Тери Аболевич

Сны снежноягодника. 10 мистических историй для холодных вечеров

© Т. Аболевич, текст, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Лунный скрипач

– Ох, Аня, аккуратнее!

Красный блестящий шарик съехал на самый край еловой лапы, но свалился не на пол, а в отцову ладонь.

– М-молодец, Виталий Семенович! – зааплодировал Алеша, их юный сосед.

Отец Ани с победоносным видом навесил шар обратно на ветку и откатил инвалидное кресло назад. Ноги у папы отнялись еще по осени. Летом он переболел ковидом, и вроде бы обошлось без реанимации и видимых осложнений, но одним октябрьским утром Виталий Семенович не смог подняться с кровати. «Последствия “короны”, – разводили руками врачи. – Что отнимет, когда вернет и вернет ли вообще – неизвестно».

– И так Паштет елку каждый год роняет, хоть ты игрушки не бей, – проворчал отец.

Кот Паштет зевнул со своей лежанки: «И в этом году уроню».

Аня лишь пожала плечами.

Навесили последние украшения, Алеше было дозволено включить гирлянду.

– Елочка, г-гори! – сказал он, и дерево удивленно заморгало цветными огоньками, а в комнате поселилось ожидание скорых чудес. Было двадцать пятое декабря.

– Ну вот, вроде бы красиво получилось. Правда, гарантирую, что мама придет с работы и все равно что-нибудь перевесит по-своему.

– Да! – воскликнул Алеша. – А мы с м-мамой тоже будем вечером украшать, у себя. Д-два раза к Новому г-году готовиться… Д-два счастья!

– Точно, ты целых два раза будешь елку наряжать.

– Спаси… – заулыбался Алеша.

Ему было четырнадцать. Он жадно глотал статьи по астрофизике и мог часами говорить о сингулярности, но терялся, если его отправляли в магазин за хлебом. Он упрямо говорил «пожа» вместо «пожалуйста» и «спаси» вместо «спасибо».

– Пойдем, – сказала Аня, закидывая учебники в сумку, – провожу тебя домой, а сама в институт – у меня же зачет вечером. Пока, па!

* * *

Зачет Аня сдала автоматом: второй курс филфака отпустил ее на праздники без хвостов. Домой она возвращалась через вечерний парк – небо было ясным, редкие звезды все-таки пробивались через свет городских фонарей. Вчерашний снег уже немного осел, но все еще сверкал и казался пушистым. Доносились звуки с катка – смех, музыка, крики, но здесь, на дорожке, было тихо и малолюдно.

На одной из пустых скамеек Аня заметила черный футляр – в такой поместилась бы скрипка или укулеле. Хозяина рядом не было. Забыл, что ли, кто-то? Поддавшись любопытству, девушка подошла и раскрыла футляр; старомодные защелки глухо бряцнули. Ну да, скрипка обыкновенная – лакированный деревянный корпус, смычок, струны. В самом уголке деки сверкал позолоченный оттиск – полумесяц и несколько звезд.

– Позвольте, девушка. Это мое.

Аня вздрогнула – мужской голос раздался прямо у нее над ухом. Обернувшись, она увидела серьезное лицо молодого парня. Его темные, почти черные глаза и нахмуренные брови как будто обвиняли Аню в воровстве.

– Минуту назад вас тут не было. Что же вы инструментом разбрасываетесь? Вдруг кто-то стащит?

– А вы стащить собирались? Не сомневайтесь, я всегда сумею найти свою скрипку.

– Я шла мимо, а футляр просто лежал на лавочке. Откуда мне знать, что скрипка ваша? Может быть, какой-нибудь рассеянный музыкант ее забыл, а я сейчас вам в руки отдам? Докажите, что это ваше!

Парень опешил и нахмурился еще сильнее. Но Аня встала точно между ним и скамейкой, и обойти ее не представлялось возможным.

– Ладно, – сдался он. – Чтобы доказать, мне нужно сыграть, логично? Дай сюда.

Аня подозрительно прищурилась, но ей все-таки пришлось уступить. Парень взял в руки скрипку, смычок, приноровился и заиграл – в зимний вечер полилась чистая мелодия… которая оборвалась на полузвуке.

– Все, убедилась? Отлично. Тогда я пошел.

Скрипач бережно уложил инструмент обратно в футляр и отправился восвояси. Но что-то не давало Ане покоя, в воздухе вместе с остатками мелодии повисла недосказанность. Сложно было объяснить, но какая-то сила повела ее за молодым музыкантом. Понимая, что творит, в сущности, глупость, она направилась по его следам.

Скрипач выбрался на небольшую поляну вдали от дорожки. Вокруг были одни деревья, а звездное небо, не засвеченное огнями города, как будто стало ярче. Аня спряталась за спящим толстостволым кленом.

Парень достал скрипку, разложил перед собой открытый футляр и вот так, стоя посреди безлюдной полянки, по щиколотку в снегу, принялся играть.

Аня мало смыслила в тех сферах, где живет музыка, но эту мелодию она практически осязала. Звуки, вытекавшие из скрипки, перекатывались по зимнему воздуху, как волны, и достигали… нет, не ушей – всего ее тела, и оно впитывало музыку, как губка впитывает разлитое молоко. Красивая мелодия, немного печальная, почти космическая – казалось, она зародилась где-то высоко среди звезд. И те отвечали и мигали в ответ, а луна подсвечивала скрипача так, что он казался полупрозрачным. Снег сверкал, ветер молчал, а музыка затапливала полянку и весь этот зимний вечерний парк.

Ане послышалось вдруг, будто в раскрытый футляр кто-то бросил немного мелочи. Она различила звук лишь потому, что он нарушил гармонию момента. Показалось? Но вот опять это «дзынь» невесть откуда. Не ходят же тут кругами привидения и не подают на хлеб несчастному музыканту, правда?

Дзынь. И так еще несколько раз.

Скрипач тем временем доиграл и стал укладывать инструмент в футляр, перед этим как будто и правда забрав оттуда пригоршню монет. На небо набежали легкие рваные облака, закрыв луну, и сразу стемнело.

– Выходи уже оттуда, – раздался знакомый голос. – Шпион из тебя никудышный.

Аня вздрогнула, но прятаться дальше смысла не было, и она вышла из своего укрытия. Снег под ногами гулко захрумкал.

– Кому это ты играл?

– Тебе, – ухмыльнулся скрипач, – и твоему любопытному носу. Ты кого-то еще здесь видишь?

– А что это был за звон?

Парень ничего не ответил, лишь направился обратно к дорожке. Они выбрались из сугроба, зачерпнув полные ботинки снега.

– Меня вместе с моим любопытным носом зовут Аня, кстати.

– Илья, – буркнул скрипач.

– Так что это был за звон? Словно кто-то невидимый тебе мелочь за игру бросал, – не унималась Аня. Ну в самом деле, теперь она от него не отстанет!

Илья вздохнул так, будто у него выдался очень тяжелый день или даже месяц. Он порылся в кармане и протянул ладонь – сверкнула золотистая монетка. На ней была изображена то ли комета, то ли падающая звезда – что-то лучистое и с хвостиком.

– Держи. Как придешь домой, положи под елку. Наутро сама все поймешь. И не ходи за мной больше!

Последние слова он произнес так резко, что желание продолжать шпионские игры у Ани отпало. Она молча взяла предложенную монетку, а Илья тут же развернулся и быстрым шагом исчез в переплетениях парковых дорожек. Аня взвесила монетку на ладони – тяжелая. Внутри отчего-то стало щекотно, как будто в груди поселилось вот это самое лучистое и с хвостиком и пообещало всяких радостей. Почему бы и нет?

Дома родители тихо ужинали на кухне. Елка переливалась светом гирлянд в темной гостиной, бросая цветные огоньки за окно. Интересно, почему все любят ставить елки так, чтобы с улицы было видно: в этом доме готовы к Новому году?

Монетку Аня положила под дерево, больно и совсем не по-праздничному исколовшись еловыми лапами. Выбираясь, она задела пресловутый красный шар – он все-таки съехал на пол и лишь чудом не разбился.

«Мр-р-р? – вопросил Паштет. – Не умеешь ты, Аня, шары бить. Я покажу, как надо».

* * *

Утро двадцать шестого декабря встретило Аню суматохой. Не успела она проснуться, как возня из другой комнаты достигла ее ушей.

– Нюта! Нюта, иди скорее, посмотри! – долетел до нее радостный мамин голос. Ну что там такое?

Наспех одевшись, девушка зашла в гостиную. Там, как и прежде, горела гирляндами елка, а на самой ее макушке белым светом сияла звезда – разве у них была такая верхушка? Наверное, мама новую купила…

– Анюта!

Рядом с новогодним деревом стояли родители. Оба.

Инвалидное кресло отца откатили в дальний угол за ненадобностью – он держался на своих ногах – крепко, уверенно – и обнимал маму.

– Ого! Па! Как это произошло?

– Не знаю, Аня, не знаю, это просто чудо какое-то! Всё как осенью, только наоборот – проснулся, а ноги ходят! Врачи так и говорили: «вдруг», «может, как-нибудь само»… Вот оно! Само!

Мысли в Аниной голове понеслись галопом. Илья, монетка, отцово исцеление… Горячая, почти осязаемая радость за папу мешалась с подозрительным холодком зимнего парка – Аня точно знала, что есть связь. Но какая-то совсем не логическая.

В этот день много обнимались. Виталий Семенович поочередно кружил в танце жену и дочь, в сердцах даже хотел выкинуть ненавистное инвалидное кресло с балкона («Ну а что, в Италии всякий хлам на Новый год из окон выкидывают!»), но вовремя опомнился.

– Нюта, пируем! – заявила мама. – Поди скажи соседям – надо на завтра Саргисянов позвать, да и Алеша с Ниной Андреевной пусть приходят. Будем отмечать новогоднее чудо!

Чудо…

Аня, успевшая уже натянуть на себя шарф и шапку, снова полезла под елку. Монетки нигде не было. С одной стороны, ее мог умыкнуть Паштет – ищи ее теперь под шкафом или холодильником. С другой – на самой макушке весело сияла верхушка-звездочка. Лучистая и с хвостиком.

* * *

Саргисяны, жившие несколькими этажами ниже, радостно заохали, заголосили и полезли в сервант за припасенной бутылочкой армянского коньяка. «Будем, обязательно будем! И не с пустыми же руками идти. Счастье-то какое с Виталием Семеновичем приключилось!»

Алеша жил с мамой в соседнем подъезде. Аня встретила его у самых дверей, тот возвращался откуда-то с маленьким пакетом – прижимал его к груди, тихо шурша. Двигался Алеша всегда зажато, бочком. Сегодня почему-то особенно неуклюже, наверное, так казалось из-за его шапки, съехавшей набок.

– А… Аня… М-ма-ма… – тоскливо протянул он.

– Что мама?

– М-ма… Заб-болела. Вот, – Алеша продемонстрировал пакетик из аптеки.

– Ох, что-то серьезное? Помощь нужна?

Парень помотал головой, глядя в пол.

– Н-не… Я сам… – Алеша поджал губы и перегородил дорогу Ане, которая хотела зайти и проведать больную.

– Я сам, – упрямо повторил он.

Если ему что-то взбрело в голову, спорить было бесполезно. Сам так сам – знает, у кого попросить помощи.

– Ну ладно, ладно. Не буду тревожить твою маму. Но если что, сразу иди к нам, договорились? Код от подъезда помнишь?

– Помню. Два-семь-т-три-один. Спаси…

Девушка уже спустилась на несколько ступеней, когда он снова ее окликнул:

– Аня… Спаси… – и исчез в недрах квартиры, заперев дверь.

Что-то екнуло под ребрами – то ли это утреннее чудо с отцовыми ногами, то ли извечное Алешино «спаси»… Аня, кивнув собственным мыслям, во что бы то ни стало решила разыскать Илью.

Еще не было и пяти, но темный вечер уже окутал город. Улицы нанизали на себя фонари-жемчужины, из густо-сиреневого неба сыпались снежинки. Да уж, сегодня ни одной звезды не увидишь, сплошные облака.

Аня блуждала по парковым дорожкам, всматриваясь в прохожих: одни шагали беззаботно и вразвалочку, другие тащились по холоду с измученным видом, кто-то лепил снежки красными от мороза руками… Вот только Ильи нигде не было. Один раз она даже пошла на звуки скрипки – оказалось, на припорошенной снегом летней сцене играл какой-то старик. Аня положила ему в футляр пару купюр, а немного подумав, бросила монетку – славно было услышать это «дзынь».

Отчаявшись повстречать другого, нужного скрипача, девушка купила в уличном фургончике глинтвейн – бумажный стаканчик приятно согрел руки. В этом парке его почему-то готовили на скандинавский манер: с изюмом и кусочками раскрошенного миндаля. Аня присела на самый краешек скамейки и отхлебнула горячего вина; по телу растеклось блаженное тепло.

– Здравствуйте, Аня и ее любопытный нос. Что на этот раз?

Илья появился внезапно, как будто из воздуха, и уселся рядом. Аня вздрогнула.

– Ты чего так пугаешь! И что значит – на этот раз? Не могу я просто гулять?

– Нет, – уверенно сказал он, забрав у девушки из рук стаканчик с глинтвейном и шумно отхлебнув, – не можешь. Так в чем дело?

Ну ладно. Сам напросился.

– Папа снова ходит! Он с осени не мог, ноги отнялись, а теперь даже танцует, представляешь?

По лицу Ильи прошла тень улыбки.

– И звезда на еловой макушке откуда-то появилась… И вообще…

– Что вообще?

– Илья. Эта монетка, она как-то помогла? Понимаю, глупость, но мне кажется, неспроста ты играл на той полянке. А эти… с хвостиками… тебе в футляр сыпались.

Скрипач, который сегодня был без инструмента, достал из кармана куртки пару уже знакомых монет, показал их Ане и кивнул на небо:

– Сегодня облачно. Когда так, ничего не получится. Играть нужно только ясному небу. Иначе им не слышно, а если и слышно – так всё застревает в облаках.

– Что застревает?

– Чудеса. Новогодние чудеса. Я их так добываю. Положишь одно такое под елку – и оно случится. Как с твоим папой.

Илья говорил это настолько будничным тоном, что Аня даже усомнилась в его настоящести. Много о чем она хотела расспросить, но, подумав, сразу перешла к делу:

– Илья, у меня есть знакомый мальчик… Ему очень нужно…

– Нет, – резко прервал ее скрипач и поспешил убрать «чудеса» обратно в карман куртки. – Нет, и не проси.

– Почему?!

– Потому что все строго регламентировано. Каждому чуду – свой владелец. У нас в канцелярии все расписано, ни шагу в сторону.

– Но папа…

– Твой папа и так получил бы монетку. Он был в списке. Я и без того собирался навестить его прошлой ночью, подбросить чудо под елку. Вы ведь ее уже нарядили, у окна поставили?

– Да…

– Ну вот. Думаешь, зачем елки подсознательно у окон ставят? А мы тихонечко чудеса подкладываем, пока никто не видит.

Аня подумала, что глинтвейн ей продали какой-то особенно крепкий. Может быть, с ромом. Всё, что говорил Илья, имело и не имело смысла одновременно – так вообще бывает?

– Мальчик Алеша, четырнадцать лет. Живет на Полярной улице, дом тринадцать, квартира двадцать один. Ему полагается чудо?

– Нет, – отрезал Илья.

Аня разозлилась.

– Тогда зачем ты все это мне рассказываешь?! Зачем пришел сегодня?

– Да ты приставучая как банный лист, так бы и ходила по парку кругами, донимая меня своей разведкой – я же все чувствую.

– Дай монетку!

– Нет.

Илья поднялся со скамейки, еще более смурной, чем обычно.

– Если твоего Алеши нет в списке, значит, все идет своим чередом. И либо еще не время, либо он справится со всем и без всяких чудес.

С этими словами скрипач ушел, мгновенно растворившись в толпе. Аня отрывисто выдохнула, разжимая кулак – на ладони сверкала монетка, которую она незаметно вытащила из куртки Ильи. Что ж, если она когда-нибудь вылетит из института, сможет податься в карманники и сделать приличную карьеру.

* * *

Аня проснулась ближе к обеду в отменном настроении. Зимнее солнце играло в шторах, даже подушка с одеялом были мягче привычного. Сегодня – еще один хороший день. День чудес. Вчера вечером она наведалась в гости к Алеше, когда его мама уже спала. Но Ане всего-то было нужно посмотреть на их красавицу-елку, Алеша же похвастался новым паровозиком на батарейках, который ездил по кругу под праздничную мелодию.

Выйдя из комнаты, Аня услышала женские голоса, доносившиеся с кухни. Там пили чай под тихие рыдания. Плакала гостья, Алешина мама.

Внутри у Ани похолодело.

– Что случилось…

– Ой, Нюта… Представь, какое горе! Утром забрали Алешу!

– Что значит забрали? Кто? Куда?

– Позвонили в дверь… Из опеки… – хриплым голосом стала рассказывать Нина Андреевна. – Говорят, вот вам бумага из администрации, забираем мальчика… Я говорю: как, куда?! Они сказали, что я, мол, болею, не в состоянии присматривать за ребенком-инвалидом… Алеша-то, да, состоит на учете, вы знаете… Но как я болею-то? Температура, кашель, обычный грипп. Ну, попила пару дней антибиотики – вот, сегодня уже лучше… Я так им и сказала, что Алешенька молодец, в аптеку сходил, обед приготовил, и все у нас хорошо… А они мне в нос этой бумагой тычут… Он испугался, конечно, плакал, а они его под руки – и увели… Не знаю, что делать, Анечка, просто не знаю… Я уже и в опеку бегала, – Нина Андреевна зашлась глубоким кашлем, – и в центр, куда его определили, все без толку… Варвары там сидят, ей-богу.

Аню затрясло мелкой дрожью. И что, вот это и есть чудо? Бред какой-то.

Оставив женщин на кухне и поборов головокружение, девушка спешно собралась, выбежала из дома, прыгнула в трамвай и проехала две остановки до парка. Еще даже не стемнело, но вдруг?

На дорожках было малолюдно. Аня мысленно отчаянно звала скрипача, но он не появлялся. «Ну где же ты, Илья?!» – бормотала она. Совсем скоро спустились первые сумерки, парк наполнился людьми и светом фонарей.

– Илья! – не выдержав, крикнула Аня в толпу. Несколько прохожих обернулись, один даже откликнулся, улыбаясь, но она махнула на него рукой.

– Илья! Ты нужен! Срочно!

Он вышел из-за дерева, держа в руках футляр – погода нынче была ясная. Темные глаза музыканта пылали гневом и не предвещали ничего хорошего.

– Илья…

– Дочудилась?

– Откуда ты…

– Монет недосчитался. Ну и что случилось с твоим Алешей?

– Его забрали… Органы опеки! Какое же это чудо? Его мама горем убита! Это вообще не вписывается ни в какую логику, его не имели права забирать!

Илья стиснул зубы – злился он не на шутку.

– Аня, чудо – это огромная энергия. Оттуда, – он показал наверх. – Именно поэтому все должно быть по списку. Чудеса нельзя раздавать всем подряд. Вот и случилась беда.

Аня виновато кивнула. Теперь она понимала. Но она же хотела как лучше…

– Ты можешь все отменить? Пожалуйста…

На глаза ее навернулись слезы – да, сейчас она позорно разрыдается прямо посреди парка. И поделом, сама наломала дров.

Илья взял ее под руку и повел прочь из парка. Сели в трамвай, ехали молча.

– Вон их квартира… Там, на третьем этаже…

– Жди у подъезда, – буркнул музыкант и, отдав Ане футляр на хранение, исчез за тяжелой металлической дверью. Код домофона он набрал безошибочно.

Она успела истоптать все прилегающие к тротуару сугробики – мерить шагами туда-сюда вычищенный асфальт ей казалось недостаточным. Вот застудит ноги набравшимся в ботинки снегом и заболеет воспалением легких – в наказание. «Как же так, Нюта, – отчитывала она себя в мыслях маминым голосом. – Мало того что своровала монетку, так еще и применила ее кое-как…»

Спустя минут пять-семь (или вечность, если мерить время Аниными шагами) из подъезда вышел Илья. В руках он держал верхушку-звездочку, как будто только что снял ее с елки. Она была не такая, как в их квартире, но похожа: лучистая и с хвостиком.

Илья замахнулся и грохнул звезду об асфальт – та разбилась и разметалась на тысячи… нет, не осколков – огоньков. Они почти сразу же погасли, и от неудавшегося чуда не осталось и следа.

Повисла густая тишина.

– И что, это всё? – спросила Аня, протягивая футляр скрипачу.

– Всё. Подожди, сейчас отменится.

И действительно – через пару минут к подъезду подкатила машина, из нее вышли две женщины строгого вида, а следом пулей выскочил взъерошенный Алеша.

– Ан-ня! – закричал он и кинулся к ней на шею. – Ан-ня, всё в п-п-порядке, в-всё хорош-шо!

Волнуясь, он запинался еще больше. Но, кажется, у него и правда все было более-менее в порядке.

– Вы кто? – спросила женщина из опеки.

– Я соседка. Алешина мама сейчас у нас. Он может вернуться домой?

– Да, вы его отведете к матери? Вы простите, вышло недоразумение. В администрации что-то напутали. Сожалею, что ребенок понервничал, приносим официальные извинения.

Алеша все никак не мог разомкнуть руки и отпустить Аню, горячо сопел ей в ухо. Но потом он заметил Илью и его футляр.

– Ух ты! Т-там с-скрипка, да? М-можно посмотреть? Пожа…

* * *

Алеша наотрез отказался идти в гости без Ильи. Тот, пробурчав что-то себе под нос, все же согласился зайти «на минуточку» и, конечно, остался на весь вечер. Снова обнимались, запланированный пир состоялся – Саргисяны принесли коньяк и пироги, все вместе дружно нарезали салатов, Виталий Семенович запек мясо по фирменному рецепту. Аня представила Илью как своего однокурсника – не говорить же, что это скрипач – добытчик чудес?

Алеша терпеливо ждал, пока все нарадуются вволю, но в конце концов не выдержал:

– Илья, по-играй… По-играй, пожа…

Плотный ужин, видимо, заставил музыканта подобреть и смириться с судьбой – он даже улыбнулся несколько раз за вечер. Илья достал скрипку из футляра, приноровился и заиграл разудалую веселую мелодию, от которой хотелось хохотать и танцевать. Все захлопали в ладоши в такт.

Внезапно елка ожила – ветви ее зашевелились так, будто и она была готова пуститься в пляс. Аня на миг даже подумала, что это новые чудеса падают в мир, чтобы для кого-нибудь сбыться – игрушки бренчали почти в унисон с мелодией…

В следующее мгновение елка накренилась и, словно в замедленной съемке, опрокинулась на пол. Из-под еловых лап выбрался Паштет, напуганный собственным деянием; утащив за собой клочок мишуры, он взвился на шкаф.

Илья заставил скрипку замолчать, все замерли.

Виталий Семенович подошел и поднял елку, присмотрелся, оценивая нанесенный Паштетом ущерб.

– Ого! – заявил он. – А у нас тут еще одно новогоднее чудо! Все игрушки целы!

«Завтра я попробую еще раз», – наверняка подумал Паштет.

Отражения

В первые секунды ничего не происходило.

Антон тупо смотрел на свою ладонь, на побелевшие, будто застывшие во времени края пореза. Потом побежала кровь, следом нагрянула пульсирующая боль.

– Да твою ж за ногу! – в сердцах воскликнул мужчина, ища под рукой что-нибудь, чтобы зажать рану. На полу валялись осколки разбитого зеркала.

– У тебя там всё в порядке? – крикнула из соседней комнаты Наташа, его жена.

– Да-да, ерунда, немного порезался.

– Поди возьми пластырь на кухне!

– Угу, – пробубнил он себе под нос, прижимая рану подвернувшейся тряпкой.

Антон посмотрел под ноги: зеркало раскололось на несколько кусков, на некоторые попала его кровь – она отражалась от поверхности и как будто множила саму себя. В одном из осколков он увидел собственное лицо. С бородой. Антон отродясь ее не носил, да и сегодня с утра побрился. А этот смотрит, глазами хлопает. Густая борода, аккуратная, немного в рыжину.

Он моргнул – видение исчезло. Снова привычная физиономия глядит на него из осколка зеркальца. Не выспался, вот и мерещится всякое, бывает.

Антон стал собирать разбитое стекло. Надо же, как вышло, и ведь не хотел бить, а оно как-то само. В другом осколке снова мелькнул бородатый Антон, но здешний, гладко выбритый, от него отмахнулся.

* * *

Было тихое зимнее утро. Новый год уже отсверкал и отгремел, но праздники продолжались. Антон, хоть и был атеистом до мозга костей, всегда любил седьмое января за его покладистость и неразгульность. Ему казалось, что рождественским утром тишина особенная, сплетенная из тонких нитей самого мироздания. Порой он любил предаться философии.

Сейчас он шел городскими улицами, едва сбросившими утреннюю дрему. В бурой снежной кашице под ботинками тут и там попадались блестки из хлопушек. Редкие люди, редкие машины, подсвеченные гирляндами витрины закрытых магазинов… Антон возвращался домой от Кристины. Жена уже давно перестала спрашивать, где он время от времени проводит вечера и ночи, а может, и вовсе догадывалась или даже знала. Впрочем, какая разница? В жизни на два лагеря он барахтается уже второй год, и кажется, что всех все устраивает.

«Ну да… – подумал Антон. – Все устраивает…»

Он шумно вздохнул, пытаясь отогнать от себя волну тоски. Все устраивает.

– Батюшки! Мотя! Растяпа ты дворовая!

Ругань и металлический лязг ворвались в тишину рождественского утра. Кричала торговка – ее укрытый тентом стол со всякой ерундой стоял ближе ко входу в метро. И когда это в жизнь города успели вернуться такие вот уличные торгаши?

Щенок-бездомыш, бурый, пухлый, с веселым хвостом, похожим на веревку, с грохотом перевернул миску. Она прокатилась по нескольким ступенькам перехода, оставляя за собой след из каши, которую уже вовсю подлизывал неуклюжий Мотя.

– Я, между прочим, все утро эту кашу варила, жри давай, обормотина!

Антон как раз поравнялся с торговкой – обыкновенной, в сущности, женщиной, бойкой, хоть и в летах. Разодета она была настолько пестро, что при желании ее можно было принять за цыганку, но желания такого у Антона не возникло.

– А, молодой человек! С Рождеством вас!

– И вас, – буркнул Антон в надежде, что на этом от него отстанут. Но вышло наоборот – даже Мотя, оказавшаяся девочкой, подошла и стала обнюхивать его ботинки.

– Смотрите, вас и собачка поздравляет! А купите безделушку, порадуйте кого-нибудь.

– Спасибо, не нужно.

– А что так?

Антон хмуро втянул голову в плечи. Нагрубить или просто уйти ему никогда не позволяло чертово воспитание, будь оно неладно.

– Закончились праздники уже.

– Да будет вам! Порадовать можно и без календаря!

Обреченно вздохнув, мужчина стал рассматривать безделушки. На столе, местами припорошенном снегом, скопилось много хлама, как на блошином рынке: какие-то бокалы, значки, шкатулочки, старые открытки. Антон даже разглядел пачку махорки – его дед курил ее через «козью ножку»: сворачивал трубочку из газеты и подгибал кончик вверх, чтобы дым не так ударял в голову. Гадость какая. И зачем продавать эту отсыревшую древность? Хотя вот так поджечь бы, да подышать дедовым ароматом, как в детстве…

– Я не люблю праздники, – вдруг выдал Антон, удивившись своему откровению.

– А чего так?

Тем временем любопытная и сытая Мотя устроилась прямо на кончике его ботинка и зевнула. Не самый внимательный слушатель.

– Раздражает вся эта мишура. Суета. Подарки. Елки.

– Ну, стало быть, вам повезло, что все это почти закончилось, – не став его переубеждать, засмеялась торговка.

Антон взял в руки пачку махорки, принюхался, но так и не понял, тот это запах или не тот. Больше пахло отсыревшей коробкой.

– Все это – сплошная декорация. Корпоратив на работе – декорация, украшения – декорация, даже жена и сын декорацией становятся. И… всё, в общем. Картонное, как в дурацком телешоу. Переснимают сцены по миллиону дублей, только меняют таблички для зрителей: «Аплодисменты» или «Смех». И я среди этих созерцателей, и не уйти никуда – сказали в ладоши хлопать, вот сиди и хлопай.

Он раздосадовано бросил пачку махорки обратно на стол. Чего он так разговорился-то?

– Э, милок… Нет, тебе ничего у меня покупать не надо. Не продам.

– А… что так? – тупо спросил Антон, как будто его вдруг лишили чего-то важного.

– На вот тебе, – торговка достала из кучи хлама старое зеркальце, с пару ладоней размером, в обычной деревянной раме с простенькой резьбой. – Это не за деньги и не в подарок.

Антон машинально взял протянутое зеркальце, повертел его и так, и эдак.

– Зачем?

Мотя грозно гавкнула на подлетевшего голубя, тот шумно поспешил ретироваться, подняв крыльями вихрь снежинок.

– Разобьешь – узнаешь.

* * *

Ничего бить Антон, конечно, не намеревался. Он положил зеркало в сумку и вообще забыл про него, пока не стал собираться на работу. Оно выскользнуло из рук молниеносно, ударилось о край стола, тут же раскололось, поранило Антону ладонь, приземлилось на пол и раскололось еще больше.

Другой Антон снова появился «в кадре» одного из кусочков. Здешний Антон смотрел – а что еще он мог сделать? Бородач был странно одет, как будто в форму врача, да и обстановка была похожая: белые кафельные стены, широкий стальной стол… И маленькая новогодняя елочка на полу в самом уголке.

Появилась женщина и притащила следом какую-то модную псину – то ли шпиц, то ли еще какая «хуа». Антон немного побеседовал с хозяйкой (ни звука не было слышно), потом поднял собаку на стол и стал осматривать, поглаживая пса по спине и улыбаясь.

Вот те на! Антон – ветеринар!

На третьем курсе экономического он чуть было не срезался во время сессии – в гробу он видал всю эту эконометрику и финучеты. «Дорогие родители, я хочу бросить экономику и поступить в ветеринарный институт».

Мама и папа Антона тогда не оценили сыновнего порыва, подсчитали, во сколько им уже обошлись пять семестров в престижном вузе и категорически отказались принимать в свою реальность «Антошу-Айболита». Он затаил на них крепкую обиду, но доучился, нашел хорошую работу, потом еще одну – получше. И так дослужился до сытной должности в крупном банке. Про ветеринарный институт он и не вспоминал до сегодняшнего дня и никогда не заводил дома ни одного животного, даже когда сын Сеня вымаливал хомяка. Как отрезало.

– Ничего себе! – в дверном проеме возникла жена Наташа и оглядела учиненный Антоном бардак.

Он машинально схватил три самых крупных осколка, те, на которые попала его кровь, и спрятал в сумку. Мало ли что еще там можно разглядеть? А о том, что за чертовщина такая творится, он подумает позже.

– Я же сказал, ерунда. Сейчас приберу.

Но Наташа уже сходила за веником и совком. Подметала она шумно, осколки бряцали и неприятно резали слух Антона (как будто порезанной ладони мало).

– Что ты вообще разбил-то такое? Не припомню этого зеркала.

– Да старая безделушка, в ящике стола нашел, уронил. Теперь уже неважно.

Жена озадаченно посмотрела на битые сверкающие кусочки.

– Плохая примета. Говорят, семь лет несчастий приносит. Ты же не смотрелся в осколки?

Антон тоскливо глянул на жену и, ничего не ответив, продолжил собираться на работу.

* * *

Первые рабочие будни после новогодних праздников едва ли можно назвать трудовыми. Время все течет, а день никак не кончается, и прошлогодние уже стикеры, напоминающие о задачах, кажутся чьей-то шуткой.

Работать Антон не мог. Не мог даже имитировать работу: все мысли его были заняты осколками зеркала, лежавшими в сумке. Он украдкой достал тот кусок, где жил Антон-ветеринар, но увидел лишь собственное отражение. Промычав что-то себе под нос, стал всматриваться в другой – на нем тоже осталось пятнышко его крови, уже бурое, смазанное и почти стершееся.

Зеркало как зеркало. Но через мгновение он увидел ее. Их обоих. Они наряжали елку, а рядом крутилась собака – так, наверное, выглядела бы повзрослевшая Мотя.

Здешний Антон встретил Кристину несколько лет назад на совместном с партнерами корпоративе. Уже… Да, четыре года прошло. Надо же. Потом они виделись на деловых ужинах. И, наконец, в квартире у Кристины. Замуж она не хотела, детей тоже, домашний очаг ее не интересовал. Только постоянный любовник, «надежный, как скала». Антон стал этой скалой. Отчего-то ему нравилось жить на два фронта – воюя на одном, он отдыхал от другого. Но спустя полтора года боев он устал, и вовсе не совесть мучила его. С совестью легко договориться. Но Кристина тоже постепенно превращалась в декорацию, и Антон уже не знал, где проходит граница между сценой и залом и кто заправляет всем этим представлением.

Но в осколке зеркала они казались совсем другими. Антон различил знакомую обстановку – загородный дом Кристининых родителей, там он бывал не раз. Они были женаты (на безымянном пальце у девушки сверкало кольцо) и как-то по-свежему счастливы. В каждом движении, в каждом поцелуе проскальзывала жизнь необремененная, легкая. Антон смотрел на эту парочку и спрашивал себя: «А было ли такое здесь, в этой жизни? Или всегда – лишь имитация?» Нащупать правильный ответ он так и не смог.

– На что ты там смотришь? – окликнул его Денис, младший менеджер.

Антон поспешно убрал осколок в ящик стола.

– Да так… Диафильмы.

– Диа… что?

Денису было двадцать. Он не знал, что такое диафильмы.

– Неважно.

