раз, – заявил он боярину. Тот подумал и согласился.

Захар тоже попарился в баньке после боярина и даже выпил с ним ковшик медовухи. После чего Коловрат прогнал вконец разомлевшего приказчика, отложив все дела до утра. А сам направился в спальню, выгнал всех нянек и нырнул под одеяло к женушке. Спящего сына, на которого воевода долго любовался со слезами на глазах и даже поцеловал во сне, унесли в детскую.

– Истосковался я, Ладушка, – прошептал Коловрат, обшаривая теплые выпуклости и впадины на ее мягком теле, – ох, истосковался.

– Так ты ж устал и разомлел после бани, – забеспокоилась жена, – того и гляди, уснешь. Может, лучше с утра?

– Я-то? – обиделся Евпатий, собирая последние силы. – Да я воевода. Я еще и тебя пять верст пронести смогу, ежели потребуется.

Но Лада лежала в сомнениях, приобняв мужа.

– Нет у нас времени, Ладушка, – пошел на хитрость воевода. И, кивнув головой куда-то темноту, пояснил: – Может, в последний раз.

– Ну, коли так, – сдалась жена.

И широкая боярская кровать скрипела почти до рассвета, заставив ходить ходуном весь терем. А няньки провели бессонную ночь, только успевая креститься при каждом стоне боярыни, вырывшемся из спальни.

К счастью, ночью татары на приступ не пошли. Никто из сотников к нему гонцов не прислал. И воевода смог-таки выспаться после всех приключений, что выпали на его долю за последнее время. Проснувшись веселым и бодрым, Евпатий оставил изможденную жену набираться сил в постели, а сам выбрался из нее потихоньку. Натянул сапоги мягкие да одежду домашнюю и, выпив из крынки холодного молока, направился в тайную комнату. Захотелось боярину вновь взглянуть на свои находки, что держал в секрете от остальных. Не только у князя Рязанского тайны имелись.

Комната эта была обустроена под самой крышей терема и окон не имела. Конечно, приказчики о ней ведали, сами ведь не так давно терем перестраивали. Но попасть в нее не могли. А ход в тайную комнату хоть и вел из закутка прямо с лестницы, но дверка была специально устроена такой узкою и низкою, что больше походила на чердачный лаз. Чужие здесь не ходили. А незнающий человек легко мог мимо пройти или ошибиться. На то и был расчет.

Хотя широкоплечему боярину самому было трудно влезать туда, но он специально приказал устроить здесь такой вход. Чтобы всякому человеку, ростом выше ребенка, неудобно было как входить, так и выходить. Придумал это боярин на тот случай, если вдруг кто-то прознает про его тайны и непрошеным гостем заявится.

Оглянувшись и отперев в тишине тяжелую дверь потайным ключом, что висел у него на шее рядом с крестиком, Евпатий тихо, как мышь, пробрался внутрь. «Сколько же у меня ключей имеется, тайные дверки отпирающих», – невольно усмехнулся про себя боярин, ощупывая на кожаном поясе второй ключ с мудреной головкой, которым еще вчера отпирал подземный ход княжеский.

Боярин пошарил вокруг на ощупь, нашел кремень с кресалом, затем воткнул в подставку и зажег припасенный на такой случай небольшой факел: окон-то не было. Обвел пристальным взглядом свои тайные закрома: в тесной каморке под крышей все пространство было использовано до последнего вершка. В центре стоял небольшой крепко сбитый столик, на котором мог разместиться только один ларец или сундук средних размеров. Вдоль длинной стены имелось несколько массивных полок, на которых расположился пяток крепких сундуков, обитых металлическими скобами. Сундуки стояли вперемешку с ларцами разной величины. Самые тяжелые – на полу.

Все сундуки отпирались тем же ключом, что и вход, но вдобавок имели несколько секретов, известных только боярину. Каждый сундук делали тайно, по специальному заказу Коловрата, в собственных ювелирных мастерских. Но сработали их разные мастера, даже не подозревая друг о друге. Так что подобрать ключик ко всем секретам сразу не смог бы никто, кроме самого заказчика.

Особую гордость у Коловрата вызывал один из ларцов, особенный. Он был среднего размера, но целиком кованный из металла. Такой не сгорит и во время пожара. Этому ларцу Евпатий доверял самые сокровенные тайны. В нем хранил найденную после нападения на поезд Федора пряжку. Теперь тайну пряжки раскрыли – правда, сколько людей до тех пор полегло. И сколько еще помрет. Но сейчас Коловрата интересовали две другие вещицы, тайну которых только предстояло раскрыть.

Коловрат вставил ключик в прорезь ларца и трижды повернул. Подождал два вздоха, пока потайная пружина не щелкнула. Затем повернул еще трижды.

Из боков ларца тут же выдвинулось пять тонких прутиков, на которые следовало нажимать друг за другом без ошибок. Если нарушить очередность, ларец замыкался изнутри и все приходилось начинать сызнова. Вот такое диво велел изготовить себе боярин Евпатий, чем немало потешил мастера. Долго корпел тот над задачей, пока механизм хитроумный выдумал. Но зато ни у кого такого ларца не было, даже у князя Рязанского.

Нажав все верно, боярин отомкнул ларец и приподнял массивную крышку. В мерцающем свете засверкала округлая пряжка, лежавшая с самого верха. Это был искусно сделанный золотой петух, клевавший семена. В глазу петуха светился небольшой драгоценный камень, отчего Евпатию показалась, что золотой петух воззрился на него одним глазом.

– Знатная вещица, – пробормотал боярин, покрутил пряжку в руках и аккуратно положил назад на выстланное бархатом дно ларца, – но твою тайну мы уже раскрыли.

Кроме пряжки в этом ларце лежал еще один предмет, скрывший в себе чью-то давнюю тайну. Евпатий взял в руки золотой перстень с огромным изумрудом, который снял с пальца мертвеца, рассыпавшегося в труху.

Случилось это в тот день, когда он хоронил свой собственный клад в никому не известной, как он надеялся, пещере на берегу Оки. Но, как вскоре выяснилось, не он первый заприметил эту труднодоступную расщелину над водой. Там уже был похоронен истлевший мертвец без головы. Видать, какие-то душегубы много лет назад облюбовали укромную пещеру, но давненько там не появлялись.

Коловрату, схоронившему свое золото в этой пещере, оставалось надеяться, что они все давно сгинули или поубивали друг друга. Но перстень и сабля странного мертвеца привлекли внимание боярина, которому страсть как захотелось узнать, кем был и чем прославился не сносивший головы человек. Потому он прихватил их с собой и с тех пор хранил в своей тайной комнате.

Украшавший перстень изумруд был обхвачен по бокам двумя перекрещенными саблями искусной работы. Этот рисунок заставил Коловрата вспомнить про настоящий клинок из той же пещеры. Вернее, саблю, украшенную схожим орнаментом, которая лежала в отдельном мешке.

Воевода немного повертел перстень, – тот поблескивал, переливаясь огненными боками изумруда, – и вернул на место не закрывая ларец. Затем встал, быстро отыскал мешок, вскрыл его и извлек саблю. Изогнутый клинок средней длины походил на оружие восточного происхождения, словно принадлежал какому-то султану или пирату с востока, владельцу несметных сокровищ. Его лезвие и ножны также были украшены двумя перекрещенными саблями – гравировкой искусной работы.

Коловрат вынул клинок из ножен и подержал на весу, примериваясь. Затем осторожно, чтобы не задеть ларцы, сделал пару маховых движений – оружие лежало в ладони идеально. Евпатий положил саблю на стол, рядом с раскрытым ларцом. Пухлая рукоять была испещрена вязью, которую Коловрат вначале принял за арабские буквы. Но, присмотревшись, решил, что это просто орнамент, сделанный для украшения и не носивший сакрального смысла.

Как знаток золотых дел, боярин был уверен – перстень и сабля мертвеца делались на заказ. Вряд ли их хозяин просто ограбил другого путника и присвоил их себе. Конечно, такой вариант тоже нельзя было исключить. Разбойников – дружков Васьки Волка, охочих до золотых побрякушек, – в этих места было немало. Но больно уж хорошо они сочетались и как будто дополняли друг друга. Коловрату что-то подсказывало, что он видел в пещере кости истинного хозяина перстня и сабли, который носил их с гордостью. И так ценил, что не захотел расставаться с ними даже после смерти, – предпочел расстаться с головой.

– Что же это за султан заезжий завелся в нашей рязанской глуши? – произнес в задумчивости боярин, переводя взгляд с перстня на саблю и обратно. Ему страсть как хотелось дознаться, кто он был таков.

Не раз приходила на ум боярину мысль показать перстень с клинком Ваське Волку. Ведь скрытный атаман действительно мог знать или что-то слышать о их бывшем владельце. Не исключено, что тот был лихим атаманом прошлых лет. Дружком Васьки или заклятым врагом. Но тогда пришлось бы рассказывать атаману-кузнецу и о том, где боярин раздобыл эти вещицы. А Коловрат не хотел светить места своих схронов. Кто знает, как дальше жизнь обернется. Потому Евпатий снова решил отложить откровения с Васькой до лучших времен.

Этим утром, сидя в тайной комнате и разглядывая свои ларцы с секретами, боярин пришел к мысли, что нужно подготовиться к быстрому отходу и спасению семьи. Конечно, если ему чудом удастся выжить в грядущей мясорубке, ведь свой долг он собирался исполнить до конца. Но в этом случае все унести не будет никакой возможности и с собой придется взять только самое ценное. Чтобы схватить его одной рукой не раздумывая.

Осмотрев свои закрома, воевода решил, что сильнее судьбы хозяина перстня и сабли, его ничего так не интересовало. Тогда он кинул в несгораемый ларец с перстнем еще пару ожерелий. Замкнул его и водрузил на стол посреди комнаты. Рядом положил мешок с саблей. Сделав это, Коловрат покинул тайную комнату с легким сердцем.

К тому моменту боярыня уже проснулась, и дом наполнился звуками. Перекусили с Ладушкой, чем бог послал. Затем боярин сразу оделся так, чтобы в любой момент можно было надеть доспехи и отправляться в бой. Но татары за стенами пока что хранили молчание, хотя Коловрат не знал, радоваться этому или огорчаться. Потому что следующий удар, судя по времени затянувшейся подготовки, обещал быть самым мощным и затяжным. Повлиять на это Коловрат никак не мог. Ратников и крепостные стены с башнями он проверил еще вчера. Оставалось – ждать.

Решив, что семи смертям не бывать, а одной не миновать, воевода кликнул Захара с Ратишей, которые отлично выспались к тому времени, и отправился в холодную. Якобы осматривать погреб. А на самом деле решил проверить, как работает дверь в его собственный подземный ход. Не ровён час, и этот ход мог пригодиться.

Выйдя на улицу, боярин осмотрелся по сторонам и прислушался. Во дворах ближайших соседей, купцов Доброжира и Палки, в мирное время торговавших с азиатским странами, шумел народ. Евпатию показалось, что там идет бойкая распродажа пеньки и гончарных изделий. Но то, видать, были покупки в больших количествах наперед, ибо среди покупателей заметил воевода только купцов. Да и те, договорившись с хозяевами, уезжали на пустых санях, но с берестяной грамотой в руке, прямиком в Столичный город. Где уже отоваривались в купеческих лавках или амбарах, забитых всякой всячиной под крышу на месяцы вперед.

«Да, – подумал Евпатий, вспомнив о том, что сейчас сам он больше воевода, чем купец, – цены сейчас на все взлетят до небес. Особливо на еду. Как бы до голода средь бедноты не дошло. Надо будет князю намекнуть, чтобы приструнил особо ретивых. А с другой стороны, куда купцу товар девать, если завтра придет татарин и все даром отберет? Хоть выкидывай в канаву, хоть даром раздавай».

В богато разукрашенном резьбой и позолотой доме покойного боярина Святослава, что погиб вместе с княжичем Федором в ставке Батыя, было тихо. Там никто не торговал. Как и в небольшом, но опрятном доме с десятком пристроек, стоявшем дальше вниз по склону холма. Там жила как затворница вдовая боярыня Умила, мужа которой на охоте задрал медведь. Умилу боярин Евпатий за последний год так ни разу и не видел. Она почти не выходила на улицу.

Несмотря на осадное положение, жизнь в Рязани шла своим чередом. Редкие прохожие брели вдоль ограды по делам. В церкви гулко ударил колокол. Вздрогнув от неожиданности, боярин посмотрел на Спасский собор, в котором крестили его сына. Собор резко выделялся на фоне серого неба. Затем перевел взгляд на купола Борисоглебского собора, едва различимые у самой дальней крепостной стены с одноименной башней. Зияющая черная дыра, что осталась на месте рухнувшей во время землетрясения златоглавой башни с крестом, была видна даже отсюда.

– Идем, – приказал, наконец, Евпатий своим спутникам, перекрестился и первым направился в холодную.

Проскрипев по хрустящему снегу сапогами с десяток шагов, боярин обошел терем, и зайдя со двора, остановился перед узкой неприметной дверцей, которая вела в подземелье. На всякий случай, скорее по привычке, чем по большой надобности, Коловрат осмотрелся. С этой стороны терема сходились два высоких забора – его и ограждавший землю покойного боярина Святослава. За забором у соседа виднелся большой амбар без окон. В тереме Коловрата на эту сторону окна тоже не выходили. Место было глухое и от чужих глаз спрятанное. Но даже если бы боярин задумал сделать эту дверку рядом с сенями – кому какое дело, что он хранит в своем подполе. Сколько ни лазай туда хоть на глазах у всей улицы, никто не догадается, что там хранится, окромя припасов. И все же – предусмотрительный боярин жил согласно пословице «береженого бог бережет».

– Отворяй, – приказал Евпатий, убедившись, что вокруг никого нет.

Захар подтянул связку ключей, что висела у него на поясе, нащупал нужный и отомкнул массивный замок. Толкнув дверь, воевода первым шагнул в холодную, поклонившись двери, чтобы не ушибить голову о низкий проем.

Здесь царил полумрак, как и полагалось подземелью. Но никаких припасов, конечно, не было.

– Ратиша, запали факел – сказал воевода, – вон там, сбоку на стене прилажен.

– Да помню, Евпатий Львович, – кивнул Ратиша, ухмыльнувшись, словно на него накатили приятные воспоминания, – уж сколько народу здесь перебывало по делам твоим. Со сколькими я здесь перебеседывал. С железом каленым, али просто так, с дубиною.

– А монаха латинского помнишь? – не удержался Коловрат. – Который под вашим с Макаром присмотром тут яду наглотался?

– Так то ж не моя вина, Евпатий Львович – ответил Ратиша, который нащупал факел и стоял, согнувшись в три погибели, пытаясь высечь искру. – Ей-богу. Я ему только чуток железом по ребрам тогда провел для острастки и все. От этого помереть невозможно. А яд он проглотил уже опосля, когда его Макар по нужде выводил.

– Оба молодцы, – смилостивился боярин, хлопая себя ладонями по плечам, чтобы согреться, – только мы так и не узнали, что в том письме было. Ну, скоро ты?

– Сейчас… готово, – доложил Ратиша, когда в его руках запылал ярким светом факел.

Невысокое, но довольно обширное помещение осветилось. В зыбком свете факела стал виден холодный подвал: земляной пол, разделенный на квадраты многочисленными столбами. В дальнем углу было разбросано сено и бревна. Почти на всех столбах имелось множество приспособлений для того, чтобы держать здесь особо неразговорчивых пленников – кольца, цепи, деревянные кандалы. На службе княжеской все это могло пригодиться в любой момент.

– Не пойму я только, Евпатий Львович, а меня-то зачем позвал? – удивился Ратиша, разглядывая знакомые ему приспособления в свете факела. – Али с кем пообщаться решил?

– Нет, Ратиша, – ухмыльнулся боярин, – я решил проверить кое-что, а заодно и тебя еще к одному таинству приобщить. Ибо может пригодиться. И мне. И тебе. Жизнь сейчас сложная. Неизвестно наперед, сколько ее осталось. Все равно ведь, после того, как ты про ход княжеский сведал, стоит она не много, сам понимаешь.

Ратиша хоть и был не робкого десятка, вздрогнул, оглянувшись по сторонам. Но никто на него с ножом не бросался.

– Ну, Захар, – приказал воевода, – теперь показывай гостю, где наш вход прячется.

И поймав недоверчивый взгляд, добавил:

– Давай, давай, не томи. Ратиша с нами теперь до конца пойдет, чтобы нам ни выпало.

Захар вздохнул и пошел выполнять наказ боярский. Пробрался в дальний угол, где были небрежно, на первый взгляд, свалены бревна и солома. Откатил несколько самых тяжелых. Затем нащупал в зыбком свете факела прикрученное к столбу кольцо и пропущенную через него почти незаметную цепочку, прикрепленную к кандалам на полу. Потянул на себя. Тотчас в полу что-то зашелестело, скрипнуло, кандалы вдруг поднялись – и открылась квадратная дверца, снаружи напоминавшая кусок земляного пола. У Ратиши аж рот открылся от удивления. Он покачнулся, едва не уронив факел. Одно из приспособлений, на первый взгляд предназначенное для пеленания пленников, на деле служило совсем другим целям. Захар намотал цепочку на гвоздик, чтобы крышка не захлопнулась.

– Я же тут сто раз был, – признался потрясенный Ратиша, – и нечего не заметил.

– А на самом деле все просто и, главное, на виду, – произнес Коловрат, довольный произведенным эффектом. – Это все Захар придумал. Ну, идем дальше. Это еще даже не дверь.

Теперь воевода сам подошел к отверстию в земляном полу и глянул в низ. Ратиша шагнул за ним, подсвечивая путь. Довольно широкий лаз уходил на три сажени в землю, напоминая колодец. Стенки этого колодца были укреплены деревянными обручами, что делало его похожим на глубокую бочку. Сбоку к стенке была прилажена лестница.

– Спускаемся, – приказал Коловрат тоном, не терпящим возражений, – я первый. Затем Ратиша. Потом Захар с факелом.

Ратиша молча передал факел приказчику и полез вслед за воеводой. Вскоре он увидел, что, достигнув дна, воевода куда-то исчез. Оказалось, что на дне уже начинается подземный ход. Точнее его первые несколько шагов, приводящие к основной двери. Она была квадратной, в отличие от княжеского хода, небольшой и массивной. И, главное, полностью выкованной из металла.

– Вот что значит иметь собственную кузницу, – ухмыльнулся Коловрат, подбирая ключ из связки, что висела у него на поясе. – Можно соорудить любую дверь. Я решил сделать эту в виде печной заслонки. Так мне привычней.

Отомкнув тяжелую дверь, которая даже не скрипнула, боярин исчез в темноте. Ратиша полез за ним, нащупав руками узкий входной проем на уровне живота. А, спрыгнув, ощутил под собой деревянный пол. Когда по лестнице вниз спустился Захар с факелом, Ратиша смог рассмотреть, наконец, помещение. Оно было сделано почти так же, как предбанник в княжеском ходе. Разница была в том, что здесь было заметно просторнее – могло уместиться человек десять сразу. Кроме того, все помещение было укреплено деревянными столбами, а также отделано деревом по стенам и даже потолку. Сверху ничего не сыпалось. К стенам были прибиты скамейки и подставки для факелов. На полу стояли кадушки с припасами. В углу Ратиша разглядел сложенные в стопку факелы, а рядом составленные вместе мечи, топоры и копья.

– На всякий случай, – пояснил Коловрат, – мало ли придется задержаться под землей. И теперь – последний шаг.

Он нащупал на деревянном потолке еще одно кольцо и сам потянул цепь, которая крепилась почему-то к полу. Тотчас внизу открылось новое отверстие. Захар приблизился, осветив путь вниз. Там обнаружился еще один похожий колодец с лестницей. Саженей на шесть.

– Нам пришлось копать глубже, – пояснил воевода столь странное расположение дверей, – земля тут мягкая.

Когда они спустились на второй уровень, Ратиша увидел в двух шагах перед собой металлическую дверь, которую Коловрат также открыл ключом без единого скрипа.

– Вот это я и хотел узнать, – удовлетворенно произнес воевода, двигая массивную дверь вперед-назад, – наши петли смазаны хорошо. Ничего не заржавело и не заедает, как у княжеского хода. В случае необходимости откроется быстро. Молодец, Захар.

Взяв у приказчика факел, Коловрат посветил в отверстие двери. За ней Ратиша, наконец, увидел прямой и длинный, шагов на двадцать до поворота, подземный ход. На всем протяжении укрепленный балками и выложенный досками по полу. Туда воевода уже не полез, решив, что на сегодня хватит демонстрации своих секретов.

– А теперь слушай, – произнес он, вдруг став серьезным и глядя бывалому ратнику в глаза, – скоро татары пойдут на приступ. Ежели со мной или Захаром что приключится, а ты еще жив будешь…

– Господь с тобой, Евпатий Львович, – начал возражать Ратиша, но Коловрат его оборвал?

– Не перебивай! Так вот, ежели мы все погибнем, то возьмешь вот этот ключик, – он отцепил один из ключей со своего пояса и протянул Ратише, – и выведешь боярыню мою с сыном и домочадцами этим ходом из города. Выходит сей лаз наверх в паре верст отсюда, на берегу Оки. Даст бог, татар там не будет.

Ратиша вздохнул и нехотя спрятал ключ за пазуху.

– А если отстоим город и жив буду, вернешь ключик. Согласен?

– Обижаешь, Евпатий Львович, – произнес Ратиша.

– Языком не болтай, – напомнил воевода на всякий случай, – дело тайное, сам понимаешь.

– Могила, – поклялся Ратиша, – дальше меня эта тайна не уйдет.

– Вот именно, – подтвердил Коловрат без всякого ерничества, – ты теперь уже про два хода сведал. Так что считай, две могилы копать придется. От первой я тебя пока уберег. От второй – ты сам, надеюсь, убережешься.

Ратиша обомлел, не зная, как и благодарить за такое доверие.

– Ну, вот и договорились, – кивнул боярин, направляясь к лестнице, – идем обратно на свет божий.

Глава десятая

Новый приступ

Поднявшись наверх, воевода вновь вернулся к жене, которая резвилась с малолетним сыном, позабыв обо всех опасностях. Боярин, поиграв немного с наследником, прозванным в честь деда Гостомыслом, позвал нянек. Хоть и тянуло его больше времени с сыном провести, неизвестно ведь как оно дальше повернется, но велел боярин покамест нянькам его забрать.

– Ты чего, Евпатий? – удивилась Лада, сделавшись сразу серьезной. – Случилось что?

– Поговорить надобно, Ладушка, – пояснил Коловрат, – без лишних ушей.

Но вместо этого, отпив квасу из стоявшего на столе кувшина, боярин сел на лавку рядом с окном, уставился на пустынный двор и замолчал. Нахлынули на него темные мысли, которые не хватало смелости жене сразу высказать.

За окном наступали сумерки. Короток был зимний день.

Лада не выдержала первой.

– Евпатий, что с нами будет? – вопросила она.

Воевода вздохнул.

– Биться будем, авось и отобьемся, пока подмога от великого князя придет.

– А где же Ингварь, брат князев? – вдруг спросила боярыня. – Ты же с ним за подмогой ездил в Чернигов? И где подмога эта? Что сказал вам князь Черниговский?

– Князь Михаил своими делами занят, – горько усмехнулся Евпатий, посмотрев на жену, – не до нас ему сейчас. Сам в поход собирается на Даниила Галицкого, потому не дал нам войска. Да припомнил обиды старые – мол, на Калку рязанские не ходили.

– Вот тебе и друг, – всплеснула руками Лада.

– Друг – не друг, – отмахнулся Евпатий, – он князь и прежде всего о своей державе думать поставлен. Он и думает. И ему эти дела ближе, чем татары, на его друзей напавшие.

Помолчал немного воевода и добавил:

– Хотя, конечно, недальновидно это. Самому боком выйти может вскорости. Даниил вечный соперник, а татары – новый. Не изведал еще страха от них Михаил, потому только о своем и думает. Но нам он не враг, это главное. Может еще и успеет чем подмогнуть, хотя надежды мало.

– А Ингварь? – напомнила Лада. – Он с тобой и войском вернулся?

– Предал нас Ингварь, – посмотрел прямо в глаза жене Евпатий, – сбежал с войском из Чернигова ко князю Киевскому. Крамолу задумал. Хочет брата своего Юрия извести, а нас всех в крови утопить. Да еще, не ровен час, веру нашу на веру папежников сменять. Он сейчас ничем не лучше татарина.

– Если все правда, – заявила боярыня, став смурнее, – то во сто крат хуже он.

– Вот и я о том, – кивнул Евпатий, – Евпраксию с наследником тоже ведь по его приказу убили.

– Убили? – подалась вперед боярыня. – Да как же так? Она ведь сама руки на себя наложила. Многие видели.

– Видели, да не все, – осторожно пояснил ей Коловрат, – помогли ей. Про то мне тысяцкий Тишило поведал перед смертью, по приказу Ингваря сотворивший сие зло. Запираться ему уже было незачем.

– Ты его убил? – спросила Лада тихим голосом, в котором между тем клокотала лютая злость.

– Своей рукой умертвил, когда про Евпраксию сведал, – признался Евпатий, – не сдержался. Жаль, Ингварь от меня ушел, подлец. Хотел и его жизни лишить, но промахнулся.

– Ты все верно сделал, Евпатий, – произнесла боярыня, внезапно присев рядом с мужем на лавку и взяв его руки в свои, – этот ирод получил по заслугам. А Ингваря ты еще встретишь и отомстишь.

Подивился Евпатий ее предсказанию, но промолчал.

– А что будет, коли запоздает подмога от великого князя? – вопросила Лада обреченным голосом, не выпуская его рук. Пальцы боярыни были теплые и мягкие на ощупь. Но в глазах ее снова ожил страх.

– Коли так, – сказал Коловрат, прижав к себе крепко жену, – все равно не бойся.

Он умолк на мгновение и, решившись, проговорил:

– Вот что тебе надобно знать теперь, Ладушка. Если вдруг татары прорвутся за стены и в город хлынут, есть у меня тайный способ тебя с сыном спасти. Помнишь, в прошлом годе я в подполе долго возился с заезжими мастерами? А ты все ворчала?

– Помню, что холодную обустраивал для своих тайных дел с князем, – чуть отодвинулась озадаченная жена, – я в твои служилые дела не лезу. Все равно припасы в амбаре храним.

– Так вот, – торопливо продолжал боярин, словно боялся, что их внезапно могут прервать, – в то время я тайно прорыл ход под землей, что ведет из нашего подпола к самому берегу Оки, в двух верстах отсюда. Дверка в него находится в дальнем конце холодной, аккурат под охапкой сена. Захар, а теперь и Ратиша, знают, как она открывается. Если случится общая погибель и меня вдруг не станет, – они тебя с наследником нашим спасти должны через ход сей. Жив буду – сам спасу. А нет – им наказал.

Лада отодвинулась.

– Евпатий, ты от меня такое скрывал? – возмутилась она. – Что я, полоумная или всем соседям разболтаю?

– Прости, Ладушка, – схватил ее за плечи боярин, – побоялся. Да и опасности раньше не было. А теперь уж тянуть дальше некуда. Каждый новый приступ может стать последним.

– Так вот ты как в Рязань-то вернулся сквозь окружение татарское, – проговорила Лада в задумчивости, словно только сейчас задалась вопросом, как ее муж попал в осажденный город. – Постой, но ты ведь не из холодной вылез, а по дороге пришел. Со стороны кремля княжеского…

Брови боярыни поползли вверх от внезапной догадки.

– Господи, неужели и в кремле такой же ход есть? Вот те раз. Кому рассказать – не поверят…

– А ты не рассказывай, – наставлял ошарашенную новостями жену боярин, – целее будешь. Ежели кто чужой прознает, а татары в город проникнут, разорвут тебя вместе с домочадцами, только чтобы до него добраться. А отстоим Рязань, то и не потребуется. Так что – молчок!

– Так где твой ход-то, говоришь? – вдруг переспросила жена, вновь став серьезной. – В холодной? Покажи!

Теперь настала очередь боярина удивляться напору жены. Но Лада не отставала от него, и воевода сдался. Накинув на себя одежду, супруги еще раз сходили в холодную, где боярин вновь запалил факел и показал жене вход в свои подземные владения. Лада этим не удовольствовалась и пожелала сама спуститься вниз.

– На берег Оки выходит? – уточнила боярыня, осмотрев все внимательно и бесстрашно сделав несколько шагов из «предбанника» по доскам настила в глубину земной тверди, где по преданиям одни мертвецы обитали.

– Ага, – осторожно кивнул боярин, чтобы не удариться головой о низкий земляной потолок, – примерно в двух верстах отсюда.

– Вот что, Евпатий, – заявила боярыня, когда они уже вернулись в терем и вновь сели у окна, за которым догорал зимний день, – дай и мне ключ.

Воевода оторопел. Он думал, что ворочать тяжелые двери и лазать по лестницам под землей его жена будет только в сопровождении подготовленных бойцов. Потому и надеялся на себя, Захара или Ратишу. Но любимая боярыня так сверлила его взглядом, что воевода вновь пошел на попятный.

«Да и кто знает, как жизнь повернется, – вздохнул он, отцепляя мудреный ключ от связки на поясе, – может статься, что никто из нас не уцелеет. Тогда ей и взаправду придется самой жизнь сына нашего спасать. А Ладушка сможет. Духу у нее хватит. Огонь-девица».

– Держи, боярыня, – протянул он ключ, глядя в бездонные глаза жены, – авось не пригодится.

Последний, выкованный по заказу ключ от подземелья Коловрат снял с пояса и повесил на тонкую, но прочную цепочку, прямо к себе на шею. Решив, что под рубахой и доспехами целее будет. Это по дому все удобно на поясе таскать, а в драке и потерять можно.

Едва Коловрат пристроил последний ключ от тайного хода, как где-то высоко в небе послышался громкий свист. Затем в окне сверкнул огненный след, раздался грохот, и земля заходила ходуном неподалеку от терема Коловрата. Не сговариваясь, супруги выскочили на крыльцо.

Дом его ближайшего соседа, купца Доброжира, был превращен в руины ударом огромного камня, пущенного из-за стены. Мало того, камень был облит горящей смесью и подпалил весь двор, по которому теперь в сполохах пламени носились с воплями израненные люди. Несколько мертвецов лежало под завалами из бревен.

Торг на соседнем дворе у купца Палки замер. Все, кто там был, в ужасе взирали то на горящий двор Доброжира, то на темное уже небо, откуда мог прилететь следующий гостинец. И он прилетел. Новый горящий камень с грохотом врезался в навершие крепостной стены и, раскрошив пару зубцов, обрушился вниз на амбары огненным крошевом. Все купцы с приказчиками, отталкивая друг друга, позабыли про торг и с криками бросились вон из огороженного частоколом двора. Кто на санях, а кто пешком. Лишь бы оказаться подальше от гиблого места. Возле жилища Коловрата возникла паника и толкотня, вскоре, впрочем, прекратившаяся.

– Вот и началось, – произнес воевода, разглядывая навершие стены Среднего города, примыкавшей к стенам княжеского кремля. И вдруг увидел такие же летящие огни вдали, на фоне куполов Борисоглебского собора, едва различимых во мгле. Татары пошли на приступ сразу в нескольких местах.

Вернувшись в терем, воевода с помощью Захара облачился в доспехи поверх теплой одежды. Надел шлем, прицепил к поясу меч, взял небольшой каплевидный щит.

– Следи за боярыней и сыном, – наказал Коловрат, – если что – головой за них отвечаешь.

Захар молча кивнул. А воевода снова вышел на крыльцо, где все еще стояла его жена, в ужасе разглядывая то и дело пролетавшие по темному небу огненные шары. Когда такой шар пролетал над крышей терема и падал в стороне, боярыня истово крестилась.

– Мне пора на стены, Ладушка, – произнес Коловрат, крепко обняв и поцеловав жену. – Если не вернусь, ты знаешь, что делать. Захар с тобой остается. Сына сбереги.

Лада только раз и всхлипнула, подавив горестный вздох.

Оседланные кони уже стояли во дворе. На одном из них восседал верный Ратиша, который теперь постоянно находился при воеводе. Приблизившись, Коловрат ловко вскочил в седло, махнул рукой обомлевшей жене и поскакал прочь.

– В кремль? – спросил Ратиша, когда они выехали за ворота. – К князю?

Но воевода отрицательно мотнул головой. Миновав богато разукрашенный резьбой и позолотой дом покойного боярина Святослава, который был еще цел, Коловрат свернул в проулок и направился к той самой стене, которую только что атаковали татары.

– Сначала посмотрим, что снаружи деется, – решил он, – а потом уже с князем беседовать будем, если будет об чем.

Бросив поводья ратнику, что стоял у входа на крутую лестницу, воевода закинул щит за спину и первым стал взбираться наверх. Это было то самое место, где размещался летучий отряд арбалетчиков. Спрятавшись за одним из высоких щитов у самой стены, воевода пригляделся. Бой уже разыгрался не шуточный. Вокруг непрерывно свистели стрелы. Часть стены повредило попаданием огненного камня, кое-где она дымилась, а защитный частокол был разрушен. И если бы не передвижные щиты, то защитникам этой части стены пришлось бы совсем худо. Здоровенные щиты в рост человека были усеяны воткнувшимися стрелами сверху донизу, словно подушки для булавок. Не будь их, русичей выкосили бы мгновенно – татары тоже луком пользоваться умели. И не только луком. Сейчас сотни пехотинцев с саблями и топорами в руках с остервенением лезли наверх по приставным лестницам.

Уже стемнело и различить можно было только те войска Батыя, что копошились прямо под стеной. А сам лагерь исчез во мгле, лишь напоминая о себе зыбкими огоньками костров. Более всего раздосадовало Коловрата, что камнеметных машин было не видно. Зато из темноты то и дело прилетали гостинцы – либо камень, сотрясавший стену до основания, либо глиняный горшок с горючей смесью. Только по ним и можно было угадывать, откуда посылали эти гостинцы.

Чуть в стороне, в двадцати шагах, Коловрат разглядел коренастую фигуру Бушуя, который одновременно стрелял по врагам и раздавал приказания своим арбалетчикам. Атакующие Рязань посланцы Батыя использовали здесь длинные лестницы с крюками. Края двух таких лестниц сейчас возвышались поблизости над кромкой стены. Чуть дальше по стене Коловрат увидел, как несколько таких же лестниц были изрублены или отброшены от стены русскими ратниками вместе с находившимися на них воинами врага. Татары сыпались вниз, как перезрелые яблоки во время сбора урожая.

На глазах воеводы несколько русичей подтащили к самому краю стены и опрокинули чан с горящей смолой. Снизу раздались душераздирающие крики. Опустив чан, ратники едва распрямились, как один из них тут же получил стрелу в грудь. Покачнулся, сделал несколько шагов назад и рухнул вниз на крышу амбара. Второго стрела поразила в шею. Захлебываясь кровью, тот перегнулся через стену и упал прямо на головы татар.

Место возле лестниц ненадолго опустело, и воины Батыя не преминули этим воспользоваться. Тотчас через обугленную стену перемахнули двое татар в кожаных куртках, меховых шапках и с саблями в руках. На мгновение они остановились, озираясь по сторонам.

– Ратиша, за мной! – приказал воевода и, выхватив меч, бросился к ближнему.

Заметив русича, тот сам прыгнул навстречу Коловрату и нанес хлесткий удар саблей. Клинки со звоном скрестились, вышибая искры. Ратиша проскочил за спиной Коловрата и напал на второго, оттесняя того обратно к лестнице, над которой уже показалась голова третьего татарина. Но не успел тот перекинуть одну ногу через ограждения, как пущенная кем-то арбалетная стрела отправила его в последний полет к земле.

Первый татарин бился против Коловрата яростно, но недостаточно умело. Он так махал саблей, пытаясь устрашить бородатого русича в доспехах, что воевода быстро понял – перед ним сильный, но не самый опытный воин. Отбив два мощных удара, которые должны были рассечь его напополам, Коловрат изловчился и вонзил свой меч в пах татарину одним коротким ударом. Кожаная куртка треснула, по мечу заструилась кровь. Татарин охнул, чуть опустил саблю и, словно не веря своим глазам, уставился на рану. В этот момент он оказался спиной к стене и лицом к Коловрату. Неожиданно полумертвый татарский воин вздрогнул, качнувшись вперед, потом еще и еще раз. Выронил меч и, с удивлением посмотрев на воеводу, рухнул на колени. Из его спины торчали сразу три стрелы.

– А вот за это спасибо, – усмехнулся Коловрат, отступая на шаг, – можно сказать, от смерти спас.

Татарин бросил ошалелый взгляд на русича, распластался на досках и умолк навеки. Рядом Ратиша загнал своего противника к самой лестнице и там, пронзив насквозь, отправил в полет через ограждение стены ударом ноги.

– А ну, подмогни, Евпатий Львович! – крикнул тотчас Ратиша, хватаясь за один край лестницы.

Коловрат, прислонив меч к стене, тут же схватился за другой. Вместе они поднатужились и, оторвав крюки от мерзлого дерева, оттолкнули тяжелую лестницу. Снизу из полумрака донеслись крики и яростные ругательства. Десяток татар был уничтожен. Рядом раздался треск последней, облитой горящей смолой лестницы. Прогорев, она обрушилась и погребла под собой еще несколько человек.

– Пригнись! – едва успел крикнуть Коловрат Ратише, ныряя под частокол, когда над их головами засвистели стрелы. В ярости татары пускали волну за волной, но вызвали только ответный смех. Воевода повеселел. Он уже втянулся в драку и был готов схватиться хоть с дюжиной врагов прямо сейчас. Но не для того князь его сюда поставил, чтобы самому мечом махать. За всю Рязань отвечать должен был Евпатий.

Ратники давно заметили появление воеводы. А вскоре рядом оказался и Бушуй.

– Благодарствую, Евпатий Львович, – прохрипел он осипшим голосом, стараясь перекричать грохот сражения, – вовремя ты здесь случился.

– Ну, подмогнули маленько, пора и честь знать, – произнес воевода так громко, чтобы Бушуй его тоже расслышал. – Дальше ты тут и без меня справишься. Люди у тебя есть. Держи стену – ни шагу назад. А мне еще кое-куда прогуляться надо.

В этот момент над их головами пролетел огненный шар и, рухнув на один из домов Среднего города, разлетелся вдребезги, обдав крышу огненными брызгами. Тотчас в доме начался пожар. Заметались испуганные фигурки людей, едва различимых во мраке.

– Запалить Рязань хотят супостаты. Хорошо, что зима на дворе, – словно рассуждая сам с собою, произнес воевода. И обернувшись к Бушую, добавил: – Стену береги, огонь сразу туши, если заполыхает. Пожар нам не надобен. А за такими стенами отсиживаться можно долго. Ну, ты и сам знаешь.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Бушуй, отползая.

Евпатий на мгновение задержался, разглядывая княжеский кремль. От Среднего города его отделяли стены и ров, через который сейчас был перекинут подъемный мост. Из ворот кремля по мосту выехал небольшой отряд всадников. Втянувшись в Средний город, отряд вскоре пропал меж боярских теремов, затерявшись на улицах.

«Князь, что ли, куда направился? – подумал воевода, вглядываясь во мглу, но так и не смог больше разглядеть никого. – Ладно, скоро узнаем, когда с докладом явимся».

Покинув стену, Коловрат с Ратишей спустились к своим коням и, оказавшись в седлах, направились в сторону Южного предградия. Проезжая вновь неподалеку от своего дома, воевода осмотрел место падения двух зажигательных горшков. Оба едва начавшихся пожара рязанские жители уже потушили своими силами, зима и снег тому благоприятствовали. Остальная часть Среднего города пока не пострадала. Не повезло пока только терему Доброжира, в который угодил огромный валун, облитый зажигательной смесью. Что не рухнуло, то сгорело.

– Жив ли хозяин? – осведомился воевода, подъехав к уцелевшим воротам, возле которых толпилось несколько человек, среди которых он разглядел главного приказчика.

– Помер наш хозяин, – с растерянным видом ответил приказчик, – аккурат в доме был в то время. Его и раздавило. Слава богу, боярыня жива.

Помолчав, приказчик вновь посмотрел на воеводу.

– Что же нам делать теперь, Евпатий Львович?

– Пожар тушите покамест. Добро спасайте, – посоветовал Коловрат, нахмурившись. – Да на небо поглядывайте, приступ только начался. Если переживем – там видно будет. Боярыню берегите, она и скажет вам потом, что делать.

Глянув на свой терем, что виднелся в отсветах пламени неподалеку, воевода пришпорил коня и поскакал вон из Среднего города. Вскоре Коловрат с Ратишей оказались у перекрестка улиц, одна из которых вела в сторону Исадских ворот, где к тому времени разыгралось настоящее сражение. Камни барабанили по стене, которая, к счастью, была укрыта мощной бревенчатой крышей и выдержала не одно прямое попадание из камнеметной машины. На глазах воеводы загорелась стена Исадской башни, – об нее разбились сразу два горшка с зажигательной смесью. Обстрел здесь был заметно сильнее, чем в Среднем городе.

Глянув через море раскинувшихся крыш в сторону Южного предградия, где тоже шел ожесточенный бой, воевода решил сначала задержаться здесь, чтобы самому оценить обстановку. Повернув коня, Коловрат направил его по узкой улочке к воротам, но вскоре вынужден был остановиться, уткнувшись в людскую массу, запрудившую все подходы к башне. У ворот столпились ратники, на первый взгляд не меньше сотни.

– Чьих будете? – громко вопросил воевода, осаживая коня у ворот.

– Сотника Наума люди, – ответил один из бойцов.

– А сам он где?

– На башне, – был ответ, – оборону держит.

– А ну расступись! – приказал Коловрат. – Дай дорогу воеводе.

Поднявшись с Ратишей на стену, Евпатий быстро разыскал Наума, который действительно находился в горевшей башне. Сотник командовал тушением пожара. К тому моменту, когда воевода, преодолев несколько пролетов узкой лестницы, оказался на самом верху башни, пожар был уже потушен.

– Здрав будь, – поприветствовал расторопного сотника воевода, возникая словно из-под земли.

Ратиша неслышной тенью встал позади Коловрата.

– И тебе не хворать, Евпатий Львович, – ничуть не удивился Наум, продолжая разглядывать примыкавшую к башне стену. Там из темноты наверх карабкались по лестницам татары.

Кроме воеводы, Ратиши и сотника, на верхнем ярусе башни находилось еще трое – два арбалетчика и один лучник. Еще с десяток стрелков скрывались на нижних ярусах. И у всех была работа.

– Ну, что тут у тебя? – перешел к делу Коловрат, всматриваясь сквозь мглу в то, что происходило под стенами.

– Все лезут и лезут, – сплюнул от досады сотник, – как тараканы. Чую, надолго это.

Татары действительно стягивались к Исадским воротам со всех сторон и ползли наверх по приставным лестницам. В наступивших сумерках передвижения отдельных отрядов в тылу нападавших были почти незаметны. Но у рва перед башней, который татары снова завалили вязанками хвороста, воины врага передвигались уже не особо прячась. А кое-где даже с факелами. В одном из таких ярких пятен Коловрат разглядел махину на колесах, которую толкало несколько дюжин человек. Рядом с ними кружил отряд всадников с луками.

– Таран тянут, – выдохнул Наум, – скоро ворота сотрясать начнут. А их едва залатать успели опосля первого приступа.

В этот момент послышался громкий свист. Из окружающей тьмы на защитный навес стены справа от башни обрушился огромный камень. Очередного попадания уже подломленная во многих местах крыша не выдержала. Рухнула, придавив несколько ратников. Громкие стоны, раздавшиеся из пролома, были тому подтверждением. Вслед за этим Коловрат заметил небольшой огонек, вдруг загоревшийся во мгле на другой стороне рва. И вскоре прямо в башню прилетел горшок с зажигательной смесью. Угодив чуть пониже того места, где стоял Коловрат, горшок разбился вдребезги, обдав его жаром. Воевода едва успел укрыться от разлетевшихся во все стороны черепков. Пожар на бревенчатой стене занялся с новой силой.

– Метко бьют, сволочи, – сплюнул Коловрат, осторожно распрямляясь, – не ровен час, спалят нас к чертовой матери. Вот если бы их приструнить немного. Как думаешь, далече пороки стоят?

– Не очень, – рассудительно заметил Наум, – две сотни шагов ото рва, может три[72]. Не дальше.

– Вот и я так думаю. Так может, выйдем навстречу дорогим гостям? – хитро подмигнул воевода, которого опять потянуло ввязаться в драку. – А, Наум? Я там внизу у башни твою сотню видал. Для короткой вылазки достаточно. Если повезет, изничтожим пороки. Замолчит на какое-то время татарин, а нам передышка выйдет. Заодно и таран новый к воротам не дадим подтянуть.

