Тимур Дмитричев

Расшифрованный Сервантес: необыкновенная жизнь автора «Дон Кихота»

В оформлении переплета использован портрет Мигеля де Сервантеса Сааведры (1547–1615)

© Дмитричев Т.Ф., 2022

© ООО «Издательство «Яуза», 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

1. Древняя Родина Сервантеса

Каждый человек на Земле во всем своем облике, характере, поведении и привычках несет отпечаток климата, природы, географии, истории, традиций, политического и общественного устройства той страны и даже той малой родины, где он родился, рос и формировался в соответствующий исторический период. Эти факторы особенно ощутимо и рельефно находят свое отражение в жизни, творчестве и произведениях выдающихся людей, которые обессмертили свои имена как яркие дети своей эпохи, внесшие ценнейший вклад в человеческую цивилизацию. К числу таких уникальных творцов, безусловно, относится и гениальный испанский писатель Мигель де Сервантес Сааведра – создатель первого современного романа и его вечно живых главных героев Дон Кихота и Санчо Панса. Именно «Дон Кихоту Ламанчскому» было суждено стать самым известным произведением испанской и одним из наиболее выдающихся творений мировой литературы. Сервантес прожил необыкновенно интересную и трудную жизнь, которая нашла свое ощутимое отражение во многих его произведениях, но особенно объемно и ярко она запечатлена на страницах его главного детища – «Дон Кихота».

Жизнь и творчество Сервантеса пришлись на период расцвета и начала ослабления могущества Испании в качестве ведущей мировой державы и самой влиятельной страны Европы. Он родился в 1547 году, в последний период правления короля Карла I, который одновременно являлся могущественным императором Священной Римской империи как Карл V. Смерть унесла испанского гения 22 апреля 1616 г. через несколько дней после смерти его гениального английского современника Уильяма Шекспира.

Ко времени рождения Сервантеса Испания еще переживала пять с небольшим десятилетий становления своих исторических достижений в качестве страны, освобожденной в ходе многих столетий от почти 800-летнего арабско-мусульманского владычества и объединившей под щитом Кастилии и Арагона все остальные ее этнические и феодальные части. В ходе тех же десятилетий новая Испания продолжала покорять, осваивать и расширять свои бескрайние земли за океаном и прежде всего на американском континенте. Начало этим двум важнейшим событиям в истории Испании и всего мира было положено в одном и том же эпохальном 1492 году. В самом его начале полностью наконец освобожденная от арабского правления Испания встала на путь обретения наравне с Францией статуса великой европейской державы, а 12 октября произошло одно из важнейших в мировой истории событий – открытие великим генуэзцем Христофором Колумбом Нового Света, ставшего вотчиной испанских королей со всеми его невероятными богатствами. Другими значимыми факторами в жизни Испании этого периода стала ее ведущая роль в ведении войн против турецкой экспансии в Европе, против посягательств Франции на земли Италии, против Англии за ее поддерживаемые короной пиратские нападения на испанские суда и порты, против борьбы населения Нидерландов за свою независимость, а также в утверждении собственного суверенитета в отношении соседней Португалии с помощью военной силы. Жизненная судьба самого Сервантеса и его творчество оказались, хотя и в разной степени, переплетенными с этими эпохальными событиями его родной страны.

Сама география Испании и, конечно же, ее история в существенной мере определяли и продолжают даже сегодня влиять на ее общее социально-экономическое и политическое развитие. Вся ее территория представляет собой обширное смешение горных хребтов, которые разбегаются практически по всем направлениям, создавая множество отдельных изолированных областей с массой природных преград и препятствий для их взаимного общения и взаимодействия, затрудняя их даже в наше время. Такая своеобразная география страны не обошла и само центральное почти лишенное растительности и неплодородное плато Кастилии – малую родину Сервантеса, которое тоже разбито пересекающимися горными грядами на его более мелкие составные части. Почти со всех сторон, кроме границы с Португалией, Испания окружена горами, а также водами Атлантики и Средиземного моря. Хотя на карте она предстает как компактная целостная территория, у нее нет географического единства, что в течение столетий делало ее отдельные регионы труднодоступными друг для друга. На протяжении всей его жизни великому автору «Дон Кихота» пришлось очень много путешествовать по своей стране и на собственном опыте испытать трудности ее географии в разных регионах и отразить их в своих произведениях.

Каждый такой регион Испании имеет свои не только географические, но и культурные и даже языковые особенности. Во многих из них дети говорят на своих диалектах или языках, в том числе каталонском, галисийском и баскском, до поступления в школу, где они овладевают кастильским, который за пределами страны известен как испанский. Ввиду этих обстоятельств, жители Испании зачастую сохраняют пожизненную лояльность в первую очередь своей малой родине будь то Кастилия, Каталония, Андалузия и другие. Несмотря на это, за исключением Каталонии и Страны Басков, где и в наше время сепаратизм остается очень сильной тенденцией, большинство регионов Испании, сохраняя собственные традиции, культуру, язык, обычаи и психологию, являются лояльными составными частями страны, принявшими политическое главенство Кастилии. Однако в эпоху Сервантеса такие региональные различия были значительно более резкими, а сепаратистские движения еще более устойчивыми и широкими. Кастильский язык был зачастую «иностранным» для жителей целого ряда регионов. Ведь даже совсем недавно в деревнях Каталонии, например, проживали тысячи местных крестьян, не получивших образования в школах, которые не умели говорить на кастильском, то есть на испанском языке.

Кастильское плато занимает почти две трети общей поверхности Испании и представляет собой довольно суровую иссушенную горячим солнцем землю с безлесными горами и безводными долинами, где царит безмолвие, а монотонный каменистый пейзаж сопровождает путника на большие расстояния. В дополнение к этому она подвержена резким контрастам температур не только между зимними и летними месяцами, но и между днем и ночью почти в любое время года. Именно здесь средневековые кастильцы строили свои крепости-замки для защиты от мавров-арабов, которые на испанском языке называются castillos, что и дало название всему этому региону как Кастилия, то есть страна замков.

Нелегкая жизнь в таких природных условиях сделала ее жителей сильными, выносливыми, волевыми и стойкими перед лицом трудностей и страданий, наделив их одновременно деятельной энергией и определенной суровостью. На протяжении столетий испанцы зарекомендовали себя в качестве смелых, бесстрашных и прекрасных воинов. Они обладают также удивительно высоким уровнем собственного достоинства и гордости, которыми часто бывали наделены герои испанской литературы ее многих выдающихся авторов, в том числе и самого Сервантеса. Как подлинный сын этой своей малой и большой родины Сервантес унаследовал основные черты характера своих земляков, что очень помогало ему в преодолении ожидавших на его жизненном пути многочисленных трудностей и бед, которые тоже послужили ему как мотивом, так и материалом для целого ряда сюжетов и повествований в его произведениях. Свои бесстрашие, необыкновенную силу воли и поистине героическую верность воинскому долгу автор «Дон Кихота» неоднократно проявлял на полях сражений, в морских баталиях и во время пленения в Алжире.

Однако природа и география были далеко не единственными факторами, которые формировали характер населения Испании и ее самого выдающегося писателя. Очень важная роль в этом процессе принадлежит также истории, связанной с происхождением самой страны, с многочисленными и сменявшими друг друга волнами разных народов, заселявших ее территорию и определивших испанцев в качестве этнически особого народа со своим языком, менталитетом, обычаями, традициями, взглядом на жизнь и искусством.

Первым названием, которое в истории получила Испания и полуостров, где она нашла свое географическое положение, было Иберия. Согласно историческим предположениям данное название происходит от первых ее поселенцев, прибывших в эти края из безводных африканских пустынь около трех тысяч лет тому назад. Эти первопроходцы данной земли приняли ее довольно скромные реки и водоемы за настоящее обильное водное богатство и предположительно назвали ее собственным словом Ибер, которое означает «река».

Соблазнительным представляется так же объяснить происхождение названия реки Эбро, которая впадает в Средиземное море в провинции Таррагона к югу от Барселоны на востоке Испании, тем же самым образом.

Примерно за тысячу лет до рождения Христа на Иберийский полуостров прибыли ведшие активную торговлю по всему Средиземноморью финикийцы, которые своей коммерческой базой там сделали самый юг страны, где по историческим предположениям они основали Кадис и Малагу. Около столетия спустя вслед за финикийцами Испания подверглась первой, а через еще триста лет второй волне пришедших из северных областей Европы кельтов. Эти племена довольно плотно расселились в северной и северо-восточной части Испании, прилегающей к горам и побережью вдоль Бискайского залива и к северу от реки Эбро. Со временем они буквально растворились в местном населении этой части страны, создав его новую группу, получившую название кельтиберийцев с очень заметными физическими признаками северных народов.

В середине первого тысячелетия до нашей эры этот полуостров открыли для себя и стали использовать для ведения торговли древние греки, которые стали называть его «Эеперия», то есть Страной заходящего солнца, поскольку они считали его самой западной точкой известного им тогда мира. Греки в основном осваивали и устраивали свои коммерческие поселения на средиземноморском побережье Испании, где оставили следы своего пребывания в виде незначительных памятников иберийско-греческого искусства.

Вслед за греками в Испанию нагрянули финикийцы – карфагеняне, которые использовали ее территорию в качестве трамплина для походов в Италию против Рима во время ведения трех Пунических войн, продолжавшихся с перерывами с 264 по 146 год до нашей эры. Одним из прочих следов пребывания карфагенян в Испании является столица Каталонии Барселона, основанная отцом Ганнибала Барка в самом начале первой из упомянутых войн и получившая свое название от его имени. Сам Барка успешно завоевал значительную часть Андалузии и северо-восточное побережье к северу от Валенсии. Другим городом, учрежденным карфагенянами в Испании, стала Картахена, воспроизводящая в своем испанском варианте название самого Карфагена. Эти новопришельцы были настолько удивлены обильным количеством на этой земле зайцев, что назвали ее Ispania, что на их языке означало «Страна зайцев».

Зайцев в Испании действительно было всегда очень много, и в своих произведениях Сервантес довольно часто упоминает их, в том числе в описаниях походов Дон Кихота и Санчо Панса, а тушеное заячье мясо и другие блюда из зайчатины по-прежнему остаются одними из популярных блюд испанцев, особенно в сельской местности.

Разгромив карфагенян на территории Испании своими легионами во главе со Сципионом, получившим впоследствии титул Африканского, римляне присоединили ее к своим обширным владениям в качестве крупной отдельной провинции, сохранив за ней данное ей их предшественниками название Hispania. На протяжении последующих четырех столетий Испания быстро, успешно и уверенно развивалась под властью Рима, который постепенно превратил ее в самую богатую из своих провинций, ставшую процветающей житницей всей его империи.

Наряду с этим римляне строили здесь новые города и прекрасные дороги, широко внедряли добычу минеральных ресурсов, в частности золота и серебра, прокладывали гранитные водопроводы для снабжения водой крупных населенных пунктов, в том числе и в безводных областях центрального плато. Наряду с этим они широко внедряли производство оливкового масла, виноградарства, фруктов, развитие коневодства и животноводства. Один из крупных водопроводов, построенных римлянами в Сеговии – как это ни поразительно, – не только хорошо сохранился до наших дней, но и сегодня продолжает действовать, вызывая всеобщее восхищение. Под властью Рима Испания стала превращаться в высоко цивилизованную страну, наполняясь новыми мостами, дорогами, храмами, стадионами, амфитеатрами, цирками и даже триумфальными арками по образу и подобию самой богатой метрополии. Провинция Hispania переживала настоящий и продолжительный бум в своем общем развитии.

В дополнение ко всем этим экономическим факторам прогресса данной провинции римляне начали методично и активно внедрять среди ее населения свой латинский язык, твердо считая, что распространение их более развитого и богатого средства общения будет содействовать более активному вовлечению местных обитателей в их высокоразвитую цивилизацию. Как и в ряде других завоеванных Римом провинций, в Испании получала распространение так называемая «вульгарная» латынь, то есть разговорный бытовой язык, на котором говорили его легионеры и другие простые обитатели метрополии в отличие от «высокой» латыни, которой пользовались классики римской литературы и его аристократия. Внедрение «вульгарной», то есть простонародной латыни позволило местной аристократии поднять образование на более высокий, системный и широкий уровень по образцу римской школы с использованием языка метрополии. Именно эта «вульгарная» латынь легла в основу того языка, который, пережив еще немало внешних воздействий, развился впоследствии в испанский язык, которым так тонко, щедро, богато и восхитительно мастерски пользовался великий Сервантес.

Именно Рим стал также проводником в Испанию христианства, которое достигло этой страны уже в первом веке нашей эры, оказав колоссальное по своему значению воздействие на общее развитие и формирование испанской цивилизации, включая ее искусство в целом и ее литературу в частности. Уже в начале второй половины этого столетия в Испании появились первые христианские мученики, которые придали особо сильный импульс становлению ее церкви с ее специфически острым акцентом на институт мученичества.

Несколько столетий спустя, и особенно в эпоху Сервантеса, уже католическая церковь Испании в невероятном извращении самой идеи этого института породила тиранию инквизиции, которая сделала невинными мучениками десятки тысяч христиан, евреев и арабов. Сервантес стал не только невольным свидетелем этих чудовищных преступлений, но и, стараясь обезопасить себя от возможных преследований этого «Святого Братства», неоднократно стремился доказывать свою «христианскую чистоту», проявляя настоящее рвение, участвуя в деятельности «надежных» и зарекомендовавших себя на этом поприще религиозных организаций. Его произведения, в том числе и «Дон Кихот», отражают эпизоды, связанные с «очистительной работой» тиранической инквизиции в стране.

Другой крупной и очень важной реалией в истории Испании, а на протяжении его жизни и самого Сервантеса, было проживание на ее территории еврейского населения и его заметная роль в ее формировании и развитии как нации. Первые еврейские поселенцы на Иберийском полуострове стали появляться в ходе второго столетия нашей эры. Несколько позже римские властители наделили евреев правом на свободное перемещение в рамках империи и даже на строительство новых синагог в ее крупных городах, а также на пользование своим выходным субботним днем и на официальные торжества для проведения их религиозных праздников. Испания своим сухим жарким климатом и довольно скудной растительностью очень напоминала еврейским поселенцам их древнюю родину и привлекала евреев в нее больше, чем в другие регионы Римской империи. Евреи стали крупным этническим и культурным ингредиентом в становлении и развитии испанского народа, его государственных учреждений, политики, экономики, культуры и даже религиозной жизни.

По мнению целого ряда экспертов, род Сервантеса тоже имел свои еврейские корни. В качестве свидетельств своим утверждениям они указывают на исторически присущие, как они считают, этой группе населения постоянные перемещения по стране пребывания, что так убедительно, на их взгляд, подтверждалось образом жизни дальних и ближайших предков писателя, включая его собственную семью. В этой связи сторонники такой точки зрения отмечают также те профессии, которыми традиционно занимались представители еврейских общин и которым так уверенно следовали мужчины в роду Сервантесов и сам писатель: менялы, сборщики налогов, адвокаты, медики, хирурги. Об этом же, как считают некоторые исследователи, говорят и факты почти регулярных попыток членов этого семейства, несмотря на то что они давно перешли в христианство, вплоть до эпохи самого писателя неоднократно доказывать свою католическую «чистоту» и связанную с ней принадлежность к привилегированному классу идальго. Ссылаясь на исторические факты, эти исследователи указывают также на то, что доказательства на переход в статус «новых христиан» ложно изобретались желающими арабами и евреями в довольно широком масштабе на протяжении ряда веков и принимались соответствующими властями без особых тщательных проверок.

Вслед за завоеванием римлянами история Испании знала много и других более поздних нашествий, которые оставили о себе память практически на всех аспектах ее развития и формирования, в том числе на ее языке. Уже в начале V в. н. э., когда эта страна еще продолжала оставаться процветающей провинцией Римской империи, ее территория подверглась массовым разрушительным нашествиям со стороны целого ряда варварских германских народов, которые хлынули на Иберийский полуостров из разных районов опустошенной ими Европы. Первыми среди них оказались суэви, вандалы и аланы, которые рассыпались по всей Испании, разрушая все на своем пути, грабя население и наводя на него ужас своей невероятной жестокостью. Особо страшные зверства совершались со стороны племен вандалов, которые дали имя самой разрушительной форме варварства под названием «вандализм». Особенно плотно они обосновались в южной части страны. Арабы Северной Африки стали называть их вотчину Вандалузия, то есть страной вандалов, что и породило теперь общепринятое название Андалузия.

Всего немного лет спустя вслед за уже обосновавшимися в Испании первыми варварскими племенами германцев в нее хлынули орды их сородичей в лице еще более воинственных виеиготов. Этот крупный кочевой народ, в отличие от их полудиких предшественников, уже находился на определенной стадии приобщения к цивилизации, частично переняв ее некоторые аспекты у покоряемых ими римлян и в значительной мере приняв христианство. Висиготы успешно преодолели сопротивление своих германских родственников, принудили вандалов покинуть юг Испании и уйти в Северную Африку, а потерявшим свою власть аланам и суэви довольствоваться растворением среди местного населения. Самим висиготам удалось полностью подчинить себе завоеванную Испанию и учредить в ней свое собственное правление. Пройдет еще совсем немного времени, и уже в 500 году могучая когда-то Римская империя растворится перед несокрушимой силой различных племен варваров и перестанет существовать. Та же судьба постигнет каждую из ее провинций. Тогда же завершилось и многовековое господство Рима над Испанией. Но его огромное наследие в качестве основы самого испанского языка, принятой ею системы Римского права, обращения ее населения в христианство, перенимания им политической организации, обычаев, а также римской культуры и искусства будет проявлять себя на протяжении последующих столетий несмотря на воздействие новых волн вторжений и влияний и их неизбежное взаимодействие друг с другом. А новое массовое нашествие на страну и ее завоевание, как оказалось на несколько веков, было уже не за горами.

Это массовое вторжение совершили арабы в 711 году, перейдя на Иберийский полуостров из Северной Африки. В ту пору арабская цивилизация только начинала зарождаться на основе мусульманства, которое объединило верой пророка Мухаммеда различные кочевые племена арабов, прошедших победоносными войнами от пустынь Аравии до западных берегов африканского континента. Осевшие в побежденной Испании новые пришельцы стали с готовностью и творчески перенимать лучшие достижения сложившейся на ее территории цивилизации, привнося в нее элементы собственной бурно развивавшейся культуры. Это позволило арабам уже к началу X века создать в Испании собственную высокую цивилизацию, которая в целом ряде аспектов уже превосходила достижения Европы, продолжавшей пребывать в мрачных тисках Средневековья. Этому в существенной мере способствовало желание и умение арабов перенимать, использовать и творчески развивать все то лучшее, что уже было создано в Греции, Риме, Византии и Персии, а также еврейской и христианской религией, но забыто или не востребовано в Европе в мрачные столетия Средневековья. Именно арабы принесли в Испанию культ воды, строительство водных оросительных каналов и многочисленных фонтанов, регулярное использование воды для бытовой гигиены, великолепные породы лошадей и овец мериносов. Им же выпала инициатива привлечения лучших достижений философии, математики, астрономии, картографии и иных наук греческих и других ученых, труды многих из которых пришли в Европу через арабскую Испанию. Великолепные архитектурные сооружения, дворцы и мечети, а также благоустройство и чистота арабских городов вызывали восхищение посещавших их путешественников из стран Европы.

Несмотря на практически тотальное поражение от этих новых пришельцев, население Испании уже всего через 11 лет после вторжения арабов начинает предпринимать попытки по освобождению своей страны от их оккупации. Первая из них состоялась в 722 году против авангарда арабского войска, посланного в горы Кантабрии для покорения жителей этого района Астурии. Состоявшаяся в горной долине схватка, организованная местными жителями под руководством их вождя Пелайо, принесла им успех и заставила арабов больше не покушаться на эту область. Именно этот год и эта битва считаются началом борьбы испанцев за освобождение Испании от арабских завоевателей. В память об этой победе наследник испанского престола всегда носил и продолжает носить титул Принца Астурии.

Начатая тогда война по изгнанию арабов из страны продолжалась почти 800 лет, на протяжении которых испанцы постепенно, но упорно отвоевывали у оккупантов часть за частью свои земли. Окончательная и триумфальная победа в этой войне совершилась путем ликвидации последнего арабского халифата в Испании Гранады лишь в 1492 году, то есть всего за 50 с небольшим лет до рождения Сервантеса. На протяжении всей своей жизни великий писатель, как и практически все его современники, ощутимо испытывал на себе последствия Реконкисты. Ему же лично в течение нескольких лет пришлось участвовать в продолжении войн с мусульманами, но уже вне самой Испании и даже провести пять из них в арабском плену.

В том же эпохальном 1492 году произошло другое событие огромного значения в жизни и истории Испании, Европы и всего мира – открытие Христофором Колумбом американского континента и последовавшая за ним гонка ведущих европейских государств за захват огромных неисследованных заморских территорий и их богатств.

Тогда же Испания произвела на свет новую идеологическую доктрину «расовой и христианской чистоты», изуверские последствия которой дошли практически до наших дней. Именно в том же 1492 году, начиная свое историческое плавание, каравеллы Колумба повстречали у покидаемых ими берегов Испании перегруженные печальными и отчаявшимися несчастными людьми суда – новая Испания изгоняла из страны веками проживавших в ней евреев – интеллектуальную, экономическую, культурную и наиболее активно трудовую элиту своего населения, что в значительной мере не только нарушало многие аспекты жизни всей страны, но и ощутимо подрывало ее потенциал дальнейшего развития.

Все эти события, произошедшие всего за несколько десятилетий до появления на свет гордости испанской и мировой литературы в лице Сервантеса, своими последствиями прямо или косвенно затронули его жизнь и нашли отражение в его могучем творчестве. Великий писатель, например, неоднократно, хотя и безуспешно, пытался получить работу в государственных учреждениях Испании в ее американских колониях, и, как и его предшественникам по роду, ему приходилось отстаивать свою «католическую чистоту».

Буквально за 20–30 лет до рождения Сервантеса, как считают историки литературы, в Испании были созданы первые художественные произведения, которые ознаменовали собой начало Золотого века испанского искусства и развертывания его периода Ренессанса. Однако в течение столетий до его возникновения на Иберийском полуострове шло очень активное развитие и накопление народного литературного богатства в форме баллад. Этот традиционный вид испанского народного творчества, который предназначался для пения и танцев, очень красочно, с большой поэтической лирикой, драматизмом и силой передавал чувства, настроения и оценки соответствующих поколений людей крупных исторических событий, подвиги, любовные истории и приключения обычных испанцев, а также их героев, принцев и королей. Они сохранялись в памяти народа устной традицией и только в начале XVI века нашли свое отражение в первых печатных изданиях. Баллады оказали немалое влияние на литературу Золотого века Испании как по тематике, так и по поэтическим традициям, что с началом движения романтизма вызвало к ним большой интерес среди поэтов и писателей в других европейских странах.

Возникновению Золотого века в Испании предшествовали десятилетия многочисленных пасторальных и особенно популярных рыцарских романов. Последние привлекут к себе особое внимание будущего автора «Дон Кихота», который сделает своим главным и бессмертным героем странствующего рыцаря Печального Образа, благодаря которому Сервантес с огромной силой, среди прочего, подвергнет безжалостному осмеянию нелепые и надуманные книги, воспевающие «сказочные» подвиги и деяния странствующего рыцарства.

На Иберийский полуостров, как и в другие страны Западной Европы, Ренессанс пришел из Италии и в период своего становления на его территории во многом следовал образцам, уже созданным на Апеннинах. Пионерами на этом направлении стали прекрасные испанские поэты Хуан Боекан и прославленный Гареиласо де ла Вега, пасторальные стихи которых были впервые опубликованы в одной книге в 1543 году уже после их смерти.

Всего лишь примерно 10 лет спустя в Испании вышел первый и, пожалуй, самый известный плутовской роман «Ласарильо из Тормеса», автор которого остался неизвестным. В противоположность пасторальным и рыцарским романам глазами своего героя плута Ласарильо данное произведение рисует нам беспощадную картину реальной жизни Испании с ее трудностями, жестокостями, погоней за деньгами, обманом и несправедливостью. Даже «неприкосновенную» католическую церковь автор подвергает своей жесткой и едкой сатире, что, по-видимому, в определенной степени объясняет его желание остаться анонимным. Среди всех обрисованных в книге персонажей лишь один обедневший дворянин-помещик предстает перед читателем как по-настоящему порядочный человек, сохранивший, несмотря на свое ущемленное положение, чувство гордости и собственного достоинства – черты столь присущие большинству испанцев и нашедшие свое яркое воплощение в характере автора «Дон Кихота».

Сервантес в свое время проявил большой интерес к этому произведению и к последующим плутовским романам, которые пользовались растущей популярностью у читательской публики в Испании и за ее рубежами. Самым популярным из них тогда стал роман Матео Алемана «Гусман де Альфараче», который вышел двумя частями соответственно в 1599 и 1604 гг, опередив на один год первый том «Дон Кихота». В этой книге, как, впрочем, и в большинстве плутовских романов, описываемая в них испанская жизнь вызывает чувства несправедливости, пессимизма, отчаяния, безысходности и протеста.

Другим выдающимся автором и современником Сервантеса был замечательный поэт Гонгора, снискавший себе заслуженную славу еще при жизни. В противоположность, может быть, даже несколько преувеличенному критическому подходу к описанию реальности в плутовских романах Гонгора создает в своих прекрасных стихах удивительно красивый окружающий человека мир природы, которую он описывает через призму неожиданных поэтических образов и метафор. Его мир – это особая планета, живущая в основном в его собственном могучем воображении, которое лишь опирается на реалии материально существующих предметов, чтобы парить над ними в захватывающих своей неповторимой красотой образах и их невероятных сочетаниях. Будучи сам автором многих стихотворных произведений, Сервантес не мог не восхищаться возвышенной поэзией своего современника, но и в этом литературном жанре он шел своим собственным путем.

Именно при жизни автора «Дон Кихота» возникает и начинает свое развитие великолепный испанский национальный театр. И хотя Сервантес довольно много и активно работал над созданием театральных пьес и интермедий, пальма первенства на этом поприще по праву осталась за другим его выдающимся современником Лопе де Вега. Де Вега был удивительно талантливым и невероятно плодовитым драматургом, написавшим около 600 полноценных драм и комедий, а также немалое число романов, рассказов и стихов. Лопе и Сервантес знали друг друга, и, хотя последний неоднократно очень высоко оценивал театральный талант первого, их отношения нередко походили на литературные споры и соперничество. У Лопе де Вега оказалось немало выдающихся последователей, в том числе Тирео де Молина, Руис де Аларкон и Кальдерон, но Сервантесу удалось познакомиться лишь с ранними произведениями Тирео, который начинал писать для театра уже в последнее десятилетие жизни автора «Дон Кихота».

На вторую половину его жизни пришлось также и начало Золотого века испанской живописи, которое олицетворяет еще один современник Сервантеса Доменико Теотокопули – грек с острова Крит, который почти всю свою творческую жизнь проработал на своей новой родине и получивший всемирную известность под именем Эль Греко, что в переводе с испанского означает «Грек». За Эль Греко последовал великий Веласкес, а затем и замечательный Мурильо, но они появились уже после смерти Сервантеса. Немалых успехов в этот же период достигает также испанская архитектура, которой удалось найти прекрасное соединение готического, мавританского и итальянского стиля Ренессанса.

Таким образом, жизнь и творчество Сервантеса пришлись на начало Золотого века испанского искусства, первейшим представителем которого он стал сам. В то же время он испытал на своем собственном творчестве прямые или косвенные влияния его выдающихся предшественников и современников, которые своими произведениями содействовали тому, чтобы Мигель де Сервантес Сааведра стал Сервантесом.

2. Испания, в которой родился и жил Сервантес

Испания, в которой появился на свет Мигель де Сервантес Сааведра в сентябре 1547 года, уже успешно развивалась как объединенная страна с неслыханными пространствами и богатствами ее заморских территорий и все больше укреплялась как ведущая мировая держава. Ее внутренней и внешней политикой активно и единолично руководил король Карл I, который с 1519 года являлся одновременно императором Священной Римской империи. Именно при нем Испания оказалась в самом центре политических событий в Европе и тогдашнем мире, где ее интересы непосредственно затрагивались самим фактом принадлежности императору целой серии стран, княжеств и территорий с их индивидуальными и коллективными проблемами, которые усугублялись претензиями на них других государств. Параллельно с этим наследнику престола пришлось активно защищать свои заморские колонии и флотилии, перевозившие их богатства, в первую очередь золото и серебро, в метрополию, от возраставших на них посягательств со стороны Англии и Франции. В дополнение к этому император, считавший Испанию и себя самого олицетворением и оплотом христианства, был вынужден вести почти непрестанную борьбу со все более агрессивной захватнической политикой Оттоманской империи турок во всем Средиземноморье и на южных границах Европы.