Похоже, коллега спугнул второе видение – теперь и этот осколок показывал давно приевшееся усталое лицо. Иллюзия (или не иллюзия?) счастливой жизни с Кристиной развеялась так же, как и Антоша-Айболит.

А вот третий осколок, о который он оцарапал палец до крови, доставая его из сумки, показал ему что-то совсем уж несуразное.

Облизывая саднящий порез и чувствуя на языке привкус железа, здешний Антон увидел в зеркале почти что свою реальность. Он, Наташа и Сеня сидели за праздничным новогодним столом. Были там и прочие люди, друзья-приятели – вот Вадик с Оксаной, Гена тоже пришел, Алена. Веселились и гуляли – смех, улыбки, видно, что застолье проходит душевно. Антон, непривычно одетый в безразмерный уютный свитер, а не в рубашку, обнимал Наташу. Надо признать, выглядела она чудесно – не было на лице обыденной печати озабоченности. Сенька носился вокруг стола. Снова ни звука, но здешний Антон практически мог слышать его заливистый смех.

Он вспомнил, как на самом деле встретил этот Новый год. Они посидели дома, втроем, над закусками из дорогого ресторана. Какую-то рыбину даже доставили специальным рейсом с Камчатки, чтобы была свеженькая. Почти сразу после боя курантов Антон отнес закемарившего Сеню в кровать, Наташа тут же начала прибирать со стола. А сам он ушел, сославшись на желание подышать воздухом. Жена, наверное, подумала, что он отправился к любовнице. Ему было наплевать. На улице грохотали салюты и гуляли раззадорившиеся компании, пили шампанское прямо из бутылок и хохотали. А он ходил по улицам, тихо и угрюмо, изредка отклоняя приглашения незнакомых людей присоединиться к веселью. Он чувствовал себя пустым, словно его выпили, как бутылку шампанского, и поставили в сугроб. Декорации, сплошные декорации.

Третье изображение жизни, какой у него не было, исчезло на его глазах – подернулось маревом и растворилось. Антон остался с тем же чувством картонной пустоты, с каким встречал Новый год. Вот тебе и примета: как встретишь, так и проведешь.

После работы он пошел к метро с твердым намерением разыскать ту торговку. В конце концов, надо же убедиться, что он не сходит с ума? Был у него знакомый психиатр… Впрочем, об этом он подумает потом.

* * *

Женщина по-прежнему была там, несла свою торгово-караульную службу. Неужто она целыми днями вот так торчит здесь, заманивая прохожих в подозрительные обстоятельства? Тот же тент, те же безделушки. И Мотя привычно шныряет под ногами.

– А, а вот и ты! – узнала его торговка. – Ну что, разбил?

Пестроты в ее одеждах как будто поубавилось: не такой цветастый платок, не так много побрякушек. Антона это почему-то успокоило. Он достал из сумки три осколка с остатками резной деревянной рамы и разложил на столике.

– Не разбил. Оно само. Что это было?

– Зависит от того, что ты видел.

Торговка улыбнулась и сверкнула на него золотым зубом. Этой детали он в прошлый раз не заметил. Или заметил… Тьфу, да какая разница! Может, его вообще затянуло в зазеркалье – ведь в одной из версий там он и вовсе носил бороду. У Антона немного закружилась голова.

– Себя видел. Вернее… Не совсем себя. Иного. В других жизнях, сделавшего другой выбор.

– И как, по нраву пришлось, что увидел? Пощекотало под ребрами?

Тут Мотя развалилась перед ним и стала покусывать шнурок на его ботинке.

– Да, – признался Антон, пытаясь отогнать щенка. – Похоже, в каждой из этих жизней я был счастлив.

– Но?

– Но они же не настоящие. Настоящее-то здесь, сейчас. Что же это получается, я всюду ошибся в жизни? И профессию не ту выбрал, и семью? Я безнадежен?

Торговка хитро прищурилась и достала из кармана портсигар, а оттуда – заготовленную самокрутку. Подожгла, с удовольствием затянувшись – до Антона долетел запах махорки. Той самой, дедовой. Все-то она знает.

– Те жизни тоже настоящие. Ты, какой-то из многих «ты», их выбрал. А здешнюю, получается, что нет. Здесь ты в декорациях. Нас всех разрывают многие «ах, если бы». Но знаешь что, милок? Если бы да кабы – во рту выросли грибы.

Антон хохотнул – да, дед часто это говорил. И вообще, причем тут он-то?

– Ты поглядел на разные свои судьбы. Что было бы, коли так, а что – коли эдак. У нас много жизней, и все они случаются одновременно. И все, что ты можешь сделать для своего счастья – выбрать то, что держишь в руках прямо сейчас.

Она говорила загадками, выпуская в морозный воздух грязно-сизый дым. Мотя продолжала жевать его шнурок – ну что за упрямая обормотина, в самом деле…

– Как я это сделаю-то? – проворчал Антон, за загривок оттаскивая упрямого щенка. – Я вроде бы и так выбрал, живу же я сейчас.

– Так ты же в зрительном зале, сам говорил. Миллион дублей, сидишь, в ладошки хлопаешь, когда надо. Может, порежиссируешь?

Порежиссируешь…

– Жить жизнь, которую ты действительно выбрал, легко и приятно. Расшевелись, подтянись, а то грибов полон рот, вышел целый огород.

– Гав! – подтвердила Мотя, весело крутя хвостом.

* * *

Антон стоял на лестничной площадке с букетом цветов и с подарочными пакетами в руках. Рядом с ним радостно переминалась с лапы на лапу Мотя, на которую он нацепил нелепый красный бант. Антон нажал на кнопку звонка – внутри щелкнула щеколда, дверь открылась.

– Чего это ты звонишь? Ой, а это еще кто?

Собака тявкнула и тут же пробралась в квартиру, шмыгнув мимо ног хозяйки.

– А это Мотя, знакомься. Ну что… Поживем?

Чертополох для Лиды

Город утопал в позднем мае. Уже летал первый пух, подсохшие лужи желтели пыльцой, пахло липой. Благодать. Демьян шел по улочкам, переступая через корни, там и сям приподнимавшие асфальт. Это был старый район: дома не выше пяти этажей, грубые деревянные двери подъездов. Кое-где окна были распахнуты настежь, и оттуда доносились звуки обычной жизни – вон, на втором этаже гремели посудой, видно, собирали на стол к обеду. Из другого окна кричало радио, шел футбольный матч. На тихом третьем этаже на подоконнике рдели герани, а слабый ветерок колыхал тюль, демонстрируя прохожим люстру-абажур.

Демьян любил ловить моменты такой простой жизни – они щекотали нутро своей нормальностью, сразу хотелось глубже дышать. Все-таки это приятно: проходить мимо устаканившихся, гармоничных чьих-то судеб, где распахивают окна и гремят посудой. Да, благодать.

Он дошел до нужного дома, завернул в подъезд и поднялся на пятый этаж. На каждом лестничном пролете он встречал по скучающему цветку в горшке – где розу, где фикус, где подпорченную невниманием пальму. Такое навязывание жизни – хоть бы следили за этим, что ли. Люди… С пальмы Демьян содрал сухой лист и растер его в порошок – просто ради этого чудесного ощущения на пальцах. Был лист – стала пыль. Превосходно.

А вот и нужная квартира. Звонок не работал, пришлось стучать – звук вышел громкий, он неприятно раскатился где-то внутри квартиры. Демьян поморщился. С той стороны кто-то пошаркал тапками, два раза повернул ключ в замке, и дверь распахнулась.

Хозяином квартиры оказался лысеющий старик с водянистыми глазами. Щеки красные, уши торчат, насквозь пропитан усталостью от жизни – таких много водится на свете. Совсем другим был Демьян – молодой, в костюме, со значком в виде черной головы шакала на лацкане и с золотой серьгой в ухе. Какое-то время старик молча рассматривал гостя с той стороны дверного проема – ну довольно, папаша, не в зоопарке же.

– Вы все-таки пришли, – наконец сказал хозяин, потирая шею так, будто с нее сняли коромысло.

– Пришел. Меня зовут Демьян, – гость шагнул внутрь квартиры. После сухой и солнечной улицы здесь было как в пещере: мрачновато, сыро, и пахло чем-то кислым. Демьян снова поморщился. Ладно, привыкнет.

– А мне говорили, мол, не чуди, не придет, – засуетился Николай Яковлевич, так звали владельца квартиры. А тут вон какой орел прилетел!

Он стал подбирать гостю тапочки, вывалив из обувного ящика в прихожей несколько стоптанных пар и бормоча: «Так, ну это не на ту ногу, это вот гостевые вроде бы, да. Пришел, а!» Старик было не на шутку развеселился, но вскоре смущенно пощипал себя за ухо и угомонился.

Демьян проигнорировал клетчатые тапки с драными мысками, которые услужливо поставил перед ним Николай Яковлевич, и, не разуваясь, прошел в дальнюю комнату.

Вот уж где точно было, как в пещере: окна выходили на северную сторону, и солнце не грело стен. Большой тканевый абажур свисал с центра потолка совсем низко – Демьян чуть не ударился об него головой. Старый сервант с цветастой посудой внутри, на паркете «елочкой» – потертый ковер, незамысловатые дешевые картины на стенах. Обычная стариковская квартира, да еще и пыль везде. И сильно пахнет лекарствами. Демьян с удовольствием вдохнул этот горький травяной аромат, пытаясь определить состав; его вообще интересовало всё, что говорило об отчаянной борьбе за жизнь и способах продлить ее.

У окна на кровати лежала старая женщина, судя по всему, без сознания. Дыхание поверхностное, сердце бьется медленно – его почти не слышно. Понятно, недолго осталось. Обойдя комнату, визитер устроился на краешке кровати, а Николай Яковлевич остался стоять в дверях, как не в своем доме.

– Мы посчитали справедливым ответить на вашу просьбу, – важно прогудел гость, – и вот я здесь. Договор, считайте, заключен.

– Да, спасибо… А… – старик запинался, – а что нужно делать? Не особо я в этих делах силен. А если и того вернее – бессилен.

– Ничего не делать. Нужно подождать. А пока расскажите немного о ней. О том, как вы познакомились, вспомните какие-то знаковые моменты, а лучше – места и предметы.

Старик вздохнул, рассеянно огляделся и сел в кресло у кровати. Посмотрел себе под ноги, потер ладони, пожал плечами и, в конце концов, нерешительно взял старушку за руку. Очень уж долго он собирался с мыслями, но Демьян не торопил.

Тикали часы. Это умиляло: регламентированное время, посаженное в клетку точных цифр и нескончаемых «тик-так». И зачем стрелки такие громкие? Люди…

– Мы с детства в одном дворе бегали, – наконец подал голос Николай Яковлевич, – потом школа, ну все это: сперва за косы дергал, потом портфель носил. Разошлись – я в армию служить, она в институт поступать в столицу рванула. А потом встретились там же, в большом городе, у автомата с газировкой. Случайно. Представляете?

Демьян ухмыльнулся. Представляет, чего уж тут фантастического.

– Денег тогда не было, ветер по карманам гулял. Позвал ее в кино, а как подошли, спохватился – не на что. Гулять отправились. Я ей тогда чертополоха набрал, – старик улыбнулся и с нежностью посмотрел на умирающую жену. Июнь заканчивался, иду я за полевыми цветами – а ничего, кроме чертополоха, не растет. Засада, думаю. Но набрал. С тех пор я ей летом часто его таскал.

Демьян поднялся и подошел к серванту, где стояла старая черно-белая фотография: парень и девушка, обычные ребята. Обычная жизнь, каких миллионы. Ничего примечательного.

– Там вон, – Николай Яковлевич приподнялся в кресле и махнул рукой на сервант, – на полке калейдоскоп лежит. Я ей его смастерил по молодости. Такое страшилище вышло, но она его любила, смотрела постоянно узоры, когда тосковала.

Демьян достал трубу с указанной полки. Помятая грубая картонка, серая, неаккуратная, а внутри гремят стекляшки. И правда, страшилище.

Хотелось послушать еще, но больше обсудить не успели: старушка зашевелилась, что-то невнятно забормотала на языке умирания, а после выдохнула и застыла. Стука сердца Демьян теперь не слышал.

Старик запоздало дернулся, издал тихий короткий вой, зажмурился, сжался в комок, да так и замер. Смерть – это подзатыльник, папаша, тут уж ничего не попишешь.

Демьян вернулся к кровати, взял покойную за руку и сосредоточился. Николай Яковлевич этого даже не заметил, сидел трепещущим комочком с плотно сжатыми веками. Вот странно, вроде старик, повидал, наверное, всякого в жизни, а сейчас сидит как ребенок перед уколом. Ладно.

– Возьмите и вы ее за руку, – скомандовал визитер, – и дальше во всем слушайтесь меня.

Старик рьяно закивал, продолжая жмуриться, и нащупал руку покойной жены. Демьян ухмыльнулся. Люди. Ну что ж, пора!

* * *

Поезд уже подходил к станции. Демьян открыл глаза, очнувшись от дорожной дремы. Вагон был старый, как и всегда, – с деревянными скамьями, большими окнами и маленькими тусклыми лампами. Снаружи мелькали поля в тумане, поезд постепенно замедлял ход.

Рядом на скамейке сидел другой пассажир – молодой парень лет двадцати, кудрявый и лопоухий. Он уронил голову на грудь и, кажется, крепко спал. Демьян тихонько пихнул его локтем в бок.

– Просыпайтесь, уважаемый, наша остановка.

Парень что-то пробормотал, очнулся и часто заморгал, осматриваясь и не совсем понимая, где он.

– Да-да, извините, – ответил он сонно и послушно поднялся вслед за Демьяном.

Вышли в тамбур. Поезд несколько раз чихнул и остановился, двери открылись. Они шагнули на открытую пустую платформу – здесь не было даже навеса. Кажется, какой-то городишко. Туман рассеялся, по-летнему засветило солнце: похоже на позднее утро, в рощице щебечут, вокруг жужжат. Поезд снова зашипел и отправился дальше по своим маршрутным делам.

Лопоухий парень вдруг удивленно воскликнул и стал разглядывать свои руки. Дошло наконец.

– Что же это…

– А это, – оживился Демьян, – мир смерти вашей Лиды. Тот, что создало ее сознание в миг умирания, для переходного момента. И вы, судя по всему, ощущаете себя в нем молодым парнем, Николай Яковлевич. Не удивляйтесь, здесь все может быть странно. А может быть до оскомины скучно. Вы лучше знали свою жену.

– А… – забормотал «старик», – ну хорошо, хорошо… Понятно… Так что же нужно сделать?

– Найти Лиду, конечно. Она, может быть, вас и не помнит. А может, помнит. В любом случае, нужно ее найти в этом городе и привести сюда, на платформу, к обратному поезду. Он придет, когда мы снова окажемся здесь.

Коля помотал головой. Пожалуй, слишком уж сложно для его понимания, но что поделать – сам подписался.

Они спустились с платформы и прошли через рощицу в сторону города. Низенькие домишки в три этажа, широкие улочки; тротуары здесь тоже треснули под мощью выпирающих корней тополей и лип. Не было ни души, ни машины, ни звука – милый пустынный городок, весь в пятнах солнечного света, а над ним – очень высокое голубое небо. Облака всегда высоко, но здесь они были уже где-то на излете из атмосферы. Такое небо бывает в детстве – очень далекое.

– А я узнаю, – оживился Коля, – это же наш городок, росли мы тут. Вот, прямо пойдем – и на площадь, и правее там через пару домов школа наша.

Демьян слушал его вполуха. Нет у них времени на ностальгию, слишком уж все в таких пространствах сумбурно. Он, конечно, как проводник, понимал, что к чему. Но в мире смерти никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

И правда – стоило им пройти дальше, к площади, как дома стали выше и город как будто зашумел. Они действительно вышли на площадь, только столичную. Здесь уже гудели и тарахтели старые машины, по улицам ходили люди. Какая-никакая, а жизнь. Странно, но запахов не было, ни одного, отчего весь город казался иллюзией. Как просто лишить веры в реальность, забрав всего одно чувство.

– Ух ты! – Коля вовсю вертел головой. – А как это нас сюда принесло? Вот те на! Автомобили тоже… Те самые, прежние, как в молодости! А кто это, что за люди?

– Просто люди, – Демьян пожал плечами, – мозг запоминает каждое лицо, даже случайного прохожего. Считай, это массовка. Создают видимость реальности.

Они прошли по кромке площади, и длинный дом по правую руку как будто растворился – на его месте появилось поле. Бескрайнее поле, и всё в пушистых фиолетовых «ежичках». Чертополох!

– Ого! – Коля аж присвистнул. – А ты говоришь, не помнит она меня. Еще как помнит!

И он, радостный, поспешил к полю практически занырнул в него и стал срывать цветки. Демьян не возражал и ждал, пока в руках у Коли не оказалась целая охапка чертополоха.

– Я знаю, куда идти, знаю! К автомату с газировкой! Бежим!

Вот это прыть. Ладно. Прежде чем последовать за Николаем Яковлевичем (за Колей же!), Демьян сорвал один из цветков и принюхался – ничего. А чертополох вообще пахнет?

Замелькал вокруг город. Они вернулись к площади, прошли через несколько кварталов – обычные дома, обычные прохожие, обычный летний день. После очередного проулка перед ними открылась еще одна площадь, поменьше. По центру высился обелиск, вокруг него отдыхали, болтали и смеялись люди. Здесь же топтались и курлыкали голуби. Скучно.

На той стороне площади стояло большое здание, похожее на музей или театр, с колоннами и фронтоном с какими-то статуями. У подножия его широкой лестницы женщина продавала мороженое с тележки, а рядом стояли автоматы с газировкой. Нашли.

Коля рассеянно пригладил волосы, выдохнул, ухватился за букет чертополоха обеими руками и зашагал к автомату деревянной походкой – волновался. Демьян закатил глаза – вот же люди. Волосы он приглаживает. Полчаса назад лысым был!

И вот они у большого красного автомата, вроде тех, из которых раньше газировку пили все из одного стакана. Только стакана почему-то не было.

Прошло минут двадцать. Вокруг так же сновали люди, Коля переминался с ноги на ногу.

– Ничего, подождем, придет, – заверил он. Демьян лишь пожал плечами, сунул руки в карманы и стал рассматривать прохожих, чтобы хоть как-то себя развлечь. Течет человеческая река, а ведь это даже не судьбы и не люди – просто воспоминания. Голограммы. Но бегут, деловые, такие важные. Как будто живут. Люди…

А она все-таки пришла.

– Коля! Неужели ты?

К автомату подошла девушка, та самая, которую Демьян видел на черно-белом фото в серванте: платье в горошек, длинные русые волосы, на лице улыбка. Светлая какая-то, как будто еще одно солнце, если бы вам не хватало того, что в небе.

– Лида, привет! – Николай Яковлевич просиял, заволновался еще больше и торжественно вручил букет. Он смотрел на нее с такой вопрошающей надеждой, как будто любое ее движение сейчас решало судьбу.

– Что это, чертополох? Вот ты странный! – засмеялась она, но букет приняла. – Погоди, а ты не должен быть в армии? Ты же ушел служить. Стой-ка, – она нахмурилась. – Ты сбежал?

– Нет-нет, что ты, Лидочка. Я уже вернулся. Послушай, давай прогуляемся? Мне очень нужно, чтобы мы с тобой кое-куда прошли, а потом сели в поезд.

Он попытался взять ее за руку, но девушка отстранилась и недоверчиво стала смотреть на своего суженого.

– Это еще зачем? Нет, Коля, так не пойдет. Не хочу я ни на каком поезде кататься, что за ерунда? Пойдем лучше к нам, мама как раз щи сварила. Расскажешь все, она будет рада тебя повидать.

Коля вмиг погрустнел. Кажется, надежда была напрасной – чертополохового чуда не случилось.

– Лида, ты меня совсем не помнишь?

Она засмеялась – и звонкая рябь прошлась по ушам. Приятно даже.

– Как не помнить? Ты Колька, мой друг Колька. Портфель мой носил в школе. Я же сама к тебе подошла, ты чего?

– А это… всё? Школа, портфель, и всё? И про чертополох не помнишь? Мы тогда в кино пошли, а у меня денег не оказалось, и…

– Да что с тобой такое? Ты заболел, может?

– Да мы с тобой женаты! Пойдем к поезду, пожалуйста, просто поверь! – Коля подошел слишком близко к Лиде и попытался взять ее за плечи.

Ну все, сейчас все дело загубит. Демьян, до того наблюдавший их разговор в сторонке, ухватил парня за локоть. «А ну, прекрати, отпугнешь», – тихо прорычал он ему в самое ухо.

– Послушай, Коля, никуда я с тобой не пойду. И знаешь что: на обед к нам тоже не приходи, пожалуйста. Не понимаю, что с тобой творится, но ведешь ты себя безобразно. Мне пора.

И она ушла прочь, не оборачиваясь, на ходу выбросив подаренный букет. Распростершиеся на брусчатке цветки сейчас больше всего напоминали кучку выполотых сорняков. Коля было дернулся вперед, но Демьян по-прежнему крепко держал его за локоть.

– Да стой ты! Не нужно так давить.

Парень со злой обидой вырвался из рук проводника: пусти, не побегу уж.

– Не понимаю я. Все, что она помнит, – до моей армии. А «потом» как будто и нету. А там целая жизнь, Демьян! Целая жизнь!

Колю пришлось почти силой увести с площади и усадить на лавочку в ближайшем дворе. Он беспомощно уронил голову на руки. Вокруг никого не было, только голуби курлыкали, спрашивая друг друга о какой-нибудь голубиной ерунде.

– Я говорил, она может тебя не помнить.

– А чего тогда поле с чертополохами здесь было? Это же ее память!

– Это пространство живет своей жизнью. Мы здесь гости, но ты можешь немного влиять на происходящее. Представь, что мы в пластилиновом мире. Всё здесь – модель ее жизни, но что-то простое ты можешь слепить и сам. Ты думал про чертополох – увидел поле. Она может вообще про него не знать.

– Это все слишком уж сложно.

Демьян поморщился. Ну да, сложно, а чего он ждал? «Пришел, увидел, победил» здесь не работает. Надо бы что-то придумать.

– Засада, – помолчав, Коля решительно хлопнул себя по коленке. – Ну не помнит она нашей жизни, и ладно. Плавали, знаем, не родились же мы женатыми, в самом деле. Приглашу ее в кино! Она ведь как-то меня полюбила тогда. И сейчас полюбит.

– Нет. Долго.

– А мы торопимся?

– Сердце завоевывать нам точно некогда. Когда у времени нет сроков, как здесь, ему остаются только две формы: «сейчас» или «вечность». Вот вечности у нас нет.

Коля фыркнул и помотал головой, чем напомнил взбрыкнувшего коня. Он поднялся, стал оглядываться, прикидывая что-то в уме – озарило, что ли? Перешел дорогу, потоптался, выбирая направление. Демьян продолжал сидеть на лавочке, вальяжно развалившись и наблюдая за его метаниями. Туда-сюда, туда-сюда. Давай уже, папаша, соображай. Наконец, тот сориентировался и уверенно зашагал куда-то – пришлось догонять.

Оказалось, Коля искал хозяйственный магазин. Он остановился под невзрачной вывеской и принялся разглядывать витрину и всякую ерунду за ней: лампочки, инструменты, мотки веревок. Они зашли – дверь громко проскрипела. Внутри было мало света и много хлама; на полках лежало столько добра, и все сплошь ненужное, как в дедовском сарае. За прилавком никого не было.

– Нам нужен продавец?

Демьян осмотрелся и неуверенно покачал головой:

– Не знаю. Наверное, нет. Думаю, здесь как с тем полем – просто бери то, что тебе нужно, оно тут должно найтись.

Коля кивнул и тут же начал шарить по полкам. Вот он раздобыл три длинных одинаковых зеркальца, куски картона, пластмассовые крышечки. Он долго копался в ящиках, и, наконец, нашел горстку цветных полупрозрачных бусинок, пуговиц, бисеринок. Но это его не устроило. Коля побродил еще и нашел три пустые бутылки – зеленую, синюю, красную. Он завернул их в плотную тряпицу и разбил молотком на мелкие кусочки: отлично, сойдет.

Вооружившись ножницами и клеем, он стал мастерить. Сложил треугольничком зеркала отражениями внутрь, склеил так, что вышла труба. Сделал из картонки еще одну трубку, круглую, вставил треугольную в нее. С одного конца закрепил прозрачное стеклышко, насыпал туда бусины и цветные осколки, сверху закрыл круглым же куском полупрозрачной пластмасски. С другого конца калейдоскопа он вклеил плотный кружок картона, проделав в нем отверстие – чтобы смотреть.

– Готово! – провозгласил Коля, показывая Демьяну свою работу. Да у этого парня талант лепить страшненькие калейдоскопы – такой же неаккуратный, как и тот, что в серванте. Обнять и плакать. Ну что ж, с другой стороны, это может сработать.

Они вышли из магазина и снова отправились к автомату с газировкой. Вариантов не было: Лида могла прийти только туда, на ту полную людей и машин площадь. Коля держал калейдоскоп перед собой, как будто тот был хрупким новорожденным. Отчасти так и было – вместе с ним родилась слабенькая надежда на то, что Лида его вспомнит.

Демьян почувствовал, что воздух вокруг как будто нагрелся и уплотнился, стал тяжелее проходить в легкие – плохой знак. Скоро придет пора уезжать, с Лидой или без.

Но на этот раз долго ждать не пришлось, девушка появилась практически сразу.

– Что ты тут делаешь опять? – сказала она сердито, как будто этот автомат был ее личным пространством. Впрочем, таковым был весь этот мир.

– Не сердись, – Коля на сей раз держался на расстоянии, – я тебе вот что смастерил. Посмотри.

Он протянул ей калейдоскоп. Она осторожно взяла его в руки, подняла на свет и заглянула внутрь: когда она вертела трубку, стекляшки внутри задорно побрякивали. Лида сперва заулыбалась, а потом и вовсе рассмеялась – простила, пожалуй. Давай, барышня, вспоминай.

– Да, это и правда забавно. Такие узоры, и как будто весь день разукрашивают. Ты это сам сделал, Коля?

– Сам… Лида, а ты ничего не вспомнила? Про меня, про нашу жизнь?

Девушка отняла калейдоскоп от лица и внимательно посмотрела на Колю. Она не вспомнила, хотя именно в этот миг, кажется, очень пыталась.

– Пойдешь со мной на поезд? – сделал отчаянную попытку Коля, – Я, конечно, не настаиваю, но мне бы этого очень хотелось.

Лида улыбнулась – тихо и снисходительно. Так готовятся отказать в лакомстве капризному ребенку.

– Я не хочу отсюда никуда уезжать. Спасибо за подарок. Я не знаю, куда ты меня зовешь, но мне туда не нужно. Береги себя, Коля. И не надо мне больше ничего приносить.

И она снова ушла, хотя и оставила калейдоскоп себе. Она шагала так плавно, словно плыла по воздуху, – что ж, в этом мире все возможно. Демьяну показалось, что она вот-вот растворится дымкой и канет в небытие, но она просто свернула за угол.

На Колю было жалко смотреть. На него как будто вылили ведро грязной болотной воды, только вот мокрым он не был. Зато все чувствовал.

– Остается только связать и затащить силой, – беспомощно развел он руками и сел на ступеньку то ли музея, то ли театра. Рядом по дороге проезжали машины, всё ехали, ехали, ехали… И куда только в этом мире можно торопиться? Это у них есть лишь «сейчас», у всех остальных-то «вечность»…

Демьян сел рядом с Колей. Нахмурился, отбил пальцами какой-то ритм по безразличному граниту. Должно быть что-то еще. Должно быть.

– Все не то, – сказал он, – чертополох твой, калейдоскоп этот, на коленке слепленный, – это не работает. Вспоминай другое. Сильное, яркое.

Коля вздохнул и в задумчивости пощипал себя за ухо. Другое…

– Ладно, отбросим все эти ваши сахарные облачка, на которых вы сидели, ножки свесив. Вспоминай плохое. Расставались, кто-то умер, кто-то кому-то изменил, наврал, предал. Не бывает так, чтобы шестьдесят лет прожить и хоть раз в кювет не съехать.

– Ну… было, конечно. Но это ведь плохое. Совсем же плохое. Дурная память. Этим не вернешь.

– Говори.

Коля снова пощипал себя за ухо, уставившись в одну точку. Пошевелил губами, как будто беззвучно считал проезжающие мимо машины. Наконец, заговорил:

– Лида ребенка потеряла. Мы оба потеряли. Она выкинула, пару месяцев не доносив.

Демьян оживился – это уже что-то! А то всё про цветочки. Вот где она, жизнь.

Коля продолжал:

– Говорят, горе объединяет. Может, у кого-то и так. А мы вот разбрелись по углам горевать, у каждого как бы своя беда вышла. Развелись. Несколько лет ни звонка, ни строчки.

– Так. И как вы помирились?

– Да случайность – меня машина сбила. Сильно так расшибла, всего переломала, непонятно, как я сразу не помер. Собирали меня тогда по кусочкам. А когда в больнице лежал – ни сесть, ни встать, – она вдруг в палату вошла. Говорит, что-то вдруг в груди заныло, закололо, тревожно стало. И как будто сердце ее ко мне привело. Ну и стала меня выхаживать: с ложечки кормила, при ней я ходить учился. Больное было время – больное, плохое, поломанное. Так нечего об этом и вспоминать.

Вот же зараза!

Демьян звонко хлопнул себя по коленке и поднялся, довольный:

– Отлично же! Идеально! Давай, вставай.

Коля недоуменно на него поглядел, но повиновался. А что ему оставалось? Повеселевший проводник взял его за плечи, посмотрел в глаза и улыбнулся:

– Рад бы еще поболтать, да времени нет. Без обид.

Он крепко схватил его, приподнял и с силой швырнул на дорогу, прямо под колеса проезжавшему автомобилю.

Бах!

Водитель и не пытался затормозить и после удара проехал дальше как ни в чем не бывало. Колю отбросило далеко на тротуар. Он неестественно распластался, кровь хлынула у него из носа, из ссадины на голове. Кажется, ребро сломалось и проткнуло внутри что-то важное. Зрелище не из приятных.

Над площадью пронесся Колин крик – острый как бритва. Боль он чувствовал так же, как и в жизни. А может, это память подсказала ему, как было в тот раз? Он все орал и выл, крик прерывался кашлем, и было видно, как из его рта вылетают капли крови.

– Любовь не растет в теплицах, Николай Яковлевич, – пробормотал Демьян, поправляя галстук и глядя, как Коля корчится от боли. Он ждал. Потерпит уж.

Все люди и машины с площади куда-то мигом подевались. Даже голуби разлетелись, и теперь не было не только запахов, но и звуков, даже эха. Коля как будто стонал в маленькой комнате со стенами, обитыми поролоном, – что-то скрадывало его крики. Жутковато.

Когда под Колей натекла уже большая лужа крови, и он стал понемногу затихать (Демьян даже заподозрил неладное), послышались торопливые шаги, внезапно звонкие в этом приглушенном мире.

– Коля!

Ха! Демьян ухмыльнулся и самодовольно сложил руки на груди. Ну вот, сработало же. Люди…

Лида подбежала к своему мужу и опустилась рядом с ним на колени. Она боялась дотронуться до него даже пальцем – крови было слишком много. Ее затрясло крупной дрожью. Она все же коснулась его лица – всего в красных потеках и ссадинах – и попыталась заглянуть ему в глаза.

– Коленька, все хорошо, все будет хорошо! Я теперь все вспомнила, Коленька, и нашу жизнь, и как я заболела, Коля! Открой глаза, ну же? Я поеду с тобой на поезде, хорошо? Куда угодно поеду, только открой глаза, ты только останься со мной!

И Коля остался. Он прекратил стонать, разлепил веки и посмотрел на Лиду чистыми, ясными глазами. Улыбнулся. Боль как будто сразу перестала мучить его, кровь остановилась – схлынуло все плохое, как тогда. Только теперь не пришлось заново учиться ходить. И правда, удивительный этот мир.

– Ну что, – прогудел Демьян, врываясь в их воссоединение, – поднимайтесь. Пора на поезд.

Лида как будто только сейчас впервые увидела Колиного проводника. А может, и правда не видела раньше. Она помогла своему мужу подняться и, поддерживая его за руку, сама направилась в сторону платформы – домой, скорее домой! Теперь она помнила.

Тот же старенький вагон, те же скамеечки, тот же туман за окном. Не успел поезд тронуться, как Лида положила голову мужу на плечо и задремала. Коля гладил ее по руке, сиял и, кажется, уже и забыл о недавней жуткой боли.

– Нам ведь не так долго осталось? Там, дома?

Демьян пожал плечами.

– Точного срока не назову. Но по договору твое оставшееся время делится пополам, половина – ей. «Умерли в один день», и все подобное. Ну, быть может, день-другой разницы случится, но это уже детали.

Коля медленно кивнул.

– А потом что? Ну вот этот мир… смерти… это же не всё?

– Этот мир существует, чтобы сознание привыкло к смерти, все это временное и ненастоящее. А что дальше – узнаешь в свой срок. Но ничего плохого, обещаю.

Они сидели рядом с ним – молодые, убаюканные своей любовью, успевшие перед финальными аккордами пережить еще одно приключение. Что ж. Такие они, люди…

– Давай, – Демьян устроился поудобнее на скамейке, – надо поспать. Пока не уснем, не прибудем. Такие правила.

Они очнулись все вместе, втроем, в квартире Николая Яковлевича и Лиды. Старушка тоже открыла глаза и улыбнулась, перевела взгляд с мужа на Демьяна.

– Когда я болела, терпеть не могла запаха лекарств. Так он мне опостылел, что я решила – баста. Никакого больше нюха. А теперь вот снова пахнет. Совсем не жалею.

Проводник только ухмыльнулся. Так вот оно что.