Наум молчал, размышляя.

– Твоя правда, Евпатий Львович. – выдохнул он, наконец. – Чего тут сидеть? Бить их надо, поганых, пока они сами стену с воротами не проломили.

Словно в подтверждение его слов еще один большой камень со свистом врезался в стену в том месте, где уже рухнула крыша, и выбил еще несколько бревен из навершия. Справа от Исадских ворот в стене появился внушительных размеров пролом, слава богу, пока на большой высоте от земли. Но татарские лестницы тут же потянулись к нему со всех сторон, словно щупальца морского чудовища.

– Идем, Наум, – выдохнул воевода, глядя на эти разрушения. – Нечего больше ждать. И отряд с самострелами прихвати, у тебя тут должно быть десятка два таких умельцев. Нам они сейчас все понадобятся.

Приказав помощникам тушить новый пожар и держать оборону, сотник направился вслед за воеводой.

Глава одиннадцатая

Дерзкая вылазка

Когда ворота со скрипом отворились, воевода увидел, что татары уже втаскивают таран на насыпь из бревен, которыми вновь был завален недавно очищенный ров перед Исадскими воротами.

– За мной, ребятушки! – воскликнул Коловрат, стоявший впереди строя из пеших ратников. – Угостим незваных гостей.

Подняв меч и прикрывшись щитом, он первым бросился на пехотинцев, охранявших таран. Верный Ратиша устремился за ним. В завязавшейся схватке у ворот звон мечей почти пропадал за воем ветра – вокруг разыгралась вьюга. А свист стрел вообще был не слышен.

Появление русичей за стенами крепости во время приступа стало для татар полной неожиданностью. Рязанцам удалось быстро уничтожить половину охранения тарана, изрубив и сбросив в ров легковооруженных пехотинцев врага. Но едва их заметили конные лучники, гарцевавшие неподалеку, как в русичей тотчас полетели стрелы.

– Эй, – позвал одного из арбалетчиков Коловрат, прячась за тараном, и указал на группу всадников с луками, – снимите-ка мне вон тех, ближних. Задержат, не ровён час. А нам поспешать надо.

Арбалетчик кликнул еще пятерых, и все вместе они открыли огонь по всадникам. Человек двадцать конных лучников находилось на дальнем краю рва, а перед ним, сгрудившись, стояли пятеро пехотинцев с факелами. Это были выжившие бойцы из охранения тарана, только что отбежавшие от него на безопасное расстояние под защиту своей конницы. И благодаря их бегству конные татары теперь были хорошо различимы в отсветах факелов. Воевода просто не мог упустить такой шанс.

Первый же залп арбалетов выбил из седла четверых татарских лучников. Второй залп еще сильнее проредил и без того небольшой отряд. Третий – практически освободил проход. Один из всадников, с короткой арбалетной стрелой в груди, свалился с коня в ров и покатился по обледенелому склону вниз. Размахивая руками, словно живой, он замер, лишь когда уткнулся головой в сугроб на дне.

– Вперед, ребятушки! – выскочив из-за укрытия, вновь закричал Коловрат, перекрывая вой ветра.

Колонна рязанских пехотинцев, чуть задержавшись у тарана, снова устремилась в атаку. Евпатий увидел, как сотник Наум, взмахнув мечом, лично зарубил последнего из татар, что еще оставались на насыпи, пытаясь сдержать внезапный натиск защитников крепости. Остальные, побросав факелы, уже растворились во тьме. Как и редкие выжившие после обстрела всадники.

Рязанцы тоже потеряли не меньше десятка ратников от стрел и татарских сабель. Но воевода не считал потери. Нужно было немедленно развивать наступление, пока на другой стороне рва никого не было. Ибо татарские всадники скоро вернутся с подмогой, и тогда русичам несдобровать. Биться в поле с конницей он не хотел.

В это мгновение очередной горшок с горючей смесью, пущенный из катапульты, просвистел над головами рязанцев. Преодолев положенное расстояние и выплеснув смертоносный заряд на мерзлые бревна, горшок разлетелся вдребезги. Заприметив место, откуда был выпущен этот горшок, воевода окликнул Наума.

– Вон туда, правее бери! – крикнул он, взмахнув рукой.

Сотник кивнул и, выдирая ноги из глубокого снега, повел колонну ратников в указанном направлении.

Оглянувшись назад, Евпатий бросил взгляд на стены. Во время их скоротечного боя осада города не прекращалась. Татарские пехотинцы с остервенением продолжали лезть на стены справа и слева от Исадских ворот. Особенно много пеших татар скопилось напротив пролома. Более того, воеводе показалось, что из-за разыгравшейся вьюги, увлеченные приступом татары даже не заметили вылазки рязанцев. Особенно после того, как все факелы у ворот погасли. Во всяком случае, подход к башне был сейчас очищен от врага. А сами ворота, выпустив сотню Наума, немедленно закрылись.

– Ну вот и славно, – выдохнул пар воевода, – хотя это ненадолго. Скоро опять облепят все ворота. Как бы не перекрыли нам путь обратно.

– Авось, успеем возвернуться под покровом ночи, – заметил на это Ратиша. – До рассвета еще далеко, Евпатий Львович.

– Авось, – кивнул воевода и вдвоем с Ратишей устремился догонять отряд.

Преодолев ров и отдалившись на пару сотен шагов от города, отряд рязанских ратников растворились во тьме леса. Оказавшись среди деревьев и не встречая пока сопротивления, Коловрат даже приказал остановиться. Надо было оглядеться. Все шло слишком легко, и это его настораживало.

«Ладно, – решил воевода, некоторое время прислушиваясь к ночным звукам и заметив вдали зыбкие отсветы огней на небе, в том месте, где должен был находится лагерь Батыя. – Пока везет. Проскочили. В конце концов, это наша земля и с нами Бог».

Новый горшок, заполыхав яркой звездой в ночи, взлетел над лесом совсем рядом. А следом еще два.

– Туда, – приказал воевода, – уже недалеко.

Пробираясь по оврагам между сосен, вскоре рязанцы приблизились к большой поляне, по краям которой горело несколько факелов, воткнутых в снег. Воевода поднял руку, и весь отряд замер, затаив дыхание. Подобравшись ближе, в зыбком свете Наум, Ратиша и Коловрат разглядели четыре метательные машины, возле которых возилась прислуга. Подтаскивали камни и горшки, сложенные неподалеку.

Между лесом и пороками, у самого края поляны, стоял отряд пехотинцев в полном облачении. Воевода быстро перечел их взглядом – десятков пять, не меньше. Что творилось на дальнем конце поляны, разглядеть было невозможно. Да и времени на раздумья тоже не было.

– Атакуем, – шепнул воевода сотнику, медленно пятясь назад, – пусть люди с самострелами подползут поближе меж деревьев и свалят десяток пехотинцев. А потом и мы нагрянем прямо через лес. Обходить некогда. Будь, что будет. Внезапность и вьюга нам на службу.

Наум рассуждать не стал. Только кивнул в ответ.

– Сделаем, Евпатий Львович.

Вскоре отряд арбалетчиков ловко просочился меж сосен почти к самой поляне. Набиравшая силу вьюга заглушала все звуки. Спрятавшись за сосной, воевода не услышал звука выстрелов. Впрочем, как и татары. Зато попадания арбалетных болтов были хорошо заметны. Несколько пехотинцев из крайнего ряда задергались в смертельном танце и рухнули на землю. Остальные не сразу поняли, в чем дело. Возникло замешательство. Строй нарушился.

– Пора, – выдохнул Коловрат и, махнув рукой ожидавшим за спиной бойцам, вместе с Наумом и Ратишей бросился вперед, сквозь лес.

Словно лесные духи рязанцы выскочили из мрака на поляну и обрушились на татар, не ожидавших нападения. Воевода решил одним мощным ударом разделить на две части отряд татарских пехотинцев и уничтожить, благо рязанцев было больше. Поэтому все нападавшие русичи шли сразу за его спиной, не разбегаясь по лесу. А сам воевода оказался на острие основного удара.

Когда он выскочил из леса, татары уже сообразили, что произошло нападение, и повернулись навстречу русским, подняв щиты. Но арбалетчики успели дать еще залп, и в нескольких местах строя вновь образовались бреши. В одну из них и ринулся воевода, нанося разящие удары мечом.

К счастью, татарские пехотинцы были вооружены не копьями, а саблями и топорами. Поэтому сразу же завязался ближний бой. Первого татарина Коловрат приголубил по меховой шапке, что оказалась на голове пехотинца вместо шлема. Череп треснул, как арбуз. Мех пропитался кровью. Пехотинец выронил саблю, упал на колени и исчез среди других тел.

Второй противник оказался вооружен топором. Это был рослый татарин. Настоящий багатур. Он успел нанести боярину мощный удар, который Коловрат отразил щитом. А в ответ всадил клинок багатуру прямо в живот, обтянутый кожаным доспехом поверх теплой одежды. Кожа треснула на морозе, клинок воеводы вспорол внутренности татарину, но тот не сдавался. Только охнул и попытался нанести еще один удар. Однако Коловрат оказался быстрее. Вскинув руку, воевода коротким ударом пронзил грудь противнику и кончил эту схватку. Багатур, не выпуская топора, завалился навзничь, подминая под собя еще двоих пехотинцев. Впереди показался свободный участок заснеженной поляны с пороками и замершей от страха прислугой.

Коловрат быстро огляделся. За левым плечом тяжело дышал Ратиша, только что заколовший своего поединщика. Верткий попался, едва не лишил жизни самого Ратишу. Рядом прорубался сквозь строй татарских пехотинцев Наум, спокойно работая мечом, словно обтесывал бревна. Еще десяток рязанцев яростно рубились с татарами по бокам. Строй пехотинцев, защищавших пороки, не выдержал столь мощного удара и разорвался посередине, как и рассчитывал воевода.

Увернувшись от хлесткого удара сабли и быстро расправившись поочередно еще с двумя татарами, что возникли у него на пути, словно тени из зыбкой темноты, воевода устремился к порокам. Он прихватил с собой Ратишу и дюжину ратников. А Науму предоставил добивать татарский отряд, который уже рассыпался на мелкие группы. Насколько смог судить Коловрат, на поляне больше не было никаких сил, способных помешать его дерзкому плану. Во всяком случае, сейчас. Татары, заряжавшие метательные орудия, были не в счет. Едва узрев перед собой рязанцев с окровавленными мечами, они бросились наутек, побросав оружие, и мгновенно растворились в лесу.

Впрочем, не всем так повезло. Двое от страха споткнулись о разбросанные вокруг камни. А когда поднялись, были тут же схвачены подоспевшими ратниками. Коловрат, подчиняясь внезапно возникшей идее, приказал спеленать их, а не казнить пока. Остальные же разбежались кто куда.

– Пущай бегут, – остановил воевода одного из арбалетчиков, – не трать на них стрелы. Пригодятся еще.

И, обернувшись к Ратише, добавил:

– Давай-ка с пороками разберись. Все веревки и ремни порубить, а сами подпалить. Заготовленные горшки с горючей смесью – сжечь.

Ратиша собрал ратников и бросился выполнять приказание. Спустя малое время три из четырех захваченных пороков были изувечены до такой степени, что уже не представляли опасности для стен и башен Рязани, до которой отсюда было рукой подать. Но воеводе этого было мало. Об искореженные остовы рязанцы разбили несколько горшков с горючей смесью. Коловрат собственноручно выдернул из снега горящий факел и поджег их все, один за другим.

– Знатный костер, – промолвил Наум, появляясь из темноты, – дело сделано. Но пора уходить, Евпатий Львович. Не ровён час, нагрянет конница. Те, кто убег, уже в лагерь наверняка добрались и шум подняли. Могут нас отрезать на обратном пути от города.

Только сейчас Коловрат обратил внимание, что звон оружия за его спиной, и так едва различимый сквозь завывания вьюги, стих совсем. Обернувшись, воевода заметил, что русичи расправились с последними пехотинцами. И теперь собрались вокруг костра, устроенного на поляне воеводой Рязани. Высокие сосны окружали поляну только с трех сторон. А от городской стены полыхавшие пороки отделял лишь невысокий кустарник.

– Много народа потеряли? – осведомился воевода строго.

– Почитай треть, – ответил в тон ему Наум, – а татар всех положили. Повезло нам. Но лучше не искушать судьбу. Пойдем к дому, Евпатий Львович, покудова путь свободен.

– Пойдем, – кивнул Коловрат, разглядывая последнее метательное орудие, которое еще не успели изрубить, и вдруг вымолвил неожиданно для себя: – Хотя погодь-ка еще маленько.

– А ну, стой! – прикрикнул он на удивленных ратников, уже занесших мечи и топоры над обреченным пороком. – Разворачивай его в обратную сторону.

И сам первым ухватился за балку, помогая ратникам.

– Вона ты чего задумал, Евпатий Львович, – усмехнулся Наум, кликая остальных на подмогу, – и то дело.

Всем миром рязанцы поднатужились, и огромная махина, вмерзшая в снег, оторвалась от поверхности. А затем со скрипом стала разворачиваться в сторону лагеря Батыя.

– Навались, соколики! – орал воевода, перекрикивая вой ветра. – С нами Бог!

Вскоре они развернули порок так, чтобы тот смотрел почти в противоположном направлении. Бросив взгляд на отблески огней, что метались по небу над лагерем, воевода решил, что этого будет достаточно. И подошел к связанным «артиллеристам», что сидели прямо на снегу, под охраной нескольких рязанцев.

– Развяжи-ка их, – приказал Коловрат охранникам.

А когда испуганные татары встали напротив него, потирая запястья и ожидая своей участи, произнес по-русски, словно был уверен, что его поймут и без толмача:

– Тащите последний оставшийся горшок, – приказал он татарам, кивнув в сторону орудия. – Заряжайте быстро. Отправим гостинец Батыю, чтобы знал, собака, как к нам в гости без спросу хаживать!

Татары только кивнули. А потом мигом приладили горшок и принялись натягивать жилы с помощью барабана.

– Веселее, соколики! – подмигнул им Коловрат. – Нам поспешать надо.

Вскоре все было готово. Трещали натянутые жилы. Горел подпаленный горшок. Все рязанцы наблюдали за действиями «артиллеристов», только дивясь их ловкости на таком морозе.

– Давай! – махнул рукой воевода.

Взвизгнули жилы, раздался звонкий деревянный стук двух балок, и огненный гостинец улетел в сторону лагеря Батыя. Звуков было не слышно из-за вьюги. Но почти тотчас на краю татарского лагеря воевода увидел яркую вспышку. Коловрат даже удивился, разглядев мощное зарево, словно угодил в целый погреб с зажигательными горшками.

– Молодцы, – похвалил воевода, – метко стреляете. Благодарю за службу!

– Знатно получилось, – усмехнулся Наум, тоже закивав головой.

– Вот теперь, – заявил Коловрат, обернувшись к ратникам, – сжечь порок и к дому!

– А с этими-то чего делать, Евпатий Львович? – уточнил Наум, указав на пленных татар. – Здесь же и кончить?

– С этими? – воззрился воевода на двух татарских «артиллеристов», словно впервые их увидел. – Помогли они нам, конечно. Да только и зла принесли уже немерено. Полстены городской разнесли, того и гляди враг с их помощью в Рязань ворвется.

Коловрат задумался на мгновение и рассудил так:

– Одежу с них снять и привязать вон к той сосне. Повезет – выживут. А нет, так не жалко.

– Может кишки им выпустить для надежности? – не поверил своим ушам Наум. – Чего с этими супостатами цацкаться, вороги ведь?

Но воевода уже принял решение. Покинув поляну с догоравшими пороками, отряд Наума устремился в обратный путь. На этот раз Коловрат решил не прыгать по оврагам, а пройти прямо через кустарник к самому рву, а затем свернуть направо к Исадским воротам.

План удался только наполовину. Беспрепятственно достигнув рва почти по открытой местности, русичи в кромешной тьме подкрались к самой Рязани. Здесь уже стали мелькать разъезды татарской конницы, проносившейся мимо. К счастью, в пылу атаки еще никто не обратил внимание на разгоравшиеся за спиной огни. И на то, что обстрел Исадских ворот прекратился. Выбравшись из кустарника, отряд свернул направо и за спинами атакующих татар, запрудивших ров, устремился в сторону ворот прямо по узкой безлесной полосе.

Тонувший в полумраке настил из бревен, что вел к воротам, все еще был пуст, если не считать десятка пехотинцев. Взобравшиеся на настил татары с удивлением взирали на разбитый таран и мертвые тела своих соплеменников, не понимая, как это произошло.

– Меньше дюжины, – усмехнулся Коловрат на бегу, – быстро справимся. Еще пятьдесят шагов, и мы дома.

– Ты вон туда глянь, Евпатий Львович, – выдохнул Наум упавшим голосом. И вскинул руку в кольчужной рукавице.

Проследив за указующим перстом сотника, Коловрат разглядел в полумраке колыхавшуюся массу тел. Она стремительно приближалась, спускаясь с холма к заваленному бревнами рву возле Исадских ворот.

– Конница, – выдохнул воевода, поневоле ускоряя шаг.

До настила оставалось совсем немного, не больше тридцати шагов. Но расстояние между пешими ратниками Коловрата и татарской конницей стремительно сокращалось.

– Не успеем, – прошептал Наум.

– Успеем! – рявкнул в ответ воевода, и, обернувшись назад, крикнул: – А ну, соколики, резво! Бегом к воротам! Арбалетчики – прикрывать отход, пока все не втянутся.

И, выхватив меч, рванул вперед так, что оставил всех далеко позади. Первым ворвавшись на бревенчатый настил, Коловрат оказался лицом к лицу с десятком татарских пехотинцев.

– Вона вас сколько тут на одного, – ощерился воевода и отбросил щит, подхватив с земли оброненный кем-то из погибших русичей меч. – Ну, подходи, поговорим.

И бросился в схватку с противником, яростно вращая сразу двумя клинками. Но тут же пожалел о своей удали. В воздухе засвистели стрелы. Татарская конница была почти у бревенчатого настила, на который втягивались остатки сотни Наума.

– Придется слиться с противником, – сплюнул от досады Коловрат, пропуская несколько человек к себе за спину и оказавшись в кольце врагов, – так хотя бы от стрел уберегусь, наверное.

И принялся махать мечами вдвое усерднее, поражая то одного, то другого. Несмотря на то, что враги превосходили его числом в десять раз, воевода устроил настоящую огненную круговерть, вышибая искры из татарских сабель, щитов и шлемов. Он сумел умертвить шестерых из десяти, когда подоспели Ратиша с Наумом, быстро добив остальных.

– Открывай ворота!!! – заорал Наум что есть силы, глядя, как тяжеловооруженная татарская конница застучала копытами по бревенчатому настилу.

Часть ратников на полпути развернулась, чтобы принять удар, но была скошена стрелами нападавших. На их место тотчас встали другие, прикрываясь щитами. Ближе всех к татарской коннице оказались арбалетчики, выполнявшие приказ воеводы. Присев на колено, они открыли заградительный огонь. Залп из арбалетов выкосил весь первый ряд татарских всадников. Поскальзываясь на обледеневших бревнах, татары рушились вместе с конями в ров и там находили свою смерть. Многие падали замертво с коней и были затоптаны следующей волной наступавших.

Арбалетчики едва успели сделать второй залп, чуть сдержав атакующую конницу, как лавина бронированных тел поглотила их. Растоптав стрелков, конные татары обрушились на шеренгу ратников с мечами – последнюю преграду между ними и открытыми воротами в осажденную Рязань. Казалось, еще мгновение, конница врага ворвется внутрь и растечется смертоносным потоком по улицам.

– В город! – громко приказал воевода всем, кто еще оставался вокруг него. – Бегом!

А когда последний ратник скрылся за воротами, прошептал, глядя на погибавших дружинников:

– Простите, други. Мы отомстим.

Коловрат едва успел протиснуться в узкую щель, прежде чем массивные створки Исадских ворот сомкнулись за ним. Перед самым носом разъяренных татар.

Глава двенадцатая

Удар в спину

Всю ночь посланцы Батыя яростно атаковали город, пытаясь пробиться в Рязань одновременно с трех сторон. Особенно лютовали у Исад и Южного предградия. Но вылазка, в которой погибло две трети воинов Наума, сделала свое дело. Обстрел Исадских ворот прекратился, таран был уничтожен, а все попытки влезть на стену отбиты. Даже пролом не помог.

Защитникам Южного предградия было тяжелее. Там метательные орудия татар еще работали, исправно разрушая стену и забрасывая город зажигательными горшками. Начался пожар в Столичном городе, занялись купеческие лавки. Сгорела одна из кузниц самого боярина. Огонь так разбушевался, что едва не дошел до Успенского собора. К утру пожар все же успели остановить, но выгорел почти целый квартал.

Добравшийся туда на рассвете воевода поднялся сначала на Ряжские, а затем на Южные ворота, прошелся по стенам. Бой был жаркий. По всему выходило, что Батый решил взять сегодня город во что бы то ни стало и бросил на него большие силы. Но осажденные рязанцы стояли насмерть. Раскаленная смола лилась со стен на головы врагов, летели вниз камни и бревна. Лучники Рязани достойно отвечали татарским, а летучие отряды арбалетчиков вообще стали для врага полной неожиданностью.

Когда взошло солнце – приступ продолжался. Свежие татарские части сменяли разбитые и перемолотые рязанцами во время осады, и все начиналось снова. Защитники города держались из последних сил, а татары, похоже, считали их бессмертными.

Воевода организовал еще две вылазки, в которых смог уничтожить тараны у Ряжских и Южных ворот. Но дальняя вылазка к порокам, что молотили по городу почти непрерывно, уже не удалась. Обозленный ночным успехом рязанцев Батый выставил внушительные заграждения из пехоты и конницы перед пороками на обоих направлениях, сделав внезапную вылазку со стороны города невозможной.

Тогда Евпатий решился на отчаянный шаг. Взяв три сотни конных ратников, он прямо посреди белого дня выехал из города и прошерстил татарские порядки вдоль стен Южного предградия, сметая все на своем пути. Порубив несколько сотен татарских пехотинцев, рассеял и отогнал их от города. А затем развернулся и атаковал в лоб пороки у Ряжских ворот. Не ожидавшие такой смертельной наглости от осажденных татары приняли бой, но были разбиты. Евпатий уничтожил все камнеметные машины на северных подступах и хотел уже атаковать южные, но не успел. Подошли крупные силы татарской конницы. Воевода решил сохранить свой отряд всадников, потерявший не меньше сотни витязей в том бою, и отвел оставшихся в город.

С той поры натиск заметно ослаб. И хотя еще двое суток татары непрерывно атаковали Рязань, к концу третьего дня их силы иссякли. Гром сражения стих. Своими глазами с полуразрушенных стен Южного предградия Евпатий вместе с Ратишей наблюдали, как татарские пехотинцы покидают ров, отходя вглубь леса. Горы мертвецов, словно курганы, окаймляли теперь Рязань. А медленно падавший снег постепенно укрывал следы этой смертельной жатвы. Вскоре вокруг все опять стало белым-бело, словно и не пролились прямо здесь целые реки крови.

– Похоже, отбились пока, – тяжело выдохнул воевода, вытирая испарину со лба, – может, передышка небольшая выйдет.

Но, проехав по округе и посчитав собственные потери рязанцев, Евпатий посмурнел. А затем, не раздумывая, направился прямиком в княжеский кремль. Юрий воеводу принял немедля, усадил за стол и даже чаркой медовухи угостил.

– Выпей, воевода, заслужил, – усмехнулся Юрий, слегка повеселев. – Да отдохни маленько, прежде чем разговоры разговаривать. Такой приступ отбили. А сколько татар погибло!

– Отбились, слава богу! – выдохнул воевода, с удовольствием опрокидывая чарку. – Всем миром бились и отогнали ворога. Но я приехал, княже, тебе другое сказать. Много и нашей крови пролилось в эти дни. Несть числа твоих храбрых воинов погибло. Прости меня, княже, но еще один такой приступ мы не сдюжим, ежели подмога не подоспеет.

Заявил это воевода в зале с резными колоннами для приемов особливых гостей. Сидя за накрытым столом и поглядывая сквозь узкие слюдяные окна терема на Средний город, видневшийся отсюда. Слуг, как обычно при тайном разговоре, не было.

Услышав такие речи, едва повеселевший князь вновь стал хмурым. Молча отпил вина, затем встал и подошел к ближнему окну, вперив тяжелый взгляд в даль. Постоял так, раздумывая о чем-то. Воевода не мешал расспросами. Любил князь Рязанский размышлять, разглядывая город и лесные просторы. А сейчас было, о чем подумать. Пока Юрий смотрел в даль, за окном быстро темнело.

– Значит, говоришь, не сдюжить нам новый приступ? – произнес князь спокойно, словно смирившись со своей судьбой.

Сказав это, Юрий вернулся за стол. Откинулся на резной спинке кресла и выпил еще вина, а затем вдруг резко стукнул пустым золоченым кубком по столу.

– Дозволь, княже, слово молвить, – тихо попросил Коловрат.

– Да ты уж молвил, – горько усмехнулся Юрий, – порадовал, воевода, нечего сказать.

Но потом взял себя в руки.

– Говори, чего хотел.

– Есть у меня мыслишка, как оттянуть новый приступ, который может стать для нас последним, – осторожно произнес воевода, чуть подавшись вперед. – Только дозволь узнать сперва, пришла ли весть от великого князя? Идет ли подмога?

Князь Рязанский поморщился и резко дернул головой, словно только и ждал этого вопроса. Боярин понимал – ходит по краю, но иначе было никак.

– Нет никаких известий, Евпатий. Ни от великого князя, ни из Коломны, – тихо проговорил Юрий.

– Ну что же, – словно бы не расстроился воевода, – дело ясное. Тогда нужно дальше тянуть время. Но не просто ждать запершись, а самим врага беспокоить.

– И как же ты, воевода, его беспокоить собрался? – поневоле усмехнулся рязанский князь. – Сам же только что мне поведал, что защищать город более некому. Хочешь последних собрать и на вылазку в чисто поле выйти, Батыя захватить?

– Мысль хорошая, – заметил на это Коловрат, – но я другое имел в виду. Все, кто город обороняет, пущай здесь пока остаются. Каждый ратник теперь наперечет. Я говорю про мужиков с вилами, что по твоему приказу загодя собрал и недавно под Рязань привел. Да в лесах ближних запрятал. Есть там и немного ратников.

В глазах князя промелькнул озорной огонек. Судя по всему, он напрочь забыл про ополчение.

– Они сидят там почти седмицу без дела и ожидают приказа, – продолжал воевода, прочитав одобрение во взгляде. – Батыя победить людей там, конечно, не хватит. Но вот врагам кровь пустить, пороки попортить, отвлечь от очередного приступа и время потянуть, народ найдется.

– Продолжай, – приказал Юрий, снова став спокойным, как на военном совете перед битвой у Воронежа.

– Думаю я, княже, что настал час все наши резервы в ход пустить. Хватит им в засаде сидеть. Если не сейчас, то потом уже поздно будет, – закончил воевода, – а потому, дозволь мне из города отлучиться на пару-тройку дней через твой тайный ход. Татары пока присмирели. Раны зализывают. Раньше на новый приступ не осмелятся. А больше трех дней мне, думаю, не потребуется. Схожу, дам наказ и назад. Пусть тылы татарские побеспокоят, пару обозов сожгут, если повезет – пороки изничтожат. Батый нервничать начнет, по лесам за ними гоняться. А нам это все только на руку выйдет. Глядишь, и подмога подоспеет.

– Смотри только там, не увлекайся, – напутствовал его князь, давая позволение на эту затею, – наказ дашь и назад. А то я тебя знаю, сам полезешь в пекло. Мне воевода здесь нужнее.

– Так и будет, – успокоил его Коловрат, отводя глаза в сторону. Ибо не был до конца уверен, что сможет удержаться от хорошей драки, если такая случится.

– Один пойдешь? – с прищуром во взгляде спросил князь Рязанский, словно почуяв неладное.

– Ратишу возьму, – решил Евпатий, – вдвоем сподручнее. Дело тайное. А он один только про ход сей ведает, кроме нас. И никого более в это дело посвящать не буду.

– А как же приказчик твой? – напомнил Юрий.

– Захар… могила, никому не скажет, – ответил с заминкой Коловрат, – его пока здесь оставлю. Мало ли что в дороге случиться может. Не боец он все-таки, а приказчик. Ему хозяйством больше пристало заниматься.

– Добро, – кивнул князь и добавил: – А за Захаром твоим я сам присмотрю.

От таких слов воеводе почему-то не стало спокойнее за судьбу приказчика. Времена лихие, мало ли что мог надумать князь для сохранения своей тайны. Дело было государственное, и Захару не повезло стать его свидетелем. Свидетель в любые времена – судьба опасная.

«Ладно, – отогнал мрачные мысли подальше воевода, исподволь поглядывая на вновь призадумавшегося князя, – авось, до моего возвращения ничего с ним не случится».

Услышав обещания князя насчет Захара, Коловрат только похвалил себя за то, что рассказал про тайный ход жене.

«В крайнем случае она девка боевая, сама выберется, – рассудил воевода, – а мне пока думать надо, как Рязань спасти».

– Когда пойдешь? – вернулся к разговору Юрий, вновь наливая вина в кубок.

– А сегодня в ночь и пойду, – решил Коловрат, недолго думая. – Сейчас вернусь в терем, отдохну маленько, а затем в путь. Терять время нельзя.

– Добро, – кивнул Юрий, – жду вас обоих к ночи.

А когда воевода встал из-за стола, вдруг окликнул его в дверях.

– Евпатий, ты, когда сюда подземным ходом шел, – произнес князь как будто между прочим, – никаких отвороток не приметил?

– Нет, не приметил, – слукавил Коловрат. – Напрямки шли от края до края, никуда не сворачивая. Да и темно там, княже. Ни черта не видать. Факел чахлый был, да и тот едва не потух у самой дверки твоей. А что?

– Да так, – отмахнулся Юрий, ухмыльнувшись, – ничего. Давно сам туда не спускался. Позабыл, что там да как. Боюсь, чтоб ты не заблудился да в подземелье не сгинул.

– Там блудить особо негде, – успокоил его воевода, – иди себе, да иди, согнувшись. Главное, чтобы факел горел исправно.

Князь кивнул и отпустил его с богом.

Мерзлая земля пополам с песком глухо скрипнула под сапогами воеводы, когда он, согнувшись в три погибели, остановился напротив массивной, собранной из нескольких слоев дуба и окованной медью дверкой.

– Почти пришли, – выдохнул Коловрат и протянул чадивший факел Ратише, – а ну, подержи.

Верный спутник воеводы перехватил факел и приподнял его повыше, чтобы осветить замочную скважину. Но в усердии ткнул фитилем в земляной потолок. Факел зашипел, огонь заметался, но не погас.

– Тише ты, – одернул ретивого помощника Коловрат, побрякивая связкой ключей на поясе, – смотри не погаси огонь, покудова я дверку не отпер.

Приноровившись, Коловрат ловко вставил хитроумный ключ в замочную скважину, провернул и толкнул дверь. Медные петли скрипнули, отворяя проход в «предбанник».

– Вот теперь точно дошли, – произнес воевода и шагнул внутрь, велев Ратише водрузить факел в специальную подставку на стене.

Накануне Коловрат едва смог немного поспать да с женой проститься, как уже следовало отправляться в путь. Времени было мало. И вот они уже прошли в обратном направлении весь потайной лаз. До выхода на поверхность оставалось буквально пару шагов.

Заперев за собой массивную дверь в подземный ход, Коловрат разрешил Ратише немного отдохнуть на лавке: все ж таки передвигаться в согбенном состоянии было занятием утомительным. А сам, сделав пару шагов, завозился у второй дверки. Вскоре и она, с утробным скрипом, отворилась.

Снаружи ворвался свежий воздух, разбавляя тяжелый и затхлый запах подземелья. Вдохнув с наслаждением полной грудью, Евпатий почуял запахи зимнего леса: пахло соснами и снегом. Даже глаза на мгновение закрыл от удовольствия.

– Идем, Ратиша, – произнес он, наконец, с трудом открывая глаза, – пора на свет божий выбираться. Хотя, может, еще и не рассвело.

И, потушив факел, нырнул в узкий лаз, находившийся на уровне живота. Оказавшись в закутке за дверью и пропуская бывалого ратника вперед, воевода напомнил шепотом:

– Только осторожно. Мало ли что там снаружи.

– Не боись, Евпатий Львович, – подмигнул ему Ратиша, – не впервой.

Пока Коловрат запирал вход в тайное подземелье, бывалый ратник протиснулся за угол и стал пробираться по узкой расселине меж камней. Вскоре Коловрат и сам проследовал тем же путем. Осторожно отодвинув ветки одной из разлапистых елей, что надежно прикрывала расселину от посторонних взглядов, и сделав несколько шагов, воевода оказался на берегу знакомого озерца. Ратиша уже давно стоял здесь, внимательно обшаривая взглядом окрестности и прислушиваясь к звукам.

Светало. Первые лучи окрасили в алый цвет кроны вековых сосен, отчего сумрак по низинам стал на время только гуще. Место выглядело глухим и хорошо укрытым от постороннего взгляда. Чуть в стороне возвышался небольшой скальный обрыв. Ручей все так же падал с него саженей на пять, деловито журча под коркой льда. За последние дни снег шел уже несколько раз, и чужих следов Коловрат вокруг не приметил. Не считая отпечатков лап беспокойного зайца и лисицы, которая кралась его по следу.

– Вроде тихо, – выдохнул Ратиша, – чужих нет.

– Идем, – кивнул в ответ воевода, – надо поспешать, пока не рассвело совсем. До полудня хочу быть уже в лагере Лютобора.

Сделав на всякий случай приличный крюк в противоположную сторону от входа в подземелье (мало ли какие лисы тут бегают), Коловрат и Ратиша обошли озерцо по дальнему краю, запутав следы, а затем направились вдоль ручья вверх. Туда, где находилась уже известная им тропа, что вела в лагерь к Батыю. Прокравшись меж заснеженных елей к самой кромке тропы, они уже собрались перемахнуть ее с ходу, но тут Коловрат услышал знакомый стук копыт по мерзлой зеле и сделал знак замереть. Оба русича прильнули к соснам, слившись со стволами в полумраке.

Где-то совсем рядом, почти над их головами, простучали копыта татарских коней. Выдохнув еще три раза для надежности, воевода сказал шепотом «Пора» и, ухватившись за сосну, первым выбрался на тропу из заснеженного русла ручья.

Быстро оглядевшись, убедился, что никого нет. Подал знак Ратише. Сам же одним прыжком переметнулся на другую сторону и стал карабкаться на вершину холма, цепляясь за деревья. Ратиша также преодолел тропу без приключений.

Вскоре они уже были далеко от места возможного появления татарских отрядов. Шагали сквозь заповедный лес, разыскивая в лучах рассвета приметы, по которым можно было выйти к лагерю ополченцев.

– Прости меня, Евпатий Львович, за любопытство, – впервые с момента выхода на поверхность заговорил Ратиша, которому надоело в полной тишине пробираться сквозь бурелом, – ты ратное дело в тылу татарском задумал учинить? Важное, небось. Неспроста же сам опять сюда пошел, а не меня одного отправил с наказом, как грозился. Чую я, не хотел тебя князь отпускать.

Коловрат нагнулся, чтобы пролезть под огромной корягой, и распрямившись, наконец, ответил.

– Верно. Пришла пора татарам хвост накрутить как следует. Потому хочу сам в этом деле поучаствовать.

– И как мы это сообразим? – уточнил Ратиша, следом пролезая под корягой.

– Пока сам не знаю, – обескуражил его ответом воевода, – за то время, что мы в Рязани осаду держали, много воды утекло. Давай сначала в лагерь доберемся. Белояр с Лютобором, думается мне, тоже сложа рук не сидели. Разузнали что-нибудь о делах татарских. Вот поговорим с ними, там и наше дело само собой сладится.

– Добро, – кивнул Ратиша, устремляясь вдогон за Коловратом, который явно торопился и терять время на долгие разговоры не хотел.

Вскоре они преодолели бурелом. Небо быстро светлело, разгоняя остатки предрассветного тумана по кустам и корягам. И вот деревья раздвинулись, внезапно выпустив путников на поляну. Евпатий поднял глаза и вновь узрел перед собой огромные валуны. Вырванные из скалы словно рукой великана и поставленные на поляне, эти валуны немного расступились, обнажая узкий, похожий на щель, проход в глубину скальной гряды.

– Ну, вот и добрались, – вымолвил воевода, разглядывая скалы в поисках тайных стражников, которых тут не могло не быть. – Сейчас и поговорим за жизнь.

Глава тринадцатая

Совет у костра

Прикрытый со всех сторон скалами, костер горел в полную силу, щедро одаряя сгрудившихся вокруг него людей теплом. Но дыма при этом почти не давал. Черные завитки, изредка поднимавшиеся вверх, быстро разрывал и разносил по окрестностям незлобивый ветер, дувший сейчас в сторону болот. На костре дожаривалась туша небольшого кабана, добытого охотниками в местных лесах. Часть ее уже отрезали и раздали собравшимся.

– Ну, как тебе место, Белояр? – повторил свой давний вопрос воевода, с удовольствием прожевывая свежее мясо. – Осмотрелся?

– Было время, – кивнул сотник, усмехнувшись. – Место знатное.

– Что узнал? – вопросил воевода, наклонившись ближе к огню.

– Удивил ты, Евпатий Львович, – все же потянул с ответом Белояр, – что сам к нам возвернулся. Думал я – Ратишу с наказом пришлешь.

– Не утерпел, – признался Коловрат, обводя собравшихся хитрым взглядом и подмигнув Ратише. – Решил сам вас проведать. Да встряхнуть хорошенько. А то застоялись вы тут без дела, охотнички.

Кроме Белояра и Коловрата, на длинных бревнах в низине у костра расположились только Лютобор и верный Ратиша. Чуть поодаль виднелись шалаши да землянки ратников, в самом конце оврага было обустроено место для коней. То и дело мимо сновали мужики, каждому из которых Белояр придумал занятие – дрова заготавливать, зверя бить на охоте, добывая пропитание ополченцам, строить жилье или ходить за конями. Тысяцкий был в лагере главным надо всеми, а сотник, по разумению Коловрата, поставлен старшим над мужиками. Жизнь в тайном лагере, укрывавшим сейчас больше полутора тысяч человек, была налажена вполне по-походному. Но Коловрат прибыл сюда не просто с проверкой.

– Давай рассказывай, не томи, – с нажимом произнес воевода, глядя в глаза сотнику. – Скоро темнеть начнет. Что в округе деется?

– Ну так вот, – начал издалека Белояр. – Пока ты, Евпатий Львович, находился по делам княжеским в Рязани и тайными тропами невесть как сюда возвернулся, я велел своим охотничкам основательно прошерстить окрестности лагеря. Но так, чтобы татар не дразнить покудова. Отправил их во все стороны.

Белояр умолк ненадолго, перевел дух, прожевал кусок мяса, скользнул взглядом по верхушкам сосен и продолжил:

– Первый отряд несколько дней назад отправил я подходы разведать к самому татарскому лагерю. Нашли они тропу недалече отсюда, если через бурелом идти. По ней почти до самого лагеря и пробрались.

Коловрат с Ратишей молча переглянулись.

– И что там? – не выдержал воевода. – Можно ли к обозам и порокам подобраться?

– Эта тропка не главная дорога в лагерь, – спокойно продолжал сотник. – По ней только разведчики да посыльные скачут. Основные обозы с продовольствием в лагерь Батыя с юга идут, по той самой дороге, что мы сюда добирались. И отряды конницы тоже по ней часто в лагерь стекаются.

– Эх, если бы перерезать эту ниточку… – пробормотал воевода в задумчивости, но сделал знак Белояру продолжать.

– Эта ниточка важная, но не главная, – удивил его сотник, – основные войска по льду рек Рановы и Прони сюда подходят. Но не все здесь остаются. Часть их уже пошла дальше на север. К Зарайску, Переяславлю и Коломне.

При упоминании о Коломне воевода невольно вздрогнул, вспомнив недавнюю беседу с князем. Белояр же покончил с мясом, вытер руки о штаны и продолжал:

– А если про здешний лагерь говорить… так вот, с того места, куда разведчики мои добраться смогли, видать было, что лагерь крупный выстроили татары. Народу много там. Десятки тыщ, не меньше. Без числа юрты стоят на холмах, все поля окрестные усеяли. Табуны коней пасутся недалече.

– И чем они кормят только коней этих? – вдруг спросил воевода как бы сам себя, слушая, как потрескивают дрова в костре.

– Я с теми разведчиками потом еще раз к лагерю ходил, – заговорил Лютобор. – Сам решил все проверить. Видали мы, воевода, что с окрестных сел татары все сено свезли, что нашли. Да и лошадки у них неприхотливые, говорят. Сами себе корм из-под снега добывают. Зима нынче теплая выдалась. Разрыть снег немудрено.

– И все же, – ухмыльнулся воевода, продолжая размышлять вслух, – в таком походе на каждого татарина по два, а то и три коня приходится. Их попробуй прокорми, особливо зимой. Батый, судя по всему, на быструю победу рассчитывал. Хотел числом нас с ходу задавить, али просто запугать, чтоб сдались. Не вышло. И засиживаться ему на одном месте теперь не резон. Каждый день приходится такую ораву людей и коней кормить. А Рязань все стоит да огрызается. Ох, как он зол на нас за несговорчивость. Ему бы дальше по Руси скакать, а он не может.

Коловрат вдруг поднял глаза на Лютобора.

– Вот если бы совсем оголодали лошадки, то и татарин далеко не ушел бы.

– А что, – подмигнул воеводе Лютобор, – сено, что свезли в лагерь, недалече от края лагеря в амбарах деревенских лежит. Ежели подгадать время, да напасть на лагерь внезапно, можно и спалить его.

– Так то же верная смерть, – высказался Белояр, – прямо в лоб на лагерь переть. Там же татар многие тыщи. А у тебя ратников всего семь сотен без малого. Ну, крестьян с вилами да топорами еще тыщу наскребем. И все.

– Прав ты, Белояр, – кивнул на это воевода, – но и ты, Лютобор, тоже прав.

– Это как же, Евпатий Львович? – чуть откинулся на бревне сотник. – Поясни, сделай милость.

– А так, – охотно объяснил Коловрат, – что переть в лоб на татарские рати оно, конечно, смело, но неумно. Полягут все без толку. А с малыми силами надо действовать хитро. Это наша земля, мы тут все тропки знаем. Если разведать все хорошо, да подойти незаметно, можно ударить и несколькими сотнями в одном месте. Пробить оборону, поджечь амбары и утечь в лес.

– Погоня будет, – стоял на своем Белояр, – не уйдет никто.

– А ежели ночью? – предложил Лютобор. – Ночью и напасть можно, и утечь больше возможностей. Лес большой кругом. Они только днем смелые, да большим числом.

– Правильно мыслишь, – похвалил Лютобора воевода, – хотя татарин тоже хитер. Не первый день воюет. Но нам нужно Батыя от нового приступа Рязани отвлечь любой ценой. А про верную смерть говорить… так ее по-любому не миновать. Ежели сиднем сидеть будем, что в лесу, что за стенами, рано или поздно татарин Рязань возьмет и кончит всех. Ждать далее нельзя. Так уж лучше в бою помереть, с мечом в руке. Для того мы сюда князем и поставлены: народ защищать свой.

Коловрат помолчал немного и закончил свою речь:

– Ну, а если все удачно выйдет, то еще и живыми вернемся. Так что готовьте сегодня же ночью нападение. Лютобор, пойдешь в эту вылазку со всей конницей нашей. Налетишь, пожжешь запасы – и назад в лес. Пусть татары на себе свои воинские привычки испробуют. До рассвета все должно быть кончено. Я недавно из Рязани вылазку сделал всего с одной пешей сотней и сжег сразу несколько пороков. А потом с небольшим отрядом конных еще раз прошелся вдоль стен. А у тебя всадников, почитай, целое войско. Пробьешься.

– Так это ты, Евпатий Львович, намедни шум в лагере устроил, – ухмыльнулся Белояр. – Я разведчиков тогда аккурат послал поближе посмотреть, что в лагере деется. Татары до утра суетились, пожар тушили. Много юрт погорело.

– Удачно попали, – отмахнулся от похвалы Коловрат, продолжая свой наказ: – Лютобор, возьмешь еще всех ратников с самострелами, пригодятся в таком деле. Дюжина, думаю, здесь наберется.

Лютобор кивнул.

– Так ты что же, Евпатий Львович, – удивился Белояр, – сам с ними пойдешь?

– Не решил еще, – ответил воевода, – ты давай дальше рассказывай, что в окрестностях деется. Как дослушаю, – решу.