От своей матери королевы Кастилии Хуаны и своего деда короля Арагона Фердинанда Карл получил в наследство Кастилию, Арагон, Наварру, Сардинию, Сицилию, Неаполитанское королевство, область Руссильона на границе с Францией, не говоря уже об испанских колониях в Америке и в Африке. От своего рано умершего отца Филиппа Красивого он унаследовал большие территории на севере и востоке Франции, Нидерланды и Люксембург, а после смерти своего деда Максимилиана I ему достались владения Габсбургов в Австрии и Богемии вместе с титулом императора Священной Римской империи. Другими словами, Карл V стал верховным правителем самой огромной империи мира со времен Карла Великого. Однако сами эти обширные пространства и разнородность населявших их жителей делали ее во многих отношениях довольно уязвимой, чем все более активно и наступательно стремились воспользоваться другие европейские державы, что означало практически непрекращающиеся войны и связанные с ними огромные расходы. За 40 лет своего правления Карл V провел войны почти со всеми странами Европы и даже с самим папой римским, но их результаты для него, для Испании и империи были далеко неутешительными. Даже в области отстаивания единства католической церкви император понес серьезные потери: именно в годы его правления в Европе родилось и набрало большие силы движение протестантов, которое в самой Испании вызвало к жизни беспощадную и непримиримо жестокую волну контрреформации.

Когда утомленный бесконечными военными кампаниями и проблемами правления Карл V отрекся от престола в пользу своего сына Филиппа II, Сервантесу исполнилось лишь 9 лет, но проблемы, которые предстояло решать Испании при новом правителе, продолжали усугубляться. Жизнь будущего великого писателя и его творчество окажутся тесно переплетенными с судьбами его родины до конца его дней.

Правление Филиппа II началось с дьявольски чудовищного сожжения группы еретиков в городе Вальядолиде, которое изуверски называлось «аутодафе», то есть «актом веры». Новый король был глубоко верующим человеком и считал, что любая форма ереси должна подвергаться самому жестокому наказанию, чтобы служить наглядным примером всем, кто мог бы соблазниться на отступничество. Простого ложного доноса было достаточно для отправления обвиняемого на костер. Угроза такой произвольной расправы над невинными людьми создавала среди населения постоянную атмосферу смертельного страха, заставляя верующих как можно убедительнее и даже преувеличенно ревностно соблюдать все религиозные ритуалы и церковные распоряжения. Однако крайняя и публично демонстрируемая набожность короля не смущала его, когда он легко прибегал к использованию религии как средству своей внутренней и внешней политики, в том числе и в акциях против самого Рима. Семья Сервантеса и он сам жили вместе со всеми испанцами в этой подавляющей обстановке духовного напряжения и преследования, приспосабливаясь к ней для самосохранения как искренние католики и потомственные дворяне-идальго.

Вплоть до 1561 года у испанского двора не было постоянного места пребывания. По повелению королей оно менялось время от времени, перемещаясь из одного города в другой со всеми своими придворными людьми и службами. Такими временными столицами страны в разные годы бывали, например, Сеговия, Барселона, Гранада, Толедо и Вальядолид. Однако в 1561 г. Филипп II решил положить конец такому дворовому кочевничеству и выбрать постоянную столицу Испании. Его выбор остановился на тогда небольшом и захолустном Мадриде. Этот городок находился в самом центре объединенной страны и являлся сердцем довольно унылых и малонаселенных пространств Кастилии. Однако сама эта незначительность Мадрида давала королю возможность сделать из него новую крупную столицу, которая могла бы олицетворять собой его центральный абсолютистский режим и носить на себе печать его собственного плана достойного эпицентра, отвечающего масштабам и богатству испанской монархии. Недалеко от Мадрида Филипп II вскоре начнет строить и самый грандиозный памятник своему правлению – дворец Эскориаль, который по его замыслу будет одновременно служить местом захоронения испанских королевских семей. Сервантес окажется в числе тех, кто в течение некоторого времени будет сопровождать переезды кочевого двора, а затем и окажется вместе с ним в Мадриде.

Другим крупным событием в жизни Испании того периода стал королевский эдикт о преследовании мориеков Андалузии. Этим именем в стране называли тех арабов, которые после поражения Гренадского халифата не ушли со своими соплеменниками в Северную Африку, а решили остаться в Испании, перейдя в христианство. Мориски по-прежнему носили свою традиционную одежду и говорили на арабском языке, хотя, вероятно, что под покровом католичества они продолжали исповедовать мусульманство. Карл V в свое время неоднократно пытался покончить с этими арабскими «вольностями», но всякий раз морискам удавалось откупиться от преследований крупными суммами денег. В отличие от своего отца Филипп II не поддался на такие предложения, хотя очень остро нуждался в средствах, и в 1567 г. запретил все проявления мусульманства, обрушив на мориеков всю мощь репрессий своей государственной машины.

Им было запрещено носить арабскую одежду, их женщинам больше не разрешалось появляться с закрытым лицом, им предписывалось оставлять свои дома не запертыми на замок, а пользование их традиционными горячими ваннами объявлялось вне закона. Самым жестоким наказанием для этой очень деятельной части населения было требование говорить только на кастильском языке и не признавать никакой веры, кроме христианской.

Наказания за неисполнение положений этого эдикта были настолько жестокими, что очень скоро вызвали восстания морисков по всей Андалузии, которая в течение целых двух лет оставалась ареной кровавой религиозной борьбы и преследований. Сопротивление морисков было в итоге подавлено, все население Гренады было целиком и полностью депортировано в другие области Испании, а процветавшая и богатая до того времени Андалузия, потеряв самую активную часть своих жителей, превратилась в сельскохозяйственную пустыню. Как и остальные католики страны, перед лицом таких кровавых королевских репрессий, Сервантес и его семья стали их незавидными сторонниками.

Вскоре после разгрома морисков в истории Испании, всей Европы и всего христианского мира произошло огромной важности событие: в октябре 1571 г. в ходе крупнейшего морского сражения под Лепанто объединенные флотилии Венеции и Рима во главе с военно-морскими силами Филиппа II нанесли сокрушительное поражение большой эскадре Турции. Эта историческая победа явилась поворотным пунктом в длительном противостоянии мусульман и христиан в районах Средиземноморья, что позволило остановить продолжение наступательных операций Османской империи против южных и восточных границ Европы. В этом эпохальном сражении довелось участвовать и самому Сервантесу вместе с его младшим братом Родриго, в ходе которого будущий великий писатель проявил подлинный военный героизм, получил тяжелое ранение и потерял способность пользоваться левой рукой. О своем участии в этой исторической битве Сервантес будет неоднократно вспоминать на страницах будущих произведений.

В начале 1580-х гг. Испания стала особенно активно подвергаться нападениям со стороны Англии на ее флотилии как на морских просторах, так и в своих собственных гаванях. Особенно унизительным для Филиппа II стал рейд под командованием Дрейка на испанские корабли в порте Кадиса, где король давно и упорно готовил свою Непобедимую армаду для вторжения в Англию. В 1588 г. эта огромная флотилия отправилась к берегам «коварного» Альбиона. Однако более маневренные английские суда и умелое использование Дрейком морских течений привели к сокрушительному поражению Армады с тяжелой потерей свыше половины всех ее кораблей и более двух третей их экипажей. Мигель Сервантес в отличие от другого своего выдающегося современника Лопе де Вега не принимал непосредственного участия в этой военной экспедиции, но он внес свой посильный вклад в ее подготовку, работая довольно продолжительное время в качестве представителя властей по сбору средств на ее организацию и в силу сложившихся обстоятельств даже перенес тюремное заключение.

После этой разгромной авантюры уже ослабевавшие позиции Испании в европейской и мировой политике стали стремительно расшатываться, чему в немалой степени содействовала упрямая непродуманная политика самого Филиппа II, который растратил невероятные богатства своей империи на бесконечные кровопролитные войны на разных параллелях и меридианах земного шара. Этот король, униженный в военных поражениях, погрязший в огромных международных долгах и совершенно разбитый тяжелыми болезнями, ушел в другой мир в 1598 г, оставив своему сыну Филиппу III пошатнувшийся трон, ослабевшую империю и обедневшую, если не считать разбогатевшую элиту, Испанию. Несмотря на возросшую урбанизацию и первые шаги к капитализму, основное население страны продолжало трудную бедную жизнь, которая мало отличалась от скудного Средневековья. Сервантес и его семья оказались в числе того большинства испанцев, которые влачили жалкое существование в тяготах и нуждах каждодневной жизни.

При Филиппе III положение страны и большинства ее населения продолжало ухудшаться: целый ряд военных поражений и плохое развитие экономики неуклонно вели Испанию в разряд второстепенных европейских государств. Ее когда-то объединяющая, инициативная и главная движущая сила в лице Кастилии, казалось, себя исчерпала. Она все больше сосредоточивалась на себе самой, варилась в собственном соку, забывая о других провинциях Испании, что содействовало пробуждению сепаратизма в Стране Басков и Каталонии. Повсеместный разгул религиозного фанатизма являлся тормозом морального, политического, экономического и социального прогресса, что, скорее, напоминало о жизни в тогда еще только уходившее в историю Средневековье.

Одним из ярких проявлений такой политики Филиппа III стало новое государственное наступление на морисков. В 1609 г. он принял решение окончательно изгнать их из Испании. После череды предшествовавших преследований они все еще составляли около полумиллиона жителей страны и формально считались католиками. Но до властей время от времени доходили доносы на то, что многие из них якобы продолжали тайно исповедовать мусульманство. В целях осуществления принятого королем решения в ряде портов Испании были собраны корабли, на которые под наблюдением выделенных для этой цели войск были силой погружены все остававшиеся в стране мориски – мужчины, женщины и дети. Они были сразу же перевезены на побережье Северной Африки и безжалостно высажены там на произвол судьбы. Эти невинные жертвы королевского и церковного произвола в своем большинстве были активными крестьянами, занимались производством хлопка, шелка, риса, бумаги и других продуктов. Именно они когда-то успешно внедрили в безводной и засушливой Испании использование ирригационных каналов, обеспечивая население богатой продукцией сельского хозяйства. Без них эта и другие отрасли экономики страны стали просто загнивать, усугубляя уже ранее возникшие трудности ее развития. Сам уже теперь ставший очень известным автор первого тома «Дон Кихота» и его семья, как и раньше в подобных случаях, вместе со всем остальным населением страны снова поддержали изгнание морисков из Испании.

Единственной обещающей позитивной картиной на этом мрачном фоне деградации страны были ее заокеанские территории. Именно там, в Новом Свете, неустроенные, бедные и отчаявшиеся найти себе достойное применение активные испанцы искали возможности выйти из нужды и разбогатеть. Среди тысяч соотечественников, связывавших свои мечты о богатой жизни в американских колониях Испании, был и вечно нуждавшийся Сервантес, который словами героя одной из своих новелл очень ярко описывает это великое бегство за богатством на другой конец земли. Новый Свет стал «убежищем и пристанищем для всех бедолаг Испании, местом спасения для банкротов, укрытием для убийц, запасным выходом для всех картежников, землей обетованной для женщин легкого поведения, соблазном и разочарованием для большинства и несравненным приобретением для немногих».

Самому же Сервантесу, несмотря на неоднократные усилия, получить шанс на устройство своей судьбы в Америке на государственном посту в колониальной администрации так и не удалось. Он продолжал испытывать большую нужду на протяжении почти всей своей жизни, в том числе и тогда, когда стал известным и знаменитым автором бессмертного «Дон Кихота», второй том которого ему удалось выпустить в свет лишь в 1615 г, то есть незадолго до своего ухода из жизни. В последующие два столетия Испания продолжала еще больше слабеть, превращаясь в одну из второразрядных стран Европы, а в начале XIX века она начнет терять свои заморские колонии и полностью останется без них уже к концу этого века.

Познакомившись с родиной Сервантеса, мы можем теперь вернуться к периоду ее необычайного расцвета, когда и появился на свет этот великий писатель.

3. Рождение, семья, происхождение

Да, действительно в середине XVI века Испания находилась на историческом пике своего державного развития. Она обладала самой обширной империей в мире, она продолжала осваивать огромные колониальные приобретения и пользоваться их колоссальными богатствами, а ее искусство решительно вступало в Золотую эпоху. Однако нельзя забывать и о том, что в то же время немалая часть ее населения страдала от голода, нищеты, высокой преступности, религиозного мракобесия и тирании церкви, вездесущей бюрократии и судебной коррупции. Семьи дедов и родителей Сервантеса, несмотря на принадлежность к привилегированному потомственному сословию идальго-дворян, на протяжении многих лет переживали эти беды своего народа.

Так же было и в 1547 г., когда у четы Родриго Сервантеса и Леонор де Кортинае родился четвертый ребенок, который был назван Мигелем. В ту пору их семья проживала в городе Алкала-де-Энарее в провинции Ла-Манча недалеко от Мадрида. Это поселение, расположенное на берегах реки Энарее, притока величавого Тахо, было основано арабскими завоевателями под названием Алькала Нахар и в своем испанском варианте весьма близко повторяет его. Хотя точная дата рождения будущего великого писателя нигде не оказалась зафиксирована, церемония его крещения была зарегистрирована 9 октября, что дает основание полагать, что он родился 29 сентября, когда отмечался День святого Мигеля, имя которого, как было принято по религиозной традиции, и было дано новорожденному.

Дни накануне рождения Мигеля, как это бывало тогда во всех семьях, ожидавших появления ребенка, были особенно тревожными и волнительными. Дело в том, что в ту эпоху роды представляли собой самую серьезную опасность в жизни женщины, поскольку даже при незначительном отклонении положения рождающегося ребенка от нормы не существовало ни инструментов, ни методов, которые можно было бы использовать для спасения матери и ее плода. Кесарево сечение применялось только в случаях смерти матери или ребенка и делалось оно без анестезии или антисептических средств. Шансы выживания родившегося ребенка были еще меньше, чем у его матери: многие из детей умирали в ходе самих родов, а еще большее их число погибало в ранние годы детства. Врожденные недостатки бывали обычным делом и объяснялись воздействием сверхъестественных сил.

Когда приближалось время родов, мать Мигеля по установленной традиции должна была находиться в спальне, которую заблаговременно готовили для приема посетителей и показа им дома с лучшей стороны: на полы расстилались свежие циновки, кровать накрывалась самым красивым одеялом вместе с привлекательными подушками, расставлялись стулья, на полки буфета или стенного шкафа выставлялась праздничная и дорогая посуда, а для угощения гостей предлагались разные сладости и фрукты.

Как и при предыдущих родах, сеньора Леонор де Кортинас по условиям того времени услугами врача не пользовалась. Всю работу за этих специалистов тогда выполняли повивальные бабки. Готовясь к началу родов, они успокаивали своих пациенток целым набором утешительных и оптимистичных слов, а для облегчения боли пользовались разными маслами и мазями, которыми растирали им тело. Когда родился Мигель, повивальная бабка, следуя давно сложившейся практике, завязала и обрезала пуповину, а затем вымыла младенца и, протерев его насухо, настолько туго завернула в свивальники и пеленки, что он не мог пошевелить ни ногами, ни руками.

После этого она вынесла новорожденного показать Родриго и остальным членам семейства, а вслед за этим отнесла его в комнату матери и уложила в деревянную люльку, поставленную около ее постели. Там уже появилась служанка дома, которая будет качать люльку, чтобы успокаивать и усыплять ребенка, а примерно каждые три часа она будет его подмывать, менять пеленки и протирать розовым маслом, передавая матери на время кормления.

Обычно младенца крестили в первый же или второй день после его появления на свет. Однако по каким-то причинам крещение Мигеля состоялось лишь на одиннадцатый день, когда одна из родственниц семьи понесла его, наряженного в лучшие и красивые одежды, в церковь в сопровождении другой родственницы, которая поддерживала край ритуальной мантии. Вместе с ними следовала и повивальная бабка, которой было поручено нести чепчик для крещения. Это маленькое шествие замыкали няня младенца, его выбранные крестные, родственники и друзья семьи. Поскольку ребенок был мальчиком, то согласно церковным правилам, у него должно было быть два крестных отца и одна крестная мать, которые приготовили для Мигеля хорошие подарки.

Входная дверь в церковь уже была заблаговременно украшена для этой торжественной и важной церемонии, на ее полу были расстелены свежие циновки или солома, а сама купель покрыта бархатной и льняной материей. Когда все уже собрались, Мигеля раздели на столе с шелковой подкладкой, а священник подошел к нему и освященным маслом поставил на его маленьком лбу знак креста и отправил богослужение по случаю крещения. Один из крестных поднес младенца к купели, а священник тут же окунул его в воду и затем передал няне, которая протерла его и снова туго завязала в свивальники, после чего повивальная бабка надела на него чепчик для защиты священного масла на его лбу. Акт крещения с присвоенным мальчику именем был, как полагалось, зарегистрирован в приходской книге. После завершения церемонии крещения новорожденный Мигель возвратился домой со всем сопровождением со своим узаконенным именем как новый христианин-католик.

Мать Мигеля Леонор де Кортинас в церемонии крещения участия не принимала. По существовавшим в те времена понятиям она считалась «нечистой» до прохождения церемонии церковного «очищения», которая назначалась на определенный день после того, как роженица поправлялась. До этого ритуала женщинам не разрешалось печь хлеб, подавать еду или иметь дело со святой водой. В выбранный день «очищения» госпожа Кортинас снова облачилась в сохраняемое для данной церемонии свое свадебное платье и в сопровождении членов семьи и друзей дома отправилась в церковь, куда она вошла в соответствии с установленной процедурой с зажженной свечой. У самого входа ее встретил приходский священник, сотворил над ней знак креста, окропил ее святой водой и произнес псалом. Придерживая один конец его епитрахили, сеньора Кортинас проследовала за ним в глубину нефа под аккомпанемент его традиционного в таких случаях словесного ей приглашения: «Входи в храм Божий и поклонись Сыну Святой Девы Марии, который благословил тебя материнством».

Пройдя церемонию «очищения», мать Мигеля покидала церковь, стараясь, как было принято, смотреть глазами прямо перед собой, чтобы не встретить взглядом кого-нибудь, кто имел репутацию плохого человека или имел какой-нибудь дефект, чтобы, согласно бытовавшим поверьям, не передать младенцу эти отрицательные качества. При возвращении домой семья Сервантесов устроила большое праздничное угощение для крестных Мигеля, своих родственников и друзей.

Когда Мигель вырос из пеленок, то, как тогда было заведено, его сразу одели по его размеру в платье, которое во всем повторяло одежду взрослого человека. По установившимся нормам, как и все другие дети, он рос в условиях довольно строгой дисциплины, которая нередко включала и физические наказания, но детских игр и развлечений было много. Вместе с другими детьми Мигель играл в мячики, юлу, прятки, в бросание подков и в камушки, учился ходить на ходулях, при возможности бегал купаться. Когда он подрос, то у него появились и новые игры, в том числе шахматы, шашки, кости и другие. Детских книжек, то есть книг, специально написанных для детей, пока еще не было, но разные народные сказки, передаваемые из поколения в поколение, были очень распространенным и популярным развлечением. Однако в таких более «взрослых» играх Мигель принимал участие, когда его семья уже покинула Алкала-де-Энарес. На время переезда оттуда в 1551 г. в Вальядолид ему еще не исполнилось и четырех лет.

Некоторые исследователи жизни и творчества Сервантеса полагают, хотя это пока не было доказано с полной убедительностью, что в Алкала его родители проживали на улице Де ла Имахен и что он был крещен в ближайшей к их дому церкви. Однако с того времени все здания города перестраивались или сносились так многократно, что установить подлинность кандидатов на это привилегированное положение колыбели автора «Дон Кихота» представляется весьма сомнительным.

Что касается предков Сервантеса, то найденные о них сведения являются довольно скупыми. Его деды по линии матери были скромными обедневшими землевладельцами, которые проживали в одной из недалеких от Мадрида деревень. Мать Леонор де Кортинас происходила из семьи, которая жила в Кордобе, где мужчины были потомственными врачами. Однако в ту эпоху эта редкая, важная и доходная профессия еще не ассоциировалась со специалистами, получившими медицинское университетское образование. Медиками тогда называли тех специалистов, которые лечили своих пациентов очень распространенным в течение столетий кровопусканием, выполняли работу ветеринаров и даже брадобреев.

Прадед Мигеля по отцовской линии Руи Диас де Сервантес родился в 1430 г. в Кордобе и работал там булочником. Дед Мигеля по той же семейной линии по имени дон Хуан Сервантес тоже был уроженцем Андалузии, где в своей родной Кордобе после окончания университета в Саламанке занимался адвокатской деятельностью. Практиковал он эту профессию на протяжении своей карьеры в разных поселениях и городах и постепенно дослужился до чина заместителя коррехидора, то есть администратора-судьи. Одним из таких городов в его карьере стала и Алкала-де-Энарес. В целом же профессиональная жизнь этого деда писателя была насыщена бесконечными судебными процессами как от имени его клиентов, так и в защиту собственных интересов. В немалом ряде мест, где ему пришлось работать, он был объектом судебных разбирательств по обвинению в превышении должностных полномочий и даже в ряде уголовных преступлений, за некоторые из которых ему пришлось расплачиваться тюремным заключением.

Одним из таких громких, но успешно выигранных им процессов была представленная доном Хуаном от имени его дочери Марии жалоба на родственников герцога Диего де Мендоса, которые после его смерти лишили ее солидной доли наследства, завещанной ей его внебрачным сыном как бывшей любовнице. Сам адвокат в то время был членом Совета герцога еще с 1527 г. и был посвящен во многие его личные дела. Полученная в результате данного скандального процесса сумма денег позволила отцу и дочери вести в течение ряда лет роскошную праздную жизнь в Алкала. Однако пять лет спустя дед Мигеля по неизвестным причинам оставил свою семью и с младшим сыном и семейной прислугой в качестве своей любовницы переехал в родную Кордобу, где поступил в качестве адвоката на службу местного отделения Инквизиции. Такая неожиданная эскапада деда писателя поставила оставленную им семью в довольно затруднительное финансовое положение.

Это событие произошло как раз в то время, когда второй сын дона Хуана Родриго и будущий отец Мигеля женился на Леонор де Кортинас из семьи землевладельцев средней руки в Старой Кастилии. Леонор оказалась одной из тех редких женщин того времени, которая умела читать и писать. Она также обладала большой волей и твердостью духа, которые ей приходилось неоднократно проявлять в трудных обстоятельствах, выпадавших на ее долю. Дон Хуан настолько отделился от своей семьи, в том числе и от своей дочери Марии, скандально-судебная история с которой принесла им обоим немало денег, что даже не явился на свадьбу Родриго. Не было его и на ритуалах крещения детей Родриго, в том числе и Мигеля.

Как и другие мужчины в роду Сервантесов, отец Мигеля собирался продолжить семейную традицию и стать медиком. Однако Родриго от рождения страдал очень плохим слухом, что оставило свой след на его характере. Он вырос замкнутым, нелюдимым, малообщительным и довольно меланхоличным человеком. Такие природные черты и врожденная глухота делали его плохим кандидатом в медики. Поэтому его попытки овладеть данной профессией позволили ему прочитать по ней всего три руководства и остановиться на профиле, который соединял в себе навыки парикмахера и специалиста по пусканию крови.

4. Начало перемещений по стране: Вальядолид —

Кордоба – Кабра – Севилья

Оставшись без помощи старшего главы семейства дона Хуана, обосновавшегося в Кордобе, Родриго-младший со своей женой Леонор, их четырьмя детьми, своей матерью и теткой Марией решил подправить их материальное положение путем поиска лучшей доли в другом городе. Поэтому в 1551 г. семья продала все, что было можно и нужно, и перебралась из Алкала-де-Энарес в Вальядолид. Это путешествие примерно в 200 километров на наемной повозке по тогдашнему ужасному бездорожью с большой семьей, маленькими детьми и узлами со скарбом было настоящим испытанием. Оно продолжалось больше недели с остановками на ночь в грязных и тесных придорожных ночлежках. Сервантесы прибыли на берега реки Пиеуэрга в начале апреля.

Выбор этого нового места жительства был, конечно же, неслучайным. Во-первых, Вальядолид был тогда значительно более крупным городом, в котором проживало чуть меньше 50 000 человек, что расширяло потенциальную клиентуру отца Мигеля. Кроме того, он в определенные годы становился временной столицей империи со всеми службами и массой королевской и прочей прислуги, следовавшей за двором и его многочисленными чиновниками, обещая Родриго-младшему более состоятельных «пациентов». Несмотря на то что сам император Карл V уже три года, как это случалось с ним очень часто, был в отъезде во Фландрии, столица продолжала жить своей бурной жизнью с массой чиновников, прислуги и рабочего люда. От имени императора в качестве регента здесь управляла его дочь донья Мария, которой активно помогал ее муж Максимильян. В дополнение к этим факторам в Вальядолиде находилось много церквей и монастырей, что в ту эпоху свидетельствовало о более высоком благосостоянии его жителей, а это тоже означало дополнительные возможности увеличения заработка для Родриго.

Однако радужные расчеты отца Мигеля на лучшую жизнь в Вальядолиде не оправдались. Вместе с большим кругом клиентов там его ожидала и более многочисленная и профессионально лучше подготовленная категория медиков-конкурентов. Ухудшение финансового положения семейства не заставило себя ждать долго, что привело Родриго-младшего к займам у одного из местных хищных ростовщиков и последующим долгам. С долгами в установленные сроки он расплатиться не смог и оказался на скамье подсудимых.

Его адвокаты прибегли к защите своего клиента на основании использования существовавшего тогда положения о том, что дворяне-идальго не могли подвергаться тюремному заключению. Но эта норма феодального права Испании в данном случае не помогла: отцу Мигеля пришлось не только пережить конфискацию на тот период уже совсем бедного оставшегося в семье имущества, но и оказаться за решеткой. По иронии судьбы Родриго-младший попал в ту же самую тюрьму, где до него там отбывал свое наказание его отец дон Хуан, которого тоже не спас статус идальго. Отцу Мигеля все-таки кое-как удалось рассчитаться с долгами и отправиться из Вальядолида к семейным корням в андалузской Кордобе. Однако на пути туда семья с пятью детьми сделала остановку на летние месяцы в Алкала, где она жила у племянницы Родриго Мартины и ее мужа. По-видимому, такая пауза потребовалась, чтобы заранее подготовить место в Кордобе и несколько поправить бедственное финансовое положение. Это произошло весной 1553 г., а осенью, когда Мигелю уже было шесть лет, вся семья снова отправилась в дальний путь. Однако осталось неизвестно о той возможной роли, которую в этом переезде сыграли проживавшие там родственники Сервантесов, в том числе и дон Хуан. Новый переезд стал для отца Мигеля продолжительным периодом ожидавших его поездок по всей территории Испании, которые происходили в течение целых 15 лет. Они прекратились только после того, как он наконец решил прочно обосноваться в Мадриде. В этом отношении Родриго следовал по пути дона Хуана, который менял свои места проживания на протяжении 30 лет. Самому Мигелю было суждено продолжить семейную традицию частых перемещений и не только по Испании – он менял свое место жительство столько же лет, сколько это делал его отец.

В отличие от Вальядолида и еще в большей степени от Алкала-де-Энарее в Кордобе до наших дней сохранились небольшие улочки, площади и даже скромный фонтан, которые могли действительно существовать во время проживания там семьи Сервантесов с их маленьким Мигелем. По крайней мере они носят на себе много характеристик Кордобы того времени, которые Сервантес неоднократно описывал в своих работах под теми же названиями. Вполне возможно, что он еще мальчиком видел бои быков на улице Фериа, циркачей разных жанров вместе с первыми кукольными представлениями и спектаклями бродячих актеров, рассказы о которых впоследствии нашли место на страницах его произведений. Дон Хуан встретил Родриго и его многочисленную семью довольно холодно, и, хотя у него были деньги, его сыну пришлось брать некоторую сумму на острые нужды по приезде взаймы. Затем, однако, адвокат смягчил свое отношение и, видимо, помог приехавшим родственникам с нахождением жилья в одном из обычных кварталов Кордобы неподалеку от Гвадалквивира. С довольно многочисленным для городов того времени населением около 40 000 жителей бывшая столица мусульманской Испании являла собой крупный торговый центр, где процветали различные ремесла и особенно производство ценимых повсюду кож. Родриго смог довольно скоро начать там применять свои знания медика при конторе Инквизиции и в местной больнице Милосердия.

Осталось неизвестно, когда и где Мигель начал ходить в школу. Возможно, что свои первые школьные шаги он сделал еще в Вальядолиде, но более вероятно, что он вошел в свой первый класс в Кордобе, когда ему исполнилось семь лет. Надо отметить, что в ту эпоху школ в Западной Европе, в том числе и в Испании, было очень мало, и их посещали, как правило, дети состоятельных и привилегированных классов общества, давая им с раннего возраста возможности приобрести знания, необходимые для получения достойных их положения профессий, постов и должностей. Неграмотность была одним из тех серьезных препятствий для большинства населения – и не только в Испании – для улучшения своего социального положения. Некоторые школы действовали при монастырях и соборных церквах для подготовки своих собственных кадров в лице грамотных священников, переписчиков, художников и работников других профессий, обеспечивавших должную организацию религиозной жизни.