– Ну что ж, – он поднялся и направился к двери, – свою работу я выполнил. А вам точно есть о чем поговорить.

– Спасибо тебе, – Николай Яковлевич прижимал руку жены к своей щеке, – мы справимся. Спасибо…

– Так что же это, – второпях спросила Лида, пока проводник не ушел, – что же получается, любовь побеждает смерть?

Было бы любопытно на это поглядеть. Демьян даже рассмеялся.

– Смерть? Нет, Лида, никогда. Ничто не побеждает смерть, – он сделал паузу. – Но любовь побеждает жизнь. Уж вам-то это известно.

Сказав это, он подмигнул им напоследок и вышел из комнаты.

Тикали часы: тик-так, за окном визжали дети, где-то у соседей играло радио. Устаканившиеся, гармоничные чьи-то судьбы. В прихожей хлопнула дверь – Демьян ушел. А в квартире на пятом этаже осталась только их, Лидина и Колина, «вечность».

На свет маяка

Старый внедорожник подскочил на неровности, а вместе с ним и Толик – его единственный пассажир. Уже часа полтора он дремал на соседнем с водителем кресле и вот проснулся.

– Недолго осталось, минут пятнадцать, и приедем, – сообщил шофер.

Дорога впереди петляла, хотя вокруг была сплошная открытая серость. Тундра.

В Москве осень еще не успела выцвести, догорала октябрем, а здесь, на севере, уже лег снег. Наверное, в солнечные дни можно сойти с ума от белизны. Но сейчас низкое серое небо пластом лежало на тундре, и оба они скрадывали друг у друга простор.

Толик, без пяти минут инженер-электротехник, ехал в поселок Китовый на берегу Баренцева моря. Его выписали как практиканта для работы на тамошнем маяке, в подмогу к смотрителю. «Романтика!» – подумал тогда Толик и согласился. И вот теперь он уже несколько часов трясся по вечной мерзлоте, которая забралась в его ботинки и так искусала ноги, что он их не чувствовал.

– Чего смурной? – спросил водитель. – Не по душе суровый край, а?

Толик растер замерзшие руки:

– Да нет. Холодновато просто.

Шофер как-то крякнул, наверное, посмеялся.

– Это ничего! Север – он такой: здесь мороз под кожу лезет, как засядет там червяком с октября, так, считай, и до весны. Но тут люди зато теплые. Хотя компания у тебя, прямо сказать, небольшая будет.

Небольшая – громко сказано. Студента выписал единственный обиталец маяка, какой-то Потап Андреевич Самойлов.

Они добрались до Китового. Поселок встретил их разбитой дорогой, деревянными домами, невнятными вагончиками и несколькими новостройками в три этажа, покрытыми желто-бежевой плиткой.

– Здесь и больница есть. Ну как больница, фельдшер да врач, терапевт, наверное. Но, если надо, все полечит. Школа вон, магазинчик есть. Там завозного много. А, ну и вон там, смотри, за тем зданием справа, видишь вагончик деревянный? Там Степаныч пиво варит, вкусное! Зайди потом, попробуй.

Толику почему-то захотелось пива прямо сейчас. Он и не ожидал теплых приветствий от Заполярья, но такая здесь витала серая запущенность, что в сердце защекотало: «И чего я сюда приперся?» Ну, сладит как-нибудь. В походы ходил, вроде не тепличный цветочек. А романтика приложится.

Маяк находился в стороне от поселка, километрах в пяти, на мысу. Они проехали от Китового еще немного вдоль моря – оно перекатывалось под обрывом и дальше до самого горизонта. Впереди вырос и сам маяк – приземистый, грязно-белый. Его фонарь под стеклянным колпаком казался мощным, каким-то уверенным, что ли. Наверное, спасал чьи-то жизни. Не маяк, а герой на пенсии – брошенный и не помнящий сам, что же такого он совершил когда-то.

У маяка дорога кончалась. Толик вышел из машины, и его сразу легонько толкнул порыв ветра. Он как будто впервые задышал – непривычно. Здесь, на севере, воздух был другой: особого вкуса и свежести, едва-едва со сладостью, с холодком до самого дна легких. Море шумело внизу, но бьющихся волн не было видно, только огромное пространство сильной серо-бурой воды, захватившее взор. Вот где стихия! Земля прорастает в небо, небо в море, и не всегда разберешь, где что.

– Ну что, студент! – водитель уже выгрузил его чемодан из багажника. – С прибытием. Потапыч! Принимай подмогу.

Навстречу, из-за забора, огораживающего территорию маяка, неспешно шел смотритель. Крупный, с седой бородой и обветренной кожей, он был похож на старый списанный ледокол. Даже ступал он как будто сквозь льды – тихо, но неотвратимо. Подошел, кивнул водителю с Толиком.

– Потап Андреевич, здравствуйте, я Анатолий, – практикант протянул руку маячнику. – Вот, прислали по вашему запросу.

Потап Андреевич ответил на рукопожатие крепко и сухо, прищурил и без того раскосые глаза. Снова кивнул.

– Ну, заходи.

Сказал и направился обратно к дому, так же неспешно. Толик спохватился, попрощался с водителем и последовал за своим новым начальником. Внедорожник, разворачиваясь, прошуршал по заснеженной грунтовке и укатил обратно в город. Теперь все, отступать некуда. Теперь только море и свет маяка.

Помимо самого маяка, в сущности, не такого уж большого, на территории разместились каменный домишко и пара хозпостроек: один сарайчик с распахнутой дверью и видавшим виды барахлом внутри, и второй, закрытый на замок. Смотритель провел Толика прямо в дом, и они сразу очутились в тепле. Места было немного, мебель – только нужная. Пара шкафов, стол, накрытый старой клеенкой, стулья, полочка, а на ней – книги, бумажный кораблик и огромная ракушка. В доме было сухо и пахло печеньем.

– Вон дверь, там комната. Вот тут ванная. Вода горячая, тепло всегда – протянули с Китового, там котельная. Газ из баллонов, привозят. Ты поди устройся и давай за стол.

Никакого ответа он не ждал – сразу прошел в кухонный закуток и стал хозяйничать. Толик покатил чемодан в свою комнату.

Тоже маленькая, места только и есть, что для раскладушки, небольшого стола да шкафчика. Ничего, большего и не надо. Стол стоял у окошка. Толик выглянул в него и заметил, что снаружи уже начало смеркаться. Едва слышно шумело море, орали чайки, смотритель гремел тарелками на кухне. Толик разложил вещи, аккуратно, как только мог, – ему отчего-то показалось, что в этом доме ценится порядок. Достал было свои бумажки – пару курсовых по маячному оборудованию, какую-то методичку, он даже учебник с собой захватил и зачетку. Показать, что не лыком шит – в деле понимает. Но просто сложил их стопочкой на столе – похоже, не тот человек Потап Андреевич, чтобы вот так с ходу спрашивать бумажки в доказательство.

Толик переоделся в чистое, умылся, тщательно вымыл руки и прошел на кухню. На плите в кастрюле булькала вода – варились сосиски, на сковородке шкварчала картошка. Потап Андреевич сидел за столом и резал лук в миску с квашеной капустой. В животе у Толика заурчало.

– Разобрался? Ну молодец, садись.

– Потап Андреевич, помочь чем? Вы говорите, я же тут полноценный теперь жилец. Буду во всей деятельности участвовать.

Смотритель даже головы не поднял – видимо, лук его занимал больше. Разделочная доска была старая, деревянная, массивная. А ножичек – с деревянной рукояткой с заклепками, у Толиковой бабки когда-то на даче был точно такой же. Да и вообще, все вокруг напоминало старую дачу. Даже пахнет похоже.

– Давай так – меня тут все Потапычем зовут. Вот и ты не отклоняйся от курса. И не «выкай», мы теперь товарищи по службе. Помочь – поможешь, посуду после еды вымоешь.

Толик кивнул. Ужин удался – на северной улице так сурово, что счастье испытываешь от обыкновенной картошки. Поджаристая, душистая, да с квашеной капустой – скрипит кислинкой на зубах, чем не счастье? Во время ужина Потапыч молчал и заговорил лишь, только когда стали пить чай.

– Так вот, Толик. Задача твоя – оборудование маячное, я завтра покажу. Наладишь, проверишь, подлатаешь, где надо бы. Так-то я и сам могу, но технику новую поставили, а я уже старый кит, в этих водах не плавал. Расскажешь потом, что и как. Вот тебе и практика.

Толик снова кивнул. Кажется, Потапыч вообще не любил разговаривать, и с такой длинной речи его лучше не сбивать.

– Быт тут простой. Поднимаемся пораньше, завтрак часов в семь. Не потому что дел много, но утром соображалка лучше работает. Вечера все твои, хотя заняться здесь нечем неподготовленному. Книги, шахматы, телевизор вон стоит, работает вроде. Интернетов тут не водится. До Китового километров пять – можно, конечно, пройтись, но в непогоду лучше не соваться. Скорее всего, там и заночевать придется – есть где, стучи в любой дом, приютят. Выпивки я тут не терплю, хочешь – иди вон в Китовый пиво пить, но сюда не тащи ни пиво, ни свою пьяную голову. Да и всё вроде.

Потапыч явно переутомился. Он окунул печенье в чай, съел и шумно отхлебнул из чашки в красный горошек.

– Понял, Потапыч, разберемся, – Толик поднялся и стал убирать со стола – пора было мыть посуду.

Смотритель взглянул на Толика и впервые за весь вечер улыбнулся. Потом взял старую керосинку, поджег фитиль – тот вспыхнул желтым треугольником – и засобирался на улицу.

– Мне на обход. Так надо. А ты давай отдыхай, как управишься. Завтра начнем работу.

Разбираться с маячным оборудованием пришлось долго, чуть ли не неделю. Не зря Толик привез с собой книги и курсовые – было что вспомнить. Учился он хорошо, к делу подходил со всей ответственностью, какую мог в себе отыскать.

Странное дело было с этим маяком. По обыкновению маяк – военный объект, который армии теперь уже ни за каким ладом не сдался. Почти все догнивают как могут. Но этот хоть и автоматический – знай себе следи, чтобы электроника работала, – но перебросили его с военного ведомства на муниципалитет. Потапыч каким-то чудом выхлопотал новое оборудование, уже не у армейской казны, а у общегражданской. Мол, навигация в этом месте моря хромает, сбиваются суда с фарватера, а участок сложный – надо скалы обходить.

И правда, были несчастные случаи, даром никто не разбился. Вот и подсвечивал маяк путь по секторам: красный свет видишь – держи правее, зеленый – левее, белый – иди, как шел, тем же курсом. Вот и вся наука.

Внутри маяка было уютно. Толик часто поднимался к фонарю, разглядывал линзы, как завороженный. Он отражался в них, а вместе с ним – все небо и море, и вроде бы смотрел на свое лицо, а вроде и в калейдоскоп своего существования. С темнотой фонарь зажигался, с рассветом гас. Оборудование гудело внизу, и вскоре Толик привык к этому звуку. Потапыч наблюдал, как он, прикусив язык от усилия мысли, глядит то в книгу, то на кнопки и схемы, и иногда спрашивал, что к чему. Так проходили дни.

Вечерами после ужина Потапыч неизменно собирался на улицу, уже по темноте, разжигал керосинку и уходил. Не было его по несколько часов, и Толик не понимал, что можно так долго делать в северной ночи, где на километры вокруг живут только чайки. Погода не наладилась – было серо, иногда налетал мокрый снег, иногда дождь. Белого стало чуть меньше, зато влажность окончательно смешала все краски и нагнала туманов – жизнь проходила, как в разбавленном молоке.

Как-то вечером, когда Толик уже домыл посуду, Потапыч вернулся с обхода не один. Дверь открылась, и в домик ворвался холод с улицы. Смотритель бережно вел под руку какую-то пожилую растрепанную женщину. На ней был странный цветастый балахон, седые волосы спутались и торчали, а глаза непонимающе бегали по стенам.

– Давай вот, осторожнее. Все хорошо теперь. Толик! Ставь чайник. Ну? Поживей!

Практикант удивленно моргнул, но подчинился – набрал воды в эмалированный чайник и поставил его на плиту. Стекшие по стенкам капли тут же зашипели, напоровшись на огонь.

Потапыч усадил женщину за стол, а сам разместился напротив.

– Ты, мать, не переживай. Самое сложное позади, дальше все по-легкому будет. Сейчас чайку попьем, и я тебя провожу.

Гостья, наконец, прислушалась и молча закивала. Кажется, успокоилась.

Чайник закипел, и Толик налил кипятка в чашку с заварочным пакетиком. Женщина обхватила горячую посуду сморщенными ладонями, вздохнула с какой-то тоской, но стала прихлебывать. От печенья отказалась.

– Не переживай, все уже, – Потапыч, продолжая бормотать, достал простой альбомный лист из ящика стола и, к удивлению Толика, стал мастерить что-то из бумаги.

Какое-то время посидели молча – гостья все смотрела в чашку, от которой поднимался пар. Смотритель складывал лист так и эдак, переворачивал, шуршал, проводил по складкам сухой рукой. И вот – готов бумажный кораблик. Небольшой, с ладонь Потапыча, ровный, симпатичный. Толик стоял в сторонке и ждал, что будет дальше.

Женщина быстро допила чай (такой горячий, ну как?!), помедлила, улыбнулась. Она протянула худенькие руки к Потапычу, и тот аккуратно положил ей на ладони кораблик. Гостья издала подобие смеха, бережно поднесла подарок к груди и стала то ли качать его, будто на волнах, то ли баюкать, как дитя. Вот же странность, неужто с головой у нее беда? Судя по всему, так и есть.

– Ну всё, – Потапыч поднялся, помог встать гостье. – Пойдем. А ты, Толик, прибери тут, чашку помой.

Он снова зажег керосинку и, поддерживая женщину под локоть, увел ее в ночь.

В комнате остался странный запах – то ли духов, то ли морской тины. И исчезла привычная сухость – не могли же эти двое, выходя, столько сырости впустить через порог?

Потапыч вернулся быстро, Толик как раз вытирал стол. Зашел, напустил еще немного холода в помещение. Где-то снаружи волна сильно ударилась о скалы, донесся раскат.

– А что это за гостья, Потапыч? Откуда она?

Тот только сурово посмотрел на Толика, убрал на место керосинку и стал наводить порядок в шкафу с посудой. Хотя там и так все стояло как надо – он просто переставлял чашки и тарелки с места на место.

– Из Китового, заблудилась? Какая-то она… Не в себе.

– Помолчи, – гаркнул Потапыч, – тоже не в себе был бы на ее месте. Нормально все. Пригрели, проводили. Все правильно.

Да что правильно-то? Ерунда сплошная вокруг. Но Потапыч уже рявкал – видимо, совсем не хотел вдаваться в подробности. Ладно.

– Пойду я спать.

– Ага, – смотритель уселся за стол, достал ящик с альбомными листами и принялся наводить порядок и там. Толик ушел.

На неделе приехал тот самый водитель, что доставил Толика на маяк, привез продуктов и улов местных рыбаков – морские гребешки. Закрытые плоские ракушки, цветные, в водорослях. Так и казалось, что внутри каждой из них – жемчужина.

Толик быстро научился их открывать: засунуть лезвие ножа сбоку, подсечь ножку, раскрыть ракушку и добраться до заветного бледного тельца – пара лимонных капель, и можно есть. На такие деликатесы на практике он и не рассчитывал. На столе уже собралась гора ракушек, когда Потапыч привычно засобирался на обход.

– Ты ее каждый вечер ищешь, да?

Старый маячник только взглянул на Толика, а у того по сердцу пробежал холодок – надо было прикусить язык, вот как знал, что надо. Потапыч разжег керосинку и молча вышел за дверь.

Толик прибрался на кухне, собрал ножи, салфетки, вытер насухо клеенку. Вот черт его за язык дернул, а. Не хватало еще ссориться со своим единственным собеседником. Прибираясь, он заметил на книжной полке бумажный кораблик – он уже видел его мельком по приезде. Вспомнилось, как та женщина баюкала такой же и вышла за порог, бережно сжимая его в руке. Вот что это? Ай, ладно. Все равно же не расскажет, у него душа как вот эти самые моллюски – только ножа не подобрать, а ножка там внутри титановая.

Правило северной ловли – возвращать морю то, что забрал. Поэтому Толик, уже зная науку, собрал в мешок ракушки: их надо было снести к воде и бросить в волны. Наткнуться на сердитого Потапыча он не хотел, но что поделать. Оделся, взял фонарик, мешок и вышел туда же в ночь.

Снаружи было непривычно тихо. Днем падал снег, к вечеру погода успокоилась. Волны почти не шумели, небо всё было в рваных облаках – местами сверкали звезды. Воздух был мягкий, снег под ногами не хрустел, только глухо хрумкал и прилипал к ботинкам.

Если идти от маяка в сторону, противоположную дороге, небольшая тропинка через камни приведет по пологому склону к воде. Минут десять спуска, и вот море – плещется, черное, у самых камней под ногами. Толик выбросил ракушки в воду, выключил фонарик и прислушался – ничего. Плеск, легкий ветерок, еще плеск. Наверху стоял маяк – бросал свой спасательный свет в пространство из темноты и пустоты на случай, если кому-то будет нужна его помощь. Плеск, плеск. Звезды в прорехах облаков подмигивали откуда-то из космоса. А там и того больше темноты и пустоты – столько, что ни один маяк не добьет. А может, звезды – это такие мощные маяки? И нам всем туда надо?

Наверху со стороны дороги Толик заметил огонек, тот двигался к дому. Должно быть, Потапыч со своей керосинкой. Пора назад.

И действительно, когда Толик открыл дверь, он увидел сидящего за столом маячника. И не одного. Напротив него расположился незнакомый мужичок – такой же растрепанный и слегка потерянный, как недавняя гостья, но с виду довольный. На нем была тельняшка и моряцкие брюки, а в руках он теребил видавшую виды бескозырку – странную какую-то, с полосатой оранжево-черной лентой, как будто георгиевской.

– Толик. Проходи, поставь чайник, – бросил Потапыч. Он уже достал из ящика лист бумаги и принялся мастерить кораблик.

У Толика закружилась голова. Ходят и ходят из ночи, а потом исчезают. Нет, Потапыча придется пытать, чтобы сознавался.

– Спасибо, парень, – подал голос гость, когда перед ним поставили чашку с горячим чаем. Ну, этот хотя бы в своем уме.

– Ты пей, отогревайся. Сам знаешь, самое сложное позади, дальше только в путь. Так что вот чайку тяпни, у меня почти готово, – Потапыч и правда в этот раз гораздо быстрее управился с корабликом.

– Спасибо, спасибо. Так привечаешь, будто я птица важная, давно тепла людского не видал. Да и вообще никакого не видал, – мужичок вздохнул. – А ты вот, малой, тоже молодец, за чай тебе благодарность.

Гость довольно отхлебывал из чашки, прикусывал печенье как-то боком. Бескозырку он положил на стол, и Толик прочитал золотые буквы на ленте: «ГВАРДЕЙСКIЙ ЭКИПАЖЪ». В его голову это уместиться уже не могло, поэтому он просто сел на табуретку в уголке и смотрел, как Потапыч заканчивает с корабликом.

Вот он вручил его гостю, тот повертел его в руках без особого благоговения, только добродушно хохотнул.

– Здрав будь, малой, – бросил он на прощание притихшему Толику, и маячник с моряком ушли в ночь. В помещении остался все тот же странный запах то ли сладких духов, то ли морской тины – всё вместе.

Толик стал убирать со стола. Чашку вымыть – и на полку, печенье и салфетки – в шкаф. Лишнее выкинуть. Крошки со стола вытереть. Клеенку он оттирал уже со злостью – до его сознания докатилось, наконец, полное непонимание происходящего. Какой, к черту, «гвардейскiй экипажъ»?! Какие керосинки, какие полоумные тетки?! «Ответишь ты мне, Потапыч, допрошу с пристрастием, так и знай».

Пока Толик вымещал гнев на клеенке, входная дверь открылась и на пороге появился маячник. Он впустил вперед себя небольшой холодный вихрь.

– Оденься, поди посмотри. Ты еще не видел, – сказал Потапыч и вышел обратно на улицу.

Толик со злостью швырнул тряпку в раковину. Вот так, «поди посмотри», раскомандовался. Но он все же натянул куртку, шапку, зашнуровал ботинки и вышел наружу.

Мир там переменился. Темнота, серость, ночь – все ушло, осталось только небо, оно одно сейчас было снаружи. Облака разошлись, и там, вверху, бегали бледно-зеленые всполохи, широкие полосы света перетекали друг в друга, двигались, танцевали. Северное сияние. Да, Толик его еще не видел. На фотографиях оно было гораздо ярче, но теперь, вживую, это было как увидеть первый в жизни рассвет – после такого ты уже не будешь прежним. Мир заглох, просто перестал существовать, были только они вдвоем на свете: Толик и это свечение. Ему показалось, что его подхватывает и несет ввысь, и разрывается что-то внутри на лоскутки, и часть этих лоскутков хочет туда – парить и переливаться вместе со всполохами. И остаться с ними насовсем, никогда не возвращаться на землю, только бы быть вечно в этом движении.

– Есть такая штука, меряченье, – подал голос Потапыч, и Толика сразу швырнуло в реальность. Да, он по-прежнему стоит на земле, никуда не летал. Странно.

– Это у всех северных народов есть. Мэнерик еще, по-разному называют. Это такая болезнь, арктическая истерия. Крыша, в общем, у людей едет, и именно тогда, когда небо вот так полыхает. Кто-то говорит, что если долго смотреть – часть твоей души туда улетит. И все, будешь остаток жизни только и мечтать, чтобы снова сияние увидеть, с куском души своей встретиться.

В груди у Толика похолодело. Не он ли сейчас рвался где-то внутри на лоскутки, желая часть их отправить в небо?

А Потапыч продолжал:

– Я служил на «Ленине», на ледоколе, давно. Так там боцман рассказывал, что, мол, когда вот так сияет небо – значит, принимает к себе потерянную душу. Вот и психуют северяне – нечего на чужие души-то смотреть. Мы тогда смеялись – серьезный человек вроде бы, советский, а сказки рассказывает. Посмеялись и забыли, – Потапыч затих на время.

Где-то невдалеке закричала чайка, хотя по ночам они обычно молчат. Крик наложился на всполохи, и от Толика снова стало ускользать чувство реальности.

– А я, когда тут смотрителем стал, пожил и думаю: вот я маячник. Интересно, а как потерянная душа должна определиться? Ну, положим, скитается она, скитается, как это мытарство остановить? Надо же как-то показать: «Вот тебе свет». И дернуло меня что-то. Взял керосинку, да пошел в ночь. Ходил-ходил, сам не знаю зачем. А потом из темноты парень мне навстречу – мокрый весь какой-то, серый, испуганный. Я тогда тоже подумал, что он с Китового заплутал.

Сияние затухало и разгоралось вновь, Толик и забыл, как злился только что на Потапыча. В темноте тот был какой-то древний, монолитный. И не человек вроде, особенно под такие разговоры.

– А он мне и говорит: помоги, мол, корабль мне нужен. Ну, думаю, умом повредился, а у самого внутри что-то колет иголками – отведи домой, пригрей да корабль дай. Не знаю, шестое чувство, или какое там. Отвел его на маяк, чаю налил – он выпил, согрелся, успокоился как-то. Так-то он выглядел, словно от Владивостока до Мурманска бежал, а за ним черти гнались с вилами. Ну а откуда у меня корабль? У меня и лодки-то нет никакой. Смастерил из бумаги – так парень расцвел сразу. «Корабль, корабль», – заладил. Потом вышли мы с ним – он с этим корабликом по тропиночке вон туда, к морю, припустил. Как прошел к воде, кораблик в ладонях держит, да так и почесал пешком в воду. И все, и исчез. А после небо засияло. Вот я с тех пор и… Хожу, встречаю, провожаю. Много их скитается-то, как видишь.

Толик ошарашенно молчал. В голове у него была каша, а в ушах звенело.

– Почему у этого моряка на бескозырке было написано старыми буквами, как до революции еще?

– Ну, долго скитался. У души нет ни пространства, ни времени, у них там свои системы координат. Мало ли как оно.

Толик покивал, будто соглашаясь. Но ни с чем он не соглашался, на какой-то момент он даже подумал, что пошел все-таки в Китовый попить пива, выпил его там литров пять и теперь валяется где-нибудь, и все ему только кажется. Но нет, здесь, в сознании.

– Выходит, это утопленники? Отовсюду – хоть из прошлого века, хоть с экватора?

– Понятия не имею, – пожал плечами Потапыч, – вроде наши все, говорят по-нашему. Утопленники или нет – я об их кончине не расспрашиваю. Они и без того после смерти черт-те что пережили, чего бередить-то? Вот такая ситуация, Толик.

Они еще постояли снаружи, потом маячник ушел, оставив Толика переваривать. Но тот не мог. В его мыслях плясали огни, скитались души, и всё, во что он верил до этого, поплыло, как марево. Вроде есть, а вроде и нет. А может быть, у него как раз это самое, меряченье? И ему все только кажется?

В эту ночь Толик еще долго не ложился. Он бродил вокруг маяка, глядя то на его свет, то на сияние, которое становилось все бледнее, пока не затухло окончательно. Он вернулся в домик, только когда совсем замерз. Всю ночь ему снилось, как небо подхватывает его и уносит, и он болтается где-то там и постоянно ищет один-единственный огонек в темноте.

О скитальцах они с Потапычем больше не заговаривали. Жизнь шла своим чередом – днем работа, вечерами – ужин, шахматы, обход. Ничьих потерянных душ к ним не прибивалось, хотя небо иногда сияло. «Ну, я же не один такой», – пожимал плечами маячник.

Как-то раз Потапыч ушел в Китовый, сразу после завтрака.

– Туда сегодня должны привезти всякое полезное – керосин, пару запчастей. Остаешься за главного.

Что поделать, главный так главный. Днем погода испортилась. Налетела метель, завыл ветер, дорогу замело. Толик было вышел на улицу, но не увидел ничего ближе метров пяти и поспешил укрыться в доме от непогоды. Так и пришел вечер – раньше, круче налетела темень. Теперь сюда из Китового не то что пешком – и на машине не добраться. Как там говорил Потапыч: «В непогоду лучше обратно не соваться». Стало ясно, что сегодня Толик ужинает один.

Он слабо поел – аппетита не было. Каково это – быть маячником? Вот он сейчас здесь, один, «главный». И так изо дня в день, с призрачной миссией, наедине со своими мыслями. Отшельничество. Смог бы он так? Потапыч-то уже пожил, на ледоколе вон служил, еще где-то. Наверняка есть какая-то история. И каково вот так – запереть свою судьбу здесь, на севере, и сжать ее только лишь до крохотного огонька керосинки, когда вокруг – целый мир?

Керосинка. Толик раньше об этом и не подумал. Идти ли на обход?

Но долго его эта мысль не терзала. Он поднялся из-за стола, прибрался, надел свитер потеплее, а под него еще кофту и футболку. Главное правило против холода – оденься, как капуста, и будет тебе тепло и счастье. Кто знает, сколько там нужно болтаться?

Толик заправил и зажег керосиновую лампу – она ожила желтым пламенем. Пора.

Непогода немного улеглась. Ветер уже не рвал и не дергал воздух, как норовистая лошадь уздечку. Снег еще летел, дорогу было плохо видно, но идти вполне можно. Потапыч ходил по этой стороне, вдоль моря. Толик не знал, что делать: шагать туда-сюда и ждать встречи или призывать скитальца каким-то заклинанием и прочим шаманством. Поэтому он просто пошел вперед, стараясь держать керосинку повыше, чтоб была заметна.

Прошло больше часа, ничего не происходило. Ноги уже стали подмерзать, а вьюга снова разошлась – теперь ветер уже бил Толику в лицо ледяными иглами.

Тут ему показалось, что кто-то идет ему навстречу – медленно выходил из метели чей-то силуэт. Еще несколько шагов, и он увидел девушку. Белое платье до земли, без рукавов, смуглая кожа, черные волосы. Она шагала неуверенно, чем-то потрясенная, но будто совсем не ощущая холода и ветра.

– Эй? – сердце Толика заколотилось. – Сюда, иди скорее, я помогу.

Теперь он видел ее лицо, юное, запуганное, она чуть не плакала. Сделав еще шаг, она споткнулась, но Толик успел ее подхватить: она почти что лишилась чувств.

– Тише, тише. Теперь все закончилось, все будет хорошо, – стал бормотать он так же, как Потапыч.

Толик не знал, холодно ей или нет, но, поставив керосинку в снег, стащил с себя куртку и укрыл ею странницу. Она тут же зарылась в одежду чуть ли не с головой – видимо, все же замерзла. Девушка не говорила ни слова и покорно позволила Толику вести себя под руку до самого домика.

В сухости и тепле стало лучше. Продрогший «хозяин» маяка повесил куртку у двери и пригласил гостью за стол. Она по-прежнему была немного напугана, но осматривалась с любопытством. Толик набрал в чайник воды и поставил его на огонь, пытаясь припомнить, как складывать кораблик из бумаги. Последний раз он делал их, кажется, в средней школе – и пускал потом плавать по мартовским ручьям.

Толик сел напротив странницы. Девушка была красивая – уж ему-то, молодому парню, да не оценить. Вот чего теперь? Разговаривает она или нет?

– Анатолий, – представился он и протянул руку.

Она с недоверием посмотрела на него, но все же вложила свою ладонь в его. Толик почувствовал тепло ее тела – странно это все. Он-то думал, что призраки нематериальные. Они должны проходить сквозь стены и отдавать потусторонним холодом, а не пожимать людям руки.

– Августа, – девушка наконец подала голос.

– Ого, – присвистнул Толик, – красивое имя. Ну, что же, Августа, давай пить чай. Печенье будешь?

Гостья кивнула.

Он залил кипяток в две кружки – заодно и себе. Его до сих пор потряхивало и от встречи, и от прогулки на свежем воздухе без куртки.

– Все в порядке, ты успокоилась? Самое плохое позади, больше такого не будет, – Толик сам не понимал, почему повторяет то же, что и Потапыч, но другого сценария у него не было. Он понятия не имел, что было и что будет.

– Спасибо тебе, Анатолий.

– Да просто Толик.

– Толик, – гостья наконец улыбнулась. Хоть это хорошо.

Пока Августа грела руки о чашку, он выдвинул ящик стола и достал оттуда лист бумаги. Там же валялись цветные карандаши, пустая катушка без ниток, скрепки и прочая канцелярия. Да уж, странное у Потапыча представление о порядке.

– А это зачем? – спросила девушка, когда Толик принялся примеряться к листу, вызывая в памяти правильную геометрию.

– Хм. Ну как зачем. Буду тебе мастерить корабль. Не уверен, что выйдет хороший, я со школы их не складывал. Но я постараюсь.

– А зачем мне корабль?

Приплыли. Толик замер, подбирая ответ, и слышно было, как в помещении щелкают настенные часы, а где-то под обрывом бьются волны.

– Чтобы… отправиться дальше, – начал он осторожно, – ну, туда… Куда вы там уходите. Для этого нужен вот такой кораблик, зайти с ним в море и…

– В море?! – Августа вскочила из-за стола, чашки загремели. – Я не хочу в море, там холодно, зачем?! Куда ты меня привел?

– Эй! Да успокойся ты! Угомонись, сядь. Я тебе не враг, клянусь. Вот так, садись.

Сердце у Толика бешено заколотилось, во рту пересохло. Непонятно еще, кто из них больше запаниковал. Складный сценарий посыпался, как карточный домик, – и вот чего теперь? Что бы сделал Потапыч?

– Я не знаю, когда ты умерла и сколько скиталась, но теперь все закончилось. И остался один шажок – зайти в море, просто наступить, по щиколотку. Это неприятно, я понимаю. Но дальше оно уже как-то там само, обещаю. Не бойся.

В ясных глазах странницы, откуда почему-то ушел страх, появилось неверие. Кажется, она подумала, что Толик сошел с ума. Она даже рассмеялась.

– Что значит – умерла? Когда же я успела? Умерла… И сижу вот так, пью с тобой чай?

И действительно. Где взять верное объяснение? Она снова поднялась и стала ходить по кухоньке кругами, будто что-то припоминая. Толик молчал.

– Не помню, ничего не помню. Помню только вот это чувство, как будто швыряет по всем закоулкам, внутри свет погас, никакой радости нет – а тебя все тащит и тащит куда-то непонятная сила. И боль от этого, и страх. Но как все началось – не помню. Но я же здесь сейчас, Толик? Я же не мертвая. Вот, – она ухватила его за руку. – Не мертвая же. Так не бывает.

У Толика разболелась голова. Где носит этого Потапыча, когда тут такое творится? Он-то думал: чаем напоит, кораблик вручит, и прости-прощай. Вот тебе медаль, спаситель заблудших душ. Так нет же.

– Слушай, я мало что в этом понимаю. Обычно всё так: мы встречаем такую душу, как ты, снаружи, на улице. Поим чаем, успокаиваем, и все они так-то в курсе, что с ними случилось. Корабликам радуются. А потом провожаем их до берега, и всё – улетают на покой. Мне тебе больше нечего рассказать. Я должен тебя проводить.

– Я очень устала, – сказала Августа, – просто валюсь с ног. Ты можешь проводить меня завтра? Спать хочется нестерпимо.

Нет. Нет. Никаких «спать». Нужно сделать кораблик и отправить. Сделать и отправить – два простых действия. Ну же, Толик, соберись!

– Можешь поспать в моей комнате. Вон туда. Там застелено – просто ложись и отдыхай.

Девушка благодарно кивнула и тут же исчезла за дверью Толькиной комнаты. Попал.

Толик не ложился, так и просидел всю ночь на кухне. Смастерил несколько корабликов – первый кривенький, взглянуть страшно, такой и в мартовском ручье затонет. Последний уже был похож на годное морское судно. Толик раскрасил его карандашами и долго сидел, уставившись в одну точку. Рассвело, он положил голову на руки и сам не заметил, как задремал, – так его и застал вернувшийся уже в обед Потапыч.