Лютобор отрезал еще кусок мяса, оторвал часть зубами и призадумался, разжевывая. Белояр между тем продолжал:

– Второй отряд охотничков я отправил вдоль тропы в другую сторону, на восток. Тропа сия вскоре раздваивается. Одна к Рязани заворачивает. Туда татары чаще всего гонцов шлют. А вторая дальше идет вдоль Оки и в дорогу лесную превращается. У Рязани много татар, туда мы не совались. Зато прошли охотнички мои по лесу замшелому вдоль дороги сей на восток до самых берегов речки Пары. В тех местах холмы большие, горы почти, глухими лесами поросшие. Да ты сам знаешь, Евпатий Львович. Татар там не много, только разъезды изредка попадаются. А в лесу их вообще нет.

– Так вы что же, – вскинулся Коловрат, – к самой Соколиной горе разведчиков отправляли?

– Ага, – кивнул сотник, – даже чуть подальше. Бешеной собаке семь верст не крюк. Сходили, разведали, покудова ты в Рязани дела делал. Ты же сам хотел. Обошли Соколиную гору и до берегов Пары все осмотрели. Места вокруг глухие. Дичи много, а татар нету вовсе. Далее дорога на Муром уходит. С той стороны к Рязани еще подойти можно. Пути свободные.

– Это хорошо, – кивнул воевода и уточнил: – Значит, никого там не повстречали?

– Никого, – замотал головой Белояр, – только пару медведей взяли. Вон шкуры лежат.

– Это хорошо, – повторил воевода в задумчивости, вспоминая, мог ли кто остаться в тайном убежище у Соколиной горы, где он в свое время готовил арбалетчиков. Но больше уточнять ничего не стал.

– Третий, последний, отряд отправил я на восток, – продолжал докладывать о своих действиях за последние дни шустрый сотник. – Этот отряд ходил на запад к речке Проне. Долго ходил. Дольше всех. Потому что пришлось им татарский лагерь огибать стороной. За болотами, на дальнем конце леса, нашли кузницу, мужики говорят – Васьки Волка. Сказывают, что этот кузнец даже атаманом был у разбойников когда-то. Слыхал я, что многие купцы рязанские ему оружие свое заказывали.

Услышав знакомое имя, Коловрат слегка насторожился, но сделал вид, что впервые его слышит. Про дружбу с Васькой сотник знать не мог, все в секрете держалось. А потому воевода не таясь спросил:

– И что этот Васька, все мечи кует?

– Какое там, – отмахнулся Белояр. – Кузница заброшенной стоит. Ушел он оттудова, похоже, уже с месяц как. Да оно и понятно. Хоть и на отшибе обосновался этот нелюдимый кузнец, до только татарская конница все равно бы его отыскала, ибо рядом шла. Видать, деру дал заблаговременно. Осмотрели мои молодцы все там, но только следы татарских коней нашли на реке.

Ничего не сказал на это Коловрат. Сделал вид, что история с кузнецом его не сильно заинтересовала. Но про себя подумал: «Куда же Васька этот подался и где искать его теперь с моим золотом?» Но потом вспомнил последний разговор, когда они с кузнецом аккурат такой случай обсуждали. Вспомнил название тайного места для встречи, которое прозорливый атаман сам предложил, и успокоился. До сих пор Васька слово свое держал.

«Даст бог, еще наведаюсь туда», – решил воевода, которому не терпелось узнать, как Васька выполняет его тайный наказ.

Закончив свои размышления, воевода встал. И начал прохаживаться вокруг костра, похрустывая подошвами сапог по сухому снегу. Потом остановился и, оглядев ратников, замер. По всему было видно, что Коловрат принял решение.

– Ты вот что, Лютобор, – приказал он, – сейчас же снарядишь и завтра поутру отправишь в лес у Соколиной горы пятьдесят конных ратников. Пусть возьмут еды с собой на седмицу-другую.

– Позволь спросить, Евпатий Львович, – удивился такому наказу Лютобор, – а чего им делать на Соколиной горе? Татар ведь там нету. И куда вести? Лес-то бескрайний.

– То уже не твоя забота, – оборвал его Коловрат. – Ты приказ отдай, да проследи, чтобы готовы были. А утром Ратиша их отведет… И сам назад вернется.

Обернувшись к удивленному Ратише, воевода добавил:

– За день нужно обернуться. Самое позднее – за два. Сделаешь и вернешься в лагерь.

– Понял, Евпатий Львович, – просто кивнул Ратиша.

Расспрашивать не стал, смекнул, что дело тайное. А все остальное, не для чужих ушей предназначенное, Коловрат шепнет ему потом. Без свидетелей.

– Кроме того, – вновь вернулся к разговору воевода, скользнув взглядом по серому небу, готовому вскоре разразиться снегопадом, – отправьте гонцов в лагерь к Еремею. Пора и ему начать войну, хватит отсиживаться. Пусть по тылам со своими мужиками пройдется, на дорогах засады устраивает. Обозы разоряет. В общем, вредит татарам, как сможет.

– Сделаем, воевода, – ответил Белояр, – сегодня же отправлю самых смышленых охотничков.

– А пока мы с Лютобором шуметь в лагере Батыя будем, ты сам, сегодня же ночью, возьмешь три сотни мужиков из ополчения и две сотни конных, – заявил Коловрат. – Кружным путем выйдешь на тропу к лагерю татарскому и пройдешь вдоль нее до отворотки на Рязань. Разведаешь, что к чему. Только иди лесом, на рожон не лезь.

– Так там же татар много, Евпатий Львович, – опешил сотник.

– Говорю же, в лесу хоронись, нападай только из засады. Татар там не так много, как в лагере. Если что, чуток пустить кровь им у тебя сил хватит. Конные ратники при тебе. Надобно нам сегодня ночью татар обеспокоить сразу в нескольких местах.

Белояр призадумался, услышав приказ воеводы. Но перечить не стал.

– После, ежели у тебя все легко обернется или вовсе татар не найдешь, вернешься к развилке, встанешь там и будешь всю ночь стоять. Чтоб никто в спину нам не ударил. На рассвете – возвращайся опять же кружным путем назад.

Сказав это, Коловрат обернулся к Лютобору.

– Ну, а мы с тобой тем временем в лагерь нагрянем. В гости к Батыю. Без малого пяти сотен ратников нам для этого куражного дела хватит вполне. Подберемся неслышно, ударим, запалим сено и назад в лес утечем, как тени. Только нас и видели.

– Твои бы слова да богу в уши, – усмехнулся Лютобор. – Татарин и правда неглуп. Погоня будет, тут Белояр прав. И малой кровью может не обойтись.

– Ничего – отмахнулся Коловрат, – смелость города берет. А бог на нашей стороне. Ежели суждено всем нам полечь в том бою, значит – так тому и быть. Родину защитим от ворога, сколь сможем. А там уж и спросить будет не с кого.

– Ты, значит, с нами в бой пойдешь, Евпатий Львович? – вопросил повеселевший Белояр.

– А то как же, – кивнул воевода, – такая драка и без меня. Хоть князь и не велел, но схожу с вами, прогуляюсь маленько. И назад.

Закончив разговор, воевода отвел Ратишу в сторонку и сказал то, что не хотел говорить при всех.

– Помнишь место потаенное в лесу, где Бушуй арбалетчиков тренировал?

– Помню, – сразу смекнул Ратиша, – сам ведь его и выбирал.

– Отведешь туда полсотни ратников. И еще пяток людей с самострелами. Отыщешь землянки. Поселишь в чаще, чтоб ни одна живая душа про них не сведала. И оставишь там с наказом хорониться до срока и ждать вестей от меня. Отряд этот, чую, не ровён час, мне скоро пригодится может.

Ратиша не стал расспрашивать, на какой случай Коловрат решил спрятать в лесу целый отряд всадников во время осады Рязани, и молча кивнул.

Глава четырнадцатая

Ночной бой

Ночь, к счастью, выдалась безлунной. В воздухе потеплело и небо затянули серые облака. Что было только на руку рязанцам, задумавшим ночное нападение. В темноте они подобрались незамеченными почти к самому лагерю, благо все тропки в округе были уже изучены следопытами. Оставив конный отряд внизу под холмом, чтобы не повстречаться с противником раньше времени, воевода с Лютобором спешились. А затем поднялись наверх, спрятавшись среди сосен и густого подлеска. Вместе с ними на разведку отправилась дюжина специально обученных для таких дел арбалетчиков.

Пробираясь во мраке меж деревьев и натыкаясь на сучья, воевода ненадолго пожалел, что ночка была такой темной. Он боялся, что ничего не сможет разглядеть отсюда в лагере. Но, едва они выбрались на самый верх, понял, что зря беспокоился.

В татарском лагере и без луны был полно света. Внизу, под холмом, где известная Коловрату тропа выходила из чащи к самому лагерю, раскинулось обширное холмистое пространство и на нем – целое море юрт. Даже ночью лагерь Батыя выглядел огромным. Ко всему, дальняя его часть была скрыта за лесом, и отсюда не было никакой возможности понять, на сколько еще верст он простирался в сторону Рязани.

Как оказалось, походные жилища татар были раскиданы не хаотично. Словно круги по воде, широкие полосы юрт расходились от центра круга, в нескольких местах рассеченные узкими проездами-дорогами. Все дороги вели в середину этого пространства. Туда, где виднелся большой шатер и возле него деревянный помост. Несмотря на ночной час, повсюду кипела жизнь: горели костры, ржали кони, передвигались татарские разъезды. Больше всего огней было в центре этого гигантского муравейника, возле главного шатра. В отсветах огней Коловрат разглядел даже целый табун – не то коров, не то волов, – стоявший в специально выстроенном загоне.

– Вот ведь понаехали незваные гости, – сплюнул от досады воевода, прильнув к сосне.

Вокруг лагеря по всей длине выстроились в ряд повозки, сцепленные меж собой. Несмотря на то, что эта сторона лагеря была самой дальней от Рязани, охранялась она тоже неплохо. Вход был возможен только в одном месте, – там отсутствовала повозка. Стерегли его примерно пятьдесят всадников, рассредоточенные почти поровну снаружи и позади линии ограждений. То и дело между ними сновали пехотинцы с факелами в руках.

Сразу за повозками была видна деревня из пары дюжин домов, которая стала частью лагеря, едва здесь появились татары. В ней Коловрат узрел те самые амбары с сеном, о которых рассказывал Лютобор. Три штуки. Длинные и низкие, они сейчас тонули во мраке. Разглядывая амбары, боярин вдруг вспомнил это село. Бывал тут как-то полгода назад по купеческим делам с Захаром. Местные селяне бойко торговали его горшками и амбары свои использовали для хранения всякой кухонной утвари, закупая у Коловрата помногу. Первая деревня была до войны по торговле этим делом.

Только теперь село было не узнать. Захватив его, татары казнили жителей и стали использовать амбары по другому назначению. Пристроили к ним обширный загон для лошадей, ржание которых доносилось даже сюда.

Огней тут было совсем немного, не считая пехотинцев с факелами и нескольких костров за воротами, вокруг которых грелись пешие охранники с луками. Далее шла темная полоса с загонами. Ближайшие юрты начинались примерно в сотне шагов от крайнего загона, охраняемого еще одним отрядом вооруженных всадников. Следующая линия костров виднелась уже за юртами.

– Ну что же, – остался доволен увиденным Коловрат, – вижу твои амбары. Недалече. Подойти можно, но повоевать немножко придется. Главное, чтобы подмога не подоспела, пока мы охрану на входе истреблять будем.

– Значит, на коней, Евпатий Львович, и вперед? – предложил Лютобор, медленно пятясь назад через кустарник.

– Обожди, – поднял руку Коловрат.

Тотчас рядом с ним бесшумно, словно из ниоткуда возник ратник с арбалетом, замотанный в мешковину и почти сливавшийся с деревьями. Более всего он сейчас походил на лешего. Лютобор даже не заметил, откуда тот появился.

– Видишь вон тех пехотинцев с факелами? – тихо вопросил Коловрат ратника, отодвигая ветку.

– Вижу, – ответил леший.

– Подползете поближе, – отдал приказ воевода, – и, как только мы на конях вылетим из леса, положите всех разом. Надо притушить лишние огни. А заодно и конных, сколько успеете.

Призрак молча внимал.

– Дождетесь, как мы подожжем амбары, – закончил воевода, – и прикроете наш отход. Потом назад через лес, дорогу знаешь.

– Сделаем, – прошептал леший и растворился во мраке, будто его и не было.

– Ну, вот теперь по коням, – выдохнул Коловрат.

Снег на тропе до последнего смягчал топот копыт большого отряда. И все же татары, охранявшие дальний вход в лагерь, насторожились. Такого количества конных на этой дороге давно не появлялось. Они даже попытались загородить вход, подкатив стоявшую за ним повозку. Внезапно двое пехотинцев с факелами рухнули в снег лицом. Словно разозленные змеи, факелы зашипели и погасли. Затем распластались те, кто пытался вытолкать повозку, оставив проход открытым. Вслед за ними посыпались с коней еще четверо всадников.

В темноте у въезда в лагерь началась суета, но было уже поздно. С поднятыми мечами передовой отряд Коловрата молча, без криков, обрушился на татар и принялся с холодной яростью рвать их на куски. Все, кто находился снаружи, полегли очень быстро. Сам Коловрат, не дожидаясь исхода первой схватки, ворвался впереди своих воинов в лагерь. Но татары уже успели подготовиться к бою – атакующих русичей встретил град стрел.

Двое ратников, скакавшие рядом с воеводой, упали с коней замертво. Сам Коловрат едва избежал смерти – одна татарская стрела со звоном отскочила от его шлема, а вторая и третья вонзились в грудь коня, пробив доспех. Конь захрипел, но продолжал нести своего седока. «Ох не погладит меня князь по головке, если помру, – усмехнулся воевода, доскакав до шеренги татарских всадников, – но семь бед – один ответ».

Коловрат врубился в татарский строй, нанося хлесткие удары своим мечом и отбивая щитом встречные. А за ним устремились и остальные рязанские ратники. Бились в полумраке, все факелы и даже костер, горевший у повозки, погасли. Но противники чуяли друг друга, словно дикие звери, и точно так же рвали друг друга на куски.

Несмотря на превосходство в числе, возникшее благодаря внезапности нападения рязанцев, в этот раз все прошло не так гладко, как задумывал Евпатий. Бой происходил в узком пространстве, запруженном всадниками. И хотя татары потеряли возможность стрелять из луков, в ближнем бою они показали себя ничуть не хуже русичей. От их сабель погиб не один десяток ратников, прежде чем остатки татар были окончательно истреблены. Множество коней, потеряв седоков, метались сейчас по заснеженному полю.

Зарубив своего последнего поединщика, тысяцкий кружил рядом, опустив вниз окровавленный меч.

– Поджигай! – приказал Коловрат Лютобору, когда все было кончено.

Тот вскинул руку вверх. По его знаку десяток бойцов, ожидавших у входа в лагерь, спешились, подпалили заготовленные факелы и направились к амбарам. Кроме того, половина русичей, еще не участвовавших в схватке, ворвались на территорию лагеря. Одна сотня ратников осталась прикрывать вход на случай внезапного появления татарских войск снаружи. Другая выстроилась напротив ближайших юрт, отделенных примерно двумя сотнями шагов. Там уже возникла суматоха. Татары заметили нападение, и вскоре следовало ожидать ответного удара.

Пока люди с факелами возились у амбаров с сеном и загона с конями, Коловрат всерьез подумывал атаковать ближние юрты. Пока рязанцы смогли застать врага врасплох, но это был опасный и очень многочисленный враг. Совсем рядом находились тысячи татарских воинов. Следовало побыстрее запалить амбары и уходить в лес. Но Евпатий медлил, разглядывая ночной лагерь цепким взглядом. Его так и тянуло уничтожить побольше воинов Батыя. А еще лучше – побольше пороков, чтобы обстрелы Рязани, и так ослабшие после его удачных вылазок, вовсе прекратились. Но главной мечтой было желание отыскать походный шатер самого Батыя и пленить его.

Пока он раздумывал, раздался свист стрел, и конь под Коловратом вдруг покачнулся, а затем рухнул на колени. Воевода перелетел через холку, распластавшись на снегу.

– Жив, Евпатий Львович? – услышал он, вставая, голос Лютобора.

– Пока Батыя лично не поймаю, не помру, – натужно усмехнулся Коловрат, отряхиваясь от снега. – Коня вот жалко.

Раненый конь лежал на боку, издавая предсмертные хрипы.

– Как у тебя? – вопросил воевода, которому тут же подвели другого коня.

– Амбары горят, – доложил тысяцкий, – можем уходить, пока совсем жарко не стало.

Коловрат бросил взгляд на амбары. Те и правда занялись быстро, из открытых дверей вырывались языки яркого пламени. Сено горело великолепно. Еще немного и заполыхают крыши строений, тогда все вокруг осветится, как днем. Рядом бешено ржали татарские лошади, запертые в обширном загоне, вдоль которого сновали рязанские ратники.

В этот момент воевода заметил быстрое движение позади юрт. Отряд татарских всадников, не меньше тысячи человек, устремился к месту прорыва. В отсветах костров были заметны длинные пластинчатые доспехи, переливавшиеся, как чешуя змеи во время движения. Тяжелая татарская конница приближалась, словно настоящая змея, извиваясь между юртами.

– А вот и незваные гости, – проговорил воевода, принявший, наконец, решение. – Ну-ка, Лютобор, запали татарские жилища, чтобы Батыю неповадно было на нашей земле задерживаться. Устрой им стену огня.

Когда десятки лучников подожгли стрелы и огненные гостинцы полетели в сторону юрт, мгновенно вызвав пожар на пути татарской конницы, воевода добавил:

– И вот еще что, Лютобор. Открой загон у амбаров. Выпусти табуны на волю, пусть порезвятся. Не погибать же коням зазря. А мы тем временем в лес утечем.

– Сейчас, Евпатий Львович, – кивнул Лютобор, которому идея с конями понравилась, – устроим суматоху в лагере. Пущай татары пешком ходят. Так сподручнее с ними воевать.

Между тем чуть задержавшиеся из-за неожиданного препятствия на пути татарские всадники обогнули полыхавшие юрты и оказались на дороге, что вела прямиков к выходу из лагеря. Принимать удар тысячи бронированных воинов на открытой местности силами нескольких сотен ратников в планы воеводы не входило.

– Уходим, – махнул рукой Коловрат, заметив, как лавина освобожденных из загона коней с громким ржанием хлынула сквозь распахнутые ворота на открытое пространство, аккурат между строем русичей и татарской конницей.

В лагере наступила настоящая суматоха, все смешалось. Татары поневоле остановились. А русичи, быстро развернувшись, бросились к узкому выходу из лагеря, где на время возникла настоящая запруда. Увидев это, татары не преминули воспользоваться своим преимуществом. Вслед русичами полетела лавина стрел. Прямо из черного неба стрелы посыпались на спины и головы ратников, поражая многих. Потеряв не одну дюжину воинов под обстрелом, рязанцы выбрались из лагеря, но здесь их ждал новый удар.

Неожиданно с дороги, что вела вокруг лагеря, их атаковал большой отряд татарских всадников, буквально смяв одним ударом заслон из сотни русских витязей. Число нападавших в темноте было невозможно понять, но воеводе показалось, что у татар было не меньше пятисот воинов. Их ряды, сверкая в отблесках зарева у лагеря доспехами, исчезали в ночном мраке. А по дороге к татарам все прибывало подкрепление из темного и заснеженного леса.

– Уходим! – крикнул Коловрат, пытаясь перекричать звон сечи, Лютобору. – Уходим в лес! Здесь растопчут.

Оставив около сотни бойцов прикрывать отход, с остальными воевода устремился на знакомую тропу, с которой почти сразу свернул в лес. Краем глаза успел заметить, как слетело с коней несколько ближних татар, явно снятые засевшими на холме арбалетчиками. Но нападавших было так много, что их смерти никто не заметил. Вскоре еще целое море татарских всадников, кое-как пробившихся сквозь обезумевшие табуны лошадей, выплеснулось на открытое пространство из лагеря. Евпатий надеялся на узость тропинок, где численное превосходство не позволит татарам охватить кольцом и уничтожить русичей. А также на темную ночь.

Отчасти так и вышло. Скрывшись из лагеря, выжившие в настоящей мясорубке рязанцы быстро ушли в лес, но на этом бой не закончился. Разъяренные татары вцепились в русичей, словно злая собака в бок медведя, и не отставали. Они даже устремились в ночной лес вслед за ратниками Коловрата и еще долго терзали их, немного поотстав лишь тогда, когда рязанцы углубились в чащу.

Заметив это, воевода велел уцелевшим бойцам разделиться и уходить малыми отрядами. Один из них Лютобор увел на восток, еще несколько отрядов ушли на юг, последний отряд Коловрат повел сам в глубину леса. Но не успел далеко уйти – на первой же поляне его отряд вновь нагнали татары.

Враги попытались охватить его отряд полукольцом, растекаясь по поляне, но встретили на своем пути заслон из ратников-меченосцев. Завязалась жестокая сеча. То и дело в ночи раздавалась крики пораженных насмерть бойцов. Разящая сталь вспарывала кожаные доспехи, разрубала кольчуги, со звоном ударялась о покатые бока шлемов. Яростное сражение хоть и было скоротечным, но задержало отряд Коловрата.

В этой ночной битве сам воевода схватился сразу с тремя с тремя нагнавшими его посланцами Батыя. Первого татарина Евпатий ловко ссадил с коня хлестким ударом в шею, едва не срубив тому голову. Со вторым и третьим пришлось повозиться. Во время схватки они удалились на край поляны. Там всадники долго гарцевали на конях между березами, уклоняясь от ударов. Наконец Коловрат достал-таки одного из них резким выпадом в бок. Раненый татарин вскрикнул и сполз с коня на снег, пропав в потемках. А оставшийся поднял своего скакуна на дыбы, не давая Евпатию возможности подобраться ближе. Да затем опустил его так лихо, что тот ударил копытами в бок коня воеводы.

Скакун под Коловратом покачнулся, оступился, задел впотьмах корягу и завалился на снег с диким ржанием. А воевода кубарем полетел вниз, едва не расшибив лоб о ветку березы. Но не успел Евпатий встать на ноги, как раздался свист аркана, и он мгновенно вновь оказался на снегу, связанный по рукам. Похоже, татары поняли, что перед ними один из предводителей русичей, и вознамерились взять его в плен.

«Не хватало еще к поганым по глупости угодить, – разъярился воевода, пытаясь подняться на ноги. – Говорил мне князь, не ввязывайся в драку». Но получил удар сапогом в спину и уткнулся лицом в снег, замерев на какое-то время. Вскоре рядом с ним послышалась возня и шум. Так, словно еще несколько человек сразу сверзились с коней. Уже решив, что весь отряд погиб, Коловрат осторожно приподнял голову, чтобы осмотреться. Но пока никто не бил его сапогами.

– Вставай, Евпатий Львович, не боись, – услышал воевода русскую речь в темноте, – Все татаре уже на том свете.

Сильные руки подхватили его, резко поставив на ноги. Острый нож вспорол аркан, и Коловрат развел руки в стороны, вновь ощутив свободу в движениях. Осмотрелся. При робком свете луны, показавшейся на небе, разглядел рядом трех «лесных духов» с арбалетами. На поляне стояла неестественная тишина. Лишь несколько всадников смотрели на него, возвышаясь в седлах. Почти весь отряд действительно погиб, но и татары полегли все до единого.

– Вы как сюда попали? – удивился воевода, не скрывая радости.

– Случайно, – ответил ближний из них, – было же велено прикрыть отход и потом в лагерь. Мы сделали дело и напрямки, через лес рванули. К вашей заварушке аккурат и подоспели.

– Вовремя, – поблагодарил воевода, – если б не вы, ребятушки, не сносить бы мне головы. Отвезли бы меня татаре к Батыю и там на ремни порезали.

– Этого допустить никак не возможно, – спокойно ответил один из призраков.

Коловрат потер ушибленное плечо и вновь осмотрел поляну, тонувшую во мраке. Повсюду валялись мертвые тела и бродили кони, потерявшие седоков.

– Поспешать надо, Евпатий Львович, – осторожно напомнил один из них, переступив с ноги на ногу, – не ровен час, еще какой летучий отряд сюда доберется. Они сейчас по всему ближнему лесу рыщут.

– Верно говоришь, – кивнул воевода, схватив за уздцы своего скакуна, который уже давно поднялся на ноги и стоял рядом, нервно фыркая. – Берите лошадей. Уходим отсюда подобру-поздорову.

Коловрат запрыгнул в седло и, сделав знак выжившим всадникам следовать за ним, направил коня к узкой тропке, едва видневшейся между деревьями на дальнем краю поляны. Но не успел он проехать десяти шагов, как почуял движение в темноте. Вслед за этим раздался звон тетивы, свист летящей стрелы, и острая боль обожгла бедро воеводы. Стрела вспорола край штанов, с чавканьем вошла в бок лошади. Конь захрипел от боли, дернулся в сторону, но воевода быстро вернул его на место.

Тотчас один из «лесных духов» позади Коловрата спустил курок арбалета. Татарин охнул, выронил лук и откинулся навзничь. Это был один из раненых всадников, упавших с коня и притворившихся мертвым. Судя по всему, он решил напоследок подороже продать свою жизнь.

– Прости, Евпатий Львович, – повинился арбалетчик, – не доглядели. Жив ли?

– Пустое, – отмахнулся воевода, ломая стрелу и выбрасывая оперение в снег, – царапина. Тут такая темень, что дюжину врагов не узреешь. Идем в лагерь, пока не рассвело.

«Лесные духи» поймали пару коней, бродивших по поляне, и присоединились к отряду. В котором, считая воеводу, в живых осталось семеро. Рязанцы углубились в бескрайний лес, и скоро окрестности лагеря Батыя остались далеко позади. Татары больше не беспокоили. Заходить в лес так далеко они все же не рискнули.

«Хорошо нас потрепали, – размышлял Коловрат, прижимая кровоточившую рану ладонью и посматривая на медленно розовевшее небо, – вот тебе и засадная война. Как бы все не закончилось после первой же вылазки».

Размышляя о том, сколько людей могло сохраниться в других отрядах, Коловрат переехал по льду небольшой ручей. Полпути было уже позади. Наступил рассвет, но под деревьями еще сохранялся морозный полумрак. В это мгновение конь под Евпатием оступился и стал заваливаться на бок. Воевода едва успел соскочить, неуклюже приземлившись в сугроб у сосны.

Раненое животное рухнуло, издав предсмертный хрип. Присмотревшись, Евпатий только сейчас заметил, что из крупа коня торчало две стрелы и еще одна виднелась из груди. Не считая той, что задела ногу Коловрата.

– Спасибо, брат, – тихо произнес воевода, погладив мертвого коня по холке и закрыв ему глаза. – Спас ты меня.

Сзади приблизились остальные всадники. Одни из «лесных духов» спешился, отдав своего коня Коловрату. А сам запрыгнул вторым седоком позади своего товарища с арбалетом.

– Тут уже недалече до лагеря, – пояснил он.

«Двух коней потерял, – промелькнуло в голове воеводы, – веселая выдалась ночь».

К полудню они добрались до лагеря. Дозорные узнали своих, а потому пропустили без долгих расспросов.

У костра, где воеводу осматривал знахарь из охотников, вскоре появился Лютобор. Тот был хоть и усталый, но не ранен. Присаживаться к огню не стал. Остался стоять.

– Что с тобой приключилось, Евпатий Львович? – вопросил тысяцкий, проследив за знахарем. – Стрелу словил? Жив?

– Я ж тебе еще в татарском лагере сказал, – напомнил Коловрат, – пока Батыя не поймаю, не помру.

– Живой, значит, – поневоле ухмыльнулся Лютобор.

– А это, – Коловрат указал рукой на бедро, которое знахарь намазал каким-то вонючим зельем и замотал сухой тряпицей, – ерунда, заживет, как на собаке. Чиркануло только.

Знахарь сделал свое дело и удалился. А Коловрат устроился поудобнее на поваленной сосне, погрел руки у огня и в свою очередь спросил:

– Ты-то чего такой смурной? Сказывай, не томи.

– Белояр погиб сегодня ночью, – выдохнул тысяцкий.

– Садись, – приказал воевода, тоже став хмурым, – чего небо зря подпирать.

Тысяцкий сел напротив Коловрата. Несколько мгновений оба слушали, как трещат поленья в костре.

– Что там стряслось? – наконец, выдавил из себя воевода.

– Добрались они до развилки лесом и в сторону Рязани двинулись, – стал рассказывать Лютобор. – Только отчего-то не таясь, прямо по дороге пошли. И нарвались на конный разъезд. Побили почти всех татар, только один ускакал. А с подмогой назад столько татар вернулось, что почитай все наши ратники полегли. Да мужиков половина сгинула. Разбежались многие кто куда. Белояр отступил и развилку держал, сколько смог, пока остальные в лес уходили. В том бою и погиб. В лагерь только малая часть вернулась из отряда.

– Глупо как-то получилось, – выдохнул воевода, – не думал я, что они прямо в лоб на татар полезут.

– Белояр сам виноват, – вдруг сказал Лютобор, – ему же велено было лесом идти, крадучись. А он прямо по дороге решил по-быстрому прошмыгнуть. Вот и прошмыгнул в гости к Богу.

– А у тебя-то сколько народа вернулось после ночной вылазки? – спросил Коловрат.

– Без малого две сотни ратников осталось, – ответил Лютобор, понурив голову.

– Только две? – едва не присвистнул воевода.

Получалось, что татары в ночном бою истребили почти все основные силы ополчения, не считая полсотни, что увел с собой Ратиша на Соколиную гору. «Этот-то хоть дошел?» – с сомнением подумал про себя воевода, но пока спрашивать вслух не стал. Ратиши в лагере не было. Значит, еще не объявлялся.

«Если до завтрашнего вечера не объявится тогда придется одному в Рязань возвращаться, – нахмурился пуще прежнего воевода. – А то князь заждался уже. Одна надежда, что Ратиша – калач тертый. Просто так не сгинет. Время есть пока, обождем».

– Мужиков сколько возвернулось? – взял себя в руки воевода.

– Сотни четыре наберется. Всего.

– Ну, коли так, – рассудил воевода, – повоюем еще. Сено мы пожгли, часть коней кормить татарам будет нечем. Несколько сотен воинов порубили. Батый в гневе еще сам своих казнит, за то, что кордон не уберегли. А про нас татары решат, что покосили всех, когда мертвецов посчитают. Много наших погибло сегодня, но не зря они жизни отдали.

Воевода вдруг умолк и призадумался.

– Теперь ты один за старшего будешь, без помощников. Затаишься на время, – закончил он свой наказ. – Татары пошныряют по окрестностям, авось не найдут. А там, глядишь, и успокоятся. Ты же сиди тихо и жди от меня весточки.

Лютобор молча кивнул.

К вечеру погода испортилась. Солнце вновь скрылось во мгле. Разыгралась метель. Но Коловрат только радовался, глядя на буйство стихии. Ветер, завывая, крутил снежные вихри и разбрасывал снег по лесу. За ночь намело столько, сколько не было за целую седмицу. «Теперь точно не отыщут», – думал воевода, сидя в землянке.

На рассвете буря утихла. А вместе с тишиной в лагере объявился Ратиша.

Глава пятнадцатая

Последний рубеж

Из окна княжеского терема воеводе была видна давно знакомая картина – несколько башен и часть стены с изуродованным гребнем. С того дня, как он вернулся в Рязань, прошло еще пять долгих дней. Татары молчали. И эта тишина в последнее время напрягала воеводу гораздо больше привычного уху звона оружия.

На второй день после возвращения пришла весточка от людей верных, что Батый, устроив показательные казни в лагере, как и предсказывал Евпатий, вдруг снял значительную часть войск и отправил их в северные земли Рязанского княжества. Задержка осады Рязани, похоже, действительно тяготила татарского властелина. Воевода решил воспользоваться этим и, заручившись позволением князя, отправил Ратишу к Лютобору с наказом лихим наскоком атаковать пороки, вновь выстроенные у Исадских ворот. А, разбив их, прорываться с оставшимися силами в город для усиления гарнизона.

Ратиша вскоре вернулся в город тем же путем. А Лютобор выполнил наказ, отправившись в смертельную для себя атаку с двумя сотнями ратников и ополчением из мужиков. Держать его дальше в лесу Коловрат не видел смысла. Каждая сотня бойцов нужны была теперь в Рязани.

Удар Лютобора в тыл оказался неожиданным для татар, решивших, что они действительно уничтожили в ночной схватке всех нападавших русичей. Охрана пороков в ужасе разбежалась, словно увидела призраков. И Лютобор смог изрубить три порока из четырех, пока не подоспела многочисленная татарская конница. Вот тогда тысяцкому пришлось туго. Татары покосили больше половины его отряда. В город, сквозь Исадские ворота, удалось пробиться буквально пяти десяткам конных ратников да паре сотен мужиков с вилами и дубинами. Но и это была подмога.

Затем прошло еще три дня без всяких происшествий, что тяготило воеводу сильнее, чем битва. Он ожидал немедленного приступа, но татары готовились слишком долго, явно затевая что-то серьезное, а Коловрат не знал, что именно. С другой стороны, каждый день затишья давал надежду на подход подкреплений.

– Значит, княже, так и нет весточек из Владимира? – вопросил вслух Коловрат, стоя у окна терема.

Юрий, сидя в резном кресле за столом с трапезой обильной, замотал головой. Мрачен был князь, хоть и держал наполненный кубок в руке.

– Молчит великий.

Воевода вздохнул и тоже вернулся за стол. Принялся жевать недоеденного гуся. Разговор не клеился. День между тем клонился к вечеру.

– Из Коломны тоже? – спустя короткое время осмелился вновь нарушить тишину Коловрат, запивая мясо вином.

– И оттуда гонцы не вернулись, – мрачно подтвердил Юрий, одним махом опрокинув свой кубок и вновь наполняя его. – Ни один. Нет весточек. Забыл про нас великий князь, видать.

У Коловрата же, напротив, новостей хватало. Еще находясь в лагере, воевода лично побеседовал с теми ратниками, что ходили в дальнюю разведку. Одному из таких отрядов посчастливилось даже взять в плен и разговорить татарских гонцов. Пленники поведали много интересного о положении в других землях Рязанского княжества. Кроме того, кое-какие слухи добрались до Коловрата и другими путями от верных людишек. Одна весточка от лазутчика прилетела в осажденный город даже с голубиной почтой. Поразмыслив, воевода решил поделиться с Юрием добытыми сведениями прямо сейчас.

– Зато ко мне, княже, добралось сразу несколько весточек от верных людей, – заявил Коловрат, отодвигая кубок в сторону, – дозволь слово молвить о том, что нас ждет. Только не гневись, ежели что не так выйдет.

– Говори, воевода, – кивнул князь Рязанский, изрядно захмелев, – чего теперь тянуть…

– Ведомо тебе, думаю, что все западные земли княжества нашего врагом захвачены, – начал, осторожно воевода. – Пронск, Белгород, Ижеславль – сожжены. Оттуда помощи не придет.

– Ведомо, – кивнул князь, горько усмехнувшись.

– От Чернигова мы тоже теперь отрезаны.

– И это ведомо, – подтвердил Юрий.

– Ни помощи оттуда не придет, – медленно произнес Коловрат, – ни самим туда не пробраться. Но Муром в стороне стоит от главного удара татарской конницы и путь туда пока свободен.

– Ты это о чем, воевода? – вскинул тяжелую голову Юрий. – Не пойму я тебя.

– Пришли вести от людей верных, что Батый снял часть войск и отправил их на север, – продолжал воевода, наклонившись чуть вперед. – Говорят, под Коломну.

– Может, и так, только нам оттого не легче, – отмахнулся князь Рязанский. – Татар в лагере на наш век хватит. Защитников осталось не больше пятой части, сам знаешь. Еще приступ – и нам конец.

– Еда в городе почти закончилась, – подтвердил Коловрат. – Со дня на день начнется голод. Стены и ворота проломленные третий раз латаем. Если подмога не подоспеет сегодня-завтра, не удержим далее город.

– Знать, судьба такая, – усмехнулся Юрий, вдруг став спокойным, – помрем в битве с погаными.

Он умолк ненадолго, а потом заявил:

– Прикажи сегодня же ночью тайно собрать всех оставшихся ратников со стен Южного предградия и Столичного города. Пусть отойдут незаметно и укрепят Средний город с кремлем. И народ оставшийся пусть тоже сюда стекается.

– Хочешь отдать татарам половину Рязани без боя? – удивился Коловрат.

– Так обороняться легче будет, сам знаешь, – пожал плечами Юрий. – Глядишь, за стенами Столичного города отсидимся еще пару дней. На это оставшихся людей хватит.

– А потом? – не удержался от вопроса Коловрат. – Если не придет никто?

– А потом, как Бог решит, – спокойно ответил князь Юрий. – Мое дело – оборонять город и народ свой, сколь смогу.

В воздухе повисла напряженная тишина. Евпатий все не решался сказать то, что давно хотел предложить князю. За такие слова, не к месту сказанные, можно было враз головы лишиться. Но, собравшись с силами, Коловрат все же начал.

– Это верно, – осторожно, подбирая слова, проговорил воевода, – что смерти не страшишься, мне ведомо. Не раз ты под ней ходил, искал даже, но жив до сих пор. Только ты вот о чем подумай, княже. Ежели погибнешь ты в битве сей за родной город, кто потом вместо тебя на трон Рязани сядет?

Князь сверкнул глазами в ответ. А Евпатий облизал пересохшие губы и продолжил:

– Потомков твоих Ингварь подлый извел, а его сын покамест жив. При нашей последней встрече похвалялся предатель вернуться в Рязань и на место твое сесть. Неужто ты такое позволишь, княже?

– Ты к чему ведешь, Евпатий? – очень тихо ответил князь, нахмурившись. Отчего холодок побежал по спине у воеводы, опять дерзнувшего вмешаться в княжеские распри.

Коловрат собрался с духом и выпалил:

– Город обречен, княже. Сам говорил – еще один приступ и нам конец. Ну продержимся мы день, ну два. А потом все равно конец. Но княжество твое не все еще погибло. Даже если Рязань падет, а ты смерти избегнешь, будет надежда все возвратить. Разумею я – бежать тебе надобно из города. Бери жену и матушку. Добро самое ценное, да охранников верных. Ход подземный есть. Путь до Мурома по лесам свободен.

– Бежать? – князь вскочил в ярости, опрокинув стол.

Кубки со звоном покатились по каменному полу, расплескав алое вино.

– Ты мне бежать прилагаешь, воевода? – князь метнулся в сторону и выхватил меч из ножен, лежавших рядом на резной скамейке. – Народ свой предать?

Выбросив руку вперед, Юрий приставил клинок к горлу сидевшего недвижимо Коловрата. Острие на длину ногтя погрузилось в плоть, кожа в том месте треснула, капля крови медленно стекла вниз.

– Вспомни сына своего Федора, – прохрипел Коловрат, не двигаясь, – вспомни Евпраксию с наследником твоим. Кто отомстит их убийцам, если тебя не станет?

Словно молния ударила в князя, так сверкнули его глаза. А потом потухли. Опустил он меч и даже отбросил его со звоном в угол. Отступил на шаг, схватившись за голову. Взгляд Юрия блуждал, как у полоумного.

– Ежели жив будешь – княжество сызнова отстроишь, как татар прогонят, – произнес Коловрат надтреснутым голосом, осторожно потрогав себя за шею. – В Муром уйдешь, с великим князем свяжешься, подмогу соберешь и отомстишь татарам. Так у Рязани хоть надежда будет на возрождение.

Коловрат стер кровь со шрама на шее, перевел дух и закончил излагать свой план:

– Только для верности надобно подкинуть татарам мертвеца, одетого в твои доспехи, чтобы они решили, будто ты и взаправду погиб. Пока разберутся, ты уж далече будешь. А я тебе подмогну. Сам тут останусь и биться буду до тех пор, пока Рязань в огне не сгорит вся. Может, ты еще и успеешь возвернуться с подмогой, бог даст.

Возникшая на мгновение тишина показалась воеводе звенящей. Бесконечно долго длилась она.

– Ты вот что, Евпатий, – произнес, наконец, князь Рязанский, взяв себя в руки. – Прости меня. Но и сам забудь все, что мне только что наговорил. Вижу, добра желаешь. Прикажи всем ратникам отойти в Средний город. Будем его и кремль держать, пока силы есть.

– Все сделаю, княже, – тяжело поднялся воевода, – твоя воля.

В это мгновение потемневший воздух за окном прочертил огненный шар и упал на княжеском дворе. Яркие брызги выплеснулись на стены терема и пристроенных к нему амбаров. В кремле начался пожар.

– Иди с богом, Евпатий, – выпроводил Юрий гостя, выглянув наружу, – готовь город к последней битве. А тут я сам управлюсь.

Как ни старался, но не успел Коловрат выполнить наказ княжеский полностью. Едва разослал гонцов и стали ратники помаленьку в потемках оттягиваться к Среднему городу со всех отдаленных кварталов, как начался невиданный доселе приступ.

Со всех сторон, даже со льда Оки, чего ранее не было, полетели в город огненные горшки, разливая огонь по улицам осажденного города. А вслед за ними и камни, разрушая все то, что еще уцелело. И почти сразу же пошли татары на приступ. На сей раз со всех сторон сразу, как показалось Евпатию. Ибо не только Исадские, Ряжские и Южные ворота заполыхали, но даже Борисоглебские, что выводили на берег Оки. В княжеские покои тоже полетели камни и зажигательные горшки.

«Выходит, не ушли никуда татарские войска, – криво ухмыльнулся воевода, сидя на коне и глядя, как ратники Наума и Лютобора замыкают перекрестки двух главных улиц, что вели от дальних ворот и смыкались на площади у Среднего города. – Провел нас Батый. Ложное отступление показал, а сам развернул войска и с Оки охватил. Да еще пороки успел подтащить туда. Раньше их там не было. Хитер, зараза. А я-то уж думал, что мы ему хвоста накрутили, он и взбесился. Начал глупости делать».

В этот момент очередной горшок, прилетевший с Оки, ударил в кровлю стоявшего неподалеку амбара, расплескав свое содержимое. Стало светло, как днем. И в этих отсветах воевода увидел, как на дальнем конце улицы под ударами тарана с треском рухнули Южные ворота. А вслед за этим, с факелами в руках, в город хлынули татарские пехотинцы.

– Ну, вот и пришел день расплаты, – усмехнулся Коловрат, выхватывая меч. – Сейчас узнаем, кто из нас шибче жить любит.

А обернувшись к Лютобору, крикнул:

– Здесь стой, держи удар, если прорвутся. А я пока пешцев татарских причешу с полусотней ратников.

– Поберег бы себя, Евпатий Львович, – осторожно посоветовал тысяцкий. – Лучше в Средний город отходи, обороной командуй. Князя стереги. А мы тут постоим, чай, продержимся сколько надо.

Но Коловрат был раздосадован тем, что Батыю удалось его перехитрить. Обида не давала покоя. И, прихватив полсотни ратников, воевода поскакал по длинной улице к проломленным воротам. А достигнув, набросился на татарскую пехоту, что уже растекалась ручейками по окрестным закоулкам, заполняя собой все пространство между амбарами и лавками.

Евпатий самозабвенно рубил татарские головы до тех пор, пока не усеял всю площадь перед воротами мертвыми телами посланцев Батыя. Не обращая внимания даже на пролетавшие прямо над ним огненные шары, хотя бился давно в самом центре адского пламени. На мгновение Евпатию показалось, что он одержал победу и вновь отбросил врага за пределы городских стен. Он даже решился было выехать из ворот навстречу неприятелю, но едва направился в ту сторону, как вдруг его отряд накрыла туча стрел, пущенная из-за тарана. Многих ратников вкруг сразило наповал. Самого же Коловрата даже не задело.

Оглянувшись, Евпатий перечел своих воинов и понял, что их осталось не более двух дюжин. Ярость Коловрата, подпитанная минутной слабостью, иссякла. К нему вернулось хладнокровие воеводы. А когда в отсветах факелов за тараном он заметил блестящую чешуей змею тяжелой татарской конницы, хвост которой терялся во тьме, то приказал отступать к стенам Среднего города.

– Вот теперь можно и за князем приглядеть, – крикнул он Лютобору, чуть попридержав коня, когда остатки его отряда проскакали сквозь расступившиеся порядки тысяцкого, плотным строем перекрывшие проход в сторону кремля. – Продержись, покуда народ за стены не втянется, и сам отходи. Не геройствуй!

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул Лютобор, смотревший на стремительно приближавшуюся лавину всадников, покрытых чешуей.