В семье Сервантесов в соответствии с их статусом дворян-идальго все мужчины и часть женщин умели читать и писать. Этого требовала и их традиционная наследственная профессия медиков, а части из них и адвокатов. Отец Мигеля к знанию грамоты его детьми, как мальчиками, так и девочками, относился с большой настойчивостью и внимательно следил за их школьными успехами и неудачами. Четвертый в семье ребенок Родриго-младшего и будущий писатель уже с раннего возраста проявил большой интерес к чтению и на протяжении всей своей жизни оставался страстным любителем книг, о чем говорят его удивительно глубокие и широкие знания литературы и истории, в том числе античного мира, а также географии и театра. Его удивительная эрудиция активно проявляет себя в тематике и жанрах его произведений. В прологах-предисловиях к целому ряду своих книг он неоднократно говорит о своей страсти к чтению и особенно к поэзии. Упоминает он и о своем речевом дефекте, связанном с некоторым заиканием.

Как считают многие исследователи, первые два года своей учебы в Кордобе Мигель плодотворно провел в школе известного местного педагога Алонсо де Вьерас, который был родственником семьи, а затем перешел в училище Санта-Каталина, которое было там недавно основано монахами ордена иезуитов. Школы этого ордена заслуженно считались одними из самых лучших и престижных. Сам Сервантес в ряде своих произведений, в том числе в «Беседе собак», прямо или косвенно давал очень высокую оценку профессионализму и прекрасной организации обучения в учреждениях иезуитов. В том училище он должен был в течение двух лет изучать предмет под названием «Грамматика».

Под этим названием в те времена на начальном этапе в школах, а затем и в университетах в разном объеме и с соответствующей глубиной, понималось не только изучение кастильского/испанского и латинского языков, но и овладение умением писать сочинения, произносить речи, участвовать в диспутах, познавать литературные жанры вместе с трудами античных и более поздних авторов, а также историю и географию. Основы содержания этих дисциплин были заложены еще в эпоху Средних веков с использованием учебников римских составителей и первоначально рассчитанных на учеников, для которых латинский язык был родным. Ко времени Сервантеса такие учебники пережили немало изменений, но еще сохраняли базу прошлых столетий. Подобные перемены касались и предметов, связанных с естествознанием, арифметикой и расчетами, а также с астрономией, которая все еще довольно тесно была переплетена с астрологией.

Изучение предметов «Грамматики», по мнению просветителей и преподавателей того времени, уже не говоря о самих церковниках, помогало пониманию и толкованию Библии, которая была насыщена богатыми образами, обильным словарным арсеналом, разнообразными речевыми приемами и оборотами, а также содействовало ее более глубокой оценке. Основы этих знаний позволили будущему писателю развивать их на протяжении всей его последующей жизни и не могли не содействовать выведению его на путь литературного и театрального творчества.

Одним из примечательных аспектов работы школы Санта-Каталина были театральные представления, которые ее святые отцы устраивали для почетной публики Кордобы, в которых актерами были их собственные ученики. Это были небольшие пьески назидательно-воспитательного содержания на упрощенном латинском языке вперемежку с испанским. Вполне вероятно, что, будучи учеником этой школы в течение двух лет, Мигель мог быть не только зрителем, но и исполнителем отдельных ролей в таких спектаклях. Во всяком случае, подобное приобщение к театру могло сыграть свою роль в пробуждении интереса Сервантеса к этому виду творчества. Однако твердых свидетельств его присутствия на таких представлениях или участия в них найдено не было, а сам он об этом нигде в своих трудах не упоминает. Более вероятным кажется знакомство Мигеля в эти годы с представлениями странствующих кукольников, которые были тогда очень популярны в городах Испании. Особым успехом на этом поприще пользовались выступления группы кукловодов под руководством Себастьяна Ай, о которых писатель вспоминает в «Лиценциате Видриера». В самом же «Дон Кихоте» его автор с восторженным пафосом передает сцену, в которой Рыцарь Печального Образа нападает на ширму кукольника и его персонажей в одном из проявлений его странного безумия. Так ярко, живо и с таким знанием предмета описать подобный эпизод мог только человек не только хорошо осведомленный о нем, но и влюбленный в кукольный театр.

В эти школьные годы Мигеля произошли также заметные улучшения в отношениях между его дедом доном Хуаном с членами его семьи, хотя тот продолжал жить от нее отдельно. Старый Родриго умер в своем собственном доме в 1556 г, а год спустя из жизни ушла его жена Леонор де Торребланка, скончавшаяся в семье своего сына Родриго-младшего. Денежное положение этой семьи после некоторого относительного благополучия, о чем свидетельствовало наличие у нее раба, после смерти бабушки, снова заметно ухудшилось настолько, что раба пришлось продать. В Кордобе теперь оставались лишь бедные родственники главы семейства, которые сами кое-как перебивались на скромные заработки. Как и в прошлых подобных ситуациях, отец Мигеля снова решил искать улучшение жизни на новом месте. Что касается такого следующего нового города, то историки на этот счет расходятся в своих утверждениях. Одни полагают, что Сервантесы не стали бы возвращаться в Алкала или Вальядолид, где у них дела, мягко говоря, не сложились, и переехали тогда в Гранаду. Другие же считают, что наиболее вероятным местом их переезда стал небольшой город Кабра, исходя из того, что там в то время проживал дядя Мигеля и старший брат его отца Андрес, на помощь или поддержку которого он мог рассчитывать – этот брат Родриго стал состоятельным человеком благодаря женитьбе на очень богатой невесте. Данное мнение поддерживается и тем обстоятельством, что именно в Кабре в своем наследственном дворце проживал герцог Сесса, которому было суждено впоследствии стать одним из важных покровителей будущего писателя. Тот факт, что при последующем переезде семьи, на сей раз в Севилью, ее сопровождал упомянутый дядя Мигеля, тоже подкрепляет этот город в качестве места, куда она направилась, оставляя Кордобу.

Поскольку семья Мигеля до отъезда из Кордобы прожила там около пяти лет, то ее предположительный переезд в Кабру состоялся в 1558 г, то есть когда ему было между 10 и 11 годами. Что происходило с семьей Мигеля и им самим с тех пор и в течение последующих шести лет, никаких сведений история не сохранила. Следующая известная страница их жизни для нас открывается на берегах Гвадалквивира в древней живописной Севилье.

«Тот, кто не видел Севилью, не видел чуда». Так гласит старая андалузская поговорка, в которой звучит гордая оценка жителями этой южной провинции Испании их замечательного и интересного города, с которым будет неоднократно и тесно переплетаться судьба Сервантеса. Еще во времена Римской империи Севилья была уже большим и важным городом. В ту далекую эпоху она называлась Гиспалис, а при завоевании арабами изменилась в Ишбилию, откуда впоследствии и возникла современная испанская по своему звучанию Севилья. Этот замечательный город успешно рос и процветал при сменявших друг друга разных племенах арабских завоевателей, превратившись со временем в один из ведущих культурных и интеллектуальных центров Европы, питая своими передовыми достижениями науку, искусство, медицину, астрономию, архитектуру, математику и другие отрасли знаний стран старого континента.

Арабская Севилья была отвоевана Кастилией в 1248 г. не без помощи правителя Гранадского халифата после 16-месячной осады, пережив страшные разрушения и пожары, потеряв свое прежнее величие, значение и славу, но ко времени Сервантеса еще во многом сохраняла следы длительного влияния мавров, как, собственно, вся Испания и особенно Андалузия. В период пребывания там семьи Мигеля эта южная жемчужина страны, несмотря на пережитые тяжелые времена, снова была одним из самых богатых городов Европы. На протяжении столетий благодаря судоходному Гвадалквивиру Севилья была одним из самых активных морских портов континента, что во многом определяло ее процветание и в Средние века, и в эпоху Сервантеса, когда география ее торговых связей уже охватывала почти весь земной шар и в первую очередь богатейшие заокеанские владения Испании, откуда почти ежедневно приходили корабли с грузами золота, серебра, дорогих специй и других столь нужных товаров для европейских государств. Переезжая в Севилью, Родриго Сервантес рассчитывал воспользоваться теми немалыми возможностями, которыми обладал этот космополитичный город для активных его обитателей, чтобы улучшить жизнь своей семьи и в первую очередь своих детей.

Отцу Мигеля действительно удалось там добиться материального успеха, однако представляется, что этим он был обязан не столько своей обычной работе в качестве медика-кровопускателя, а удачному владению несколькими приобретенными городскими домами, которые семья сдавала внаем. Точно неизвестно, каким образом Сервантесы смогли найти средства на покупку такой недвижимости, но, скорее всего, они сделали эти покупки на деньги, взятые в долг у того же богатого старшего брата Родриго Андреса. Сам факт владения семьей несколькими домами в зажиточном квартале Севильи Сан-Сальвадор подтверждается целым рядом ее архивных муниципальных документов. Однако семья Сервантеса жила в более скромном районе города под названием Сан-Мигель.

5. Городская жизнь Сервантесов

1. Город

Жизнь Сервантесов в городе на берегах Гвадалквивира в силу целого ряда его преимуществ и возможностей по сравнению с предшествующими местами их проживания, видимо, была более активной и интересной, но в основном напоминала собой уклад и быт крупных поселений позднего Средневековья с их предельной простотой и суровостью без элементарных удобств и с ограниченным кругом развлечений. Севилья, как Кордоба, Толедо и другие старые города, была окружена крепостной стеной и имела целый ряд охраняемых ворот в качестве главного средства защиты от нападения агрессоров. Поскольку она была морским портом, то ее стена предусматривала специальные ворота на Гвадалквивире для пропуска приходящих и выходящих кораблей, обретавших защиту в его пределах. Ко времени переезда в Севилью Сервантесов она была одним из самых крупных городов Европы с населением около 120 000 жителей, из которых примерно 4000 составляли рабы.

Улицы во всех городах той эпохи, что можно видеть в сохранившихся в них старых центральных кварталах и сегодня, продолжали оставаться очень узкими. Дома на них редко следовали прямой линии расположения их фасадов, а разбрасывались в беспорядке тут и там без учета выдерживания определенного стиля и дизайна или соблюдения требований гигиены. На выходящие на улицы окна ставились железные решетки, под которыми влюбленные мужчины и исполнители серенад ожидали встречи со своими возлюбленными. Это типично испанское явление нашло довольно широкое отражение в литературе той эпохи. В темное время улицы освещались масляными лампами, которые производили целые облака дыма. Большинство домов были двух, трех и редко четырех этажей или пятиэтажными, как дом, где жил Сервантес в Барселоне, существующий и по сей день. Здания были довольно узкими и в большинстве случаев примыкали друг к другу стенами и даже крышами, что создавало их сплошную непрерывную вереницу вплоть до пересечения с другими улицами или площадями. Тротуаров еще нигде не существовало. Они стали появляться лишь в конце XVIII века.

Водопровода, слива отходов и туалетов в домах не существовало, а домашний мусор и помои выбрасывались из окон прямо на улицу, невинными жертвами которых становились оказавшиеся под ними прохожие. Чтобы снизить число подобных инцидентов, по королевскому указу хозяевам перед выбросом помоев на улицу вменялось громко кричать для прохожих предупреждение: «Осторожно, вода!». Центральная полоса большинства улиц служила своего рода сточной канавой, на которой сваливались всевозможные домашние отходы, заставляя прохожих прижиматься к стенам зданий.

Об архитектурных особенностях или стилях обычных жилых домов говорить не приходится: они почти все представляли собой самые примитивные сооружения, во многом повторяющие друг друга при небольших декоративных отличиях. Главными носителями архитектурного стиля эпохи, как и в прошлом, были соборы, церкви, монастыри и прочие культовые учреждения, а также дворцы и дома королей, богатых аристократов и других зажиточных сословий населения. Иными словами, именно богатство являлось главным средством проявления и выражения архитектуры. Более ранний средневековый романский стиль с его тяжелыми конструкциями, толстыми стенами и закругленными окнами уже давно уступил главенство пришедшей ему на смену готике, но целый ряд его внушительных образцов еще в эпоху Сервантеса сохранялся в Севилье и других городах Испании. Готика решительно облегчила общую структуру строений, внесла в них больше света, украсила их элегантными стрельчатыми и ребристыми сводами, а также захватывающим многоцветьем великолепного цветного стекла. Культовые сооружения в этом стиле побуждали посетителей поднимать головы вверх, устремлять взгляд к небу и вспоминать о Всевышнем. Свое название этот очень своеобразный элегантный стиль получил в период позднего Ренессанса и барокко для придания ему отсталого негативного определения и унизительного сравнения с тем, что характеризовало варварский период нашествия готов. Однако при жизни Сервантеса готика еще доминировала в архитектуре, но постепенно начинала уступать расширявшемуся по Европе Ренессансу. Однако в специфических условиях Испании Ренессанс проявлялся не в своем чистом виде, как на своей родине в Италии, а в удивительно утонченном и гармоничном слиянии его специфических особенностей со старыми готическим и мавританским стилями.

Бытующие среди нас сегодня впечатления о городах Испании, да и других стран Европы времени Сервантеса как о грязных, наполненных резкими неприятными запахами поселениях, довольно близки к реальной картине. Да, действительно, там не было канализации, туалеты были самого примитивного типа, отходы выбрасывались на улицы, на которых человеческие отходы и неприятные запахи встречались повсеместно. Даже около королевского Лувра в Париже запахи нечистот были тогда настолько сильными, что атаковали приближавшихся к нему путешественников на почтительном от него расстоянии. Однако эти отходы и запахи, в отличие от нашего времени, были естественными, и воздух, которым тогда дышали горожане, был несравненно более чистым и здоровым, чем тот, от которого страдают и порой задыхаются наши современники в сегодняшних городах. Мы сами настолько привыкли к нашим переполненным всевозможными вредными нечистотами условиям, что нередко просто их не замечаем.

Сервантес и его согорожане тоже не замечали тех нечистот и неприятных запахов от животных, деятельности людей и остатков продуктов питания, вместе с которыми они рождались и проводили свою жизнь. Испанцы, оказывавшиеся в землях Нового Света и побывавшие до этого в разных странах Западной Европы с изумлением отмечали удивлявшую их чистоту городов американских индейцев.

Совершенно очевидно, что медицина, гигиена и примитивные условия быта тогда еще не достигли того уровня развития, который бы позволял более действенно предотвращать болезни, массовые заражения и эпидемии, уносившие в те времена тысячи жизней повсеместно независимо от социального положения людей. Эти беды были частью бытия той эпохи. Горожане стремились в силу имевшихся знаний и возможностей поддерживать чистоту своих домов, улиц и общественных мест. Стены зданий часто покрывались свежими слоями известковой побелки, позволяя атмосфере города наполняться большим солнечным светом и освеженным воздухом. Общая картина тогдашнего городского пейзажа представлялась стороннему наблюдателю довольно привлекательной, что подтверждается и тем интересом, который проявляют современные туристы к сохранившимся от той эпохи поселениям или отдельным кварталам городов: они привлекают наше внимание своей живописностью и уютностью.

С другой стороны, города, в том числе и богатая Севилья, страдали от многих социальных зол, и, как их следствие, разбой, грабежи, воровство, нападения и драки были частью бытия их обитателей. С этой точки зрения жизнь для жителей жемчужины Андалузии имела свои опасности и невзгоды. Не лишены их и наши современные города даже в наиболее цивилизованных странах.

2. Дом и быт

Конечно же, внутри домов того периода не было привычных для нас удобств и жизненного пространства, в помещениях было мало света, во многих окнах вместо прозрачного стекла использовалась вощеная бумага или бутылочного типа толстое стекло, они плохо проветривались. В зависимости от социального положения и доходов обитателей их жизнь была очень различной. В бедных кварталах в одном доме зачастую проживало одновременно сразу несколько семей. Даже многочисленные семьи бедных рабочих были вынуждены ютиться в одной комнате. Им приходилось тесной группой толпиться и искать себе место вокруг домашнего очага, то есть почти так же, как жили бедные крестьяне или поденщики в деревнях.

Поскольку Сервантесы принадлежали к сословию дворян-идальго, а в описываемый период их пребывания в Севилье у них были хорошие доходы за счет сдаваемых в аренду нескольких домов, то есть все основания предполагать, что они занимали там все четыре этажа типичного жилого городского здания. На самом нижнем этаже, как было принято, могла располагаться деловая комната-конторка самого хозяина, второй и третий этажи предназначались для жилых помещений и спален, а самый верхний занимала прислуга. Складские помещения, стойло для лошадей и туалет выносились во двор. Подвалы служили для разных хозяйственных целей, в том числе для винного погреба.

При входе в дом посетитель оказывался в прихожей, откуда одна дверь вела в конторку, а вторая открывалась на круто поднимавшуюся лестницу для подъема на следующие этажи. Большая часть пространства второго этажа была занята жилой комнатой, которая одновременно служила столовой. Под зевом очень большой каминной вытяжки находился домашний очаг с плитой для приготовления пищи. Огонь здесь поддерживался практически круглые сутки, так как он служил одновременно источником освещения даже в дневное время, поскольку окна были не только довольно узкими, но и плохо пропускали дневной свет из-за отсутствия в них, как упоминалось выше, прозрачного стекла. С наступлением ночной темноты здесь зажигали также масляную лампу, которую подвешивали на цепочке на одной из стен. Восковые свечи использовались только в церквах и при освещении особых церемоний. В домашнем обиходе для освещения применялись сальные свечи, которые сильно коптили и производили довольно резкий запах. Ввиду их дороговизны прислуга или хозяйка собирали жир, чтобы передавать его мастеру для изготовления новых запасов.

Стены этого большого помещения с низким потолком, как и на остальных этажах, нередко оставались голыми и довольно холодными, но в очень состоятельных домах все чаще и чаще их начинали украшать привлекательными по цвету и рисунку тканями, гораздо реже коврами или изделиями из стекла, а также красочной бело-голубой испанской керамикой асулехос, которая по достоинству ценилась и вне Испании. Семья Сервантесов не была настолько состоятельна, чтобы позволить себе такие украшения. Их мебель была очень скромной и помимо постелей включала скамьи, стулья и длинный обеденный стол, а также простые дощатые буфеты, комоды или ящики, которые строились на ножках. На полы во всех помещениях стелили циновки или просто тростник.

Помимо столовой – жилой комнаты на том же втором этаже размещалась просторная кухня. Ее центром был домашний очаг с очень большой вытяжкой. Основным топливом для готовки были дрова. Огонь плиты старались поддерживать горящим почти все время. Если он угасал, то прислуге приходилось его зажигать с помощью каминного прибора, похожего на железный утюг, которым неоднократно ударяли о кремневый кусок камня для извлечения искры – до появления домашних спичек нужно было ждать еще более 200 лет. Помещения дома в Севилье, как и во всей Испании, не отапливались. Даже в наше время многие не столь старые испанские дома не имеют встроенных средств отопления, несмотря на довольно прохладную погоду в зимние месяцы.

На стене камина около плиты для готовки развешивались железные ухваты, чайники, половники, кастрюли, кочерги и другая кухонная утварь для пользования огнем и приготовления еды. Рядом с плитой находилась и специальная яма для пищевых отходов, которую периодически очищали, а также бак с водой. На поставленном вдоль ближайшей стены длинном столе размещались кастрюли разных размеров и другие кухонные емкости, а на верхней полке находились сита, решета, терки, дуршлаги и прочая утварь. Около стола ставился небольшой шкаф для разных специй местного производства или всяких трав с собственного участка. Шафран, мускатный орех, корица и другие привозимые из далеких стран Востока специи были доступны только очень богатым хозяйкам. Даже перец и горчица по своим тогдашним ценам не были доступны основному населению, но их производство и потребление быстро расширялось благодаря постепенному снижению цен.

Перед обедом и ужином длинный стол на козлах в трапезном помещении покрывался большой и широкой тканью. Для облегчения подачи и уборки блюд семья садилась на длинную скамью спиной к стене только по одну сторону стола. Перед каждым местом клались ножи, ложки и толстые куски хлеба, которые служили тарелками для мяса. Вилок тогда еще не существовало – они сначала появятся при французском дворе не ранее, чем через сто лет. Все, кроме жидких блюд, съедалось с помощью рук. Если за столом не было церковника, то по католической традиции предобеденную молитву произносил самый младший член семьи.

Самым главным и широко распространенным блюдом в Испании той эпохи была олья подрида (olla podrida), как называли горячее блюдо из разных сортов мяса и птицы с овощами, которое в буквальном переводе означает «гнилая похлебка». Оно, как правило, включало в себя свинину, говядину или баранину вместе с вездесущим крупным турецким горохом, капустой, морковью, тыквой, сдобренными чесноком, перцем, оливковым маслом, уксусом и беконом, которые тушились вместе до достижения довольно большой густоты. Это было, пожалуй, самое популярное во времена Сервантеса испанское блюдо – его тогда подавали в каждой харчевне и корчме. Оно употреблялось с толстыми кусками хлеба грубого помола, которыми его буквально вычерпывали из котелка, и действительно служило основной каждодневной пищей испанского населения, но постепенно уступило свое место другим более простым поварским изобретениям. Неотъемлемой частью испанской диеты бывали также разнообразные фрукты, овощи и сыры из козьего или овечьего молока и, конечно же, вино. В тот же период широкое распространение получает напиток из горячего шоколада, завезенный завоевателем Мексики Эрнаном Кортесом еще более ста лет тому назад.

В постные дни, а их тогда соблюдали строго, трапезу совершали только один раз в день после вечерней молитвы. Этот ужин бывал обычно очень скромным, включая лишь хлеб, воду и овощи.

Пользуясь благоприятными условиями своего климата, испанцы всегда очень любили проводить время на открытом воздухе, наслаждаясь щедрыми и многочисленными солнечными днями, в том числе и для еды, и потребления напитков. Этому обычаю они активно следовали и во времена Сервантеса, и с удовольствием продолжают его в наши дни. Гулять с членами семьи, друзьями, знакомыми и даже с деловыми партнерами на открытом воздухе, а также обедать, ужинать или просто пить кофе и вино в уличных ресторанах и кафе они любили и тогда.

После знакомства со столовой, кухней и блюдами, которыми жители дома пользовались на его втором этаже, мы теперь можем подняться выше и коротко взглянуть на помещения, где члены семьи проводили ночь. Они находились на следующем третьем этаже и представляли собой очень маленькие и даже довольно тесные спальные комнаты. Лишь спальня хозяина и хозяйки были заметно больше, как и их кровать с пологом-балдахином. Матрасы наполнялись соломой и подвешивались на веревках на раму. Подушки же набивались перьями домашней птицы. Детские спальни были совсем крошечными и зачастую служили для сна и отдыха сразу нескольким ребятам. Мебель в спальнях была просто спартанской и могла состоять из таза-умывальника на подставке, столика, ящика для белья и одежды и нескольких стульев. Где-то раз в неделю ставилась бочка или корыто с горячей водой для мытья домочадцев. Муж и жена ложились спать в нижнем белье и снимали его после того, как гасили свечи. Все спали голыми. Блохи, клопы и другие домашние насекомые были очень распространены и доставляли много неприятностей как очень бедным, так и очень богатым обитателям всех домов. Сервантесы страдали от них тоже и бойко воевали с ними наряду со всеми. Туалеты находились во дворе, но в спальнях на ночь ставились ночные горшки.

3. Религия и церковь

Познакомившись с жилищем владельцев дома и их внутренним бытом, мы можем теперь выйти в окружавший их внешний мир и в первую очередь попробовать рассмотреть его самую важную в жизни людей того времени часть, которой являлась религия.

Отражая господствующую роль религии в жизни общества эпохи Сервантеса, церковные строения были не только носителями главных превалирующих архитектурных стилей, но и важнейшими, а зачастую и самыми крупными зданиями городов. Они, по существу, представляли собой центр жизни всех тех населенных пунктов, как больших, так и малых, где они находились. Соборы и церкви являли собой символы веры всех своих прихожан, в которых люди искали духовной, а порой и физической защиты, и где они находились ближе всего к верховному Вершителю их судеб. Все встречавшиеся в храмах жители оказывались равными перед Богом, тогда как их строительство, посещение, поддержание и защита были в эпицентре их бытия. Все члены семей Сервантесов были глубоко верующими людьми, а некоторые из них выбрали для себя жизнь в монастырях и пожизненное служение Богу. Так сестра Мигеля Луиза уже в семнадцатилетнем возрасте оставила мирскую жизнь и ушла в монастырь кармелиток в Алкала, где она находилась вплоть до своей кончины почти 60 лет, осуществляя иногда полномочия настоятельницы.

В эпоху Сервантеса церкви были не просто местом, куда люди приходили молиться Богу и участвовать в религиозных ритуалах и праздниках, но и служили некоторым мирским целям, поскольку нередко представляли собой единственные большие помещения в поселениях, где жители могли собраться вместе для обсуждения и решения своих общих дел. Даже обычная деловая жизнь горожан сосредоточивалась зачастую вокруг главного храма поселения или в примыкающих к нему кварталах. Как и в прошлом, церковь оставалась для всех знакомым, уютным и приветливым зданием, где можно было получить утешение, моральную поддержку или совет как при встречах с другими жителями, так и со стороны приходских священников. Церковный колокол призывно возвещал о начале очередной службы, предстоящего праздника и отбивал своим звоном часы дня и ночи, что было очень важно для жителей в эпоху, когда домашних часов ни у кого еще не было. Прихожане старались успеть к началу очередной службы, и когда она начиналась, все собравшиеся вставали, наблюдая и слушая процессию входящих священников, церковного хора и служителей, начинавших петь церковный гимн.

Ко времени Сервантесов в литургии Испании и других стран Западной Европы уже полностью господствовало мелодичное грегорианское пение в сопровождении органа. Участники богослужения вставали, становились на колени и садились в соответствии с принятым ритуалом, но сами они активной роли в нем не принимали. Лишь немногие из прихожан понимали латынь, но тогда проповеди уже начали произноситься на местном языке. Они продолжались обычно около получаса, которые отсчитывались водяными часами, находившимися на алтаре перед проповедником. Священник для этого поднимался на возвышающуюся кафедру, осенял крестом собравшихся, а затем переходил к теме проповеди, зачитывая сначала ее короткий текст из Евангелия на латыни, и затем переводил на язык прихожан. Иногда он прибегал к наглядным примерам для иллюстрации смысла и главной идеи проповеди во славу христианской добродетели. Такие примеры священник брал из истории, религиозных легенд, библейских сюжетов, жизни святых или из современных событий. За проповедью мог последовать сбор пожертвований в пользу церкви или на другие цели или начаться процедура причастия. После ее завершения служба подходила к концу, а священник мог до этого попросить прихожан помолиться за саму Церковь, за мир и благополучие и даже за известных им конкретных людей. Для этого все участвующие становились на колени, и все вместе произносили молитву. После этого священник оглашал свое последнее благословение, отмечавшее конец службы.

Католическая церковь Испании при поддержке своих верных верующих вела особенно жесткую и активную борьбу с любыми проявлениями или даже намеками на возможное проявление ереси. В этих целях она уже в 1480 г. учредила Инквизицию – свое самое жестокое и воинствующее учреждение, которое время от времени проводило целые кампании по выявлению и наказанию еретиков, прибегая даже к пыткам и сожжению обвиняемых на кострах прямо на городских площадях при большом скоплении жителей. В отличие от других стран континента, где Рим тоже вел ожесточенную войну с протестантами и другими еретиками, только в Испании это движение было полностью подавлено и не было построено ни одной протестантской церкви. Для испанцев эпохи Сервантеса и даже на протяжении последующих более 200 лет католическая религия была не только единственной официальной религией, но и единственной религией, которая могла обеспечить спасение души – главную надежду верующих. Те, кто были католиками, по их мнению, были всегда правы. Инквизиция в стране была запрещена лишь в 1820 г. Совершенно справедливо можно отметить, что преследование еретиков, в том числе протестантов и других, происходило в целом ряде стран Европы – достаточно вспомнить хотя бы Варфоломеевскую ночь во Франции или силовые попытки подавить протестантизм в Германии и Швейцарии, – однако оно нигде не продолжалось столь длительно и столь упорно, как это случилось в Испании.

По сравнению с другими католическими странами именно Испания пережила самые острые периоды религиозного фанатизма, который не только тесно переплетался с беспрекословной верностью населения своим королям, но и с экстремальными суевериями, которыми самые очевидные жизненные события не только отдельных людей, но и на национальном уровне, объяснялись действием сверхъестественных сил. Даже при возникновении массового голода или страшных эпидемий такая слепая вера в божественную волю и силу в качестве наказания за грехи и потому в бессмысленность принятия каких-либо необходимых и доступных мер в борьбе с ними не позволяла стране и людям преодолевать должным образом подобные бедствия.

Такая общенациональная непримиримость к принятию и проведению надлежащих перемен вела к постепенному отставанию Испании в том закономерном развитии, которое осуществлялось в других странах Западной Европы. Испанская королевская власть в своем слиянии с могуществом церкви той эпохи растратила большие преимущества и богатства страны, созданные в том числе за счет ее заморских колоний, на бесконечные и бездарные войны вне своих границ и на борьбу с ересью, ничего не предприняв для улучшения положения своего населения. При постоянном снижении уровня жизни людей и росте безработицы до критического уровня служение в государственном аппарате и в церкви становилось единственным средством для устройства жизни сотен тысяч молодых людей. Согласно оценкам, к середине XVII века свыше одного миллиона людей в Испанской империи занимали религиозные должности и почти 450 000 работали в правительственных учреждениях, которых должно было содержать постоянно бедневшее население за счет уплаты непомерных налогов. Вся семья Мигеля Сервантеса и он лично испытывали на себе эти трудности на протяжении почти всей своей жизни. Именно тяжелые жизненные условия в стране заставляли великого писателя искать их улучшение через работу в государственных учреждениях, в том числе на службе в органах колониальной администрации.