Хлопнула дверь; парень вздрогнул и проснулся. Маячник сложил на пол большой рюкзак, в нем что-то брякнуло. Видно, «всякое нужное», что завезли накануне в Китовый.

– Вчера непогода застала. Не стал возвращаться. А потом то-се, вот только добрался. Как тут дела? Чего ты?

Помятый вид Толика сразу же встревожил старого смотрителя. Тот маялся и нерешительно заламывал руки, но разве скроешь, замнешь? Пришлось все рассказать. Толик говорил быстро, чтобы не сбиться с мысли, и с каждым его словом смотритель хмурился все сильнее.

– Чего?! – разбушевался Потапыч, когда Толик закончил. – Ты умом не вышел? Нельзя так! Пригрели – проводили, всё!

От его крика даже зазвенела посуда в шкафу. Ну вот еще, сам его бросил на произвол, а теперь отчитывает. Спасибо, начальник.

– А я что, должен был за порог ее выгнать? Силой в море швырнуть? Она не знает, что к чему! Как бы ты поступил? Ну?! Какие варианты, Потапыч?

Маячник угомонился, устало сел за кухонный стол и с силой потер виски.

– Не знаю. Рассказал бы как есть, объяснил. Не место ей здесь.

Они помолчали. Толик поставил чайник на огонь и нарезал бутербродов, по кухне разлетелся душистый аромат колбасы. Когда не знаешь, что делать, – пей чай. Так же молча стали обедать.

– Слушай, ты же сам толком ничего не знаешь, – нарушил тишину Толик, – вдруг это второй шанс? Ну какие из них призраки, а? Они же всё чувствуют, материальные, чай пьют, мерзнут. Вполне живые, так может, пусть живут?

Потапыч хмыкнул, не отрываясь от чашки, и хитро улыбнулся:

– Что, красивая девушка?

Толик смутился, стал рассматривать клеенку и ничего не ответил. Ну красивая, и что с того? Он же не в этом смысле…

– Ладно, – маячник хлопнул себя по коленкам и шумно поднялся, – пора будить эту спящую красавицу. Эй-эй! Сиди. Я сам.

Он подошел к двери Толькиной комнаты и легонько постучал:

– С добрым утром, барышня. Почтите уж нас своим присутствием как-нибудь. Пожалуйста.

Вот же, отшельник, а учтивости где-то нахватался. Чудеса.

Скоро заспанная и чуть растрепанная Августа вышла из комнаты, с опаской косясь на маячника, обошла его как-то сторонкой и встала рядом с Толиком.

– Не бойся, это Потапыч. Мы с ним товарищи, он не обидит.

– Здравствуй, Потапыч, – сказала Августа и протянула вперед руку, так же, как Толик ей вчера, – простите, я не знала, что здесь кто-то еще живет. Очень болит голова.

Потапыч аккуратно пожал ее руку, а сам смотрел так, как смотрят на что-то в микроскоп – пытаясь изучить и допытаться. И Толик почувствовал это: что-то изменилось за ночь. Когда Августа подошла, раздался все тот же призрачный запах – сладко-тинный, который нельзя было спутать ни с чем другим. Неужели запущен какой-то процесс, неужели нет другого выхода, кроме как с корабликом в воду?

– Я сделаю тебе чаю. И завтрак. Хочешь яичницу? – отринув неприятные мысли, Толик засуетился у плиты. Августа села за стол и стала отрешенно смотреть перед собой, обняв себя за плечи, будто защищаясь от холода или от какого-то зла.

Потапыч все хмурился и топтался на месте – обдумывал что-то, наверное. Но чего тут думать? Вдруг это второй шанс, а они их всех в воду – дело ли? Мысли в голове у Толика затеяли безумную пляску – нужно что-то решать, и быстро.

– Толик, – нарушил тишину маячник, когда тот как раз разбил несколько яиц в сковородку, там сразу зашкварчало.

Он обернулся. Потапыч молча указал на гостью. Под носом у нее растекалось пятно – как будто пошла кровь, но густая и почти черная. Августа все так же сидела, глядя перед собой, но вот капля упала на клеенку – тягучая, тяжелая.

Девушка в испуге отшатнулась.

– Что это? Что со мной такое? – Она вытерла рукой под носом, только размазав все по лицу. – Что это… Толик? Как же болит голова…

– Чтоб тебя, Толя! – зарычал Потапыч. – Сказал же – не место им здесь!

Маячник скоро и гневно стал собираться – обулся, нацепил куртку, шапку. Он топал и сопел, как старый морж, – Толик же все смотрел и смотрел на Августу молча, не шевелясь.

– Кораблик сделал? Давай!

Он взял со стола и протянул Потапычу кораблик, разукрашенный в цвета ночного неба и сияния – темно-синее, зеленое, голубое. Больше он ничего не мог.

Потапыч тем временем снял с вешалки куртку Толика, угомонил свой гнев и тихонько подошел к девушке, аккуратно набросив одежду на ее плечи.

– Тише, тише, дочка, не бойся, – завел он привычные речи, – все происходит так, как должно, а самое плохое позади. Сейчас ты сядешь на кораблик и отправишься в хорошее место, там больше нет никаких бед, все самое плохое уже закончилось. Давай, пойдем.

Продолжая убаюкивающе бормотать, не останавливаясь ни на мгновение, Потапыч медленно повел Августу к выходу. Она не сопротивлялась, лишь пару раз всхлипнула и шагала, как во сне. И даже не посмотрела на Толика, уходя, будто и вовсе забыв о его существовании.

Они вышли за порог, хотя там еще только-только начинало смеркаться – достаточно ли этого, можно ли днем? Или непременно должна стоять ночь? Толик не знал. Он выключил огонь на плите, где в сковородке уже подгорела яичница, тяжело опустился на стул и обхватил голову руками. Пахло жареным и сладкой тиной – невыносимо было вдыхать это снова и снова, но не дышать он не мог. С каждым вдохом в него проникала какая-то тягучая вина, заполняя собой мысли и чувства. Чуть было не натворил бед.

Потапыч вернулся спустя какое-то время, привычно запустив холодного ветра в дом, – запах чуть ослаб. Смотритель был один.

– Получилось? – спросил Толик. – Отправил?

– Отправил, – маячник брякнул на стол это короткое слово, будто оно было кухонным ножом. Да уж.

– Потапыч, я не знал.

Ну правда же, не знал.

– Ладно, – смягчился смотритель, – все хорошо, что хорошо кончается. Помаялась барышня, ну ничего, теперь всё на своих местах. Не знал ты, не знал. Не терзайся.

Толик только вздохнул. Настенные часы щелкали, отбивая секунды – тик-так, тик-так. Проходит время. Интересно, а ему когда-нибудь тоже понадобится кораблик?

– Очень уж я хотел, чтобы был второй шанс, наверное.

– Может, и так. А может, это он и есть, шанс? Чтобы вот так, на кораблике – и в небо? Почем тебе знать? Вдруг там и правда лучше? Или нет. Не знаю. Не философ я, чтобы во все эти сферы непонятные тянуться. Просто делаем свое дело, Толя. Вот и все.

Просто делаем свое дело. Да.

* * *

Через неделю на дороге перед маяком снова затарахтел внедорожник. Практика в Заполярье закончилась, пора было возвращаться в тепличную Москву. И хочется, и не хочется – север крадет душу похлеще сияния, да и не лоскуток вовсе, а всю, до последнего всполоха.

Они стояли около автомобиля – урчал мотор, готовился к броску через неприветливую тундру.

– Прощай, Потапыч.

– Еще увидимся. Береги себя, Толя.

И не успел Толик погрузить в багажник свой чемодан, как смотритель уже пошел обратно к дому. Не обернулся, не помахал рукой – пустое. Большой и неотвратимый, как ледокол «Потапыч», будто и не человек вовсе. Хотя нет, уж он-то точно человек, да еще какой. Человек-маяк.

– Ну что, двинули? – водитель уже забрался в машину и потирал раскрасневшиеся на морозе руки.

Над головой кричали чайки, где-то внизу раскатывались волны и неласковый голос ветра звенел в ушах. Тундра. Устраиваясь на пассажирском сиденье, Толик уже знал, что сделает однажды. Быть может, не сразу, а после того как повидает и другую жизнь. Но сделает непременно. «Прошу принять на должность: смотритель маяка, п. Китовый, Мурманская обл.».

Цветы на песке

Саша открыл глаза. Солнечное утро окрасило комнату в оранжевый цвет. Оно гуляло по смятому одеялу, шуршало шторами – ветер баловался через приоткрытое окно. Слышался запах цветов. Саша припомнил, что ему снилось, будто он безмятежно валялся на какой-то лесной полянке, вот и пахло сладким медом. Блаженство, да и только.

Почему-то покалывало кожу на левой руке, от запястья до локтя – как будто он обжегся крапивой. Странно, и откуда это? На выходных он ездил на дачу к родителям, выпалывал сорняки – быть может, там что-то зацепил и не заметил. Или аллергия. Ну, пустое. Утро не ждет, пора собираться на работу.

Пятнадцать минут на душ, две – чтобы почистить зубы. Три яйца на сковородку, минуту держать на огне, еще минуту томить под крышкой. Бутерброд с двумя кусками колбасы и тремя дольками огурца, нарезанными строго наискосок. Чай с бергамотом (заварку заливать водой в 96 °C, ни градусом больше или меньше). Напоследок – одно зеленое яблоко, и можно выходить.

Но прежде чем сделать шаг за порог, Саша всегда щелчком подкидывал вверх монету, обычную «пятирублевку», и надеялся, что выпадет «орел», – это означало, что день будет удачный. Но он хитрил: если выпадала «решка» – бросал до тех пор, пока это обстоятельство не менялось. Как легко влиять на реальность!

Саша знал, что эти его ежедневные ритуалы необязательны. Если он нарушит привычный ход вещей, атланты не сбросят мир с плеч и ничего не изменится. Но вдруг?

Вот и сейчас он подбросил монетку: «орел» выпал только с пятого раза. Ничего страшного, выпал же! Он надел рюкзак, запер дверь и спустился на улицу, пропустив последнюю ступеньку на первом этаже в подъезде. Так надо.

«Цветы не растут сверху вниз».

Это было прочерчено палочкой на песчаной дорожке во дворе.

Саша ухмыльнулся: ну, сегодня вот так.

Он привык видеть чудны́е надписи по дороге к метро – в их доме жила особа, про каких говорят: «не от мира сего». Ну, то есть сам Саша с его ритуалами казался на ее фоне более чем обыкновенным. Немая, тихая девушка Рита – они росли вместе в одном дворе, но никогда не общались. По правде говоря, он ее сторонился – так обходят выброшенную на берег рыбу. Ну зачем нужно связываться?

И порой Рита делала странные вещи, вроде этой: писала на песчаной дорожке всякую ерунду или выводила что-нибудь цветными мелками на асфальте. Зимой надписи порой появлялись на сугробах, но прочитать их было трудновато. На той неделе было что-то про людей, живущих по-людски, и кошек, живущих по-кошачьи. Да уж.

Саша обошел надпись (хотя какая разница – к вечеру ее все равно затопчут) и направился через сквер к метро. Семь станций в подземке, потом пройти два поворота налево, один – направо и один раз наискосок, чтобы срезать путь. В кофейне около работы – американо с собой, два сахара, и никакого молока, иначе от кофеина не будет никакого толка. Ну а потом весь день с перерывом на обед смотреть в монитор. Больше всего Саше нравилось, что в офисе у него есть свой угол, за спиной и сбоку – стены, и никто не пристает с разговорами. Почти идеально.

Но сегодня что-то пошло не так: зуд в руке стал мучить его нестерпимо, и какая-то тонкая, едва уловимая боль там же, как будто по его венам кто-то бегал. Он видел похожее в каком-то фантастическом фильме – в тело запускали крошечных роботов, и они там что-то вытворяли в соответствии с инструкцией. Вот и у него так же, только непонятно, кто и что вытворяет. Ну как же чешется!

– Эй, ты чего там? В порядке? – сидя в кресле, к нему подкатился Андрей – единственный коллега, с которым он, можно сказать, дружил. Андрей никогда не пытался поймать его взгляд, как другие, – Саша не любил смотреть в глаза и всегда соблюдал дистанцию. А большего и не нужно.

– Да, нормально всё. Рука что-то чешется, может, аллергия какая. Ерунда.

Но к концу дня эта «ерунда» переросла в лихорадку: Сашу бросало то в холод, то в жар, а на лбу выступила испарина. Не хватало еще разболеться. Рука уже откровенно болела, а недалеко от запястья, там, где набухает вена, выступил какой-то темный бугорок. В мыслях забегал робкий страх – что это, а? Что за зараза такая?

За полчаса до заветных «18:00» он не выдержал: побросал вещи в рюкзак и, пробурчав что-то начальнику о плохом самочувствии, отправился домой. Тропинка наискосок, один поворот налево, два – направо, семь станций метро, дорога через сквер. Голова кружится. Еще было солнечно и оранжево, как и бывает погожим летним вечером, в воздухе летал тополиный пух. А хотелось темени и глубокой ночи, без этой яркости и городского гула.

Когда он подходил к дому, от утренней надписи Риты осталось только «ц…ты».

Уже дома он обнаружил, что у него 38,9. Саша пользовался только ртутным градусником, а тот соврать не мог. «Атлантов», кажется, тоже лихорадило, потому что весь мир как-то плыл и дергался, и никак не получалось сосредоточиться. Руку он уже расчесал так, что появились кровавые ссадины, а бугорок на вене набух сильнее прежнего – шишка, опухоль? Бородавка? Захотелось даже сделать разрез и заглянуть под кожу, но Саша удержался. В голове роились мысли одна бредовее другой.

«Подожду еще часик и, если легче не станет, вызову скорую», – с этими мыслями он, не раздеваясь, повалился на кровать и тут же отключился.

* * *

Саша открыл глаза. Снова утро: вот оно, как ни в чем не бывало шуршит ветерком в шторах. Голова, кажется, более-менее в порядке, только остатки тумана еще лежат на сознании. Да и лихорадка вроде бы отступила.

А это еще что? Он высунул из-под одеяла левую руку. На том месте, где вчера был загадочный бугорок на вене, где жутко чесалось, где не должно было быть ничего постороннего, вылез… росток. Да, это совершенно точно был росток: два мелких зеленых листочка, похожих на мышиные уши. Торчат прямо из кожи, прямо из вены.

Саша в недоумении смотрел на руку. Не было больше ни зуда, ни боли, да и внятных мыслей в голове тоже не было – только это вот, зеленое.

Резко выдохнув и не успев осознать, что делает, он выдрал из себя росток и швырнул на одеяло. Он ничего не почувствовал – только красная ранка осталась на коже, просто мелкое пятнышко.

«Да какого черта-то», – подумал он. Листочки оказались самыми обыкновенными – он растер их между пальцами, понюхал. Пахло обыкновенной травой. Да так любой листок разомни – получишь то же самое.

Саша сидел в кровати больше часа, забыв обо всем, рассматривая то руку, то ошметки ростка. В конце концов решив, что он исчерпал весь мыслительный ресурс, стал собираться на работу.

Пятнадцать минут на душ, два куска колбасы, огурец наискосок, вода 96 °C. «Орел» – на сей раз с третьей попытки. Уже неплохо.

Сегодня на дорожке палочкой было начерчено: «Под ногами только камни и чудеса». Эх, Рита. Знаешь ли ты про то, что бывают чудеса, которыми можно побить, как камнями?

Семь станций, два раза налево, один – направо, тропинка наискосок и два сахара в американо. И как будто всё в порядке, и уже кажется, что все это было частью дурного сна.

– Привет, ну, чего ты там? Жив? – обеспокоенный Андрей встретил его уже у порога офиса.

– Да, ложная тревога. Не знаю, что такое со мной было. Мы бодры и веселы. Ну, почти.

– Ты смотри, отлежался бы дома денек, что ли, работа-то никуда не денется.

Отлежаться дома – значит пялиться то на руку, то в потолок, гоняя в голове по кругу всякий мрак. Нет уж, спасибо.

Днем Саша вновь почувствовал легкое покалывание в руке. Он решил, что будет игнорировать зудящую тревогу – а вдруг он просто сошел с ума? Ему это показалось самым верным объяснением и даже как-то успокоило. Ну, сошел, значит, это не в мире творятся странности, а в голове. И пускай – со «съехавшим» собой он справится, а вот с миром вряд ли.

Приняв эту мысль, он закатал рукав рубашки.

Кажется, они назывались незабудками. Россыпь меленьких цветочков, пронзительно-голубых, как весеннее небо, по пять лепестков на каждом. А что, даже красиво.

Боже, только бы не сорваться.

Его затрясло, и отчаянно захотелось замычать что-то невнятное. Кричать Саша не умел – он с рождения был тихий и орал, кажется, всего раз в жизни, в детстве, на каком-то лихом аттракционе в парке.

Он сжал зубы так, что свело челюсть. Он смотрел на эти незабудки, а они смотрели на него – симпатичные, нежные даже, ни в чем не виноватые. Кажется, мама выращивала такие на даче.

Саша выдрал из себя цветы, смял их в руке и выкинул в мусорку под столом. И снова не больно, и на коже осталось лишь красное пятнышко.

К вечеру там уже валялись три выдранных стебелька незабудок. Саша делал это со злостью, с упоением, иногда тихо посмеивался, иногда – пытался не заплакать. Что он теперь такое? Зачем это все?

А вокруг продолжала цвести жизнь, офис гудел: гудели принтеры и компьютеры, гудели человеческие голоса, даже лампы под потолком тоже гудели. Как будто внутри пчелиного улья. Саша обычно отключался от мира и не слышал ничего вокруг. Андрей даже иногда в шутку кидал в него скомканную бумажку, чтобы привлечь внимание. Но сейчас все вокруг стало слишком громко, ярко и раздражающе.

В последний раз Саша дернул незабудку и выкинул ее в мусорную корзину. То-то уборщица удивится, обычно там не водилось ничего интереснее чайных пакетиков. Час «пора по домам» пробил, можно было уходить – наконец-то. Еле дотерпел.

Одна тропинка наискосок, поворот налево, два – направо, семь станций на метро. Дорога через сквер. В своем дворе Саша вдруг остановился: на дорожке теперь было написано что-то совсем уж невообразимое. Там, явно той же палочкой и тем же почерком, было выведено: «Привет! Как дела?»

Вечернее послание нарушало распорядок – Рита всегда оставляла свои «однодневки» по утрам. Но ему отчего-то очень захотелось ответить. Ну и что, что это не чат в соцсети и не эсэмэс? Какая, в сущности, разница, где писать это пресловутое «Привет! Как дела?» или отвечать на него?

Он раздобыл веточку, немного расчистил землю под надписью Риты и начертил ответ: «Привет. Дела плохо». Ну а что? Зато честно.

Легче ему не стало, наоборот, это «плохо» каким-то загадочным образом переползло с тропинки прямо на него, и он всем нутром и всей кожей ощутил: действительно плохо. Опять захотелось замычать. Или даже зарычать. Под рубашкой снова зашептались незабудки – его непрошеное «чудо». Сколько вас там еще, когда вы уже закончитесь?

Ночью прошел дождь. Засыпая, Саша слышал, как за окном стучат и шелестят капли. Значит, сейчас смоет все вопросы и ответы, и он уже не узнает, что придумала бы Рита на его короткое «плохо». А она бы непременно что-нибудь придумала. Может, рассказать ей про эти дурацкие цветы? Сумасшедшим нужно держаться ближе друг к другу – в этом он был уверен.

Проведя утром все положенные ритуалы, повыдирав из себя незабудки и даже растоптав две из них, Саша перепрыгнул ступеньку на первом этаже и вышел во двор.

Утро вышло свежим и умытым, на деревьях поблескивали капли, пахло сладостью. Солнечно. После ночного ливня всегда кажется, что что-то в мире оказалось исправлено, подкручена какая-то невидимая вселенская гайка и теперь стало больше порядка. Саша даже улыбнулся – он любил порядок.

На удивление, его вчерашнее послание дошло до адресата.

«Когда плохо – нужно дышать и дарить цветы».

Вот же… И как она только успела прочитать? И почему снова про цветы, она что-то знает?

Дышать и дарить. Дышать и дарить. Да ну все к черту!

Саша пошел в сквер, уселся на лавочку (точнее, на рюкзак – было мокро) и стал ждать. Люди шли мимо и шуршали легкими курточками и пакетами, топали башмаками. Голуби, эти летающие крысы, паслись небольшими стадами, что-то курлыкали и клевали землю. От скамеек, стоявших на солнце, шел пар – дождь возвращался в небо.

Наконец, чуть кольнуло под рубашкой. Теперь незабудки появлялись быстрее и сразу в нескольких местах, не было ни зуда, ни боли. Кажется, Саша начинал привыкать.

Он сорвал распустившийся цветок – всё смотрел на синие лепестки и даже, кажется, был спокоен. Они красивые. Милые какие-то. Дышать.

И дарить. Поднявшись со скамейки и сделав над собой усилие – ему всегда было нелегко подойти к кому-либо, – он протянул незабудку проходившей мимо женщине. Обычная, средних лет, вот она спешит по своим делам, несет по улицам озабоченное хмурое лицо.

– Простите. Вот, это вам. Просто так.

Сперва хмурое лицо стало еще более хмурым: женщина сдвинула брови и сжала губы, заподозрив неладное. Но потом, решив что-то для себя, она приняла протянутый цветок и даже улыбнулась Саше:

– Ой, спасибо, молодой человек.

Она коротко кивнула и поспешила дальше по дорожке сквера, унося дальше свою незабудку и посветлевшее лицо.

Саша хмыкнул, на сердце стало приятнее. Ну надо же. Все-то эта Рита знает.

И с этого момента все переменилось, с этого самого утра, когда дождь поднялся обратно в небо. Следуя инструкции, Саша дышал. Всякий раз, как он чувствовал новую пробившуюся незабудку, он вбирал в себя много-много воздуха, задерживал дыхание и медленно выдыхал. А потом срывал цветок и дарил его – тому, кто попадется под руку.

Саша стал расцвечивать незабудками коллег и случайных прохожих. И хоть некоторые не снимали своих хмурых лиц, лишь недоумевая, многим это пришлось по душе. Не знают же они, откуда эти незабудки появились, в самом-то деле.

– Ой, Сашуля, какая прелесть! Спасибо, – заворковала Галина Викторовна из бухгалтерии и поставила незабудки в маленькую, невесть откуда взявшуюся вазочку.

– Во даешь, и чего мне с этим делать? – изумился шеф, повертев цветок в руках, но все же ухмыльнулся и положил на стол стебелек с голубой россыпью.

– Шурик, вот ты такой тихий мальчик, а порой удивляешь, – улыбнулась Вера Ивановна, старенькая уборщица, и с упоением понюхала цветы. Незабудки почти не пахли, но она все равно насладилась этим жестом.

– Чего это? Блин, Саня, вот ты странный, – хохотнул дядя Федя, водитель, когда Саша положил незабудку под дворник его автомобиля и не успел вовремя скрыться.

«Спасибо», – застенчиво улыбались девочки, девушки, женщины и бабушки на улицах и в метро, когда он вручал им цветы, проходя мимо.

«Спасибо», – как будто улыбались атланты, державшие мир на плечах.

Спустя какое-то время все привыкли – тихий и незаметный Саша теперь приходит на работу и дарит цветы. Ну и что тут такого? Его и раньше считали чудаковатым, просто теперь он сменил спектр. А незабудки всё росли и росли – сколько вас там еще? Но это ничего, растите. Саша уже как будто и не был против.

Спустя несколько дней он стоял перед дверью чужой квартиры, надеясь, что верно вспомнил расположение и номер. Это должна была быть квартира, в которой жила Рита.

Он уже позвонил в звонок и топтался, даже немного стесняясь, зажав в руке целый букетик небесно-голубых цветов. И чего он тут забыл? Но нужно, обязательно нужно ее поблагодарить.

Дверь открыла, кажется, ее мама.

– Здравствуйте! Я Саша из соседнего подъезда, помните меня?

Женщина с тяжелым уставшим взглядом рассмотрела его с ног до головы, подозрительно косясь на незабудки.

– Как же… Помню. Чего тебе?

– А Рита дома? Буквально на пару слов.

Он тут же осекся – «на пару слов»? Она же немая. Ну что за идиот.

Но ее мама как будто не обратила на это внимания. Оставив дверь нараспашку, она исчезла в квартире, и вот через несколько мгновений к нему вышла она – симпатичная девушка, тонкая, тихая и в шаге, и во взгляде. И чего он так ее избегал? Увидев Сашу и незабудки, она как будто совсем не удивилась и улыбнулась.

– Привет! Я просто зашел тебя поблагодарить, – он протянул ей букетик, – ну, за то, что ты сказала мне дышать и дарить цветы. Вот. Дарю.

Рита приняла цветы, отрешенно кивнула и стала рассматривать их, как будто это что-то неведомое, а потом взяла один стебелек и приладила его в волосах. Синие лепестки изумительно гармонировали с ее темными локонами. И больше не замечая присутствия Саши, она развернулась и плавно, как будто танцуя, исчезла в глубинах квартиры.

Он остался стоять перед распахнутой дверью чужого жилища – вот уж правда странная особа, не от мира сего. Ну что ж. Все, что хотел, он сделал. Саша закрыл не свою дверь.

Пятнадцать минут на душ, две – чтобы почистить зубы. Три яйца в сковородку, минуту держать на огне, минуту томить под крышкой. Бутерброд с двумя кусками колбасы, чай с бергамотом – 96 °C, одно зеленое яблоко. Теперь «орел» почти всегда выпадал с первой попытки, что несказанно радовало Сашу. Он полюбил незабудки и перестал спрашивать себя, зачем это все. Да низачем, просто так есть. И хорошо же, и вовсе не страшно быть другим.

Только один человек стал на него косо поглядывать, Андрей. Друг, который всегда принимал его странности, теперь отчего-то решил, что дальше мириться с этим невозможно. Вот так: будто проснулся однажды утром и решил.

– Саш, – сказал он как-то, отведя его в сторонку, – что это за ерунда такая с цветами, а? Что с тобой творится?

– А разве это плохо? Что я такого делаю-то?

– Не плохо, но как-то… Не по-твоему, что ли. Ты за год, дай бог, несколько слов кому скажешь, а тут цветочником заделался. У тебя как будто не все дома.

«Не все дома». С этим Саша, конечно, поспорить не мог.

– Ладно. Ты только не пугайся. У меня вот чего.

Он закатал рукав рубашки – кожа вся была в маленьких ранках, там, где он срывал незабудки. И уже пробился новый росток – в «мышиных ушках» скоро должен был появиться стебелек, а за ним – цветы.

Андрей уставился на Сашину руку.

– Это что за ерунда?

– Слушай, я знаю, что это странно. Но вот так – на мне растут эти самые цветы. Не знаю почему. Просто растут, и всё тут. Я сперва испугался, а потом подумал, ну что я с этим сделаю? Вот и дарю. Поначалу выбрасывал.

Андрей молчал и только напряженно сопел, переваривая увиденное. Он нарушил привычную дистанцию и склонился над странной рукой, потом впервые за всю их дружбу попытался поймать Сашин взгляд. Саша не возражал. В глазах Андрея мелькали то тревога, то неверие, то какая-то внутренняя борьба – есть такие факты, перед которыми пасуешь, не зная, что с ними сделать. Незабудки, растущие на человеческом теле, как раз были одним из таких фактов.

– Ты меня разыгрываешь? – наконец, выдавил из себя друг. – Потому что это не смешно.

– Да нет, вот же, – Саша оторвал росток – на коже осталось красное пятнышко.

Андрей как-то подозрительно напрягся, Саше показалось, что сейчас он его ударит – сжал кулаки, и от него волнами пошло негодование. Но ничего не случилось – он просто развернулся и ушел, оставив Сашу размышлять, какую же ошибку он совершил, открывшись приятелю.

Когда он пришел на работу на следующий день, всё снова переменилось. Теперь косо на него поглядывали все – как будто в офисе под потолком заклубились тучи и готовились пролиться чем-то неприятным.

– Бедный Сашуля, и за что тебе такое, – пробормотала Галина Викторовна из бухгалтерии.

Уборщица Вера Ивановна перекрестила его, бормоча под нос какие-то молитвы.

Водитель дядя Федя смотрел на него как на таракана, которого надо бы поскорее прихлопнуть тапком. Нет, не так. Он смотрел на Сашу как на таракана, уже прихлопнутого, – на то, что от него осталось и теперь прилипло мерзкой массой к подошве.

А начальник подозвал его к себе.

– Александр, – заговорил он низким, каким-то рычащим голосом, – ты хороший сотрудник. Работал у нас столько, и хорошо работал. Здесь вопросов нет. Но вот эта твоя странность с цветами… Ты заболел чем-то, скажи?

Приплыли. Ладно, пусть Андрей всем растрепал – но почему ему вот так сразу поверили? Не попросили предъявить, мол, за счет чего наводишь сумасбродную клевету? А просто поверили. Неужели, если из человека стали расти цветы, проще всего – растоптать его без исследования, и дело с концом?

– Ничем я не заболел, – пробурчал Саша в ответ, глядя в пол. Атланты готовились сбросить мир с плеч – это он осознавал ясно. Гнусные атланты.

– Ну да. Слушай, тебе явно нужна помощь, лекарства какие-то. Не знаю, лечится это или нет, но обратиться к специалисту нужно в первую очередь.

К специалисту. К терапевту по талончику? К психиатру? К садовнику? Саша молчал. Все же было так хорошо, всем так нравились цветы, что случилось?

– Ты же понимаешь, что ни о какой дальнейшей работе речи не идет? Пиши заявление по собственному. Или я могу тебя уволить по сокращению – там выплата будет побольше. Мне-то не жалко. Только, пожалуйста, уходи и заразу свою с собой уноси. Мы друг друга поняли?

Саша не возражал. Он вообще перестал понимать происходящее – за одно утро мир, который, казалось бы, только-только стал гармоничным, развалился от одного удара молотком. Оттого, что Андрей проговорился. Оттого, что на нем вообще стали расти эти чертовы незабудки.

Он написал заявление. Собрал вещи, выключил компьютер. Когда он вышел на улицу, то увидел, что недалеко припаркована машина с надписью: «ДЕЗИНФЕКЦИЯ». Уж не к ним ли в офис? У машины копошились какие-то люди, надевали защитные костюмы, доставали квадратные контейнеры-рюкзаки с распылителями на недлинных шлангах. Саше захотелось подойти к ним и попросить окатить его с ног до головы тем, что было в этих контейнерах, но он сдержался.

Был разгар довольно жаркого дня. Небо сияло цветом незабудок, шелестел ветерок в листве. Блаженство, да и только.

Саша снял рубашку, оставшись в футболке с короткими рукавами. На правой руке тоже стали пробиваться цветы – он видел уже привычные зеленоватые бугорки. На левой же незабудки уже вовсю цвели.

Одна тропинка наискосок, поворот налево, два – направо, семь станций на метро, дорога через сквер. Люди в подземке отодвигались от него, поглядывали, перешептывались. Один мальчик на улице ткнул в него пальцем. Даже пробегавшая мимо кошка шарахнулась и зашипела, хотя, казалось бы, ей-то что? Наплевать.

Саша сел на лавочку и спрятал лицо в ладонях. Ну что это, ну зачем? Это все Рита виновата. Дыши, дари. Да иди ты к черту, Рита! Надарился!

Он ударил кулаком по скамейке и зарычал – от боли, прострелившей руку, от того, как заколыхались цветы на его коже, от того, как пекло полуденное солнце – пусть бы оно сожгло эти несчастные незабудки, пусть бы вместе с ним, дотла.

Злые слезы потекли по щекам, перед глазами сразу поплыло, а горло сдавило.

– Ох ты, батюшки, – бросила в его сторону какая-то проходившая мимо старушка. Да ну и ее тоже к черту.

Саше очень захотелось спрятаться, хотя бы под лавочку, лишь бы скрыться из глаз. Но не полезет же он туда, в самом деле.

Он поднялся, кое-как утер нос и глаза. Знал он одно местечко неподалеку. Если свернуть в сквере с тропинки и пройти чуть дальше, можно попасть в небольшую рощицу с полянкой. Шум города туда не долетает, люди не доходят, и можно притвориться, будто ты в настоящем лесу. Один.

Саша добрался до полянки, полной гудящих пчел и нежных цветов, и разлегся в траве лицом к небу. Отдельные слезинки еще катились по его щекам, но навзрыд уже не хотелось. Он глубоко задышал – все-таки это помогает. Ну и что, что цветы? Могли бы, например, расти кактусы. Наверное, это больно.

Небо сияло цветом незабудок, сладко пахло медом. Саша прикрыл глаза – он очень устал, захотелось вздремнуть. Цветы не растут сверху вниз. Да уж.

* * *

Каждое утро Рита выходила во двор, чтобы сделать какую-нибудь привычную ей странность. Обычно она писала что-то, что приходило ей в голову невзначай, после долгого сна, палочкой или мелком. Так она показывала миру, что существует – пусть знает, даже если он никогда не добьется от нее ни звука. Ведь «ни звука» вовсе не означает «ни слова». А слов Рита знала много, и они плясали в ее голове по-всякому. Дома она исписывала тетрадки, но мать отправляла их в мусорку всякий раз, как прибиралась. Она не видела, как танцуют слова, да и вообще мало что видела – удивительно, каким иногда можно быть слепым, имея пару вполне здоровых глаз.

Когда Рита особенно сердилась на маму за то, что та снова повыкидывала ее слова, она шла гулять в сквер – деревья тоже знали много слов, и тоже не могли произнести ни звука.