Когда за его спиной началась настоящая мясорубка, Евпатий был уже у Спасского собора, из ворот которого выбегали испуганные монахи, крестясь. Приказав своим ратникам скакать вперед и ждать его за воротами, сам воевода осадил коня и осмотрелся. Здесь улица, обстроенная лавками и домами купцов средней руки, упиралась уже в одноименные Спасские ворота, за которыми начинался Средний город. Последний оплот Рязани, окруженный высокой стеной. За этой стеной стоял и его собственный терем. На северо-западе, через Межградие, укрепления Среднего города смыкались со стенами княжеского кремля.

Конь нервно переступал копытами, пока воевода разглядывал происходящее вокруг него на улицах осажденного города. Буквально в трех сотнях шагов бился Лютобор, сдерживая натиск татарской конницы на перекрестке двух улиц. На таком же перекрестке, чуть левее, где сходились дороги на Исады и Ряжск, насмерть стоял Наум.

За их спинами со всех сторон стеклись к Спасским воротам выжившие люди – ремесленники, мастеровые, крестьяне. Кто ехал на телеге, кто шел пешком. Скарба никто не брал: дороже жизни у русского человека нет ничего.

– Быстрее бегите, добрые люди! – прикрикнул на них воевода. – Не ровён час, татарин прорвется.

Оглянувшись, он заметил рядом несколько бородатых священнослужителей, оторопело застывших возле Спасского собора. Они стояли молча в нерешительности. То крестясь и оглядываясь на высившиеся за спиной купола, то глядя на толпу бредущих к воротам людей. Зловещими отсветами играло на куполах пламя пожарища.

– Что ж теперь будет-то, Евпатий Львович? – вопросил один из священников, глядя с надеждой на воеводу. – Как собор-то оставить на поругание?

– Идите быстрее за стены, святые отцы, – не столько приказал, сколько посоветовал Евпатий. И повторил: – Не ровён час, татарин прорвется. А там – помолитесь усердно о нашей победе.

Дождавшись, когда братия, взяв с собой самые ценные иконы и смешавшись с людским потоком, исчезла в створе ворот, истово крестясь, Коловрат еще раз окинул взглядом поле боя. Лютобор бился насмерть. Половина его ратников уже полегла под натиском тяжелой татарской конницы и обстрела из луков. Строй прогнулся, но он еще держался, не сходя с места. А вот Наум уже отступал с боем по улице к Спасским воротам. У него оставалось едва ли больше полусотни бойцов. Татары, словно черти, лезли изо всех щелей. Того и гляди могли выскочить из переулка за спиной и отрезать оставшихся воинов от спасительной дороги.

Посмотрев в сторону княжеского кремля, Коловрат увидел, как сразу два огненных шара ударилось о его стены, поддав жару в и без того полыхавший костер. Не только амбары, но сам терем Юрия уже занялся. В этих отсветах было видно, как пролетают камни над Серебряными воротами.

– Этак мы долго не продержимся, – решил Коловрат, глядя на разбушевавшийся в кремле пожар, – похоже, пора князя спасать.

Людской поток почти иссяк. Все, кто мог убежать, уже скрылись за стенами. Проскакав сквозь башню, воевода осадил коня и наказал стоявшим у ворот охранникам:

– Как подойдут Наум с Лютобором, сразу закрывай ворота. Да смотри, чтоб ни один татарин с ними не проскочил.

Прихватив остаток ратников, ожидавших его за стеной, Коловрат поскакал с ними в сторону кремля, криками разгоняя людей, запрудивших улицы. Путь его лежал мимо своего терема, что находился ближе к центру Среднего города.

Чуть замедлив ход, Евпатий успел заметить за воротами Ратишу с десятком пеших бойцов, которым велел охранять свой дом. Ратиша тоже его приметил и едва заметно кивнул, давая понять, что пока все в порядке, оборону держит. Многие охранники были из числа «лесных духов», обученные стрельбе из самострелов и другим боевым умениям.

Мечей, топоров, луков, арбалетов и прочего оружия в тереме Коловрата было запасено предостаточно. Да и охранников сейчас было в три раза больше, чем виделось с улицы. Только вот прорвись сюда татары, долго все равно его терем не продержался бы. Вся надежда была на то, что за это время Лада с дитем и посвященными помощниками сможет уйти через подземный ход.

Убедившись, что терем пока стоит, Коловрат пришпорил коня. Больше волновал Евпатия сейчас разгоравшийся пожар в кремле. Если бы не огонь, то князь мог бы держаться долго – кремль стоял на самом высоком холме Рязани и обороняло его достаточно людей. Были среди них и арбалетчики. Но в эту ночь татары решили во что бы то ни стало взять непокорную столицу Рязанского княжества. Бой шел не только по стенам Столичного города, но уже и возле самого кремля. Татары одновременно атаковали и Серебряные ворота, и прилегавшую стену Межградия.

Быстро приближаясь к Межградию, Коловрат услышал страшный треск и с холма, поднимавшегося чуть не вровень со стеной Среднего города, заметил, как рухнули Серебряные ворота. Не то под ударами тарана, не то разрушенные нескольким точными попаданиями из пороков. Татары хлынули внутрь Межградия черной рекой. Сначала пешие, а затем показались и конные. Ратники с арбалетами, защищавшие ворота, скосили немало наступавших, но те все лезли и лезли. Словно вурдалаки, почуявшие запах крови. Русичи стали отступать к перекидному мосту в кремль, который был пока опущен.

– Вот те раз, – даже привстал в седле Коловрат, чтобы лучше рассмотреть происходящее, – как же быстро они проникли в город. Какие два дня, тут счет на мгновения пошел.

Тотчас ворота в кремль отворились, и на мост выехал сам князь Юрий в сверкающей броне. За ним выстроилась вся его дружина, состоявшая из отборных воинов. В отблесках пламени на каждом из копейщиков блестело зерцало и шлем со зрением, большой каплевидный щит прикрывал тело, алый плащ был накинут на плечи. Подняв вверх руку с копьем, князь что-то прокричал своим ратникам и первым бросился в самую гущу сражения.

– Вот ведь неугомонный, – прошептал с восхищением Коловрат, – смерти ищет.

Удар русских витязей был страшен. Они смяли первые ряды наступавших, остановив натиск. А затем обрушили свои карающие мечи на их головы, изрубив почти всех, кто ворвался в Межградие. Но тут на помощь татарам пришли лучники. Русичи стали нести потери. А ответный удар татарской конницы заставил их попятиться к перекидному мосту. Со всех стен кремля и Среднего города на татар сыпались стрелы и камни, но они все равно стремительно продвигались дальше, не считаясь с потерями. Татары смогли обойти сбоку русичей и захватить перекидной мост в княжеский кремль, отрезав Юрию путь к отступлению.

Еще один мост через ров был опущен напротив, в башне Среднего города. Именно к нему татары оттеснили остатки почти разбитой дружины Юрия, пытаясь окружить и пленить князя. Увидев, что посланцы Батыя могут прорваться через этот мост за последнюю, неприступную еще стену, Коловрат полетел вниз, увлекая за собой горстку ратников.

Пронесшись по боковой улице, застроенной теремами купцов, Евпатий оказался почти у ворот и вдруг увидел самого князя, который проскакал сквозь них с остатками своего войска. Из верных дружинников Юрия в живых оставалось меньше сотни витязей.

Перед башней с воротами находилась небольшая площадь, от которой улицы расходились тремя лучами в город. Юрий развернул своих ратников и вновь выстроил их в центре площади для отражения атаки. Воевода кричал на скаку охранникам башни, чтобы те закрыли ворота. Но было уже поздно: на плечах отступавших русичей татары ворвались в город.

Глава шестнадцатая

Ряженый мертвец

В завязавшейся схватке на площади рязанцам удалось ненадолго остановить татарский натиск. Ратники Юрия стояли насмерть, разя наседавших врагов. Подоспевший Коловрат со своими людьми попытался пробиться к воротам, чтобы закрыть их, но безуспешно. На этом пути он скосил немало татарских голов, но цели не добился и потерял почти всех своих воинов. С горсткой из них воевода был вынужден отступить к центру площади, где сражался князь Юрий. Словно заговоренный бился князь Рязани, – ни стрела, ни копье вражеское до сих пор его не коснулись.

В пылу схватки Коловрат вскоре оказался рядом с Юрием и принял на свой щит копье, предназначенное князю. Обернувшись, Юрий заметил его.

– А, воевода, – выдохнул князь, отражая очередной удар. – Жив еще? Ну, как дела у нас? Всех в Средний город привел?

– Плохи дела, княже, – ответил Коловрат, в свою очередь отбивая удар татарской сабли, – всех привел, кто жив остался. Да только как они спасутся, ежели ворота открыты, да терем твой в руках вражеских.

– Ну, значит, здесь умирать будем, – объявил князь.

В это мгновение где-то высоко в небе раздался треск. Это отвалился один из прогоревших деревянных куполов княжеского терема и рухнул во двор, погребая под собой всех, кто там оказался. Юрий поднял голову и застыл как зачарованный. Поверх стены были хорошо видны княжеские палаты, объятые огнем. В узких окнах метались тени.

– Там же матушка моя Аграфена Ростиславна, – выдохнул князь, словно только сейчас понял в пылу схватки, что кремль горит, а подступы захвачены татарами, – и жена любимая.

Его лицо налилось яростью.

– За мной! – выкрикнул князь и бросился в атаку на врагов.

Ненависть придала ему силы. Князь Рязанский рубил головы направо и налево. А дружина шла за ним без страха в свою последнюю атаку. И они отбросили врага. Выбили его за ворота, вновь оказавшись в узких пределах Межградия. Море татарских тел, облаченных в тяжелые доспехи, встало на их пути. Но уже ничто не могло остановить князя, который стремился спасти свою семью.

Воспользовавшись мгновением, воевода дал наказ закрыть ворота. А открыть вновь – только лишь по его приказу или приказу князя.

Небольшой отряд отчаянно дравшихся рязанцев прорубил себе дорогу сквозь татарскую конницу в кремль, истребив почти всех, кто находился в Межградии. Но, едва они ворвались во двор, как полыхавший княжеский терем обрушился, погребая под массивными бревнами всех, кто находился внутри. Дикие крики донеслись из огня, да вскоре стихли. А затем протяжный вздох отлетавших душ послышался Коловрату.

Ошеломленный увиденным князь осадил коня и опустил руку с клинком, едва не выронив меч. По его изможденному лицу текли слезы.

– Матушка моя Аграфена Ростиславна, – шептал князь так тихо, что услыхал его только Евпатий, находившийся рядом, – и жена любимая…

Снаружи послышался шум и топот копыт. Понял Евпатий, что нельзя терять ни мгновения, ибо князь может с ума сойти от горя.

– Княже, – тихо, но настойчиво позвал Коловрат, – очнись, Рязань тебя ждет. Возвращаться надобно немедля.

В этот момент во двор хлынули татары. Крайние ратники из отряда княжеского вступили в бой, пытаясь сдержать их. Но сам князь оставался безразличен. Еще какое-то время, пока не высохли слезы, он молча смотрел на костер из остатков своего терема, под которым были похоронены его последние родственники. А затем вдруг вскинул меч, вздыбил коня и бросился на перекидной мост. Изрубив попавшихся под руку татар, он первым из рязанцев выехал на него и врезался в гущу врагов посреди Межградия, оставив далеко позади воеводу и своих ратников.

– Вперед, други! – возопил Коловрат, заподозрив, что Юрий решил свести счеты с жизнью. – Спасем князя! Спасем Рязань!

Оставшиеся воины вложили последние силы в этот удар и вскоре вновь были возле князя, окружив его кольцом. Прорубив обратно дорогу ценой своих жизней, они достигли ворот Среднего города, которые со скрипом приоткрылись, пропуская десяток выживших. Но князь вдруг остановился и, развернувшись, вновь бросился на врага. Евпатий тоже резко повернул коня, устремившись следом.

Юрий успел сразить еще троих татар на перекидном мосту, пока шальная стрела не поразила его в грудь, а еще три не вонзились в шею и круп скакуна. Только тут он прекратил биться и рухнул на бревна с оступившегося коня. Евпатий метким ударом клинка поразил ближнего татарского всадника. А затем спрыгнул с коня и, подхватив раненого князя, силой втащил его за ворота, которые едва успели закрыться перед носом озверевших татарских воинов. Сам русский князь ускользнул от них! Батый не простит такого.

– Зачем спас? – прохрипел Юрий, истекая кровью на мостовой. – Мне теперь жизнь не мила.

– Ты князь, – ответил Коловрат, присев рядом на корточках и разглядывая стрелу, торчавшую из груди, – пока ты жив, и Рязань жить будет. А помрешь – и всем нам конец. Ты теперь жить должен ради других.

Но князь его уже не слышал. Он безвольно лежал на заснеженных камнях, словно мертвый, и алое пятно расплывалось под ним.

– Никак умер наш князь? – вопросил один из склонившихся над ним ратников. – Что же теперь делать, Евпатий Львович.

– Не скули, жив князь, – оборвал его воевода, пошарив глазами в полумраке тесной улицы. – Накидку давай быстрее. И сани. К лекарю отвезу.

А осмотревшись, заметил в стороне еще одного бойца, схожего ростом с князем. Тот лежал на камнях чуть поодаль и давно был мертв. Его тоже поразила в грудь татарская стрела. Окромя того, все лицо бойца превратилось в кровавое месиво. То ли камень прилетел, то ли задело случайно бревном. Вокруг валялось много обломков от рухнувшего дома.

– И вот этого, – приказал воевода, – тоже грузи в сани.

– А этого-то зачем, Евпатий Львович? – удивился ратник. – Он же давно Богу душу отдал. Не воскресить.

– Делай, что велено, – рявкнул на него Коловрат.

Сани с возницей нашли быстро. Когда раненого князя аккуратно положили на накидку рядом с мертвецом, Коловрат лично прикрыл обоих сверху другим плащом. Так, чтобы лиц было не видно. Чем изумил остальных ратников. Но объяснениями их не удостоил. А после быстро взобрался на подведенного коня.

Оставшиеся в живых дружинники князя провожали сани странными взглядами.

– Вы, двое, со мной поедете, – приказал воевода ближним воинам.

– А остальным что делать, Евпатий Львович? – спросил кто-то из ратников.

В этот момент страшный удар потряс ворота. Это татары подкатили к ним таран и пошли на новый приступ. Перекидной мост был испорчен и поднять его вовремя не удалось.

– Держать ворота, – приказал воевода, трогаясь, и добавил: – Это наша последняя защита.

За воеводой поехали сани, скрипнув полозьями по снегу. Двое витязей пристроились чуть позади. Пропетляв между мертвыми телами, которыми была усеяна вся площадь, сани направились обратно к центру Столичного города. А когда небольшой отряд поднялся на холм, Коловрату вновь открылась общая картина сражения.

Ворота позади него еще держались. На их фоне догорал княжеский терем. Спасские ворота успели закрыть, но часть прилегавшей к ним стены уже горела. В огне метались защитники. Их тонкие фигурки были отчетливо видны даже отсюда. Много зажигательных горшков прилетело и вглубь Среднего города, подпалив купеческие жилища. Пожар ширился, пожирая все новые кварталы. Обезумевшая боярская прислуга носилась по окрестным улицам, пытаясь потушить хозяйские дома. Народ, что успел спрятаться за стенами города, жался к заборам, кое-где мешая проходу и проезду.

«Ох, не продержимся мы до утра, – напряженно думал воевода, покачиваясь в седле рядом со скрипучими санями, пока они спускались с холма вниз, по направлению к его жилищу, – пора князя спасать. Отвезу-ка я его покудова к себе в терем. Лекарь попользует, а потом переодену в другую одежку, чтоб ни узнал никто. Да пока он сам не очнулся. А то еще противиться начнет, чего доброго. Князя с Ладой и Захаром, пока не поздно, через ход на носилках отправлю. Мертвеца переодетого – на дорогу подкину. А сам их бегство прикрою. Так-то оно лучше будет. Татары как найдут мертвеца ряженого, не сразу догадаются, что князь жив. Лица не разобрать. Многие видали, что его ранили. И выглядел он не краше покойника».

Порешив так, воевода добрался до нужного перекрестка и свернул на дорогу к терему, который, к счастью, был пока цел и невредим. Почти сразу он услышал конский топот навстречу. Вскоре из-за дома показалось пятеро всадников. В одном из них воевода узнал Лютобора.

– Жив, значит, – приветствовал его Коловрат, когда Лютобор осадил коня, тоже признав его, – слава богу. Куда торопишься?

– Слухи дошли, что ворота у кремля пали, – ответил Лютобор, – вот спешу на подмогу.

– Впятером? – удвоился воевода.

– Так ведь больше нету никого, – признался тысяцкий, – полегли все. Держались сколь могли. Наум у Спасских остался, обороной командовать. А я туда поскакал.

– Целы пока ворота возле кремля, – успокоил его воевода, – да и людей там хватает. А вот ты мне сейчас как раз нужен. Разворачивай коней, со мной поедешь.

И, обернувшись, приказал двум сопровождавшим его княжеским дружинникам ехать назад к воротам. Те ускакали. Лютобор, замедлив шаг, пристроился рядом с телегой. А четверо его всадников позади.

– Кого везешь, Евпатий Львович? – поинтересовался Лютобор, увидев два бездыханных тела в телеге с укрытыми головами.

– Обожди, скоро узнаешь, – ушел от ответа Коловрат, – а пока лучше отправь одного из людей за лекарем Варсонофием. Да чтоб мигом. Пусть привезут ко мне на двор.

– Так где-ж они его найдут, – озадачился Лютобор, – столько домов погорело.

– Говорят, вчера купца Ревякина поранило. Вот там пусть и поищут. Терем Ревякиных не сгорел покудова. А лекарь он из лучших. Точно, там сейчас. Если купец сопротивляться станет, силой взять лекаря и привести. Скажи – я приказал.

Лютобор перечить не стал, отрядил сразу двоих ратников по сему поручению. Те ускакали кружным путем, а когда сани въезжали на двор боярского терема сквозь распахнутые ворота, уже вернулись обратно. Позади одного из ратников сидел невысокий мужичонка в тулупе с испуганным лицом и мешочком в руках. По всему было видно, что посланцы Лютобора действительно не церемонились с ним.

– Все тихо? – вопросил Коловрат у Ратиши, слезая с коня. Позади того в полумраке виднелись пятеро с самострелами на изготовку.

– Стоим пока, – кивнул Ратиша, отступая на шаг.

Воевода отпустил возницу, сунув ему несколько монет. А когда тот нехотя удалился, оглядываясь на сани и пересчитывая прибыток, подозвал лекаря. Испуганный Варсонофий неуклюже слез с коня, осторожно приблизившись к телеге. Но, едва Коловрат протянул руку, чтобы откинуть накидку с лица раненого, как вдали раздался грохот. Все, кто был во дворе боярского терема, как по команде повернули головы.

Это рухнули Спасские ворота, разваленные тараном. В город хлынула татарская конница. Их силуэты, острые шлемы и чешуйчатые длинные доспехи были хорошо видны на фоне пожара, бушевавшего за стеной. У ворот конницу врага встретили остатки сил Наума, но татары начали быстро теснить их к центру города, растекаясь по окрестным улицам.

«Вот и пришел час решать судьбу Рязани, – отчего-то успокоился Коловрат. – И, прости меня, княже, решу я ее по-своему. Потом казнишь, коли выживем».

Уже не раздумывая Коловрат откинул полог плаща.

– О, господи! – отшатнулся Варсонофий. – Князь мертв?

– Был бы мертв, тебя бы не звали, – обозлился воевода. – В беспамятстве. Стрелу видишь? Надо немедля вынуть и рану промыть.

Варсонофий задумчиво покачал головой, бросив взгляд на Спасские ворота.

– Так чего уж теперь, воевода, все одно помирать…

Коловрат с разворота влепил такую звонкую затрещину лекарю, что тот отскочил в сторону, едва не покатившись кубарем. Но под гневными очами воеводы удержался на ногах и вернулся к саням, прижимая рукой покрасневшее ухо.

– Помирать вздумал раньше времени? Так я тебе сам сейчас уши отрежу, если торопишься. – рявкнул Коловрат. – А ну быстро в дом, пользовать князя! Захар определит место.

Один из ратников сел на место возницы, и сани под присмотром Ратиши подъехали к дому. Варсонофий боязливо шагал рядом, оглядываясь на воеводу и потирая ушибленное ухо. Раненого князя осторожно подняли и на накидке внесли в сени, где их уже поджидал хлопотавший приказчик.

Обернувшись к Лютобору, который тоже все видел, Коловрат приказал:

– Ты, Лютобор, теперь со мной останешься. До конца.

Тысяцкий кивнул, чуть помедлив.

– Что делать-то, Евпатий Львович?

– Время нужно выиграть, чтобы князя спасти, пока лекарь его пользует. Стой на страже и держи ворота со своими людьми сколько сможешь, коли татары появятся. В помощь тебе людей оставшихся дам. Ратиша приведет.

– Дозволь спросить, Евпатий Львович, – осторожно проговорил тысяцкий, чуть наклонившись вперед, чтобы его никто более не слышал, окромя воеводы, – а как же ты князя спасешь, коли татары прорвались и скоро здесь будут? Спрячешь куда?

– Спрячу, – кивнул Коловрат, – так спрячу, что никто не найдет.

И, поймав недоумение во взгляде тысяцкого, предупредил:

– Ты только лишних вопросов не задавай. Чуть промедлим, все здесь и поляжем. Держи ворота покудова.

Лютобор распрямился и выдохнул:

– Добро.

Вскоре он со своими ратниками перегородил улицу со стороны Спасских ворот. Несмотря на адскую круговерть огня, охватившего уже половину Рязани, – повсюду горели дома и даже церкви, – вокруг терема Коловрата было еще спокойно, словно Бог хранил этом место. Терем ближайшего соседа, купца Доброжира, был превращен в руины и давно сгорел, а его выжившие обитатели перебрались на другой край Среднего города, к сродственникам. Дом купца Палки еще стоял, но и там все окна были закрыты ставнями, а по двору слонялись только бездомные собаки. Что стало с обитателями, воевода не успел узнать.

Сам Коловрат вошел в дом и заглянул в помещение на первом этаже, где Варсонофий пользовал князя при свете десятка толстых свечей. Стрелу тот уже удалил и сейчас, промыв рану, зашивал ее костяной иглой. Вокруг было много тряпиц, измаранных в крови. Рядом на столе стояла бадья с чистой и теплой водой. А ключница Марфа прислуживала лекарю. Князь был в беспамятстве и даже не стонал – Варсонофий напоил его каким-то снадобьем из своего мешочка. Но работа, похоже, спорилась. Получив внушение от воеводы, лекарь быстро пришел в себя и взялся за дело рьяно. А дело свое он знал.

Убедившись, что жизнь князя пока вне опасности, Коловрат подозвал Ратишу и Захара.

– Отправь десяток людей с самострелами на дорогу, Лютобору надо помочь, – произнес он, обращаясь к Ратише. – А еще с двумя переодень второго мертвеца, что в санях лежит, в княжеские доспехи. Подбросим его татарам.

Потом воевода перевел взгляд на приказчика.

– А ты самого князя переодень в чистое белье, одежу зимнюю подбери попроще, чтобы не выделялся видом своим средь других. Да приготовь носилки крепкие. Сам готовься и проследи, чтобы Ладу с дитем подготовили. Время пришло. Пойдете первыми под землю.

Ратиша кивнул, быстро смекнув, куда клонит воевода. И отправился выполнять указания. Захар некоторое время молчал, не в силах поверить в происходящее, хоть и готовился к этому дню долго.

– А ты как же, Евпатий Львович? – выдавил из себя верный приказчик.

– А я, – усмехнулся воевода, – тут повоюю пока, сколь выйдет. Ну, давай, иди! Время дорого.

Раздав срочные приказания, Коловрат поднялся, наконец, в спальню. Несмотря на поздний час, в доме никто не сомкнул глаз. О прибытии мужа Лада ведала уже давно. Стояла, глядя из окна на суматоху во дворе, да прислушиваясь к звукам битвы. Криками, стонами и гарью был наполнен воздух над погибавшей Рязанью.

Едва Коловрат отворил низкую дверь и шагнул внутрь, наклонившись, боярыня бросилась ему на шею. Приникла к устам в долгом поцелуе.

– Пора, Ладушка, – объявил Коловрат, с трудом отрываясь от любимой жены. – Настал час. Гибнет Рязань. Прорвались татары сквозь Спасские ворота. Еще чуток и здесь будут.

– Сказывают, ты князя раненого к нам в дом привез? – взглянула Лада в глаза своему мужу. – Спасти хочешь?

– Хочу, – кивнул Коловрат. – Мы будем биться до конца, но Рязань обречена. Выживет князь – будет и надежда для Рязани. Хочу его с тобой, дитем и Захаром через подземный ход из города вывести.

– Так он же в беспамятстве, встать не может, – охнула Лада.

– Ничего, на носилках вынесем. Лекарь с нами пойдет. Дам тебе Ратишу в проводники и еще человек десять дюжих охранников. Вынесем. А на Соколиной горе есть тайное убежище в лесу, где можно схорониться до срока. Отлежится князь, в себя придет, выходим. Еда там есть и отряд небольшой верных людей дожидается. Так что не мешкая одевай дите, бери мамок-нянек и в путь.

– А ты как же? – вперила тяжелый взгляд в мужа боярыня.

– А я с Лютобором буду окрестности терема оборонять, покуда вы под землей не спрячетесь.

– А сам?

– Ежели смогу, то за вами последую, – ответил Коловрат, – встретимся на Соколиной горе. Ратиша дорогу знает.

– Не пущу. Идем с нами, – обхватила мужа боярыня за плечи. – Погибли же все, кого спасать будешь?

– Не все… – чуть отстранился Коловрат, – еще бьется Рязань, и я биться должен, покуда смогу. Я же воевода рязанский, аль забыла?

Поцеловав крепко жену на прощанье, Коловрат быстро вышел, чтобы не видеть слез, которые разрывали ему душу. Зайдя в детскую, поцеловал спящего сына. И, покончив с прощанием, спустился вниз.

К тому времени рану князю уже зашили и смазали целебными снадобьями. Варсонофий колдовал над повязкой.

– Закончил? – вопросил Евпатий. – Молодец, награжу, коли живы будем.

Варсонофий даже вздрогнул от этих слов. Занимаясь своим ремеслом, он вовсе позабыл о том, что происходит вокруг.

– А сейчас собирай все своим пожитки, – объявил воевода, – с нами пойдешь.

– Как же так, Евпатий Львович, – пробормотал лекарь, опешив. – Мне же домой надобно… Три дня не был.

– Сгорел твой дом, – тихо, но твердо сказал Коловрат, – еще вчера сгорел. Пока ты у Ревякиных был. Прости, не сказали тебе. Теперь ты при князе будешь до самого конца, али пока не спасемся. И помни, что это тайна. Проболтаешься кому – придется тебя казнить.

– А как же мы спасемся, коли татары рядом? – еще больше опешил Варсонофий, даже не обратив внимания на угрозы.

– Вот он знает, – ткнул пальцем в сторону уже одетого по-походному приказчика Коловрат, – его во всем слушай. А теперь прощай. Даст бог, свидимся.

Не дожидаясь ответа, воевода вышел на крыльцо. Прямо на его глазах огромный валун, пущенный из-за стены, угодил в соседний дом купца Палки, разрушив его до основания.

– Вот те раз, – вздрогнул от внезапного грохота Коловрат, – не хватало еще так глупо погибнуть от камня с неба. Поспешать надобно.

В трех шагах виднелись сани с мертвецом, одетым в доспехи рязанского князя. Рядом стоял Ратиша и еще двое «лесных духов» с арбалетами.

– Все готово, Евпатий Львович, – доложил Ратиша, когда грохот обрушившегося дома стих, – правда, повозиться пришлось маленько. Закоченел совсем мертвец. Одежу еле-еле смогли натянуть на него и бронь сверху надели. Сапоги вот только никак не налезали. Пришлось старые оставить.

Коловрат отсмотрел сапоги. Те были, хоть и красные, но не княжеские.

– Ладно, – махнул рукой воевода, – лица не видать, а доспех приметный. Авось купятся.

Он поманил «лесных духов».

– Выводите сани на дорогу, а ты, Ратиша, останься.

Когда сани отъехали, воевода оказался один на один с верным помощником.

– Что вокруг деется?

– Пока терпимо, – сообщил наблюдательный Ратиша, – у Спасских ворот люто бьются. Татары еще не прорвались. Зато стена от Межградия до Водяных ворот, похоже, захвачена. Стрелы стали оттуда прилетать. Того и гляди, татары через стену попрут, а это аккурат за нашей спиной.

Коловрат бросил взгляд на стену сквозь ночную мглу, разрываемую всполохами от пожара. Но в это мгновение зарядил мощный снегопад, и воеводе удалось разглядеть лишь неясные силуэты сражавшихся. Кто побеждал, разобрать было невозможно. Вспомнил тогда воевода, что на этой стене бился отряд Бушуя. «Жив ли еще? – промелькнуло в голове. – Пригодился бы сейчас со своими людьми». Но вслух сказал другое:

– Возвращайся в терем. Поведешь первый отряд в подземелье. Мою жену, дите и жизнь князя Рязанского – тебе доверяю. Возьми десяток людей с самострелами. Таиться больше нечего. Захар, лекарь и домочадцы с припасами тоже с тобой пойдут. Как выведешь всех из подземелья, отправляйся в убежище на Соколиной горе. Куда отряд водил недавно. Дорогу знаешь. Выходи прямо сейчас. Пока все спустятся, время пройдет. До тех пор – поставь людей присматривать за стенами и воротами.

– А ты, Евпатий Львович? – вопросил удивленный Ратиша.

– Тут задержусь еще чуток, – усмехнулся Коловрат, кивнув в сторону саней, – надо дела доделать. А потом, если повезет, следом. Даст бог, на Соколиной горе свидимся. Ну, а если что, князь с вами. Как придет в себя, решит, что дальше делать. А покуда – ты за старшего будешь по воинской части. Остальное с Захаром напополам.

– Сделаем, – кивнул Ратиша, вздохнул и отправился выполнять наказ.

Коловрат взобрался в седло. И, взяв с собой всех оставшихся бойцов личной дружины, которых посадил на коней из своей конюшни, выехал на улицу. Бойцов этих, вооруженных мечами и самострелами, набралось не больше двух дюжин. Там они присоединились к Лютобору, охранявшему подступы к воротам. У того было пятеро конных и десяток пешцев. Вместе набрался целый отряд.

Несмотря на все разрушения вокруг, терем Коловрата пока уцелел. Окруженный высокими и прочным забором, терем походил на небольшую крепость, что давало надежду Евпатию продержаться в случае атаки чуть дольше.

– Ну, где татары? – поинтересовался воевода, останавливая своего коня рядом с конем тысяцкого.

– Вон там мелькают, – протянул руку Лютобор в южном направлении, – ближе двух кварталов отсель, не видать пока. Снег валит. А вообще они уже везде, похоже. На стенах звона не слышу, значит, перебили наших и скоро здесь будут.

– Тогда не будем время терять, – решил Коловрат, – идем вперед, на площадь к собору. Нужно успеть подбросить гостинец, пока степняки там не появились.

– Какой гостинец? – вновь озадачился Лютобор, покосившись на сани.

– Скоро узнаешь, – ответил воевода и сделал знак вознице ехать за ними.

Отправив вперед двоих разведчиков, отряд Коловрата вместе с санями беспрепятственно преодолел два квартала и прибыл на площадь к собору, который полыхал ярким огнем. К его удивлению, возле гибнущего собора скопилось немало народа: монахи, ремесленники, простой люд. Некоторые помогали монахам спасать утварь из огня. Но большинство с ужасом смотрело, как горит божий храм, не в силах сдвинуться с места. Печать неотвратимой смерти застыла на их лице.

«Надо бы хоть этих с собой взять, что ли. Спасти, кого успею», – подумал Коловрат с тоской, что не в силах уберечь от смерти всех жителей города.

Не успели сани со скрипом въехать на небольшую площадь, стесненную со всех сторон полуразрушенными теремами, как в конце улицы показались татары. Конный отряд, человек тридцать, едва различимый сквозь плотный снегопад. Люди еще не заметили опасность, зато воеводу разглядели сразу. Увидав, обступили его с надеждой, окружили сани, преградив дорогу.

– Что же теперь будет-то с нами, Евпатий Львович? – вопросил один из монахов, ближе всех подступивший к саням.

Воевода, еще не зная, как теперь быть с мертвым «князем», не успел ответить, как другой монах вдруг увидел мертвеца.

– Господи, – возопил он, – князь мертв!!!

Обернувшись в сторону саней, Коловрат только сейчас заметил, что мертвец был не прикрыт накидкой. Громкий стон прокатился по площади. Люди попадали на колени и заголосили на все лады.

– О, горе нам! На кого ты нас покинул, княже!!! – всхлипывал монах, припав к саням.

«А может, так оно и лучше выйдет, – решил Коловрат, глядя на приближавшихся татар, – пусть себе лежит в санях. Если монахи поверили, то и татары не сразу разберутся. Потом доложат хану, что напали на сани под охраной и отбили его уже мертвого».

– Татары! – что было мочи закричал Коловрат, выхватывая меч. – Спасайтесь, бегите к моему терему! А мы их задержим.

Отряд отъехал чуть вперед от саней и приготовился к бою. Арбалетчики растеклись по улице. Кто присел на колено, изготовив оружие. Кто спрятался за перевернутыми и поломанными санями, коих тут было во множестве. Но люди словно не слышали грозного крика воеводы. Они продолжали обреченно стоять на коленях, глядя на «мертвого» князя. Лишь несколько человек встрепенулись и побежали к терему боярина.

– Держим только первый удар, – приказал воевода Лютобору, стараясь приструнить танцевавшего под ним скакуна. – Рубим не меньше половины, чтобы бой был серьезный и татарам запомнился. А потом отходим к терему.

Приблизившись на полсотни шагов, татары разглядели русичей с оружием и с ходу открыли по ним стрельбу из луков. Почти одновременно арбалетчики рязанцев открыли заградительный огонь. Коловрат с Лютобором едва успели вскинуть щиты, как по ним забарабанили стрелы.

Но у людей за их спинами не было ни щитов, ни доспехов. Когда целый рой стрел обрушился на безоружных рязанцев возле полыхавшего собора, отовсюду послышались крики и стоны раненых. Многие упали замертво вокруг саней, словно возле жертвенного алтаря. Остальные только сейчас очнулись от морока и попытались сбежать, бросившись врассыпную. К тому моменту все уже позабыли о наказе воеводы.

Арбалетчики скосили не меньше дюжины татарских всадников, прежде чем те доскакали до площади.

– За дело! – приказал Коловрат и, вскинув меч, пустил коня навстречу ближнему татарскому багатуру.

Клинки со звоном скрестились, высекая искры. Ловким движением Евпатий отвел татарскую саблю и ответным ударом поразил противника в бок. Татарин вскрикнул, согнулся, упал на шею лошади, и конь увлек его к горящему собору. Не останавливаясь, воевода поскакал дальше и ударил второго всадника. Тот отразил удар щитом, а в ответ едва не срубил наплечник с доспеха Коловрата, даже оцарапав острием сабли щеку. Воеводу это просто взбесило.

– Ах ты лишенец поганый, – разъярился Коловрат, перехватывая клинок, – лицо мне попортить решил. Ну, получай.

И он еще раз приложил своего поединщика так крепко, что щит татарина просто рассыпался. А новым выпадом сам поразил багатура прямо в лицо. Залившись кровью, татарин упал на белый снег.

Воевода быстро огляделся. Рядом шел жаркий бой. Крутился на коне Лютобор, рассекая татар до седла. Почти две дюжины всадников врага были уничтожены в ближнем бою. Никто из них так и не пробился к саням. Белый снег вокруг обагрился кровью. Но и отряду Коловрата досталось прилично: с десяток рязанцев перекочевали в стан мертвецов.

Продлившись еще какое-то время, ожесточенный бой стал стихать. В этой схватке воины Коловрата уже уничтожили больше половины татарского отряда и отогнали остальных от собора шагов на сто. «Пора и честь знать, – решил, наконец, воевода. И махнул конным ратникам: – Идем к терему!»

Проскакав мимо арбалетчиков, Коловрат крикнул:

– Прикрывать отход!

Оказавшись у саней с «мертвым» князем, воевода чуть сдержал скакуна. Вся площадь была усеяна мертвецами, плававшими в своей крови. Лишь несколько человек он узрел в дальнем конце улицы, улепетывавших, что было сил, в сторону его терема. «Ну, хоть этих спасем, даст бог, – с горестью подумал Коловрат, – остальных-то не уберег. Эх ты, воевода».

– Чего застыл, Евпатий Львович? – крикнул, пролетая мимо Лютобор. – Поспешай! Татары опять наседают.

Коловрат вздрогнул и оглянулся назад, где из снежно-белого сумрака, словно тени подземного царства, вновь показались татарские всадники.

– Слетелись, вороны, – пробормотал воевода, дернув поводья. Но не успел он отдалиться от саней на полсотни шагов и выехать с площади, как вдруг где-то высоко над головой раздался страшный треск. Прогоревшая колокольня собора откололась от основания и стала медленно заваливаться на Евпатия. Пришпорив коня, воевода в три прыжка оказался на улице, ведущей к терему. А огромная каменная глыба рухнула прямо на край площади, буквально за его спиной, подмяв под себя все ближние терема и рассыпавшись в пыль.

Проскакав еще полсотни шагов, воевода осадил коня, вновь бросив взгляд назад. Этот путь татарам был пока перекрыт.

– Вот и пришла расплата за грехи наши тяжкие, – произнес Коловрат, глядя на руины разрушенного собора. После чего перекрестился и поскакал к дому.

У ворот его ждал Лютобор, а с ним лишь пятеро воинов. Вскоре подтянулось еще трое чудом выживших бойцов с самострелами. Помимо ратников, у терема воеводы топтались в страхе человек десять с площади. Среди них было двое монахов.

– Ты сказал к терему бежать, вот мы и побегли, – объявил один из них, сделав шаг вперед. – Только дальше куда, Евпатий Львович? Враг-то со всех сторон. Все одно помирать.

В этот момент послышался скрип шагов по снегу в дальнем конце улицы. Лютобор и Коловрат напряглись, схватившись за мечи, когда из-за поворота показалось шестеро пешцев. Приглядевшись, Коловрат даже ухмыльнулся. Он признал бойцов. То были арбалетчики со стены, где командовал Бушуй. А впереди всех, невысокий и коренастый, был и он сам. У всех в руках было по самострелу.

– Принимай пополнение, Евпатий Львович, – выдохнул Бушуй, достигнув ворот. – Вместе помирать будем. Стены татарин захватил и скоро здесь будет. А там больше нету наших. Никого.

– Не торопись помирать, Бушуй, – ответил воевода и обратился уже ко всем собравшимся, ловя на себе удивленные взгляды: – Рязань пала, горит в огне, и лютый зверь терзает ее. Мы держались, сколь могли, и настал час расплаты за грехи наши. Но я не дам вам помереть сегодня.

Коловрат облизал пересохшие губы, напряженно вглядываясь сквозь снегопад в дальние концы пустой пока улицы.

– Прямо под моим теремом есть подземный ход, – объявил воевода, – через который мы с вами прямо сейчас уйдем от лютой смерти, чтобы вернуться потом и возродить наш город. А сейчас нельзя терять ни мгновения – спускаемся под землю. Все за мной.

– Под землю? – воскликнул один из монахов. – Там же одни мертвецы!

– Можешь оставаться здесь, – пожал плечами воевода, заезжая в ворота первым, – и скоро сам к ним присоединишься.

Монах постоял на месте какое-то время в нерешительности, посмотрев направо и налево. Но, когда заметил вдали татарские шлемы, на боках которых играли отблески пожарища, то бегом устремился вслед за остальными, истово крестясь.

Вскоре небольшой отряд столпился в холодной. Люк в подземелье был открыт. Возле него стояли двое охранников, оставленных Ратишей.

– Все ушли? – вопросил Коловрат, оказавшись рядом с ними.

– Все, – подтвердил охранник, – давно уже.

– Вот и ладно, – кивнул Евпатий, поманив к себе боязливого монаха. – Пойдем, покажу тебе первому.

Когда тот, придерживая рясу, неохотно спустился по лестнице и оказался в «предбаннике», где горели факелы, воевода отворил перед ним вторую массивную дверь. Ту, за которой начинался подземный ход. Взяв факел, Евпатий подвел монаха к самому краю двери, из которой тянуло холодом, и, указав в темноту, пояснил:

– Путь к новой жизни лежит для нас через царство мертвых. Готов шагнуть туда?

И подтолкнул засомневавшегося монаха в темноту, вручив ему факел.

– Не боись, мертвецы там тихие, – подбодрил его воевода. – Живые, те, что снаружи, сейчас гораздо страшнее.

Воевода уходил последним. Когда весь отряд уже пробирался подземным ходом, Коловрат поднялся обратно по лестнице в терем, чтобы захватить несгораемый ларец с секретами из тайной комнаты и саблю неизвестного атамана в мешке. Он едва успел прошмыгнуть обратно в амбар со своими сокровищами, как тут же услышал на дворе топот копыт и ржание коней. Сквозь щели в стенах замелькали огни факелов.

– Успели, – прошептал Коловрат, заслышав шаги у самого амбара.

Быстро нырнув в люк и захлопнув за собой крышку, Евпатий спустился в «предбанник». Только там, закрыв наглухо массивную дверь, выбить которую не представлялось возможным, воевода перевел дух. Теперь со своими людьми он находился вне опасности. Хотя бы на короткое время. Коловрат даже опустился на скамью и посидел так немного, перед дальней дорогой, разглядывая ларец.

– Прощай, Рязань-матушка, – произнес он в тишине. – Прости, что не уберегли.

Затем встал, подхватил свои сокровища, взял факел и направился догонять отряд, заперев наглухо вторую дверь.

Глава семнадцатая

Как можно дальше

Когда Коловрат добрался до конца подземного хода, спалив пару факелов, то, к своему удивлению, обнаружил там только Лютобора. Тот спокойно сидел на лавке, отдыхая.

– Где остальные? – вопросил Коловрат, присаживаясь рядом и опуская тяжелый ларец на землю.

– Недалече, в лесу, – ответил тысяцкий, поправив чадящий факел над головой, – тебя ждут. Задержался ты маленько, Евпатий Львович. Я уж думал, пропал. Вот и решил тебя тут подождать, чтобы ты не заплутал, нас разыскивая.

– Дело нужно было одно сделать, – нехотя пояснил боярин, кивнув на ларец и мешок с саблей, – вот и задержался. Чуть к врагам не угодил, уже во дворе топтались.

– Вот и я о том же, – кивнул Лютобор с пониманием, скользнув взглядом по ларцу. Но вопросов задавать не стал. Не любил боярин лишних расспросов.

– Что татары? – поинтересовался боярин, ощупав мешок с саблей. Перстень он еще перед выходом надел на веревочку и повесил к себе на шею, рядом с крестом и ключом от подземелья. Так оно было надежнее и в глаза не бросалось.

– Не слыхать пока, – спокойно ответил Лютобор. – Правильное место ты выбрал для выхода наружу, боярин. Укромное. От города далеко.

– Ну, тогда пойдем, – решил Коловрат, вставая.

– Подмогнуть? – спросил тысяцкий, у которого в руках ничего не было.

– Держи, – протянул ему увесистый ларец боярин. – Головой отвечаешь.

– Не впервой, – кивнул Лютобор.

Затушив факел, с мешком в руках воевода вышел вслед за тысяцким наружу, по привычке заперев потайную дверь ключом. «А зачем это? – спросил он сам себя, провернув ключ в замочной скважине несколько раз. – Этот ход ведь теперь никуда не ведет. Спалят наверняка мой терем татары». Но, поразмыслив, не стал отвечать на этот вопрос, а просто махнул рукой и пошел вслед за Лютобором во мрак ночи. Сначала нужно было уйти подальше от опасности.

Подземный ход боярина оканчивался на берегу Оки, под навесом из небольшой скалы, так что и днем ни сверху, ни с боков его видно не было. Даже с реки можно было разглядеть лишь небольшое углубление у подножия холма. Да и оно выглядело неприметно: вдоль берега росли сплошняком мохнатые ели. В общем, боярский ход под землю был спрятан не хуже княжеского.

«Вот и мой тайный ход пригодился, – думал Коловрат, пробираясь сквозь темноту за Лютобором, – не зря строил так долго. А теперь он мне жизнь спас. И не только мне, а еще многим. Особливо – князю нашему. Узнает, вот удивится. Как он там сейчас, жив ли?»