4. Одежда и костюмы

Одежда и костюмы испанцев на протяжении столетий были ярки и нарядны. Каждая провинция или этническая группа страны имела свои собственные привлекательные особенности, проявляя свою богатую выдумку в дизайне, крое, цветах, комбинациях разных материалов, разнообразии сочетаний отдельных элементов костюмов, в том числе исторически столь популярных в стране шляп самых разных форм и размеров. В эпоху Сервантеса такое разнообразие и разноцветье в одежде людей продолжало свою активную жизнь прежде всего в сельских местностях Испании, тогда как в городах она значительно потускнела и упростилась. Те не менее костюмы, платья, наряды и украшения в те времена имели большое значение как фактор определения социального статуса людей. Сам Сервантес нередко использовал описание одежды дам и идальго в качестве свидетельств их принадлежности к благородному сословию, их высокой родовитости или носителей изящного и утонченного вкуса, который мог быть доступен только потомственным аристократам.

Дворянин-идальго тогда почти всегда носил плотно сидящий на нем жакет или камзол с высоким твердым воротником, плотно обтягивающие короткие панталоны с шелковыми чулками, накрахмаленные фижмы, неизменный классический испанский плащ с широкополой шляпой-чамберго и повешенной спереди на портупее шпагой. Такой плащ со шляпой в ту пору был удивительно популярен и стал обязательным атрибутом героев испанских пьес Золотого века и в последующие десятилетия. При жизни Сервантеса плащ стал даже обязательной частью костюма каждого дворянина-идальго. По принадлежности к привилегированному сословию мы должны представлять себе героя нашего повествования одетым в такой привычный и обычный костюм того времени.

У дам самым популярным нарядом в ту эпоху были платья на обручах, но в 1639 г. по королевскому указу они были запрещены, поскольку своим профессиональным костюмом его сделали уличные женщины. Платья дополнялись роскошными накрахмаленными фижмами и кружевами, широкими яркими накидками на бедрах. Волосы укладывались на голове в форме короны-диадемы, на которую по тогдашней моде обычно надевали головной убор с перьями или женскую шляпку с бахромой и богатым жемчужным украшением. Во всех торжественных случаях требовалось носить перчатки. При выходе на прогулки дамы накладывали на свои лица тяжелый слой красной и белой пудры. Самыми популярными подарками для женщин были духи и надушенные ими вещи. Особенно широкое распространение тогда получили пропитанные духами таблетки, которые обязательно лежали в расшитых вышивками дамских сумочках, повсюду сопровождавших их хозяек. Другими обычными подарками среди богатых людей тогда были золотые цепочки, султаны-плюмажи, кольца, кожаные перчатки, кружевные носовые платки, а также разных фасонов распятия из дорогих материалов.

Богатые люди обставляли свои особняки и дома роскошной и зачастую итальянской или французской мебелью, украшали их драпировками, большими кружевами, огромными вазами и дорогими коврами, а также расшитыми золотой и серебряной нитью балдахинами. Даже свои кареты они стремились использовать для демонстрации их безудержной роскоши, покрывая их золотыми и серебряными безделушками. На все эти кричащие украшения тратились такие бешеные средства, что в 1611 году был провозглашен королевский указ, ограничивавший приобретение предметов подобной неумной вычурности.

5. Развлечения

Во времена Сервантеса, как и в любую эпоху и несмотря на жизненные невзгоды, люди искали возможности хотя бы коротко забыть про них в проведении праздников и игр. Основными развлечениями испанцев во времена Сервантеса были в первую очередь довольно многочисленные религиозные праздники. Даже в наши дни таких праздников в Испании больше, чем в других католических странах Европы. Паломничество для участников походов к церковным святыням тоже было праздничным событием и привлекало немало верующих. Популярностью пользовались также устраиваемые общинами встречи жителей для совместного исполнения песен и танцев. Периодические представления кукольных спектаклей, групп циркачей и выступления небольших театральных трупп, в свою очередь, собирали зрителей на площадях, улицах и в больших дворах.

Самыми популярными играми в те времена были бои – соревнования двух больших групп всадников на лошадях с копьями для демонстрации верховой езды, в которых вместо железных копий использовались тростниковые палки. Другой игрой всадников на лошадях было продевание небольших установленных колец копьями на полном скаку. В определенные праздники проводились инсценированные битвы христиан с маврами, в которых неизменно должны были побеждать первые. Шахматы, рыцарские поединки, фейерверки, пение под гитару и другие музыкальные инструменты собирали своих участников и любителей. Игры в карты и кости на деньги увлекали так много людей, что в Испании тогда росло число специальных игорных домов, где такие развлечения продолжались по 24 часа с нередким обеспечением участников едой, напитками и даже туалетами, чтобы им не приходилось в противном случае покидать проводимые азартные сеансы.

Студенты университетов, а особенно активно в Саламанке и Алкала, устраивали для развлечений всякого рода шутливые игры и выходки, придумывали всевозможные ночные сражения, скандальные схватки, которые для успокоения разгулявшейся молодежи порой требовали вмешательства специальной полиции этих учреждений. Каждая учебная церемония в университетах тоже были поводом для студентов устраивать собственные праздники.

Растущую популярность в эпоху Сервантеса в Испании стали приобретать театральные представления профессиональных артистов. Севилья, где Мигель провел часть своего детства, с ее большим населением, очень привлекала труппы бродячих актеров. Из-за отсутствия специальных помещений простые театральные спектакли давались на уличных площадях и в городских тупиках. Они становились настоящим большим развлекательным событием для взрослых и детей, на которое стекались жители близлежащих кварталов. Есть все основания предполагать, что маленький Сервантес вместе с членами своей семьи и соседними детьми неоднократно присутствовал на таких представлениях. Впоследствии он станет одним из активных авторов многих пьес и интермедий, некоторые из которых сохранились до наших дней. Особую известность в его время или несколько позже приобрели пьесы талантливейшего Лопе де Вега, а также Кеведо, Тирео де Молина и Кальдерона. Лопе де Вега оказался родоначальником того театрального жанра, который получил название испанской драмы Золотого века и у которого было много талантливых последователей.

Эти пьесы представляли собой в первую очередь комедии интриг, основанных на ряде довольно схожих происшествий и проявлениях таких самых типичных жизненных эмоций и чувств, как любовь, ревность, честь и месть. Данный театральный жанр получил также известность в качестве драмы «плаща и кинжала», поскольку меч/кинжал и плащ играли важную роль в создании и/или разрешении конфликтной стороны интриги. Пьесы, написанные в этом жанре, а их действительно было много, стали подлинным популярным зрелищем. Автор «Дон Кихота» на протяжении всей своей жизни оставался его высоким ценителем и поклонником, несмотря на литературные дуэли с некоторыми из сочинителей таких пьес, в том числе с их основоположником и талантливейшим представителем в лице Лопе де Вега.

В ту пору в Мадриде уже действовали два театра, но в стране существовало несколько солидных театральных трупп, которые ездили с гастролями из города в город, давая представления на одной из их площадей.

Сервантес оказался ранним поклонником театра и часто посещал театральные представления. Еще в школе иезуитов он попал под сильное влияние одного из своих учителей отца Асеведо, который был страстным поклонником театра и большим ценителем популярного тогда драматурга и организатора театра Лопе де Руэда. Отец Асеведо буквально заразил своего ученика любовью к театру и поклонением своему театральному кумиру, а впоследствии оказал влияние и на сами постановочные произведения будущего автора. Первые представления гастролирующей труппы де Руэда Сервантес увидел, по всей вероятности, во время ее приезда в Севилью в 1564 г. Он был настолько потрясен увиденным, что даже годы спустя в прологе к своей книге «Восемь пьес» не мог не отдать должное сценическому таланту этого человека, отметив: «Он вызывал восхищение своей пасторальной поэзией, и в этом отношении ни тогда, ни с тех пор у него не было равных». После этого первого знакомства Мигель снова побывал на спектаклях де Руэда уже на городской площади Сеговии во время одной из многочисленных поездок с отцом по разным городам страны. На этот раз будущий писатель был настолько поражен удивительной скромностью театральных атрибутов, костюмов и декораций, что не устоял от того, чтобы не записать своих впечатлений. «…Весь их багаж, – отметил он, – может быть умещен в один мешок и состоял из четырех белых овчиных шкур, украшенных золотистого цвета кожей, четырех бород и париков вместе с четырьмя крюками». Занавесом служила пара одеял, наброшенных на протянутую веревку. Несмотря на примитивность сценических атрибутов, театральные представления в стране завоевывали все больше и больше любителей, а сам Сервантес уже в довольно молодом возрасте начнет пробовать свое перо в написании пьес и будет серьезно заниматься драматургией в течение всей своей жизни.

Однако самым большим праздником и развлечением для масс во времена Сервантеса, как и в предшествующие и последующие столетия, была коррида, или бой человека с быком. По мнению многих историков, это представление уходит своими корнями к римскому цирку, где устраивались бои между разными животными и людьми. Другие считают, что схватка человека именно с быком была привезена на Иберийский полуостров завоевавшими его арабами. Среди других животных, как предполагают специалисты, бык был выбран для поединка с человеком потому, что в отличие от них он почти всегда нападает первым. Эта его природная особенность позволяет человеку не просто его убивать, а защищаться от его нападений, проявляя при этом не только смелость, но и грациозное изящество движений вместе с искусством верховой езды, ловкостью и находчивостью, что в сочетании с развевающимся в разные стороны алым плащом и элегантным обтягивающим костюмом тореадора превращает такую схватку в настоящий захватывающий спектакль-фиесту, который вызывает такой восторг среди любителей подобных зрелищ.

Во времена Сервантеса и до конца 1600-х годов участниками боя могли быть только представители благородного сословия, которые в таком поединке с диким зверем демонстрировали свои мужские достоинства их любимым, своим сверстникам и более слабым представителям сильного пола. На исходе XVII столетия вместо дворян-идальго стали появляться профессиональные тореадоры, которые, как правило, были выходцами из нижних сословий и вели бой с животным не сидя верхом на лошади с помощью копья, а на ногах и со шпагой, что существенно изменило зрелищный характер корриды, но этого Сервантес уже не увидел при своей жизни.

Вместе с другими любителями этого развлечения Мигель занимал свое место на той площади города, где оно проводилось. Обычно это происходило на центральных площадях, окружающие дома которых служили зрителям в качестве трибун. Публика занимала каждое окно, каждый балкон и все крыши. Для увеличения мест для зрителей дома на таких площадях специально строились с максимумом окон и балконов. По периметру арены ставились специальные трибуны, что позволяло присутствовать на корриде сразу нескольким тысячам ее поклонников. Конечно же, в своем детстве Мигель вместе со своими сверстниками очень любил играть в корриду, как это делают многие испанские дети и сегодня.

6. Школа и учеба

Познакомившись с той средой и условиями, в которых протекала жизнь семьи Сервантеса и его самого, мы можем снова вернуться в Севилью, где одиннадцатилетний Мигель готовился возобновить занятия в школе. Там он тоже стал учиться в престижном учреждении отцов иезуитов, которое посещал, как предполагают историки его жизни, вместе со своим двоюродным братом Хуаном – сыном его дяди Андреса.

Выше мы уже упоминали о тех предметах, которые изучали школьники в тогдашних учебных заведениях, и теперь можем коснуться характера самого образования. Оно, как и в Средние века, оставалось пронизанным всевозможными суеверными представлениями и невежеством и исходило из утвердившегося и, казалось, незыблемого принципа единства страны и религии. Образованию детей стали уделять несколько больше внимания, чем это было в недавнем еще Средневековье, при растущем понимании того, что они должны быть лучше подготовлены для обеспечения своей личной жизни и дел страны в целом. Общая программа их подготовки для будущего предусматривала: в первую очередь – воспитание и внедрение в них уважения к Всевышнему королю и родителям с самого первого года учебы; овладение умением читать и писать, а также говорить на испанском языке с кастильским произношением в восемь лет; на третьем году обучения они должны были овладевать знаниями арифметики, алгебры и геометрии; четвертый год школы, то есть для учеников десятилетнего возраста, добавлял к другим предметам географию и вводил запрет на чтение всяких мирских комедий, поскольку они «служили приманкой дьявола для ослабления слабой натуры» детей; изучение священной и светской истории добавлялось, когда ученикам было 10,11 и 12 лет, а в последующие два года проходило овладение иностранными языками. Использование латинского языка в школах, хотя овладение им далеко отставало от испанского, тем не менее служило средством доступа для учащихся к более широким источникам идей и культуры. Конечно, для той эпохи такая программа представлялась довольно насыщенной и впечатляющей, но в большинстве случаев на практике она оставалась всего лишь желательной к исполнению, но не осуществляемой на деле.

Общая атмосфера в школах была очень суровой. Учитель очень внимательно следил за поведением своих подопечных и при проявлении ими малейшего нарушения дисциплины, непослушания или нерадения обрушивал на «виновного» удары хлыста по спине или рукам. Как и все его современники, призванные составлять будущую элиту страны, Мигель вместе со своими однокашниками прошел тогдашнюю суровую школу обучения разным наукам программы образования. В его случае мы можем видеть наглядные и серьезные «плоды просвещения», что в немалой степени было также результатом его личных способностей, прилежания в учебе и большим интересом к целому ряду предметов, а также удивительно рано проявившейся необычной страсти к чтению и редкой тягой к знаниям вообще.

Испанские университеты времен Сервантеса постепенно обновляли свои программы обучения, вводили в них новые предметы и расширяли тематику утвердившихся дисциплин, но в них надо всем продолжала довлеть средневековая схоластика с ее словоблудием и бесконечными теоретическими диспутами, аргументами, спорами и доказательствами. Главным научным предметом по-прежнему считалась теология, которой должны были подчиняться и следовать за ней все остальные дисциплины. Ее центральное значение в программах образования определяло даже более высокую оплату труда ее преподавателей.

В то время как в других европейских странах акцент в университетах все больше ставился на изучении таких естественных наук, как анатомия, физика, ботаника, география, и на применении их достижений и знаний в других областях в практической жизни, в Испании главное внимание продолжало сосредоточиваться на бесконечном и нередко беспредметном обсуждении теоретических проблем. К их числу относились жаркие споры о таких вопросах, как, например, о языке, на котором говорили ангелы, или о том, состоял ли небосвод из металлической оболочки или похожей на вино жидкости. Студенты оказывались в мире абстрактных аргументов и философских силлогизмов, тонувших в реках многословия без всякого практического смысла или значения. Многие учащиеся при отсутствии соответствующего воздействия преподавателей продолжали считать высшую математику надуманной болтовней и колдовскими вывертами и не хотели заниматься ее изучением. Учебные пособия оставались старыми и подолгу не пересматривались с учетом прогресса наук. Лабораторий практически не существовало, а хорошие карты были редкостью, и это – в стране с широкой морской навигацией, которая в эпоху открытия земель Нового Света дала миру среди прочего и прекрасную картографию.

У нас нет твердых сведений о том, что Сервантес прошел полный курс университетского образования, и если так было, то в каком городе он учился. Однако его редкая эрудиция и широкие знания во многих гуманитарных областях, которыми насыщены его литературные произведения, говорят о том, что он приобрел их в одном из высших учебных заведений или в напряженном процессе активного самообразования, а возможно, в сочетании того и другого.

7. Мадрид и начало взрослой жизни

Мигель был четвертым ребенком в семье, а всего у Родриго и Леонор их было семеро, хотя первенец Андрес умер в младенческом возрасте. Сервантесы прожили в Севилье до 1566 г, когда они решили переселиться в очередной раз, выбрав теперь новым местом своего пребывания Мадрид. К этому времени Мигелю было уже девятнадцать лет, а практически все его братья и сестры достигли совершеннолетия или стали взрослыми.

Его старшая сестра Андреа пошла по скандальному пути своей тетки Марии, о чем рассказывалось выше. Еще в Севилье у нее начался бурный роман с одним молодым аристократом из известной семьи, отец которого занимал ответственные правительственные должности, включая пост в Королевском совете. Начиная любовную связь с Андреа, Николас Овандо задаривал ее богатыми подарками и давал ей твердые обещания на ней жениться, но слово свое не сдержал даже после рождения их дочери Констансы. Осталось неизвестно, как Мигель отнесся ко всей этой драматической истории с ее обидами, неизбежными скандалами и упреками со стороны родителей, переживаниями, неприятными разговорами и осуждениями среди родных, знакомых и окружающих, но эту племянницу он, по всей вероятности, любил, поскольку неоднократно использовал ее имя для целого ряда своих привлекательных женских персонажей.

Сама Андреа, как и ее тетка Мария в такой же истории, пережила эту драму довольно прагматично и, оказавшись позднее со всей семьей в Мадриде, нашла себе нового богатого ухажера в лице итальянского бизнесмена Франческо Локадело. Этот любовник создал для старшей сестры Мигеля просто роскошные условия жизни, буквально задарив ее великолепными дорогими подарками и даже выделив ей солидную сумму денег. Все это состояние, как и в случае с теткой Марией, улучшило на какое-то время материальное положение всей семьи Сервантесов. Однако их безбедная жизнь в столице продолжалась недолго, и когда очередные трудности настигли семью и там, Андреа решила заняться портняжным делом.

Параллельно с этим видом заработка она снова нашла себе богатого покровителя в лице еще одного аристократа по имени Алонсо Портокарреро. Этот ее любовник, в свою очередь, давал большие финансовые обещания своей временной избраннице и даже подписал документ, в котором обязывался заплатить ей в рассрочку довольно солидную сумму за ее интимные услуги. Когда Алонсо не сдержал своего обещания после оговоренного срока, Андреа подала на него в суд с требованием восстановить справедливость, одновременно привлекая к ответственности по неизвестным для нас причинам брата Алонсо по имени Педро.

Но вся эта довольно запутанная и очень скандальная история еще более осложнилась с вовлечением в нее младшей сестры Андреа Магдалены. Как продолжился этот очередной любовно-денежный скандал и чем он закончился для старшей сестры Мигеля, мы не знаем, но сам сериал получил новые эпизоды с участием все того же Алонсо, а роль его главной героини теперь перешла к Магдалене. С этой частью данной истории мы познакомимся несколько ниже.

Вторая сестра Мигеля Луиза, как упоминалось выше, уже с 17 лет посвятила себя служению церкви в монастыре Алкала, куда он вместе с их отцом Родриго отвез ее еще при проживании в Севилье. Там она и скончалась после почти 60 лет деятельности на религиозном поприще, ни одного раза не покинув стен своей обители. С этой сестрой у Мигеля всегда были очень хорошие отношения. Он регулярно навещал ее в монастыре, где она познакомила своего брата с известной монахиней ордена кармелиток, причисленной впоследствии к лику святых под именем Святой Терезы. Мигель всю свою жизнь оставался ее глубоким почитателем.

Младший его брат Родриго стал для писателя большим и близким другом, с которым они вместе не только воевали несколько лет в разных военных кампаниях в Европе, но и провели почти пять лет в алжирском плену. Оттуда по настоянию Мигеля Родриго был выкуплен первым, так как собранных родственниками и святыми отцами денег на освобождение обоих братьев сразу не хватило, и старшему пришлось дожидаться выкупа еще некоторое время. Вернувшись в Испанию, младший брат Мигеля продолжил свою профессиональную военную службу. Он закончил свою жизнь в бою во Фландрии в 1600 г, получив смертельное ранение от пули аркебузы.

Что касается младшей сестры Мигеля Магдалены, то подобно своей тетке Марии и старшей сестре она тоже сильно запуталась в своих собственных скандальных любовных историях, одна из которых, как упоминалось выше, оказалась связанной с тем же неприятным сериалом, в котором участвовали ее старшая сестра Андреа и тот же главный герой Алонсо Портокарреро в Мадриде. Как выяснилось по ходу развития данного сюжета, любвеобильный Алонсо какое-то время был одновременно любовником обеих сестер, которые, видимо, не знали о том, что он был связан с каждой из них. В отношении Магдалены Алонсо также взял финансовые обязательства выплатить ей тоже приличную сумму денег за оказанные услуги при получении наследства после смерти его отца. Однако вслед за этим событием запутавшийся в своих любовных связях женатый аристократ все время оттягивал сроки расчета с Магдаленой, которая внутренне рассчитывала на устройство каким-то образом своей жизни с ним и поэтому не особенно настаивала на соблюдении оговоренных сроков. Однако, когда Алонсо после смерти своей жены обвенчался с женщиной из аристократической семьи, взбешенная Магдалена подала на обманщика в суд с требованием немедленно вернуть всю обещанную им сумму. Процессы такого рода, а случались они в те времена довольно нередко, обычно склонялись в пользу богатых аристократов, а в сложных случаях судьи стремились их затянуть как можно дольше. По имеющимся предположениям, дело Магдалены-Алонсо продолжалось долго и завершилось примерно в 1581 г., но осталось неясным, сколько денег получила сама «жертва», если даже судебное решение было принято в ее пользу.

О самом младшем брате Мигеля Хуане нам почти ничего не известно.

Других сведений о годах жизни Сервантесов в Севилье почти не сохранилось, но известно, что глава семейства вместе с Мигелем ездил часто по делам в другие города. При возвращении из одной такой поездки домой после посещения Алкала с Мигелем, он столкнулся с судебным постановлением о конфискации их имущества. Казалось, что судебные дела просто преследовали семейства Сервантесов. В отсутствие отца урегулированием этого очередного процесса активно и успешно занималась старшая 22-летняя сестра Мигеля Андреа. Возможно, что именно данная проблема стала главной причиной их переезда из Севильи, но вероятно также, что к этому добавились и другие соображения, в том числе и неизбывное желание главы семьи уезжать от возникавших неприятностей в более надежное место с новыми возможностями. Таким привлекательным городом тогда все более убедительно становился Мадрид, разраставшийся в полноценную столицу империи согласно решению Филиппа II, принятому еще в 1561 году.

В год принятия такого исторического для Испании решения, то есть всего за пять лет до переезда в него Сервантесов, Мадрид представлял собой совсем не привлекательное и ничем не примечательное второстепенное поселение, сохранившее свое арабское название. В отличие от таких исторически важных и авторитетных городов, как Толедо, Сеговия или Вальядолид, которые служили временными столицами, новая столица не была даже крепостью и не имела значительного храма. Это поселение только начинало обретать черты города. Однако оно находилось практически в самом центре страны, откуда, по мнению Филиппа II, было бы проще управлять всеми ее провинциями, особенно теми, в которых продолжали тлеть сепаратистские настроения. Превращение же Мадрида в столицу в соответствии с его собственными планами и важным статусом Испании как ведущей мировой державы, по мнению расчетливого короля, отвечало бы его положению повелителя самой крупной империи в истории. Другими словами, решение о превращении Мадрида в столичный город страны было чисто политическим.

Когда король стал переводить столицу страны из Толедо в Мадрид, туда вместе с ним последовало по крайней мере около 10 тысяч правительственных чиновников и членов их семей вместе со всей прислугой и многообразными службами. Однако даже с этим существенным дополнением население Мадрида в год переезда туда Сервантесов не превышало 40 000 человек, составляя примерно всего лишь одну треть численности жителей динамичной и привлекательной Севильи, а за 20 лет до этого события новая столица насчитывала только примерно 18 000 обитателей. Около двух лет спустя после перевода столицы из Толедо Филипп II приступил к строительству в 45 км от Мадрида грандиозного архитектурного памятника своему мрачному правлению – дворца Эль-Эекориаль.

Это серое и тяжелое колоссальное сооружение в стиле строгого Ренессанса, размещенное в небольшой долине среди унылых голых гор безжизненного Кастильского плато, предназначалось императором стать также местом захоронения семей испанских королей. Отец Филиппа Карл V стал первым в этой королевской череде, кто удостоился места в новой усыпальнице правителей Испании и их ближайших родственников. Несмотря на огромную стоимость ее строительства и крайне высокие долги при пустовавшей казне, король упорно добивался своей цели. Ко времени появления Сервантесов в Мадриде этот пантеон еще медленно строился и был завершен только в 1584 г.

Сам Мадрид из захолустного поселения с массой старых неприглядных арабских построек тоже стал быстро разрастаться и постепенно превращаться в космополитичный город с невероятно разбухающей бюрократией, толпами снующих по улицам людей, с процветающим театром и неизбежным сопровождением нищих, жуликов, воров и мошенников. Огромный наплыв всякого рода чиновников и их сопровождения столкнулся с кризисом жилья, спешное строительство которого все равно не успевало за ростом населения. Для облегчения этой серьезной проблемы король провозгласил закон, согласно которому правительству давалось право занимать для своих целей вторые этажи всех возводимых в новой столице зданий. Однако, как нередко случалось в истории Испании, где законы оставались в основном действовать только на бумаге, этот новый закон не избежал обычной участи своих предшественников: после его принятия почти никто не стал строить двухэтажные дома. К 30-м годам XVII века, то есть вскоре после кончины проживавшего там тогда Сервантеса, Мадрид насчитывал около 10 000 домов, более половины из которых были одноэтажными, наглядно свидетельствуя о находчивости местного населения в деле обхода этого правительственного предписания. Перед лицом такого скрытого неповиновения своих подданных Филиппу II пришлось изыскивать новые средства для размещения в новой столице массы бюрократов. Сам же город продолжал разрастаться в основном горизонтально, приобретая довольно плоский и непривлекательный вид. Ввиду хаотичного и нередко спонтанного характера прокладки улиц и возведения зданий в Мадриде новые дворцы, особняки, церкви и монастыри порой оказывались на коротких и кривых улочках вместе с жалкими домишками и лачугами. Такой разношерстный пейзаж столицы продолжал сохраняться еще долгое время после ухода из жизни самого короля.

Основываясь на ряде обнаруженных деловых документов, некоторые исследователи жизни и творчества героя нашего повествования пришли к выводу, что во время пребывания в Мадриде его отец занимался предоставлением денежных средств и ведением других скромных финансовых операций, в том числе с итальянскими коммерсантами. Один из них стал любовником сестры Мигеля Андреа, о чем упоминалось выше. Предполагается также, что деньги для таких занятий появились у Родриго Сервантеса в результате получения определенной доли наследства его женой Леонор де Кортинас после смерти ее матери в 1566 г. в поселении Арганда. Финансовые операции главы дома позволили на какое-то время наладить материальное положение его многодетной семьи и дали возможность возобновить образование Мигеля.

Первый известный нам публичный шаг на творческом пути был им сделан в 1567 г, когда с его семьей познакомился бывший танцовщик театральной труппы упомянутого выше Лопе де Руэда по имени Алонсо Хетино де Гусман. В дополнение к своему танцевальному мастерству Хетино с успехом занимался организацией проведения различных торжеств, в том числе свадеб, крещения детей и других празднеств. В год их знакомства в жизни королевской семьи и всей Испании произошло большое событие – родилась вторая дочь Филиппа II и Изабелы де Валуа инфанта Каталина Микаэла. Хетино де Гусман оказался тем специалистом, которому была поручена организация праздничных торжеств по этому случаю в Мадриде. Для подготовки стихов и сонетов, воспевающих и прославляющих данное событие, он обратился к нескольким авторам, одним из которых стал Мигель Сервантес. Его сонет, который среди прочих стихов был размещен Гусманом на торжественных триумфальных арках по случаю столь важного королевского праздника, был написан на сохранившемся именном листе друга Мигеля Педро Лаинееа, который был постельничим принца Карлоса и помимо прочего занимался литературной деятельностью. Эта дружба позволяет полагать, что Сервантес еще до данного события был связан с литературными кругами Мадрида. С некоторыми из их участников, в том числе с Педро Лаинееом, он сохранил связь на многие годы. В то же время в Мадриде были основаны два первых постоянных испанских театра, и с учетом раннего увлечения Мигеля театральным искусством и окружавшей его литературной среды есть все основания полагать, что он стал одним из их активных зрителей.

Возобновить свое прерывавшееся неоднократно образование Сервантес смог лишь в 1568 г, когда прекратились его бесконечные поездки с отцом по стране. В том же году в Мадриде открылся класс известного преподавателя и специалиста латинского языка Хуана де Ойос, который, судя по всему, оказал большое позитивное влияние на 21-летнего Мигеля не только в его общем образовании, но и в поощрении и развитии его литературных интересов. Склонность же к литературному творчеству молодой Сервантес проявлял уже несколько раньше, сочиняя для себя и друзей первые сонеты, а также стихи для песен и романсов.

Среди предположений о жизни Мигеля в 1567–1568 гг. некоторые его исследователи принимают за факт сообщение, которое содержится в XXXIX главе «Дон Кихота», где рассказывающий о своей жизни бывший алжирский пленник, военная карьера которого в целом ряде эпизодов совпадает с солдатской службой самого автора романа, упоминает о своем участии в боевых действиях во Фландрии. На этом основании они делают вывод, что Сервантес в 1567 г. записался в солдаты и находился в армии, которой командовал герцог Альба, до конца 1568 г., когда, прервав службу, он вернулся в Мадрид уже в возрасте 21 года. Хотя немало сведений из рассказа упомянутого пленника нашли свое документальное подтверждение, эпизод пребывания Мигеля в испанских войсках во Фландрии, несмотря на высказывания на этот счет и его самого, и членов его семьи, остается пока только в их словах.