Вот и сейчас она сошла с тропинки и ходила по траве, ловила солнечные лучи и слушала деревья. Интересно, что с тем мальчиком, который подарил ей цветы? Он был единственным, с кем ей удалось так славно поговорить, хоть и сказал он, что ему плохо. Зато потом сказал спасибо, а ведь так говорят только когда хорошо. Она недавно написала снова: «Привет! Как дела? Тебе лучше?» Но это послание осталось без ответа.

Сегодня деревья говорили как-то особенно гармонично. Да и всё вокруг было приятнее и светлее, хотя обыкновенно здесь и так было приятно и светло. Рита вышла на небольшую полянку, над которой гудели пчелы. Сладко пахло нектаром, и сюда совсем не долетал шум города – можно представить, будто ты в настоящем лесу.

На полянке росли незабудки. Десятки десятков нежно-голубых цветочков, как будто кто-то случайно рассыпал в этом месте очень много семян, и все они проросли. Такие же цветы подарил ей тот мальчик. Красивые.

Незабудки смотрели прямо в небо, симпатичные, нежные, особенные. Девушка провела рукой по цветам – те отозвались словами, которые никак не могли бы стать звуком. Но Рита услышала.

«Тебе лучше», – подумала она и тихо рассмеялась.

Ярчук

Он бежал с другого конца двора, здоровенный, черно-белый. Алиса ничего не понимала в собаках, но на всякий случай захлопнула приоткрытую калитку.

– Тю, да не бойся ты, это Мишка, – дед Яков распахнул калитку настежь и подтолкнул Алису во двор. – Добрая душа, максимум – обслюнявит или лапами на плечи встанет.

На вид Мишка весил, как настоящий небольшой медведь. Сердце у Алисы екнуло, но пес подбежал к ней, махнул хвостом и смирно уселся, вывалив язык.

– Ну привет, Мишка, – девушка осторожно протянула руку и потрепала пса по голове. Он оказался теплым и мягким, как плюшевая игрушка.

– Вот и славно, – прокряхтел дед Яков и потащил к дому чемодан с вещами гостьи.

Алиса осталась во дворе. Конец лета наполнял воздух запахами – сладко спели яблоки, наливался чернотой и сахаром виноград, сохла под солнцем пряная скошенная трава. Засуха уже коснулась зелени своими раскаленными ладонями – листья местами зажелтели и пожухли. Но все равно жизни здесь было больше, чем в степях, которые Алиса видела из окна дряхлого «пазика» по дороге сюда.

Дед Яков и его жена, бабушка Глаша, в общем-то, никакими родственниками Алисе не были. Всего-то родители ее отчима, и видела она их только раз, на его с мамой свадьбе. Городскими они никогда не были, жили и вели хозяйство в селе на солнечном юге. Мама сейчас лежала в больнице на последнем месяце беременности: были какие-то проблемы, в которые Алису не посвятили. «Новый папа» проводил все время на работе или с мамой, а до нее, ученицы восьмого класса, дела никому не было. «Девочке будет полезно побыть вдали от города», – решил отчим и отвез ее на автовокзал. Ну и пускай.

Алиса почувствовала, как кто-то привалился к ее ноге – это Мишка напомнил о себе и подставил голову, чтобы его почесали. И правда, добрая мордаха. Ух и тяжеленный же он!

– Алисонька! – с крыльца суетливо сбежала баба Глаша, на ходу вытирая руки о цветастый фартук. – Вот же молодец девочка, приехала! Пойдем-пойдем, я обед сготовила, комнатку твою прибрала, проходи.

У самого крыльца стояла собачья будка, и Алиса подумала, что это Мишкина, но вот она подошла ближе, и оттуда вылез еще один пес. Весь черный, гладкий, уши торчком. Только над каждым глазом по белому пятнышку.

– Гром, свои! – баба Глаша махнула рукой, тот сдержанно вильнул хвостом: «Ладно, мол, свои, так свои», – и вернулся в будку досыпать.

– Любят у нас на селе собак, их тут полным-полно в каждом подворье. Ну, пойдем.

И они пошли. В крепкий кирпичный дом, в ухоженные уютные комнатки, где повсюду был разложен урожай. В прихожей, где попрохладнее, – ящики со спелыми яблоками, в банках уже солились огурцы с помидорами, а в «своей» комнате Алиса обнаружила под кроватью тыквы.

– В подпол без дела не ходи, – предупредила баба Глаша, – там вино из ягод бродит, света боится.

Да пожалуйста, не очень-то и нужно.

В гостях у неродичей оказалось на удивление приятно. Ненадолго Алиса даже перестала чувствовать себя брошенной вещью – теплые и широкие были объятия у этого дома. Но скоро она обжилась, привыкла, и все вернулось – не спасали даже радостные веснушки в отражении, которые всегда так смешили маму. В четырнадцать лет ты уже вышел из детства, но пока никуда не дошел, болтаешься в этом «между», не зная, куда идти дальше. А у всех мыслей и чувств отрастают острые колючки, и они жалят и мучают, и никак их не выбросить. Ну и пускай мама и отчим живут своей жизнью, у них теперь будет новый ребенок. А Алиса как-нибудь обойдется. Не нужен ей никто.

По утрам в ее комнату повадился приходить Мишка. Гремел когтями по деревянным половицам, ставил лапы на кровать и принимался будить – бодал Алису в бок до тех пор, пока не пробирался под одеяло. Он касался ее холодным мокрым носом: «Хорош валяться!» – и они вместе шли проживать деревенское лето. Сверстников в селе почему-то не было, и плюшевый Мишка стал ее единственным компаньоном.

Как-то утром баба Глаша, возившаяся на кухне с пирогом, заметила:

– Вон тебя как Мишка-то полюбил, всюду за тобой хвостом. Дорогого это стоит, Алисонька, собака – это рождение души.

Алиса, задумчиво жевавшая лепешку, очнулась и заметила, что Мишка уже налил под столом лужу из слюней. Клянчил.

– Как это – рождение? Всю жизнь, что ли, рождение?

– А вот так, – баба Глаша чистила и резала яблоки и бросала их в жидкое тесто, рассказывая между делом. – Собаки потому и важны, что в них души зреют. Ты глянь, какие мы похожие. Мяса бросишь – хвостом тебе завиляют. Как собьются в стаю – так дуреют. Кто много лает – не кусает, а кусают молча и по научению. А еще часто они любят да погибают за тех, кто этого совсем не стоит. Знакомо?

Ну, может, и похожи. И что с того? Алиса посмотрела на торчавшую из-под стола здоровенную Мишкину голову и сунула ему кусок лепешки, смазанный паштетом. Тот заглотил подачку за долю секунды и тут же снова уставился на Алису – ну дай, дай еще!

А баба Глаша продолжала, смазывая сливочным маслом форму для пирога:

– Говорят же, что собаки на хозяев становятся похожи – так это оттого, что нутро у них как губка, восприимчивое ко всякому. Вот и растишь не собаку, а кого-то будущего. Коли бить да злить – скотина потом где-то родится. А Мишка вон, – она махнула рукой под стол, на пса, – такой славный из него человек выйдет. Вот так мы тут верим, Алисонька. Потому и собак на селе много – в заботу их надо.

– Интересная теория, – улыбнулась Алиса. А какой тогда она была собакой? Наверное, и не собакой вовсе, а волчицей. Одиночкой, искусной охотницей и владычицей полной Луны. Ну точно.

В один из дней все обитальцы дома сидели во дворе; дед Яков привез с поля целый прицеп подсолнечных шляпок, каждая размером с Алисину голову. Желтые лепестки уже пожухли, зато семечки налились тугой силой, пора было доставать их из солнечной горницы.

Расстелили огромный кусок брезента, вооружились колотушками. «Крестовый поход за семечками», – решила Алиса. Баба Глаша показала: нужно бить палкой по шляпке, пока все семена не выйдут, и приниматься за следующую. Ничего сложного.

– Прямо вот чтоб дух из них весь вышибить этой колотушкой, до последней семки, – хохотнул дед Яков.

Принялись за дело, и двор наполнился глухими стуками. Пахло подсолнечником, но не так, как привыкла Алиса, не маслом и не жареными семечками, а чем-то свежим, сладковатым, хотя таким же тягучим. Из-под умелых рук стариков семечки вылетали на брезент, как из пулемета.

Мишка и Гром лежали поодаль, под яблонями, с ленцой наблюдая за странным людским занятием. Скрипнула калитка, собаки заворчали, но не поднялись, видно, почуяли знакомого.

Во двор зашел невзрачный мужичок, худой, нескладный, и только потом постучал по забору, привлекая внимание.

– Хозяева, можно?

– А! – дед Яков отложил работу. – Ты, что ли, Василич? Заходи, заходи.

Мужичок немного помялся, но подошел.

– Яков, я на минутку. Мои там ждут, – он махнул рукой куда-то за забор. – Теща у меня преставилась нынче. Ну, возраст, хвори, ничего не попишешь.

– Ох, соболезную, Василич.

– Да, да… Так мы это, похоронами сейчас занимаемся. Вы приходите помянуть через два дня. Я вот хотел попросить у тебя, Яков, Грома на девять дней. Можно же? Не откажи.

Дед Яков почесал затылок, посмотрел на пса. Солнце играло на лощеной шерсти, и она блестела, как обсидиан.

– Бери, конечно, какие вопросы. Только корми исправно. Гром! Ко мне.

Гром подошел и завилял хвостом. Дед Яков привзял его за толстый кожаный ошейник.

– Пойдешь с Василичем, у него поживешь, понял? Веди себя хорошо. Я тебя потом заберу, да? Ну, молодец парень.

Он сходил за поводком, пристегнул Грома и протянул другой конец Василичу – пес, наученный хозяином, послушно пошел за незваным гостем. Когда мужичок уже закрыл за собой калитку, Мишка что-то едва слышно проскулил.

– Не нуди, дружок, – заверила его баба Глаша, продолжавшая выбивать семечки как ни в чем не бывало, – вернется твой братец через несколько дней.

Мишка только вздохнул и тоскливо уставился перед собой, положив морду на лапы.

Все это время Алиса, отложив колотушку, недоуменно глядела на происходящее. Это с какой такой радости он собаку забрал?

Дед Яков вернулся на свое место и принялся было снова за работу, но Алиса не спускала с него глаз.

– Не переживай, дочка. Василич его через девять дней вернет. Он за ним хорошо присмотрит, такой собаки больше ни в одном селе по округе нет.

– Ты колоти давай, дед, – проворчала баба Глаша, – нечего девочке глупостями голову забивать. Традиция у нас такая, традиция, и ничего больше.

– Ну, расскажите, что ли, а? – стала просить Алиса. – Мишка вон расстроился. Зачем вы Грома отдали?

Дед переглянулся с супругой, что-то прокряхтел и, принявшись наконец за подсолнухи, стал рассказывать:

– Ну так слушай, Алиса. Гром – не простой пес. У нас такие ярчуками зовутся. Редко ярчук рождается – он должен быть первым в помете, да у той мамки, кто сама первой была, и так дальше, до девяти колен. А еще пятнышки у него над глазами видела? Сам черный как смоль, а пятнышки белые, как вторая пара глаз. Двоеглазка. Так вот, в наших землях верят, что ярчук – пес-духовидец и борец с нечистью.

– Ох, дед, не увлекайся.

– Цыц. Так вот, видит он духов всяких, а еще ведьм, леших и прочую гадость, которая навредить может. В пасти у него волчий клык – только он и может нечистую забороть. А под шерстью две змеюки ползают…

– Яша! Ну что ты уже совсем в сказки скатился, как в овраг, – не остановить, – баба Глаша погрозила мужу колотушкой.

– Ладно, ладно. Про волчий клык не знаю, зубы у Грома как зубы, только нёбо все черное. Но берут нашего ярчука на девять дней всякий раз, как покойник у кого в семье появляется. Якобы чтобы нечисть отогнал да душу постерег, а потом проводил. Вот такая история.

Алиса едва сдерживала улыбку, слушая, как дед Яков рассказывает небылицы с серьезным и загадочным лицом. Ярчук! Но это хотя бы интересно.

– А что же Мишка? Не ярчук?

– Да куда там, дочка, они хоть и от одной мамки, но совсем с разных полюсов. Он не с нечистью борется, у него поважней задача: душу вырастить. Как и у каждой прочей псины, окромя Грома.

Много еще Алиса потом думала об этом. По ночам ей иногда стал сниться Гром-ярчук, с красными глазами и оскаленной пастью; он неизменно бросался на какое-то чудище и побеждал его – страшно до дрожи. Но потом ее как ни в чем не бывало будил Мишка своей наивной добротой, и на сердце у Алисы становилось легче.

На десятый день во двор снова пришел Василич. Один.

Баба Глаша увидела его и тут же выбежала на крыльцо:

– Ты что, окаянный? Где Гром?

Мужичок помялся и беспомощно развел руками. Алиса видела его из окна, и этот жест отчего-то показался ей мерзким.

– Ты не сердись только. Не наша вина. Был с нами ярчук все дни, дома, следил, как надобно. А вчера вечером раз – и нету его. Убег.

Баба Глаша ухватилась рукой за перила, то ли для равновесия, то ли чтобы не кинуться на пришельца с кулаками. Дед Яков уехал на рынок торговать, и хорошо, что он этого не видел.

– Как убег? Куда? У него мозгов побольше, чем у тебя будет, Василич! Неужто увел кто? А ну отвечай!

Она все же спустилась по ступенькам и решительно двинулась на гостя. Мишка, спавший под яблоней, поднялся и глухо заворчал, предвещая недоброе.

– Может, и увел. Сама знаешь, ярчук – зверюга редкая… А может, и ведьма какая…

– Я тебе как дам сейчас ведьму! Уходи-ка ты отсюда. Иди и ищи его по селу, и чтоб ноги твоей здесь не было. Яков из тебя всю душу вытрясет. Как хочешь, так и ищи!

Василич немного помялся, промычал: «Мда», – и юркнул в калитку. Баба Глаша без сил опустилась в плетеное кресло во дворе и стала отрешенно смотреть перед собой, бормоча: «Куда ж ты подевался, Громушка, ну куда?»

Алиса подошла к ней.

– А что, могли украсть Грома? Зачем, это же сказки всё.

– Ох, дочка, – баба Глаша вздохнула, – не знаешь ты, как в селах верят в сказки. Если бы сам сбежал, как Василич говорит, давно бы дома был. Как пить дать увели.

Дед Яков вернулся уже на закате с пустым прицепом и в хорошем настроении. Но увидев на крыльце Алису и свою жену, нахмурился – тучи над чужими головами он всегда примечал исправно.

– Чего делать-то, Яша? – спросила баба Глаша, закончив свой рассказ.

Дед Яков почесал затылок, шумно подышал. Кинул взгляд на Мишку – тот смотрел на хозяина, склонив голову набок, будто ожидая команды.

– Надо пойти его искать! – воскликнула Алиса.

– Ночь почти. Да и права Глаша, бегай он сам по себе – давно бы дорогу нашел.

– Ну а вдруг он во дворе у кого сидит, привязанный? Услышим – воет, лает. Ну и что, что ночь? Не ведьма же нас схватит с лешим, ну честное слово. Пойдемте.

– Отважница ты, Алиса. Но по ночам шастать не дело, тем более ярчука искать по всем закоулкам. Завтра будем думать. А сейчас – спать.

Иголки внутри Алисы закололись со страшной силой – как же так! У них собака пропала, а они на боковую? Вот и сын у них такой же, все бы с рук сбыть беспокойство, а что там дальше – наплевать. Слова внутри нее заметались злыми ежиками, но она вовремя прикусила язык. Ну и пускай.

– Как скажете. Тогда спокойной ночи, – процедила она сквозь зубы.

– Спи крепко, дочка.

Так и разошлись. Тоже мне, «хозяева». А если Грома и вовсе увезут из села, а если его Василич все же к рукам прибрал, а если…

Часа полтора Алиса лежала в темноте комнаты, глядя куда-то в потолок и перебирая все эти «если». Мишка тоже не спал – обычно он громко сопел, похрюкивал и причмокивал во сне, а сейчас лежал тихо и даже не шевелился. В доме стояла тишина – тягучая, плотная, хоть ножом режь. Только на другой стороне дома храпел дед Яков.

Алиса опустила босые ноги на прохладный пол.

– Не хотят они Грома искать, – прошептала она, – пускай. А мы пойдем. Да, Мишка?

Тот уже поднялся на лапы и завилял хвостом. Алиса оделась, нашла зарытый в вещах фонарик, пощелкала выключателем – светит ярко. Хорошо, значит, батареек хватит на сегодняшнюю вылазку. Что еще брать с собой, Алиса не представляла.

Крадучись они вышли из дома; Алиса замирала от каждого скрипа половицы, прислушивалась: не проснулись ли старики? Входная дверь стала главным препятствием – открывалась и закрывалась она туго, с усилием и шумом. Мишка еще своими когтями гремит… А ночью все звуки на порядок громче, резче и бьют по ушам – как тут не услышать? Но обошлось.

Они вышли в ночь.

Черное небо было щедро присыпано звездной пудрой – даже Млечный Путь различим. Тепло, кузнечики стрекочут, ни ветерка. И темно – фонарей в селе не было.

Девочка и пес вышли со двора и направились вперед, мимо чужих домов, по неровной широкой дорожке. Скоро Алисе стало неуютно держать перед собой фонарик: так весь мир сужался до этого пятна света, а вокруг – будто бездна из пустоты. Она погасила фонарь. Ночь оказалась немного подсвечена луной. Постепенно глаза привыкли и уже различали и дорогу, и дома, а не только их силуэты.

Они прошли из одного конца села в другой и обратно – не было ни души, ни звука. Мир спал. Мишка шагал рядом, принюхивался, время от времени настораживая уши куда-то вдаль.

И тут, уже собираясь повернуть обратно к дому, совсем на окраине села, Алиса заметила их. Кто-то – ну явно человек – шел прочь от села, медленно и вразвалку, как будто нехотя. А следом за этим кем-то шагал пес – толком не различить, тот или не тот. Но стоило только взглянуть на Мишку – он весь подобрался и неотрывно смотрел на парочку впереди, – стало понятно, что это и есть Гром.

Сердце у Алисы заколотилось, а по спине побежал холодок – и что дальше-то? Наскакивать с кулаками, кричать, звать деда Якова? Подумать об этом Алиса еще не успела.

Но Мишка уже все решил наперед – он рванул к брату, рысцой, на удивление не создавая никаких звуков. Не рычал и не лаял: кажется, нападать он и не собирался. Делать нечего – Алиса двинулась следом. Песчаная стоптанная дорожка ярко выделялась в ночи, а больше ничего и не было видно, кроме звезд где-то в небесной бездне.

Когда до цели оставалось совсем немного и Гром уже, кажется, их заметил и повернул голову, Алиса собралась наконец с духом. Раз надо отбить пса – значит, надо. Мишка поможет. Она включила фонарик и направила его на человека.

– А ну-ка, стойте! Это наш пёс, куда вы его?

Луч света выхватил из темноты пожилую женщину – крупную, с круглым недовольным лицом. Ее темное платье выглядело истрепанным, а пухлые руки неприятно болтались, как будто владелице было трудно с ними совладать.

Но главное, что заставило Алису удивленно замычать, – свет фонарика… просвечивал сквозь нее. Нет, не как через стекло, а совсем немного, едва растворяя ее туловище в воздухе. Мираж, не иначе – Алиса часто заморгала, чтобы прогнать видение. И, кажется, отпустило – женщина как женщина. Только какая-то неприятная, склизкая и несобранная, как раздавленная жаба. Алиса видела такую в детстве – один мальчишка тогда переехал жабу на велосипеде. Зрелище было мерзкое.

Еще она успела заметить, что Гром, оказывается, и не был под принуждением. Его никто не вел на поводке – он сам шел за женщиной следом.

– Ох, деточка! – вдруг заворковала она. – Так я ж его никуда, милочка! Я домой иду, а вот он меня все преследует и гонит вперед, гонит, шагу ступить не дает с тропки. Ты бы забрала его, а?

Ничего не понятно. И куда это он ее гонит?

– Эй, Гром, – попыталась Алиса, – ты чего, а? Тебя там хозяева обыскались. Пойдем домой, малыш?

Она попробовала взять Грома за ошейник, но тот увернулся. Не зарычал, не отошел – просто взглянул на Алису как-то по-человечески и сделал шаг вперед по тропинке, коротко рыкнув на женщину. Нет уж, силой она его не потащит, мало ли что.

– Вы извините, он у нас такой, упрямый. А давайте мы все вместе вас проводим до дома? И вам спокойнее будет, и Гром угомонится.

По лицу женщины проскользнула тень – кажется, предложение оказалось ей не по нраву. Она сделала короткое резкое движение – хотела сойти с тропы, но Гром не позволил, пересек ей путь.

– Ладно, – процедила она недовольно, – давайте всей шайкой-лейкой меня провожать. Провожатые.

Грубо, конечно, но будешь тут грубым, когда тебя чужая псина куда-то гонит. Ладно. Ну, подумаешь, тетка-хамка. Бывает.

И они пошли в ночь – странная женщина, следом Гром, Мишка и Алиса. Но почему-то шагали в сторону от села, а там, кажется, не было никаких домов и дворов. Так куда же они ее провожают? Луна освещала путь, а включать фонарик Алиса боялась – вдруг свет снова пройдет сквозь эту женщину, да так она и останется полупрозрачной? Нет уж. В темноте как-то спокойнее.

Совсем скоро послышался шум бегущей воды – и правда, впереди показалась речушка, скорее даже ручеек. Тропинка упиралась в небольшой деревянный мостик, а на том берегу было, кажется, поле и лесок, насколько позволяла разглядеть ночь. Но совершенно точно никаких домов.

Женщина, почему-то озираясь, пошла по мостику первая. Следом Гром – но он уселся посередине, над самой речкой, и следил, чтобы его подопечная продолжала идти. Мишка же и вовсе сел на самой тропинке, даже не собираясь подниматься на мост.

– Вы чего это, а? – удивилась Алиса.

– А это они меня, деточка, считай, довели. Вот и уселись, кавалеры. Ой!

Что-то загремело – кажется, женщина споткнулась на ступеньках и упала по ту сторону реки.

– Ох, милая моя, полетела и ногу подвернула, да так, что не встать! Помоги!

Да что же это такое! Алиса было дернулась вперед, но Мишка почему-то перегородил ей дорогу – легонько боднул головой и привалился всем туловищем.

– Так, ну-ка, не лезь. Жди тут.

Она обошла пса, когда тот нехотя отодвинулся. Но на мосту так же поступил и Гром – встал поперек дороги и ни в какую не хотел пускать ее на помощь.

– Ой-ой, деточка, помоги подняться старушке, так нога заныла – сил нет, – причитала женщина.

Алиса замешкалась. Неспроста же? «Ведьмы, лешие и прочая гадость…» – заговорил в ее голове дед Яков. Тьфу.

– Ну вы что, сговорились? Так. Гром. Сидеть! – Алиса постаралась вложить в команду как можно больше уверенности – баба Глаша говорила, что собаки больше слушают интонацию, чем слова.

И сработало – Гром уселся, как ему и приказали: ровно, лапа к лапе – хоть сейчас на выставку отправляй. Только проворчал что-то.

Алиса спустилась с моста – под бледным светом луны женщина сидела на земле, растирая ушибленную ногу.

– Сильно ударились? Давайте, поднимайтесь, – она подошла и взяла женщину под руку, надеясь, что ей хватит сил помочь той встать.

– Спасибо, деточка, спасибо, милая, – женщина крепко ухватилась за Алису, одной рукой за плечо, другой – за запястье, но как-то очень уж сильно, до боли.

– А ярчук твой сюда не придет. Сюда ему путь заказан, да. Мосточек ему не перейти. А ты перешла.

Что? К чему бы это?

Женщина все-таки поднялась, всем весом опираясь на свою помощницу – Алисе показалось, что спина ее сейчас сломается, как соломинка.

– Я же как хотела, – стала рассказывать женщина, отряхиваясь, – думала, проведу ярчука твоего. Он меня должен провожать, но теперь-то зубом своим не достанет, коли померла. Думаю, я от него – шасть! И вот тебе воля на веки вечные. Так нет же, – она еще сильнее сжала Алисино запястье – стало уже не на шутку больно.

– Отпустите, вы чего?!

– А тут ты, паршивка. Проводим, проводим. Да от такой шоблы никакой «шасть» не получится. Вот и пришлось мосток перейти. Ну ничего, ничего. Хоть тебя приберу. А ну! – она с силой дернула пленницу, собираясь уводить прочь.

Алиса закричала – как будто это все сон, как будто не с ней. Она попыталась извернуться и ударить женщину, но каждый раз как будто колотила воздух. Плохо дело. Страх сдавил ее горло, и она стала задыхаться.

Тут сзади кто-то подлетел – огромная лохматая гора. Алиса не сразу поняла, что это Мишка. Что случилось дальше – непонятно. Пес укусил женщину, по-настоящему сумел до нее дотянуться, и она разжала хватку. Алиса тут же выдернула руку и опрометью кинулась назад по мосту, к Грому – тот продолжал сидеть, как приказано, напрягшись всем телом.

Мишка боролся с женщиной недолго – в какой-то момент он еще раз клацнул зубами, и она… исчезла. Алиса моргнула раз, моргнула другой, помотала головой – эта жаба и правда как будто растаяла в воздухе. Что вообще за ерунда такая творится?

– Мишка! – тот стоял, высунув язык, и махал хвостом, крайне довольный собой. – Ты мой умница, Мишка, защитник! Ну, иди сюда, иди скорей! – она потом разберется с тем, чтобы объяснить себе произошедшее.

Но Мишка почему-то продолжал стоять на том берегу, только смотрел на Алису и махал хвостом.

– Ты чего? Ко мне, малыш, иди сюда скорей.

Не идет. Странно. Алиса было сама пошла к нему, но на сей раз Гром не просто перегородил ей путь: он крепко ухватил зубами ее рукав и потащил в обратную сторону – прочь с моста, к селу.

– Гром! А ну, фу, ты чего творишь? Мишка! Иди сюда быстро, ну? Гром, фу!

Так они и препирались, пока Алиса не сошла на тропинку, – только тогда ярчук отпустил ее.

Возмущенная и взъерошенная, она собралась снова перейти злосчастный мост. Только вот, развернувшись, обнаружила, что никакого моста больше нет. Ни моста, ни речки – поле и поле под Луной. И Мишки тоже нет.

У Алисы закружилась голова и задрожали коленки. Она включила фонарик – луч света заметался, как бешеный, по всем кустам, кочкам и зарослям – ничего и никого.

– Мишка! Ко мне! Мишка! Малыш!

Мишка-Мишка-Мишка…

До самого рассвета Алиса бегала по округе, звала Мишку, искала следы женщины, речки, мостика, ну хоть что-то. Но было все так же пусто и тихо. Мишка исчез.

Солнце уже взошло, когда Алиса и Гром вернулись домой. Дед Яков и баба Глаша уже вышли во двор – в селе жизнь начинается с первыми лучами. Придется все им рассказать как есть. Поверят ли? Ничего. Сейчас она умоется и пойдет обратно искать Мишку, может, с дедом поедут на машине вдоль поля – там далеко.

Они втроем сидели на крыльце. Алиса рассказывала, глядя в пол и потирая саднящее запястье – на коже уже выступили синяки.

– Мда, – только и протянул дед Яков, сворачивая самокрутку. Алиса еще ни разу не видела, чтобы он курил.

– Мишку, Алисонька, искать уж смысла нет. Он уже там. Тебя спас, а сам не выбрался. Видишь, как оно, – баба Глаша утерла платком влажные глаза.

Где – там? Как это, смысла нет…

– Это я виновата, – сказала Алиса, – я взяла Мишку с собой, мы пошли ночью Грома искать. Не послушала вас.

– Так нашли же его, дочка, нашли. Давно говорили, что теща у Василича – ведьма, да кто ж разберет – кто взаправду так говорит, а кто боком. Вы Грому помогли – сама же сказала, она хотела ярчука обмануть и навсегда здесь остаться, среди живых ходить. Много бы бед натворила.

– Это я виновата, – повторила Алиса и, устав сдерживаться, заплакала. Она наконец поняла, что произошло. Все острые иголки внутри нее вдруг превратились в ледышки, растаяли и потекли по щекам.

– Ничего, – баба Глаша погладила ее по спине, – ничего, поплачь. Ты не со зла, а Мишка… Эх… – она вздохнула и больше ничего не стала говорить. Дед Яков молча смолил, глядя вдаль и выпуская сизые дурные клубы дыма.

Где-то в глубине дома раздался телефонный звонок. Баба Глаша тяжело поднялась и пошла отвечать.

– Ну нет, нет, – дед Яков наконец подал голос и погладил Алису по голове, – не виновата. Хотела Грома найти, хотела женщине помочь. Кто ж знал про речку ту с мостком. У нас и речки-то никогда не было в округе. Особая та река, видать. Ярчук-духовидец на ту сторону вообще пройти не может, не его епархия. А Мишка вон, видишь, назад не прошел. Кто ж знать мог. Но молодец парень. Молодец. Тише, тише, дочка. Все своим чередом.

Все своим чередом. Если бы она послушалась, если бы не пошла ночью за Громом… Сейчас Мишка уже будил бы ее, бодая в бок холодным носом.

– Алисонька! – раздался голос бабы Глаши, она на ходу протянула ей платок, – Дочка, иди, к телефону тебя. На вот, высморкайся.

Собравшись с духом, Алиса подошла к телефону – зеленому, пузатому, с диском набора номера. Снятая трубка лежала рядом. И кому еще понадобилось звонить в такой момент. В ушах у нее шумело, говорить не хотелось, кто бы там ни был.

– Алло?

– Алиса, привет! – на том конце провода раздался радостный голос отчима. – Не буду томить – хорошие новости: у тебя родился братик! С мамой всё в порядке, с ним тоже! Четыре двести – здоровый мальчишка!

Братик. Родился. Слова доходили до Алисы медленно, как будто через толстенный кусок ваты. Братик.

– Мишка… – почему-то пробормотала она в трубку.

Отчим в ответ рассмеялся:

– Мишка? Ну что же. Пусть будет Мишка. Решено! Выезжай скорее к нам, мы соскучились.

Мишка. И правда. Братик Мишка. Собака – рождение души.

Посмотри на меня

Теперь я все больше люблю ночь. В ней тихо, а если и шумит что-то, так это потому, что иначе нельзя. Все ночные звуки осмысленные. Где-то вдруг щелкнет – может быть, это в щитке, в стене, или деревянная балка примеряется к новой влажности после дождя. Здесь скрипнет, там стукнет. И всё по делу.

А днем? Суета, шум, гам. Люди совершают массу бессмысленных движений. Говорят там, где можно бы и смолчать, шаркают, хлюпают носом, хрустят пальцами. И нет ведь в этом никакой гармонии, только сплошной шум. Поверить не могу, что я когда-то жаждал дня и не мог переносить ночи.

Однажды в нашем городе, не таком уж и маленьком, случилось культурное событие. Некто художник Мальцев, то ли Анатолий, то ли Николай, давным-давно уехавший жить в столицу, решил, что малая Родина должна познакомиться с его картинами. И если в Москве он был одним из многих, то в нашем городке слава его все-таки настигла. Устроили выставку во Дворце культуры. Торжественно открывал ее сам председатель горисполкома. По радио непрестанно сообщали, как сильны работы Мальцева, какие пронзительные взгляды у людей на его портретах и сколько настоящести в его пейзажах. Стояли в очередях перед зданием ДК, притопывали на морозе, но ждали. И каждый, наверное, ощущал свою причастность к этой новообретенной культуре: «Земляк! Его талант со мной одной крови». Город бурлил Мальцевым.

Я пришел домой с завода, где днями собирал всякие приборы. Моя работа там не настолько интересна, чтобы подробно о ней рассказывать. Собирал и собирал.

– Федя, – сказала мне тогда бабушка, ставя передо мной тарелку с борщом, – пойду-ка я завтра поглядеть на картины этого Мальцева. А то что же – вот выставка закончится, а я все проворонила.

– Баб Варь, ну вот охота тебе стоять на морозе? Там же часа два прождать можно.

Я почувствовал на себе ее упрямый взгляд – бабушка она была хоть и мировая, но перечить ей было себе дороже. Лучше уж молча есть борщ – вон какой вкусный. Со сметанной кислинкой, наваристый. И с ароматным черным хлебом – бабушка всегда густо натирала корку зубчиком чеснока, а мякиш сбрызгивала подсолнечным маслом и посыпа́ла солью. Язык проглотишь! Вот вспоминаю – и жуть как есть хочется.

– Охота, неохота, – уперлась баб Варя, – а собственное мнение я составить обязана. Чего по радио про него кудахчут непрестанно? Может, и за дело хвалят, но если он художник от слова «худо», я должна об этом знать.

Мне оставалось только вздохнуть. Да пускай идет, мне-то что.

Жили мы с бабушкой вдвоем в отдельной квартире уже много лет. Родителей давно не стало, а ей удалось воспитать меня человеком. Так она всегда говорила: «Федя, каким хочешь будь, но главное, чтобы человеком». Сама она была родом из крестьян, крепкая и рукастая, никакого труда не боялась. Институт, война, работа в больнице. С моих малых лет она читала мне книжки. Все мое детство мы учили стихи – я баловался, складывал башенки, кувыркался и бесился, а она сидела рядом на диване, читала то Пушкина, то Есенина. Учили с ней по четверостишию. Как сейчас помню: «Заколдован невидимкой, дремлет лес под сказку сна. Словно белою косынкой подвязалася сосна». Отчего-то баб Варя у меня ассоциировалась с этой сосной, да такой в памяти и осталась. Когда я подрос, она читала мне уже классиков. Наверное, я поэтому и вырос человеком.