В это время они вышли на открытое место, откуда стала видна далекая Рязань. Воевода поневоле замер. Город представлял собой сейчас огромный факел, ясно различимый на фоне ночного неба, несмотря на продолжавшийся снегопад. Горело все: стены, дома, амбары, терема, церкви. Все было объято пламенем и рушилось прямо на глазах. Виднелись отсюда даже остатки княжеского кремля.

– Прощай, Рязань-матушка, – вновь тихо повторил воевода. – Прости, что не уберег. Но я отомщу за тебя. Клянусь.

Вскоре они с Лютобором свернули от берега в чащу. Здесь боярин даже обогнал своего провожатого, который тащил ларец. Но, едва сделал пару шагов меж деревьев, как в полумраке леса его острые глаза, уже привыкшие к темноте, заметили отделившуюся от сосны тень. Какой-то человек встал у них на пути. Коловрат быстро опустил ладонь на рукоять меча. Чувство опасности его никогда не подводило. Но в этот раз человек оказался не опасным.

– Евпатий Львович, не хватайся за меч, – пробасила тень голосом Ратиши, – свои тут.

– О господи, – выдохнул воевода, отпуская рукоять, – и правда, свои. Каждый свой сейчас на вес золота будет.

Приблизившись, Коловрат даже приобнял Ратишу от радости.

– Где они? – только и спросил.

– Недалече, – кивнул верный Ратиша в сторону чащи, – пару сотен шагов, на поляне сидят, греются друг об дружку. Терпят. Ты же велел костров не разводить пока, а тута холодно. Не палаты натопленные.

– Ничего, – ответил Коловрат, – лучше немного померзнуть, но на этом свете чуть подольше задержаться. Отогреемся, даст бог, скоро.

Ратиша только пожал плечами в ответ.

– Князь как? – с надеждой вопросил воевода.

– Жив, – успокоил его Ратиша, – в беспамятстве, но живой. Я Варсонофию наказал, чтобы следил за каждым вздохом. Помрет – голову отсеку. Вот лекарь от него и не отходит. Голову бережет.

– Это ты правильно сделал, молодец, – похвалил его воевода, – к лекарю завсегда верный подход нужен. Ну, веди, показывай путь.

Снег был довольно глубокий, что не добавило радости воеводе. Но, отшагав положенное по извилистой тропке, они вскоре оказались на поляне. Правда, приблизиться незаметно к месту стоянки не удалось – Ратиша свое дело знал. По дороге не раз на пути Коловрата с Лютобором возникали «лесные духи» с самострелами. К счастью, их опознали как «своих» и пропустили. «Это почти все, что осталось от рязанской армии, – пересчитав охранников, с горечью подумал воевода. – Негусто».

– Подержи и это покудова, – увидев боярыню, попросил Евпатий и протянул Лютобору мешок с саблей.

На поляне, окруженной высокими соснами, прямо на поваленном дереве, прижавшись друг к дружке, сидели его домочадцы: жена Лада, с няньками и ключницей Марфой. Рядом колготился Захар. Боярыня сама держала на руках ребенка и пыталась его согреть. Как ни странно, несмотря на все треволнения этой ночи, Гостомысл спал, укутанный пуховым платком.

«Молодец, – мысленно похвалил сына Евпатий, – вырастет, богатырем будет».

– Как ты, Ладушка? – спросил воевода, приблизившись.

Увидев в полумраке силуэт мужа, Лада сдавленно вскрикнула, осторожно передала ребенка служанке и бросилась на шею к Евпатию.

– Живой, – прошептала она, покрывая его бородатое лицо поцелуями, – а я уж и не чаяла…

– Да что мне сделается, Ладушка, – Коловрат смущенно чуть отстранился от жены, поглядывая на собравшихся вокруг рязанцев, – я же заговоренный. Ты-то как?

– Холодно, – тихо пожаловалась боярыня, тоже отступая на шаг. – Ратиша сказал костров не разжигать.

– Потерпи, родная, – попытался успокоить ее воевода, – вокруг татары. Надобно до рассвета уйти как можно дальше от пепелища, покудова про нас не узнали. А там я отведу вас в место тайное в лесу, где нас не достанут. Там и землянки теплые есть, и еда. Там согреемся. А сейчас – потерпеть придется. Ты, главное, сына береги.

– Сберегу, – вновь прильнула боярыня к плечу воеводы, – ты выведи нас отсюда поскорее, Евпатий, а то сгинем все здесь.

– Не сгинем, – ухмыльнулся Коловрат, поцеловав жену в лоб и чуть повеселев. – Пока татар всех не перебью, мне помирать нельзя. Да и вам не дам.

Коловрат чуть отстранился, оглядываясь по сторонам в поисках раненого князя.

– Да вон и Юрия спасти надо. Без него Рязани никак. Потерпи.

Оставив жену с ребенком, Коловрат приблизился к походным носилкам князя вместе с Ратишей и Лютобором. Некоторое время воевода молча рассматривал лицо князя, которое даже во мраке ночи казалось изможденным. Потом наклонился к нему, чтобы услышать дыхание. Услышал. Тяжелое, прерывистое, но оно было.

– Ну, как он, Варсонофий? – Обернулся Коловрат к лекарю, что сторожил рядом.

– Тяжело, – признался лекарь, с опаской поглядывая на Ратишу. – Много крови потерял. Но стрелу я вынул, рану промыл и смазал снадобьем, перевязал. Отвара целебного дал. В забытьи он. Теперь князю лежать в покое надобно, в тепле, а не трястись по ухабам. А нам молиться. Все в руках Господа.

– До покоя еще дожить надо, – порадовал его воевода. – Князь наш сам воин первейший, выдержит. Ты, главное, следи за ним пристально в дороге. Не растряси. За все, что уже сделал – благодарю. А за князя головой отвечаешь. Людей я тебе самых сильных дал носилки нести. По дороге сменяться будут. До убежища нам почитай день-два пути, если татар не повстречаем. Ну а там, прав ты, молиться надо Господу, чтобы уберег нас от напастей. Хотя бы сегодня.

Получив такие наставления, Варсонофий не стал чувствовать себя спокойнее. Но других слов у Евпатия для него не было. Что их ждало впереди, после падения Рязани, знал только один Бог. Пока что воевода никаких дальних планов не строил. Думал, как бы прожить этот день. А там, живы будем – поглядим.

Закончив беседовать с лекарем, воевода отвел в сторонку Лютобора с Ратишей и Бушуем. Пора было держать военный совет с ратными людьми. Захар тоже присутствовал по старой памяти. Какой-никакой военный опыт у верного приказчика уже был. И воевода на него рассчитывал. Захар всегда был толковым и сейчас службу мог сослужить хорошую. Но прежде всего Коловрат полагался на людей, приученных к ратному делу.

– Ну что, други, – выдохнул Коловрат, – путь нам предстоит недолгий, но опасный. Вокруг татары рыщут, крови нашей жаждут. Потому – медленно пойдем, а надо быстро. До рассвета нужно быть уже далече отсюда. Думаю, выводить вас покамест к нашему тайному убежищу, что в лесах непроходимых у Соколиной горы спрятано. Там землянки есть теплые, еда припасена. Там посидим немного и поглядим, что дальше делать.

– Знакомое место, – заявил Бушуй.

– А то как же, – кивнул Евпатий, поневоле усмехнувшись, – там из тебя и сделали знатного самострельщика.

– Я науку запомнил, – подтвердил Бушуй, не терявший присутствия духа даже после разгрома Рязани. Арбалет и сейчас виднелся у него в мешке за спиной.

– Пригодилась уже та наука, – вновь согласно кивнул воевода, – и еще не раз пригодится. Сколько у тебя людей, Бушуй?

– Шестеро, ежели со мной считать, Евпатий Львович.

– Стрел-то много осталось в запасе?

– Десятка три на всех, не более.

– Береги их покудова, – наклонил голову воевода, переводя взгляд на Лютобора. – А у тебя, тысяцкий, сколько бойцов?

– Восемь душ, ежели без меня. Вот такой я теперь тысяцкий, – горько усмехнулся Лютобор, – все ратники мои в Рязани полегли.

– Ничего, придет час, вновь наберем тебе тысячу воинов, – подбодрил его Коловрат. – Ты на меня посмотри: я вообще воевода, а вы сейчас – все мое войско. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест.

– У меня дюжина бойцов, – опередил вопрос воеводы Ратиша, – четверо из них с самострелами. По пятку стрел на каждого из них найдется.

– Ясно, – кивнул воевода, закончив расспросы, – ко всему раненый князь на носилках, боярыня с дитем и няньками, да еще с десяток разномастных мужиков и пара монахов. Вот и все, что осталось от Рязани. Значит, так…

Коловрат умолк на мгновение, размышляя. Поднял голову, посмотрев на едва различимое небо над поляной, обрамленное кружком из верхушек сосен. С неба все еще сыпался снег. Хотя мощный снегопад, который накрыл Рязань в ее последние минуты, словно пытаясь спасти, уже ослаб. Буйство стихии почти иссякло. Но воевода надеялся, что оставшихся сил хватит на то, чтобы припорошить следы беглецов.

– Снег довольно глубокий, – неожиданно заметил вслух Коловрат, как бы разговаривая сам с собой.

– Я дорожку знаю, где должно быть поменьше, – заявил Бушуй, – ходил там не раз.

– Ну? – вопросил воевода.

– Надо отсель примерно пару верст пройти аккурат вдоль берега, преодолеть дорогу, что на Муром ведет, а потом вновь уйти вглубь леса через холмы. И там уж дорог не будет, только тропы тайные. Зато холмы ветер держат. С той стороны снега всегда меньше лежит.

– Что скажешь? – обернулся воевода к Ратише, знавшему все пути-дорожки к тайному убежищу.

– Можно и так, – кивнул тот, поразмыслив недолгого, – с обозом и раненым князем оно даже спокойнее будет. Если сразу в чащу и потом вкруг идти, нам через две дороги перебираться придется. Там и татар поболее видел, а в этой стороне они реже появлялись.

– Решено, – подвел итог воевода, – идем, как Бушуй предложил. Только ты, Бушуй, раз придумал, сам впереди и пойдешь. Бери всех своих бойцов. Будешь командовать передовым отрядом. На тебе разведка. Без крайней надобности стрелы не трать. И вообще – веди себя тише мыши. Нам сейчас в драку встревать не резон. Ноги бы унести подобру-поздорову.

– Сделаем, Евпатий Львович, – кивнул коренастый крепыш, – не привыкать.

– Я следом пойду. С князем и мужиками, что носилки понесут. Пусть привыкают. – объявил Коловрат. – Со мной Ратиша и мои дружинники будут, чтобы князя защитить если не дай бог, повстречаем кого. Ну, а ты…

Воевода обернулся к Лютобору.

– Будешь тылы наши прикрывать со своими людьми. У тебя и меченосцы, и самострельщики есть. Жаль, конечно, без коней мы пока. Ну да ничего. Даст бог, выберемся. Пора в путь, пока не рассвело.

Закончив этот походный совет, Коловрат вернулся в сопровождении молчаливого Захара к тому месту, где находилась Лада с ребенком.

– Все, Ладушка. Пора идти, – объявил он. – Я, Захар и Ратиша рядом с тобой в пути будем. К утру мы должны быть уже далеко от сюда.

И, уже обращаясь ко всем, громко объявил: «Выступаем! Мужики и монахи, со мной остаются».

Услышав громкий возглас, Гостомысл проснулся и заплакал.

– Тише ты! – зашипела на мужа боярыня. – Дите разбудил, окаянный!

Коловрат предпочел отступить на край поляны и молча наблюдал, как жена с няньками стала убаюкивать сына. Пока мужики вставали, разминая заиндевевшие на морозе конечности, к воеводе осторожно приблизился Лютобор. Нагнувшись, он поставил рядом на снег что-то увесистое.

– Евпатий Львович, с этим что делать?

Обернувшись, Коловрат заметил свой ларец. Сверху на нем лежал мешок с саблей.

– Оставь здесь. Я Захару передам, он сохранит.

И кликнул приказчика. Захар тут же явился из темноты на зов хозяина, а Лютобор, напротив, растворился во тьме, направившись к своим людям.

– Бери, Захарушка, вот эти вещицы, – елейным голосом заговорил боярин, указав на ларец с мешком, – да храни их как зеницу ока. В них, может статься, все наше будущее теперь.

Захар опустился на снег и рассмотрел вещицы.

– Никак, тот самый ларец, что в огне не горит, Евпатий Львович? – удивился приказчик, признав знакомую вещь. – Успел-таки с собой прихватить?

– Успел, – кивнул Коловрат, – и сабельку острую. Ее тоже сохрани. Да только не показывай никому. Оттого в мешке лежит.

– Все понял, Евпатий Львович, – кивнул приказчик с пониманием, – сохраню до срока. Только ларец тоже надобно от посторонних глаз в мешок спрятать. Мало ли что кому на ум взбредет. Времена лихие.

– Дело говоришь, – согласился Коловрат.

Взяв ларец с саблей, Захар потащил их вслед за боярыней с сыном и служанками, которые уже покидали стоянку, осторожно ступая по глубокому снегу. Следом за ними на носилках несли князя. А после еще несколько носилок с едой и одеждой. Разыскав среди этих вещей пустой мешок, Захар сунул в него ларец. А потом подозвал крепкого ратника из личной дружины Коловрата и всучил ему ценную поклажу.

Убедившись, что все беглецы из Рязани покинули поляну, Коловрат направился за ними.

Глава восемнадцатая

У Соколиной горы

Когда рассвело, рязанцы прошли вдоль берега Оки уже несколько верст и оказались у дороги, что вела к Мурому. Несмотря на то, что в отряде были женщины и раненый князь, Коловрат был в целом доволен тем, как быстро они передвигались с носилками по заснеженному лесу. Могло быть и хуже. Но молодая боярыня стойко переносила все тяготы, подавая пример остальным. Глядя на нее, вся челядь не позволяла себе роптать и жаловаться.

– Вот она, Соколиная гора, – прошептал Коловрат, отодвинув еловую лапу.

Воевода залег на пригорке меж двух елей вместе с Ратишей и внимательно рассматривал поворот дороги, за которым начинался крутой склон, обильно поросший лесом. Снегопад прекратился. Облака раздуло. День, похоже, обещал быть ясным. Это не особенно радовало Коловрата, но пока вокруг все было тихо. Дорога на Муром, изгиб которой находился прямо перед ними, казалась пустынной. Рязанцам оставалось пересечь дорогу и нырнуть в распадок, который начинался сразу за ней, быстро переходя в гору. А там нужно было лишь подняться шагов на триста по крутому, сильно заросшему елями и соснами, склону на Соколиную гору. Людей, даже с носилками, под их тенью с дороги уже было не разглядеть. Сделав это и перевалив за хребет, рязанцы были бы уже почти вне опасности. На спуске же, с противоположной стороны, начинались те самые замшелые леса. Где, как говаривал Ратиша когда-то, «и пешего, и конного схоронить можно. Самое засадное место, если в наших краях воевать придется».

Разведчики Бушуя уже обследовали все подходы к дороге и переместились на ту сторону, но воевода все медлил, слушая, что вещало ему сердце. Мучили Коловрата сомнения, грызли потихоньку. А пока весь «обоз»: жена с ребенком, который проснулся и требовал есть, мамки-няньки и раненый князь, дожидались в полусотне шагов позади его сигнала. В глубине леса, чтобы никаких случайных звуков сюда не долетало.

– Ладно, – решился, наконец, воевода, – пора. Выжидать дольше нечего. Не ровен час, какой отряд проскачет.

– Это вряд ли, – рассудил Ратиша. – Им не до нас. Татары сейчас Рязань грабят.

– Береженого бог бережет, – напомнил ему народную мудрость воевода. – Давай веди сюда «обоз».

Переход прошел вполне благополучно, несмотря на сомнения, терзавшие воеводу. Слишком велика была цена ошибки. Боялся Коловрат, если не кривить душой, жену свою с ребенком и князя раненого, а также всех людей не воинского сословия под татарские сабли подвести. Случись такое – никто б не выжил. Но, к счастью, обошлось. Вскоре носилки с князем, Лада, ее служанки, Захар с ларцом, мужики рязанские и монахи, а также носильщики с поклажей, благополучно оказались на другой стороне, прошли короткий распадок и втянулись в подъем на Соколиную гору. Последними перебрались «лесные духи» – арбалетчики Лютобора. Теперь весь отряд был невидим с дороги, закрыт мощными ветвями елей и сосен.

Казалось бы, можно и дух перевести. Но, похоже, не зря терзали воеводу сомнения. Наследили они в этом месте. А день, как назло, выдался ясный. Ни снегопада, ни ветра. Солнце начинало даже припекать, постепенно поднимаясь по небосводу.

Беглецы из Рязани прошли уже шагов двести наверх, когда воевода, поднимаясь в середине колонны, чуть задержался на месте. Засмотрелся на внезапно открывшийся вид. С этой точки холма, если смотреть меж еловых веток вдаль, вновь ненадолго становилась видна Рязань. Правда не вся. Разглядел воевода лишь самый краешек обугленного кремля на холме, зияющий пролом вместо Серебряных ворот и часть городской стены, что тянулась вдоль Оки. Черный дым поднимался над городом, уже более походившим на пепелище, чем на богатую и прекрасную столицу княжества. В этот ясный день показалось воеводе, будто черное облако, посланное злым колдуном, зависло над Рязанью, высасывая из нее последние силы.

Неожиданно до слуха Коловрата донесся слабый звук, похожий на стук копыт по мерзлой земле. Он опустил взгляд вниз и вдруг увидел двух всадников, показавшихся из-за поворота. Они скакали со стороны татарского лагеря у погибшей Рязани. Татар было всего двое и походили они на посланцев Батыя, стремившихся донести кому-то из военачальников весть о долгожданном падении непокорного города. Пролетая мимо распадка, один из них вдруг осадил коня и некоторое время рассматривал следы на дороге. Затем сделал круг, осмотрел следы у дальнего конца дороги, кивнул и уверенно направил коня обратно в распадок. Второй татарин оставался на дороге.

– Вот черт глазастый, – сплюнул от досады воевода, – не зря сердце вещало. Теперь нужно обоих ловить, чтобы ни один не ушел. А то – беда.

Глядя, как татарский всадник, сдернув лук, осторожно крадется по дну распадка, Коловрат отчетливо понимал, что вся надежда сейчас на Лютобора и сообразительность его бойцов. Поскольку никаких приказов воевода отдать не мог – до них было почти двести шагов. Да и выдавать свое положение он тоже не мог. «Обоз» уже почти достиг вершины горы и даже перевалил через нее, начав спуск. Один крик, и татарам станет ясно, где их искать. А потому Коловрат стоял на месте и молча смотрел за происходящим, понимая свое бессилие.

К счастью, выучка бойцов не подвела. Когда любопытный татарин завернул за холм в дальнем конце распадка, на мгновение пропав из вида у своего соплеменника, то тут же получил арбалетный болт в грудь. Тихо вскрикнул и обмяк, упав на шею скакуна. Тотчас из-за холма возник «лесной дух», схватил коня под уздцы и отвел подальше в лес.

– Молодец, – похвалил воевода.

Оставался второй татарин. Он некоторое время ждал сигналов от соплеменника. Ожидание затянулось. Татарин занервничал. Конь под ним ходил ходуном.

«Как бы не ускакал, – озадачился Коловрат, – ищи его потом, как ветра в поле».

Однако любопытство подвело и этого посланца Батыя. А может, и не любопытство. Коловрат еще в прошлой жизни слыхал о том, что в армии Чингисхана, а потом и всех остальных ханов, солдат казнили за «неоказание помощи в бою». Воспитывали таким образом сильный дух и «чувство локтя» среди них. Вот и этот решил, похоже, что лучше оказать помощь своему товарищу, который исчез из вида, чем потом доказывать, что он этого не сделал. Тогда точно казнят.

В любом случае вышло все только рязанцам на руку. Приблизившись с натянутым луком к тому же холму, татарин получил арбалетный болт в грудь и последовал за собратом в мир духов.

– Вот так, так, ребятушки, – бормотал себе под нос воевода, глядя, как «лесные духи» оттащили обоих татарских посланцев подальше в лес и там забросали ветками и снегом. – Прикопайте их, чтобы до весны не нашли. Или хотя бы до первого снегопада не хватились. Нам хватит.

Коловрат был доволен действиями своих арбалетчиков. Жаль, что коней тоже пришлось умертвить. Конь без седока мог запросто вернуться обратно в лагерь и вызывать много шума. Кинутся искать. Еще, чего доброго, на след выйдут. Татары тоже следопыты не из последних. А так оставалась надежда на то, что хватятся их лишь через пару дней. А то и больше, если вдруг снегопад случится.

Дождавшись, пока Лютобор с бойцами поднимется по склону, воевода похвалил всех лично.

– Хорошо сработали, ребятушки, – объявил им Коловрат, – хорошо. Ни сучка, ни задоринки. Если б не вы, то пропал бы князь, а с ним и мы все заодно. И откуда эти двое только взялись, тихо же все было.

– На то ты нас, воевода, и поставил: отход прикрывать, – пожал печами Лютобор, – мы и прикрыли. Всего делов.

– Молодцы, – еще раз похвалил довольный Коловрат. – Идем, наши уже за хребет перевалили. Следует поспешать, пока невзначай еще кто не нагрянул.

К счастью, больше татар не появилось, и отряд благополучно поднялся на Соколиную гору, начав спускаться в дикий лес. Скоро, как припоминал воевода, бывавший в этих местах не раз, этот лес должен был перейти в бор замшелый и бескрайний, где они смогут укрыться от татарского взгляда надолго. Во всяком случае, другого убежища поблизости Евпатию сейчас на ум не приходило.

Коловрат вновь догнал Ладу и убедился, что с ней все в порядке. Боярыня хоть и устала, замерзла, но, стиснув зубы, шла. Даже на носилки, специально для нее приготовленные, присаживалась лишь изредка, чтобы сына успокоить. Гостомысл то и дело просыпался, требуя внимания. Лепетал что-то и рвался гулять.

– Потерпи, Ладушка, еще чуток, – уговаривал грозный воевода, рядом с женой становившийся мягким, – да ноженьки свои не перетруждай, езжай на носилках. Ребята у меня крепкие, донесут.

– Ничего, дойду, – отвечала боярыня, – у меня сил много.

Хотя сама уже валилась с ног от усталости.

– Сына бы не заморозить, – шепнула она на ухо мужу.

– Тут уже недолго осталось, – ответил Коловрат, поправляя теплый платок, в который закутали ребенка. Намаявшись на «прогулке» перед рассветом, Гостомысл спал на носилках. – Скоро в бор глухой войдем, а там полдня и мы на месте. К вечеру в теплой землянке будем.

Сказав это, Коловрат вдруг вспомнил, что роскошного терема у него больше нет. И вообще нет никакого жилища. Что он, рязанский боярин, еще вчера ворочавший золотыми делами, сегодня радуется лишь тому, что сможет провести ночь в лесу в теплой землянке. Лада поняла его мысли. Она улыбнулась, чтобы подбодрить мужа, и молча продолжила путь.

А Коловрат поравнялся с Захаром, который кряхтя брел чуть позади боярыни.

– Ну как, ничего не растерял? – спросил его вполголоса воевода, кивнув на ларец, стоявший теперь на соседних носилках с поклажей. Ларец был заботливо спрятан в мешок. Сабля, в отдельном мешке, тоже лежала рядом. Носилки тащили двое крепких ратников.

– Все в аккурате, – ответил приказчик, переводя дух. – Сам видишь. Не беспокойся, Евпатий Львович. Далеко ль еще?

– Полдня и отдохнем нормально, потерпи.

– А куды мне деваться? – усмехнулся приказчик, выдирая ноги из снега. – Вот выпала печаль на старости лет по лесам бродить.

– Ничего, ты уже воевода опытный, – подбодрил его Коловрат, – под Пронском сколь времени в землянке жили, и ничего. Скоро опять так заживешь!

– Ох… – только и сказал Захар, махнув рукой.

Сосны становились все толще. Солнце теперь хуже пробивалось через их кроны, отчего даже утром в лесу царил полумрак. Зато снега действительно стало меньше, а идти – легче. И рязанцы пошли быстрее.

Отдалившись от дороги на приличное расстояние, Коловрат вскоре почувствовал себя спокойнее и объявил привал. До стоянки в центре бескрайнего бора было еще далеко, а сил потратили уже изрядно. Развели костер и впервые с тех пор, как покинули Рязань, немного поели.

– Никого за нами? – поинтересовался Коловрат у Лютобора, вскоре появившегося возле костра.

– Тихо, – подтвердил тот, забирая свой кусок копченого мяса.

Обернувшись к носилкам князя, которые поставили поближе к огню, Коловрат посмотрел на его лицо. Юрий все так же находился в забытьи. Лицо князя сделалось худым и бледным, как у покойника. Воевода занервничал.

– Жив? – спросил он с нажимом у лекаря, сидевшего рядом на поваленном дереве.

– Жив, только плох. Растрясли его, Евпатий Львович. Шутка ли – по горам скакать. Стонать стал, бредить.

В этот момент Юрий замотал головой, издав глухой стон.

– Ну, живой, и слава богу, – выдохнул Коловрат, даже немного успокоившись. – К вечеру дойдем, в теплой землянке устроим. Оклемается, даст бог. Нам без князя никак нельзя. Так что ты следи за ним.

– Слежу, – подтвердил Варсонофий, вздохнув, – у меня теперь с ним одна судьба.

– Это верно, – кивнул воевода.

Немного отдохнув и перекусив, отряд двинулся дальше. Все как-то повеселели, прибавили шагу, благо снега здесь было меньше. Остаток дня пролетел незаметно. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, они достигли большой поляны в глубине бескрайнего леса. И хотя вся она была запорошена снегом, что-то знакомое привиделось воеводе в ее облике.

– Не здесь ли мы новоиспеченных бойцов на меткость проверяли? – озадачился Коловрат, останавливаясь посреди широкой поляны, больше походившей на поле. – Не то ли это место?

– Оно самое, – подтвердил Ратиша, оказавшийся рядом, – я ее тогда для общего сбора определил. Сюда по тайному сигналу со всех концов леса подтянулись ратники, конные и пешие, хоронившиеся по углам до срока.

Коловрат вопросительно посмотрел на Ратишу.

– Так было задумано, – пояснил тот. – Чтобы не мозолить глаза случайным охотникам и раньше срока не раскрыть место сбора тайного отряда. Сам же велел. Али не помнишь?

– Я все помню, – успокоил его Коловрат. – Людей-то из лагеря на болоте куда отвел?

– Да тут, недалече уже, – хитро ухмыльнулся Ратиша.

– Ну, веди, чего ждешь, – поторопил воевода, – пока не стемнело. Видишь, у людей уже сил не осталось.

Ратиша встал в голову отряда вместо Бушуя и повел «обоз» дальше на север. Место стоянки последнего отряда всадников, оставленного воеводой «на черный день», запрятано было в самой глубине замшелого бора. Просто так туда было не добраться, особливо зимой. Бурелом, овраги, буераки. И все же они добрались. Когда сил уже почти не осталось, по дну небольшого оврага они вышли на очередную поляну и вдруг услыхали над собой:

– Это кто же тут шляется впотьмах? Там, где даже черти не ходят?

Коловрат поднял голову и вдруг увидел «лесного духа» с самострелом на изготовку, сидевшего на высоком суку.

– Свои, Ерема, – ответил за всех Ратиша, – принимай гостей.

– Да я уж заметил, что не татаре, – ответил Ерема. – Ломитесь через чащу, аж треск стоит.

С ловкостью лесной кошки Ерема сполз по стволу дерева и спрыгнул на снег. Он тоже был одет, как и положено «лесным духам», в мешковину поверх теплой одежды. Окинув взглядом стоявшего перед ним воеводу и, скользнув взглядом по веренице носилок с поклажей, Ерема изменился в лице, будто поняв, что произошло.

Но вслух произнес только:

– Здрав будь, боярин.

– И тебе не хворать, – оценил его сдержанность воевода. – Хорошо службу несешь, Ерема.

– Наставники были хорошие.

– Ну, давай, веди нас к землянкам, – поторопил его Коловрат, кивнув в сторону женщин и мужиков, столпившихся возле носилок, – видишь, сил уже нет никаких. Устали люди наши с непривычки.

– Идем, – просто сказал Ерема, развернулся и зашагал меж сосен по едва приметной в сгущавшихся сумерках тропке.

Вскоре Евпатию почудилось ржание коней. А потом лес снова расступился, и они вышли на другую поляну, где обнаружился целый город из крытых землянок и шалашей. Вдалеке виднелись ясли с сеном, к которым были привязаны боевые скакуны. Повсюду горели костры, а возле них сидели ратники, от вынужденного безделья громко балагурившие. На вертелах жарилось мясо. Едва Коловрат вступил на поляну, как разговоры стихли.

Воевода вдохнул запах копченого мяса, отозвавшийся приятной истомой в полупустом желудке. Взглянул на Ладу, что уже давно сидела на носилках, и громко сказал:

– Ну, Ерема, показывай, где тут у вас самая большая землянка.

Глава девятнадцатая

Последняя дружина князя

Невесть откуда взявшийся ветерок внезапно раздул угли. Несколько разыгравшихся языков огня попытались подпалить бороду Коловрату, в задумчивости смотревшему на костер. Воевода откинулся назад, спасая бороду. Потом вспомнил, что держит в руке еще не полностью обглоданную ножку зайца. С удовольствием доел сочное мясо и выкинул кость в огонь. Поправил теплый плащ, что спасал его от холода, и, наконец, закончил свой рассказ.

Молчание вокруг большого костра, где сгрудились ратники из засадного отряда и рязанские мужики, тянулось долго. Ночная тьма накрыла бор. Лада с Гостомыслом уже давно спали в теплой землянке. Остальных домочадцев тоже пристроили. Князь, под присмотром Варсонофия, находился в покое и тепле. Ему отдали самую большую землянку, что нашлась.

– Так что же, Евпатий Львович, никто не выжил? – наконец вопросил один из ратников, стоявших у костра во втором ряду, ибо всем присесть рядом с воеводой места не хватило.

– Не все мне ведомо. Может, и выжил кто. Последнее, что видеть довелось, когда мы уходили тайным ходом с князем, в коем дух едва теплился, – все вокруг горело. Церкви рушились. На стенах ни одного ратника живого уже не осталось. Кремль княжеский разграбили поганые и сожгли… Погибла вся родня князя нашего. Самого Юрия ранили, но бился он до конца, едва не силой из города вытащил. Простой люд, что успел спрятаться в Среднем городе, тоже перебили.

Воевода поднял руку и указал на сидевших рядом мужиков и монахов.

– Вот все, что от них осталось, и тех едва успел спасти. Некому из витязей тогда уже было врагов остановить. Все сгинули.

– Значит, нет больше Рязани, Евпатий Львович?

– Сожгли татары нашу Рязань, – горько подтвердил Коловрат. – Сколь ни бились мы, сколь ни оттягивали день этот хитростью да умением, а помощи все одно не пришло. И кончились наши силы.

– А зачем же ты нас здесь спрятал, воевода, если сил не хватало? – воскликнул широкоплечий ратник. – Чего дожидаться?

– Чуял, что придет последний час для города. Уж больно много врагов по наши души собралось под Рязанью. Без подмоги других князей не сдюжить нам было. И вашей силы там ненадолго хватило бы. Сгинули бы все в одночасье. Ждали мы с князем Юрием подмоги, верили, но так и не пришла она. Ни от великого князя, ни от Черниговского… А еще крамола завелась у нас. И потому понимал я, что придется князя нашего спасать. Ежели он выживет, то и Рязань возродится когда-нибудь. Все вернем. И поганым, что сожгли землю нашу, отомстим.

– Отомстим, Евпатий Львович! – крикнул ратник. – За всю родню погибшую!

– Еще как отомстим! – взревел другой, даже выхватив меч. Словно собирался сквозь ночь скакать и рубить врагов немедля.

– Отомстим, – подтвердил Коловрат, дав людям накричаться. – Обязательно отомстим. Только не сейчас. Очень силен наш враг, а на Руси единства нет. Не уразумели пока другие князья, что друг за дружку надо держаться. Только тогда победим врага общего, когда силу большую вместе соберем. Мы первые удар на себя приняли. Страшный удар. Славно бились рязанцы, и татары нас надолго запомнят. Но это только начало. Скоро будут и другие битвы. Батый не успокоится, пока не напьется русской крови. Дальше пойдет по нашей земле гулять.

Вновь повисла тишина.

– Так что же нам делать-то? Как жить теперь, а, Евпатий Львович? – произнес другой ратник, и голос его зазвенел от ярости.

– Ежели прямо сейчас в бой кинемся, погибнем славно, только и всего. – произнес Коловрат, обводя ратников суровым взором. – Все наши надежды отныне с князем связаны, а он ранен сильно. Между жизнью и смертью находится. Сперва его выходить надобно. На то может уйти не одна седмица.

Коловрат умолк, дав время собравшимся воинам осознать сказанное. И в ответ послышался глухой ропот. Не хотели ратники далее сидеть без дела в чаще леса, да от татар прятаться. В бой рвались. Но не мог воевода этого позволить. Слишком много неизвестности было вокруг. Однако понимал Евпатий и ратников.

– Пока князь хворает, – чуть повысил голос Коловрат, – мы не будем сидеть без дела. Следить за татарами начнем да готовиться к мести. Это дело спокойствия требует. Завтра же утром я разошлю несколько дозоров в разные концы княжества, чтобы собрать нужные сведения. Покуда не прознаем все доподлинно о врагах наших, будем сидеть здесь. И сидеть тихо. Запасов у нас хватит. Как придет в себя Юрий, – совет с ним держать будем, как быть дальше. Куда идти и что делать. Али сам все решит.

Сказав это, Коловрат поднялся.

– Все, люди добрые, – объявил он, – на сегодня разговоры закончим. Всем спать, кроме дозорных. Утро вечера мудренее.

Ратники нехотя стали расходиться по своим землянкам и шалашам. Воевода тоже направился к себе. Устал сильно. Да и разговоры эти бодрости не прибавляли. Нужно было выспаться, наконец.

По дороге Коловрат решил заглянуть в землянку, где разместили князя Юрия. У входа стояли двое ратников с мечами на поясе. Коловрат специально приставил их здесь. Чтоб маячили на виду и лесное воинство привыкало к мысли, что среди них сам князь, а они все теперь – княжеская дружина. Последняя княжеская дружина.

Отворив скрипучую дверку, воевода проник в натопленное помещение. Здесь было просторно. Не княжеские палаты, конечно, но места для Юрия хватило. Полукруглый свод, укрепленный бревнами. По стенам – тоже бревна. В центре костер, дым из которого уходил через отверстие в земляной крыше. Правда, не весь. Отчего внутри сильно пахло гарью.

Раненого князя переложили с носилок на походную кровать, сбитую из бревен и укрытую лапником хвойным, а поверх него накидками, да еще всем, что попалось под руку для умягчения. Зато теперь раненого князя не трясли по ухабам и не морозили на снегу.

Напротив у стены имелась вторая лежанка, на которой поселили Варсонофия. Чтоб ни днем, ни ночью от князя не отходил. Для чего в углу были сложены все его пожитки.

Прямо сейчас лекарь пользовал Юрия. Сняв с него верхнюю одежду, смазывал рану каким-то вонючим снадобьем. Князь при этом безвольно лежал, тихо постанывая в забытьи.

– Как он? – поинтересовался воевода, разглядывая рану. Ему показалось, что она как-то поблекла, став из ярко-красной почти серой.

– Растрясли, – заявил Варсонофий, – али простудили. Хуже ему стало в дороге. Горячий стал. Бредит.

Князь действительно вдруг начал бормотать что-то бессвязное. Потом даже открыл глаза, посмотрел на Коловрата, но словно не узнал его. Лекарь тотчас поднес ко рту раненого кувшин со снадобьем. Влил в рот пару глотков. Князь проглотил, потом еще что-то пробормотал и вскоре снова провалился в забытье.

«О, господи, – подумал с горечью Коловрат, глядя на загноившуюся рану, – только б не помер. А то прощай, последняя надежда».

Но стращать лекаря не стал. Тот и так был запуган.

– Ты уж, Варсонофий, постарайся, – вместо этого попросил Коловрат, – вылечи нашего князя. Нам ведь без него никак нельзя. Сам знаешь.

Лекарь не поверил своим ушам. Даже прекратил обрабатывать рану и воззрился на воеводу, словно увидел какое-то чудище.

– Я постараюсь, – выдавил он из себя наконец-то.

С тем Евпатий и покинул землянку князя, направившись к себе. Внутри у него все было устроено почти так же, как и у князя. Царил полумрак. Едва горел костерок. Лада с Гостомыслом спали на одной из лежанок. Сегодня боярыня решила оставить сына на ночь при себе. Мамок и нянек поселили по соседству всех вместе.

Сделав шаг, Евпатий наступил на ветку из костра, и она с громким треском сломалась. Воевода замер в ужасе, оглянувшись на Ладу. Но та спала как ни в чем не бывало. Гостомысл, прильнув к мамке, тоже сопел во все дырочки.

– Умаялись, родимые, – улыбнулся в бороду Коловрат.

Уставший не меньше других за день воевода повалился на свободную лежанку у стены, крытую лапником, потянулся и мгновенно заснул. Впервые можно было не думать о том, что будет завтра. Хотя бы одну ночь.

На утро выспавшийся Коловрат первым делом вновь посетил землянку князя. Прошел мимо охранников, открыл скрипнувшую дверь. Костер почти потух, только угли тихо чадили. Варсонофий спал тут же рядом, приткнувшись лбом к деревянной лежанке князя. Прямо на земляном полу, где был раскидан лапник. Сам Юрий тихо постанывал во сне, то и дело дергая руками.

– Видать, всю ночь у постели сторожил, вот и сморило, – пробормотал вслух Коловрат, осторожно толкая в плечо лекаря.

Тот открыл глаза и в ужасе воззрился на воеводу.

– Я… Я не спал, Евпатий Львович, – выпалил он, принимаясь тереть глаза кулаком, – только присел…

– Не суетись, – тихо, но твердо приказал Коловрат и кивнул на раненого: – Ну, как он?

– Лучше не стало. Всю ночь бредил, – признался лекарь, – я в него цельную плошку отвара от горячки влил. Только ближе к рассвету чуть отпустило.

– Ясно, – кивнул Коловрат, направляясь к выходу. – Я сейчас Марфу кликну, пусть посторожит. А ты сам-то поспи. Не хватало еще, чтобы ты у нас захворал. Кто тогда князя лечить будет?

– Я все сделаю, Евпатий Львович, – закивал Варсонофий, – как прикажешь.

– Вот и молодец, – усмехнулся Коловрат, выбираясь на свет божий.

Перекусив у огня, чем бог послал, воевода тут же, за костром, собрал первый военный совет после падения Рязани. Призвал на него Лютобора, Ратишу, Захара и Добрана – то был старший из ратников, коего Ратиша оставил заместо себя командовать лесной стражей, до тех пор, пока воевода сам не явится. И Добран справился. Потому Коловрат решил его призвать на совет, хоть тот и не был до сего дня ни сотником, ни тысяцким, но имел уважение среди других ратников. Невелик был теперь выбор у воеводы.

– Итак, други мои, – начал Евпатий, – князь наш захворал не на шутку. За седмицу не поправится. Придется нам ждать его выздоровления. А покудова постараемся узнать о врагах наших все, что сможем.

Сказав это, Коловрат отхлебнул из деревянной чарки отвара трав лесных, что успела взять с собой в путь Лада. По такой же чарке было в руках у его собеседников. Густой отвар морозным утром бодрил.

– Как прознаем доподлинно, чем татары заняты, где их и сколько, тогда и думать начнем, как им жизнь сладкую устроить. К тому дню, может, еще кто из выживших найдется. А пока все наше воинство – это пять десятков конных ратников и два с лишком десятка бойцов с самострелами. Да еще десяток мужиков, кроме вил, ничего в руках не державших.

Коловрат отпил еще отвара, помолчал. Остальные тоже внимали молча, понимая, что еще не все рассказал им воевода.

– Мужики с бабами, понятное дело, в лагере сидеть будут, помогать по хозяйству, – продолжил Коловрат, взглянув на ясное небо над поляной, что было сегодня бездонно-голубым. – Монахи – молиться за души наши грешные. А вот засидевшимся конным ратникам, над коими старшим теперь будет тысяцкий Лютобор, я решил дело поручить, коль они так рвутся в бой.

Добран покосился на Лютобора, но промолчал.

– Вот вам первое дело. Лютобор, помнишь ли ты, как еще под Пронском с Еремеем и Захаром в одном лагере сидели, прежде чем я вас к Рязани подвинул?

– А то как же, – кивнул Лютобор, сразу смекнув, куда воевода клонит.

– Так вот. Думаю я, что, жив еще наш Еремей. А с ним мы тогда без малого три сотни мужиков оставили и еще пятьдесят конных ратников, да пронских воинов в придачу. С тех пор весточек от него не было. Если не попался татарам Еремей, то по нынешним временам – это целое войско. Нужно к нему людей надежных отправить. Разузнать для начала, как у него дела. А потом и договоримся, как сообща действовать.

– Дозволь мне, Евпатий Львович? – подался вперед Добран. – Я же как раз оттуда с вами и пришел, из-под Пронска. А потом с Лютобором под Рязанью сидел вместе, покудова меня сюда не отправили. И дорогу знаю. Проберусь хоть лесом, хоть тропками неприметными. Татары и не пронюхают ничего.

– Что скажешь, Лютобор? – покосился на предводителя конного воинства Коловрат.

– Добро, – разрешил Лютобор, – только возьми с собой еще двоих. В случае чего, хоть один да назад доберется. И, главное, смотри, чтоб никто вас не выследил на обратном пути. Татары тоже не дураки. Не приведите их сюда за собой. Помни – здесь князь, а татары думают, что он помер давно.

– Подберу самых смышленых, – пообещал Добран.

Коловрат некоторое время смотрел в упор на Добрана, словно пытался проникнуть в его душу. Затем быстро кивнул и перевел взгляд на сосны, припорошенные снегом.

– Еще двоих нужно отправить к нашему старому лагерю в скалах на болоте, – продолжал наставлять воевода, – пусть проберутся туда. Проверят, все ли чисто. Не обнаружили ли его татары. А далее пусть подберутся, насколько возможно близко, к татарскому лагерю. Да поглядят, не торопясь, что там деется.

– Дозволь слово молвить, Евпатий Львович, – распрямил плечи Лютобор. – Пусть с конными еще двое из твоих «лесных духов» отправятся. Ерема, али еще кто. Если нужно незаметно к самому лагерю подобраться, лучше них никого не отыщешь. Да и с конями ведь туда не сунешься, только пешими.

– Это верно, – кивнул воевода, – пусть идут. Такой же дозор и к самой Рязани отправим. Надо посмотреть, что татары там учинили.

– Еще четверых? – уточнил Добран.

Коловрат поразмыслил немного.

– Нет, – решил он, – двоих. Только пешцев. Тут недалеко. Они быстро обернутся.

Допив отвар, Коловрат сделал вид, что закончил совет.

– Ты, Добран, можешь идти, – сообщил он, а когда ратник ушел, вопросительно глянув на остальных, добавил: – А вы, други мои, погодьте пока. Еще кое о чем посоветоваться с вами хочу.

Добран ушел выбирать толковых людей для отправки в татарский тыл. А Коловрат вдруг умолк, крепко призадумавшись. В этот момент он вспомнил про Ваську Волка и свой с ним уговор: ежели станется так, что татары нагрянут раньше, чем он исполнит поручение, которое дал ему боярин, то суждено им встретиться в тайном месте у Черного озера. Никто, по уверениям кузнеца, о том месте не ведал. А татары особливо.

Место сие находилось не так чтобы далеко отсюда, в нескольких днях пути по Переяславской дороге от Рязани. Аккурат возле заброшенного починка, где в тайной пещере на берегу Оки боярин самолично схоронил до срока половину своего золотого запаса. Вспомнил Коловрат невольно и о перстне с изумрудом, что снял в той пещере с пальца мертвеца.

И пришло на ум воеводе, пока князь Юрий блуждает между миром мертвых и живых, а разведчики рыскают вокруг Рязани, самое время и ему самому тайно наведаться к Черному озеру. Если сходит удачно и обернется быстро – многое прояснится в дальнейшей судьбе.

Опасность, конечно, была. Татары захватили уже все окрестности Рязанского княжества, но передвигались они все больше путями знакомыми – по льду рек и дорогам разведанным. А у Коловрата и Васьки Волка было перед ними одно важное преимущество: они знали много путей тайных.

– Вот что, други, я вам хотел сказать… – начал воевода.

Глава двадцатая

К Черному озеру

Объяснив все, как смог, жене и поцеловав сына, Коловрат в сопровождении Ратиши и еще троих «лесных духов» с самострелами вышел в путь на следующий день. Рассчитывая, как стемнеет, быть уже на берегу Оки.