В самом начале того же 1568 г. Испания пережила еще одно событие, которое непосредственно касалось королевской семьи, страны и лично самого императора. 15 января Филипп II приказывает провести во всех церквах империи служебные молебны с просьбой к Богу помочь ему в принятии очень важного решения. На третий день после этого он вместе с группой своих ближайших советников проникает в спальню, где находился его сын и наследник престола инфант дон Карлос. Совершенно неожиданно для принца отец как удар молнии обрушивает на него свое совершенно невероятное решение: с того самого момента спальня дон Карлоса будет его камерой заключения. Объяснение такого свирепого решения приписывалось неразумным выходкам принца, который дошел до действий против собственного отца с применением насилия. Более того, император располагал сведениями, которые вызвали у него серьезные подозрения в организации его сыном вместе с фламандскими повстанцами-протестантами заговора против него самого.

Шесть месяцев спустя дон Карлос умер, породив массу самых удивительных и невероятных слухов сначала в Испании, а затем и в других странах. Среди них фигурировали в том числе версии о его отравлении отцом, его содействии делу протестантов, его порочной связи с его мачехой Изабелой де Валуа и целый ряд других. Некоторые из них были впоследствии использованы в качестве захватывающих сюжетов трагической судьбы дона Карлоса в литературных и музыкальных произведениях, как это было, например, с одноименными работами Шиллера и Верди. Сам Филипп II свой жестокий поступок объяснял «желанием принести в качестве жертвоприношения Богу эту часть моей собственной плоти и крови и предпочесть службу ему и его благодать, и всеобщее благо перед другими человеческими соображениями».

Новость о трагической смерти дона Карлоса потрясла всю Испанию, но совершенно очевидно, что постельничий принца и уже устоявшийся поэт Педро Лаинес перенес это событие особенно остро и болезненно: как близкий принцу человек он мог даже опасаться и за свою судьбу и возможно за собственную жизнь. Нет сомнений, что, будучи большим другом Лаинееа Сервантес узнал об этом страшном происшествии непосредственно от него во всех ужасающих подробностях и не мог в этой связи не испытать большую эмоциональную травму, как человек бывавший в окружении принца.

Как бы там ни было, мы снова возвращаемся к нашему герою в Мадрид 1568 г, где он вскоре после трагедии с доном Карлосом уже поступил в класс замечательного наставника Лопеса де Ойос, который был прекрасно образованным человеком и тайным последователем гуманистического учения Эразма Роттердамского. Именно в это время в Испании произошло еще одно большое и снова трагическое событие: в октябре в возрасте всего 23 лет при рождении ребенка умерла третья жена Филиппа II королева Изабель де Валуа, а вместе с ней погиб и новорожденный инфант. В связи с этой большой национальной трагедией учитель Сервантеса предложил своим ученикам отметить смерть королевы стихотворными сочинениями, которые подлежали опубликованию. Мигель написал в качестве выполнения этого задания четыре стихотворения в разных стилях и размерах, в том числе сонет и элегию. Де Ойос сумел опубликовать сборник сочинений своих питомцев, в котором называл Сервантеса «нашим дорогим и любимым учеником». Эти дошедшие до нас стихи были всего лишь еще одной пробой его пера и не предвещали появления за ними будущего гиганта мировой литературы.

В эти же годы в Испании развернулись жестокие преследования отдельных групп подпольных протестантов, которые были обнаружены еще в 1558 г. в Вальядолиде и Севилье. Эти события явились первыми в серии кампаний, которые Филипп II и инквизиция беспощадно вели в течение длительного времени во всех владениях империи, пытаясь искоренить возникшее в Германии и распространявшееся по Европе, особенно во Франции, Швейцарии и Нидерландах, движение в целях возвращения католической церкви к ее первоначальным постулатам путем борьбы с поразившей ее коррупцией на всех уровнях иерархии, начиная с самого папы римского. Подавление протестантизма в Испании коснулось своими репрессиями даже первого архиепископа Толедо Карранса, которого обвинили в еретической склонности. Развернувшаяся борьба за сохранение чистоты религии была дополнена в Испании и требованиями в унизительных доказательствах «чистоты» крови. Она коснется и Мигеля Сервантеса.

Первые публичные опыты будущего автора «Дон Кихота» и его только начинавшаяся литературная деятельность были внезапно прерваны на многие годы неожиданным и во многом загадочным происшествием.

8. Таинственная схватка Сервантеса на шпагах и его бегство из Испании

Дружба Сервантеса с постельничим принца Карлоса Педро Лаинесом, по всей вероятности, открывала для него возможность бывать в королевском дворце. Согласно установленным в нем правилам, все дуэли, в том числе на шпагах, в пределах территории дворца были строго запрещены, а нарушивших такой королевский запрет ждали очень серьезные наказания. Как упоминалось выше, все испанские дворяне-идальго как часть своего каждодневного убранства носили меч или шпагу. Но оружие в ту эпоху в Испании могли носить все люди хотя бы в целях самообороны, поскольку уличная преступность была тогда распространена очень широко. С учетом до крайности возведенного чувства чести и гордости среди испанских мужчин дуэли и схватки между ними возникали даже по самым ничтожным пустякам и порой кончались не просто ранениями, но и смертельным исходом.

Сервантес не был исключением из принятых в его обществе правил одежды и отстаивания чести и, по-видимому, не раз следовал им, принимая участие в подобных способах выяснения отношений. Он сам неоднократно в своих работах со знанием дела описывал такие схватки и бегство их удачливых участников от несения наказания за вызванные ими ранения или убийства. На сей раз, как выяснили кропотливые исследователи, такой инцидент с участием Сервантеса произошел на территории королевского дворцового комплекса и закончился нанесением ранения некому Антонио де Сигура, который тогда работал при дворце строительным мастером, а впоследствии станет управляющим королевских строительных работ. Мотив или причина возникшей между участниками дуэли ссоры остались для истории неизвестными, но ее последствия для Сервантеса могли быть чрезвычайно серьезными.

Спасаясь от поимки и ожидавшего его тяжкого наказания, Сервантес сумел покинуть место происшествия и скрыться от ареста властей. Когда полиция и следствие установили его личность, он был заочно осужден и приговорен к публичному отсечению правой руки при его поимке и к высылке из страны на 10 лет. Зная о таком исходе ожидавшего его преследования, будущий писатель сразу после схватки со своим противником срочно исчез из Мадрида. По одним версиям он направился из Мадрида в Севилью, а оттуда через Валенсию в Барселону, где ему удалось устроиться на один из кораблей и отплыть в Геную. Другие исследователи полагают, что из Барселоны Сервантес направился сухопутным путем во Францию, а оттуда уже смог достичь земель Италии. Прибыв туда тем или другим маршрутом, он поспешил в Рим. Там в Папской области в отличие от ряда других итальянских владений, которые принадлежали испанской короне, как, например, Милан и Неаполь, или находились в сильной зависимости от нее, – он мог не опасаться ареста со стороны королевской власти Мадрида.

9. Пребывание в Риме

Рим… Вечный город с богатейшими памятниками античности и с уже давно процветающей цивилизацией Ренессанса как мощный магнит притягивал к себе всех людей культуры и искусства из многих стран Европы. Они ехали туда и в другие города Италии, чтобы смотреть и изучать ее сокровища древней и новой культуры и учиться у итальянских мастеров, создававших шедевры в разных областях творчества, вызывая восхищение всего цивилизованного мира. Как прирожденный писатель, Сервантес, оказавшись в кипящем центре мировой культуры, не мог не просто не восхищаться увиденными в Риме ее блестящими проявлениями, но и попытаться с энтузиазмом гениального творца усвоить их для дальнейшего развития и совершенствования своих могучих способностей великого художника. Его молодой возраст, а ему тогда было всего 22 года, способствовал тому, чтобы учиться и овладевать увиденным и познанным для последующего успешного творческого применения на своей уникальной литературной стезе.

Как прирожденный по своей натуре поэт – а он начинал свою творческую деятельность именно со стихов – и писатель, Сервантес мог воплотить свой замечательный литературный дар путем постепенного и тщательного познания окружающего его мира, то есть природы и человека, в многоликих его проявлениях и достижениях. Рим и Италия в целом, как никакое другое место в Европе, могли удовлетворить его такую жажду всем своим богатством в разных областях науки, культуры и искусства. Знание Сервантесом итальянского языка, которым он овладел довольно быстро благодаря его близости к испанскому, открывало для него более широкие возможности воспользоваться всем тем, что его интересовало и что могла предложить ему Италия. А Италию он изучил очень подробно, пробыв в ней около шести лет и посетив почти все ее основные города, о которых он упоминает в своих произведениях, в том числе Рим, Геную, Болонью, Неаполь, Флоренцию, Венецию, Палермо, Мессину, Лукку, Феррару, Парму, Анкону и ряд других.

В поэтической сфере перед ним открывались и служили блестящим примером великолепные творения Данте, кто, как никто другой ни до, ни после него, поражал читателя подлинными сокровищами своих новаторских наблюдений окружающего мира, которыми наполнены созданные им произведения – и в первую очередь «Божественная комедия». Одно из величайших достижений Данте, которое оказало огромное воздействие на поэтов и писателей многих стран, включая автора «Дон Кихота», заключалось в его умении брать создаваемые им картины и образы из реальной жизни людей и природы и использовать их не просто в качестве фона или декорации, а для того, чтобы дать читателю наиболее полное и адекватное понимание и ощущение доносимого до него автором смысла. Именно в Италии возникли и получили дальнейшее развитие столь популярные в ту эпоху любимые Сервантесом сонеты, ритм, порядок и число строк которых окончательно закрепил Петрарка. На его примере и творчестве других замечательных итальянских авторов начинавший свой творческий путь великий испанский писатель мог увидеть, как они делали свои произведения сосредоточием мыслей и чувств, что в значительной мере было еще недоступно представителям литературы других стран Европы, кроме, пожалуй, самого гениального Шекспира.

Новаторские достижения итальянской поэзии существенно опережали развитие и становление Ренессанса в области живописи и скульптуры, но благодаря ей пластические искусства получили столь необходимый импульс для их подъема до небывалых высот той эпохи, которыми Сервантес мог наслаждаться во время своего протяженного периода пребывания в Италии. Там же он увидел и узнал о том великом открытии, которое было сделано творцами Ренессанса в дополнение к обращению к реалиям окружающего мира – обнаружение и выявление полной в своей многогранности природы человека, что составляет основу деятельности подлинно великого творца, который созревал в авторе «Дон Кихота». Сначала эта эпоха осознала высшее значение отдельного человека-индивидуума, а затем подвигнула его на очень тщательное изучение себя самого во всех возможных формах и проявлениях. Такое развитие личности по своей сути означает признание ее как в себе, так и в других. Этими критериями должен был неизбежно руководствоваться Сервантес, разрабатывая своего главного героя – Рыцаря Печального Образа с такой мощью мыслей и чувств. Подобное внимание к индивидуальности, в первую очередь в лице самого Дон Кихота, Санчо Панса и других действующих в романе персонажей, стало возможно только для такого автора, который сам стал полноценной человеческой личностью, как это и произошло с создателем таких захватывающих образов.

В дополнение к этим достижениям творцов итальянского Ренессанса, которые познавал, усваивал и творчески развивал Сервантес во время пребывания на Апеннинах, необходимо упомянуть и тот огромный интерес, который они проявляли к описанию ежедневного течения человеческой жизни, без внимания к которому герои прозы или поэзии не могли стать подлинно «живыми» людьми. Беспристрастное изучение обычной жизни и ее «жанровых сцен» как части всеобъемлющей картины мира, а также их воспроизведение с определенным моральным суждением, что мы так ярко видим на страницах главного детища Сервантеса, позволило ему выразить в нем самые глубинные чувства души человека-героя и его создателя словом писателя. Сюда же следует отнести и определение отношения человека в лице героя и автора к высшим интересам жизни, к Богу, добродетели и бессмертию – критериям, которыми так насыщен роман «Дон Кихот», и что вместе с другими достоинствами делает его вечной книгой на вечные времена. За годы своего пребывания в Италии Сервантес действительно сумел увидеть, познать, оценить, развить и творчески применить лучшие достижения цивилизации – ее Ренессанса, которые ждали своего воплощения в его лучших трудах. Убедительным свидетельством этого являются не только сами эти произведения, но и нередкие в них ссылки на поэтов, писателей, творчество и произведения лучших представителей литературы и искусства Италии, а также на активную и насыщенную жизнь разных слоев ее населения от кардиналов до самых низов.

После прибытия в Рим Сервантес должен был устраивать жизнь на новом незнакомом месте в чужой стране, где он почти никого не знал, возможно, за исключением отдельных соотечественников. Профессии или денежного ремесла у него тогда еще не было, но ему необходимо было на что-то жить и иметь крышу над головой. В результате размышлений и поисков он узнал о том, что, может быть, ему удастся устроиться на работу к молодому кардиналу Джулио Аквавива, чему могло содействовать пребывание этого служителя церкви в Мадриде, где он представлял папу римского Пия V для выражения его соболезнований королю Филиппу II в связи со смертью наследника престола принца Карлоса около одного года до этого. Существует также мнение, что Сервантес был представлен ему в ходе того приезда его дальним родственником кардиналом Эспиноса.

Мы точно не знаем, каким образом Сервантес был ему представлен, но будущему писателю в итоге удалось получить в доме этого кардинала должность дворецкого. Данная служба предусматривала с его стороны открывать католическому вельможе двери, сопровождать его на церковных церемониях, получать от него и передавать поручения другим лицам, а также выполнять и другие обязанности, то есть быть своего рода помощником-секретарем Аквавива. Молодой кардинал был всего на один год старше Мигеля, получил прекрасное образование и увлекался искусством и литературой, что не могло не привлекать будущего писателя.

Однако для получения этой должности Сервантесу было необходимо представить кардиналу судебное свидетельство, удостоверявшее «чистоту его крови», то есть его статус коренного христианина-католика без каких-либо примесей в его происхождении. Такую же унизительную процедуру в свое время пришлось, как упоминалось ранее, пройти деду, а затем и отцу Мигеля в ходе судебных процессов над ними за неуплату задолженностей еще в Вальядолиде. Как мы помним, Родриго Сервантесу в свое время пришлось запрашивать у отца письмо со свидетельствами его статуса идальго и «чистого» католика, чтобы избежать тюремного наказания. Мы помним в этой связи также, что передача таких документов судам деду и отцу Мигеля не помогла, и им пришлось провести время за решеткой.

Исполнение такого судебного документа предусматривало представление юридического свидетельства о его законном рождении и чистом христианском происхождении. Для его получения Мигелю пришлось обращаться из Рима с письмом к своему отцу. В декабре 1569 г. Родриго Сервантес засвидетельствовал по установленному трафарету перед заместителем городского суда Мадрида, что его сын родился в законном браке и что среди его предков не было ни мавров, ни евреев, ни выкрестов, ни раскаявшихся в ереси людей. Кроме того, суд должен был получить подтверждение показаний отца Мигеля от трех свидетелей, которые должны были под клятвой заявить, что они знали Сервантеса много лет, что он всегда жил и вел себя как «чистый» католик, что он в целом был человеком примерного поведения и никогда не имел каких-либо проблем с правосудием. Первым из них был Хетино де Гусман, который был близким другом семьи Сервантесов и как организатор празднеств в Мадриде по случаю рождения инфанты Каталины Микаэлы использовал стихи Мигеля на гирляндах триумфальных арок, возведенных им в столице на время торжеств. Двумя другими свидетелями выступили проживавшие в то время в Риме бывшие итальянские партнеры Родриго по финансовым операциям в испанской столице авторитетные банкиры Пирро Бокки и Франческо Музакки.

Как они могли утверждать, что прекрасно знают его безупречное прошлое с точки зрения правосудия, если им было прекрасно известно о дуэли Мигеля на территории королевского дворца в Мадриде и его последующем бегстве из Испании, скрываясь от преследования властей? Возможно, что для поддержания Сервантеса они просто лгали перед судьей, что в те времена делалось довольно просто и часто.

У некоторых исследователей появилась совсем иная версия относительно всего дела упомянутой дуэли. Они считают, что ни в какой дуэли на территории королевского дворца будущий писатель не участвовал и даже нашли в архивах Мадрида документы, свидетельствующие о том, что тогда в нем проживали еще два других Мигеля Сервантеса, один их которых мог быть участником дуэли со строительным мастером Сигура и затем скрыться от правосудия. Сам текст королевского ордера, выданный 15 сентября 1569 г. на арест «Мигеля де Сервантеса», никаких других уточнений относительно личности дуэлянта не содержит, и поэтому мог относиться к одному из других однофамильцев автора «Дон Кихота». Согласно этой точке зрения, в таком случае свидетели, представившие свои клятвенные показания на стороне писателя в Риме, совсем не лгали, а говорили правду. Кроме того, данное рассуждение отвечает и готовности принца Хуана Австрийского и герцога Сесса дать впоследствии Сервантесу письма с рекомендациями в адрес короля оказать содействие герою Лепанто, поскольку они никогда бы этого не сделали в случае его бегства от испанского правосудия. Этой же идее соответствует аргумент о том, что беглец от правосудия не мог быть принят на королевскую службу после возвращения в Испанию, но в случае с Мигелем ему была предоставлена такая рабочая должность. Сюда же вписывается и вариант появления Сервантеса в Риме в свите будущего кардинала Аквавива, который мог привезти его с собой после пребывания в Мадриде с соболезнованиями от папы римского в связи со смертью принца дона Карлоса. На этот счет у сервантистов остается немало сомнений, и преобладающая точка зрения утверждает участие писателя в упомянутой дуэли и его бегство в Италию именно по этой причине, хотя и в данном варианте тоже остается целый ряд неразъясненных вопросов.

Как бы там ни было, Мигелю удалось получить нужный судебный документ и вскоре поступить на службу к кардиналу Аквавива. Об этом факте он сам сообщает в посвящении к своему первому большому произведению «Галатеа». В одной из своих прозаических новелл «Беседа собак» Сервантес назовет пережитую им и его отцом процедуру по установлению «чистоты» их крови «вылавливанием блох из их родословной».

В доме кардинала Аквавива Мигель прожил и прослужил около года, пользуясь свободным временем для лучшего ознакомления с жизнью города и его художественными сокровищами. У него появились новые друзья и знакомые, некоторые из которых входили в местные литературные круги, что позволяло ему быть в курсе художественных событий страны.

10. Историческая битва при Лепанто и героическое участие в ней Сервантеса

Пребывание Сервантеса в Риме происходило на фоне довольно серьезных событий в международной жизни, в которые окажутся глубоко и надолго погруженными жизни самого Мигеля и его младшего брата Родриго. Эти события были непосредственно связаны с продолжавшимся активным наступлением Османской империи на интересы европейских государств в Средиземноморье и даже на их восточные и южные границы на континенте. Венецианской республике довольно долго удавалось противостоять туркам в защите интересов европейцев в восточной части Средиземного моря, но в 1540 г, потеряв поддержку других христианских правителей и исчерпав собственные силы, она была вынуждена пойти на принятие ряда унизительных условий при заключении мира с Сулейманом Великолепным, когда ей пришлось поступиться некоторыми своими экономическими интересами.

Почувствовав свою силу, Порта решила овладеть испанским тогда Ораном в Алжире и стратегическим островом Мальта, который контролировал морские пути в этой части Средиземноморья. В течение 1564–1565 гг. турки осаждали эти крепости, но не смогли их захватить, что побудило Константинополь отложить ведение каких-либо масштабных морских операций. Однако со сменой ее верховного правителя Порта нацелилась на захват более доступных владений Венеции, расположенных в восточной части Средиземного моря. Чувствуя уверенность в превосходстве своего флота и армии перед лицом разногласий среди европейцев, наследник Сулеймана Селим II потребовал от Венеции передать ему принадлежавший ей Кипр. Когда возмущенная агрессивностью турок Венеция отказалась передать ему этот стратегически важный для нее оплот, он вторгся на остров и успешно овладел им в 1570 г. Сопротивление турецкой осаде продолжали оказывать лишь два города – Никозия и Фамагуста.

Данное чрезвычайно серьезное для европейских государств событие произошло в год нахождения Сервантеса в Риме, где он мог особенно остро ощущать его тревожное воздействие на христиан старого континента. Поскольку папа римский по своему долгу и положению не только должен был защищать христиан и их интересы, но и выступал в качестве одной из ключевых фигур в организации противостояния агрессивному наступлению турок на суше и на море против Европы в целом, Ватикан уже долгое время находился в центре дипломатической активности по объединению ее сил в этих целях. Будучи близок к кардиналу Аквавива, Сервантес был в курсе основных перипетий, связанных с этим столь важным для Рима и всех европейцев делом и проводившимися по нему при Святом престоле международными переговорами.

Папа Пий V уже с 1566 г. после обращения к нему за помощью обеспокоенной за свою судьбу Венеции пытался организовать католические государства Европы в антиосманскую коалицию. Однако ее ведущие кандидаты в лице Франции и германских государств Священной Римской империи заинтересованности в таком альянсе не проявляли. Испания во главе с королем Филиппом II, считавшая себя главным защитником христианства и католичества в особенности, представляла собой главную надежду в осуществлении планов Святого престола в противостоянии с турками. Но казна Мадрида в ту пору была совершенно опустошена, а его армии вели борьбу с восстанием мориеков в Андалузии и войну в Нидерландах. Венеция, в свою очередь, с большим недоверием относилась к Испании и ее возможным посягательствам на расширение ее уже и без того сильного влияния на итальянские государства в ущерб интересам самой Республики. Учитывая эти разногласия, Пий V предпринимал попытки по созданию более узкой коалиции из Испании, Венеции, малых итальянских государств и его собственных сил, но разногласия между ее главными потенциальными участниками обрекали его старания на неудачу. Частные цели Испании и Венеции не совпадали, так как венецианцы видели свою главную задачу в возвращении себе Кипра, а испанцы рассчитывали отобрать у турок Алжир и Тунис. Не было согласия между ними и относительно распределения расходов коалиции, и по ожидаемым денежным вознаграждениям в случае победы над турками.

Тем временем Селим II продолжал осаду Никозии – города на Кипре, который еще не был им покорен и сопротивлялся турецкому окружению, но 9 сентября 1570 г. он смог завладеть и этой крепостью, то есть теперь весь этот крупный остров за исключением Фамагусты стал частью Османской империи. После захвата Никозии турки продолжили усиленную осаду и Фамагусты, а их многочисленные корабли вышли в Адриатическое море, создав непосредственную угрозу самой уже довольно ослабленной Венеции. Перед лицом столь важного развития событий Рим продолжал вести лихорадочные переговоры с Испанией и Венецией по согласованию условий военного альянса. Серьезные расхождения между сторонами проявились также по вопросам организации командования объединенными силами Святого Альянса. Ему удалось их наконец успешно завершить лишь 25 мая 1571 г.

В итоге переговоров было согласовано, что общее командование будет осуществлять неродной брат Филиппа II принц Хуан Австрийский, внебрачный сын императора Карла V. Его заместителем и командующим одной из трех создаваемых дивизий был назначен папский генерал Марко Антонио Колонна, сын которого, Асканиа, был близким другом кардинала Аквавива и хорошо знал его дворецкого Сервантеса. Судьба готовила будущему писателю военную службу под руководством главнокомандующего коалицией Хуана Австрийского и его заместителя Марка Антонио Колонна. По приказу самого Филиппа II генерал-капитан его флотилии галер, находившихся в гавани Неаполя, маркиз де Санта-Крус по имени Альваро де Басан должен был предоставить ее в распоряжение венецианского адмирала Андреа Дориа, который командовал флотилией в Сицилии и, в свою очередь, должен был подчиняться генералу Антонио Колонна. Такой разброс командных полномочий между представителями разных участников с их различными политическими интересами и экономическими целями не мог не отразиться на усложнении выполнения всего плана войны с турками.

Для нас осталось неизвестно, что побудило Мигеля Сервантеса оставить службу в доме кардинала Аквавива и в середине лета 1570 г. поступить в ряды еще готовившегося тогда военного альянса для борьбы против агрессивной Османской империи. Возможно, это решение было связано с проявлением патриотических христианских чувств и одновременно с их демонстрацией испанским властям для подтверждения своего «подлинного» активного католицизма с готовностью жертвовать собственной жизнью для защиты христианской Церкви и Испании как ее основного защитника во главе с ее королем. Может быть, этим шагом Сервантес рассчитывал отвлечь внимание судебных инстанций своей страны от известной дуэли и своего побега, чтобы облегчить свое возвращение на родину после завершения предстоявшей войны. Есть в этом также и его вероятное желание сделать успешную военную карьеру как средство обеспечить свою нормальную безбедную жизнь, которую, по его высказываниям в ряде последующих произведений, в том числе и в «Дон Кихоте», могли делать простые нуждающиеся люди. Даже само солдатское жалованье могло привлекать таких горемык своей стабильностью, не говоря уже о добыче, которая могла их ожидать в случае победы. Однако для достижения таких целей солдат рисковал не только получением ранений и увечий, но и своей жизнью.

Известие об успешном завершении переговоров по созданию Священной лиги против наседавшей на христиан Османской империи вызвало подъем воинственных настроений среди католиков Европы. В Италии, например, оно породило настоящий народный энтузиазм, который вылился в массовый набор рекрутов, в ходе которого каждое поселение считало своим долгом внести свою долю в набираемые ряды солдат. В свою очередь, в Испании тоже набралось много желающих встать под знамена главнокомандующего принца Хуана Австрийского и отплыть на войну с турками. Среди таких добровольцев оказались и родной брат Мигеля, и его мадридские друзья поэты Педро Лаинее и Лопес Мальдонадо вместе с другими литераторами, в том числе писателями Рей де Артьеда и Кристобалем де Вирусе, которые затем подружатся с автором «Дон Кихота». Однако сам Сервантес узнает об их участии в морском походе позже.

Итак, Сервантес стал солдатом. А жизнь солдат в ту эпоху была совсем нелегкой и очень непредсказуемой. Общей военной униформы тогда не существовало, и каждый солдат одевался по своему собственному вкусу в зависимости от его финансовых обстоятельств. Испанские солдаты по сравнению с их иностранными собратьями любили одеваться очень ярко и броско, украшая себя не только многоцветными галунами, разными лентами, портупеями, пуговицами и другой декоративной мелочью, но и даже разноцветными перьями. Их вооружение было, как правило, тяжелым, громоздким и неудобным в обращении. По разряду воинских обязанностей Сервантес стал аркебузиром по названию его главного оружия – аркебузы, которая представляла собой своего рода ружье, стрелявшее с применением прикрепленного к ней фитиля. Кроме этого он был вооружен длинной шпагой, а голова защищена увесистым шлемом. На его тяжелом поясе висела пороховница с запасом пороха, мешочек с пулями, шомпол, крючок для извлечения отстрелянных гильз, скребок, огниво и кремни для извлечения искры. Так что при ведении боя аркебузир должен был пользоваться не только самой трудоемкой аркебузой с ее подготовкой к произведению выстрела, очищением ее после него, вставления новой пули и поджиганием ее пороха с выбиванием искры с помощью кремня, но и наступать или обороняться со своей длинной шпагой. Нам сейчас даже довольно трудно себе представить, как можно было в бою пользоваться всей этой сложной и тяжелой амуницией.

Поскольку Сервантес был испанцем, он был зачислен в одно из воинских подразделений, которыми командовал его соотечественник генерал-капитан маркиз Альваро де Басан, находившийся со своими галерами в бухте Неаполя. После прибытия туда в составе своей морской части Мигель провел немало времени в этом живописном городе, оставив о нем самые восторженные впечатления, считая его самым полюбившимся ему итальянским поселением. При частых перемещениях его подразделения Сервантесу довелось посетить многие другие итальянские города и области и очень близко познакомиться с жизнью итальянцев в их разных маленьких государствах полуострова. В дополнение к этому по долгу службы он побывал в Албании, Греции и на берегах Северной Африки. Солдатская судьба неожиданно открыла перед ним новые земли, незнакомые культуры и новых людей.

Еще до предстоявшего крупного и решающего сражения между вступившими в войну сторонами боевое подразделение Сервантеса неоднократно выходило из своей неаполитанской бухты в Средиземное море, как это делали и другие боевые флотилии союзников, в тщетных попытках найти галеры противника, одновременно демонстрируя сложности и несогласованность созданного разношерстного командования. При таком разногласии в ведении военных операций об организации отнятия у турок Никозии и тем более всего Кипра было просто трудно думать. После возвращения из очередной безуспешной экспедиции по волнам Средиземного моря Альваро де Басан поставил свои галеры в гавани Неаполя на зимнее время, а их экипажи распустил на каникулы. Эта длительная пауза в солдатской службе предоставила Сервантесу новую прекрасную возможность продолжать изучать столь полюбившийся ему живописный итальянский город. Заканчивался 1570 год.