На следующий день, когда я вернулся с завода, бабушка с порога сообщила мне свой вердикт:

– Знаешь, Федя, а Мальцев неплох. Глаза ему очень удаются. Там и природа есть, и всякие фрукты в вазах – ерундистика. А вот глаза у него получаются – загляденье. Как говорят, что вот у такой-то собаки взгляд человеческий, так и у его портретов. Человеческий. Есть там один, голубоглазый такой парень, ну шибко на тебя похож. У тебя такие же пронзительные глаза, Федя, такого же цвета. Смотрела и о тебе думала.

Она погладила меня по плечу. Широкая ладонь, теплая, крепкая. Скучаю я по этим ее прикосновениям, как тронет – так сразу всякая дурнота из жизни уходит.

– Ну ладно, баб Варь. Рад, что ты не разочаровалась. Ты поди чаю попей с мороза, я там вскипятил как раз. А я пойду построгаю.

– Иди, иди, Феденька.

Я в ту пору очень увлекся резьбой по дереву. Даже не помню, как меня осенило – «хочу по дереву строгать». Отец этим когда-то баловался, стамески от него остались, вот я и взялся попробовать. Добыл где-то липовую чурку. Не помню, вроде медвежонка сперва хотел вырезать. Все щупал деревяшку, и так, и эдак примерялся, как бы поудачнее стамеску приладить. Вручил бабушке что-то несуразное, все в липких пятнах – пальцы я себе тогда порезал крепко, а вышла полная ерунда. Но потом я понял, что все делаю не так. Пытаюсь вырезать головой, а надо сердцем. Дерево – такой материал, оно любит только сердце, а с холодным рассудком к нему подходить нельзя.

И я стал слушать, что же там прячется, в деревяшке этой. Водил пальцами по шершавой поверхности, держа стамеску там же, близко-близко. Я никак не мог надышаться деревом: липа – самая удачная древесина для резьбы. Пахнет сладко, сухо, сразу вспоминается все теплое, что есть в мире: чай, лето, мед, бабушкины руки. И так, спустя пару лет, уже не ерунда, а вполне годные фигурки стали выходить из-под стамески. И даже без пятен крови.

– Творец ты, Федя! – радовалась бабушка и потом в уголке тихонько всхлипывала – я все слышал. Но резал я и правда хорошо.

В тот вечер я как раз уселся за работу – нужно было доделать фигурку мышонка на коньках. Попросили смастерить для новогоднего детского праздника. А я все почему-то не мог забыть бабушкин отзыв о Мальцеве, про глаза. Это же очень сложно, правильно отобразить то единственное место на теле человека, где просвечивает душа.

За работой я расслышал звонок в дверь, баба Варя открыла:

– А, Гена, здравствуй. У себя, да, проходи.

Пришел Генка – мой друг, мы раньше вместе учились в школе. Здоровенный детина. Я и сам не маленький, но мне приходилось поднимать руку, чтобы взяться за его плечо. Он всегда наклонялся, проходя в двери – и тогда одежда на его спине натягивалась, я слышал, как трещит куртка или рубашка. Трещал под ним и стул, когда он устраивался поудобнее. Топал Генка прилично, а еще шумно сопел, когда о чем-то задумывался. Но он был добродушный. Приходил ко мне часто, рассказывал новости, читал мне то книжки, то журналы. В школе он никогда не любил читать и чаще болтался без дела, но как мы с ним сдружились, он вместе со мной перебрал все книжки, что нашлись в нашей домашней библиотеке. А теперь он и сам приносил мне новые, уже из городской.

Генка скрипнул дверью и сделал первый «топ». Так делал только он – всякий человек входит в комнату по-своему, не спутать.

– Здорово, мастер! – прогремел он. – Смотри, Джека Лондона взял. «Мартин Иден». Библиотекарша сказала, это про дурачка, который был такой упрямый, что стал умным и всего добился. Правда, она потом как-то так хмыкнула, я сразу подумал – какая-то должна быть заковырка в этой истории. Почитаем?

Я слушал его вполуха. В моем воображении всё плавали эти голубые глаза у неизвестного портрета. И чего меня это так зацепило? Я даже сам не заметил, как прервал Генку и брякнул:

– Знаешь что, я вот тоже очень хочу сходить на выставку Мальцева. Айда в субботу?

Генка издал странный звук, что-то среднее между смешком и фырканьем.

– Во дурак. Тебе-то на кой?

В своем рассказе я упустил один важный момент. Чтобы никто не подумал, будто Генка грубиян, я должен уточнить: я был слепым. Жил в полной темноте лет с тринадцати, когда мне засветили в голову снежком на школьном дворе. Снежок оказался с ледышкой и попал, видимо, куда не следует – постепенно я потерял зрение и вскоре оказался безвозвратно слепым. Поэтому нет ничего плохого в том, что Генка обозвал меня дураком. Идея-то, по сути, и была дурацкая.

Объяснить я ему (да и себе) так и не смог, на кой мне это надо, но мы все-таки пошли на выставку Мальцева.

Надо сказать, что я хорошо приноровился к своей слепоте. До работы доезжал сам, хоть порой и упирался палочкой во что-нибудь. Обычно в другого человека. Больше всего меня раздражали люди, нахально бравшие меня под руку на улице со словами: «Давайте я вам помогу». И сразу же принимались тащить меня так, что я терялся в пространстве. Но в самом же деле, это неслыханная наглость! А вы так же вырываете сумки из рук старушек с такой ретивостью, что хочется позвать милиционера? Добрые у нас в городе люди. Добрые и деятельные. Ужас.

Сложно было только в незнакомых местах. Вот и тогда я шел во Дворец культуры, держась за Генкино плечо. Я слышал, как вокруг шумел город, – так же, как и всегда. Людей в очереди в тот день было не так много. Но те, кто стоял рядом, беззлобно посмеивались и шептали: «Он-то чего здесь забыл?», «Нужно Мальцеву рассказать, что на его выставку даже слепые ходят». Я посмеивался в ответ – на чужие шептания я уже давно внимания не обращал. Пусть говорят что вздумается.

Внутри ДК было как-то глухо-шумно. Это когда все стараются вести себя потише, но из-за того, что этих «всех» слишком уж много, воздух вибрирует и шаркает, как шаркают десятки подошв, и так же шаркают все своим перешепотом, обсуждая увиденные картины. «Ой, гляди, это же как раз излучина нашей речки, узнаёшь?» – «Ш-ш-ш, да узнаю, не кричи так!» – «Неплохо, неплохо».

Запахи тоже все смешались – я чуял, что кто-то так и остался в меховых шапках, при этом сдав пальто, как и полагается, в гардероб. Непонятная мне и по сей день традиция. А мех после мороза особенно пахнет зверем, когда постепенно выветривается холод. Пахло духами, пахло нафталином, лаком, пропиткой для дерева – наверное, для картинных рам.

Выставка была на первом этаже ДК. Коридор шириной метров семь, а во всю его длину – картины. Я чувствовал, как отражаются звуки от стен – звонко, как мячики, отлетали от них голоса. Бетон, штукатурка, краска. Я мог точно сказать, где висят картины, – от них звук отражался мягче и слабее. Я держался за Генкино плечо, он медленно вел меня от картины к картине и описывал то, что на них изображено. Никак я не мог понять, чего меня сюда так потянуло. Но вскоре понял.

Пребывая в вечной темноте (к сожалению, я понимал, что это темнота, потому что потерял зрение уже взрослым), я иногда видел цвета. Нет, не видел, конечно, но вспоминал. В жаркий летний день мне было красно, в зимнюю стужу – бело, в хмурый заунывный дождь – серо. Такие простые ассоциации, понятные и ребенку.

И тут вдруг вдалеке через несколько картин я увидел пятно зелено-голубого цвета. Я помнил, что это мои любимые цвета, и бережнее всего хранил их в памяти, так не хотелось расставаться с ними навсегда. Потому что, скажем, малиновый цвет я на тот момент уже позабыл. Но это было пятно цвета и света, настоящее, и оно будто звало меня, что ли.

Я прервал Генку, который занудным голосом рассказывал мне про какие-то снопы, в которые крестьяне собирали урожай, и попросил вести меня вперед. Мы шли, и по тому, как напряглось Генкино плечо, я чувствовал его удивление. Но он все-таки молча вел меня туда, куда я просил.

Мы остановились напротив зелено-голубого пятна. Генка сказал, что это чей-то портрет.

– О, гляди-ка, глаза у него как у тебя, голубые. Не похож ни капельки, а глаза прямо твои.

Вот почему я так хотел сюда после рассказа бабы Вари: посмотреть в глаза какому-то портрету. И пока я стоял напротив картины, мне показалось, что появляются и другие цвета – где потеплее, где похолоднее. Все это вертелось пятнами, временами сознание дорисовывало смыслы. И мне уже казалось, что я вижу чье-то слабое очертание – скорее намек на форму, но это было настолько много, что я боялся вдохнуть. Моргать я тоже боялся – вдруг это все исчезнет? Я даже снял темные очки.

– Что, так лучше видно? – хохотнул Генка. Он иногда надо мной подтрунивал – я всегда его прощал.

Что-то связало меня в тот миг с этим человеком на полотне. Генка описал мне его как мог, но я не узнал в нем ни себя, ни кого-то еще из знакомых лиц, которые еще жили в моей памяти. Постепенно наваждение сошло на «нет», и я вновь оказался в густой темноте. Все-таки это счастье, что я не боялся темноты в детстве, иначе давно бы сошел с ума.

Мы прошли выставку до конца и стали возвращаться. Я попросил сказать мне, когда мы вновь пройдем мимо этого портрета, но больше я ничего не увидел и не почувствовал. Только внутри поселился какой-то холодок, но не жуткий, а даже наоборот. Холодок кваса или мороженого в жаркий полдень – такой, что хочется посмаковать. Я понес его с собой по зимним городским улицам, ведомый своим другом Генкой.

Той ночью я никак не мог уснуть. Я вообще теперь плохо спал. В первые слепые годы я, наоборот, стремился оставаться в кровати подольше, потому что сны видел в картинках. Только так я действительно еще мог видеть. Но и это прошло – звуки, запахи и ощущения от прикосновений вытеснили картинки даже из моих снов. Я все позабыл. С тех пор спать мне не хотелось. Тихая ночь была почти пыткой, ведь всё, что могло бы мне помочь понять, что я еще живой, спало. Спали звуки, спали громкие запахи. Я даже не был уверен, что стены все еще на месте, – вдруг начну шарить руками, а встречу только пустоту. Страшно.

После посещения выставки я и вовсе вертелся, как волчок, на накрахмаленной простыне. Меня одолевало странное чувство в мышцах: «Нужно что-то сделать». Это и не боль, и не ломота, а как говорят, «руки чешутся». Только где-то глубоко, как будто в самих костях. И это рвение непонятно куда и непонятно зачем никак не давало мне уснуть.

Я встал с кровати, сел за стол и включил настольную лампу. Да, знаю, зачем, если я слепой? Но я поступал так всегда – заветный «щелк» делал мир вокруг меня чуть более настоящим. Лампа, скрип ножек стула по полу. Я погремел ящиками, достал стамески и чистую липовую чурку. Руки по-прежнему «чесались». Я стал водить пальцами по древесине, слушать и вспоминать. «Ш-ш-ш». Такой же шелест где-то внутри, как и на выставке, только тише.

«Есть там один, голубоглазый такой парень, ну шибко на тебя похож. У тебя такие же пронзительные глаза, Федя, такого же цвета».

«О, гляди-ка, глаза у него как у тебя, голубые. Не похож ни капельки, а глаза прямо твои».

И дерево отозвалось – подушечки моих пальцев нащупали, что вот здесь должно быть плавное углубление, тут – выпуклая линия… Да, наверное, глаза вот на этом месте…

Я взял стамеску и принялся за работу. Липа говорила со мной, подсказывая, куда прикладывать лезвие, как его повернуть и когда убрать руку. Я резал так всегда, руки создавали у меня в голове… нет, не картинку. Но какую-то форму, которую я просто понимал, хоть и не видел.

Я просидел над фигуркой неизвестного парня с портрета не больше часа, и потом дерево умолкло. Так всегда бывало – больше, чем на час работы, меня не хватало. Я просто переставал понимать, что делаю.

Перед сном, когда я щелкнул кнопкой на лампе и свет погас, я как будто заметил разницу. Смутную – один оттенок черного сменился на другой, еще более черный. Показалось.

На следующий день после работы я снова пошел на выставку, попал внутрь уже незадолго до закрытия. На этот раз один. Я запомнил дорогу и возможные препятствия и ошибся всего несколько раз. Никаких зелено-голубых пятен не появлялось, но я знал, как дойти до нужного мне портрета голубоглазого человека. А может быть, мне так казалось, а на самом деле я простаивал напротив какой-нибудь другой картины или бездумно таращился в стену, а смотрительница зала лишь посмеивалась? Этого я не знаю. Но я был уверен, что стою там, где нужно.

Пока я всматривался в свою темноту, оттуда иногда будто что-то выплывало. Я действительно рассматривал портрет, пытался запомнить его черты, чтобы воссоздать потом в дереве. На обратном пути меня всё так же преследовали световые пятна. Один раз мне даже показалось, что я вижу, как мимо меня проплыли автомобильные фары. Конечно, машину я слышал и знал, где она едет, но свет немного попал мне в глаза. Или нет?

Когда позже тем вечером я включил настольную лампу, оттенок черного сменился на более светлый. Еще более светлый, чем он был накануне. В мою голову закралась осторожная мысль, но думать ее я не решался. Пусть лучше будет так, как будто мне все кажется. И снова ровно час я провел со стамеской в руках, в беседах с деревом и воспоминаниях о неизвестном мне голубоглазом лице.

На следующий день и дни за ним я проводил свои вечера точно так же. Сперва – на выставку, после – за стол. Я стал одержимым. Но мне уже не казалось, что я начинаю видеть. Я действительно начинал видеть. Все больше становилось световых пятен, все чаще я даже немного различал цвета. Тьма отступала. Когда я шел вечерами до дома, я хохотал над проезжающими мимо машинами – фары я уже запросто различал. Мне оставалось совсем немного – чем больше я работал над фигуркой портрета, тем больше видел.

Генка заходил все реже – вернее, это я отправлял его восвояси, потому что был занят резьбой. Он бубнил и ворчал, а как-то раз сообщил мне, что без меня прочитал «Мартина Идена». И там действительно была заковырка в сюжете, но он мне ничего не расскажет. И вообще, он уже сдал книгу обратно в библиотеку. Я не возражал: вечера так выматывали меня, что после работы и всех волнений, которые я испытывал за этот час, я валился в кровать от усталости.

Наконец, пришел тот вечер, когда я понял: это мой последний час работы над фигуркой. Я уже немного различал формы предметов и людей и даже мог свободно идти по солнечной улице (но в очках – свет больно бил по отвыкшим от него глазам).

– Баб Варь, – я зашел в ее комнату. Я видел, что она сидит под светом настольной лампы и, кажется, шьет. Такая же крепкая, по-крестьянски сложенная, как я помнил. Только голова вся седая – не волосы, а сплошное белое пятно. – А ты веришь в чудеса?

– М-м-м? – бабушка приподняла голову (расплывчатая фигура изменилась), – в волошбу, что ли? Болячку заговорить да жабой обернуть?

– Да нет. Именно в чудеса. Во внезапные исцеления, например. Что-то, что наукой не объясняется.

– Ну, Федя. Чудеса… В деревне, где я росла, знахарки чем только не лечили. И заговаривали, и травки давали пить. И хорошо, если обходилось без советов про куриный помет, например. И все равно даже это не про волошбу было, а про науку, только «знания» с другого конца. В больнице я сколько лет проработала. На войне всякое видала. Я тебе так скажу: нет чудес никаких. Для советского человека чудес и быть не может. Если нельзя объяснить, значит, наука туда еще не дотянулась. Но дотянется непременно. А ежели кто исцелился, хотя его уже хоронили, значит, крепкий духом, настоящий герой. Но чтоб чудеса… – она пожала плечами. – Нет, другое тут что-то. В чудеса не верю. А чего ты спрашиваешь-то?

Я стоял, слушал ее голос и улыбался. Потому что не только был окружен этим родным звуком, но и видел очертания лица, откуда этот звук исходил. Милое, родное лицо. И получалось так, что уже не пустота разговаривала со мной, а человек. Живой. Вот тут, прямо передо мной – человек.

– Чего ты застыл в улыбке, внучек?

– Ничего, баб Варь. Хорошо. Я понял, чудес не бывает. Бывают пробелы в науке.

– Вот ты мой молодец.

Я прикрыл дверь в ее комнату и уверенно направился к себе. Бывают чудеса, бабуль. Бывают. Завтра увидишь.

Подумав так, я сел за привычную резьбу. С деревянного портрета на меня уже почти смотрел человек, разве что не разговаривал. У него были волнистые волосы, у меня – прямые. Я был «помордастее», как говорила бабушка, а на портрете застыл более утонченный парень. Не похож ни капли, правильно Генка сказал.

Сегодня нужно было только доделать глаза. Те самые.

Закончил я быстро – и часа не прошло. Внутри у меня все трепетало. От фигурки исходило какое-то тепло: холодок, познакомивший нас в первую встречу, ушел. Утром. Все должно случиться утром. Я погасил лампу и в последний (как я надеялся) раз провалился в ненавистную пустую ночь, в небытие без нормальных снов. Ничего. Все изменится завтра. Все наконец-то изменится.

* * *

Когда я открыл глаза, стало очень ярко. Я был к этому готов, но все же зажмурился обратно. А как иначе может быть, когда возвращаешься в мир зрячих? Вокруг шумело – я подумал, что забыл закрыть на ночь окно и теперь в него слетаются звуки со всей улицы.

Телу было как-то странно. Непривычно. Я попытался потереть глаза руками и не смог. Осторожно я тогда разжал веки, пропуская свет по капельке.

И встретился нос к носу с каким-то человеком. Он был пониже меня. Лицо его я видел во всех деталях – немолодой мужичок, с седеющей щетиной, в очках, сдвинутых на кончик мясистого щербатого носа. Смотрит на меня и смотрит. Нет, ну это, в конце концов, неприлично.

Я хотел было сказать ему, что я недоволен таким вниманием, но и этого тоже не смог. По правде говоря, все что я мог – это видеть. Ну, еще немного слышать и чуть-чуть принюхиваться, но вяло, как будто особых сил во мне на это заложено не было.

Я отлично помню, какой ужас на меня тогда накатил. Сперва я подумал, что меня парализовало. Я не знал, за какую мысль ухватиться первой: за радость, что я снова зрячий, или за животный страх того, что не могу двигаться. Намного позже, когда я уже смог успокоить свои мысли, я узнал коридор ДК по звукам – метров семь в ширину, не больше. Бетонные крашеные стены, так хорошо отражавшие голоса. Люди в меховых шапках. На стене напротив меня висела картина с какими-то лесами и полями.

Я стал тем голубоглазым портретом. Да, бабушка. Чудеса и правда бывают – я доказал. Только какие-то уж больно жуткие. Ни пошевелиться, ни уйти, ни сказать, как мне опостылело, что все смотрят и смотрят мне прямо в глаза. Ничего нельзя, только видеть. Я долго свыкался, долго пытался сбежать или хотя бы закричать – тщетно.

Не знаю, что стало с настоящим мной. Один раз приходил Генка. Понятия не имею, что его привело, но он стоял передо мной битый час. Здоровый вымахал детина – бородатый, серьезный мужик. А был когда-то лишь краснощеким мальчишкой. Я знал, что это он тогда бросил злосчастный снежок. Всегда знал. До того случая мы едва здоровались, не то чтобы дружить. Но так же, как молчал он, молчал и я – держал про запас. Думал, я огорчу его этим фактом когда-нибудь, когда мы поссоримся и я буду на него зол. Но, по правде говоря, мы так ни разу и не поругались за все эти годы.

Я все смотрел на него, пока он не ушел, какой-то тоскливый, с поникшими плечами. Даже если со мной, настоящим Федей, что-то и стряслось – я об этом так и не узнал. Но я был уверен, что Генка позаботится о баб Варе, это уж точно.

Выставку работ художника Мальцева во Дворце культуры вскоре закрыли. И мне даже удалось немного попутешествовать. Странное дело: когда я ослеп, я запретил себе мечтать вообще обо всем. О том, чтобы повидать мир, чтобы встретить любовь, стать кем-то, кем я от себя не ожидал стать. Хотя нет, это-то как раз и получилось. И чего я раньше не мечтал? Замкнулся в своей темноте, как будто она меня на все лишила права. Дурак. Надо было мечтать.

Из одного Дворца культуры я отправился в другой. Там тоже все ходили и глазели, только места и света было побольше. Потом жил еще в каком-то зале. Даже отправился на чью-то дачу, и это было радостное время – я почти подружился с приютившей меня семьей. Но дачу забросили вместе со мной, и я долгое время провел в одиночестве. Потом – какой-то рынок, барахолка, пожалуй. Снова чей-то дом. И вот теперь место, где на меня опять глядят люди – невнимательно, вскользь. Как же хочется иной раз с ними поговорить. Но это не галерея, сюда приходят поесть и не сильно обращают на меня внимания. Наверное, ресторан.

В детстве мне всегда говорили, что у меня пронзительные, яркие глаза. Как весеннее небо. В следующий раз, когда вы увидите чей-нибудь портрет с голубыми глазами, неважно где, остановитесь на минутку. Всмотритесь – быть может, это я, Федя. Быть может, нам удастся немного поговорить.

Теля, Пашка, Ленинград

Теля сладко спал, свернувшись калачиком в ворохе никчемных драных пальто, мешков и прочего тряпья. Ему что-то снилось, и даже, кажется, приятное. В прихожей вдруг загремело – покатилось по полу что-то железное, следом донеслось бранное ворчание. Теля открыл глаза – кого там принесло? Еще заспанный, он приготовился бежать, если вдруг что.

Но в полутемную комнату зашел всего лишь Пашка.

– Сам расставил ведра, сам и вляпался, – добродушно пробасил он. – Вот, смотри, чего добыл.

И он протянул Теле тяжелый газетный сверток. Оттуда потянуло холодным мясом, развернул – колбаса! Толщиной с руку, с жирком, давно он такого не жевал!

– Ешь, ешь, – ухмыляясь, сказал Пашка, – я уже такую целую съел, свезло парочку стащить у мясника. Он такой любитель клювом щелкать, грех не прибрать.

Теля, а точнее Гришка Телешов, уминал колбасу, захлебываясь слюной, быстро-быстро, набивая рот до отказа. Уже несколько дней они с Пашкой перебивались крохами. Хлипкий Теля постоянно мерз, плохо кашлял и все больше спал, забившись в кучу тряпичного хлама, – так время шло быстрее. Только вот куда оно шло, он не знал.

Пару недель назад Теля и его приятель Пашка прибыли в Ленинград с Псковщины. Добирались зайцами, прятались под лавками поездов в постоянном страхе, что в череде шелестящих и топающих по полу сапог окажутся милицейские. Тогда несдобровать: сгребут и поколотят. Но обошлось.

Теля и Пашка были беглецами – удрали из детского дома под Псковом. Пашке было уже шестнадцать. Теле – двенадцать, но почему-то по всем спискам он проходил как четырнадцатилетний. «Ну, хлипкий такой, хворый. Зато кормить много не надо», – говорили воспитатели, и действительно кормили его меньше других. Жилось там тихому Теле несладко: колотили «старшие», колотили воспитатели, даже один раз досталось от директора. Мать Тели, до того как заболеть и покинуть сына, была учительницей, а в молодости и вовсе гувернанткой у какой-то важной птицы. Так что Теля читал, писал и говорил складно, за что обычно и бывал бит. И только один Пашка за него вступался.

Колбаса закончилась быстро. Стало теплее. И хотя в разбитые окна залетал мокрый ветер августа, с набитым брюхом оно как-то лучше. Только вот живот заныл от такого изобилия.

– Спасибо, Пашка. Не придумал, чего теперь делать?

Тот в ответ угрюмо пожал плечами. Коренастый Пашка, веснушчатый и курносый, был рожден для того, чтобы смеяться и веселиться. От его улыбки всегда становилось не так страшно, а пара добрых фраз возвращала Теле надежду. Но сейчас и он поник, и казалось, будто кто-то украл и слопал солнце.

Пашка родился здесь, в Ленинграде, только тогда он еще назывался Санкт-Петербургом. Вскоре город стал Петроградом, и военные настроения ударили по семье кондитера Рихтера: полустершееся воспоминание Пашки – как его родителей под конвоем уводят прочь. На шее у него на шнурке болтался ключ – вроде от дома. Чудом он не потерял его за эти годы. Где только ни мыкался Пашка потом – и по приютам трудолюбия, и по улицам, пока его не отловила милиция. Его затолкали в холодный вагон и отправили почему-то под Псков, в детский дом. Там он и познакомился с Телей.

Приютская жизнь оказалась хуже собачьей – пока на нужды детей шла с верхов то копейка, то булка, значит, воспитатели были пригреты. Пашка слышал: где полагается семь рублей, тратят три, а четыре – в карман, где 200 граммов хлеба дают – до нужного рта доходит 50. Директор как-то взял пришедший материал, да и пошил всем своим братьям и сыновьям новые брюки. А воспитанники ходили драные, спали по трое на худом матрасе, бани не видели неделями и делили одну ложку на десяток человек. «Вот, Теля, – сказал тогда Пашка, показывая другу ключ на шнурке, – ключик есть, осталось дом найти». И они зайцами убежали в Ленинград. Но город не дал им ничего, кроме бесприютной воли, – дома своего Пашка не нашел, а там, куда было сунулся, припомнив что-то, крепко отхватил метлой от дворника. Так что они заняли одно из разграбленных и осиротевших зданий, благо таких здесь было достаточно.

– Делать-то что-то надо, – Теле теперь было сложно смотреть на поникшего Пашку. Он покрепче закутался в обрывки старого пальто – они натаскали тряпья возле какой-то прачечной.

– Я на завод было подался, так меня оттуда пинками – мол, глянь на себя, сам как чушка, и веры тебе нет. А я ведь при мастерской был на Псковщине. Да что там, – Пашка плюнул на пол, – вокруг такой бардак и заваруха, кому мы нужны.

Снаружи в прихожей снова загремело ведро – там было темно, и проскользнуть незамеченным мимо такого «звонка» было невозможно. Послышались голоса.

– А ну, дуй в угол! – Пашка замахал на Телю руками, расставил ноги пошире и сжал кулаки.

– Ох ты ж, и чего это у нас тут?

В комнату ввалилась шайка подростков – таких же оборвышей, как и сами «жильцы». Побитые, чумазые, кто с папиросой, кто с ножом за поясом.

– Смотри, ребзя, хатка-то занята! – Вперед вышел высокий и долговязый, видимо, вожак. Пашка молчал и ждал.

Пришельцы загоготали, рассредоточились и стали обходить комнату, ища, чем бы поживиться – отбрасывали ногами газеты и книги, переворачивали ящики, ворошили тряпье.

– У нас ничего нет, – пискнул из угла Теля. Пашка сверкнул на него взглядом, мол, молчи уж.

– А вот это мы сами установим. Чего это? – Вожак поднял газету из-под колбасы, понюхал. – Посмотрите-ка, какие у них тут деликатесы, на колбасах порося откармливаются!

Телю мелко затрясло. Пашка по-прежнему молчал, озираясь то на одного, то на другого, готовый драться в любой миг.

– Ну-ка, ребзя, ищи охотнее! Тут граждане на отменных харчах сидят.

– Нету у нас ничего! – прорычал Пашка. – Одну палку стащил, мы ее съели. До этого три дня ни крошки во рту. Убедитесь, что пусто, и проваливайте.

Вожак встал напротив Пашки – такой же высокий, только худой. Стал смотреть прямо в глаза – ни дать ни взять псина, вызывающая сцепиться. Казалось, он размышляет, не дать ли Пашке в морду. Не дал.

– Где колбасу стырил?

– В Сенновском лабазе на Международном. Мясник там раззява. Хочешь – иди попытай счастья. Мне не жалко.

– Ого-го, Сенновский. Наши только по Апраксиному двору шарятся, да там ерунду разве что увести можно, рыночек все же. А тут витрина, все дела? Ловкачи.

Стайные бездомыши прошерстили все от пола до потолка, прошлись по другим комнатам, но ничего не нашли.

– Ну ладно, – смягчился вожак и протянул Пашке руку, – меня Волькой звать. Мы с ребятами из Республики Вольных. Так называемся. Обитаем тут неподалеку, дом сразу за мостом, ближе к Мойке.

Пашка не стал сразу пожимать руку Вольке – думал. Но потом все-таки ответил.

– Дом теплый, добываем всего в складчину. Харчи на всех поровну. Тут, брат, одиночкам не выжить. Хотите стать частью Республики – несите пять палок колбасы и добро пожаловать.

Волька собрал своих ребят, и они стали выходить из комнаты. Уже у порога вожак обернулся:

– А не принесете, так проваливайте. Мы тут хозяева, нам сторонние рты не нужны.

Они ушли. Теля молча сопел из-под груды тряпья. Он не хотел в Республику Вольных. Он хотел быть художником. Подумав об этом, Теля чуть не расплакался, но сдержался и зло утер нос рукавом. Пашка подошел и уселся с ним рядом, они молча послушали город. А что еще остается после таких потрясений?

С улицы доносился чей-то недовольный крик, вот процокала лошадь, вот ветер задул в щель так, что запел в ней. Гудели машины, лаяли собаки. Ленинград жил, и они теперь жили в нем, но как-то незаметно, не до конца, не полностью.

– Знаешь, – нарушил тишину Пашка, – меня, когда в тот раз на улицах отловили, сунули сперва в приемник распределительный. И вот сижу я за столом, напротив меня дед какой-то в форме. И спрашивает, мол, кем ты стать хочешь в будущем. Я так подумал и говорю: «Летчиком».

Пашка достал из-за уха папиросу, повертел ее в пальцах и убрал обратно. Спичек не осталось.

– А этот дед ну просто глухой тетерев. Ему послышалось, будто я говорю: «Налетчиком». Так разбушевался, забузил, руками замахал. Выставил вон. А потом меня и сослали.

Теля впервые за долгое время рассмеялся:

– Ну чего же, Пашка, летчиком тебе не быть, а вот вольным республиканцем-налетчиком, пожалуй, запросто.

– Волька прав. Не выжить поодиночке. Сейчас лето, а зимой что? Куда, как? Жил я на улицах, Теля. Это стайная жизнь, никак иначе. Никому мы не нужны.

Теля почесал за ухом – в баню бы. Подумал немного.

– Ладно. Значит, завтра пойдем за колбасой.

Так было решено.

Новый день раскрасил город светом, ушло ненастье, солнце пекло. Теля даже стал меньше кашлять. Широкими улицами они шли, заглядывая то сквозь разбитые стекла, то в окна, в которых торчали какие-то цветы в горшках. Много всего было в ту пору в Ленинграде, и странные соседства встречались на каждом шагу. Но всегда как-то иначе пахнет в ведренный день, даже когда нет за душой гроша – ни у тебя самого, ни у твоего города.

– Погоди-ка, – Пашка свернул с пути, когда они шли по набережной. Спустился по ступенькам к реке, стал зачерпывать воду и умываться – лицо, шею, уши. Вода холодная, бодрящая – то, что нужно солнечным утром.

– Ты чего это, перед хищением колбасы решил физиономию начистить?

– Ага, и тебе советую.

Теля быстренько смочил руки, кое-как протер лицо и отошел от пристани – он не любил холодную воду.

Через дорогу от реки стояло огромное длинное здание, желтое, с колоннами. Оно было каким-то… великим, что ли. Теля не знал, стоят ли там внутри цветы, но разбитых окон точно не было. Наверное, там живут красивые люди – художники или профессора. Кто-то из того мира, где не надо пачкать руки и воровать колбасу.

– Это Академия художеств, – сообщил Пашка, вдоволь наплескавшись. – А вот, – он показал на две статуи у Невы на высоких постаментах, друг против друга, – это… грифоны, что ли. Хотя грифоны с крыльями. В общем, знатные чудища, и привезли их откуда-то из-за морей. Батя рассказывал вроде.

Две одинаковые статуи, лежащие львы – мощные тела, а вдоль них хвосты. Морды-лица были чудные – вроде и львиные, со звериным оскалом, а вроде и с тенью чего-то человеческого. На их головах сидели причудливые высокие шапки, а постаменты были изрисованы не пойми чем. Теля умел читать, но этих букв не знал.

Статуи стояли друг против друга, но показалось, что они смотрят прямо на него, причем с хищным любопытством, от которого ему, мальчишке, совсем некуда было деться. Странно, но Теля не испугался – ему очень захотелось ответить на любой вопрос, который ему зададут эти полульвы. Потому что он был уверен: они точно хотят что-то спросить.

– Эй, – Пашка шлепнул его по плечу, – чего ты? Пойдем.

– Пойдем, – пробормотал Теля и послушно пошел за другом. Нет, эти грифоны точно хотят о чем-то спросить.

По Международному проспекту вовсю катились телеги, месили грязь после недавних дождей. Фыркали лошади, били себя хвостами; Теля смотрел на них, и ему тоже хотелось вот так зафыркать. Еще и копытом ударить в знак несогласия со своими жизненными обстоятельствами. Пашка щелкнул его по уху: не отвлекайся.

Мясная лавка была на первом этаже крепкого длинного дома. Витрина, наверное, предлагала всякое, но ее закрывали люди – многие просто смотрели, не имея возможности купить. Но так хоть поглазеть на мясо, припомнить вкус. И справиться с искушением взять камень, швырнуть в стекло да и успеть урвать хоть кусочек, прежде чем тебе выстрелит в спину милиционер.

В животе у Тели заурчало – сейчас на него еще набросятся мясные запахи и станут безжалостно терзать и потчевать ложными надеждами. Нет ничего хуже, когда нос чует, глаз видит – а ничего не получает человек. Коварный обман.

У двери лабаза стоял здоровенный детина с дубинкой в руках и отгонял тех, кто пришел поглазеть на колбасу.