– За седмицу обернусь, даст бог, – пообещал он жене.

– Ты береги себя, Евпатий, – попросила боярыня, обняв мужа, – и особливо этому кузнецу-разбойнику не доверяй.

– Пойми, Ладушка, – попытался успокоить разволновавшуюся жену боярин, – беда кругом. И сейчас нам, кроме этого кузнеца, может, и опереться не на кого. А он мне очень многое поведать должен. Васька, хоть и атаман в прошлом, хорошую службу мне сослужил. Много пользы Рязани принес. Мы с ним еще до войны дела имели и после нее собираемся. Такие как он беды не боятся.

– Теперь все изменится, – медленно проговорила Лада, – и люди, узнав, что Рязань пала, по-другому себя показать могут.

– Татарам он не друг, это точно, – рассудил воевода. – Ну, а с остальными делами тоже как-нибудь разберемся. Не первый день его знаю. В случае чего – я тоже не лыком шит.

Неожиданно из землянки раздался детский плач.

– Ну, коль решил, тогда ступай, – поцеловала его жена и шагнула назад, отстраняясь. – Да возвращайся побыстрее.

– Я по лесам пойду, тайными тропами. Так дольше выйдет, зато безопаснее, – опять принялся успокаивать ее Коловрат. – На рожон не полезу. А как буду назад, авось, князь уже оклемается. Тогда и решим всем миром, как быть дальше.

Еще раз обняв жену, Евпатий зашагал мимо землянок на край поляны, где его поджидал небольшой отряд: Ратиша и трое бывалых ратников с самострелами. У каждого, кроме оружия, имелся мешок с едой и поклажей за спиной – неизвестно сколько по зимнему лесу плутать придется.

– С богом, ребятушки, – отдал приказ выступать Коловрат, поравнявшись с Ратишей, – идем быстро, но тихо. К ночи нужно пересечь дорогу на Муром, а потом и Оку по льду. Главное – татарам на глаза не попадаться.

И первым покинул поляну, на которой конные ратники, подобранные Добраном, готовились отправиться в дальнюю разведку. Охрану лагеря воевода оставил на Лютобора. Заботу по хозяйской части, а особливо насчет здоровья князя и надобностей Лады с сыном, возложил на Захара. Бушуй и его опытные бойцы были распределены меж разведчиков, что уходили в сторону старого лагеря и Рязани.

Еще вчера умельцы из мужиков по приказу воеводы смастерили для его отряда снегоступы из веток, что приматывались к ногам. На таких можно было передвигаться заметно быстрее даже по глубокому снегу в любой обувке, не боясь провалиться. Весь путь до самой дороги на Муром бойцы Коловрата проделали едва ли не бегом, стараясь преодолеть как можно больше верст, покуда не стемнело совсем. Но и в темноте движение отряда не остановилось, хоть и шли они теперь гораздо медленнее, чтобы не угодить в яму под снегом или не выколоть себе глаз веткой.

К счастью, ночь выдалась ясной, и луна освещала путь рязанских ратников. Огромное лунное яблоко висело в небе прямо над ними. Изредка поглядывая на небосвод, Коловрат начал слегка беспокоиться – слишком уж ясной выдалась ночь. В чаще леса это было не опасно, даже помогало. Но вот когда они выйдут к реке, где могут появиться татарские разъезды, то окажутся как на ладони.

Вскоре они спустились по склону невдалеке от того места, где впервые пересекали дорогу на Муром во время бегства из Рязани. Поскольку было уже темно, то не останавливаясь вышли сразу к самой дороге. Лунное яблоко продолжало сиять в черном небе, на котором почти не было облаков. Только бескрайний лес шумел, шелестел сосновыми ветками под порывами ветерка. Никакого движения пеших или конных на ночной дороге не наблюдалось. Но на всякий случай воевода отправил вперед разведчика.

– Чего время терять, Евпатий Львович, – удивился Ратиша, – нет ведь никого. Раз и мы уже на той стороне. Недалече ведь.

– Береженого бог бережет, – привычно рассудил Коловрат.

Вернувшийся вскоре разведчик подтвердил, что путь свободен. Коловрат приказал снять снегоступы, чтобы сильно не следить вокруг дороги, через которую перебрались быстро.

– Бери левее, – приказал Коловрат ратнику, что шел первым, когда они вновь углубились в лес, – на лед выйдем подальше от дороги.

Мостов здесь не было. А зимняя дорога на Муром, упираясь в берег примерно в одной версте к северу, проходила по льду Оки.

– Думаешь, что татары и по ночам здесь ездят? – усомнился Ратиша, нагибаясь, чтобы пройти под колючей веткой ели.

– А чего им бояться? – недобро усмехнулся воевода. – Они же думают, что мы все мертвецы.

И, чуть помедлив, добавил со злостью в голосе:

– Ну, ничего. Эти «мертвецы» им еще покажут. А пока пусть думают, что все в их власти. Нечего татарам глаза мозолить лишний раз. Нам сейчас надобно под самым носом у них прошмыгнуть, да так, чтобы ни одна живая душа не прознала.

Первый разведчик ушел далеко вперед, разыскивая подступы к берегу. Еще двое чуть поотстали. Воевода с Ратишей шли в центре небольшого отряда.

– Далече ль нам идти-то, Евпатий Львович, и куда? – выбрав момент, спросил Ратиша, которому Коловрат в лагере далеко не все рассказал о цели похода. Просто приказал следовать за собой. Да и остальным у костра воевода объявил только, что у него назначена встреча с важным человеком в условленном месте. Где и с каким – до поры знали только Захар и Лада. Но сейчас боярин решился, наконец, рассказать верному спутнику чуть поболее.

– В сторону Переяславля пойдем, – пояснил боярин, шагая меж сосен к Оке. – Если бы напрямки можно было, да по этому берегу, – то за день-два по хорошей дороге добрались. А теперь как повезет. Дня три, а то и все четыре придется плутать по лесам в один конец. Сейчас реку здесь перейдем, а через пару дней придется обратно переходить, но уже в пустынных местах. И там надобно будет по приметам отыскать в глухих лесах Черное озеро. Слыхал про такое?

Ратиша замотал головой.

– Не слыхал. Долгое помню, Глубокое.

– Жаль, я думал, ты все озера вокруг Рязани знаешь, как следопыт известный, – огорчился Коловрат, – и мне поможешь его побыстрее найти.

– Вкруг Рязани озер тьма, Евпатий Львович, – резонно заметил Ратиша. – Больших и малых. Может, и бывал когда. Да разве все упомнишь.

– Рядом точно бывал, – подтвердил его догадку боярин. – Помнишь в прошлом годе мы с приказчиками кордоны ездили проверять по княжескому указу? Вот путь свой мы почти оттуда начали. Ты тогда с ратниками в починке затерянном нас с Захаром и Макаром поджидал. Так вот, Черное озеро в нескольких верстах примерно от починка того должно находиться. Я сам там не был ни разу.

– Дозволь спросить, Евпатий Львович, – осторожно продолжил свои расспросы Ратиша, – а кого мы на том озере ищем?

– С Васькой Волком надо повстречаться, – не стал темнить Коловрат. – Ты его знаешь. Не раз в кузню лесную, что недалече от Прони находилась, к нему меня сопровождал. Только кузня та сейчас уже под татарами. А у меня с ним уговор – если возьмут Рязань, то встречаемся у Черного озера. Васька, если еще не прознал, то уж скоро прознает о том, что Рязань сожгли. И там ждать меня будет. Больше негде. А у меня к нему дело важное. Вот за тем и идем. Только я опосля того обязательно вернуться в лагерь должен и с князем свидеться.

– Вернемся, Евпатий Львович – успокоил его Ратиша, – обязательно. Ты же нас с собой не зря взял. Мы тебе пропасть не дадим.

Ничего не ответил воевода. Только усмехнулся в темноту и зашагал дальше по зимнему лесу. Вскоре деревья начали редеть, а затем и вовсе расступились. В кромешной тьме отряд вышел на крутой берег Оки. Луна по-прежнему светила ярко. Чуть левее того места белая лента реки делала плавный поворот, огибая протяженный мыс, на котором располагался некогда богатый город.

Коловрат с осторожностью, словно нехотя, повернул голову влево, чтобы еще раз взглянуть на Рязань. Но, несмотря на светившую луну, не увидел ничего, кроме неясных серых теней в том месте, где должен был находиться огромный город. Все тонуло во мраке. Пожар, поглотивший город, уже потух. И только запах гари все еще можно было ощутить даже в морозном воздухе.

– Ветер с запада дует, – решил Коловрат, втянувший носом запахи, – это хорошо.

Другой берег реки, до которого было с полверсты, тоже терялся в кромешной мгле. Да и сама река не казалась ровной дорогой. Из-за многочисленных оттепелей в начале зимы и снегопадов на ней возникли высокие торосы, засыпанные плотным снегом. Отчего теперь поверхность Оки превратилась в некое подобие гористой местности. Больше всего торосов было на середине, в самом широком месте.

– Как бы тут ноги не поломать, – заметил Ратиша.

– Да, быстро проскочить не удастся, – согласился воевода, – зато и татары на нас внезапно напасть не смогут. Особливо на конях. И следы тут даже днем не разглядишь. Так что, может, оно и к лучшему. Идем быстрее, пока тихо.

И ратники, осторожно ступая, спустились с крутого берега.

Оказавшись на открытой местности, хоть и ночью, рязанцы поневоле стали ускорять шаг, чтобы побыстрее оказаться на другом берегу и раствориться среди деревьев. Но вставшие вскоре на пути торосы затрудняли продвижение. Приходилось карабкаться в темноте по ледяным горкам, рискуя сломать себе ноги и поранить руки. Перелезая через очередной завал, один из разведчиков поскользнулся, громко вскрикнул и пропал из вида.

– Живой? – вопросил воевода, шедший следом.

А сам подумал: «Только пораниться нам не хватало в самом начале пути». Но к счастью, спустя короткое время услышал ответ:

– Живой, Евпатий Львович. Поскользнулся я. Глаза на месте, только лицо чуть поцарапал. Но не сломал ничего, кажись.

– Осторожнее там ступай, без спешки, – наказал Коловрат, – твои ноги – это сейчас не только твои ноги. Случись что, все тут застрянем. А нам этого никак нельзя сейчас.

Боец кивнул в полумраке, а отряд продолжил движение, сбавив ход. Яркая луна освещала реку и помогала сейчас рязанцам увидеть торосы. Но та же луна делала заметными их фигурки, то и дело мелькавшие на гребнях ледяных холмов.

Остановившись, чтобы перевести дух на середине реки, воевода осмотрелся по сторонам, но по-прежнему никого не заметил. Ни правее, там, где должна была проходить дорога на Муром. Ни левее, где таились во тьме остатки сожженной Рязани, выдававшие себя только запахом гари. Несмотря на то что татары использовали зимой реки как дороги, этой ночью возле разрушенного города все было как-то удивительно тихо. Не скакали вдоль города по льду татарские разъезды. Никто не жег костров на берегу. Никто пока не заметил и не преследовал рязанцев.

«Ну и слава тебе, господи, – подумал воевода, продолжая движение. – Хотя странно немного. Куда они все подевались? Наверное, ушли в лагерь, когда город пожгли. А может и еще куда подальше. Кто этого Батыя разберет. Вот встретимся с Васькой, тот, может, чего нового расскажет про татар».

Вскоре рязанцы благополучно выбрались на другую сторону Оки. Вдоль берега шла небольшая дорожка, соединявшая починки да займища, разбросанные напротив Рязани. Чтобы не попадаться на глаза, Коловрат приказал быстро перейти ее и углубиться в чащу бескрайнего леса, что тянулся теперь до самых берегов другого притока Оки под названием Пра. До него было еще много верст, да и после него лесная глухомань распростерлась вдоль Оки до самого Мурома на много дней, обтекая на полпути Городец-Мещерский.

Лишь углубившись в чащу на несколько верст, когда уже начинало светать, Коловрат решил дать своему отряду отдых и приказал сделать привал. Даже разрешил разжечь костер, чтобы согреться и приготовить пищу. Самое трудное было уже позади. Они прошли за ночь немалое расстояние, а впереди еще было почти два дня пути.

Присмотрев небольшую поляну, закрытую со всех сторон высоченными елями, рязанцы развели огонь в самом центре. Зарылись неглубоко в снег вокруг огня, чтобы еще лучше спрятаться от ветра и сохранить тепло. Тут же соорудили лежанки из лапника. А вскоре принялись готовить на костре двух зайцев, удачно подстреленных по пути.

Разглядывая бурелом, в который они углубились, воевода понимал, что в здешних местах легко повстречаться не только с зайцами. Рязанцы вполне могли расположиться неподалеку от берлоги медведя. Конечно, медведи давно должны были впасть в спячку до весны. Но если кто-то из них не успел нагулять жир и не заснул – то опаснее гостя не было. К счастью, рядом был Ратиша, известный следопыт, который внимательно осмотрел место стоянки и отдыхать дозволил. Насытившись, воевода приказал выставить дозорного, а остальным спать, набираться сил.

Когда ратники заснули вокруг костра, на небе уже вовсю разгоралась заря. Воеводу это вполне устраивало. По нынешним временам спать днем, а идти ночью было даже безопаснее. Но они уже удалились от дорог, а потому Коловрат решил не терять совсем светлое время и позволил всем спать только до полудня. А затем, быстро собравшись, рязанцы отправились дальше.

Определив направление по солнцу и деревьям, воевода направил отряд сквозь лес в сторону Переяславля-Рязанского. Так они шли весь день, вновь надев снегоступы, не встречая никого, кроме живности, которой жилось здесь вольготно. В этих местах любили добывать зверя все рязанские охотники, включая самого князя.

«Не здесь ли погиб воевода рязанский, – вдруг поймал себя на странной мысли Евпатий, обходя очередную елку, – когда я с ним душами обменялся? Места-то заповедные. Аккурат для встречи с медведем подходят».

Воевода вновь немного занервничал от этой мысли, став пристальнее вглядываться в припорошенные снегом холмы, под любым из которых могла оказаться берлога. Полдня ему повсюду мерещились медведи. То елка шелохнется вдали, то снег просыплется с ветки, оттого что на нее села непуганая птица.

«Шатуна нам только не хватало», – нервно думал воевода, шагая по глубокому снегу, из которого приходилось с трудом выдергивать ноги даже в снегоступах. И только когда вновь начало темнеть, он успокоился.

К вечеру они вышли обратно к Оке и некоторое время передвигались на приличном расстоянии от нее вверх по течению. Дороги по этому берегу не было, хотя Ока здесь становилась значительно уже и текла почти без изгибов. Отчего, скованная льдом, больше походила на прорубленную в лесу просеку.

– Далеко ли еще до места, Евпатий Львович? – вопросил Ратиша, когда солнце уже начало прятаться за кроны могучих сосен.

Коловрат остановился и призадумался. От Рязани они уже удалились на приличное расстояние, оставив ее позади. До Переяславля было еще далеко. Черное озеро по приметам должно было находиться уже где-то поблизости, в дне пути или того меньше. Но все известные воеводе приметы находились на другом берегу Оки.

– Пойдем к реке, осмотримся хорошенько, – произнес Коловрат. – Думаю, пора перебраться обратно на тот берег. Так оно надежнее будет. Там не промахнемся.

Первые двое разведчиков спустились меж сосен на самый край высокого берега, что возвышался над рекой почти на пять саженей, и притаились за деревьями. Когда Коловрат с Ратишей приблизились, один из разведчиков поднял руку, а потом осторожно указал вперед и вверх по течению.

В наступавших сумерках Коловрат успел заметить большой отряд всадников, который не спеша двигался вдоль прямой как стрела реки в сторону Коломны. Примерно в половине версты. Последние лучи заходящего солнца играли на оконечниках копий и пластинах длинных, ниспадавших до колен доспехов. У каждого за спиной виднелся лук.

– Татары, – выдохнул Коловрат, – сотни три, не меньше.

– Из Рязани идут, – добавил Ратиша, стоявший чуть поодаль.

В этом месте Ока чуть сужалась и, похоже, торосов на ней почти не было. Далеко впереди река забирала влево. Голова татарской колонны уже давно исчезла за этой излучиной, а теперь и последние ряды всадников растворялись в полумраке.

– Подождем еще маленько, – решил воевода, – больно уж смело шли. Может, за ними сзади еще кто проскачет.

Выжидая за сосной, Коловрат рассматривал противоположный берег Оки, тоже высокий, который ко всему показался воеводе еще и каменистым. С той стороны берег часто взрезали отдельные скалы, а через пару верст они вообще сливались в непрерывную высокую скалу. И тянулась она оттуда насколько хватало глаз, уходя за поворот вместе с руслом реки.

«Мы уже близко, – подумал воевода, – и переходить нужно именно здесь, пока еще можно кое-как вскарабкаться между валунов. Дальше вообще идет одна высокая скала сплошняком. Похоже, где-то в этих местах и золотишко мое в пещере припрятано. Не забрать ли на обратном пути бочонок?»

Поразмыслив, воевода решил оставить это решение напоследок.

«Вот отыщу Черное озеро, – рассудил он, – найду Ваську, поговорим по душам. А там и видно будет, как быть дальше».

Выждав положенное время и убедившись, что никто больше не следует за татарами, воевода приказал разведчикам спускаться. Вскоре весь отряд оказался на льду и стремительно, по сравнению с первым разом, преодолел Оку в обратном направлении. Торосов здесь почти не оказалось, поэтому перемещаться было легко. Завидев на середине реки следы татарских коней, Ратиша чуть замедлил шаг и по привычке присмотрелся.

– В пять рядов идут, – сообщил он Коловрату, – значит, и правда сотни три, не меньше.

Воевода посмотрел сквозь сумерки в сторону уже пропавшего за поворотом отряда и произнес, как бы рассуждая сам с собою:

– Видать, в Коломну идут. Только как-то не спеша, словно не торопятся на битву.

– А может, ее того, Евпатий Львович, – вдруг предположил Ратиша, – уже взяли?

– Типун тебе на язык! – пригрозил воевода. – Шевели ногами давай. Нам еще на берег взобраться надо и уйти от него подальше засветло.

Ратиша прибавил шаг и вскоре был у берега. Коловрат же, поспешая следом, про себя лишь горько подумал: «А может, и правда взяли. Что там натворил малолетний Роман Ингваревич за это время, пока мы в Рязани сидели, одному богу известно. Отправил гонцов за помощью к великому князю во Владимир или предал нас. Может, Васька что ведает о сиих событиях. Надо его отыскать побыстрее».

Отогнав черные мысли, воевода приблизился к высокому берегу вслед за Ратишей. Первый разведчик уже закинул веревку с крюком за огромный валун и вскарабкался по ней почти до середины склона. Там он, изловчившись, забросил вторую веревку, которая зацепилась крюком уже за корень березы, нависавший над скалистым берегом. Еще пара мгновений, и «лесной дух» уже махал им сверху.

– Хорошо мы дружину обучили, – похвалил Ратишу Коловрат.

Вслед за первым бойцом по веревкам вскарабкались и остальные ратники, включая самого воеводу. Последний боец выдернул крюки и забрал их с собой, так что и следов почти не осталось. Надев снегоступы, рязанцы вновь углубились в чащу.

Еще не совсем стемнело, когда, пройдя версты три по нехоженому лесу, отряд Коловрата внезапно наткнулся на большую поляну, где стояло несколько заброшенных домов. От поляны на юг уходила занесенная снегом дорога. Осмотрев все вокруг, разведчики ничего не обнаружили. Ни людей в полуразрушенных домах, казалось, готовых рассыпаться в труху от первого прикосновения. Ни следов на узкой лесной дороге, что терялась в лесу.

– Не тот ли это починок, что ты искал, Евпатий Львович? – поинтересовался Ратиша.

– Впотьмах я что-то не разберу, – признался Коловрат, пересчитывая остовы домов. – Может, он, а может, и не он. Кто его знает, сколько тут таких заброшенных починков по лесам окрестным. Тебе, кстати, виднее, ты же в нем ночевал.

– Да и я что-то не признаю, – с сомнением ответил бывалый воин. – Давно это было.

Домов оказалось ровно шесть.

– Ладно, – рассудил воевода, которому отчего-то показалось, что в том починке домов было меньше, – утром разберемся. А сейчас идем дальше в лес и готовимся к ночлегу. Сегодня ночью никуда не пойдем. Рано поутру будем искать приметы. Мы уже близко.

Поглядев на стремительно темневшее небо, а затем на стоявшие рядом остовы деревянных домов, Ратиша удивился.

– Так зачем далеко ходить, да еще в лес, Евпатий Львович – вопросил он, указывая на ближний к себе дом, в котором сохранилось аж две стены, – вот же ночлег готовый. Сюда уже, наверное, сто лет никто не заглядывал. А тем более татары. И стены есть, и крыша над головой. Разведем костерок и прекрасно заночуем прямо здесь.

Но воевода отчего-то был непреклонен.

– Нет, – отмахнулся он, казалось, от стоящего совета, – идем в лес. Не нравится мне это место. В лесу спокойнее.

– Воля твоя, – нехотя подчинился Ратиша, – коли так.

И, скользнув взглядом по утопавшему во мраке починку, сделал знак всем ратникам двигаться дальше. Пройдя еще версту, рязанцы нашли удобный овраг и, расставив дозоры, заночевали там.

Глава двадцать первая

Тайна мертвеца без головы

Ночь у костра прошла спокойно, хотя воеводу до рассвета терзали какие-то странные тягостные сны. С первыми лучами солнца Евпатий поднял свой отряд. Перекусив, рязанцы начал поиски дороги к Черному озеру, до которого, как считал Коловрат, было рукой подать.

Первым делом воевода решил вернуться по своим следам к починку и, убедившись, что это тот самый, пройти по лесной дороге как можно дальше от берега. Ночью прошел снегопад, и следы отыскать не удалось. Сначала это ничуть не обескуражило Евпатия. Однако, вернувшись на целую версту назад, в том направлении, откуда они пришли вчера, рязанцы не смогли найти ни поляну с починком, ни лесную дорогу.

– Ничего не понимаю, – бормотал воевода, рассматривая похожие друг на друга пустые поляны в лесу, попадавшиеся с завидной регулярностью, но истлевших домов не было ни на одной из них, – где же починок? Он ведь был где-то рядом. А, Ратиша?

– Был, – только разводил руками следопыт, пытаясь проникнуть взглядом сквозь мохнатые лапы елей, – где-то здесь. Сам не пойму, как заплутали.

Так они кружили по лесу до тех пор, пока вновь случайно не оказались на берегу Оки. Это вышло как-то само собой, так незаметно, что Коловрат едва не свалился со скалы вниз, смело шагнув между двумя елками. В последний момент, схватившись за ствол одной из них, воевода смог удержаться. А чуть позже, выбравшись на небольшой открытый уступ, – осмотреться. Прямо под ним до самого льда реки отвесной стеной обрывалась скала высотой не менее десяти саженей. А дальше, вверх по течению, высота утеса только росла.

– Значит, мы ушли вверх по течению на несколько верст, – пробормотал себе под нос воевода, немного успокоившись, – ближе к Переяславлю-Рязанскому и Коломне, а починок остался далеко позади. Не понимаю, как это случилось, но назад уже не пойдем. Только вперед. Тем более что нам туда и надо.

Бросив быстрый взгляд на реку, Коловрат убедился, что на льду никого нет. А посмотрев на солнце, которое уже почти поднялось на небосвод, осознал, что поиски починка затянулись почти до полудня.

– Ничего не понимаю, – опять пробормотал воевода, – мне казалось, только недавно ушли с места ночевки. Странное место. Как-то быстро здесь летит время…

– Я вот думаю, – подал голос Ратиша, стоявший у него за спиной, – может, нас леший водит?

– Кто? – переспросил от удивления Коловрат.

– Леший, – спокойно повторил Ратиша, – не хочет, чтобы мы снова тот починок отыскали. Прав ты был, воевода, не надо было там ночевать. Глядишь, и не проснулись бы сегодня.

– Не знаю, кто нас водит, – отмахнулся Коловрат, на всякий случай перекрестившись, – но обратно мы не пойдем. И починок этот больше искать не будем. Считай, что он нам просто примерещился. Пойдем от реки вдаль. Рано или поздно набредем либо на дорогу, либо на тот починок, который нам нужен.

– Воля твоя, воевода, – согласился Ратиша и махнул «лесным духам», которые как ни в чем не бывало стояли чуть поодаль.

Рязанцы пробирались сквозь лес еще полдня, пока действительно не вышли на просеку, оказавшуюся лесной дорогой. Следов, кроме звериных, на ней не было. Снег тоже оказался не слишком глубоким. Подчиняясь какому-то внутреннему велению, Коловрат свернул по этой дороге направо, и вскоре они оказались на краю широкой лесной поляны, где стоял заброшенный починок. Быстро пересчитав полуразрушенные дома, воевода радостно выдохнул – домов было пять.

– Это он, – заявил Коловрат, выдохнув пар в бороду и скользнув взглядом по останкам ветхих домишек, – тот самый.

– Уже легче, – кивнул Ратиша. – Куда дальше путь держим?

Воевода чуток поразмыслил, припоминая, что рассказывал ему о дороге к озеру кузнец.

– Если это он, то дорога вскорости опять упирается в реку…

– Опять? – на этот раз перекрестился Ратиша. – Мы что же, кругами ходим? Я же тебе говорил…

– Но нам туда не надо, – спокойно продолжал излагать Евпатий, – вон за тем, крайним домом, должна быть едва приметная тропка, что ведет вдоль реки, а потом в чащу. По ней нам надо пройти еще несколько верст. Там и будет Черное озеро.

Сказав это, воевода первым зашагал вперед по заснеженной дороге и вскоре достиг крайнего дома. Прямо за ним в сторону меж деревьев действительно уходила малозаметная тропинка. Но она там была. И даже под снегом эту тропу можно было различить. На сей раз Ратиша промолчал, с уважением посмотрев на воеводу. Сам же Евпатий, казалось, был даже не рад своей находке. Он только вздохнул и приказал:

– Идем, пока не стемнело.

И первым шагнул на тропу.

– Евпатий Львович, – вдруг попросил Ратиша, окликнув его, – дозволь я? Так оно спокойнее будет.

Коловрат обернулся, встретился взглядом с верным ратником и едва заметно кивнул, пропуская того вперед. Сделав буквально два десятка шагов по тропе, Коловрату внезапно почудилось, что кто-то смотрит ему в спину. Он вновь обернулся и не увидел позади никакого починка. Только припорошенные снегом сосны стояли вдоль тропы.

«Может, Ратиша и прав, – подумал воевода, еще раз перекрестился и зашагал дальше, – лучше вообще не оборачиваться».

Сосновый лес по обеим сторонам рос сплошной стеной, почти не пропуская свет. И чем дальше рязанские ратники уходили от того места, где был починок, тем становилось темнее, хотя до ночи было еще далеко. А тропа все вилась и вилась между темными стволами деревьев, словно белая лента.

Поляны попадались по пути редко и были так похожи одна на другую, что вскоре и Коловрату стало казаться, что они ходят кругами. Несмотря на то что это была глухомань, а до ближайшего города несколько дней пути, непуганые звери почему-то не попадались ратникам, как это было на другом берегу Оки. Следы были, однако, ни куропатка, ни заяц не шныряли мимо них, не стучал дятел высоко в кронах деревьев. Лес словно вымер.

Лишь один раз случилось повстречать им зверя. Но странный то был зверь. Через пару верст тропа, наконец, свернула от берега в чащу и пошла вниз. На очередном повороте увидели ратники огромный валун бурого цвета, свободный от снега. Но едва приблизились к нему на десять шагов, как вдруг валун этот зашевелился, поднялся на задние лапы, и, раскрыв пасть, зарычал так, что задрожали окрестные сосны.

– Шатун! – выдохнул Коловрат, словно давно ждал с ним встречи.

– Бей его, ребятушки! – приказал Ратиша арбалетчикам, когда огромный медведь со злыми глазами бросился на них.

Но едва арбалетчики выпустили в медведя по стреле почти в упор, а Ратиша даже успел метнуть в него боевой топорик, как прямо перед ними возникло облако из тумана. А когда оно рассеялось, медведь пропал бесследно. Ратиша, ожидавший увидеть перед собой окровавленную тушу, пробитую в трех местах арбалетными болтами, обомлел. Придя в себя, следопыт выдернул топорик из сосны и вернулся на тропу.

– Истинно говорю, леший нас водит, – прошептал Ратиша, обернувшись к Коловрату и перекрестившись три раза, – нечисто тут.

– Идем дальше, – приказал Коловрат, стараясь не обращать внимания на застывшие от изумления фигуры «лесных духов», – обратной дороги нам нет. Только через это чертово озеро. Как найдем его, так все и узнаем: чисто тут или нечисть завелась.

– Ты прости, Евпатий Львович, – не удержался Ратиша, когда они снова продолжили путь, пустив вперед арбалетчика с заряженным оружием, – а твой этот Васька, часом, с нечистым не в дружбе?

– Он много кого знает, – криво усмехнулся боярин, чем еще больше смутил Ратишу. – И много чего. Вот потому-то нам и нужно встретиться.

А увидев недоумение в глазах верного ратника, обернулся и добавил с наигранной смелостью:

– Да ты не боись, Ратиша. Нет на свете такой нечисти, чтобы русскому богатырю дорогу преградила. Верно?

– Верно, – осторожно кивнул Ратиша, все еще под впечатлением от увиденного, – значит, найдем озеро и все узнаем.

– Вот и ладно, – подтвердил Коловрат, которого тоже не покидало ощущение, что забрели они в какие-то заповедные места, где нечисть водится. Он и не знал до сих пор, что в окрестностях Рязани имеются такие. Но после вопроса Ратиши воевода поневоле призадумался, отчего Васька выбрал именно это место для тайной встречи.

«Да, интересно, с кем же это наш атаман снюхался. Сюда, похоже, не только татарам, но и обычному человеку ход заказан, – криво усмехнулся Евпатий, шагая по тропе, что уводила отряд все ниже и ниже в темноту зимнего леса. – А попасть можно только по специальному приглашению. Надеюсь, у нас оно есть».

Вскоре вокруг потемнело настолько, что рязанцы едва могли различать друг друга и деревья на расстоянии нескольких шагов. Но были это не просто сумерки. Показалось Коловрату, что снизу поднялся и окутал тропу черный туман. Войдя в него, ратники вовсе потерялись – лес пропал из вида, тропу было почти не разглядеть. Поневоле рязанцы сгрудились в кучу и осторожно передвигались вперед, держа оружие наизготовку. Только Коловрату давно казалось, что все опасности здесь нечеловеческого происхождения и стальной клинок или стрела от них не спасут. И все же оружие в руках давало хотя бы видимость защиты от неведомого врага.

Вдруг черный туман рассеялся, вернее – расступился. Пройдя сквозь него, Коловрат узрел, что стоит уже не на лесной тропе в зимнем лесу, а на берегу глухого лесного озера. Это озеро было круглым, как чаша, со скалистыми и обрывистыми берегами, которые высоко поднимались над его черной поверхностью. Отчего казалось, озеро тихо плещет своими черными волнами где-то далеко внизу, словно нашептывая заговор.

«Вода, – как-то отстраненно подумал Коловрат, осторожно делая несколько шагов вперед, – зима на дворе, а оно не замерзло».

Только тут, обернувшись назад, Евпатий заметил, что стоит на скалистом берегу совершенно один. Ни Ратиши, ни остальных ратников с ним не было. Но и это отчего-то не удивило воеводу, словно ждал подобного.

«Знать, не у всех сюда приглашение есть, – подумал воевода. – Прав был Ратиша. Не совсем тут чисто».

Снега вокруг озера тоже не было. Здесь словно застыла поздняя осень: мох и пожелтевшие листья усыпали все скалы вокруг. Они же укрывали и тропу, что вела меж прибрежных камней к низкой охотничьей сторожке на мысу в сотне шагов отсюда. Подняв свой взгляд, Коловрат увидел костер, ярким пятном горевший в сумерках у входа в обветшалую сторожку. И спину человека, который шевелил палкой угли костра. Воевода сразу узнал его. И зашагал вперед, уже ни о чем не раздумывая.

– Ну, здравствуй, кузнец! – поприветствовал хозяина сторожки Коловрат, добравшись до скалистого мыса. – Вот и я.

– И ты здрав будь, боярин, – поднял голову Васька Волк, кивнув на плоский камень возле себя и сидушку из распиленного дерева. – Садись. Выпей медовухи. Согрейся у костра с дороги. Зябко, небось, было.

Коловрат с недоверием посмотрел на поверхность камня, которая была устлана скатеркой и уставлена плошками с нехитрой снедью. Тут же виднелась медовуха в баклажках и две чарки. Выглядело все вполне натурально.

– Это можно, – согласился, наконец, Коловрат.

А сам подумал: «Семи смертям не бывать, а одной не миновать, чем бы тут все ни казалось».

Он сел на деревянный чурбан, решив уже ничему не удивляться, плеснул медовухи в обе чарки. Протянул вторую кузнецу, одетому, как и положено, – в длинную рубаху, кожаные штаны и безрукавку. Ни меча, ни топора, ни арбалета, с которыми кузнец любил часто общаться, поблизости не было видно. Но припомнив, в каком месте он оказался, воевода решил, что все это здесь и не понадобится.

Выпили, помолчали. Воевода вдруг быстро захмелел. Так, что его даже потянуло в сон. «Забористая медовуха», – удивился Коловрат, борясь со сном, хотя вопросы так и роились у него в голове.

– Спрашивай, боярин, чего хотел, – словно прочитав его мысли, заявил Васька, поставив свою чарку на камень, – затем ведь и пришел в такую даль…

– Ты тут один или с подмастерьями? – почему-то сразу уточнил Коловрат.

– Один, – спокойно ответил кузнец, вновь принявшись ворошить угли костра палкой, – но глаза у меня везде есть.

– Верю, – кивнул воевода, оглядываясь вокруг затуманенным взором, – а моим бойцам, значит, сюда вход заказан?

– Ты догадлив, боярин, – ответил кузнец, посмотрев прямо в глаза Коловрату, – наш с тобой разговор тайный, его никому слышать не надобно. Да и места здесь мало. Бойцы твои снаружи подождут.

Воевода вновь посмотрел на сторожку и окрестные скалы, зажимавшие озеро со всех сторон. Куда ни кинь взгляд, дальше скал он не мог проникнуть.

– Озеро-то это, – опять с сомнением произнес Коловрат, – на самом деле есть, али только кажется?

– Может, есть, а может, и нет. Какая разница, боярин, – нехотя ответил Васька Волк, ухмыльнувшись. – Главное, что мы с тобой здесь о деле поговорить можем. И никто нам не помеха.

Коловрат чуть подался вперед и, вперив взгляд прямо в кузнеца, задал давно мучивший его вопрос:

– Ты сам-то, Васька, часом не мертвец? Али в колдуны подался?

Помолчал немного бывший атаман, подбирая слова.

– Я, боярин, конечно, много душ на тот свет отправил и с другими душегубами якшался, такая уж выдалась мне дорога, – начал он издалека. – Но вроде на этом свете пока обретаюсь. А совсем без колдовства на Руси никак.

– И на том спасибо, – произнес Коловрат, поняв, что другого ответа не дождется.

– Ты давай о деле спрашивай, боярин, коли пришел, – напомнил кузнец, вновь наливая себе и боярину медовухи, – чего зря время терять. А то заладил свое: мертвецы, колдуны. Жизнь такая – вот и все. Время сейчас быстро течет. А в этих места и подавно.

– Ну да, – согласился воевода, отчего-то впадая в задумчивость, и повторил: – Ну, да.

– Слышал я, что сожгли татары Рязань нашу? – начал сам задавать вопросы кузнец, не дождавшись от воеводы.

– Сожгли, – признал Коловрат, чуть откинувшись и переводя взгляд на черную гладь озера, – уже несколько дней, как сожгли.

– А как же ты, воевода рязанский, уцелел?

– Был у меня ход подземный заранее прорыт, – признался Коловрат. – Когда все пропало уже, под землей и ушел. Да еще кое-кого спас.

– Князя, небось? – догадался кузнец.

– Князя, – не стал обманывать Евпатий, – раненый он. Между небом и землей сейчас. С тех пор по лесам обретаемся. Живы и ладно. Теперь о будущем крепко подумать надобно. Ты лучше скажи – выполнил мой наказ?

– Почти, – ответил кузнец, вновь подливая медовухи гостю. – Я свое слово держу. Ватагу я тебе собрал. Почитай две тыщи человек уже есть. Люди разные, лихие, но за Русь на все готовые. Много их сродственников татары пожгли. Эти ни за что не простят, зубами рвать будут.

– Где сидят? – вопросил воевода, вдруг быстро протрезвевший от таких новостей.

– В тайном месте сидят, ждут, пока я к ним не приду или человека со знаком не пришлю. Городец-Мещерский знаешь?

– А то.

– Вот под ним и сидят. Места там глухие. Аккурат меж Окой и Мокшей. Татары, если и доберутся туда, в лесах и болотах мещерских никогда их не отыщут. Даже зимой.

– Молодец, – похвалил воевода, к которому вновь возвращалась его хватка, – а лодьи быстроходные, как у северных людей? И команды к ним?

– К весне будут, – пообещал Васька, – сейчас они все одно тебе без надобности.

– До весны еще дожить нужно, – заметил воевода, – где построят лодьи сии?

– Там же. В мещерских болотах есть острова целые, где и людей, и корабли большие разместить можно тайно, если ведать, как туда добраться по протокам. Так что никто лишний не узнает до поры. Ни свои, ни татаре.

– Арбалеты сможешь еще изготовить, сотен пять?

– Кузню мою под Рязанью разгромили… – начал издалека кузнец.

– А где же ты сейчас обретаешься?

– То тут, то там. Скитаюсь по лесам все больше. В разных неприметных местах прячусь покуда. Благо довольно их вокруг Рязани.

– Ладно, – призадумался воевода, – кузню мы тебе справим, дайте срок. Ты мне лучше вот что скажи. Озеро твое аккурат меж Рязанью и Коломной стоит… Вроде бы.

– То не мое озеро, боярин, – заявил вдруг Васька, внезапно став серьезным и обводя окрестности взглядом. – Я здесь такой же гость, как и ты. Просто – гость частый. Черное озеро само решает, кого пускать, а кого нет.

– Ты про татар под Коломной слыхал что? – не стал вдаваться в подробности Коловрат, которого уже захватили новые идеи. – Али про наших? Перед осадой Рязани князь отправил сюда малолетнего племянника своего Романа Ингваревича с наказом тайным и большой дружиной Коломну держать. Только за то время, что мы в Рязани сидели, не было ни одной весточки. И помощь не пришла. Отец его – Ингварь – предателем оказался. Подозреваю я, что яблоко от яблони недалеко падает.

– Ушел твой Роман Ингваревич из Коломны, – огорошил воеводу бывший атаман. – Вернее сбежал. А куда – не ведаю. Сказывают, что седмицу назад гонец к нему был тайный, с запада. Опосля битва кровавая случилась меж своими, войско в Коломне взбунтовалось. Половина полегла в той битве. Роман Ингваревич бежал и увел с собой оставшихся. Но сотня ратников, верных князю Юрию, еще несколько дней в Коломне сидела, запершись. Да потом пришли татары большим числом и сожгли ее.

– Сожгли, значит, Коломну? – наклонился вперед воевода, тяжело вздохнув. – Откуда знаешь?

– Слухом земля полнится, – хитро прищурился бывший атаман.

– Не слыхал ли в последние дни про Батыя-душегуба еще чего?

– Говорят, что несколько дней назад, спалив Рязань, двинулся дальше на север, – произнес Васька Волк как ни в чем не бывало. – В эти места идет, сказывают. Белгород, Ижеславль, Пронск давно сгорели. Рязань пала. Коломна тоже. По всему – теперь дело за Переяславлем и Зарайском.

– А что Муром? – вскинулся Коловрат.

– Свободен покуда, – пожал плечами бывший атаман, – не знаю отчего, но татары его стороной обходят. Как и Городец. Видать, им другое надобно.

– Это хорошо, – кивнул воевода, и, усомнившись, опять вопросил: – Откуда знаешь?

– От людей, Евпатий Львович, – усмехнулся кузнец, – добрых людей на свете тьма.

– Ну да, – кивнул воевода с пониманием. – Откуда же еще.

Коловрат подцепил пальцем из деревянной плошки кусок мяса и отправил его в рот. Прожевал в задумчивости: мясо оказалось еще теплым, словно только что из костра. Едва Коловрат узнал новости про Коломну, как ему тут же захотелось вернуться назад, предпринять что-нибудь против татарского войска.

– А знак-то какой людям твоим показать? – вспомнил вдруг воевода о том, что должен был явить посланец атамана предводителю тайно собранного войска. – Чтобы они признали во мне своего хозяина.

Васька оттянул рубаху с шеи и вытащил из-под нее какой-то медальон, висевший на тонкой бечевке. Протянул Коловрату.

– Держи, воевода. Покажешь это Митяю, который промеж них сейчас верховодит. С той минуты рабом твоим станет. Али как сам решишь.

Коловрат принял бечевку с медальоном из рук атамана и только тут разглядел, что этот была лишь половинка серебряной монеты, криво разрубленная топором и пробитая в центре. Воевода озадаченно повертел ее в руках.

– Митяй тебе другую половину монеты покажет, – пояснил Васька, – так и признаете друг друга.

– Идет, – кивнул воевода, – а отыскать их как?

– От Городца пройдешь еще верст десять вдоль Оки в сторону речки Мокши, там мыс острый будет с камнем диковинным на конце, а от него еще пяток верст поперек реки в самые болота. Там и найдешь.

– А ежели промахнусь?

– Ты, боярин, главное мыс отыщи. Как только в болота вступишь, они тебя вскорости сами встретят. Митяй свое дело знает.

– И что за камень там диковинный стоит?

– Прямой, узкий и высокий, косая сажень почти. Серый. Похож издали на дерево. Но обточен так сильно, что гладким кажется. В него аж смотреться можно. Наверху изваяние головы зверя невиданного с прозрачной чашей в когтях. И в чаше этой, сказывали, иногда огонь горит.

– Колонна, что ли? – удивился воевода и, добавил поразмыслив: – Маяк?

– Мудреные ты слова говоришь, боярин, – ответил кузнец, – я таких и не знаю. Камень диковинный и все тут.

– Ну, камень так камень, – выдохнул воевода, сделав вид, что поверил.

Хотя что-то подсказывало Коловрату, что бывший атаман видал и колонны, и маяки. Только не здесь. Но не спешил Васька рассказывать о своей прошлой жизни, хотя и знакомы они были давно. Откуда в рязанской глухомани могла взяться отполированная колонна, да еще исполнявшая роль маяка, воеводе пока было не ясно.

«Видать, кто-то мудрый ее там поставил, – решил Коловрат, надевая бечевку с монетой на шею, где уже тесно было от ценных вещиц. – Но кто и зачем? Надо будет князя порасспросить, вдруг знает».

– Я в Муром собираюсь, как только князь наш оклемается, – объявил воевода. – Может, по дороге и войско собранное навещу. Али позже. Как выйдет. Сейчас время темное. Сам-то где обретаться дальше будешь?

– В этих местах покудова, седмицу-другую. Людишек полезных поищу. Надо же тебе корабли по весне достроить. Хоть и непросто это будет, но я слово свое держу. А потом, может, и под Городец наведаюсь.

– Короче, встретимся там, если что, – объявил воевода, – али в Муроме меня ищи, коли татары его не пожгут. Сюда я больше не ходок.

– Ой, не зарекайся, боярин, – странно усмехнулся бывший атаман, – то озеро решает. Думаешь, это я тебя сюда позвал?

От этих слов холодок пробежал по спине Коловрата, но ничего уточнять воевода не стал. Он узнал все, что было нужно, и больше его здесь ничего не держало. Можно возвращаться в лагерь у Рязани и думать, как быть дальше.

«Хотя, – признался Евпатий самому себе, вспомнив про перстень таинственного мертвеца, – кое-что еще остается недосказанным».

Повинуясь внезапному порыву, Коловрат сдернул с шеи бечевку с перстнем и протянул бывшему атаману.

– Вот еще что. Глянь-ка. Давно хотел спросить тебя – незнакома ли тебе эта вещица?

Казавшийся до сей поры каким-то отстраненным Васька Волк вдруг ожил при виде перстня. Он перестал ворошить угли костра, отбросил палку и взял его в руки. Внимательно осмотрел со всех сторон золотой перстень с огромным изумрудом, охваченным по бокам двумя перекрещенными саблями искусной работы. Даже осторожно провел по ним пальцем, словно пробуя острие сабли на ощупь. И лишь затем, словно нехотя, вернул его Коловрату. Долго молчал.