Прошло почти 10 месяцев, прежде чем в начале августа 1571 г. испанская армада, приплывшая наконец со своих берегов, приступила к формированию соединения с другими подразделениями в порту Неаполя. Среди членов ее экипажей, к великой радости Мигеля, оказался его младший брат Родриго, который записался в солдаты в Испании. В числе других очень отрадных для Сервантеса событий в этой связи были неожиданные встречи в Неаполе и потом в Мессине с его литературными друзьями из Мадрида, среди которых были Педро Лаинее с Лопесом Мальдонадо. Можно живо себе представить бурные восторженные встречи Мигеля со своим братом и старыми друзьями на итальянской земле, их веселые праздничные застолья, бесконечные расспросы и рассказы о родных, знакомых и друзьях, находившихся в Испании, их обмены новыми впечатлениями и новостями, в том числе и в отношении литературных событий на родине. Все они были еще молоды, и многие из прибывших творческих друзей и знакомых Сервантеса, не говоря уже о нем самом, оставят немало своих собственных описаний пребывания в Италии, участия в военной кампании против турок и, конечно же, о самом крупном историческом морском сражении, которое им тогда еще предстояло только пройти.

Им оставалось ждать этого эпохального события уже недолго. К 24 августа 1571 г. все подразделения союзников встретились в порту Мессина на Сицилии, куда испанская эскадра прибыла последней. Около трех недель участники коалиции согласовывали планы предстоящих боевых действий и завершали последние приготовления к решающей схватке с ожидавшим их агрессивно-дерзким турецким противником. Наконец 16 сентября объединенные флоты альянса отправились в просторы Средиземного моря и взяли курс на Корфу. В качестве простого солдата Мигель Сервантес вместе с братом Родриго находился на борту галеры «Ла-Маркеса» под командованием талантливого капитана из Гвадалахары Диего де Урбина. После остановки на Корфу союзники 6 октября вошли в Коринфский залив недалеко от устья канала Лепанто и там узнали обескураживающе неприятное сообщение о том, что войска Селима II сломили сопротивление Фамагусты на Кипре и что он стал полным хозяином всего острова. Одновременно им стало известно, что турецкий флот находился в заливе Патрас недалеко от греческого Лепанто. Было принято решение направиться на встречу с турками в его направлении и вступить с ними в бой при их обнаружении. Прошло несколько тревожных дней плавания в ожидании смертельного сражения, когда притаившаяся турецкая флотилия была замечена в русле канала Лепанто. Командование союзников отдало приказ начать боевую операцию 7 октября 1571 года.

На заре этого знаменательного дня командующий флотами союзников принц дон Хуан Австрийский проплыл перед всеми своими кораблями на легком фрегате, поднимая боевой дух их экипажей. Вслед за этим воодушевляющим демаршем силы христиан двинулись на превосходящие их по численности турецкие галеры. Данные в отношении флотилии альянса сходятся на том, что она состояла из 6 огромных венецианских галеасов (гораздо более крупных, чем галеры) с 44 пушками на каждом и 207 галер с гребцами, на которых размещалось около 30 000 воинов, а также ряда вспомогательных судов, которые все вместе насчитывали свыше 300 кораблей. На их бортах размещалось 80 000 солдат, моряков, каторжников галер, разных помощников и других людей. Турецкие силы были более многочисленными, но их оснащение и организация командования уступали христианам.

Дон Хуан Австрийский взял на себя руководство центром флотилии, венецианскому адмиралу Агустино Барбариго был поручен ее левый фланг, адмирал Андреа Дориа возглавил правый, а испанцу Альваро де Басану было отдано командование резервом. Галера «Ла-Маркеса» с братьями Сервантес входила в третью эскадру венецианца Барбариго на левом фланге развернувшихся для вступления в бой кораблей. Турецкий флот был вначале выстроен в форме полумесяца под командованием Али-паши. Увидев более выгодный для ведения боя строй христиан, он решил его повторить своими кораблями и занял свое место прямо в их центре. На его левом фланге командовал губернатор Алжира паша Улуч Али, а губернатор Александрии Мухамед Саулак занял позиции на правом.

После выхода на наступательные линии эскадры противников начали постепенно и осторожно, внимательно следя друг за другом, двигаться на встречу с уготованной им судьбой. Все участники надвигавшейся грозной битвы, все более сближаясь с каждой минутой, испытывали очень сильное нервное напряжение в ожидании готового раздаться в любое мгновение сигнала своих командиров бросаться на противника. Али-паша, придвигаясь к правому флангу христиан во главе с адмиралом Дориа, решил его обойти своим маневром и тем самым заставить выйти в открытое море. Этот хитрый ход ему удался, так как галеры христиан поддались на эту уловку и открыли проход для турок к центру флотилии союзников, но резерв последних во главе с испанским маркизом Альваро де Басаном сумел заполнить образовавшуюся брешь. В это время центр и левый фланг эскадры христиан начал мощную атаку на двигавшихся против них турецких галер, которая продолжалась четыре жестоких и кровавых часа.

Галера «Ла-Маркеса» под командованием Диего де Урбино с братьями Сервантес на борту попала в самый эпицентр мощного столкновения с кораблями противника и приняла на себя один из их сильнейших ударов. В этот решающий день исторической схватки христиан с турками Мигель Сервантес оказался совершенно разбитым болезнью. По-видимому, вследствие сильного отравления накануне его мучили изматывающая рвота и очень высокая температура. По существовавшим правилам такое плохое самочувствие освобождало его от выполнения боевых обязанностей и предусматривало отлеживаться на больничной койке судового лазарета под палубой.

Несмотря на свое ослабленное и крайне болезненное состояние, а также бурные протесты брата и друзей по службе, Мигель вышел из своей каюты и занял предписанную ему позицию для участия в начинавшемся кровавом бою.

Сходившиеся корабли противников открывали мощный пушечный и активный аркебузный огонь друг против друга. При соприкосновении бортами они начинали массовый взаимный абордаж, участники которого в беспорядочных рукопашных схватках с дикими воинственными криками и воплями остервенело кололи, ударяли, резали, рубили, крошили, били и убивали всех метавшихся в смертельной вакханалии на палубах и в шлюпках врага, попадавшихся им под руку. Разраставшийся ураган жестокой битвы постепенно охватывал все корабли и вспомогательные суда, на многих из которых полыхали вероломные пожары, возникали опасные пробоины, беспомощно валились высокие мачты, обрывались паруса, погребая под собой оказавшихся под ними в общем месиве тел своих и вражеских жертв. Неуправляемый дикий хаос разрушения и уничтожения носился по всем частям смешавшихся в безумном хаосе обеих флотилий под оглушительные залпы пушечных ядер, беспорядочных выстрелов аркебуз, звенящего лязга сабель и мечей, взрывающихся ящиков и бочек с порохом под страшные крики и предсмертные стоны раненых, горящих, тонущих и умирающих турок и христиан. Смертельный смерч свирепствовал под Лепанто в течение четырех кровавых часов неудержимого жестокого противостояния двух непримиримых противников. Он затих только тогда, когда командующий турецкой эскадрой Али-паша получил смертельное ранение от пули аркебузы, а один из пленных христиан, бывший гребцом– каторжником на его галере, отрубил ему ударом топора голову. Алжирский губернатор Улуч Паша, убедившись в огромных турецких потерях и в бессмысленности их увеличения перед превосходившими силами коалиции, в разгар сражения оставил турецкую эскадру и предательски покинул акваторию боя с оставшимися всего 30–40 своими галерами. Вслед за бегством одной из главных частей турецкой флотилии на остальных кораблях Порты поднялось восстание находившихся на них около 10 000 гребцов – невольников из числа христиан, что ускорило исход этой страшной морской схватки.

В результате этого самого крупного в истории морского сражения кораблей на веслах турки потеряли примерно 30 000 человек убитыми и ранеными. Союзники захватили 130 турецких галер, взяли в плен много тысяч солдат противника, освободили около 15 тысяч рабов-христиан и утопили или сожгли примерно 110 судов мусульман. В свою очередь, они сами потеряли 12 своих галер, около 8 000 христиан были убиты, а примерно 12 000 оказались ранеными, и немалое их число получили тяжелые ранения или увечья. Среди последних был и Мигель Сервантес, которому история уготовила судьбу и славу самого известного участника этого эпохального сражения.

Среди членов экипажа «Ла-Маркесы», на которой оставался Сервантес вместе со своим братом, погибло сорок человек во главе с ее капитаном, а число раненых превышало целую сотню. Будущий гениальный писатель по иронии судьбы как аркебузир получил три ранения от пуль аркебуз противника. Две пули попали ему в грудь, а третья серьезно раздробила его левую руку, как он сам впоследствии с юмором отмечал, «во имя большей славы правой». Его брату Родриго очень повезло – он вышел из этого побоища совершенно невредимым. После завершения сражения и распределения добычи между союзниками их флотилии разошлись в свои порты сборов. Испанская эскадра в свою очередь направилась в сицилийскую Мессину, куда она прибыла 31 октября. Там всех ее участников во главе с принцем Хуаном Австрийским ждал заслуженный настоящий триумфальный прием.

В тот же самый день вместе с другими ранеными Мигель Сервантес был помещен там в местный госпиталь. Все три полученные им раны были сочтены серьезными и потребовали длительной госпитализации. Больничные условия того времени были совершенно примитивными, оставляя желать много лучшего с точки зрения лечения, гигиены, чистоты, питания и ухода. Анестезия просто еще не существовала, и все операции осуществлялись на бодрствующих пациентах, находившихся в сознании и чувствовавших каждый укол, разрез или обработку ран при сильнейших болях, криках и стонах. В той общей угнетающей атмосфере госпиталя, где раненым приходилось вместе переживать период излечения своих ран, к страшным физическим страданиям добавлялись и острые моральные переживания, усугублявшиеся нахождением больных на чужбине вдали от родных, близких и друзей. По всей вероятности, брат Мигеля Родриго, тоже находившийся в Мессине, оказывал ему доступную помощь и поддержку. В этих условиях Сервантес провел несколько тяжелых месяцев. Лечение пулевых ранений от вражеских аркебуз завершилось успешно, но его раздробленная левая рука осталась парализованной на всю жизнь. В то время ему было всего 24 года.

Героическое участие Мигеля в битве при Лепанто было высоко оценено не только его сослуживцами, но и высшим испанским командованием. Уже на другой день после завершения сражения он получил за свои боевые заслуги заметное повышение в своем солдатском жалованье. Вместе с другими госпитализированными бойцами он трижды получал вознаграждение от главного командующего испанской эскадрой Хуана Австрийского из личной казны принца на цели их лечения и ухода за ними. Такую заботу со стороны неродного брата короля Сервантес принимал с особой благодарностью и даже определенным благоговением, проникнувшись к нему высоким уважением на всю жизнь.

Новости о триумфальной победе Священной лиги над турецким флотом произвели огромный взрыв радостных настроений и празднований по всей Европе. Ей отдавали торжественную дань верховные и рядовые служители церкви, за нее благодарили Всевышнего и все простые верующие христиане. Ее воспевали поэты и прославляли в своих произведениях многочисленные писатели и художники, в том числе Тициан, Тинторетто и Веронезе. О ней было написано немало рассказов ее непосредственных участников, в том числе Сервантеса и его друзей. Сам Сервантес впоследствии посвятил этому великому событию отдельную пьесу под названием «Морское сражение», но она оказалась потерянной. Об этой битве, о своем участии в ней и о полученных тогда своих ранениях великий писатель с гордостью говорил и в своих других произведениях и прежде всего в «Дон Кихоте» и в самом последнем своем труде «Странствия Персилеса и Сихизмунды».

В обращении к читателю, предпосланном второму тому «Дон Кихота», он среди прочего пишет в ответ на оскорбления анонимного автора поддельного якобы второго тома этого романа: «То, что меня не могло не задеть, это то, что он называет меня стариком и безруким, как будто я мог своими руками остановить время, проходившее надо мной, и будто моя безрукость была получена в какой-нибудь таверне, а не в ходе важнейшего события, свидетелями которого были прошлые, настоящие и не рассчитывают увидеть грядущие века. Если мои раны не сияют в глазах на них смотрящих, то по крайней мере они высоко оцениваются теми, кто знает, где они были получены; что солдат выглядит лучше мертвым на поле боя, чем в бегстве…»

Тем временем Турция, осознав свои большие потери при Лепанто и намереваясь продолжать свою агрессивную политику против Европы, почти сразу же приступила к лихорадочному восстановлению своего флота. У союзников же после этого победоносного сражения оставались солидные возможности нанести окончательное поражение ослабленной тогда Османской империи, но они не смогли ими воспользоваться из-за продолжавшихся среди них разногласий. Папа Пий V предпринимал все новые усилия для сохранения коалиции в целях продолжения борьбы с Турцией, но это ему так и не удалось. Он умер 1 мая 1572 г, всего несколько месяцев спустя после исторически важной победы католической коалиции под Лепанто. Ведь именно Пий V был ее главным вдохновителем.

Сменивший его на папском престоле Григорий XIII провозгласил продолжение борьбы с Портой, начатой его предшественником, но не смог возобновить распавшийся альянс под своим началом. В немалой степени этому мешала в первую очередь позиция самого главного его участника в лице Испании. Как раз в это время для нее серьезно обострилась ситуация в Нидерландах, а в дополнение к этому заметно расширилась агрессивная пиратская кампания Алжира. В данный момент Мадриду хватало хлопот, чтобы ввязываться в военную кампанию с Османской империей. Принц Хуан Австрийский тем временем оставался в Мессине, продолжая подготовку к возможному походу против турок. Ему оказывали поддержку малые итальянские государства, но определенности в отношении дальнейших планов на этот счет ни у кого тогда не было.

После завершения лечения в госпитале в апреле 1572 г. Мигель снова вернулся в свою воинскую часть, несмотря на оставшуюся парализованной левую руку, по-видимому, его новые служебные обязанности изменились, поскольку пользоваться одной рукой при обращении с аркебузой было практически невозможно. В это время войска, участвовавшие в сражении при Лепанто, переживали период пополнения своего состава и, как отмечалось выше, готовились к началу новой военной кампании против турок. В этой связи подразделение Сервантеса часто перемещалось по различным областям и территориям маленьких итальянских государств, участвуя во многих военных маневрах.

К этому времени вслед за смертью Пия V Филипп II, несмотря на ослабление его позиций во Фландрии, пустующую казну и участившиеся нападения алжирских берберов на испанские порты и корабли, решил завершить разгром турецкого флота как главный поборник дела и чести христиан, но пока он ожидал возможного благоприятного поворота операций герцога Альбы в Нидерландах. Действуя в этих целях, он сумел собрать передовую флотилию союзников в Мессине под командованием генерала Колонна. Эта внушительная по своему составу эскадра состояла из 140 боевых галер и могла успешно выступить против пока еще не восстановленного после Лепанто турецкого флота. Она вышла из порта Мессины 7 июля 1572 г. и направилась на возможную встречу с турецким флотом в район залива Наварино, где он базировался в то время. Мигель Сервантес вместе с братом Родриго и с другими солдатами находился в эскадре Колонна на пути к новой схватке с флотом Порты. Однако она пока не получила еще приказа вступать с противником в бой. Наконец 2 августа принц Хуан Австрийский получает из Мадрида от своего неродного брата разрешение приступить к командованию приготовленными силами и отправляется на соединение с эскадрой Антонио Колонна. Но когда примерно через неделю он подошел к Корфу со своими 65 галерами, Колонна там не оказалось: перед лицом возникшего перед ним к юго-западу от Пелопоннеса флота Учали Али он решил, что не сможет выдержать схватки с турками только своими силами, и повернул назад на встречу с доном Хуаном.

Обе эскадры смогли в конце концов найти друг друга и объединиться только 1 сентября, потеряв немало ценного времени и тем самым предоставив Учали Али возможность не оказаться запертым в бухте, где он сначала находился и был особенно уязвим. Выйдя снова на юго-восток Пелопоннеса, они теперь поняли, что высадиться в заливе Наварино, запереть турок при отступлении и на воде и на суше, а затем заставить их сдаться, как предусматривал начальный план Хуана Австрийского, было слишком поздно.

Тем не менее союзники решили вступить в бой с турками 7 октября, то есть ровно через год после морского сражения под Лепанто. Однако начавшаяся полоса сильных осенних дождей и, как случалось уже не раз в прошлом, возникшие разногласия между членами коалиции в проведении намеченной операции не позволили им приступить к нанесению уничтожающего удара по флоту противника. В этих обстоятельствах они были вынуждены покинуть Наварино и повернуть свои галеры обратно. А 29 октября эскадра Антонио Колонна оставила своих союзников и направилась в порт Чивитавеккиа неподалеку от Рима. Дон Хуан, в свою очередь, повел испанский флот снова в Мессину, а оттуда по приказу короля переправился с флотом в Неаполь, где он остался на зимовку. Мигель вновь оказался в своем любимом городе.

Глубоко разочарованный неудачным походом, Сервантес с большой горечью отзывается об этой несостоявшейся попытке разгромить турецкую эскадру устами «пленника» в XXXIX главе первого тома «Дон Кихота», где он, рассказывая о своей жизни, как участник данного похода констатирует: «Я увидел и отметил ту возможность, которая там возникла, но не была использована для разгрома в порту всей турецкой армады, поскольку все находившиеся на ней моряки и янычары-пехотинцы были совершенно уверены в том, что они будут заперты в их собственном порту и приготовили свою одежду и сапоги, чтобы спасаться по суше, даже не дожидаясь быть атакованными: такой ужас они испытывали перед нашей армадой. Но небо распорядилось иначе и не по вине или невнимательности генерала, который командовал нами, а из-за грехов христиан и потому, что Бог хочет, чтобы у нас были палачи, и позволяет им нас наказывать».

Несмотря на неудачу под Наварино, союзники продолжали переговоры о возобновлении кампании против Порты. В итоге им удалось договориться о встрече сил коалиции 15 апреля в Корфу с целью провести решающую операцию по разгрому турецкого флота. Однако, как выяснилось, всего за несколько недель до этой даты Венецианская Республика втайне от партнеров по коалиции заключила с Константинополем сепаратный мир, по условиям которого она передала ему полностью Кипр. Об этом Венеция уведомила своих ошеломленных и возмущенных такой новостью союзников только за 10 дней до предполагавшейся решающей операции против оттоманского флота. Измотанная продолжительным и дорогостоящим конфликтом с Турцией Венеция нуждалась в заключении мира больше, чем несколько ослабший в войнах противник, что вызывалось также ее очень серьезными торговыми интересами.

11. Тунисское фиаско

Устав от бесконечных разногласий союзников по коалиции, нечестной игры в ней Венеции, бессмысленных поисков турецкого флота и огромных расходов, связанных с содержанием многочисленных галер, Филипп II решил использовать имеющиеся средства для осуществления своей другой давней мечты – захватить Тунис и Алжир. Первым шагом в этом плане он считал захват Алжира, который особенно активно и все чаще проводил мародерские операции против испанских портов и судов. Однако под очень сильным давлением дона Хуана, который давно вынашивал тайную мечту о создании на северном побережье Африки собственного королевства, Филипп II принял предложение своего неродного брата и остановился пока на первом этапе реализации своей идеи: напасть на Тунис, разгромить его гарнизон и оставить эту крепость до более благоприятных обстоятельств, учитывая серьезные финансовые трудности Мадрида, его растущие проблемы в Нидерландах и агрессивно-вероломное поведение Англии и Франции в отношении интересов Испании.

Вместе со своими сослуживцами и с братом Родриго неутомимый Сервантес принял активное участие в этом походе и в захвате Туниса, который произошел 10 октября 1573 г. Возглавлявший тогда операцию принц Хуан Австрийский успешно справился с боевой ее частью, но, покончив с находившимся в городе гарнизоном, он решил теперь укрепить его оборонные сооружения для отпора возможных попыток турок завладеть им снова, поскольку рассчитывал в недалеком будущем установить там собственный трон. Для обеспечения позиций Испании на завоеванном плацдарме его главой был посажен ее ставленник местный вождь Мулей Хамет.

Константинополь очень сильно переживал полученный в Тунисе удар и почти сразу же начал готовиться к его возвращению в свои вассалы. Для реализации этого плана турки стремились ослабить возможные контрдействия европейцев. Заигрывая с Венецией в деле сохранения ее коммерческих интересов, Константинополь в тех же целях усилил свои интриги с Францией, которая за спиной своей испанской соперницы стремилась ослабить ее и усилить собственное влияние в государствах Италии. Хуан Австрийский успел уже потратить немало средств на само строительство укреплений в Тунисе, но еще до его должного завершения оказался под сильнейшим натиском турецких войск. Уже 11 июля перед портом города появилась их эскадра в составе 240 судов с 40 тысячами солдат. Мадрид пытался срочно направить на оказание помощи осажденным в крепости испанцам дополнительные силы. Среди солдат, участвовавших в этой спасательной операции, мы опять встречаем неутомимого, несмотря на увечье, Сервантеса. Помощь Филиппа II защитникам города оказалась и запоздавшей, и недостаточной. Турки сначала захватили прикрывавшую порт крепость Голета, которая была ими оккупирована с 1535 г, а 3 сентября 1574 г. Тунис, захваченный испанцами большой ценой в деньгах и человеческих жертвах, снова оказался в руках Порты.

Вот что говорит об этом больно переживавший тунисскую боевую драму Сервантес словами того же «пленника» в «Дон Кихоте»: «Сначала была потеряна Голета, считавшаяся до того неприступной, но она была потеряна не по вине ее защитников… Все полагали, что нельзя было запирать наших в Голете, а ожидать высадки в поле… но поскольку в Голете и в крепости не было и семи тысяч солдат, как могло такое их малое число даже при огромных усилиях выйти в поле и сохранить силы против стольких солдат врага? И как же можно оставлять на разгром войско, которому не оказывается помощь, тем более когда его окружает такой многочисленный и упорный противник, действующий на своей собственной земле?» Сервантес редко высказывал свое осуждение в адрес испанских военачальников, но очевидные вопиющие ошибки, совершенные ими в Тунисе, заставили его высказаться на этот счет довольно резко, хотя и устами одного из своих персонажей.

Потеря тунисского плацдарма стала не только крупным военным и политическим поражением Испании, но и заметной вехой в начале общего ослабления ее статуса ведущей мировой и европейской державы. Хотя она по-прежнему представляла собой самую большую империю в мире благодаря пока еще сохранявшимся ее заокеанским владениям и некоторым анклавам на севере Африки, ее общее экономическое развитие, питавшееся в основном за счет поступлений золота и серебра из колоний Нового Света, стало отставать от ее главных европейских конкурентов, особенно в индустриализации страны. Бесконечные войны испанских королей с турками и маврами, затяжной и дорогостоящий конфликт в Нидерландах, а также вооруженные схватки с Францией и Англией буквально пожирали казну страны, превратив ее королей в крупнейших должников германских и итальянских банковских домов. Мадридский двор и богатая аристократия страны продолжали жить в вопиющей роскоши, тогда как население Испании нищало, росла безработица, деградировала экономика. С последствиями этого начавшегося заката уже очень скоро пришлось столкнуться и герою нашего повествования.

Но пока, а это уже конец 1574 г, Сервантес еще продолжал свою военную службу в испанских частях на Сицилии. Там в ноябре того же года в Палермо он получил солидную сумму своего задержанного жалованья. Его особенно обрадовал сопровождавший эту выплату приказ, в котором признавались его особо ценные военные заслуги, а поставленная под ним подпись адъютанта – помощника принца Хуана Австрийского герцога Сесса сеньора де Кабра, который еще в свое время оказывал покровительство деду Мигеля Хуану, наполнила его особым чувством гордости. Сервантес на протяжении всей своей жизни испытывал особый пиетет и даже явно определенное ощущение некоторой приниженности по отношению к высокостоящим аристократам, не говоря уже о членах королевских семейств. Об этом свидетельствуют его неоднократные чрезвычайно лестные посвящения «сильным мира сего» в целом ряде его произведений.

После возвращения из неудачной экспедиции по спасению Туниса в Сицилию испанская флотилия не предпринимала новых походов против турок ни в наступившие зимние месяцы, ни летом 1575 г. Такая длительная служебная пауза позволила вечно искавшему новых наблюдений, впечатлений и знаний Сервантесу снова отправиться в новые или уже увиденные им края. На этот раз его маршрут проходил через дорогой его сердцу Неаполь, Сардинию и Геную. Закончив это путешествие, Мигель решил обосноваться на какое-то время в Неаполе. Некоторые исследователи жизни Сервантеса полагают, что его такая необыкновенная привязанность к этому городу была связана с найденной в нем его первой серьезной любовью, хотя никаких фактических подтверждений такому романтическому объяснению данного явления обнаружено не было. Как человек, уже с раннего возраста зараженный неизлечимым вирусом чтения и литературного творчества, проживая в любимом итальянском городе, Сервантес не мог не продолжать свое увлечение античными и современными авторами или не сочинять. Он, как обычно, наверняка искал и там встреч с местными писателями и поэтами, посещал театральные постановки, участвовал в творческих диспутах и, конечно же, не мог не писать, потому что в осуществлении этого своего главного природного призвания он не отказывал себе, даже находясь в тюрьмах или в плену. К сожалению, ввиду последовавших обстоятельств эти возможные творческие плоды Сервантеса оказались для нас потерянными.

Солдатская карьера Мигеля к этому времени остановилась в тупике. Уже в начале 1575 г. становится ясно, что наступающей весной обычных военных приготовлений проводиться не будет. В июне принц дон Хуан Австрийский возвращается в Мадрид, не оставив войскам никаких инструкций или планов на будущее. Сервантес и его сослуживцы остаются обреченными на утомительное безделье без всяких перспектив на грядущие месяцы и совершенную неопределенность после них. Ему уже было 27 лет, и он хотел уйти от праздного безделья и попробовать улучшить свое материальное положение путем поиска новых возможностей. Полагая, что такие возможности могут открыться для него на родине, Сервантес получил разрешение покинуть военную службу с характеристикой «привилегированного солдата» и 20 сентября 1575 г. вместе с братом Родриго покинул Неаполь на борту корабля «Ла-Соль» и отправился в Испанию. Среди вещей и бумаг, которые он вез с собой в багаже, находились рекомендательные письма на имя Филиппа II, выданные ему принцем Хуаном Австрийским и герцогом Сесса для содействия герою Лепанто в получении достойной его заслуг должности на королевской службе.

Шесть лет пребывания будущего автора «Дон Кихота» в Италии в период процветавшего там Ренессанса оказали на него очень сильное благотворное воздействие как творческого человека и литератора, обогатив его солидным и ценным багажом жизненных наблюдений, знаний и впечатлений. Они нашли свое рельефное отражение не только в многочисленных ссылках в его произведениях на историю, литературу, искусство, театр и жизнь людей этой интереснейшей страны, но и послужили богатейшим резервом для его выдающейся творческой деятельности при создании его лучших работ и в первую очередь гениального «Дон Кихота». Среди них можно упомянуть «Путешествие на Парнас», «Галатею», «Назидательные новеллы», «Силу крови», «Лисенсиат Видриера» и несколько сюжетов самого «Кихота».

Сервантес увозил также с собой в Испанию новые жизненные и творческие планы, задумки и идеи, которые он теперь уже спешил реализовать на своей родине, которую он так долго не видел и свидания с которой так нетерпеливо ожидал на борту бороздившей воды Средиземного моря «Ла-Соль»… Берега Испании приближались все ближе и ближе…

12. Алжирский пленник

Через несколько дней после выхода из Неаполя на пути в Барселону галера «Ла-Соль» вместе с тремя другими кораблями-попутчиками попала в сильнейший шторм, а после короткой паузы их снова атаковала разбушевавшаяся стихия, разбросавшая суда по могучим кипящим волнам в разные стороны. Штормы неистово набросились на жалкую флотилию уже недалеко от французского Марселя, и, пережив ураган, ее корабли пытались как можно быстрее найти ближайший к ним порт. Оказавшись оторванной от своих спутников, «Ла-Соль» теперь в полном одиночестве пыталась выбраться к недалекому берегу. Шел шестой день плавания из Неаполя, и Испания была уже почти буквально не за горами, когда одинокое судно с Сервантесом на борту было замечено небольшой группой берберийских галер, промышлявших у французских и испанских берегов.

Разбойничьим промыслом по нападению на суда и порты европейских государств на Средиземноморье с похищением тысяч людей и ценных грузов турки и их вассалы арабы-берберы занимались давно, часто и активно. Их главной базой и пристанищем был порт Алжира, который благодаря разбою превратился в один из наиболее крупных и богатых городов всего региона. Там были налажены аукционы по продаже рабов, большую часть которых составляли европейские христиане. Одни из этих невинных жертв становились обычными рабами у приобретавших их хозяев, тогда как другие покупались или оставались у захвативших их мародеров в качестве заложников в целях получения за них выгодного выкупа от их родственников или от церковных организаций в европейских странах, собиравших на освобождение своих соотечественников необходимые средства. Такой обмен проданных в рабство жертв на собранные для их выкупа деньги стал совершенно обыденным коммерческим делом: уведомленные родственники плененных или посредники, занимавшиеся подобными операциями, свободно приезжали в Алжир, где они встречались с рабовладельцами, торговались с ними об окончательной сумме выкупа и при удачном исходе дела увозили освобожденных с собой в родные места. А тем временем другие эскадры-разбойники продолжали свой обычный бизнес по грабежам и хищениям людей в тех же или новых местах, чтобы затем все повторить сначала. В одном только порту Алжира на данной «службе» находилось около 30 быстрых и маневренных галер, специально оборудованных для таких целей.