– Кажись, раззява-мясник не такой уж и раззява. Раз товар не уберег – теперь сторожа поставил. Да уж.

Пашка разочарованно пнул камешек, тот отлетел на дорогу в сторону мясной лавки. Не везет. Он оставил Телю стоять смирно, а сам стал околачиваться у лабаза – то так пройдет, то эдак, то с этого угла посмотрит, то с другого. Перебежав после дорогу и едва увернувшись от телеги («А ну, брысь, босяк!» – обругал его кучер) он вынес вердикт:

– Безуспешное это предприятие, Теля. Вот что, вернемся глубокой ночью, посмотрим, что к чему. Авось как-то и вывернется. А пока – айда завтракать!

И они весь день шатались по городу, где-то стащили пирожков и репы. Их приметил случайный милиционер, но Теля и Пашка давно уже сверкнули пятками и скрылись за семью углами.

Хороший был город Ленинград. В нем не было ничего чужого. «Смотри, – говорил он каждому, – я такой же, как ты. Ты оборвыш – гляди на мои разбитые окна и ободранную кожу домов. А если ты в жизни тепло устроен – так вот же мое величие, оно никуда не делось. Ты за искусство – так гляди по сторонам, я в каждом вздохе – искусство. Ты моряк, солдат, математик – смотри, ты всегда найдешь во мне себя». Ходили и глазели два оборванных мальчишки по Ленинграду, купаясь в солнечном дне, ища себя во вздохе, в лужице и в каждом окне.

Стемнело. Августовские ночи здесь не черные – они густеют до глубокой синевы, да такими и остаются до скорого рассвета. На Международном проспекте теперь было тихо, как и во всем остальном городе, только где-то вдалеке шумел кабак. Пашка опасался, что улицу будут патрулировать, но до мясного лабаза, кажется, никому не было дела. Раз плюнуть. Колбасы за витриной не лежало – на ночь всё убрали.

– Стой на шухере, Теля, на другой стороне улицы. Да головой верти почаще, а на меня не отвлекайся.

Теля так и сделал. Он видел, как Пашка подергал ручку двери – конечно же, было заперто. Вот его друг подыскал большой булыжник, тихонько стукнул по стеклу раз, другой, посильнее – будто примерялся. Наконец, замахнулся как следует – бах! – последовал оглушительный звон: витрина разбилась, стекло большими кусками осыпалось на мостовую. В ночной тишине этот шум впивался иголками в голову, в уши, в лицо, и каждый «дзынь» нещадно колол Телю, как настоящий. Он заметил, что Пашка пригнулся и замер, как кот перед прыжком, и, убедившись, что вокруг все стихло, влез в витрину и исчез в темноте мясной лавки.

Минуты тащились ленивыми клячами, и вскоре Теля, неустанно вглядывавшийся в темноту, стал вздрагивать от ударов собственного сердца. По всем углам ему мерещились тени, спиной он чувствовал, что вот сейчас его стукнет пуля, и несколько раз оборачивался. Пашки все не было.

Но тут издалека действительно послышались быстрые шаги – к ним бежали несколько человек, и, кажется, они дули в свистки.

– Пашка! – Теля рванул к лабазу и увидел, что тот уже вылезает из разбитой витрины, обвешанный колбасами, сосисками и прочим добром. На ходу он сунул Теле несколько свертков:

– Давай врассыпную! Встретимся у тех грифонов, ага? Бежим!

И они побежали. Сперва вместе, удирая от погони, – милиционеры уже пару раз выстрелили в воздух, а потом, на ближайшем перекрестке, в разные стороны.

Большинство улиц были темными, и Теля не всегда понимал, куда несется. Свертки с колбасой мешали бежать, сердце его колотилось нещадно – в панике он не мог нормально думать, его сознание пульсировало красными вспышками: «Бежать, бежать!» Мелькали улицы и дома, мостики через каналы, скверики и снова дома. Мелькал свет в окнах и редкие прохожие. Один раз Теля увидел милицейский патруль, но вовремя успел свернуть – не заметили. Так он петлял долгое время кругами и зигзагами, пока не оказался перед знакомым красивым зданием с колоннами. Напротив – пристань и львы. Или грифоны.

Теля спустился по ступенькам почти к самой воде, аккуратно сложил три палки колбасы, а сам сел, тяжело дыша. Было тихо. Только сердце по-прежнему стучало, а в ушах стоял такой звон, будто перед ним снова и снова разбивали витрину.

Немного успокоившись, Теля стал вслушиваться в ночь. Плескались волны, ничьих шагов слышно не было. Он опасался вылезать из своего хрупкого укрытия, оставалось только ждать. Выглянула луна и забегала по ряби Невы рваным светом. Дул ветерок, он приносил откуда-то запахи первой пряной листвы – все-таки август уже кончался. Теля как можно тише покашлял и плотнее укутался в драную куртку – он взмок, а теперь начал сильно мерзнуть. Где Пашка? Как же плохо. И без Пашки плохо, и жить плохо. Теля всхлипнул – конца и края нет такому существованию, только иногда меняется декорация. Неужто так и будет всегда?

Послышался какой-то странный звук, и совсем близко – как будто прокатился по набережной небольшой камешек. Потом еще один каменный звук, и еще, но как-то тихо, без суеты и волнения.

– Где твой друг? – вдруг раздался над головой глубокий медленный голос. Теля подскочил и чуть не свалился в воду, от страха его горло так сжалось, что закричать он не смог.

– Разве ты не должен быть здесь со своим другом? – похожий, но другой голос раскатился тоже сверху, но в стороне.

Теля не выдержал и рванул вверх по ступенькам, забыв про колбасу. На набережной по-прежнему никого не было.

Одна из статуй львов или грифонов повернула к Теле голову и ждала ответа. Свет фонарей у Академии художеств немного долетал сюда, и светила луна, но Теля все равно не поверил. Видно, это темнота обманывает его.

Другая статуя вдруг пошевелила львиным хвостом, как чем-то недовольный кот.

– Где твой друг? – спросила она снова, уставившись на него глазами, которые вовсе не казались застывшими.

Теля не мог убежать. Колбаса по-прежнему лежала там, на пристани у воды. Пашка ему не простит, да и не поверит. А может, он совсем скоро появится и сам. Где же ты, Пашка?

– Я… – Теля прокашлялся, – я его жду. Он должен прийти сюда.

– Хорошо, – ответила статуя и отвернулась.

Следующие минуты тянулись еще медленнее, чем те, что он провел, стоя на шухере у мясного лабаза. Грифоны больше ничего не сказали, но они точно жили – плавно двигали хвостами, лениво моргали, иногда смотрели на ночную реку. Один раз грифон даже немного потянулся, приподнявшись на пьедестале, и зевнул.

– Вы… вы грифоны? – зачем-то глупо спросил Теля и тут же об этом пожалел. Ну что ему, в самом деле, так уж это важно?

– М-м-м? – протянул один. Теля решил, что они мужского пола, голоса-то у них все-таки были мужские, хоть морды и звериные.

– Грифоны… – протянул другой, – помнишь, здесь жил раньше один аптекарь и разводил грифонов в башне? Пель его фамилия, кажется. Местные еще жаловались полицейским, будто негодяи летают по ночам и громко хлопают крыльями – спать мешают.

– Ах да, – ответил первый, – занятный был человек, занятные существа. Нет, – он повернулся к Теле, – мы не грифоны. Мы сфинксы.

Сфинксы. Теля даже не знал такого слова.

– А почему… почему вы живые? – спросил он и тут же виновато потупился, потому что сфинкс посмотрел на него так, как смотрела мама, когда он не понимал чего-то простого.

– А почему ты живой, мальчик?

– Ну… Я…

Теля что-то промямлил и больше ничего не смог из себя выдавить. Сфинксы по-прежнему жили и созерцали черную Неву.

Тут послышались скорые шаги издалека – и вот уже знакомый силуэт выплыл из темноты.

– Теля!

– Пашка!

Точно он. Запыхавшийся, обмотанный связками сосисок, местами покусанных, но целый и невредимый.

– Собаки, бесы, привязались, насилу удрал. Колбасу им дай, видите ли, – расхохотался его друг и шумно выдохнул.

– Пашка… – практически прошептал Теля и кивнул в сторону сфинксов, – они живые. И это не грифоны.

– Чего? Эк тебя погоня умотала, брат…

– Да, мы не грифоны, – раздраженно пробасил сфинкс, – и мы живые. Подойдите.

Пашка отшатнулся и перекрестился, с трудом устояв на ногах. Теля аккуратно взял ошалевшего друга под руку, и вместе они подошли к статуям – обоим помешала сбежать непонятная уверенная сила, забившая внутри них: плохого не случится.

– Мы сфинксы. Мы есть фараон Аменхотеп, царь Верхнего и Нижнего Египта, наследник Ра и владыка вечности. Кто вы, мальчики?

– Я Теля, – отчего-то осмелел он, хотя слова «фараон» тоже не знал, – Григорий Телешов. Это мой друг Павел Рихтер. И мы никакие не владыки. Мы беспризорники.

Сфинксы переглянулись, и по их мордам-лицам пробежали тени улыбок.

– Какова ваша жизнь?

Вот же вопрос. Чумазые, ободранные, вечно голодные – и какова же их жизнь, интересно?

– Как у графьев нынешних, – хохотнул Пашка, пытаясь защититься от происходящего, – без дому да без укладу.

Одна из статуй дернула хвостом, другая выпустила когти на лапах, чтобы потянуться. Чертовщина.

– А ваша-то какова жизнь? И чего вы тут вообще… делаете? Чего не уходите? Вы только по ночам двигаетесь?

– Мы есть владыка вечности, – затянул сфинкс, – мы не в мире, мы – мир. Зачем и куда уходить, если мы есть все, что нам нужно?

Пашка почесал затылок.

– Не знаю, что за мудреный у вас слог. Я такого не понимаю. Мир не мир, но утром нам нужно отнести колбасу Вольке, вот что я понимаю. Иначе мы совсем с Телей пропадем. Пустите нас, а?

– Утром… – протянул левый сфинкс, – долго ждать.

Он странно подмигнул мальчишкам, как будто никогда так не делал и просто случайно подсмотрел у кого-то этот жест. А потом приподнялся и протянул переднюю львиную лапу вверх. Произошло совсем уж чудесное – сфинкс будто бы ухватился за небо, как кот за праздничную скатерть, потянул, и чем дальше он тянул, тем светлее становился небосвод. Телю с Пашкой замутило: закружилась голова, стало подташнивать, перед глазами забегали «мушки». Сфинкс разжал лапу только после того, как над горизонтом сверкнуло первое солнце. Сразу стало лучше.

– Ого! – выдавил из себя Пашка, – это вы так… Ого!

– Несите Вольке колбасу, – сказал сфинкс, – идите и возвращайтесь.

– Идите и возвращайтесь, – протянул второй, и они оба застыли так, как и положено статуям. Ни жизни, ни движения – все пропало с лучами солнца.

Теля спустился по ступенькам за колбасой и задрал голову, чтобы ближе рассмотреть сфинксов. Обычные, в сущности, статуи. Камень и камень. Может, почудилось?

Пашка тоже озадаченно глядел на них. Он по-прежнему был обмотан сосисками, но ведь уже стало утро – на набережной появились первые прохожие. Он быстро снял с себя связки и замотал в остатки газет.

– Пойдем, Теля. Бесовщина это и колдунство, не знаю, как иначе объяснить. Может, ну его, и стоит про это позабыть.

Теля подошел к другу, пряча под курточку колбасу. Этот день был такой же солнечный и ясный, как прошлый, – а вдруг это и есть прошлый? Могут сфинксы назад время отмотать или нет?

– Мы же вернемся? – спросил он. Ему почему-то очень хотелось вернуться.

Но Пашка не ответил, только отрицательно помотал головой.

– Пошли к Вольке.

Республика Вольных заняла место в одном из заброшенных зданий, но оно сохранилось гораздо лучше, чем их приют. Облупившийся серый камень не дал ни слабины, ни трещины, двери были крепкие, а окна – целые. Пашка громко постучал. Спустя время створка приоткрылась, и оттуда высунулся какой-то белобрысый парнишка лет десяти.

– К Вольке мы. С колбасой, как уговаривались.

– Ага, ожидайте, – пискнул встречающий и захлопнул дверь.

Вскоре из дома степенно вышел и сам Волька, а за ним толпилось человек семь-десять других беспризорников. Они с любопытством выглядывали из-за его спины и разве что не принюхивались.

– Ааа, это вы, граждане с деликатесами.

– Мы, – Пашка выступил вперед, – вот, как ты сказал – пять палок колбасы. И сосиски сверху. Мы враждовать с вашей шайкой не хотим. Хотим в складчину.

Волька хитро сощурился, подошел и взял в руки палку колбасы, рассмотрел, надкусил. Ребята за его спиной жадно таращили глаза.

– Эй, Кыш? – обратился он к тому белобрысому мальчику. – Собирай урожай.

Кыш ловко подскочил, сгреб из рук Пашки и Тели все добро и тут же прошмыгнул в дом, растворившись внутри.

– Тут дело вот какое… – протянул Волька, почесывая нос, – у нас же Республика. И на общем собрании мы постановили, что у нас уже и без того горница полна.

Теля ощутил, как Пашка напрягся всем телом – неужто обманули?

– Не могу же я один за всех решать. У нас всё с согласия коллектива. Коллектив сказал, что ему достаточно.

– Ах ты! – взорвался Пашка и стремительно бросился на Вольку. Он успел один раз дать ему в морду, но сзади тут же подлетели остальные.

Колотили Телю и Пашку крепко. Сперва кулаками – расквасили им носы, наставили фингалов. Потом повалили на землю и били уже ногами. Удар, другой, третий – у Тели стало совсем черно перед глазами, он перестал понимать, где находится – на этом свете или уже на том. Каждый удар отдавался вспышкой боли. Пашку колотили сразу несколько, он сжался комочком, прикрывая голову, и гневно рычал, но поделать против своры ничего не мог. Он схватил одного из обидчиков за ногу и повалил, за что только получил ботинком по голове.

Наконец, Волька отозвал своих псов. Они немного полюбовались на двоих мальчишек, корчившихся на земле, и зашли обратно в дом, гогоча и предвкушая скорое колбасное пиршество. Теля и Пашка остались одни.

Стало тихо. Ни один из них не мог встать, кровь шла носом, ртом, сочились и болели ссадины по всему телу. Ныло, жгло, тянуло.

Внезапно Волька открыл дверь и швырнул им связку сосисок.

– Вот. Делимся по-честному. Прогонять вас из района не станем, но вы уж как-нибудь сами. Бывайте. – И дверь снова захлопнулась.

Теля попробовал встать. Ему это удалось лишь с третьей попытки, тело его вело, и он неизменно падал, едва приподнявшись. Показалось, что из него сейчас выбили что-то поважнее пары зубов и скольких-то граммов крови. Он закашлялся в руку – на ладони осталось красное.

– Пашка… – шатаясь, он подошел к другу и тронул его за плечо.

Пашка по-прежнему лежал, свернувшись калачиком. Он плакал. Тихо, как будто про себя. Видно, каждый всхлип раздавался болью во всем теле, но он никак не мог остановиться.

– Пашка… – Теля сел рядом с ним. Сказать-то больше было и нечего.

Спустя долгое время, может быть, час или даже два, они, наконец, понемногу пришли в себя.

– Нужно уходить, – Пашка кое-как вытер лицо от крови. Глаз его уже начал заплывать, щека опухла. Он думал, что у него сломано ребро или даже два.

– Куда, а?

Он поднялся, огляделся. Пашка не стал отвечать, но помотал головой и пошел куда-то. Теля поковылял за ним.

Не спеша они добрели до Академии художеств. По набережной ходили люди, некоторые косились на двух ободранных окровавленных мальчишек. Те не обращали внимания. Пашка спустился к пристани, даже не взглянув на сфинксов. Теля устроился рядом. С реки веяло холодом, и это было приятно – становилось не так больно. Они кое-как умылись и промыли раны.

– Пашка, а если милиционеры? Это же большая улица, их тут много. Что, если заберут?

– Пускай, – буркнул тот, глядя куда-то вдаль.

И наступила долгая тишина. Они так и сидели на ступеньках пристани. Голода Теля даже не чувствовал, так было больно, обидно и страшно. Да и всегда можно пожевать сосисок. Пока можно, а что потом?

Пашка застыл истуканом. Он просто сидел и смотрел вдаль, почти не шевелясь, сам став похожим на статую. Только раз он вдруг задвигался – снял с шеи шнурок, на котором болтался никчемный ключ. Посмотрел на него как-то зло, выдохнул и швырнул далеко в воду: ключ на мгновение блеснул в солнечном луче и исчез в темной воде Невы. А Пашка продолжил молча сидеть, как будто отдаваясь на волю всего, что бы ни произошло.

Постепенно стемнело, и густая синяя ночь растеклась по улицам Ленинграда. Никаких милиционеров так и не появилось. Зажглись фонари у Академии художеств, исчезли с набережной люди, утащили с собой весь шум дня – настала тишина. Огромная оранжевая луна поднялась из недр земли и поползла вверх, белея и уменьшаясь.

Раздался знакомый звук, как будто по набережной покатились небольшие камешки. Ожили сфинксы.

– Больно? – без церемоний спросил один.

Пашка молчал, опустив голову, и пришлось отвечать Теле:

– Больно.

– М-м-м, – неопределенно промычал сфинкс.

– Какова ваша жизнь? – спросил другой спустя какое-то время.

Пашка вдруг взвился на ноги, несколько раз дернувшись от боли и хватаясь за бок.

– Паршивая наша жизнь, сфинкс, – прорычал он, – такая, что от смерти не отличишь, – нет у нас никакого бытия, нет назначения и сил тоже нет. Так что либо помоги, либо отстань.

Морда сфинкса изумленно вытянулась. Он переглянулся со своим собратом, тот кивнул, вроде бы с чем-то согласившись.

– Мы есть владыка вечности…

– Да хватит уже! – взорвался Пашка, – Владыка, владыка! Владей своей вечностью, нам что с того? Хочешь нас на подсобное хозяйство устроить?

Он стоял, едва сдерживая гневные слезы и сжимая кулаки так, что они побелели.

Сфинкс только терпеливо вздохнул.

– Мы есть владыка вечности, – упрямо повторил другой, – мы можем помочь. Мы поможем. Мы заберем вас.

– Чего? Куда?

– Мы заберем вас в вечность. Мы должны меняться, когда меняется время. Если вы хотите, мы заберем вас.

– Как это? – озадачился Теля.

– Да, как? Съедите, что ли? Убьете? Нашли чем напугать.

– Мы не едим. Мы не убиваем. Мы можем забрать вас… В нас. Мы должны меняться. Мы уже давно не менялись, потому что не приходили нужные люди. Нужные души. Но вы такие. Вы нам нужны.

– Никому мы не нужны, – вздохнул Пашка.

– Вы нам нужны. Мы заберем вас. Не будет боли. Не будет времени. Голода, холода, страха не будет. Только вечность. Подумайте.

Пашка и Теля переглянулись. А что их ждет здесь? Очередная шайка, воровство и либо тюрьма, либо пуля. Что может ждать таких, как они, в этом раздраенном, развороченном хаосом мире, когда все неустроены, да и расстроены тоже – все. Когда вокруг правит животное начало, а из человеческого отобрано лишь самое низкое и подлое. Что могут они, не имея ни угла, ни заботы, ни даже достаточных лет, чтобы их хоть где-то приняли всерьез?

Теля, глядя Пашке в глаза, медленно кивнул. Тот кивнул в ответ.

– Хорошо, – сказал Пашка, – забирайте.

Сфинксы, как по сигналу, сорвались со своих пьедесталов с каменным грохотом – поднялись на лапы, вытянулись, став как будто больше и выше. Они слезли на набережную и спустились по ступенькам грациозно, по-кошачьи. Теля и Пашка испугались было и отшатнулись, но сфинкс сказал мягко:

– Не бойтесь. Ничего не бойтесь.

И оба чудища подхватили их в мощные каменные лапы и вдруг прыгнули в реку – миг, плеск – и над всеми четырьмя Нева сомкнула свои черные волны.

Какое-то время ничего не происходило. Но вот из воды выбрались два сфинкса, и в их лапах уже никого не было. Забравшись на пристань, они отряхнулись, махнули хвостами и полезли обратно на свои пьедесталы. Улеглись не сразу – они молча стояли каждый на своем возвышении, заново оглядывая все вокруг – реку, город, небо. Лишь тишина и плеск, и ничего, и никого. Целая бесконечность, цельная безмятежность. Только на ступеньках по-прежнему валялась связка сосисок – их подберут поутру бродячие собаки.

– Скоро рассвет, – сказал один сфинкс, укладываясь и глядя, как на горизонте светлеет первая бело-голубая полоска.

– Да. Тогда до следующей ночи, – ответил второй.

– До следующей. Добрых снов, Теля.

– Добрых, Пашка.

Вскоре взошло солнце. Над Петроградом, над Ленинградом, над Санкт-Петербургом. Рассвело везде и сразу – так, как оно бывает в вечности. Сфинксы застыли в привычных позах на время дня. Они – владыка вечности, они – фараон Аменхотеп, они – наследник Ра. А лица у этих статуй теперь были совершенно человеческие.

Гриша

– Леонид Саныч, вот вам тут оставили на проходной, – охранник протянул Лёне конверт. Тот взял его и повертел – там значилось только его имя, а запечатано письмо было сургучом. Ну что за розыгрыши?

– Кто оставил-то?

– Да парнишка какой-то, курьер, наверное. Не доложился. Буквально минут десять назад, я уж не стал подниматься.

– Ну да. А спросить и записать, конечно, было нельзя.

– Ну дык… – развел руками охранник.

«Бездельник», – подумал Лёня, убирая конверт в портфель.

– Ладно. Спасибо. До свидания.

– До завтра, Леонид Саныч, хорошего вечера.

Лёня вышел на крыльцо офисного здания. Уже давно стемнело, работники разошлись по домам, и свет горел только в нескольких тоскливых окнах. Леонид Саныч, руководитель отдела логистики, всегда уходил самым последним. Следил за бездельниками, которые слишком часто за день бегали на перекуры и, конечно же, ничего не успевали. То им кофейку попить, то поболтать. Сам-то он такого себе не позволял.

Налетел порыв ледяного ветра – Лёня плотнее нацепил шляпу на голову, чтобы закрывала уши. Холодрыга-то какая. С недавних пор он почему-то пристрастился к шляпам, у него их было уже семь. На каждую он скрупулезно пришивал ярлычок со своим именем и номером телефона. «Вот как раз на такие случаи», – проворчал он, вжимая голову в плечи. А то ветер сдует – и поминай потом, как ту шляпу звали.

– Пардон, уважаемый!

По улице неверной походкой шел субъект довольно потрепанного вида – драный бушлат, штаны в какой-то грязи, на грубом ботинке отошла подошва. Лёня презрительно сморщился – ну, чего надо?

– Не подбросите мелочи на нужды малоимущих?

– Это на какие такие нужды? На водку?

– Ну мало ли какие у нас нужды, господин хороший… – субъект остановился в паре шагов и заулыбался – разило от него знатно. На носу праздники, и это развеселое амбре нынче раздается от каждого пятого.

– Не подброшу. Поди и заработай – не так это и сложно. Бездельник.

Леонид Саныч брезгливо обошел субъекта и скорым шагом направился к парку – там до остановки рукой подать. Вот что это за люди такие? На дне барахтаются, и все им подай. С какой стати? Тьфу. Своих забот и трат хватает. Лёня был в разводе, исправно платил алименты и уделял внимание детям согласно расписанию: по понедельникам с 20:00 до 21:30. Сегодня как раз был понедельник.

По пути через парк он вспомнил о странном письме и задержался в свете фонаря, чтобы все-таки узнать, что это за нелепый розыгрыш. Конверт как конверт, не почтовый даже, просто белый. Сургуч с оттиском, но что на нем, было не разобрать, – так-то красиво, конечно. Внутри лежал аккуратный листок:

«Шустов Леонид Александрович, вы обязаны явиться на судебное заседание по делу № 4/15–124/2007 в качестве присяжного заседателя по адресу: ул. Старая Лесная, 18/5, зал № 3. Заседание начнется сегодня в 8 вечера, просьба не опаздывать».

Что значит – обязан? Кому обязан, по какому такому закону? И как это – «сегодня»? А если бы он это письмо забрал только завтра утром? Чушь полнейшая.

Лёня в задумчивости потеребил письмо. Надо бы ехать к бывшей жене и детям, и так время уже близится к восьми. Но не может же он проигнорировать такое требование?

Спустя пятнадцать минут Леонид Саныч уже стоял перед дверью суда. Вернее, это был обыкновенный жилой дом, старенький, в три этажа. Никакой вывески не было, может, ошибся? Но тут дверь открылась.

– Вы на заседание? – спросил его какой-то увалень.

– Пожалуй, что так. Вызвали присяжным, – в подтверждение Лёня показал конверт и саму повестку.

– Третий этаж, дверь налево, – увалень пропустил его в темный подъезд.

Обыкновенные лестничные пролеты, обшарпанная штукатурка, полумрак и сырость. Пахло плесенью. Лёня постоянно морщился – он был очень чувствителен к запахам, и этот подъезд ему совершенно не нравился. Какие суды проводят в таких местах, да еще так поздно?

«Зал № 3» – единственная табличка, которую он увидел за все это время. Лёня толкнул дверь и тут же сощурился: за ней оказалось большое помещение, похожее на школьный класс, и там ярко светили люминесцентные лампы – те самые, что гудят и трещат. Ну точно как в школе.

Зал был полон людей. За столом «у доски» расположился лысый человек в солнцезащитных очках (вот, ему тоже ярко!), за первыми «партами» поодиночке сидели большой усатый мужик, похожий на моржа, сухонькая пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и еще какой-то неприметный мужичок. За боковым столом, развернутом к «классу», сидело еще три человека.

– А! Господа, явился наш последний присяжный, – лысый человек в очках показал ему на стул в ряду тех трех, что сидели боком. Лёня пробубнил что-то вроде приветствия, проследовал на свое место и уселся, положив шляпу на стол.

– Ну что ж, приступим тогда, что ли, – прокряхтел морж и раскрыл папку с документами.

– А вы в курсе, что это за заседание такое? – Лёня прошептал сидящему с ним рядом мужчине. Тот лишь пожал плечами. Казалось, происходящее его забавляло – он развалился на стуле и с улыбкой готовился слушать.

– Господа, прошу, тишина в зале. Итак, – лысый в очках поднялся. Снимать их он, видимо, не собирался. – Я в этом заседании судья. Фамилия моя, скажем, Осипов. Вот этот господин, – он показал на моржа, – прокурор Неволин, почтенная дама – адвокат обвиняемого. Будем звать ее Галина Ионовна. Уважаемые господа особняком – наши четверо присяжных, Леонид, Станислав, Лариса и Женечка.

Лёня оглядел присяжных. Соседом его был, очевидно, Станислав, следом за ним сидела Лариса – представительная дама средних лет с достатком явно выше среднего. И Женечка – милое создание, увлеченное своими ногтями больше, чем происходящим в зале.

Разве так все должно проходить? То фамилии, то «Женечка». И почему присяжных четверо? Маловато как-то. Лёня беспокойно потеребил лежавшую на столе шляпу – и во что он ввязался?..

– В конце заседания вы должны будете вынести вердикт, виновен обвиняемый или невиновен, – продолжил судья Осипов, – и, если виновен, мы уж его сами как-нибудь накажем.

Он почему-то засмеялся, как будто забулькал где-то внутри своей лысой головы. По спине у Лёни пробежал холодок. Вы когда-нибудь видели, как смеется человек в наглухо черных очках? Все-таки смех – он в глазах, а это жуть какая-то.

– А вот и наш герой!

Судья показал на дальний угол зала. Там стояла клетка до потолка, такая, какие и бывают в залах суда, только поменьше. Посреди этой клетки стоял табурет, а на табурете этом лежал… башмак. Лёня даже прищурился, чтобы лучше рассмотреть. Ну да. Обыкновенный башмак – на здоровенную лапу, с высоким голенищем, черный, с дырявым носом, и вообще весь потрепанный и истертый. Лёня даже как будто почуял запах, какой обыкновенно исходит от старой обуви, – неприятно. Он не надел бы такой и под страхом смерти. Но где герой-то?

– Вот тот, что в клетке, и есть наш герой-обвиняемый. Знакомьтесь, предполагаемый убийца – Гриша!

– Ботинок, что ли, этот сморщенный – Гриша? – подал голос Станислав.

– Вы прекрасно видите обвиняемого, – посерьезнел судья Осипов, – сморщенный или нет, но подобные комментарии давайте оставим неозвученными. Все же неприлично как-то.

Станислав только фыркнул и скривился в ухмылочке.

– А я-то, я-то? – забеспокоился мужичок, которого пока что не представили. Он так и подпрыгивал в нетерпении, отчего на его проплешине сверкали блики от люминесцентных ламп. Мужичок напоминал потасканную балаганными выступлениями обезьянку.

– Ах да. Ну а это, господа присяжные, наш потерпевший. Жертва Гриши, так сказать. Знакомьтесь, Белянкин.

Белянкин активно и радостно закивал. Лёня все ждал, что сейчас он начнет кланяться публике, но обошлось.

– Погодите-ка, – подала голос Лариса (она, наверное, много курила), – что значит, господин Белянкин – жертва? Вы же сказали, что Гриша – убийца? Кого же он тогда убил?

– Меня, меня вот он и убил! Давно зуб точил! – праведно возопил гражданин Белянкин и стал тыкать пальцем в ботинок.

– Тихо! – рявкнул судья Осипов и даже постучал деревянным молоточком. Лёня помнил, что так всегда делали в фильмах. – Это мы всё выясним. Но если суд вызывает, уважаемая присяжная, тут уж не отвертишься – убили тебя или нет, а явиться обязан.

Повисла пауза. Где-то высоко под потолком билась полусонная жирная муха: тук-тук. Тук-тук. Трещали лампы дневного света. Лёня в этот момент подумал, что как-то неправильно их так называть, ведь дневной свет – он совсем другой. А муха вот верит. Глупая муха.

– Ну, хорошо, – смирилась Лариса, сразу как-то притихла и задумалась. Остальные присяжные тоже задумались, но ничего говорить не стали.

– Так-с, ну, разобрались, – судья Осипов хлопнул в ладоши, – а теперь извольте, господин Неволин, изложите нам суть дела.

Да как же трещат эти лампы! Из-за них казалось, что голос у каждого говорящего тоже трещит. Неприятно. Лёне почему-то отчаянно захотелось нацепить на голову шляпу, но он сдержался.

Господин Неволин тем временем поднялся, прокашлялся в пышные усы, набрал воздуха в легкие и стал монотонно бубнить:

– Обстоятельства дела номер четыре дробь пятнадцать… один… (неразборчиво)… семь таковы, что некий гражданин Белянкин был найден в парке со свернутой шеей. Нашли сего гражданина у подножия лестницы, довольно крутой, надо признать – падать сверху и впрямь далековато. Патрульный шел по парку и увидел Гришу рядом с уже почившим Белянкиным. Полагаем, что физическое воздействие Гриши и стало причиной падения потерпевшего с лестницы.

– Да! – с отчаянной обидой за собственную смерть подтвердил Белянкин.

Неволин прокряхтел что-то недовольное.

– Я продолжу. Следствие установило, что Гриша с Белянкиным ранее были знакомы до этого трагического эпизода, – Лёня покосился на башмак в клетке. Были знакомы. Ладно. – И у Гриши был явный мотив: они служили в одном театре, реквизит и все такое, чего-то там не поделили, и Гришу вышвырнули восвояси за скверный характер. Месть, господа присяжные, распространенный мотив для убийства.

На этом моменте Станислав не выдержал и расхохотался:

– Ну вы даете, сказочники! А этот драный Гриша как его столкнул-то? А! Знаю! Дал ему пинка!

– А может, и дал! – вскочил возмущенный Белянкин, противно проскрипев стулом по полу.

– Тихо! Угомонитесь все, – судья Осипов вновь схватился за молоток.

Неволин продолжил:

– Вскрытие жертвы показало, что тот скончался от свернутой шеи и закрытой черепно-мозговой травмы. – Белянкин тут же потер шею так, будто именно в этот момент она сильно затекла. – Свидетелей, конечно, не было, но взяли-то с поличным. Да и мотив, вот он – на блюдечке. Так что, полагаю, здесь все предельно ясно.

Лёня в этот момент подумал, что бывшая жена, наверное, его сейчас проклинает всеми правдами и неправдами – он забыл сообщить, что сегодня не придет. Гриши, Белянкины, шеи и ботинки – в его мыслях так все смешалось, что, когда он думал о предстоящем вердикте, голова его нещадно начинала трещать. «Снова тратишь время на дураков», – проворчала где-то в глубине сознания бывшая жена. Ну да, похоже, что так.

– Спасибо, господин Неволин, – сказал Осипов. – Белянкин, что вы скажете? Как все было?

Белянкин оживился, глаза его разгорелись – вот он, звездный час.

– Ну а чего, господин судья, господин прокурор все верно изложил. Знакомы мы с Гришей. С реквизитом в театре вместе работали, да. Пособачились как-то, ерунда, даже не помню. Токмо вот зуб он на меня тогда и наточил, точил-точил да и вот, шею свернул. А чего я, вот иду по парку. Птичек слушаю. Мы тогда накатили мальца с коллегами по случаю чьего-то дня рождения. Иду – душа поет! А там в парке лесенка эта, ее сразу не заметишь, как-то вдруг она начинается – с холмика так – шасть, и вниз. Ну я там ходил уже. А в тот раз не дошел. Вот вроде иду-иду, а потом уже лечу. И все, и темнота. Болючая такая темнота, я и не понял ничего. А потом просто выключилось все вокруг. Так и было.