– Вижу, признал, – надавил на него боярин, – расскажи, что знаешь, про хозяина.

– Откуда он у тебя? – вместо ответа спросил Васька, с трудом оторвав глаза от перстня, что Евпатий вновь спрятал под одеждой, рядом с крестом и разрубленной монетой.

– Нашел в одном укромном месте, – попытался уйти от прямого ответа Коловрат.

– Ох, темнишь, боярин. Такие перстни на дороге не валяются. И даже в твоих золотых мастерских таких не найдешь. Так что, если и нашел где, только вместе с мертвецом, – заявил кузнец. – Архип, покуда жив был, никогда этот перстень не снимал. И с саблей своей не расставался.

Васька вдруг резко подался вперед и дыхнул в лицо Евпатию медовухой.

– А, может, это ты его, боярин, на тот свет спровадил?

– Не я, – признался воевода, чуть оттолкнув от себя бывшего атамана. – Когда нашел этого мертвеца, он уж на том свете был давно. Много лет прошло: кости истлели, не то что одежа. Только перстень этот при нем и был. Больно приметная вещица. Взял я его с собой, не удержался. С той поры не выходит из головы узнать, кто таков был его прежний хозяин. Что за Архип такой? Знавал ты его, получается?

– Известный был человек, – кивнул, наконец, бывший атаман.

Он потянулся за баклажкой и разлил остатки медовухи по чаркам. Выпил, не чокаясь, словно поминал того Архипа. Подождал, пока выпьет боярин, и начал говорить.

– Много лет назад, еще задолго до того, как я здесь появился, промышлял в этих местах знаменитый атаман разбойников Архип, по прозвищу Кабан. Рассказывали, будто Архип происходил чуть ли не из знатного рода. Может, княжеский отпрыск или незаконнорожденный сын чей. Доподлинно неизвестно, но разговоры такие ходили. Ежели сын богачей, то отчего подался в разбойники – тоже неизвестно. Только появился он словно из ниоткуда и быстро в гору пошел. По прошествии нескольких лет имел Архип ватагу огромную, с армией схожей числом, много кораблей и большие связи не только в здешних краях, но и в странах дальних. Ничем не гнушался. Кровь лил рекой. Грабил купцов на дорогах и на реках больших. Даже на города налеты устраивал. Лихой был атаман. Князья наши его боялись, но поймать никак не могли.

– Отчего ж не могли? – удивился Коловрат. – У князя войска все одно больше.

– А он заговоренный был, – ответил просто Васька, – сколь раз под смертью ходил, сколь раз его пытались поймать, людей ближних подкупали, в ловушку заманивали, а он все одно – словно угорь сквозь сеть рыбацкую уходил. Ничто его взять не могло – ни меч, ни стрела, ни яд. Сколь раз пытались. И так много лет прошло. Начал народ поговаривать, что Архип не простой атаман, а с бесами дружбу водит.

– Прямо как ты, – не выдержал воевода.

– Я – другое дело, – отмахнулся кузнец, – я по земле хожу и место свое знаю.

– Так отчего ж Архип твой сгинул в конце концов, коли такой везучий был, – удивился воевода. – Даже заговоренный. Удача закончилась?

– Нет. Тут дело другое, темное, – ответил Васька, взглянув в сторону озера. – Был про Архипа слух, что во время одного из удачных налетов в дальних краях попала случайно к нему в руки какая-то колдунская тайна. Не то как бессмертным стать, не то как время вспять оборачивать. В общем, сказывали, побывал тогда Архип в пещере, куда обычным людям путь заказан. Зашел молодым богатырем, а вернулся совсем седым, словно постарел лет на двадцать. И с того дня часто от него ватажники ближние всякие небылицы стали слышать о том, что, мол, есть на земле места, где люди по небу летают, как птицы, и под водой плавают, как рыбы.

– Да разве такое возможно? – воскликнул воевода. – Умом, наверное, двинулся твой Архип в той пещере.

– Может, и так, – задумчиво кивнул Васька, дожевывая мясо из плошки. – Я с Архипом всего пару раз виделся во время налетов совместных. Он тогда и мне успел наплести что-то про кованную из металла колесницу, что летит по небу, изрыгая огонь позади себя.

– Чушь! – заявил Коловрат. – Не может колесница по небу летать!

– Чушь или нет, – кивнул Васька, – а только, видать, нашлись люди, которые поверили в эту колдунскую тайну. Многие захотели увидать все то, о чем он рассказывал. Говорят, горы золота ему сулили, чтобы только показал, где та пещера находится. Но Архип отказывался наотрез.

Васька дотянулся до последней баклажки и вновь наполнил чарки. В этот раз Коловрат отхлебнул не раздумывая, ощутив внезапно нервную дрожь.

– Говорили, – закончил Васька, – что путь к этой пещере был помечен на карте, которую Архип всегда носил с собой. А перстень открывал на том месте тайную дверь или ларец с сокровищами внутри. Архип не раз говорил, что когда отойдет от дел, то вернется туда, чтобы остаться навсегда. Мол, там его никто не отыщет. Но, видно, так и не успел, потому что однажды пропал бесследно. Ватага его разбежалась. Было это лет десять назад. С тех пор о нем забыли. А может, и правда ушел в ту пещеру или бессмертным стал.

– Тайну, если она и была, Архип твой так и не раскрыл, – заявил вдруг Коловрат. – Похоже, унес ее с собой в могилу.

– А ты почем знаешь, боярин? – прищурился Васька.

– И бессмертным он точно не стал, – добавил воевода.

Атаман продолжал пристально смотреть на своего гостя, молча ожидая ответа.

– Убили его. Да не просто убили. Когда я нашел его истлевший скелет, у Архипа этого не было головы. – пояснил Коловрат. – Оторвали башку твоему Архипу. До сих пор не пойму, зачем?

– Где ты его нашел? – поинтересовался Васька, но вопрос завис в воздухе.

Коловрат в задумчивости смотрел на воду Черного озера. Потом поднял глаза на Ваську, но так ничего и не ответил.

– Может, дознаться хотели, – произнес тогда атаман, – но не таков был Архип Кабан, чтобы рассказать что-то против воли. Видать, за эту тайну ему и головы было не жалко.

– А ты что, тоже веришь, что все это не россказни? – вопросил его Коловрат.

Васька пожал печами.

– Если Архип так за нее держался, может, там что и есть. Если отыщешь карту, сможешь узнать правду, коли захочешь.

– Да где ж эту карту сыскать? Да и зачем? Думаю, брехня все это.

– Где карта, не знаю. А перстень теперь у тебя, – заметил на то кузнец, – тебе и решать, что дальше с ним делать, боярин.

Помолчал Коловрат, призадумался крепко.

– Кстати, – вновь подал голос кузнец, – про озеро это мне тоже Архип поведал в свое время. Оказал я ему одну услугу. А он взамен показал мне путь, как найти это место. Где схорониться можно до срока, да с людьми нужными повстречаться незаметно для чужих глаз. Только не каждый сюда входить может.

– Это я уже понял, – кивнул воевода и уточнил: – А выходить?

– То мне неведомо, – пожал плечами кузнец, – дорога одна. Как сюда пришел, так и назад иди. А уж отпустит тебя озеро или нет, сам и узнаешь.

– Ну, тогда будь здоров, – поднялся воевода, – пора мне. Пойду, попытаю счастья. Если выйду отсель, то у Городца повстречаемся, да еще дела какие справим совместно. Ну, а ежели нет…

– И тебе не хворать, боярин, – напутствовал его кузнец.

Коловрат встал, развернулся и зашагал меж камней к тому месту, откуда пришел. В конце тропинки, что поднималась немного над озером и пропадала в черном тумане, воевода остановился. Посмотрел назад. Кузнец все так же сидел, вороша угли костра. Чуть помедлив, Евпатий трижды перекрестился и шагнул в черный туман.

Глава двадцать вторая

Под Коломной

Открыв глаза, Коловрат увидел над собой верхушки сосен на фоне светлого неба. Редкие снежинки, кружась, мягко оседали на лицо. Воевода ощутил, что лежит на подстилке из елового лапника и смотрит вверх. Вокруг стояла тишина. И только ветер время от времени пробегал по верхушкам сосен, нарушая ее.

«Значит, отпустило меня озеро, – осмелился рассуждать Евпатий, припоминая все случившееся. – Только где это я?»

Он помнил все отчетливо. Весь разговор с Васькой, как вошел сквозь туман к озеру и как шагнул обратно. Но на этом воспоминания заканчивались. Как он вновь оказался в зимнем лесу и где именно – оставалось загадкой.

В этот момент рядом послышались осторожные шаги, и вскоре над ним склонились две бородатые головы в меховых шапках.

– Проснулся, Евпатий Львович? – поинтересовалась одна голова голосом Ратиши. – Слава тебе, господи. Мы уж думали, до обеда спать будешь. Вон ребятки уже кабана подстрелить успели и зажарить, а ты все спишь, будто неделю не спал.

Вторая голова молчала.

Коловрат рывком сел и осмотрелся. Рядом тлели угли костра, над которыми жарилась туша кабана, насаженного на деревянный обструганный вертел. Вокруг виднелись лежанки из елового лапника. Все были пустыми сейчас, кроме той, на которой сидел он сам.

– Где мы? – прямо спросил воевода.

Ратиша и второй ратник переглянулись, на их лицах появилось недоумение.

– Забыл, что ли, Евпатий Львович? – с сожалением произнес Ратиша, но тут же терпеливо объяснил: – Три дня мы по лесам мотались, искали это чертово озеро, но так и не нашли. Совсем из сил выбились. Вчера тут лагерем встали по твоему приказу. Река недалеко, шагов триста, до Переяславля-Рязанского не более дня пути, до Коломны еще два.

– А заброшенный починок? – вопросил Евпатий, с надеждой взглянув в глаза Ратише.

– Какой починок? – удивился тот. – Никакого жилья не видали мы давно. Третий день по лесам шатаемся.

– А медведь?

– Следы попадались, – признался Ратиша, – но бог миловал. Обошел нас стороной шатун.

Коловрат умолк, оставив своих собеседников в недоумении.

– Ладно, – выдавил из себя воевода, – собирайтесь, уходим обратно к Рязани.

– Вот это дело, – одобрил Ратиша, – а то сколько можно по лесу без толку мотаться. Нет тут никакого озера. Обманул тебя, видать, Васька. Сейчас перекусим и пойдем.

Оба ратника отошли к костру. Ратиша занялся мясом, а второй сел на лежанку и стал проверять свой арбалет.

«Неужели все это мне привиделось?» – пронеслось в голове у воеводы, который продолжал сидеть недвижимо на подстилке из лапника. Вдруг, вспомнив кое-что, он полез за пазуху и вытащил оттуда сразу три бечевки, на которых висел нательный крест, перстень с изумрудом и половина разрубленной топором монеты.

– Не привиделось, – тихо прошептал со странным облегчением Коловрат.

Осторожно, словно боялся ее повредить, Евпатий ощупал серебряную монету и потом засунул все обратно.

«Не привиделось, – повторил он еще раз мысленно, словно пытался убедить сам себя. – Кому расскажи, не поверят. Бойцы вон до сих пор думают, что три дня по лесу шатались и ничего не помнят. А где мы все на самом деле были – одному богу известно. Или… еще кому».

Коловрат пошевелился. Под ним громко треснула ветка. Ратиша, медленно крутивший тушу кабанчика над огнем, обернулся.

– Сейчас, сейчас, Евпатий Львович, – сообщил он, – еще немного и поедим. А потом в путь-дорогу.

Похоже, Ратиша не скрывал своей радости от того, что воевода решил покинуть эти места. Даже если он ничего не помнил, то душа его рвалась подальше отсюда и поскорее.

«Да, непростой мне кузнец попался на пути в этом мире. Не пойми с кем общается, когда меня рядом нету. А про Архипа этого вообще не знаю что и думать, – стал рассуждать воевода, сев поудобнее и глядя на алеющие угли костра. – Может, я вообще не один такой здесь? Вот бы отыскать ту пещеру, да взаправду узнать, что там».

Воевода даже провел рукой по груди, нащупав висевший под одеждой перстень, и погладил его.

«Да разве ее отыщешь, – с какой-то неизбывной тоской подумал он. – Ключ есть, а двери нету».

Вскоре на поляну вернулись остальные трое – принесли настрелянных зайцев и белок. Оказалось, были на охоте. Добывали пропитание, пока воевода спал мертвым сном. Насытившись, все быстро собрались и вышли в путь.

Добравшись до Оки, выяснилось, что они стояли напротив самой высокой скалы на всем ближнем берегу, саженей двадцать в высоту. Спуститься здесь было невозможно.

– Куда пойдем, Евпатий Львович? – поинтересовался Ратиша, осматривая скалу, которая едва заметно опускалась в обоих направлениях. – Вперед, к Коломне, али назад?

Коловрат думал недолго, но решение его удивило Ратишу.

– Вперед пойдем, – приказал воевода.

– Как скажешь, – кивнул Ратиша.

Полдня они шли вдоль берега по бурелому, то и дело выбираясь из леса, чтобы проверить высоту скал. Но скала снижалась очень медленно. Однажды вышли на лесную дорогу, которая вела к берегу. В конце этой дороги Коловрат разглядел даже какие-то обветшалые строения, похожие на заброшенный починок.

«Не тот ли самый, – подумалось на миг воеводе, – недалече от которого мой клад лежит в пещере, где Архипа схоронили. Место уж больно похожее. Может, прихватить все-таки бочонок с золотишком?»

Но, поразмыслив недолго, боярин отогнал эти мысли.

«Пока еще рано, – решил он, стоя в раздумьях на дороге. – Ратиша – человек верный, но вот остальные „лесные духи“ о сем знать не должны. Конечно, времена смутные, могут и перебить вскорости всех моих приказчиков да верных людей. С кем тогда забирать золото неизвестно. Но если сейчас вынуть, то где хранить далее? В лагере у Рязани? Туда еще самим добраться надобно, а с золотом вдвое тяжелее будет. Нет, пусть покуда полежит еще под охраной Архипа. Ватаге, Васькой собранной, уже вперед уплачено. На постройку лодей быстроходных тоже деньги дадены. Обойдусь пока. Сначала с князем до Мурома доберемся, осмотримся. Прознаем, что на Руси творится, тогда и вынем. Место здесь глухое, в любое время пробраться тайком можно. Подождем».

– О чем призадумался, Евпатий Львович? – раздался голос Ратиши позади. Он только что выбрался из бурелома на проселок и остановился отдышаться.

– Да так, – отмахнулся воевода, – пустое. Идем далее.

И шагнул в лес.

– Гляди, боярин, – вдруг воскликнул Ратиша у него за спиной, – вон там, вдалеке, не починок ли?

– Хватит с нас починков, – заявил Коловрат, не останавливаясь. – Ты забыл, сколь долго мы искали такой же на днях, а потом озеро? Поспешай лучше к Рязани обратно.

– И то верно, – не стал спорить Ратиша, бросил последний взгляд на починок и направился следом за Коловратом.

Наконец, ближе к вечеру, они нашли место, где можно было спуститься на лед. Скала здесь была уже не так высока и кое-где ее даже рассекали выступы мерзлой земли, поросшие корявыми березами. Привязав к одной из них веревку, рязанцы лихо спустились вниз и, никем не замеченные, перебрались на другой берег.

– Идем подальше от реки, – решил воевода, – дорог там нет. Как в чащу поглубже проникнем, так и пойдем к Рязани через лес, как сюда шли. Если никуда не ввязываться, через пару дней опять в лагере будем, даст бог.

Довольно быстро отряд Коловрата углубился в чащу, потом свернул и двигался в направлении Рязани, пока солнце не стало опускаться за деревья. В этот момент шедший впереди разведчик подал знак остановиться, заметив какую-то опасность.

– Что там? – шепотом вопросил воевода, оказавшись рядом чуть позже.

– Какой-то лагерь в лесу, – также шепотом ответил «лесной дух», отодвигая ветку, – прямо на нашем пути. Вон там, огни горят и дозорные бродят.

– Татары, что ли? – удивился Ратиша.

– Не похоже, – засомневался разведчик, – больше за наших мужиков издали сойдут.

– Это кто же тут в лесу может лагерь устроить из наших? – удивился Ратиша. – Или все же татаре? Помнишь, Евпатий Львович, что они в нашей одеже щеголять любили?

– То раньше было, – кивнул Коловрат, внимательно присматриваясь к тем, кто сидел у костров, – еще до войны. А теперь им таиться незачем. Они же думают, что всех нас уже убили и свободно по нашей земле ходят.

И вдруг его взгляд уловил что-то знакомое в одной из фигур, сидевших у большого костра. Тот бородатый мужик, явно бывший здесь за главного, яростно размахивал руками и что-то доказывал ратникам, расположившимся напротив него.

– Макар, елки-палки! Живой! – радостно воскликнул боярин и, не таясь, направился прямиком в лагерь, крикнув остальным: – Спокойно, ребята. Это и правда наши.

Когда совсем стемнело, они уже сидели у костра на бревне и поедали свежезапеченного лося вместе с обитателями лесного лагеря.

– Так как, говоришь, тебя сюда занесло? – продолжал допытывать своего приказчика боярин после того, как они наобнимались вдоволь.

– Поначалу все было, как ты и велел, – бойко рассказывал исхудавший приказчик, не сводивший радостного взора со своего хозяина. – Взял я грамоту княжескую, помощников по торговым делам да две сотни людей под командой Наума. И отправился в Коломну, а после в Ростиславль и Красный. Княжича успел навестить, покудова тот не уехал. И Наум тоже вскорости к Рязани подался. С тех пор ни одного из них не видал. Ну, а я остался ополчение собирать.

– Убили Федора в стане татарском, – поведал давние новости приказчику Коловрат. – И Наум, похоже, сгинул на пожаре во время осады.

– Вот те раз, – огорчился Макар, даже перестав жевать.

– Много ль народу собрал? – поинтересовался воевода, возвращаясь к основной теме.

– Как и было велено: почитай полторы тыщи мужиков набрал в ополчение. Пока сотник был со мной, дело быстрее шло, а как уехал, многие разбежались. Хорошо, что Наум ратников своих почти всех мне оставил. Прошлись мы с ними по деревням в этих местах и всех мужиков, свободных от покоса и сбора урожая, под Коломну согнали. Лагерь там соорудили, стали обучать их копья держать и на врага ходить. Оружия у нас с собой привезено было маленько. Хоть и плохо выходило у нас поначалу, но стояли там долго, вестей ждали от тебя. И под конец получше стало выходить. Вон и ратники соврать не дадут.

Сидевшие напротив дружинники Наума закивали.

– Макар не врет. Мужики у нас толковые попались. Не только рогатиной или копьем научились колоть, многие даже мечи освоили.

– И что же вы с таким воинством успели сотворить? – ухмыльнулся довольный Коловрат, который был рад уже тому, что встретил своего второго приказчика живым и здоровым посреди этой смертельной свистопляски.

– Наше дело было приказа твоего дожидаться, а не лезть на рожон, – ответил Макар. – Сам же сказал – что мужики только на обозы нападать по лесам сгодятся. На большее мы и не рассчитывали. Сидели в лагере лесном, на глаза никому не показывались, ждали. Долго ждали, но про нас словно все позабыли. Уже слухи дошли, что пришли татары и пожгли Пронск с Ижеславлем. Потом, что Рязань окружена. Приуныли мы. Но незадолго до этого прибыл в Коломну Ингварев сын Роман с войском.

– Так, – подался вперед воевода, ожидая услышать подтверждение Васькиных слов, – и что дальше было?

– Странно было потом, – поделился Макар, – не успел он в городе объявиться, как случилась смута. Войско меж собой передралось, а сам он сбежал из города. Сказывают, что папаша его, князев брат Ингварь, предал нас. Правда то али нет, боярин?

– Правда, Макар, – кивнул с сожалением Коловрат. – Тому я свидетель. Сам с Ингварем в Чернигов ездил, да не усмотрел за ним. Сбежал Ингварь к киевскому князю, решил пойти против брата своего.

– Вот напасть, – вскинул руки Макар.

– Ты прости, что так долго вестей тебе не давали, – повинился боярин. – Я, как в Рязань вернулся, обороной ее занялся. А к тому дню татары уже нас окружили и ото всех других земель отрезали. Сколь гонцов к тебе посылали – ни один не вернулся. О предательстве Романа мы и сами не знали. Князь ведь ему наказал гонцов за помощью к великому князю послать по Владимир. И бились мы в Рязани, каждый день помощи ожидая. А оно вона как вышло.

– Ну, дела, – только развел руки приказчик, продолжая свой рассказ. – А потом вдруг пришли татары и к Коломне подступили, в коей не больше пары сотен бойцов осталось, князю верных. Заперлись они в кремле и стали осаду держать. Хоть и мало их было, а приступ за приступом отбивали. И решил я тогда им подмогнуть. Как-никак полторы тыщи вил у меня имелось. В общем, ночкой темной подошли мы тайно к городу из леса и на обоз татарский напали. Многих успели переколоть во сне да повозки с провизией поджечь, пока татары спохватились.

Выдохнул Макар, даже остановился. И хотя, похоже, пересказывать случившееся дальше ему было не особо приятно, он все же закончил:

– Но уж спохватились татары сильно. Мы-то били в основном пеших в обозе, да пороки камнеметные изничтожали. А как конные до нас добрались, да как начали сечь саблями и на копья подымать – стало нам совсем худо. Ежели бы не ратники Наума, вообще не с кем бы тебе сейчас разговаривать было, Евпатий Львович. Они татар сдержали, покуда мы в лес обратно не утекли. Да полегли ратники в том бою почти все. Не больше дюжины осталось.

Коловрат скользнул взглядом по пятерым из выживших бойцов, что делили сейчас костер с боярином и его приказчиком. Те сидели насупившись. Видно было, что и они без радости тот день вспоминали.

– В общем, выжило нас всего пять сотен без малого, – подытожил Макар, – хочешь верь, хочешь не верь. Никаких весточек от тебя я так и не дождался. И решил тогда сам из-под Коломны уйти, оставить лагерь насиженный, и в леса глухие податься. Вот с тех пор мы здесь и обретаемся, а про Рязань ничего не слышали.

– С Коломной-то что стало? – напомнил воевода.

– После нашей подмоги еще пару дней продержалась. А потом разбили ворота тараном и сожгли ее, а всех, кто там был, вырезали.

– Ясно теперь, как здесь все было, – опустил голову воевода, но не стал тянуть с новостями. – И в Рязани, други мои, то же самое вышло. Хоть и стены повыше и народу побольше, а только без подмоги от князя великого мы держались сколь могли. Долго держались, много врагов побили и пороков изничтожили, а все одно. Пала Рязань. Сгорела в огне пожара, и погибли почитай все ее жители. Слишком много татар пришло по нашу душу. В одиночку не совладать.

Потрясенные ратники смотрели на воеводу, не желая верить своим ушам.

– А князь? – выдавил из себя, наконец, один из них.

– Ранили князя стрелой, – рассказал Коловрат, – но смог я его из города тайным ходом вынести и спрятал в лесу возле Рязани. Жив он, лекарь за ним присматривает. Сейчас туда возвращаюсь.

– Слава тебе, господи, – выдохнули дружинники, – князь жив.

– А как же ты, Евпатий Львович, здесь оказался? – изумился Макар. – До Рязани отсель путь не ближний.

– Были дела, – отмахнулся Коловрат и подмигнул приказчику, давая понять, что не время сейчас об этом расспрашивать. – Вы лучше слушайте, как жить дальше будем.

– Да как тут жить, Евпатий Львович, – изумился один из дружинников, – татарин все княжество истоптал, города пожег, саму Рязань изничтожил, кровью землю нашу залил. Их тыщи кругом! А нас – горстка. Помощи нет. Как тут жить?

– А вот так, – заявил воевода, выхватив меч из ножен и встал, потрясая клинком перед глазами у ратников, – с мечом в руке. Не выпуская его ни днем, ни ночью. Бить их везде, всегда, по лесам и дорогам, рубить, зубами рвать. Чтоб они никогда на нашей земле глаз сомкнуть не могли, боясь, что не проснутся.

Коловрат обернулся и вперил взгляд в того ратника, что высказал страх.

– Мало нас, говоришь, горстка? Вас одних пять сотен душ здесь, хоть и мужиков. По нынешним временам – настоящее войско. Под Рязанью еще несколько сотен насобираю, из тех, кто выжил. Да есть у меня еще войско тайное, в несколько тысяч душ, что только приказа ждет, чтобы захватчикам кровь пустить. До весны доживем – еще больше будет. Леса свои мы знаем. Здесь нас не взять. Вы еще увидите, что татары от вас улепетывать будут, как от огня, думая, что мертвецы восстали.

Над костром нависла звенящая тишина. А Коловрат убрал меч в ножны и сел обратно.

– В общем так, други мои, – объявил он, – завтра поутру выступаете в сторону Мурома, там татар еще нет. Доберетесь до места, где стоит Городец-Мещерский. Встанете неподалеку в лесах лагерем и ждать будете моего приказа. Скоро и я там объявлюсь. И начнем мы татар беспокоить повсюду. Устроим им зиму лютую, чтобы надолго рязанцев запомнили, если кто жив останется. Понял, Макар?

– Сделаем, Евпатий Львович, – ухмыльнулся верный приказчик.

Глава двадцать третья

В сторону Мурома

Вернувшись окольными тропами в лагерь под Рязанью вечером следующего дня и отправив бойцов отдыхать, Коловрат первым делом посетил землянку князя, где с радостью узнал, что тот жив. И не просто жив, а пошел на поправку. Напившись целебного отвара, раненый князь сейчас спал глубоким сном на походной кровати из бревен, укрытой хвойным лапником и накидками для умягчения. Не кричал больше и не стонал во сне, лишь громко сопел.

– Вот радость! – громко воскликнул воевода, едва узнав об этом.

Варсонофий так на него зашикал, что испуганный воевода перешел на шепот, но все же попросил рассказать подробнее.

– За ту седмицу с небольшим, что тебя не было, – начал вещать низким голосом Варсонофий, сильно спавший с лица и похожий на бледную тень самого себя, – князь наш дважды чуть Богу душу не отдал. Сначала в горячке метался сутки, еле отпоил его отваром. А потом вдруг стал силы терять. Еле дышал, побледнел, как мертвец, и глаза стал закатывать.

– А ты что? – надавил воевода.

– Сначала поил другими отварами, что силу давать должны. Но они не помогали больше. Я подумал – все, конец нам пришел, – ответил лекарь, – и позвал за монахами. Но едва они пришли в землянку и молиться стали, как болезнь отступила. Увидав такое, они на всю ночь подле князя остались и молились за него до утра. Вот прямо тут и сидели, на моей лежанке.

Варсонофий указал на второе спальное место, что имелось напротив у стены.

– А ты где был? – удивился воевода, осматривая землянку.

– Подле князя, на полу. А то и в углу помещался. Так мы всю ночь провели. А наутро ему и полегчало. Я монахов отпустил с благодарностью. С тех пор князь даже пару раз глаза открывал и на меня смотрел, но не узнал.

– Да откуда он тебя узнает, ты ж его раньше не пользовал, – успокоил расстроенного лекаря Коловрат. – Ты скажи лучше – опять на полу спал и не ел ничего, небось? Я ж тебе говорил, чтоб за собой следил? Спал, ел. Ежели раньше князя помрешь, какой от тебя толк.

Лекарь, услышав опять грозные нотки в шепоте воеводы, весь сжался в комок.

– Ладно, не боись, это я так, – хлопнул его по плечу Коловрат, – от радости. А ты, Варсонофий, молодец. Выходил князя нашего. На-ка вот, выпей и тоже поспи, пока князь спит.

С этими словами воевода достал из-за пазухи и протянул ему баклажку медовухи.

– Благодарствую, – поклонился лекарь.

– Выпей немного и отдыхай, – приказал воевода. – А я сейчас пришлю кого-нибудь тебе в помощь. Марфа как, справлялась?

– Справлялась, – кивнул лекарь, отчего-то отводя глаза в сторону.

– Ну вот и отлично, – смекнул Коловрат, – значит, сейчас ее и пришлю на подмогу. Жди.

Отворив скрипучую дверку, воевода покинул натопленное помещение, где пахло смесью дыма и трав, и пошел к себе мимо охранников. Едва он добрел до своей землянки по соседству и нагнулся, чтобы отворить дверку, как та резко открылась сама. Воевода едва не столкнулся лицом к лицу с Марфой – пышнотелой девкой, закутанной в теплые одежды, что никак не скрывало ее формы.

– Вот и хорошо, что я тебя встретил, – заявил воевода, дав Марфе выйти на снег. – Там Варсонофий при князе совсем обессилил, надо ему подмогнуть. Ступай прямо сейчас.

– Не справляется без меня, доходяга, – ухмыльнулась Марфа, ничуть не удивившись внезапному появлению боярина. И, поправив шерстяной платок на голове, поплыла в сторону землянки князя.

Коловрат поневоле залюбовался этой походкой, а потом отогнал шальные мысли и нырнул в теплую землянку. Внутри царил полумрак, разгоняемый едва тлевшими углями. В дальнем углу землянки виднелся ларец и мешок с саблей атамана. Лада с Гостомыслом игрались на лежанке. Рядом столпились няньки – три дородные женщины. Увидев боярина, они застыли от неожиданности, как изваяния.

– Ну, чего призадумались, милые? – усмехнулся Коловрат. – Оставьте-ка нас пока с боярыней и сыном. А то тесновато тут.

Услышав наказ боярина, дородные няньки встрепенулись и одна за другой с трудом выползли из землянки.

– Вот, и дышать стало легче, – усмехнулся Коловрат, глядя на жену и сына влюбленными глазами.

– Вернулся, родимый, – прошептала Лада и, едва не заплакав, бросилась ему на шею. – Живой!

Коловрат крепко прижал ее к себе, расцеловал лицо и шею боярыни. Так они и обнимались посреди землянки согнувшись, ибо в полный рост здесь было не встать.

– А куда ж я денусь, любимая, – шептал он, чуть не касаясь затылком земляного потолка, – я же обещал тебе вернуться и вернулся. Что со мной может случиться, если ты меня ждешь.

Про историю с Черным озером он решил пока жене не рассказывать. Испугается еще, невесть что надумает. А Евпатий и сам пока не знал, что думать. Сейчас нужно было князя спасать, все остальное потом. Выбрался живой и ладно.

В этот момент Коловрат ощутил, как кто-то дергает его за штанину. Это был Гостомысл. Сынишка слез с лежанки, подошел к отцу и обхватил за ногу, тоже прижавшись к нему.

– Ах, вы мои родные, – чуть не расплакался воевода.

Он медленно отстранился от жены, нежно подхватил сына и сел с ним на лежанку. Очень хотелось подбросить его вверх и поймать, но мешал низкий потолок. Боялся зашибить. Тогда Коловрат просто посадил его на колени, обнял и прижал к себе, не в состоянии вымолвить больше ни слова. Малолетний Гостомысл вдруг схватил Коловрата за бороду и дернул, прошептав: «Ба-тя».

В тот вечер Коловрат больше не покидал землянки.

На утро выспавшийся воевода, которому удалось остаться с любимой женой наедине, осторожно вылез из-под накидки. Лада, утомленная ласками, еще спала. Гостомысл ночевал в этот раз вместе с няньками.

Прежде чем натянуть рубаху, воевода надел на шею нательный крест, а затем повесил на нее еще две бечевки – с перстнем и обрезком монеты. И то и другое тоже теперь стало его сокровищами, которые он предпочитал держать ближе к телу. Зато все ключи Евпатий снял, чтобы шею не оттягивали. Одевшись полностью, воевода вышел на свет божий.

Первым делом Коловрат вновь посетил землянку князя. Долго стоял над спящим, склонившись. Вдруг Юрий резко открыл глаза и посмотрел пристально на боярина.

– Евпатий… – пробормотал он, – ты чего здесь?

Затем взгляд его затуманился и, отвернувшись, князь вновь впал в небытие.

– Узнал, – едва не вскрикнул от радости Коловрат и даже хлопнул по плечу стоявшего рядом лекаря. – Узнал!

Тот покачнулся, но устоял. Воевода заметил, что Варсонофий лицом был уже не так бледен. Видать, общение с Марфой пошло на пользу.

– Тише! – зашипел на него лекарь. – Узнал, хорошо. Но пусть дальше спит. Во сне человек лечится. Шел бы ты, боярин, отседова. Дай князю в себя прийти.

– Как думаешь, – вопросил воевода уже на пороге, – долго ему в себя еще приходить?

– Про то одному Богу точно известно, – пробормотал Варсонофий, вытирая испарину с лица князя тряпицей, – но уже на поправку пошел. Думаю, седмицу-другую еще полежит.

Выйдя от князя, Коловрат немедля собрал у костра военный совет. В этот раз на нем были: Захар, Лютобор, Бушуй и едва успевший вернуться ночью в лагерь Добран. Ратиши не было, решил воевода без него совет провести. История с Черным озером не выходила пока из головы.

– Ну, други мои, – радостно сообщил воевода, – вот мы снова и вместе. Рад вас всех видеть. Чую, время не зря пролетело. Самая большая радость в том, что князь наш за седмицу эту на поправку пошел. Знать, скоро и на ноги встанет. А пока сказывайте, что разузнать удалось нашим разведчикам.

– Разные новости есть, Евпатий Львович, – начал издалека Лютобор.

– Не томи! – приказал воевода, у которого с утра было хорошее настроение. Все у него ладилось и казалось возможным.

– Лагерь наш старый в скалах на болоте, что службу служил нам так хорошо, отыскали татары, – поведал тысяцкий, – обнаружили там дозорные наши следы татарские. К счастью, из русичей там никого уже не было. В прошлый раз еще на прорыв все со мной ушли в Рязань.

– Как же татарам это удалось?

– Нашлись, видно, предатели из местных, – произнес тысяцкий.

– Ясно, – кивнул воевода, – значит, лагерь сей нам больше не послужит. Жаль. А что в Батыевом лагере происходит? Дошли туда люди наши?

– Дошли, – кивнул Лютобор, – говорят, что едва треть татарских сил там осталась. Пленного взяли, попытали немного. Сам хан Батый с остальными силами три дня назад ушел на север, говорит, другие земли покорять. И пороки все с собой забрал.

– Ушел, значит, хан Батый, – произнес Коловрат тихим голосом. – Спалил Рязань и дальше наши земли разорять отправился, кровопийца. Эх, жаль, разминулись. Ну, ничего. Еще повстречаемся, даст бог.

Помолчал немного воевода.

– Что узнали про Рязань нашу?

– Подошли, сколь могли близко, – ответил Бушуй, бывший в том дозоре. – В сам город не совались, ибо вокруг еще татарских разъездов полно. Видно, что сгорела Рязань наша почти дотла. Стены наружные пообвалились по большей части, дома мужицкие, лавки, терема купеческие и княжеский даже – все прахом пошло. Даже церкви не пощадили. Гарь в воздухе до сих пор летает. Кровью вся земля пропиталась. Повсюду мертвецы валяются, да воронье кружит. Живых не видать. Только татары вокруг скачут. Не похоронить даже.

Еще дольше молчал Коловрат, посмурнев, глядя на разгоревшийся костер. Слушал треск поленьев и думал о том, смог бы он с князем город спасти, если б подоспела подмога вовремя из стольного Владимира, да Ингваревичи крамолу не затеяли. И не находил ясного ответа.

– Ну, а что с Еремеем под Пронском случилось? Жив еще? Дошли туда? – очнулся, наконец, Коловрат.

– Про то пусть Добран расскажет, – кивнул на ратника Лютобор, – только этой ночью вернулся.

– Дошли, – заговорил тут же Добран. – Жив сотник. Только на обратном пути на татар в глухом лесу нарвались мы, и обоих моих спутников убили. Еле сам ушел.

– За собой никого не привел? – вскинулся Коловрат.

– Никак невозможно, Евпатий Львович, – даже обиделся Добран, – нарвались-то мы на них аккурат под Пронском, когда уже от лагеря Еремея верст на двадцать с лишком отъехали. А потом я так плутал, что меня не только татарин, лисица по следам не найдет. Оттого и добирался так долго.

– Ну, тогда ладно, – чуть успокоился воевода, – сказывай, как там Еремей.

– Жив пока сотник. Но без дела не сидел и с татарами пару раз уже схлестнулся на проселочных дорогах, когда засады устраивал, – стал рассказывать Добран подробности. – Однажды по случаю сам в засаду угодил. Отчего войско его мужицкое сильно поредело. Из трех сотен, дай бог, одна осталась. А из пяти десятков конных ратников не больше дюжины. Лагерь его пока татары не нашли, все там же обретается. Сказал, будет ждать нашей весточки, а пока затихарится на седмицу-другую. Раны залижет.

– Сотня мужиков с вилами и пара дюжин конных, это еще сила, – подвел итог воевода, – пригодится нам сей отряд. А покудова пускай раны зализывает. Татар на наш век хватит.

Закончились рассказы. Умолкли все. Воспрявший с утра Коловрат опять был невесел.

– Сам-то как сходил, Евпатий Львович? – полюбопытствовал Лютобор, решивший нарушить затянувшееся молчание.

– Хорошо сходил, – опять очнулся воевода, отгоняя мрачные мысли и проверяя взглядом, нет ли рядом Ратиши. – Главное, приказчика своего Макара на обратном пути встретил.

– Как там наш Макарушка, Евпатий Львович? – чуть не подпрыгнул на месте Захар. – Живой? Сто лет про него не слыхал. Думал уж, не помер ли, не сгубили его татары?

– Живой, слава господу! – подтвердил воевода. – А с ним еще пять сотен мужиков из ополчения и дюжина ратников имеется. Боевой стал наш Макар. Повоевать успел под Коломной, хотя от нас известий не имел. До того дня не знал даже, что в Рязани случилось. Зато половину обоза татарского сжег в бою, пока большую часть его ополчения не истребили. Сидит теперь в глуши под Коломной. Там я его и повстречал.

– Бывает же случай, – подивился Захар. – А чего же с собой сюда не привел?

– У меня для его войска другая задача образовалась, – туманно ответил воевода. – Но не боись, Захарушка, даст бог, скоро свидимся с ним.

– А с человеком нужным повстречался? – не отставал Лютобор.

Воевода кивнул, но как-то неуверенно.

– Узнал, что хотел?

– Узнал, – словно нехотя продолжал отвечать Коловрат, – новостей много, но не все в радость. Предал нас Роман Ингваревич, бежал из Коломны, перебив часть дружины. И гонцов к великому князю, на которых мы так долго надеялись, думаю, тоже не послал.

– А с Коломной как же теперь? – не унимался Лютобор.

– Взяли татары Коломну и сожгли. Та же судьба ее постигла, что и Рязань, только быстрее гораздо. Ибо сотня воинов ее всего защищать осталась после бегства Романа-изменника. А татар там уже тыщи. Самолично видел отряд, что по льду Оки туда шел. Видать, отсюда и шел.

– Вот те раз, – проговорил Лютобор, – значит, и на севере княжества татары уже хозяйничают. Что же нам делать то теперь, Евпатий Львович? Как дальше быть?

– Дальше? – переспросил Коловрат, чуть задержавшись с ответом.

– Бить их будем, – раздался знакомый голос за его спиной, – покуда сами не сгинем. Завтра же в бой.

Все обернулись на голос. Обернулся и Коловрат, не поверив своим глазам. Позади них стоял князь Юрий в одной рубахе и штанах. Его было не узнать: бледный как смерть, обросший, исхудавший, с ввалившимися глазами, но это был он. И он был жив. Позади маячил, боясь подойти, перепуганный насмерть лекарь с тулупом в руках. Варсонофий хотел накинуть на князя тулуп, но робел сделать даже шаг к нему. Видно, уже получил от Юрия гневную отповедь.

– Что уставились? – усмехнулся князь, покачиваясь на морозном ветру. – А вы, небось, и похоронили меня уже?

Князь, придя в себя, хоть и рвался в бой, но был еще очень слаб. Еле стоял на ногах. И Варсонофий, под защитой Коловрата, смог убедить его отлежаться в лагере еще две седмицы. Но лишь к исходу третьей они решили, что Юрий способен покинуть лагерь на своих ногах или даже на коне. За это время князь окреп, все вспомнил, всех узнал, уже неплохо держался в седле и управлялся с мечом. Силы быстро возвращались к нему.

Когда князь затребовал свои доспехи, Евпатий рассказал ему, как подкинул татарам схожего видом мертвеца в Рязани, чтобы сбить со следа. И Юрию пришлось удовольствоваться доспехами обычного ратника. Рассказал воевода князю и о последних часах жизни города, как татары вломились в Рязань и как сожгли ее. Рассказал и о том, как велел вынести князя в беспамятстве через подземный ход, что прорыл тайно от него. О вылазке воеводы под Коломну князь все слышал своими ушами, не знал лишь о встрече с кузнецом. Но Коловрат и сам порой сомневался, была ли та встреча. Хотя монета рубленая на груди никуда не исчезла.

– Ты скажи, Евпатий, зачем спас меня, если я смерти искал? – спросил Юрий, когда они, повстречав боярыню с сыном на прогулке, вернулись в землянку князя. – Ты же видел, что мне жизнь не мила. И жена моя, и сын с наследником, и матушка – всех татары извели, всех предали смерти лютой. Даже город наш в пепел обратили. Для чего мне жить?

На то, что Коловрат прорыл подземный ход тайно от него, Юрий даже не обратил внимания. Во всяком случае, сделал вид. Как-никак ход этот ему жизнь спас, хоть он о том и не просил.

– Можешь казнить меня теперь, княже, – опустил голову воевода, – воля твоя. Но подумал я, когда все рушилось на глазах, об одном. Если город сгорит, то дома и стены отстроить можно заново. И тогда Рязань возродится, воспрянет заново. Но если у Рязани князя не будет, то уж ей не возродиться. Не хотел я, чтобы земля наша по наследству Ингварю-предателю, что с папежниками дружбу водит, досталась. Или татарам. Потому и спас. Покуда князь жив, есть и надежда. А теперь – поступай как знаешь.

Отвернулся Юрий, умолк, взгляд свой тяжелый вперил в стену бревенчатую.

– Верно, что пока я в бреду валялся, татары все княжество взяли и только Муром еще свободен? – вдруг спросил Юрий.

– Верно, княже, – кивнул воевода. – И Городец-Мещерский тоже. Все остальное под татарами. По лесам только и можно сейчас схорониться.

– В Муром пойдем, – решился князь, – нечего здесь более рассиживаться, коли Рязань не уберегли. Если город стоит еще, там и обдумаем, как жить дальше.

– Дело говоришь, князь, – поддержал его Коловрат, обрадованный, что Юрий решил поступить именно так, как и он сам хотел втайне, – оттуда и до Владимира недалече будет. Пошлешь весточку к великому князю. Может, какая подмога выйдет.

– Поглядим, – нахмурился Юрий. – Сколь людей у нас здесь?

– Ратных с полсотни наберется, – стал рассказывать воевода, – остальные, про коих узнал, по лесам разбросаны. Макара своего, как ты слыхал, с пятью сотнями мужиков из ополчения я под Городец-Мещерский давно отправил. Там он нас уже дожидается.

– Пять сотен мужиков с вилами, – горько усмехнулся князь и добавил: – Против туменов хана Батыя.

И махнул рукой.

– Ладно, воевода, – подытожил Юрий, – прикажи, чтобы к утру все готовы были сниматься из лагеря. На рассвете выступаем. Боярыня твоя с дитем, мужики и монахи, все с нами пойдут. Авось, доберемся до Мурома лесами. Здесь дольше оставаться не след. И так под самым носом у татар сколь просидели.

Коловрат молча кивнул, вспомнив о судьбе лагеря на болотах. Князь был прав, рано или поздно татары отыщут и этот. Пора было его оставить и не испытывать далее судьбу.

Глава двадцать четвертая

Судьба Коловрата

Путь до Мурома предстоял не близкий. От спаленной Рязани последний свободный город княжества отстоял примерно на том же расстоянии, что и ставка Батыя в битве на реке Воронеже. Даже на коне скакать несколько дней понадобится. Если же идти зимой по лесам, а не дорогами проторенными, да еще с обозом, то могла на то потребоваться целая седмица, а то и не одна.

Юрий все это понимал. А потому хоть и был строг, но сильно не торопил. Понимал, те, кто сейчас вышел с ним в путь – последние жители Рязани и его подданные. Глядя на них, он даже воспрянул духом, вспомнив, наконец, что он князь и в ответе за всех этих людей. Да и сам Юрий, как подметил воевода, еще не полностью от хвори избавился, хоть и не признавал этого. А потому Варсонофию было тайно наказано все время за ним приглядывать.