Когда три такие алжирские галеры заметили одинокую и измотанную штормами «Ла-Соль», они тут же напали на нее и взяли на абордаж. Испанцы в течение нескольких часов оказывали нападавшим отчаянное сопротивление, многие из них, включая их капитана, погибли в кровавой рукопашной схватке, но пираты полностью овладели ее людьми и грузом. Братья Сервантес активно участвовали в оказании сопротивления напавшим мародерам, но вместе с другими путниками и экипажем оказались в плену у превосходивших их численностью алжирцев, которые, связав их по рукам и ногам, пересадили приобретенный живой товар на собственные галеры, бросив «Ла-Соль» на произвол судьбы в открытом море. Уже в последние минуты этой операции на горизонте появились искавшие ее спутники, что заставило алжирцев быстро покинуть место нападения и скрыться за горизонтом со своей живой добычей.

После стольких лет ностальгических ожиданий возвращения в родные края, где он рассчитывал начать новую жизнь, и находясь уже в 2–3 днях плавания от их берегов, Мигель особенно остро переживал случившуюся беду. Она не только опрокидывала его планы на будущее, но и просто лишала его самой элементарной человеческой свободы, превратив их с братом в рабов. Эмоциональный удар, пережитый при этом Сервантесом, был настолько мощным и горьким, что он, солдат, смотревший неоднократно смерти в глаза и с трудом выживший от полученных боевых ранений, не смог, как сам же позднее признал в своей стихотворной пьесе «Алжирский пленник», не разрыдаться от жестокого отчаяния: ему только что исполнилось 28 лет, а не успевавшая еще должным образом наладиться его жизнь была уже сломлена на пороге больших ожидаемых свершений.

Теперь они с братом стали всего лишь еще двумя продаваемыми субъектами в огромном 25-тысячном стаде алжирских рабов. О том, как сложится их унизительная рабская судьба, никто из плененных знать не мог, но Мигель Сервантес сразу же решил, что сделает все возможное, чтобы снова обрести свободу. Впоследствии он докажет силу своего непокоренного свободного духа и смелыми рискованными действиями продемонстрирует свою волю к достижению свободы. Вот как автор «Дон Кихота» впоследствии опишет эти свои настроения устами «пленника» в этом романе:

«Находясь в Алжире, я думал найти другие способы добиться того, чего так желал, потому что меня никогда не покидала надежда обрести свободу; и когда то, что я делал, придумывал и осуществлял, не соответствовало успеху моих намерений, то я не падал духом, а обдумывал и искал другой способ осуществить мою надежду, что поддерживало меня, даже если шансы были слабыми и малыми».

Как было давно заведено, по привозе пленных в Алжир их связанными цепью выводили на площадь торгов и выставляли на продажу на обычном рынке рабов, где в ходе аукционов предлагавшийся человеческий экземпляр доставался тому покупателю, который предлагал за него самую высокую цену. Каждый десятый из плененных передавался в порядке сбора султану Алжира, который мог их оставлять у себя как служащих или работающих у него рабов, выставлять на продажу на аукционном рынке или предлагать на выкуп. В последнюю из этих категорий входили те пленники, которые по своему положению у себя в стране, по наличию у них или их родственников денег могли быть выгодно выкуплены и возвращены домой. На выкуп могли предлагаться также принадлежавшие им рабы любыми хозяевами, которые на основе полученной информации и опыта считали, что могут хорошо заработать на таком живом товаре. Брат Сервантеса Родриго оказался в разряде рабов, переданных в порядке десятинного сбора захватившим его хозяином тогдашнему султану Рабадан-паша, который полагал, что может запросить за него выкуп по более-менее ходовой средней цене в 200–300 эскудо, что представляло собой очень солидную сумму.

Дело Мигеля оказалось гораздо более серьезным. При распределении живой добычи он был передан во владение заместителя командира эскадры галер, захвативших его вместе с другими пленниками с борта «Ла-Соль», перешедшего в мусульманство албанца Дали Мами. Вместе с Сервантесом к этому разбойнику попали разные документы и бумаги этого пленного, среди которых, возможно, были и его литературные работы, не представлявшие для Дали Мами никакого интереса, и в таком случае были просто уничтожены. Однако владелец Мигеля обратил особое внимание на те рекомендательные письма, которые он вез с собой на имя короля Испании Филиппа II от Хуана Австрийского и герцога де Сесса с ходатайствами об оказании пленнику содействия в его устройстве на государственную службу. Почувствовав, что его пленник представлял собой очень важную, богатую и близкую к вершине испанской власти персону он решил установить его выкуп в огромной сумме в 5000 эскудо, то есть в 20 раз больше, чем за обычного выкупаемого испанца. Однако через некоторое время хозяин Сервантеса, подумав, видимо, что начальная цена за него была слишком чрезмерной, снизил ее до 500 эскудо, но она все равно была очень большой. Мигель хорошо осознавал, что такую сумму его родители со всеми другими родственниками поднять не смогут, а это могло означать очень длительное, если не пожизненное, пребывание в алжирском рабстве.

О пяти годах и одном месяце жизни Сервантеса в плену никаких других источников, кроме его собственных сведений, которые он изложит в ряде своих будущих, произведений устами некоторых их персонажей, не существует. На основании этих рассказов и в первую очередь в детальном повествовании «пленника» из первого тома «Дон Кихота», уже упоминавшегося выше, а также в «Алжирском пленнике», «Великой султанше» и «Темницах Алжира» мы можем составить себе довольно правдивое впечатление о некоторых эпизодах пребывания нашего героя в рабстве и той общей среде, которая его там окружала. Эти условные сведения дополняются также прямыми и косвенными сообщениями его родственниками, в том числе его брата Родриго, хлопотавшими перед властями Испании о сборе и предоставлении денег на его выкуп, товарищей по нахождению в плену, а также другими бывшими испанскими пленниками в Алжире примерно того же времени и рядом посредников, приезжавших в Алжир за освобождаемыми невольниками. Не все они являются достоверными и требуют осторожного критического подхода, но в целом ряде аспектов могут служить теми источниками, которые дают хотя бы приблизительное представление о жизни Сервантеса в алжирском плену, о ее общей атмосфере и окружавшей его обстановке, а также о быте и условиях, которые определяли его пребывание в неволе.

Сам Алжир по сравнению с другими большими городами Европы представлял собой один из самых крупных среди них, насчитывая около ста пятидесяти тысяч жителей, то есть по количеству населения он превосходил Рим. Являясь очень активным торговым центром Средиземноморья с оживленным движением товаров и людей из многих стран, он в первую очередь занимался ограблением кораблей и портов всего региона с похищением товаров, а также захватом людей в рабство или для последующего выкупа. Именно эта разбойническая деятельность была главной статьей доходов и богатства этого турецкого вассала. Турки были там полнокровными хозяевами и составляли высшую касту населения. Вторая по власти и богатству прослойка сложилась из перешедших в мусульманство христиан, которые с огромным рвением и большой лояльностью служили турецким владыкам, проявляя зачастую больше жестокости к своим бывшим единоверцам, чем сами магометане. Мавры-арабы были в численном большинстве, составляя основную часть жителей города. Как и в других местах Северной Африки, в Алжире проживало немало евреев, которые подобно их соплеменникам в других странах, страдали от неприкрытой и унизительной дискриминации, но стойко ее переносили. Еврейское население занималось традиционными для него делами в области финансов, торговли, сборов налогов, не гнушаясь и работорговлей или перепродажей рабов. Рабское население Алжира насчитывало около 25 000 невольников.

Европейские невольники, оказавшиеся вместе с братьями Сервантесами в Алжире, наряду с чувствами глубокой горечи и отчаяния, не могли не испытать невероятное удивление возникшей перед их широко раскрытыми глазами совершенно неожиданную картину вместо прибрежных пиратских бивуаков с хижинами и шатрами около стоящих на якорях юрких галер они увидели самый современный порт с встречающим прибывающих в него кораблей прекрасным маяком, с обычными товарными складами и набережной; сам огромный город был разбит на правильные сетки улиц и площадей с многочисленными каменными и нарядными мечетями, массой магазинов и лавочек с разнообразными продуктами и товарами, банями и дворцами местных богачей, в зеленых дворах которых мягко журчали фонтаны. Алжир являл собой настоящий и богатый оживленный торговый центр с большим числом купцов из разных стран. Всем своим обликом и содержанием он демонстрировал свое благосостояние, которое было построено в первую очередь на широко развернутой и эффективно организованной пиратской деятельности его властей. Это была другая, но тоже развитая цивилизация, которая вызывала острый интерес у такого внимательного наблюдателя, каким от природы был Мигель Сервантес, всегда стремившийся обогатить себя новыми знаниями.

После первых испытанных им шоков отчаяния от осознания реального пленения и удивления перед новой загадочно-привлекательной цивилизацией будущий автор «Дон Кихота» мог более детально вглядеться в свою новую жизнь и потом оставить о ней свои описания, как, например, он это наглядно сделает в упоминавшемся рассказе «пленника» в первом томе своего бессмертного романа: «Я находился заключенным в тюрьму или дом, которые турки называют «застенком», где они содержат плененных христиан, а также тех, которые принадлежат королю или отдельным частным лицам, а еще тех, которых называют «общими», то есть «пленными совета», которые служат городу на его общих работах и выполняют другие службы; у этих пленных особые трудности в обретении свободы, поскольку, будучи общими, они не имеют конкретного хозяина, и даже если у них есть средства на спасение путем выкупа, то нет лица, с которым его можно было бы обсуждать. В эти застенки, как я уже говорил, привозили своих пленных, главным образом подлежавших выкупу, и некоторые жители города, потому что там их содержали надежно и не заставляли работать до обмена на деньги. На работу с остальными каторжниками не выводили и подлежавших выкупу пленных короля за исключением случаев, когда прибытие денег задерживалось; тогда, чтобы заставить их более настойчиво просить выкуп в письмах, их заставляли работать и вместе с остальными посылали заготавливать дрова, а это нелегкая работа».

Описывая далее более конкретно условия своего содержания в плену, Сервантес устами того же персонажа рассказывает: «Я оказался одним из тех, кто подлежал выкупу, поскольку было известно, что у меня было звание капитана; но ввиду того, что у меня на это было мало возможностей и отсутствовали средства, я ничего не предпринимал, чтобы меня не включали в число важных и простых людей, намеченных для выкупа. На меня повесили цепь, но скорее как отметку для целей выкупа, нежели как средство охраны, и вот таким образом проходила моя жизнь среди многих других важных и простых людей, намеченных и содержавшихся для выкупа. И хотя голод и бедность порой, а на деле всегда, нас беспокоили, ничто нас так не тревожило, как было на каждом шагу слышать и видеть неслыханную и невиданную жестокость, которые мой хозяин проявлял по отношению к христианам. Каждый день он кого-то из них вешал, кого-то сажал на кол, а кому-то отрезал уши, и все это без малой или какой-либо причины; как считали турки, он это делал просто так, будучи по своей натуре человеком, желавшим уничтожить весь род человеческий».

Предстающая на основании этого яркого описания картина жизни пленных христиан в Алжире выглядит просто шокирующей и показывает, какую степень жестокости их хозяева могли проявлять в обращении с ними и даже по малейшему поводу лишать их жизни. Однако такие страшные и бесчеловечные рабовладельцы, как представленный в приведенном рассказе хозяин живого товара, были скорее не типичными для Алжира распорядителями судеб полностью подвластных им людей, а сами пленные на самом деле далеко не все и не всегда подвергались столь жестокому обращению со стороны их владельцев. С точки зрения сильной эксплуатации больше всего в этом отношении доставалось тем из них, кто оказывались работниками в домах хозяев, выполняли полевые работы, трудились на складах или верфях, в летние месяцы служили гребцами на пиратских галерах, работали грузчиками или сдавались их хозяевами внаем на поденщину.

Особым спросом в городе, жившем за счет морского разбоя на галерах, пользовались рабы со специальностями литейщиков, оружейников, конопатчиков, а также плотники и корабелы, которые были столь нужны для строительства или ремонта пиратских судов. Их специальности особо отмечались при продаже таких рабов на аукционах, и за них платили больше, чем за других. Однако из-за большого спроса на их специальности судьба таких пленных была особенно горькой, так как они практически не могли рассчитывать на обмен по выкупу. В значительной мере по этим соображениям с ними обращались более гуманно, чем с другими, и не особенно настойчиво склоняли к переходу в мусульманство, так как по действовавшему закону он давал им свободу обычных жителей Алжира, хотя и под новыми мусульманскими именами и с обязательным исполнением всех мусульманских обрядов: ведь жестокое обращение с такими нужными специалистами могло способствовать принятию ими магометанства и следовательно выходу из-под власти хозяев. Таких отступников от христианства, которых испанцы называли «ренегатами», как в самом Алжире, так и по всей Османской империи было немало. Становясь мусульманами и приобретая свободу, некоторые из них сами начинали заниматься пиратством, добивались богатства, заводили семьи, поднимались в высокие эшелоны местных сословий и уже больше никогда не могли рассчитывать на возвращение в свои родные края. Число таких «ренегатов» расширялось за счет немалого добровольного перехода некоторых христиан из почти всех стран Средиземноморья и даже других, которые хотели избежать правосудия за совершенные у себя дома преступления или просто разбогатеть на пиратской деятельности. В целом ряде случаев они становились в Алжире даже более влиятельными, богатыми и властными, чем сами турки, которые в принципе занимали самую верхушку социальной пирамиды. Бывшие христиане из числа пиратов-корсаров находились на следующей ступени такой лестницы, то есть даже выше подавляющего большинства местного населения мавров-арабов. Евреи составляли, как почти повсюду, особую прослойку довольно хорошо живущего народа, но подвергались презрению и унижениям. Совершенным особняком ото всех стояли многочисленные в Алжире рабы.

К этому необходимо добавить также, что в целом пленные христиане пользовались там относительной свободой передвижения в пределах города, могли отправлять свои культовые ритуалы, молиться в своих застенках, проводить религиозные службы со своими пленными отцами церкви и заслушивать проповеди без притеснений или серьезных помех даже в тех случаях, когда они собирались в довольно многочисленные группы на открытых площадках. Более того, по свидетельству самого Сервантеса некоторые христианские празднества проводились даже с театральными представлениями, некоторые из которых устраивал он сам, в том числе осуществив постановку одной из пьес столь любимого им Лопе де Руэда. Другими словами, христиане имели в определенной мере возможность заниматься некоторой культурной деятельностью, что позволяет полагать, что Сервантес, пребывая в плену, мог заниматься, а с его увлеченной творческой натурой и наверняка занимался стихотворчеством, писал пьесы и рассказы.

Как свидетельствует целый ряд его произведений, с присущим ему живым интересом ко всему новому и острой наблюдательностью он очень близко и внимательно изучил не только быт своих товарищей по пленению, но и сложную социальную жизнь разных слоев общества самих алжирцев. Но для сбора таких сведений и наблюдений нужно было иметь доступ к их источникам, что позволяет нам полагать, что в годы своего пленения Сервантес обладал относительной свободой передвижения и общения с местным населением различных социальных общин. Возможно, ввиду его неспособности пользоваться второй рукой, его не отправляли на тяжелые физические работы, а использовали помощником в домашних делах и в качестве посыльного, что открывало ему доступ для общения с людьми на разных уровнях местного населения. Его высокая эрудиция и начитанность не могли не делать его интересным собеседником для образованных представителей общества, давая ему возможность познавать их жизнь со всеми ее особенностями и новизной как для человека другой цивилизации.

Вполне естественно, что после первых и морально особенно трудных месяцев своего пленения Сервантес начал постепенно привыкать к своей новой жизненной ситуации и, как он решил сразу после попадания в неволю, искать возможности обрести свободу. Поскольку на основании оказавшихся у него важных рекомендательных писем он был ошибочно отнесен своим хозяином к числу тех рабов, за которых тот рассчитывал получить выгодный выкуп, Мигель, конечно же, при первой же возможности собирался сообщить об их с Родриго положении родственникам в Испании, в принципе даже не надеясь на их способность собрать очень крупную сумму денег для получения свободы. Сознание невозможности получить свободу таким образом лишь больше укрепило его в еще ранее принятом решении добиться ее путем организации побега, несмотря на большие трудности, риск и опасности, которые были с этим связаны.

После тщательного изучения окружающей обстановки, существовавших вариантов и возможностей, заведения знакомств с надежными потенциальными соучастниками, а также с местными жителями и даже с «ренегатами», которые хотели бы подзаработать на таком деле оказанием содействия или помощи беглецам, Сервантес остановился на двух, по его мнению, наиболее перспективных планах организации побега на тот момент. Первый предусматривал похищение или покупку судна для перехода в Испанию по морю. По второму варианту следовало добраться до ближайшего испанского гарнизона в Северной Африке, которым тогда был Оран, находившийся примерно в 450 километрах к западу от города Алжира, но он ближе всего отстоял от побережья Испании. Поскольку время, выбранное для побега, выпало на январь 1576 г. – всего лишь несколько месяцев спустя после его пленения! – Сервантес понял, что выход в часто штормящее в эту пору море был бы почти наверняка фатальной авантюрой, и принял решение осуществить свой план по второму варианту, то есть пробираться по суше до Орана.

Этот вариант заключал в себе свои большие риски и трудности, поскольку до достижения испанского гарнизона беглецам предстояло пройти почти полтысячи километров, пересекая несколько враждебных арабских земель, что было связано с опасностью оказаться обнаруженными и выданными туркам или берберам. Сервантес, который все время пленения жил идеей побега, решил, что даже при таких сложностях его необходимо было осуществить. В этих целях он сумел договориться с одним мавром скрытно вывести беглецов из Алжира и довести их до самого Орана. В условленное время сам организатор побега вместе с небольшой группой соотечественников, среди которых были его друзья Антон Марко и Кастаньеда, был выведен из Алжира их проводником и направился по пути в Оран со всеми мерами предосторожности для скрытия своего перемещения по чужим враждебным краям. Однако через несколько дней сопровождавший христиан мавр предательски исчез, оставив беглецов на произвол судьбы: ведь они даже не знали, ни где они находились, ни куда или как пробираться дальше без возможности обратиться к кому-либо за сведениями или помощью. Испанцам пришлось принять отчаянное решение вернуться в свои алжирские темницы, сознавая, что их будет ждать жесткое наказание и более суровая охрана. Вот как описывает эту попытку побега Сервантес в рассказе «пленника» в «Дон Кихоте»: «…он нашел одного мавра, который должен был доставить его и других христиан в Оран по земле; тот вывел их из Алжира, а после нескольких дней пути бросил их; в результате ему пришлось возвращаться в Алжир в ту же самую темницу, в которой он находился раньше; и с тех пор с ним обращались намного хуже, чем до этого».

После возвращения в Алжир все беглецы понесли наказания, но они оказались не такими страшными и жестокими, как бывало в таких случаях обычно. Сервантесу повезло, видимо, потому, что его хозяин в расчете на получение за него большого выкупа как подопечного самого принца Хуана Австрийского, решил не срывать ожидаемую сделку очень серьезными мерами против этого дорогого беглеца. Еще больше судьба благоволила его друзьям Антону Марко и Кастаньеде: уже в марте они получили деньги на выкуп и отплыли в Испанию свободными людьми. Они, скорее всего, были теми, кто по поручению Мигеля и Родриго сообщили семье братьев об их пленении и условиях возможного выкупа. Это суждение подкрепляется и тем фактом, что уже в апреле их отец начинает предпринимать первые шаги по нахождению средств на освобождение сыновей. Бедным родственникам Мигеля и Родриго было очень трудно собрать деньги для выкупа сразу двух плененных братьев.

Первым делом их отец попытался вернуть причитавшийся ему довольно большой долг с одного из жителей Кордобы, который он безуспешно пытался получить уже последние десять лет. Вслед за этим Родриго-старший приступил к продаже части своих вещей. Несколько позже он обратился за получением помощи со стороны властей, направив свое прошение сначала в Совет Кастилии и затем в сам Королевский совет: ведь его сыновья воевали несколько лет за Испанию и за спасение христиан от турок-мусульман. Не получив ни в том ни в другом случае никакой поддержки, 9 ноября 1576 г. глава семейства вновь обращается в эти инстанции за финансовой помощью с представлением свидетельства о «чистоте» крови его рода, рассчитывая на более благосклонное отношение к его ходатайству в качестве дворянина-идальго с безукоризненной родословной. К огромному разочарованию и огорчению всех родственников, и на это новое обращение им опять отвечают отказом. Доведенная до отчаяния таким равнодушием властей мать плененных сыновей направляет свое прошение в Совет Крестовых Походов Испании, идя при этом на подлог: по совету друга Мигеля и всей семьи Хетино де Гусмана, занимавшегося устройством торжественных праздников в столице, она представляется этой инстанции вдовой, срочно нуждающейся в средствах для спасения двух сыновей, буквально проливавших кровь и проявивших настоящий героизм в борьбе с агрессивными мусульманами. Совершенно неожиданно уже 16 декабря эта организация предоставляет ей на выкуп двух сыновей заем в размере 70 дукатов с определенными условиями.

Получив эту сумму, Леонор Кортинас вместе со всеми другими собранными деньгами передает ее трем монахам, которые были назначены их религиозным орденом для осуществления выкупа некоторых плененных в Алжире соотечественников, на кого были собраны средства. 20 апреля 1577 г. эти благочестивые посредники прибыли в Алжир и вступили в переговоры с соответствующими хозяевами заключенных, подлежавших тогда освобождению. При встрече с владельцем Мигеля Дали Мами они узнали, что он совершенно не хотел уступать в непомерной первоначально запрошенной цене в 500 дукатов за его выкуп. Торг об обмене будущего автора «Дон Кихота» на деньги в этой ситуации оказался невозможным из-за отсутствия запрошенной его хозяином суммы.

Охваченный негодованием и отчаянием, Мигель находит в себе силы, проявляя удивительную решимость и делающее ему честь благородство: пользуясь своим правом старшего брата, он тут же на месте убеждает монахов-посредников использовать выделенные для его освобождения деньги на выкуп его брата Родриго, за которого было запрошено 300 дукатов. Родриго получает свободу, но Мигель, укрепившись в этой новой ситуации в необходимости еще более активно продолжать искать путь к своей свободе, решает использовать освобождение младшего брата для осуществления нового плана бегства из алжирского плена.

По его поручению после возвращения в Испанию Родриго должен был связаться с одним из тех дерзких морских волков, которые время от времени совершали на быстрых фрегатах рейды к берегам Алжира для освобождения плененных соотечественников. После проведения необходимой предварительной работы и согласования точного времени и места встречи обеих сторон на алжирском побережье они под покровом ночи забирали сбежавших из заключения испанцев и перевозили их в Валенсию или на Майорку на свой страх и риск. Такие операции, безусловно, были связаны с опасностью как для спасателей, так и для спасаемых, но довольно часто они заканчивались успешно. Кроме того, на их организацию и проведение необходимо было находить деньги и заручаться помощью целого ряда нужных людей. В этих целях Родриго должен был получить поддержку местных властей на основании рекомендаций, которые ему должны были прислать два недавно освобожденных идальго в лице Антонио де Толедо и дона Франсиско де Валенсия, которые в то время находились еще на Мальте. Изложив этот свой очередной план побега младшему брату, Мигель должен был вскоре приступить к его осуществлению со своей стороны.

Уже в начале мая неуемный и решительный Сервантес начинает предпринимать в этом направлении практические шаги. Первый из них он сделал уже вскоре после отплытия своего владельца Дали Мали по делам в Константинополь. Воспользовавшись его отсутствием, Мигель сумел вывести с собой из застенков еще четырнадцать плененных испанцев и вместе с ними скрылся в гроте, находившемся в саду алькальда, то есть начальника тюрьмы, Хасана примерно в пяти километрах от Алжира. Это ему удалось успешно осуществить с помощью раба-садовника, которым был уроженец Наварры по имени Хуан. Сам садовник помогал всем затворникам грота скрываться и обеспечивал их пропитанием при содействии другого испанца с прозвищем Дорадор, который стал «ренегатом», но к тому времени начал раскаиваться в отступничестве и планировал вернуться в христианство. Помогая беглецам во главе с Мигелем, он рассчитывал впоследствии использовать свои действия в качестве одного из свидетельств его подлинного раскаяния и практического подтверждения искренности его намерений.

Беглецам пришлось находиться в этом тайном положении около пяти месяцев, в ожидании сигнала со стороны организаторов их спасения из Испании, и все это мучительно долгое время они скрывались и кормились благодаря этим двум испанцам, рисковавшим своими жизнями ради ждущих освобождения соотечественников. Их очень тревожила та невероятная затяжная и очень опасная задержка с их спасением, к которой они совсем не были готовы, и, естественно, ломали головы над поисками ее объяснения. Их тайное пребывание в гроте сада начальника тюрьмы было бесконечно изматывающим и вызывало страшные мысли о невозможности обрести свободу и об ожидавших их страшных наказаниях в случае грозившего им провала.

Они, конечно же, не могли знать, что эта изводившая их задержка была связана в первую очередь с тем, что ключевое лицо в организации их спасения Родриго Сервантес не мог выехать из Алжира в Испанию в ожидавшееся всеми время вскоре после совершения его выкупа, когда он уже покинул застенки тюрьмы, был переведен в помещения для освобожденных и ждал отплытия в родные края со дня на день. Но ему пришлось дожидаться этого дня почти до конца августа. Дело приняло такой неожиданный поворот в отъезде Родриго в связи с тем, что его хозяин Рабадан-паша уже в июле завершил свою работу в Алжире и отправился в столицу империи Константинополь. Вместо него был назначен ставший богатым и влиятельным турецким чиновником бывший венецианец «ренегат», принявший мусульманское имя Хасан Ага. Теперь он прибыл на пост губернатора Алжира и вскоре после приезда решил завладеть всеми уже выкупленными христианами и удвоить сумму их выкупа. За неимением таких средств и чтобы отправить хотя бы часть ожидавших отплытия испанцев, один их трех монахов-посредников, осуществлявших выкуп, по имени Хорхе де Оливар предложил Хасану Ага принять его в качестве заложника. Новый губернатор согласился на эту сделку, и первая партия выкупленных пленных в составе 106 человек смогла отплыть в Испанию, но это произошло только 24 августа. К неописуемой радости всего семейства Сервантесов, включая самого Мигеля, его младший брат Родриго оказался среди этих счастливцев, но они смогут испытать это замечательное чувство позже и в разное время.

Ко дню прибытия Родриго в Испанию его брат вместе с беглецами томился в гроте начальника их тюрьмы в ожидании от него спасительного судна уже почти пять очень напряженных месяцев, в течение которых им постоянно нужно было соблюдать тайну своего укрытия перед страхом оказаться обнаруженными со всеми тягчайшими последствиями. После прибытия в Испанию и радостных встреч с родственниками Родриго сразу же приступил к осуществлению плана вывоза Мигеля с товарищами из Алжира. Всего за четыре недели пребывания дома Родриго сумел провести большую необходимую подготовительную работу, установить надежные контакты, найти нужного человека и собрать должные средства для проведения операции. Встреча беглецов с испанским фрегатом, выходившим к алжирскому берегу из порта Майорки, была назначена на 28 сентября. Однако к невероятному недоумению и разочарованию беглецов во главе с Мигелем предназначенное для их спасения судно тогда так и не появилось. Судьба этого фрегата осталось неизвестной. Испытывавшие невероятное отчаяние люди, ждавшие его более пяти месяцев, могли только гадать о причинах непоявления этого корабля в назначенном месте: возможно, спасатели были замечены турками и были вынуждены уйти в море; может быть, они сочли произведение высадки по каким-то причинам опасным; нельзя было исключать и вариант их ареста турецкими властями. Как бы там ни было, вся измученная продолжительным и, как оказалось, безрезультатным ожиданием спасения группа была вынуждена вернуться в грот и решать, как быть дальше. Однако ждать им пришлось недолго, решение об их судьбе было принято без их участия.

Поскольку беглецы не смогли осуществить намеченный побег, вероятность их обнаружения и ареста резко возросла. При такой печальной развязке всей этой затянувшейся истории становилось очевидно, что сразу же будут выявлены их сообщники, помогавшие им скрываться и получать через них питание и нужные сведения. Осознав грозившую ему опасность подвергнуться жесточайшему наказанию и даже смертной казни, вовлеченный в эту операцию «ренегат» Дорадор решил сам рассказать о ней Хасану Ага и получить от него соответствующее снисхождение за предотвращение побега своих соотечественников. Рано утром 30 сентября вооруженная толпа турок ворвалась в грот, где скрывались беглецы, которые, будучи обнаруженными врасплох, не смогли оказать сопротивления нападавшим и были арестованы.