Он замолчал, довольный. Для него все уже было ясно и решено. Лёня глубже задышал – в помещении было душно, и понимание процесса уже начало от него ускользать. Он все смотрел и смотрел на Гришу. Потрепанный старый башмак, грустный даже какой-то. Хотя отошедшая подошва делала его как бы улыбающимся, но все равно он был грустный. Ну а что, зато не бездельник – вон как его жизнь потрепала.

– Спасибо, гражданин Белянкин. Ну что же. Давайте послушаем почтенную Галину Ионовну.

Защитница Гриши, до сих пор не проронившая ни слова, ни звука, поднялась из-за стола. У нее были печальные материнские глаза, тонкие старческие руки и седые волосы, которые она постоянно поправляла – как будто боялась выпавших из тугого пучка прядей. Лёня приготовился слушать.

– Уважаемый суд и присяжные, – голос у нее был слабый, блеклый, поэтому все в зале притихли: даже муха перестала жужжать, – вы видите Гришу. Гришу обвиняют в тяжелом преступлении, потому что он имел неосторожность с кем-то поссориться. Вспомните, когда вы ссорились с кем-то в последний раз? И представьте, что это – ваше последнее деяние как свободного человека. Потом вы окажетесь не в том месте, и на этом двери за вами закроются. Гриша не признаёт вины. Оказался рядом с телом – так и что же? Вы бы не подошли, увидь вы тело?

«Нет», – мысленно ответил Лёня. Мало ли чего там валяется?

– Я бы, наверное, подошла, – задумчиво протянула Женечка, наконец-то включившаяся в процесс.

Больше никто высказываться не стал, только Станислав снова усмехнулся.

– Вы, гражданин Белянкин, – продолжила Галина Ионовна, – упомянули, что, цитирую: «Накатили мальца с коллегами». Позвольте поинтересоваться, «мальца» – это сколько?

Белянкин замычал и стал рассматривать стены – думал. Но чего тут думать-то?

– Ну… Сколько… Да чутка совсем, для проформы. Говорю же, по случаю дня рождения. Большое ли дело?

– Большое, поскольку ваши коллеги сказали, вновь цитирую: «Два пузыря коньяку на троих».

Неволин присвистнул, Станислав хохотнул: «Ну, под закусь пойдет нормально». Лёня практически не пил спиртного, и ему эти объемы показались значительными.

– А уважаемая экспертиза разве не показала, что в крови Белянкина была изрядная доля алкоголя?

– Так ну и что же…

– Господа присяжные. Защита настаивает на невиновности Гриши. Версия, более вероятная, чем у обвинения, такова: гражданин Белянкин, будучи в изрядном подпитии, проходя по парку, споткнулся и по собственной неловкости упал с высокой крутой лестницы. Упал весьма неудачно – с летальным исходом, к сожалению. И поскольку все доводы по части Гриши непрямые, так сказать, то настаиваю именно на такой версии, – Галина Ионовна повернулась к жертве. – Пить, господин Белянкин, нужно меньше.

– Или больше, – прогоготал Станислав, – чтоб уж лечь там, где пил, и не двигаться. Подальше от опасностей гравитации!

Лариса ухмыльнулась, Женечка мило захихикала – серебряным колокольчиком. А Лёня опять поглядел на Гришу. Ему очень захотелось надеть-таки шляпу, выйти во двор и закурить, хотя он бросил уже лет пять назад. «А Гриша курит?» – подумал он и усмехнулся, представив, как дает прикурить старому башмаку.

– Тихо! – судейский молоток снова пошел в ход: «тук-тук-тук». Муха ожила и вновь забилась под трескучими лампами. Когда же это все закончится?

– Ладно, господа присяжные. Стороны огласили свои версии. Вы посовещайтесь немножко, что ли, и вынесите вердикт. Виновен Гриша или невиновен.

– А если виновен, – спросила Лариса, – какое его ждет наказание? Ну так, чисто из любопытства интересуюсь.

На этом моменте судья Осипов пожал плечами и что-то задумчиво промычал, как будто подбирая наказание. Но Станислав его опередил:

– Да бросить этот старый башмак дворовым собакам – поиграться! Кому он нужен?

Белянкин расплылся в улыбке и закивал – ему эта идея явно пришлась по душе. Судья хмыкнул, почесал лысую голову и согласился:

– Ну да. Почему бы и не бросить, а? Так и поступим, коли он виновен.

Так была решена возможная судьба Гриши. Присяжные придвинулись ближе друг к другу и стали шушукаться.

– Слушайте, ну в самом деле, какая разница? – взял слово, конечно, Станислав. – Весь процесс – сплошной цирк, я поржал, конечно, но давайте уже сворачивать лавочку. Я лично хочу домой, десятый час. Гриша этот – ботинок драный. Ё-мое, ботинок, ну! А Белянкин вроде человек.

– Да, – согласилась Лариса, – Грише явно все равно, будут его собаки в клочья рвать или не будут. А Белянкину вроде как приятно станет. Я завтра еще подам запрос куда следует, что это за заседание такое.

Женечка молчала, поэтому заговорил Леонид Саныч.

– Не знаю, что здесь творится. Белянкин, конечно, мутный гражданин. Да и как он мог упасть, если не сам, а? Ну пускай башмак этот Гриша, но явно же не виноват? Скажите, как башмак может быть виноват? Где логика?

Станислав нахмурился и сверкнул на него глазами.

– Логика! Откуда здесь эти дровишки, очнись, Лёня. Да и какая разница? Его же каким-то макаром судят. Пусть будет виноват, если так мы сможем побыстрее разойтись.

– Я вот тоже думаю, – подала серебряный голосок Женечка, – что логики здесь нет ни граммулечки. Поэтому голосую за то, что виноват. Это все так забавно! Ну когда еще вы побываете на таком суде? Я, между прочим, на юридическом училась. Точно говорю – виноват!

Лёне оставалось только вздохнуть. На юридическом она училась. И что, разбирают в институтах случаи суда над башмаками? Бездельники, сплошные бездельники. Ни разобраться не хотят, ни мозгами пораскинуть хоть немного. Голова у Лёни загудела в унисон с лампами. Внутри зудела его природная дотошность, но что здесь можно поделать? В сущности, плевать ему было на Гришу с высокой колокольни. Пускай решают как им угодно.

– Раз вы так считаете, – сказал он, – ладно. Виноват.

Станислав тут же радостно и громко хлопнул ладонью по столу, отчего все, включая судью, Неволина и Галину Ионовну, вздрогнули.

– Виновен! – провозгласил он, довольный. – Единогласно!

Судья Осипов несколько мгновений молча смотрел на присяжных, а потом кивнул:

– Ну, что же. Так решили присяжные заседатели. Конвой!

Откуда-то из боковой двери вышли два человека в форме, с оружием, и прошли к клетке с Гришей.

– Подсудимый Гриша Сергей Васильевич признан виновным по делу четыре дробь пятнадцать… и так далее. Возьмите его под стражу в зале суда.

Лёня моргнул. Помотал головой, моргнул еще раз. Люди в форме выводили из клетки человека. Человека! Живого человека!

– Эй, это чего… – пробормотал ошарашенный Станислав.

– Тихо. Гриша Сергей Васильевич, вы понимаете, что вас признали виновным в убийстве?

Человек, обыкновенный, ничем не примечательный мужик, помятый и грязноватый, но человек. И он молча кивнул.

– Последнее слово будет?

На сей раз Гриша отрицательно помотал головой. Он смотрел только в пол и выглядел раздавленным.

– Погодите! – подскочила Лариса. – Так там же был никчемный башмак только что! Что это за фокусы? Как это – виновен?!

– Вы вообще в своем уме? Это вы его хотите собакам бросить?

– Судья Осипов, – тут уже и Леонид Саныч не мог смолчать, – не знаю как, но вы ввели нас в заблуждение. Все заседание в клетке лежал какой-то отживший башмак, чуть с ума нас не свел. А тут вдруг человек! Я настаиваю на том, чтобы отменить вердикт присяжных. Безобразие! Все вы здесь сплошные бездельники!

Внутри у Лёни клокотал праведный гнев. Ему было обидно даже не за Гришу, а за себя самого – с какой такой стати его облапошили? Внедрились в его расписание, затащили на сущий цирк, а теперь выставляют дураком? Нет уж, дудки. Он со всем разберется.

– Да, – загудели остальные присяжные, – отмените сейчас же!

Белянкин занервничал – он стал пожимать руки и всем видом и голосом возмущаться: «Как так, нельзя! Все решено, баста!»

Судья Осипов же тихо заулыбался и снял, наконец, темные очки. Под черными стеклами оказались обыкновенные глаза. Даже добрые, хотя добро в людях Лёня различал неохотно, может, и ошибся.

– А что так вдруг, уважаемые присяжные? – спросил судья. – Теперь вам есть резон разобраться в этом деле?

– Ну, знаете ли. Где вещица, которую пора бы уже и на помойку, а где человек?

– А вы уверены, что всегда отличаете одно от другого?

На секунду в зале снова стало слышно только муху и лампы. Но лишь на секунду.

– Отмените приговор! – решительно заявила Лариса. – Или я вам такое заседание устрою, что сами все в клетках окажетесь.

Осипов снисходительно кивнул, Неволин беспомощно пожал плечами. Сергей Гриша по-прежнему глядел в пол, боясь даже пошевелиться и поверить в эту заминку.

Лёня заметил, что он косится куда-то в сторону Белянкина, и тогда сам, внезапно и под удивленные взгляды присутствующих, исчез где-то под столом.

– Чего там? – пробурчал Станислав.

Спустя несколько секунд Лёня вынырнул обратно, явно довольный собой. Кажется, он во всем разобрался.

– Прежде чем мы снова посовещаемся, – сказал он, – позвольте уточнить у гражданина Белянкина вот что. То, что вы пили, уважаемый, мы поняли. Что конфликтовали с Гришей, тоже поняли. Но раз уж следствие не нашло никаких прямых улик против Сергея Васильевича, ответьте: у вас всегда шнурки развязаны?

– Ха! – Станислав ткнул пальцем в помрачневшего Белянкина, тут же наклонившегося, чтобы завязать шнурки. На удивление он даже ничего не стал говорить – ни криков, ни возмущений. Только надул губы, отвернулся к стене и стал раскачиваться взад-вперед, возмущая воздух вокруг себя. Ну, все ясно.

Галина Ионова, стоявшая рядом с ним, сдержанно улыбнулась Грише.

– Думаю, мы готовы снова посовещаться, – язвительно улыбнулся Леонид Саныч. Через несколько мгновений прозвучал новый вердикт:

– Невиновен – единогласно! Убийца – ботинок!

Лёня победоносно надел шляпу и сразу почувствовал себя лучше. Даже повеселел. То-то же, господин Неволин, то-то же, Белянкин! А нечего поклеп наводить. Даже на старые ботинки.

Судья Осипов улыбнулся и вновь постучал молоточком:

– Суд присяжных постановил: Гришу Сергея Васильевича признать невиновным по делу об убийстве гражданина Белянкина и освободить в зале суда.

«То-то же!» – снова подумал Леонид Саныч. Все-таки очень уж это полезно – не быть бездельником.

Сны снежноягодника

Трамвай прозвенел и тронулся с места. За окном задвигался город – вот поплыл тротуар с заиндевевшими лужами, облысевшие деревца, унылые дома. Близилась скудная пора, серая, такая, которую самим нужно наполнять жизнью.

Хельга (так уж назвали ее при рождении, не Ольга, а непременно Хельга – настояла прабабка) смотрела за стекло, потирая озябшие руки. Вокруг шептались. Так всегда бывает, как только в мире что-то идет не по распорядку. И шепот этот становится все громче из уст в уста, из ушей в уши.

– Что же до сих пор не объявляют? – доносилось с задних сидений трамвая.

– Посмотрите, что творится. Ну это уже ни в какие ворота. Обязаны объявить со дня на день, ну нельзя же так.

– А я помню, – раздалось от старушки спереди, – такое уже было, я тогда молодая была. Ничего хорошего, скажу я вам, ничего хорошего.

Хельга молчала, да и к чему встревать в этот перешепот? Верно, что от этого ничего не изменится. Объявят, когда объявят, – и точка.

Трамвай задергался и остановился, открыв двери. Внутрь сразу же ворвался поток холодного ветра – пассажиры все как один поежились. Пора выходить. Хельга сошла со ступенек и перебежала пути – трамвай позвенел дальше, разнося тревожный шепоток по всему городу.

На набережной, где она жила и там же держала магазинчик, было совсем морозно. У воды всегда промозгло, да еще иногда в воздухе летают ледяные иглы и жалят, точно осы. Зимние бездушные осы. Лед на реке еще не встал, но темная вода как будто загустела, и уже частые льдины проплывали с течением. Скоро замерзнет. Солнце пробивалось из-за пелены бледным размытым шариком, оттеняя мир чем-то металлическим.

Яркие каменные домишки на набережной – красные, желтые, зеленые – как будто потускнели за последние недели. Может, зимний ветер выдул из них радость, как и из людей? «Если бы дома могли перешептываться, они бы не отличались от пассажиров трамвая», – была уверена Хельга. Редкие прохожие прятали лица в шарфы, руки в карманы, шли быстро, согнувшись, чтобы поскорее заскочить в помещение. Но в домах тоже было зябко – тепло подавали по осеннему распорядку.

Хельга зазвенела связкой ключей, отпирая магазин, и бросила взгляд на вывеску: «Маленькие радости». По весне нужно будет подкрасить буквы, вот что. Она открыла дверь – брякнул колокольчик, тихонько, по-серебряному. Включила свет, и из темноты выглянула уютная золотая осень – прилавок и полки, украшенные листьями, веточками с ягодами рябины и подсохшей клюквы, тут лежала тыковка, там – гриб, зарывшийся в мох. Осень, по-прежнему осень. И только куст снежноягодника, который Хельга выращивала в кадке, стоял голый, с белыми сморщенными шариками плодов. Дети по осени любили украдкой срывать эти ягодки и потом, на улице, топать по ним ногами – всегда раздавался громкий «хлоп». Но теперь им это уже было неинтересно. В действительности осень уже закончилась.

Посетителей давно не было. Каждому сезону свой срок, да и кому нужно рыжее убранство, когда снаружи заметает и выхолаживает? Все в городке знали: когда нападает хандра – иди в магазинчик маленьких радостей Хельги, там для тебя найдется лекарство. Нет такой осенней напасти, которую не скрасила бы кружка травяного чая. Но каждой радости свое время.

Хельга окинула взглядом пустынный и яркий торговый зал. Осенью она продавала тыквы, сушеные грибы и ягоды, готовила яблочные пироги из урожая антоновки и свежие травяные чаи. Вязала шарфы, делала свечи из вощины, поделки и фигурки. Всё в соответствии с сезоном и всё, что нужно было человеческому сердцу осенью. Перечень товаров был указан в разрешении на торговлю. Конечно, что-то переходило в зиму: специи, пледы или засахаренный имбирь от простуды. Но зима еще не пришла.

«Пора менять декорации, и плевать, кто там что скажет», – подумала Хельга. За последнюю неделю к ней всего-то заходили пару раз за горячим чаем – грели руки о кружки и всё ворчали о том же, о чем и все в городе.

Она включила радио, чтобы в зале стало поживее, но и из этого утюга вместо музыки доносилось: «Министр пока не комментировал сложившуюся ситуацию. Тем временем морозы стоят уже семнадцать дней, и оттепели не предвидится. Эксперты объясняют это тем, что…»

На этих словах Хельга заставила радио замолчать. Какая разница, что там пытаются объяснить эксперты? Министерство сезонов никак не объявляло приход зимы, вот единственное, что важно. На улице морозит, а по всем министерским бумажкам – осень. И в батареях осень, и в магазинах, и даже в песнях на радио – тоже осень.

Хельга вздохнула. Нет, пора менять убранство. Она принесла из подсобки коробку и стала складывать туда осенние поделки и украшения – веточки, тыковки, шишки, гирлянды из листьев. Прилавок и полки постепенно пустели. До следующей осени, друзья.

Куст снежноягодника подвигал ветвями, как будто прощаясь с теми, для кого осень наконец-то закончилась. За окном осторожно пошел тихий снег – как знать, к вечеру он может обернуться бураном.

– А мы с тобой пока побудем в этом междумирье, снежный. Что поделать, – пробормотала Хельга кусту. Тот пошевелил веточкой, смиряясь с неизбежным.

Колокольчик на входной двери ожил – неужели покупатели? Но это оказался лишь Митя, полицейский и Хельгин троюродный племянник.

– Привет, Хельга Станиславовна!

– Здравствуй, Митя. Замерз? Чаю?

Тот потер руки, чтобы согреться, и кивнул. Нелегко патрулировать улицы в такое время, особенно в осенней форме. Хельга поставила воду греться и стала насыпать в чайник травы из маленького мешочка – послышался запах хвои, листьев и ягод. Как в осеннем лесу – всегда этот аромат завораживал. Сейчас в лесу уже ничем не пахло, разве что морозом.

– Ну, что там слышно у вас? – Митин отец как раз служил в Министерстве сезонов.

– Да в том и дело, что пока ничего. Папе и сказать нечего, он же не в верхах. Тянут с указом. Будет беда, если вода застынет, тогда торговые баржи застрянут во льдах. А это, сама понимаешь…

– Я-то понимаю, Митя. Но что же, в Министерстве сидят одни дураки? Они же должны понимать тоже?

– Ничего сказать не могу, Хельга Станиславовна. Наверное, у них свои причины.

Причины. Они, пожалуй, и в окна не выглядывают и по улицам не ходят. Как иначе объяснить их бездействие?

Хельга вручила Мите кружку с ароматным чаем. А вот была бы сейчас зима – она бы подала ему горячего шоколада или вина со специями. Так он согрелся бы скорее. Но эти товары значились только в зимнем торговом разрешении.

Митя тем временем увидел коробку с осенним убранством и пустеющие полки и неоднозначно хмыкнул.

– А ты чего это, уже собираешь сезонные товары?

– Собираю. Покупателей нет, оставлю полезное – чай да пироги. Единственные пригодные радости для нынешней поры. Тыквы уже всем без надобности.

Митя шумно отхлебнул из чашки, посмаковал напиток и нахмурился.

– Но ты же не будешь выставлять зимние вещи? Не хотелось бы тебя штрафовать, Хельга Станиславовна.

Она посмотрела на своего племянника. Ему только двадцать. Он хотел служить в полиции с детства, и сейчас его преданность службе превышала абсолютно все. У него было открытое лицо и ясные, честные глаза. Да, она была уверена, что он с готовностью ее оштрафует.

Хельга ничего ему не ответила.

– Согрелся? – спросила она, когда Митя поставил пустую кружку на стол. Он кивнул, улыбнулся ей доброй мальчишеской улыбкой, поднял воротник и вышел прочь, чтобы дальше патрулировать заиндевевший город.

В последующие дни ничего не менялось – город шептался, теперь уже громко и зло, люди мерзли, Министерство молчало. Реку, наконец, сковало льдом: пока неверным – можно провалиться, но движения воды уже видно не было. И вроде бы смотришь на это неподвижное «сейчас», на твердый, припорошенный снегом лед. И кажется: «Все, замерло». А на самом деле там, под ним, мощный поток воды. Но ты не ощутишь его, пока не провалишься. Мир уже давно стал зимним, сам по себе, безо всяких указов. А мы здесь лишь кутаемся покрепче в шарфы, потому что где-то там забыли обновить бумажки и выдать зиме дозволение. Когда-нибудь мы все-таки провалимся в этот поток, а все потому, что природа не живет на бумажках.

Вскоре в магазин «Маленьких радостей» зашли две женщины. На прилавке осталось лишь немного травяных смесей для чая и остатки тыквенного пирога. Полки тоскливо пустовали. Хельга сидела, укутавшись в плед и зябко потирая руки в перчатках без пальцев – дома́ уже тоже стали промерзать. Со снежноягодника потихоньку опадали плоды, а окно изнутри даже чуть покрылось инеем. Зима подобралась вплотную. Все это видели, кроме министров.

– Ох, – запричитали женщины, оглядывая осиротевшие полки магазина, – всю радость-то вы, Хельга Станиславовна, убрали… Конечно, осень-то уже ни к чему, а вот зима…

Оставалось только кивать. Что тут скажешь? А вот зима никак не настанет. Хозяйка магазина заварила травяного чаю, добавила в него меду и нарезала женщинам по куску пирога. Те расплатились и устроились посплетничать: наверное, это помогает – почаще обсуждать паршивую ситуацию.

– Две торговые баржи все-таки застряли во льдах, – сказала одна из посетительниц, – у меня брат на одной служит. Говорит, зажало – всё, теперь до весны. А когда она еще будет, весна-то.

– Зато в «Маленьких радостях» весной-то как хорошо! Солнечно, зелено: гиацинты назревают, птички поют, да и самой петь хочется! Эх.

– Да здесь хоть бы в зиму уже вступить. Страсть, как вашего глинтвейну хочется, Хельга! С медом, корицей, с яблочком. Так прогревает, что аж трещит все внутри, будто угли в камине. Чтоб их леший побрал, министров этих.

Посудачив, женщины разошлись. А Хельга, наслушавшись таких разговоров, в сердцах хлопнула ладонью по прилавку: ну все, с нее хватит! Снежноягодник лишь удивленно приподнял веточки.

Из подсобки появились цветные коробки: в одной гирлянды, в другой – кружки в мягких вязаных «свитерах», в третьей – снежинки, еловые ветви. Праздничные шары, снеговики, олени и медвежата в красных колпачках, собачьи упряжки, санки. Зимних украшений у нее было больше всего: в самую темную и холодную пору маленьких радостей нужно как можно больше. Достала Хельга и одно из припасенных с лета бревен: в углу торгового зала был камин, но зажигать его для антуража разрешалось только в зимний сезон.

Магазинчик за считаные часы преобразился. Засияли цветные огоньки на стенах и окнах, повисли с потолка снежинки – крупные и теплые, потому что из бумаги. Поехал радостный паровозик, зал наполнился запахом хвои (Хельга на днях набрала в лесу свежего лапника). Кружки в вязаных «свитерах» ждали, пока их обхватят замерзшие руки, а пушистые шапки и варежки мечтали поскорее оказаться на улице, чтобы греть владельца, пока тот играет в снежки.

– Держи, снежный, – сказала Хельга, набросав белой ваты на куст, – будешь частью зимнего интерьера.

Снежноягодник не возражал.

На радио пели про опавшие листья, дожди и уют промозглых вечеров, а дикторы порой врывались в эфир с очередными сообщениями: «Пока не объявили» и «Зимние праздники под угрозой срыва». Окинув взглядом зал, Хельга заулыбалась. Вот где она – радость! В таком маленьком и незаметном. Какая разница, что за движения случаются в большом мире, когда с мороза можно выпить кружку горячего шоколада и ощутить настоящее счастье! Одна беда – торговать всем этим все-таки нельзя.

На следующий день, когда она пекла имбирное печенье в небольшой кухоньке рядом с залом, в магазин залетела стайка шумных детей. Мальчишки и девчонки с раскрасневшимися от мороза лицами с восхищением галдели и рассматривали праздничное зимнее убранство.

– Ух ты! Вот это да! Гляди, гляди какой паровозик!

– Имбирными пряниками пахнет!

– Какой смешной снеговик, у него в носу лампочка вместо морковки!

Зал вмиг наполнился таким шумом и гамом, что Хельга чуть не расхохоталась. Вот они, маленькие радости, и детям это понятнее всего на свете.

– Тетя Хельга, зима! – воскликнула одна девочка. Да, Хельгу в городе знали почти все.

– Пока нет, малышка, – ответила хозяйка магазина, – но осень уже ушла.

Робкий мальчик отделился от друзей, покопался в карманах и высыпал на прилавок пригоршню монет – они зазвенели и развалились неряшливой кучей.

– Тетя Хельга. А можно нам горячего шоколада? Пожалуйста.

«Нельзя, ребята», – хотела ответить она, но разве так можно? – Хотя бы одну кружку, нам на всех хватит, – мальчик глянул на нее щенячьими глазами. Его шапочка съехала набок, он был похож на взъерошенного метелью воробья.

Ну одну кружку-то можно? Только одну.

Приняв решение, Хельга загадочно подмигнула ребятам.

– Знаете что? Я сделаю каждому по порции, просто так. Бесплатно. Только вы никому об этом не рассказывайте, хорошо?

В магазине поднялся галдеж – ребята защебетали, закивали и стали слушать и наблюдать, как по залу разлетается аромат горячего шоколада. Они жадно прихлебывали из своих кружек, укутанных в «свитера», обжигали языки и переглядывались с таким восторгом, который возможен, только если ты маленький.

Когда дети ушли, клятвенно пообещав никому не проронить ни слова о такой вольности, на сердце у Хельги потеплело. Какие бы дураки или негодяи ни сидели в Министерстве сезонов, у них не выйдет отнять вот этого. Как бы ни зависели мы от решений властных и далеких, всё, что можем мы сами, – оставаться добрыми людьми.

Но осторожная радость, наполнившая было магазинчик Хельги, вскоре угасла. Как-то утром она обнаружила, что одна из стен в торговом зале дала трещину. Небольшую, едва заметную, но трещину. А в другом углу сверху поползла гнусная плесень, которой отродясь там не водилось.

«Нехорошо», – только и подумала Хельга, заподозрив неладное. Она наспех оделась, поплотнее укутав шею шерстяным шарфом, и вышла за порог. Ее сразу же подхватил зимний ветерок и бросил в лицо пригоршню ледяных игл. С неба смотрело тусклое солнце, и иногда иглы и снежинки искрились в его тощих лучах. Это даже было бы красиво, не будь мысли Хельги заняты самыми скверными подозрениями.

Она пошла вдоль набережной, бросая пристальные взгляды на другие дома. Да, так и есть: трещины появились и тут и там. Местами щетинилась облупившаяся краска, ей под ноги попалось даже несколько треснувших булыжников мостовой. Пока что повреждения были едва заметны, но Хельга знала: это ненадолго. Город заболел, город начал умирать. А быть может, и весь мир вместе с ним.

И вовсе не от морозов.

Хельга провела рукой по одной из трещин. Ее гармония с миром была велика настолько, что позволяла ей видеть то, чего не видели другие, и делать то, чего больше никто не умел.

Что-то поколдовав (а иначе это и назвать было нельзя), Хельга заставила рану на теле одного из домов затянуться. Трещина в стене схлопнулась, да так, что не осталось ни следа повреждения. Ни следа болезни.

Прохожие ничего не заметили. Не замечали они и болячек на всем городе. Пока что. Хельга знала, что раны начнут расползаться повсеместно. Трещины разрастутся, покрошатся ступени и колонны, дома́ изойдут плесенью, облупится краска и штукатурка. Болезнь обнаружит себя рано или поздно, и, если не вернется гармония, спастись уже будет трудно. В Министерстве сезонов об этом, конечно же, не знали. Там перекладывали и штамповали бумажки, натужно совещались, обедали и совещались вновь.

Хельга задумалась. А ведь исправить все было так легко, одним простеньким указом. Нельзя жить вразрез с природной силой. Нет такой силы у человека, чтобы надстраивать что-то сверх.

Подойдя к растрескавшемуся булыжнику – его не так жалко, – Хельга снова поколдовала, и он с хлопком раскололся на две части. Можно ходить по городу и латать его раны, а можно разрушать все больше. Можно, но не нужно. Она предпочла не вмешиваться. Наблюдать – вот ее дело. Наблюдать и напоминать людям о маленьких радостях.

Вернувшись в магазинчик, она приметила, как прохожие заглядывают в окошко и улыбаются гирляндам. Они тоже знали, что торговать зимними товарами пока нельзя, – но смотреть-то можно? Только лишь смотреть и ничего не покупать.

Снежный робко шевелил веточками прохожим, как бы приглашая их зайти. Бедный, он так любил посетителей.

Нет, так нельзя. Если Министерство и может предать свое назначение, то Хельга – нет. Решено. И будь что будет.

Она взяла кисточку и на большой табличке, под словом «ОТКРЫТО», дописала: «ВСЕ БЕСПЛАТНО». Почему нет, в конце концов?

Сперва ничего не происходило. Прохожие все так же любовались гирляндами и снеговиками, но, увидев табличку, подозрительно щурились и уходили прочь. Но потом в магазинчик забрела старушка – Хельга как раз видела ее тогда в трамвае. Она всего-то угостила посетительницу кружкой глинтвейна. Согревшись, та поплыла по городу и понесла добрую весть, так же умело, как до того несла тревожный перешепот: «Действительно, все бесплатно, и не нужно никаких подозрений».

И дня не прошло, как люди стали стекаться со всего города. Хельга, смеясь, запаковывала им фигурки и подарки, украшения и имбирное печенье. Люди грели замерзшие руки об одетые мягкие кружки, прихлебывая кто шоколад, а кто и горячее вино со специями. Хельга неустанно заваривала и разливала, упаковывала и пекла. Торговый зал наполнился жизнью, забурлил улыбками и восторгами. Снежноягодник подергивал веточками и даже как будто танцевал.

Люди предлагали деньги, но Хельга решительно отказывалась – нельзя.

В разгар дня в магазинчик зашел ошарашенный Митя. Сперва он растерялся – его ясные глаза забегали по посетителям, по их довольным, хохочущим, счастливым даже лицам. Почти как у тех детей.

– Хельга Станиславовна! – опомнившись, забушевал Митя. – Ты что же это такое творишь? Ты хоть понимаешь, сколько штрафов я тебе сейчас выпишу? Тетя Хельга, ну зачем? Предупреждал же – нельзя. Боюсь, и вовсе придется закрыть магазин.

Хельга хитро сощурилась, наливая очередную порцию глинтвейна. Она с улыбкой протянула кружку племяннику. Полицейский или нет, но прежде всего – племянник.

– Держи, Митя. Согрейся. А сколько ты мне выпишешь штрафов, я и без тебя знаю. Ни одного. Я ничего не продаю, милый ты мой мальчик. Я все раздаю бесплатно, как и сказано на вывеске на двери.

Митя нахмурился. Подумал немного, прихлебнул горячего вина, подумал еще.

– Ну что ж. Раз не продаешь… Кажется, тогда ты ничего не нарушаешь. Но как же так? Ты ведь разоришься, и все равно придется закрываться.

Хельга лишь с улыбкой пожала плечами. Придется, не придется. Она – просто наблюдатель. Там видно будет.

Когда, наконец, пришел тот самый день, полки снова были пусты. Хельга точно так же сидела и куталась в плед, грела руки о кружку с травяным чаем и улыбалась этой пустоте. Только гирлянды еще весело мигали под потолком да бумажные снежинки свисали сверху. Люди забрали все радости – все санки и поделки, выпили все вино и весь шоколад, съели все печенье. Они взяли и унесли радость в свои дома. По всему городу ходили счастливцы, кто в шапочке, кто в шарфе, которые связала Хельга. И плевать им было на всяких министров.

Да и торговый зал исцелился. Плесень ушла из угла, трещина в стене затянулась сама собой. Город продолжал болеть, но здесь, в магазинчике «Маленькие радости», восстановилась гармония.

«Сегодня, в десять часов утра, – протрещал чей-то голос по радио, – в Министерстве сезонов наконец-то объявили о приходе зимы. Указ был подписан сегодняшним днем и вступает в силу немедленно. Наконец-то переходим на зимний режим! Откроются катки, в дома подадут тепло, и торговля зимними товарами будет разрешена».

Тут уж Хельга не выдержала и расхохоталась – ее смех гулко звучал среди пустых полок и стен. Вот что она теперь будет делать? Нечем торговать, не на что покупать новые материалы. Да и пусть. Пусть.

Пока она возилась на кухне, выгребая по закоулкам остатки муки, на входной двери снова брякнул колокольчик. Кто-то пришел. Прости, загадочный «кто-то», предложить мне тебе теперь нечего.

Но в зале переминался с ноги на ногу тот самый робкий мальчик, который просил у нее кружку горячего шоколада. Хотя бы одну на всех.

– Привет, малыш. Поздновато ты пришел, горячего шоколада больше нет, – сказала Хельга, силясь вспомнить, не завалялась ли где-нибудь еще одна плитка, которую можно растопить?

– Нет, – заулыбался маленький гость, – тетя Хельга, я вовсе не за тем. Ведь уже объявили зиму? Вот, я принес.

И он, как и тогда, высыпал на прилавок пригоршню монет. Там набралось на оплату всех порций шоколада, что она раздала тем детям.

– Мне мама дала денег, и другим ребятам родители тоже дали. Они сами попозже зайдут. А это за нас. Спасибо.

Мальчишка покраснел, смутившись своей речи, и быстренько юркнул за дверь. Хельга даже не успела ничего ему ответить. Ну надо же.

Этим дело не закончилось. Весь день в магазинчик Хельги сходились люди, все, кто нашел здесь радость за «бесплатно» – и теперь вернулся отдать долг. Пришла даже девушка, забежавшая как-то на минутку, чтобы съесть всего одно имбирное печенье. Отдала монетку. Заглянула и старушка из трамвая, оплатив свою порцию глинтвейна. И так – за каждого снеговика, за каждую гирлянду, игрушку или поделку. Вот же правда: что бы за движения ни случались в большом мире, все, что мы можем, – оставаться добрыми людьми.

Всего лишь за день к Хельге вернулось все, что она раздала. Очень скоро исцелился и сам город – ушла болезнь, затянулись раны и стерлись все пятна. Наконец-то зима была и на улицах, и на бумажках. Успели.

И только куст снежноягодника больше не шевелил веточками – ведь пришла зима, он уснул. Когда объявят приход весны, он оживет и выпустит нежные салатовые листочки. А сейчас спи, снежный. Спи.

* * *

Content

Тери Аболевич
Сны снежноягодника. 10 мистических историй для холодных вечеров

Лунный скрипач

Отражения

Чертополох для Лиды

На свет маяка

Цветы на песке

Ярчук

Посмотри на меня

Теля, Пашка, Ленинград

Гриша

Сны снежноягодника