– Что это ты, Евпатий, с собой прихватил, никак золотишко? – спросил князь, когда отряд покинул лагерь на рассвете и направился в сторону Оки тайными тропами. Евпатий выбрал такие, где хотя бы поначалу можно было двигаться на конях, и послал вперед разведку.

Князь Юрий сидел в седле, разглядывая носилки, заваленные боярским скарбом, которые только что пронесли мимо него два мужика. Среди вещей был ларец, замотанный в мешковину, но оттого не менее заметный и сразу привлекший внимания князя. Рядом на носилках лежал и мешок с саблей Архипа.

– Нет, – отмахнулся воевода, – не золотишко. Там разные полезные вещицы, от которых прок выйти может в будущем.

– Видать, большой прок от них может выйти, – поддел его князь, – раз ты их вместо золота из горящего города прихватил, а?

Воевода предпочел отмолчаться.

– Да ты не прибедняйся. Ты ведь теперь богаче меня, боярин, – горько усмехнулся князь, – у меня, сам видал, ничего уже не осталось. Только рубаха, да и то не моя. Гол как сокол.

– Дай срок, княже, – пожал плечами Коловрат, тоже сидевший на коне, – все вернем.

– Твои бы слова, да Богу в уши, – сказал Юрий, вновь став серьезным, и тронул поводья, направляя коня на тропу меж огромных сосен.

Рязань они миновали ночью. На сей раз воевода решил перейти Оку по льду гораздо дальше дороги на Муром. На торосах застряли надолго. Особенно тяжело пришлось Ладе с Гостомыслом и нянькам, коих перетаскивали всем миром. Но в конце концов справились. Никто не погиб и не поранился. С большим трудом перевели коней. К счастью, ночка выдалась темной, луна вообще не показывалась из-за облаков, и никто их не видел.

Вскоре колонна рязанцев углубилась в лес. Пройдя достаточное расстояние, чтобы не быть захваченными врасплох, Юрий приказал расставить дозоры и встать на ночлег. Уже светало, но люди выбились из сил и всем нужно было отдохнуть. Особенно женщинам. Про себя князь не вспоминал, хотя вновь побледнел, проведя почти весь день в седле.

Коловрат заметил, что Лада полпути шла рядом с носилками Гостомысла, а не сидела на них, хотя и могла. А на торосах сама же его переносила, часто не пользуясь помощью слуг, если Коловрата не было рядом. Устроив семью на отдых, воевода вернулся к костру, за которым трапезничал князь с Лютобором.

– Боярыня твоя молодцом, – как бы невзначай бросил Юрий, от которого это тоже не укрылось. – Держится. Ты береги ее, воевода. Она у тебя дороже золота стоит.

– Сберегу, – пообещал Евпатий.

Простояв до обеда на месте и убедившись, что погони за ними нет, Юрий отдал приказ выступать далее. Весь день они пробирались сквозь лес и заночевали уже далеко от сожженной Рязани. Почти у впадения речки Пра в Оку. Места здесь уже начинались глухие, нехоженые. Единственная дорога, что вела на Муром, проходила верстах в двадцати к востоку и там опять пересекала Оку, которая здесь сильно изгибалась.

– Еще денек, – прикинул воевода, сидя вечером у костра, рядом с Ладой, – и будем уже под Городцом. А там и до Мурома уже, считай, рукой подать.

– Так, может, на дорогу выйдем, раз татар нет поблизости? – взмолилась боярыня. – Сил нету по лесам бродить больше.

Коловрат посмотрел на изможденное лицо жены, которая терпела лишения, никому не показывая, как ей это тяжело дается, и тихо проговорил:

– Лучше не выходить на дорогу пока, Ладушка. Татарин – он быстрый черт. Кто знает, куда они на своих конях уже доскакали. Лучше поберечься до срока. Нам бы до Мурома добраться лесами, а там отдохнем.

– Скорей бы, – проговорила боярыня, приобняв мужа.

Наутро отряд княжеский с обозом вновь подошел к Оке. Берега здесь были пологие, спуск легкий. День выдался солнечным и ясным.

– Придется, наверное, на лед выйти, – советовался с князем воевода, сидя в седле и разглядывая освещенный солнцем берег с безопасного расстояния. – Быстро перейдем реку, напрямки мыс срежем, и к вечеру будем у Городца.

– Ока здесь больно широкая, – проговорил Юрий с сомнением, – лучше бы по левому берегу идти, через притоки. На глаза никому не попадемся.

– Да их там столько, черт ногу сломит, – гнул свое воевода, вспомнив просьбу жены, – и чащи вокруг непроходимые. А здесь – один раз перешел широкое русло и напрямки в Городец. Леса с той стороны тоже чуть пореже растут, идти легче будет.

И добавил, обернувшись на обоз, где мужики с носилками в руках и бабы стояли, ожидая их решения:

– Умаялся народ. Жалко ведь. Того и гляди, помрут по дороге от усталости.

Юрий помолчал, обдумывая предложение воеводы.

– Ладно, Евпатий. Будь по-твоему. Разведчиков только вперед пошли, пусть все берега осмотрят.

– Это мы быстро, – обрадовался Коловрат и подъехал к обозу, отдав нужные приказы.

Четверо «лесных духов» во главе с Ратишей тут же направились в сторону берега, растворившись среди деревьев. Вскоре один из них вернулся, с докладом, что все спокойно. А когда пешие, с носилками и скарбом, вслед за разведчиками, двинулись мимо воеводы вниз, тот подбодрил их окриком:

– Веселей, народ! К вечеру в Городце будем.

– Скорей бы уж! – раздались ответные восклицания. – А то сколько можно добрых людей по лесам морозить.

Солнце быстро взбиралось на небосвод, заливая все своими лучами. Люди со скарбом и носилками осторожно вышли на лед широкой в этом месте реки и направились вслед за Ратишей с разведчиками к другому берегу, тоже пологому. Торосов было немного, поэтому продвигались быстро. Лада на сей раз не сопротивлялась мужу, который велел ей сесть рядом с сыном на носилки. Следом шел Захар. Приказчику было велено присматривать за боярыней и ларцом, что несли позади них.

Сразу за обозом двигалось полсотни конных ратников во главе с князем и воеводой. Поневоле ехали не спеша. Дожидались, пока люди достигнут противоположного берега. Разговор не клеился. Князь молча глядел вперед. А Евпатий изредка крутил головой, все же посматривая по сторонам. Место было хоть и тихое, но времена лихие. Мало ли что могло приключиться.

С тех пор, как они вступили на лед, сердце боярина отчего-то забилось сильнее, появился даже липкий страх. Не раз бывавший в переделках воевода не мог понять, отчего ему так муторно стало на душе, ведь вокруг все было спокойно. Но, когда отряд почти достиг противоположного берега, все прояснилось. Повернув голову направо, в сторону далекой Рязани, воевода вдруг заметил блеск чешуи доспехов. Из-за поворота реки показался отряд всадников в коричневых одеждах. Солнце играло на шлемах и брони, а висевшие за спиной луки не оставляли сомнений.

– Татары, – прошептал воевода.

– Ратники, к бою! – не раздумывая зычно выкрикнул князь и повернул коня навстречу приближавшемуся отряду. – Выстроиться в линию!

Но воевода еще несколько мгновений оставался на месте, видя, как испугались и замерли на месте люди с носилками, увидав приближение татар. Тогда он пустил коня вскачь и в три прыжка оказался радом с ними.

– К берегу! – громко выкрикнул воевода, выводя их из оцепенения. – Бегом к берегу! Мы их задержим. Уходите как можно дальше в лес!

Увидев, как Ратиша и Захар кивнули, Коловрат на миг встретился взглядом с испуганной Ладой и еще раз крикнул:

– Уходите!

А затем развернул коня и вернулся в строй ратников, осадив коня рядом с княжеским. Выстроившись в линию, подняв щиты и сжав копья, русичи ожидали приказа Юрия. В десяти шагах от князя гарцевал на коне Лютобор.

Быстро перечтя взглядом татарских всадников, воевода бросил в морозный воздух:

– Сотня, не больше. Атакуем?

– Обойти могут, – решил князь, оглянувшись назад, – стоять будем на месте. Пока люди в лес не уйдут.

Татары, завидев скопление пеших и конных русичей на льду, сразу же растеклись по всей ширине реки и быстро приближались. Сдернув луки, всадники на ходу начали пускать стрелы, одну за другой. Черный рой взвился в небо.

– Поднять щиты! – приказал Юрий и первым вскинул свой.

Тотчас стрелы забарабанили по щитам русичей, глухо вонзаясь и в снег вокруг. Несколько стрел все же достигли цели: двое или трое ратников рухнуло с коней. Послышались первые стоны. Но князь и воевода пока были целы.

«Нам бы арбалетчиков сюда, – сокрушался Коловрат, оглянувшись на обоз, – но и пеших защищать вблизи кто-то должен».

Уже почти доскакав до линии русских витязей, ожидавших нападения с копьями наперевес, татары выпустили еще один рой стрел. Многие ушли в перелет, как подумал воевода, и, лишь услышав дикие крики позади, понял, что ошибся. В этот раз часть татар целила уже в обоз и людей с носилками, которые почти добрались до берега. Многие из них упали замертво, часть носилок со скарбом оказалась на снегу. Люди стали разбегаться кто куда. Большего Коловрат рассмотреть не успел, ибо лавина татарских всадников с дикими криками врезалась в строй русских, ощетинившийся копьями.

Послышался грохот сшибки и треск ломаемых копий. Многие острия русичей в тот миг нашли свою цель. Почти треть татарских всадников слетела с коней, навсегда оставшись лежать на снегу. Хоть и метко били рязанцы, но и самих русичей полегло немало. Множество коней оказались без седоков и теперь метались в пылу схватки между сражавшимися.

Князь с воеводой первым же ударом сломали копья о татарский доспех, поразив своих противников. Оставшиеся в живых воины с обеих сторон после первой сшибки выхватили клинки, и началась жаркая сеча. Вскоре все смешалось на льду Оки.

– Ну что, Евпатий! – крикнул князь воеводе, разделавшись с противником и направляя коня к другому татарину. – Примем смертушку за други своя?

– Примем, княже! – ответил Коловрат, отражая новый удар своим щитом. – Если судьба такая.

Первый удар татарской конницы был остановлен, и бой распался на поединки по всей ширине Оки. Русские бились насмерть, унося с собой жизни двух или трех противников. Но татар было больше, и они начинали оттеснять рязанцев от обоза, который так и не успел пока добраться до берега.

Сражаясь уже на клинках с татарским багатуром, который яростно вращал саблей, Коловрат заметил, что нападавшим удалось пробить оборону русичей возле обоза. Несколько всадников мгновенно оказались у самых носилок, где еще оставались люди, многие из которых были ранены. Доскакав до них, татары с ходу посекли саблями, раскроив черепа, двух нянек и одного мужика, что пытался собрать какой-то скарб со льда. Залившись кровью, те исчезли под копытами коней. В этот момент двое из татарских всадников рухнули вниз, неестественно всплеснув руками. А потом и третий последовал за ними, схватившись за грудь. Чуть в стороне Евпатий увидел арбалетчиков: они перезаряжали оружие.

«Где же Лада с Гостомыслом?» – в ужасе думал боярин, лихорадочно размахивая клинком, и не находил ее глазами. Взгляд его натыкался лишь на одних мертвецов. Вскоре он увидел, что еще трое татарских всадников побеждают в этой схватке. Еще немного и они прорвутся к обозу.

«Надо помочь», – решил воевода, но настырный багатур не отставал от него, вознамерившись сжить воеводу со света. Уже дважды его сабля со звоном отскакивала от шлема и несчетное количество раз от щита. Силен был татарин. Последним ударом он вообще развалил щит Коловрата надвое.

– Ах ты, шельма, – воскликнул воевода, отбрасывая обломки щита от себя и отбив очередной хлесткий удар сабли, – получай!

Поворотив коня чуть боком к багатуру, Коловрат изловчился и нанес удар по руке, державшей щит. Татарин вскрикнул, выронив его. По руке заструилась кровь.

– Вот так-то лучше, – сплюнул воевода, – сейчас и вторую укорочу.

В ярости татарин вновь бросился на воеводу, вскинув саблю здоровой рукой, и получил новый удар в бок, пробивший доспехи. Теперь кровь заструилась по ноге багатура. Согнувшись от боли, тот припал к шее коня и попытался выйти из боя, но Евпатий не позволил.

– Куда? – рявкнул Коловрат, глядя, как татарин удаляется от него. – Пришел в гости, так сиди до конца.

И, подъехав ближе, мощным ударом отсек багатуру голову, кончив схватку. Когда бездыханное тело татарина рухнуло под копыта коню, воевода быстро огляделся.

В пылу битвы князь Юрий куда-то пропал, Евпатию показалось, что его оттеснили к другому берегу реки. Недалече воевода разглядел мертвого Лютобора. Тот лежал, раскинув руки, пригвожденный ко льду копьем.

Смертельная битва на реке в солнечный день быстро подходила к концу. Уже не более двух дюжин ратников билось сейчас в разных сторонах и большинство из них было пешими. Зато всю реку от края до края усеяли мертвецы, плававшие в лужах собственной крови. И посреди всего этого безумия носились кони без седоков.

Напротив остатков обоза, возле которого валялись тела убитых мужиков, монахов и нянек, еще шла жестокая драка. Там билось пятеро конных русичей супротив восьми татарских всадников. Позади них воевода с радостью в сердце вдруг заметил Ладу, что бежала по снегу, держа в руках Гостомысла. Следом за ней поспешал Захар. Чуть в стороне стоял Ратиша с мечом в руке. До берега оставалось буквально пару шагов. Последний арбалетчик присел на колено возле носилок с ларцом, натягивая тетиву.

Освободившись от своего поединщика, Коловрат направил коня прямиком туда. Ударив сзади, он свалил первого же татарина, который встал на пути. Почти в то же мгновение сразу четверо сражавшихся у обоза рухнули с коней замертво, проткнув друг друга и освобождая дорогу остальным. По трое израненных поединщиков с каждой стороны из последних сил еще продолжили рубиться на мечах. Но два татарина, хлестнув коней, вдруг вышли из схватки, устремившись вдогонку за беглецами. Увидев это, Коловрат припустил своего скакуна за ними. Разделяло их буквально десять шагов.

Сдернув на ходу луки, болтавшиеся за спиной, татары, не сбавляя хода, выпустили по стреле в беглецов. На глазах воеводы одна из них вонзилась в спину Захару. А вторая в плечо Ратише. Верный приказчик упал замертво, не успев и охнуть. Ратиша был в доспехах и лишь покачнулся, но остался стоять, приподняв меч. Арбалетчика, который едва смог перезарядить оружие, но не успел вскинуть его, один из татар просто снес конем, размозжив грудные кости. Выронив оружие, «лесной дух» отлетел на пять шагов, отброшенный ударом, и рухнул замертво на носилки с ларцом.

Конные татары стремительно приближались к беглецам, но на пути встал Ратиша. Один татарин взял левее и, обогнув его, устремился за Ладой. А второй с ходу налетел на русича, взмахнув саблей. Чуть отступив в сторону, раненый витязь рубанул мечом по коленям татарскому коню. Животное рухнуло как подкошенное. Всадник перелетел через шею коня, но довольно ловко приземлился на снег. Он выронил саблю, но не потерял лук. Едва вскочив, татарин успел тут же выпустить стрелу в Ратишу, который шел к нему с мечом в руке. Вторая стрела ударила витязю в грудь. Ратиша вновь покачнулся, но сделал еще шаг к татарину, когда третья стрела пробила ему шею. После этого Ратиша выронил меч и упал на снег, испустив дух.

Буквально через мгновение Коловрат был на месте. Воевода походя рубанул пешего татарина по голове, устремившись в погоню за последним врагом, которого видел перед собой. А мертвый татарин позади него рухнул рядом с Ратишей.

Лада уже ступила одной ногой на берег, рядом с которым ветер раздул снег, обнажив немного чистого льда. Впереди был спасительный лес. И вдруг время остановилось. Коловрат все скакал на коне, но не слышал больше никаких звуков, словно оглох. Прямо на его глазах татарин догнал беглецов и с лету рубанул сверкнувшей на солнце саблей Ладу по затылку. С размозженной головой боярыня упала в снег, обагрив его кровью. Гостомысл вырвался из ее рук и успел сделать лишь пару шагов, как татарская сабля рассекла его надвое. И только после этого всадник остановился, развернув коня. На лице его играла плотоядная ухмылка, как у вурдалака, напившегося крови. Только тут он заметил русича, но было поздно.

Не помня себя от ярости, Коловрат врезался в него на полном скаку. Оба коня рухнули с подкосившимися ногами. Оба всадника покатились на лед. Оба потеряли свое оружие. Но Евпатию оно было уже не нужно. В драке он сорвал шлем с татарина и бил его головой об лед с нечеловеческой силой, пока не размозжил череп. Потом душил в снегу, до тех пор, пока тот не испустил дух окончательно. И еще долго не мог разжать пальцы на его посиневшем горле. Когда же сделал это, не мог поверить своим глазам, стоя над мертвой женой и рассеченным телом сына.

Упав на колени, Евпатий выл, как раненый волк. А едва пришел в себя и смог различать окружающий мир сквозь катившиеся непрерывно слезы, то заметил фигуру в алом плаще, что прихрамывая приближалась к нему с реки. Остановившись рядом с мертвецами, Юрий перекрестился несколько раз окровавленной рукой. Коловрат и сам был ранен в плечо, но не чувствовал этого до поры. Юрий долго молчал, а потом тихо сказал:

– Теперь и ты, Евпатий, как я. Нету у нас с тобой больше никого.

Глава двадцать пятая

Разбитый кувшин

В том бою погибли все, кто вышел из лагеря под Рязанью, истребив татар числом вдвое больше себя. Чудом выжили только сам Коловрат и князь Юрий. Как ни уговаривал князь воеводу взять себя в руки и идти дальше, Коловрат долго отказывался. Идти ему было некуда. Он больше не видел впереди ничего.

Не помня себя от горя, Евпатий выдолбил на берегу мечом неглубокую могилу в мерзлой земле, где похоронил Ладу и останки сына. Соорудил из срубленного дерева небольшой крест. А неподалеку похоронил Захара и Ратишу с Лютобором. Князь помогал ему во всем, как подмастерье.

Даже когда приблизилась ночь, Евпатий все равно не хотел покидать этого места на излучине Оки. Все сидел и плакал над свежей могилой, несмотря на холод. Никакие уговоры князя, что вновь могут явиться татары, прознавшие о судьбе отряда, не заставили его очнуться. И лишь один вопрос достиг потухшего сознания воеводы.

– Евпатий, ты хочешь отомстить за жену и сына?

Коловрат медленно поднял безумные глаза на князя.

– Тогда идем. А то сгинешь здесь по глупости, и останутся они неотмщенные.

Коловрат все продолжал смотреть на князя, не решаясь отойти от могилы. И Юрий еще раз повторил, словно просил, но уже очень тихо.

– Идем, Евпатий. Идем. Путь у нас долгий.

Тогда Коловрат встал и последовал за князем в ночь. Из своих вещей он отчего-то прихватил только мешок с саблей Архипа, разыскав ее на носилках среди мертвецов. На лежавший рядом ларец с сокровищами даже не взглянул.

Кони под ними пали от голода и холода на следующий день, когда Городец остался далеко позади. А до Мурома князь с воеводой добрались окольными путями лишь спустя седмицу, пешком, израненные и обмороженные.

Оба муромских князя, Юрий Давыдович и Олег Юрьевич, погибли еще в первом сражении с татарами, сложив головы в бою на реке Воронеже. Остатки обескровленной дружины, что прикрывали тогда отступление основных сил, привел обратно в город тысяцкий Иван Черногор, который нынче был воеводой. А в отсутствие князей управляли Муромом бояре.

Увидев самого рязанского князя у ворот города, местные бояре едва признали его, – слухи о падении Рязани и смерти Юрия дошли уже и сюда. Но Евпатий все разъяснил. К ним приставили лекаря, который выходил обоих. Князя поселили, как и подобает властителю, в тереме, пустовавшем уже давно, а его воеводу неподалеку – в отдельных палатах.

С той поры пошла третья седмица. Оклемавшись, Юрий пропадал на советах с боярами и воеводой муромским. Звал Евпатия, но тот отказывался. А князь отчего-то не настаивал. Сидя безвылазно у себя, Евпатий уже который день пил медовуху и вино, да смотрел в стену. От хмеля он размяк, но никакое другое занятие его более не интересовало.

В тот вечер Евпатий допил один глиняный кувшин вина и потянулся за другим, с узким, запечатанным пробкой, горлом. Дернул длинную пробку, но та не поддалась. Евпатий дернул еще раз. Но проклятая пробка все никак не желала вылезать. Тогда он разъярился, опрокинул кувшин на стол и схватил первое, что попалось под руку – саблю атамана, уже давно позабытую в углу на лавке. Размахнулся и ударил изо всех сил изогнутым клинком по горлышку. Раскрошив его, сабля глубоко вошла в массивную доску стола, как в масло, и крепко там застряла. Коловрат дернул ее назад и вдруг упал, больно приложившись затылком об лавку.

– Чертова пробка, – выругался воевода, поднимаясь.

И только тут уразумел, что сабля, как торчала из стола, так и торчит, а ее пухлая резная рукоять осталась у него в ладони. Повертев рукоять сабли туда-сюда, Евпатий вдруг увидел, как из нее выпал свернутый в трубочку кусок кожи, который едва мог там поместиться. Мгновенно протрезвевший воевода отбросил пустую рукоять и подхватил этот сверток, казалось, ничуть не пострадавший от времени.

Сев на лавку, Коловрат осторожно развернул его и сдул накопившуюся за годы пыль. Взору Евпатия предстала карта, выжженная на куске тонкой, но добротно выделанной кожи. Большие горы явственно читались в правом верхнем углу. Над ними было начертано что-то мудреной восточной вязью на языке, который показался Евпатию знакомым. Встречал похожий в одной жаркой стране, когда прозывался еще Кондратием Зарубиным. У подножия гор можно было разглядеть пару городов, подписанных той же вязью. Несколько рек, сбегая с гор, стремили свои воды к далекому морю. А возле места впадения самой крупной из них в большую воду, там, где виднелась еще одна горная гряда, была нарисована пещера и явственно выжжен четкий крест.

Вино из разбитого кувшина медленно растекалось по столу, капая на пол. Но Евпатия это уже не волновало. С обескураженным видом он медленно откинулся на лавке и, обращаясь в пустоту, произнес:

– Нашел я, похоже, тайное местечко.

Примечания

1

Пороки – камнеметные орудия, катапульты.

2

«Повесть о разорении Рязани Батыем» ошибочно называет рязанского князя Юрия Ингваревичем. У него был старший брат – Ингварь Игоревич. По одной из версий – погибший в 1235 году, еще до нашествия Батыя. Однако подтверждающих это фактов нет. Согласно той же «Повести» именно с Ингварем Игоревичем Евпатий Коловрат находился в Чернигове в момент нападения врагов на Рязань уже в 1237 году. // Но сам Ингварь также иногда упоминается в источниках с отчеством Ингваревич. Существует известная историкам проблема – был ли у Ингваря Игоревича сын Ингварь Ингваревич? Является ли Ингварь Игоревич одним лицом с приписываемым ему сыном, который часто упоминается в связи с событиями в 1237 году? По мнению большинства исследователей, здесь имеет место «династический фантом». Большинство историков «сына» Ингваря Ингваревича либо не признаёт, либо отождествляет с его отцом. // Учитывая все вышесказанное, в данном романе оба князя, Юрий и Ингварь, носят отчество Игоревичи.

3

БМП-2 – советская и российская гусеничная боевая машина пехоты, предназначенная для транспортировки личного состава армии к переднему краю, повышения мобильности, вооружённости и защищённости пехотинцев на поле боя.

4

334-й Отдельный отряд специального назначения ГРУ – реально существовавшее боевое подразделение спецназа ГРУ, одно из лучших в Афганистане, покрывшее себя славой в боях против моджахедов провинции Кунар. Однако все имена офицеров и солдат, а также детали боевых операций изменены автором романа и никакого отношения к реальности не имеют. Все совпадения случайны.

5

АГС-17 «Пламя» – 30-мм автоматический станковый гранатомёт.

6

Обувь всегда была «больным вопросом» для советских спецназовцев в Афганистане. Они часто носили хромовые парадно-выходные ботинки, но не от красивой жизни, а потому что снашивали по 2–3 комплектам обуви за год, тогда как норма была всего лишь 1 комплект на 8 месяцев. Именно поэтому спецназовцы, когда могли, заменяли ботинки прочными отечественными кроссовками «Кимры», купленными в Военторге, или даже захваченными у моджахедов трофейными ботинками. Руководство смотрело на такие вольности сквозь пальцы, оправдывая это результативными действиями спецназа.

7

Практически полное отсутствие единообразия формы одежды у спецназа в Афганистане вызывало постоянную критику со стороны вышестоящего командования.

8

В каждую группу спецназа включались 2–3 радиста с широким набором радиосредств. В данном случае разведчиков снабдили следующими средствами радиосвязи: Р-159 – являлась штатной радиостанцией командира роты, с помощью которой обеспечивалась связь как с командирами взводов, так и со штабом батальона. УКВ-радиостанция «Сокол» (Р-392) – для связи внутри разведгрупп. УКВ-радиостанция «Ромашка» – служила для обеспечения двухсторонней симплексной связи с патрульными самолетами и вертолетами.

9

СВД. Снайперская винтовка Драгунова – самозарядная снайперская винтовка калибра 7,62-мм, разработанная в 1957–1963 годах группой конструкторов под руководством Евгения Драгунова.

10

ДШКМ – Дегтярев-Шпагин крупнокалиберный модернизированный пулемет.

11

НСВ «Утёс» – советский 12,7-мм крупнокалиберный пулемёт, предназначенный для борьбы с легкобронированными целями и огневыми средствами, для уничтожения живой силы противника и поражения воздушных целей. Был снабжен оптическим прицелом.

12

ПТУРС «Конкурс» – советский противотанковый ракетный комплекс. Предназначен для поражения танков, инженерных и фортификационных сооружений.

13

РПГ-18 «Муха» – советская реактивная противотанковая граната, разработанная в начале 1970-х годов и принятая на вооружение Советской армии в 1972 году. Прицельная дальность 200 метров.

14

Военнослужащих ограниченного контингента снабжали сигаретами без фильтра «Луч» или «Охотничьи». Сигареты «Охотничьи» за крепость табака и рисунок на пачке сигарет – охотник стреляет в уток – бойцы переименовали в «Смерть на болоте».

15

Туркестанский военный округ (ТуркВО) – в данном случае, формирование Вооружённых Сил СССР на территории Средней Азии и Казахстана в период с 1945 по 1992 год.

16

Шурави – так называли местные жители военнослужащих Советской армии времен войны в Афганистане (1979–1989).

17

РГД-5 (ручная граната дистанционная, модификация-5) – советская наступательная ручная граната, относится к противопехотным осколочным ручным гранатам дистанционного действия наступательного типа.

18

ОЗМ-72 – осколочная заградительная противопехотная выпрыгивающая мина кругового поражения. Название на армейском жаргоне – «Ведьма».

19

Знаменитое «Булавинское восстание» (казацкое восстание 1707–1708 годов) началось с запрета Петра I казакам самостоятельно добывать соль и ультиматума – выдать с Дона беглых крепостных крестьян. Оба эти требования категорически противоречили укладу «казацкой жизни» – соль была основным доходом самостоятельного Войска Донского, а беглые пополняли его численность. // 6 июля 1707 года Пётр I издал указ о сыске беглых в донских городках. Ответственным был назначен Юрий Долгоруков. В сентябре Долгоруков во главе отряда прибыл в Черкасск и начал рейд по казачьим поселениям Верхнего Дона, жестоко подавляя неповиновение. Вскоре восставшие казаки под предводительством бахмутского атамана Кондратия Булавина напали и полностью разгромили отряд князя Долгорукого. По предположению историка Соловьева, отсюда пошло народное выражение – «Хватил Кондратий» или «кондрашка хватил».

20

Все события, происходившие в станице Старочеркасская, придуманы, а совпадения с реальными жителями случайны.

21

Высшее общевойсковое командное училище.

22

ЗСУ-23-4 «Шилка» – советская зенитная самоходная установка. Вооружена счетверённой автоматической 23-мм пушкой. Стреляет со скоростью 3400 снарядов в минуту.

23

«Черный аист» – согласно одним источникам: диверсионно-истребительный отряд афганских моджахедов. По другим: подразделение пакистанского спецназа. Было сформировано из отборных головорезов, подготовленных пакистанскими и американскими инструкторами. Каждый боец «аистов» одновременно исполнял обязанности радиста, снайпера, минера. Владел почти всеми видами стрелкового оружия. Участники отряда лично пытали советских военнопленных. По данным разных источников, руководителем отряда были Гульбеддин Хекматиар или Усама бен Ладен.

24

Линия Дюранда – линия, разделяющая Афганистан и Пакистан ещё со времён Британской Индии. Фактически считается границей, хотя руководство этих стран не до конца согласовало ее прохождение по конкретным районам. Эта разграничительная линия весьма условна.

25

«Смерть советским!» – лозунг, распространенный среди афганских моджахедов. Советская армия и афганские власти называли их «душманами» (dusman – враг), а советских солдат афганцы именовали шурави (شوروی – šuravî, шурави – советский).

26

В XIII–XVIII веках на Руси (в России) применялась казнь через сожжение. Чаще всего ее применяли для преступников, осуждённых за ересь и колдовство.

27

Хапление – так в древней Руси называли растерзание зверем.

28

Усмарь – в древней Руси так назывался кожевенных дел мастер, ремесленник, занимавшийся выделкой кожи и умевший шить из нее обувь.

29

Обычно древнерусские воины носили короткую кольчугу. Однако кольчуги были дорогими. Поэтому простые воины чаще носили кожаную рубаху без рукавов с нашитыми на груди металлическими пластинами. Такая рубаха называлась «куяк».

30

Поршни – русская кожаная обувь простейшего покроя. По внешнему виду это сшитые из одного или двух кусков кожи мягкие туфли. По краям кожи, в сделанные отверстия, продевались ремешки, которые нужно было завязать у голени. Такая обувь была известна на Руси с VII века.

31

Онуча – длинная и широкая (примерно 30 см) ткань, предназначенная для обертывания стопы. Чаще всего бывала холщовой или шерстяной. Это обычная на Руси часть крестьянской одежды. Онучи носили с лаптями или поршнями.

32

История возникновения прозвища знаменитого Евпатия «Коловрат» имеет несколько версий. По одной версии в XIII веке «самострельными коловратами» на Руси называли разновидность арбалета, для приведения в боевое положение которого использовался вращательный механизм в виде круга с рукояткой. Отсюда «Коловрат» – это самое обычное прозвище воина, умевшего хорошо обращаться с арбалетом. Хотя, по официальной исторической версии, в XIII веке на Руси еще не знали арбалетов. // Кроме того, имеет хождение другая версия, что Коловратом прозвали воина за виртуозное умение вести бой сразу двумя мечами. Однако и в том, и в другом случае никакого языческого смысла это прозвище не несет. Тем более что сам Евпатий был православным, как и вся его дружина.

33

Дикое Поле – область причерноморских и приазовских степей между Днестром на западе и Доном на востоке. Место обитания кочевников, граничившее с южными русскими княжествами – Муромским, Рязанским, Черниговским. В описываемый период – место обитания преимущественно половцев.

34

Перевоз – пошлина, которую уплачивали за провоз товара через реку.

35

Имя героя вымышленное.

36

Поташ – это одно из названий карбоната калия. Это соль, свойства которой были известны человеку еще в древности. Например, римляне использовали поташ для стирки одежды. В наши дни его применяют гораздо шире. Одно из применений – в качестве пищевой добавки. Поташ применяется как стабилизатор и регулятор кислотности. Его современное название E501. В последнее время учеными был доказан вред этой добавки для человека, так как поташ провоцирует аллергические реакции.

37

Бирюч – так назывался глашатай в Древней Руси, вплоть до времен Петра Первого. Он объявлял на улицах о княжеских решениях и новых постановлениях, а также контролировал их выполнение.

38

Узорочье – так на Руси называлось искусство создания украшений.

39

Колт – этот вид украшения, особенно популярный у женщин XI–XIII веков на Руси, представлял собой полую подвеску из металла (золота, серебра, меди), крепившуюся к головному убору. Предположительно внутрь клали кусок ткани с ароматическими отдушками. Украшался колт разнообразными рисунками и гравировкой. Надо учитывать, что название «колт» появилось только в XIX веке – а его настоящее древнее название не сохранилось.

40

Сирин – в древнерусском искусстве и легендах так называлась райская птица с головой прекрасной девы. Предположительно сирин представляет собой славянский образ греческих сирен. Образ сирина связан с символикой воды и плодородия, а крылатость связывает дев-птиц с небом.

41

Это было приближение кометы Галлея к Земле в 1222 году, за год до битвы на Калке.

42

Этот факт биографии Евпатия Коловрата вымышлен автором. Все совпадения случайны.

43

Землетрясения на Руси были, но не в этот период.

44

Держикрай – это порубежник, пограничник.

45

В древности провинившихся в наказание сажали в глубокую яму. Заключенный мог видеть оттуда лишь небольшой кусок неба, размером в овечью шкуру (с овчинку). И то, что на самом деле было большим и необъятным, становилось маленьким.

46

Бирюч – так назывался глашатай в Древней Руси, вплоть до времен Петра Первого. Он объявлял на улицах о княжеских решениях и новых постановлениях, а также контролировал их выполнение.

47

Папежники – так на Руси презрительно называли последователей римского папы, католиков.

48

Laudare, Benedicere, Praedicare! Девиз доминиканского ордена – «Восхвалять, благословлять, проповедовать».

49

Доминиканская миссия летом 1236 года действительно достигла поселений мордвы во владениях Юрия Всеволодовича, но наличие княжеской грамоты и конкретных ограничений на ведение миссионерской деятельности – в данном случае вымысел автора.

50

Папа римский Григорий IX, в 1231 году учредивший папскую инквизицию, а в 1232 году передавший ее в руки доминиканцев, также впервые в истории объявил черную кошку воплощением Сатаны. Булла Григория IX под названием Vox in Rama является официальным церковным документом, который впервые объявляет об этом. // Среди историков существует версия о том, что именно эта булла, поощрявшая истребление кошек, могла стать одной из косвенных причин эпидемии чумы в Европе. Чума проникла из Центральной Азии в Европу, как считается, на кораблях. При этом резко возросла численность крыс, переносчиков чумы, а количество охотившихся на них кошек, наоборот, стало сокращаться.

51

Согласно «Повести о разорении Рязани Батыем», у рязанского князя Юрия Игоревича был старший брат – Ингварь Игоревич. По одной из версий – он занимал рязанский престол до Юрия и умер в 1235 году, еще до нашествия Батыя. Однако подтверждающих это фактов нет. В летописях эта смерть не отмечена, а дата смерти упоминается лишь у историка В. Н. Татищева. Между тем и самого Юрия Рязанского, о котором говорят летописи в 1207 году, исследователи иногда отделяют от князя Юрия, погибшего в 1237 году при осаде Рязани. Первого в этом случае считают братом, а второго сыном Ингваря Игоревича. Если считать дату смерти Ингваря Игоревича в 1235 году верной, то погибший при осаде Рязани Юрий был сыном Ингваря. Однако в рассказе Новгородской Первой летописи о нашествии монголо-татар на Муромо-Рязанскую землю, рязанский князь прямо назван «Ингворовым братом». К слову, некоторыми другими источниками такой князь, как Ингварь Игоревич, вообще не засвидетельствован. // Если принять версию «брата», то не ясно, как Ингварь потерял верховную власть в Рязани и чем занимался после этого, находясь при своем младшем брате Юрии. Ведь, согласно той же Новгородской Первой летописи, в момент пришествия Батыя в Рязани сидит именно князь Юрий Игоревич. // Учитывая всю сложность верной интерпретации прошлого Ингваря Игоревича, в данном повествовании он все же остается старшим братом Юрия, но ограниченным в правах, лишенным верховной власти, низведенным до роли удельного князя, однако назначенным ответственным за внутреннюю политику в княжестве. Это версия целиком и полностью придумана автором и не имеет прямого отношения к реальности. Согласно «Повести о разорении Рязани Батыем» именно с Ингварем Игоревичем Евпатий Коловрат находился в Чернигове в момент нападения татар на Рязань в 1237 году.

52

Город Красный (Зарайск), стоял на реке Осетр, примерно в 130 километрах от Рязани. Федор Юрьевич, сын рязанского князя Юрия Игоревича, известный по «Повести о разорении Рязани Батыем», был первым известным удельным князем этого города. Тогда еще, по сути, деревни. При нем здесь был возведен деревянный острог, обнесённый валами и рвами с водой. В 1237 году городок был сожжён напавшими на Русь войсками Батыя. // В различных источниках содержится не менее тридцати вариантов наименований города. Среди них были Осётр (1146), Красный (1225), Заразск (1225), Новгородок-на-Осётре (1387), Никола Заразский (1610). Однако современное название Зарайск окончательно прижилось лишь с XIX века. О происхождении самого названия «Зарайск» также существует несколько версий. 1. Название происходит от слова «ряса» (болото). Так как относительно Рязани город находился «за рясками», или за болотами. 2. Название произошло от слова «зараза» (непроходимый лес). 3. Возможно, связано с народом эрзя. И многие другие.

53

В реальности неизвестно, где находилась вотчина Ингваря в данный период. Да и само происхождение Ингваря остается под вопросом. Данная версия целиком придумана автором.

54

На этом месте находится современная Рязань.

55

Поршни – русская кожаная обувь простейшего покроя. По внешнему виду это сшитые из одного или двух кусков кожи мягкие туфли. По краям кожи в сделанные отверстия продевались ремешки, которые нужно было завязать у голени. Такая обувь была известна на Руси с VII века.

56

В XIII веке «самострельными коловратами» на Руси называли разновидность арбалета, для приведения в боевое положение которого использовался вращательный механизм в виде круга с рукояткой. Отсюда «коловрат» – это самое обычное прозвище воина, умевшего хорошо обращаться с арбалетом или «самострелом», как его называли русичи. По официальной исторической версии, в XIII веке на Руси еще не знали арбалетов. Хотя есть свидетельства как археологов, так и в текстах летописей, что в начале XIII века арбалет периодически все же использовался русичами для оборонительной войны. // Например, Ипатьевская летопись 1291 года уже упоминает о наличии у русичей «великих и малых» коловоротных самострелов. А в Ливонской хронике есть более раннее упоминание 1223–1224 годов о русских арбалетчиках, которые использовали свое оружие против рыцарей ордена с крепостных стен города Юрьева. Поэтому можно с большой долей вероятности считать, что в начале XIII века арбалеты уже использовались на Руси, но по большей части на ее западной границе.

57

Арбалеты имели разную конструкцию дуги, спускового механизма и силу натяжения. Но в Европе в средние века наиболее были распространены арбалеты с натяжением менее 45 килограммов, которые били не далее 300 метров даже облегченными стрелами.

58

Этот эпизод выдуман автором.

59

Этот персонаж придуман автором.

60

Пороки – так на Руси в X–XVI веках называли все виды метательных машин. Как баллисты, так и катапульты.

61

По легенде, Евпраксия, узнав о смерти мужа, покончила с собой, бросившись с колокольни собора вместе с малолетним сыном Иваном в Зарайске (Красном).

62

Зрение – элемент шлема в виде пластины с прорезями для глаз.

63

Тумен – 10 000 воинов.

64

Дата примерная. Оборона Рязани датируется 16–21 декабря 1237 года. Соответственно, первое сражение с татарами в поле произошло не менее чем за неделю до нападения на сам город.

65

Ерихонка – древнерусский шлем с острым верхом, наушниками и козырьком с наносником, шлем богатыря.

66

Зрение – элемент шлема в виде пластины с прорезями для глаз.

67

Болт – так называли стрелу для арбалета.

68

Узорочье – так на Руси называлось искусство создания украшений. // Колт – этот вид украшения, особенно популярный у женщин XI–XIII веков на Руси, представлял собой полую подвеску из металла (золота, серебра, меди), крепившуюся к головному убору. Предположительно внутрь клали кусок ткани с ароматическими отдушками. Украшался колт разнообразными рисунками и гравировкой. Надо учитывать, что название «колт» появилось только в XIX веке – а его настоящее древнее название не сохранилось. // Сирин – в древнерусском искусстве и легендах так называлась райская птица с головой прекрасной девы. Предположительно, Сирин представляет собой славянский образ греческих сирен. Образ сирина связан с символикой воды и плодородия, а крылатость связывает дев-птиц с небом.

69

Исконное славянское название Днепра – Славутич. Именно так ее всегда именовали сами славяне в летописях. У других народов эта река известна под разными именами. Греки еще в V веке до н. э. называли ее Борисфен, римляне – Данаприс, племена гуннов – Вар, а в китайских источниках ее именовали Ди Ни Бо Хэ. // Исток Славутича (Днепра) расположен на Валдайской возвышенности в России. В урочище Рождество Сычевского района Смоленской области. Славутич течет по территории России почти 500 километров, прежде чем оказаться на территориях Беларуси и Украины.

70

Пороки – так на Руси в X–XVI веках называли все виды метательных машин. Как баллисты, так и катапульты.

71

Низовая земля – это Владимиро-Суздальское княжество, производившее большое количество продовольствия.

72

Сведения о калибре ядер и дальнобойности древних метательных машин (баллист, катапульт и пр.) противоречивы. Калибр зависел от веса камня и обычно находился в пределах от 0,5 до 26 килограммов. Дальнобойность, по разным оценкам, составляла от 150 до 350 метров.

Content

Алексей Живой
Коловрат:
Знамение. Вторжение. Судьба
сборник

Знамение

Глава первая Ночной штурм

Глава вторая Средний город

Глава третья Форма одежды N 8

Глава четвертая Опорный пункт

Глава пятая После боя

Глава шестая Семья Зарубиных

Глава седьмая Мститель

Глава восьмая «مرگ بر شوروی», «Marg bar shouravi»

Глава девятая Пробуждение

Глава десятая Новая жизнь

Глава одиннадцатая В кузнице

Глава двенадцатая Золотые дела

Глава тринадцатая Боец на болоте

Глава четырнадцатая Васька Волк

Глава пятнадцатая На мечах

Глава шестнадцатая По прозвищу «Коловрат»

Глава семнадцатая Ночные охотники

Глава восемнадцатая В дорогу дальнюю

Глава девятнадцатая Лихие люди

Глава двадцатая По пути в Болдыж

Глава двадцать первая Княжеский город

Глава двадцать вторая Михаил Всеволодович Черниговский

Глава двадцать третья Знамения

Вторжение

Глава первая Тайный схрон

Глава вторая Неизвестный отряд

Глава третья Погоня

Глава четвертая Незваные гости

Глава пятая Дорога домой

Глава шестая Разговор с каленым железом

Глава седьмая Черная кошка и козни дьявола

Глава восьмая Особое дело

Глава девятая Федор и Евпраксия

Глава десятая Золотой петух

Глава одиннадцатая Земля слухом полнится

Глава двенадцатая Тайные планы

Глава тринадцатая Военные игры

Глава четырнадцатая Новое оружие

Глава пятнадцатая Добрые вести

Глава шестнадцатая Лагерь в лесу

Глава семнадцатая Ополчение

Глава восемнадцатая Совет княжеский

Глава девятнадцатая Татарское посольство

Глава двадцатая В ожидании бури

Глава двадцать первая Письмо монаха

Глава двадцать вторая Вести с Воронежа

Глава двадцать третья Первая битва

Глава двадцать четвертая Кровавый снег

Глава двадцать пятая Чтоб неповадно было

Глава двадцать шестая В Чернигов

Судьба

Глава первая Посольство

Глава вторая Дела давно минувших дней

Глава третья Беглецы

Глава четвертая В окрестностях Пронска

Глава пятая По лесам

Глава шестая Проклятое место

Глава седьмая Ход подземный

Глава восьмая Разговор с князем

Глава девятая Тайная комната

Глава десятая Новый приступ

Глава одиннадцатая Дерзкая вылазка

Глава двенадцатая Удар в спину

Глава тринадцатая Совет у костра

Глава четырнадцатая Ночной бой

Глава пятнадцатая Последний рубеж

Глава шестнадцатая Ряженый мертвец

Глава семнадцатая Как можно дальше

Глава восемнадцатая У Соколиной горы

Глава девятнадцатая Последняя дружина князя

Глава двадцатая К Черному озеру

Глава двадцать первая Тайна мертвеца без головы

Глава двадцать вторая Под Коломной

Глава двадцать третья В сторону Мурома

Глава двадцать четвертая Судьба Коловрата

Глава двадцать пятая Разбитый кувшин

Примечания