В этой практически безвыходной ситуации Мигель Сервантес вновь проявил свою удивительную смелость и невероятное присутствие духа: он принял исключительно на себя одного всю идею организации побега и, спасая всех своих соучастников, заявил, что они лишь слепо следовали его указаниям и советам. Представ затем перед разгневанным Хасаном Ага, он продолжал настаивать на этой версии даже при обрушившемся на него потоке оскорблений и угроз смертной казни. Его поразительное благородство и восхитительное мужество помогли спасти от наказания всех его товарищей и оставшегося в качестве заложника монаха Хорхе де Оливара, которого турки подозревали в соучастии в организации побега. Главным пострадавшим в данной истории оказался садовник начальника тюрьмы: через несколько дней после ареста беглецов он был повешен на виселице и умер в страшных страданиях. Самому Сервантесу и на этот раз удалось избежать смертной казни. Закованный в цепи и с тяжелыми гирями на ногах он был отправлен в мрачные застенки тюрьмы сроком на пять месяцев.

Такая снисходительная мера наказания в отношении организатора побега целой группы пленных испанцев не могла не вызывать удивления, поскольку новый губернатор имел репутацию очень жестокого человека, который не задумываясь подвергал провинившихся рабов избиениям и пыткам за малейшие нарушения. В данном случае он, видимо, полагая, что Мигель принадлежал к приближенным мадридского двора, решил не лишать себя крупной суммы денег, которую рассчитывал получить при его выкупе. Некоторые документы того времени, касающиеся данного эпизода, упоминают также о том, что при всей его известной жестокости Хасан Ага нередко очень ценил высокое мужество, которое проявляли в плену испанцы, и был восхищен редким благородством и смелостью Сервантеса, что и побудило его проявить снисхождение при вынесении ему относительно мягкого наказания за такое тяжкое преступление. В более суровых тюремных условиях нежели раньше Мигель пробыл с октября 1577 г. по февраль 1578 г. Однако постигшая его неудача и дополнительное пребывание в застенках и на этот раз не сломили его непокорный дух и решимость добиваться свободы.

Уже на следующий месяц после выхода из темницы Сервантес предпринимает третью попытку организации побега. На этот раз он сумел найти одного мавра, которого направил со своими письмами в Оран к испанскому губернатору дону Мартину де Кордоба и другим тамошним ответственным лицам. В них он просит своих высокопоставленных соотечественников тайно прислать в Алжир одного или нескольких «агентов», которые могли бы организовать бегство его самого и еще трех идальго на свободу. Однако этот план тоже оказался неудачным: на одной из дорог уже недалеко от этой испанской крепости мавр попал под подозрение турецких властей и был задержан. Обнаруженные при нем письма с именем и подписью «некоего Мигеля де Сервантеса» для передачи испанскому губернатору были изъяты и вместе с арестованным мавром возвращены в Алжир самому Хасану-паше. Согласно сообщению в одной из хроник того времени губернатор «приказал упомянутого мавра без промедления посадить на кол, и этот мавр, проявляя большую выдержку, умер, ничего не сказав; а названному Мигелю де Сервантесу он приказал дать две тысячи палок». Такое число палок означало верную смерть. Однако по показанию одного из свидетелей этого события, «и если он их не получил, то потому что были добрые посредники».

Поразительно, что вот уже в третий раз после организации побегов Сервантес избегает очень серьезного наказания с применением пыток или нанесения ему телесных повреждений, обычно применявшихся в подобных случаях, как отрезание ушей или вырывание ноздрей, не говоря уже о смертной казни. Такое отношение к нему со стороны губернатора сам автор отмечает в «Алжирском пленнике», говоря об «одном испанском солдате по имени де Сааведра, совершавшем такие вещи, которые останутся в памяти всех тех людей на долгие годы, и делал он их для обретения свободы». И продолжая свой рассказ, он отмечает: «Хасан Ага никогда не избивал его палками сам и не приказывал это делать другим и даже не обзывал его плохими словами; и за малейший проступок, а у него их было много, мы боялись, что его посадят на кол, да и сам он боялся этого не раз». Невольно возникает законный вопрос: кто же могли быть такие «посредники» или защитники пленного и трижды пытавшегося сбежать испанского раба?

Предположение, упомянутое выше применительно к двум предшествующим побегам, можно вполне отнести и к третьему из них: хозяин Сервантеса Дали Мами, желая сохранить его для получения большого выкупа, мог просить Хасана Ага фактически простить неудачного беглеца. Некоторые исследователи жизни писателя считают, что его защищали и другие влиятельные «ренегаты», с которыми он сумел установить доверительные отношения. Особое место среди них в этом отношении отводится выходцу из Рагузы в Далматии «ренегату» под именем Хаджи Мурат, ставшему очень богатым чиновником с большими связями в высоких эшелонах власти Османской империи. Еще в 1573 г, а затем и в 1577 г. Хаджи Мурат проводил секретные переговоры с испанскими представителями, которые затем привели к переговорам двух сторон в Константинополе и последующим коротким передышкам в военных действиях между ними в 1579–1581 гг. Целый ряд испанцев, участвовавших в этих дипломатических демаршах, были ранее знакомы с Сервантесом или поддерживали с ним связь, в том числе и после его возвращения в Испанию. Среди других мнений фигурируют и такие, которые объясняют особенно благожелательное расположение Хасана Ага к Мигелю их специфическими сентиментальными отношениями. Однако подлинные объяснения такому необычному «всепрощению» Сервантеса со стороны его турецких хозяев остаются для нас лишь в сфере предположений и догадок.

После неудачной попытки, организованной братом Мигеля, вывезти его на фрегате из алжирского плена в 1577 г., и в те самые месяцы 1578 г, когда он отбывал в тюрьме свое очередное наказание за попытку третьего побега, его отец и мать начали предпринимать новые шаги по сбору средств для организации выкупа своего сына. Глава семейства вновь направляет ходатайство о помощи вместе с весомыми бумагами о заслугах сына в Совет Кастилии, но и на этот раз его обращение не дает никакого результата. Осталось неизвестно, предпринимали ли на этот счет какие-либо действия сестры Мигеля Андреа и Магдалена. Хотя старшая из них вместе с дочерью Констансой занялась портняжным делом, ее связи с богатыми мужчинами продолжались, что, видимо, было главной статьей ее немалого дохода, позволявшего ей жить на широкую ногу. Она была самой состоятельной из всех членов семьи, и, по всей вероятности, именно Андреа передала в июне 1578 г. посреднику большую часть ста эскудо, собранных вместе с младшей сестрой Магдаленой на выкуп Мигеля. Родриго-младший к этому времени снова вернулся к солдатской службе и находился в армии герцога Альбы во Фландрии. Однако семейство вскоре снова пережило горькое разочарование в деле выкупа Мигеля: наметившаяся поездка посредника на переговоры в Алжир не состоялась.

Новая неудача с его освобождением побудила Леонор де Кортинас искать другие пути по сбору необходимых средств для выкупа сына из плена. На сей раз она решила принять участие в организации коммерческой операции. В этих целях в июле 1578 г. мать Мигеля обратилась к королевскому Военному совету страны за разрешением экспортировать в Алжир испанские товары на сумму 8000 дукатов. Для подкрепления своей просьбы она приложила к ходатайству рекомендательное письмо герцога Сесса, который после Лепанто давал Мигелю письма на имя короля для получения должности в его администрации. Примерно через три месяца Леонор получает королевское разрешение на проведение такой операции, но в значительно меньшем объеме, который ограничивался всего 2000 дукатов с формулировкой «для спасения упомянутого Мигеля де Сервантеса». Однако, получив этот заем, его мать так и не смогла найти человека, готового поручиться за возвращение этого долга. Более того, Леонор де Кортинас просрочила срок возвращения долга в размере 60 дукатов в Совет Крестовых походов, полученного за год до этого. Под угрозой конфискации имущества ей пришлось потратить немало усилий и времени на отсрочку его выплаты.

Находившийся в алжирских застенках Мигель вряд ли имел возможность знать о всех тех перипетиях, через которые приходилось проходить членам его семьи в сборе денег на его выкуп. Начиная с марта 1578 г. и по сентябрь 1579 г. Сервантес пропадает для истории: нам ничего не известно о том, что с ним происходило в этот период, кроме самого факта его пребывания эти 18 месяцев в алжирской тюрьме, а также его участия в подписании прошения группой испанских пленных на имя Хасана Ага с просьбой освободить монаха Хорхе де Оливара, который продолжал оставаться у губернатора в качестве заложника вот уже два года. Это последнее обстоятельство убедительно свидетельствует о том, что, несмотря на все тяжелые перипетии его тюремной судьбы, Мигель продолжал пользоваться большим авторитетом среди своих пленных соотечественников и определенным уважением со стороны его турецких хозяев.

Нельзя не восхищаться силой духа и высоким благородством, которые он постоянно проявлял даже в суровых условиях плена по отношению к окружавшим его товарищам, всемерно помогая им справиться с их общей тяжелой долей, оставаться верными Испании, ее королю и католической вере. Как любой человек, он не мог не переживать моменты отчаяния, расстраиваться по поводу провалов его побегов, отсутствия определенности с его выкупом и неизвестности относительно своей будущей судьбы. По всей вероятности, известные и богатые «ренегаты», с которыми ему приходилось часто иметь дело, не раз соблазняли Сервантеса предложениями перейти в мусульманство с перспективами приобрести богатство и власть, чему они сами были живым примером. Он неоднократно потом будет рисовать их образы в своих произведениях с полным знанием дела и обстоятельств проходивших с ними метаморфоз. Однако в отличие от широкого ряда других пленных он стремился не поддаваться отчаянию от сокрушительных неудач судьбы и от дополнительных наказаний поддержанием отношений дружбы с товарищами в этой страшной беде, а также сохранением любви к поэзии и литературному творчеству вообще, которым он по мере возможностей продолжал, как нам известно, заниматься даже в тюремном заключении.

Свидетельств этому сохранилось немало. Некоторые из его бывших товарищей по плену в ходе обязательной процедуры для возвращавшихся в Испанию рабов, на которой требовалось делать заявления об их лояльном и патриотическом поведении в неволе, подтверждали среди прочего не только непоколебимую верность Сервантеса королю, стране и католической вере, но и оказанную им помощь другим соотечественникам и его дружеское общение с самыми образованными заключенными на темы искусства, литературы и поэзии. Среди них были монахи, судьи, священники, простые идальго и правительственные чиновники, а также прочие служители Бога и короля. Ряд из них свидетельствовали, что Мигель нередко занимался сочинением стихов с воспеваниями Иисуса Христа, Богоматери, Святого Таинства и прочих святых тем и что давал их читать своим товарищам по несчастью, включая их самих. Иные говорили, что он писал лирические стихотворения, некоторые из которых сохранились, и, по мнению отдельных специалистов, часть из них потом вошла в его позднее созданные «Алжирский пленник» и «Галатею». До нас дошли также сочиненные Сервантесом в заключении сонеты и октавы, посвященные им соответственно его итальянским друзьям по плену Бартоломео Киямбери и Антонио Венециано.

Надо полагать, что литературное творчество Мигеля и общение с образованными товарищами по заключению в ту пору действительно облегчало его страдания и переживания, но оно не мешало ему обдумывать и пытаться добиться обретения свободы путем новых побегов. Четвертый из них предусматривал похищение или приобретение судна на самом алжирском берегу и перехода на нем в Испанию почти 70 пленных. В этот план было вовлечено два основных лица: купец из Валенсии Онофре Эксарке, который дал свои деньги на приобретение фрегата, но для отведения возможных подозрений со стороны турецких властей оформил покупку на «ренегата» из Гранады по имени Хирон, называвшегося тогда Абдурахманом, который хотел вернуться в лоно католической церкви и переехать к себе на родину. К началу октября 1579 г. все приготовления были успешно завершены, и все вовлеченные в организацию нового побега со дня на день ожидали наиболее благоприятного времени для посадки на подготовленный фрегат и отплытия в Испанию.

Однако и этот готовый к осуществлению план к непередаваемому разочарованию и острой досаде беглецов во главе с Сервантесом был сорван буквально в последнюю минуту другим «ренегатом» из Флоренции, носившим мусульманское имя Кайбан. Узнав об этом плане, он решил выслужиться перед начальством как верный турецкий слуга и сразу же рассказал о готовом совершиться побеге самому губернатору. Когда Хасан Ага выслушал донос флорентийца, он решил проверить эту важную информацию и вызвал к себе плененного приходского священника из Испании, который был посвящен в план побега и с готовностью подтвердил донос бывшего флорентийца.

Этим предателем оказался принадлежавший к ордену доминиканцев выходец из провинции Эстремадура доктор Хуан Бланко де Пас, имевший репутацию довольно коварного и недоброжелательного святого отца, стремившегося сделать хорошую карьеру в своей религиозной иерархии. По всей вероятности, как считали знавшие его люди, он предал беглецов по причинам простой зависти и мести всем им за то, что его не включили в число готовившихся уехать домой пленников. За свое гнусное предательство этот призванный делать людям добро и утешать их в горе церковный чиновник получил свое вознаграждение: один золотой эскудо и кувшин сливочного масла. Его нечистоплотная репутация была подтверждена впоследствии уже после его возвращения в Испанию, где он был уличен в грязной торговле мелкими церковными должностями и обыкновенном мошенничестве. Кроме того, если Хуан де Пас почти со всеми плененными держался очень осторожно и даже недружелюбно, то с самим Сервантесом его отношения были просто очень неприятными и практически враждебными. Он проявит их по отношению к нему совсем открыто, когда перед отплытием Мигеля домой на процедуре по проверке освобождаемых пленных в отношении их поведения в заключении он возьмет на себя роль, хотя и самозваного, представителя Инквизиции и его единственного обвинителя в разных смертных грехах, недостойных настоящего верного христианина и подданного его королевского величества.

Потрясенный срывом побега и страшно перепуганный его последствиями Онофре Эксарке сразу же предложил Сервантесу организовать для него отдельный побег за его личные деньги, тайно отправив его в Испанию с первым же судном. Этот коммерсант страшно боялся, что в случае ареста Мигеля, а это неизбежно должно было произойти, если бы тот продолжал оставаться в доме, где он временно скрывался перед предстоявшим скорым отплытием в родные края, его подвергнут пыткам, и он под ними не сможет не выдать его. Проявляя в очередной раз высокое благородство и редкое мужество, Сервантес отклонил предложение Онофре и заверил его, что никакие пытки не вырвут из него ни одного слова. Но, чтобы спасти этого невинного человека, который многим рисковал, оказывая бескорыстную помощь своим порабощенным соотечественникам покупкой для них фрегата, он решил взять всю вину за организацию побега лично на себя. Очень скоро он уже стоял перед разгневанным Хасаном Ага со связанными руками и надетой на шею петлей из веревки.

Губернатор снова угрожал Сервантесу отправить его на виселицу, но и на этот раз освободил его от смертной казни, обрезания ушей или выдирания ноздрей, что служило обычной мерой наказания при повторной попытке побега. Мигель опять оказался в суровой камере темницы на новые пять месяцев, которые теперь ему предстояло провести в тюрьме при дворце самого Хасана Ага. Уже к концу отбывания этого срока осенью 1579 г. в Алжир вернулся хозяин Сервантеса Дали Мами и, к большому удивлению заключенного, продал его губернатору за очень высокую сумму в 500 золотых эскудо. И снова по поводу такого всепрощающего приговора со стороны Хасана Ага возникает прежний вопрос: кто же мог оказаться посредником-защитником беглеца-рецидивиста на этот раз? Некоторый свет на этот вопрос может пролить сообщение одного из свидетелей данной истории, который потом утверждал, что опекунство над Мигелем в данном случае проявил еще один испанский «ренегат» из Мурсии, носивший мусульманское имя Мурат Раис. К тому времени этот человек стал одним из самых активных и богатых алжирских пиратов с большим влиянием на высоких эшелонах власти. Согласно другому предположению, в защиту Сервантеса снова выступил его другой прошлый «ренегат»-попечитель в лице Хаджи Мурата, который тогда готовился стать зятем самого султана. Ряд исследователей этой истории склонны объяснять такую удивительную благосклонность губернатора к беглецу-рецидивисту тем же аргументом, который они применяли и к предыдущим попыткам побега нашего героя: между ними якобы существовали особые сентиментальные отношения.

Пока происходили все эти события с Мигелем в Алжире, его родители и родственники в Мадриде предпринимали отчаянные усилия, чтобы вот уже в который раз на протяжении более четырех труднейших и тревожных лет собрать необходимую сумму на его выкуп. Младший Родриго пытался в этих целях связаться со старым товарищем брата священником Матео Васкесом, ставшим секретарем Филиппа II, и передать ему соответствующие письма и ходатайства, но тот не удостоил его ответом. Вся забота по нахождению нужных для освобождения Мигеля денег снова полностью обрушилась на хрупкие плечи его бедной семьи. В марте 1579 г. его мать с большим трудом и после многих обращений, под угрозой конфискации семейного имущества, смогла наконец получить со стороны Совета Крестовых походов отсрочку на погашение долга в шестьдесят эскудо, предоставленных ей еще за три года до этого.

Охваченная беспокойством, тревогой и переживаниями за судьбу любимого сына и под невыносимым бременем нахождения для его спасения средств Леонор де Кортинас снова идет на клятвопреступление и вторично выдает себя за вдову, чтобы Совет Кастилии ей предоставил ссуду на освобождение героя Лепанто. Получив ее к неописуемой радости семейства, она присоединяет к ней вклады своих двух дочерей Андреа и Магдалены и набирает предельно возможную для Сервантесов сумму в триста эскудо. 31 июля 1579 г. оказавшаяся на грани горького отчаяния мать Мигеля передает всю эту сумму монаху – посреднику от ордена Троицы Хуану Хилю на возможный выкуп сына, надеясь лишь на то, что святые отцы смогут каким-то образом найти недостающие еще двести эскудо для достижения установленной суммы освобождения в 500. В документе, устанавливающем факт передачи этих денег, говорилось, что Мигелю де Сервантесу «было тридцать три года, у него не действовала левая рука и была светлая борода». Сильные волнения и бесконечные переживания его матери не покинули эту измученную четырьмя годами острых переживаний женщину, даже когда монахи ордена Святой Троицы собрали к полученной сумме еще сорок пять эскудо, хотя и несколько подкрепили ее надеждой, что недостающие сто пятьдесят пять эскудо каким-то чудодейственным образом будут найдены или что хозяин ее сына может смилостивиться и согласиться на выкуп по уже собранной сумме. Доминиканские отцы-посредники намеревались отправиться из Испании за группой пленных соотечественников следующей весной.

Они оказались верны своим обещаниям и 29 мая 1580 г. прибыли в Алжир. Их было всего двое – монахи Хуан Хиль и его собрат по ордену Антонио де ла Белла, но они были полны решимости сделать все возможное для выкупа тех плененных испанцев, на которых их родные и близкие смогли собрать необходимые средства. Святые отцы прибыли в столицу пиратства на Средиземном море, которая еще только приходила в себя после необычно суровой зимы, совпавшей со страшным голодом, от которого в ней погибли более пяти тысяч человек. Эти обстоятельства не могли не вызывать у благочестивых доминиканцев тревожных мыслей о судьбе их соотечественников, в том числе тех, кто подлежал выкупу – самых уязвимых и беззащитных жителей города.

По прибытии в Алжир оба монаха поспешили начать переговоры с Хасаном Ага относительно осуществления их миссии по выкупу намеченных заключенных. Однако из-за отсутствия на пиратском промысле целого ряда рабовладельцев, собиравшихся продавать свой живой товар приехавшим испанцам, обсуждения проходили несколько вяло и длились до начала августа. С вернувшимися в Алжир хозяевами и Хасаном Ага монахам удалось довольно скоро договориться о выкупе около ста их рабов. Однако Сервантеса среди них не оказалось.

В то время уже приближалось истечение срока полномочий губернатора, и Хасан Ага готовился к сборам перед отбытием в Константинополь вместе со своими рабами. Он решил использовать этот факт для оказания давления на посредников, чтобы выторговать для себя наилучшую цену. Исходя из этого, губернатор объявил миссионерам, что был бы готов продать им своих лучших рабов, установив цену за каждого из них в размере пятьсот эскудо, за исключением одного пленного по имени Херонимо де Палафокс, за которого он запросил целую тысячу. Сервантес оказался именно в этой категории рабов Хасана Ага. Сознавая, что не имея достаточно денег на выкуп де Палафокса, они эту часть сделки осуществить не могут, монахи приняли разумное решение использовать долю из предназначенной на него суммы на освобождение Мигеля, доложив ее к той, что уже была приготовлена именно для него: к собранным 280 эскудо на Сервантеса они добавляют 220 эскудо из доли де Палафокса и за составленные таким образом 500 эскудо договорились о выкупе будущего автора «Дон Кихота». 19 сентября 1580 г, когда галера Хасана Ага уже готовилась к отплытию в Константинополь с закованными в цепи рабами-гребцами, Хуан Хиль и Антонио де ла Белла передают покидающему Алжир губернатору 500 золотых испанских эскудо и получают за них освобожденного Мигеля Сервантеса, который должен был сопровождать своего хозяина в столицу Оттоманской империи без всякой надежды когда-либо обрести свободу оттуда.

До чего же напряженно драматичной оказалась эта долгожданная развязка в освобождении гениального испанского писателя из тяжелого алжирского плена с его пятью попытками побегов, многими месяцами в тюремных застенках с гирями и цепями на ногах и руках, в страданиях и бесконечных ожиданиях обретения обычной человеческой свободы! Теперь многострадальный Мигель де Сервантес мог наконец покинуть Алжир и возвращаться в родную заветную Испанию. Радости его, должно быть, не было конца. В наступившее после пяти с лишним лет тяжелейших испытаний в рабском плену освобождение было просто трудно поверить. Свобода! Долгожданная и с такими трудами и лишениями достигнутая свобода! Он, Мигель де Сервантес, стал снова свободным человеком! Теперь он ждал столь желанной встречи со своими родными, близкими, друзьями и знакомыми! Его, а ему так хотелось в это верить, ждала новая, интересная и благополучная жизнь в родной Испании! Сейчас она была уже совсем близко! До нее, казалось, можно дотянуться протянутой рукой! Он просто жаждал в это время как можно быстрее оказаться там!

Однако Мигелю снова пришлось запастись некоторым терпением и пройти довольно неприятную и унизительную процедуру представления доказательств с помощью свидетелей его безупречного поведения в плену как христианина-католика, так и лояльного подданного его величества своего короля перед выдвинутыми против него обвинениями со стороны все того же его врага – доминиканского священника Бланко де Пас, который предал своих соотечественников перед их попыткой совершить побег. До нас не дошли формулировки этих обвинений за исключением очень общих слов о том, что в них говорилось о «развратных и грязных делах», якобы совершавшихся Сервантесом во время нахождения в плену. Обвинения носили довольно серьезный характер, поскольку их автор представил себя в качестве служителя Инквизиции.

Для того чтобы как можно быстрее положить конец этой грязной инсинуации, 10 октября Мигель выступает с заявлением перед специальной комиссией, в которую вошли приехавший его выкупать монах Хуан Хиль, папский представитель в Алжире Педро де Ривера и двенадцать свидетелей, которые были отобраны этими двумя служителями церкви. Сначала он был заслушан этими последними, которые просили обвиняемого рассказать им о его пленении, о его жизни, его привычках и обычаях. Затем расследование было продолжено в присутствии свидетелей, которые отвечали на те же вопросы относительно Мигеля. В своих показаниях они единодушно подтверждали благочестие, милосердие, глубокую религиозность, непоколебимую верность обвиняемого католической церкви и королю, подчеркивали его заботу о товарищах по несчастью, отмечали его усилия убеждать «ренегатов» вернуться в лоно христианства, а также его безупречный образ жизни и высокий моральный характер его привычек и обычаев. Их показания свидетельствовали о ложности и необоснованности грязных обвинений со стороны Бланко де Пас. Сервантес был полностью оправдан и 24 октября вместе с еще пятью выкупленными товарищами по плену отплыл в Испанию, а 27 октября он вновь увидел берега Испании после 12 лет отсутствия, из которых пять лет и один месяц им были проведены в алжирском плену.

Безусловно, покидая Алжир, великий писатель увозил с собой не только горькие воспоминания о пережитых там страданиях, разочарованиях, приступах отчаяния и безнадежности, но и накопленные им знания о незнакомой ему цивилизации, а также осознание своей собственной решимости противостоять страшным превратностям судьбы. Этот ценный багаж ему очень пригодится не только для ожидавшей его жизни в Испании, но и как ценнейший материал для его будущих литературных дерзаний. А теперь, когда он находился перед родной Испанией, его мысли неслись вперед к лучшему и более надежному будущему. Мигелю де Сервантесу было уже тридцать три года.

13. Радости и восторги, разочарования и трудности возвращения

Охваченный восторгом возвращения и встречи с родной землей, Мигель Сервантес высадился на берег в небольшом порту Дения на восточном берегу Испании к северу от Аликанте и через три дня прибыл уже в Валенсию, где его вместе с другими вернувшимися из плена соотечественниками ждала уже давно ставшая обычной для таких случаев церемония воздаяния благодарности Всевышнему за оказанную им милость спасения и возвращения домой. Испытанные им при этом возвышенные чувства писатель ярко передал устами главного персонажа его новеллы «Великодушный любовник», который после длительного отсутствия в плену возвращается с товарищами в родную страну: «На следующий день они увидели перед собой столь желанную и любимую родину; их сердца вновь наполнились радостью, а их дух поднимался с новым восторгом, который является одним из самых сильных, что дано испытать в жизни при возвращении на родину живыми и невредимыми после длительного пленения».

В большой и прекрасной Валенсии их препроводили в монастырь ордена Троицы, святые отцы которого выступили их спасителями-посредниками. Там их сначала окружили заботой, вниманием и утешениями, а в наступивший праздник Всех Святых 1 ноября они направились в общей процессии горожан в главный собор для прохождения процедуры воздаяния благодарности Всемилостивейшему. Эту церемонию Сервантес впоследствии воспроизведет в другой новелле под названием «Английская испанка». В гостеприимной Валенсии Мигель задержался на целый месяц. Предполагается, что эта задержка была вызвана попытками некоторых из его друзей организовать слушание его дела с ними в качестве свидетелей перед властями с целью помочь ему, не имевшему никаких денег, получить от местного Совета Кастилии ссуду на неизбежно возникавшие расходы, а также разрешение перевести на него выданные его родным ссуды для его освобождения. Об этом свидетельствует архивный документ, подписанный этими людьми 9 декабря в Мадриде.

Неожиданно возникшая задержка в Валенсии позволила Мигелю близко познакомиться с этим замечательным городом, от которого у него остались самые восторженные впечатления, описанные им затем в его последнем крупном произведении «Странствия Персилеса и Сихисмунды». Там он восторгается ее величием, ее замечательными жителями, великолепием окружающей ее местности, красотой ее женщин и ее удивительно прекрасным языком. Как прирожденный литератор, Сервантес не мог не встретиться с местными писателями и поэтами. В середине декабря он наконец приезжает в Мадрид, который двенадцать лет назад он покинул при загадочных обстоятельствах, связанных с интригующей до сих пор мистической историей «плаща и кинжала».

Конечно же, самым ярким и радостным событием здесь, в столице, стала его восторженная и переполненная эмоциями встреча с родителями и двумя сестрами после долгих и сложных лет разлуки. Можно легко себе представить, сколько было по этому случаю горячих объятий и сладких слез радости, многочисленных рассказов и расспросов, которые не могли закончиться за один день или за одной праздничной трапезой. Однако при всем этом восторженное воссоединение семьи обнаружило и некоторые несколько грустные изменения, произошедшие со всеми ее членами.

Сам Мигель уже не был тем самым юнцом, который оставил отчий дом двенадцать лет назад. В Мадрид вернулся совсем взрослый мужчина с немалым жизненным опытом, который прошел длительную и нелегкую солдатскую службу в других странах, получил пожизненное боевое увечье, отстрадал более пяти лет в тяжелом мусульманском плену, но вернулся домой, как и при отъезде в Италию, совершенно без денег и должен был строить свою жизнь заново.

Глава семейства Родриго за годы отсутствия сына очень постарел и почти совсем оглох. Вот уже какое-то время, как он оставил свою практику медика-лекаря, нигде не работал и, как прежде, был обременен большими долгами, в том числе задолженностью за ссуды, полученные на выкуп двух сыновей. Мать Мигеля Леонор де Кортинас выглядела очень усталой и утомленной длительной борьбой в поисках средств на освобождение детей из плена и изводящими тревогами за их судьбу. И даже тогда она еще продолжала искать способы выплаты с большим трудом полученных на это дело денег.

Родриго еще до возвращения старшего брата снова ушел в солдаты и продолжал воевать на этот раз во Фландрии под знаменами герцога Альбы. Старшая сестра Андреа жила по-прежнему со своей дочерью Констансой и, по всей вероятности, не оставляя портняжного дела, продолжала получать основной доход от очередного богатого покровителя. Младшая Магдалена за время отсутствия Мигеля сменила, в свою очередь, несколько собственных именитых содержателей, которые продолжали давать ей обещания о женитьбе или передаче больших денег в порядке компенсации, но нередко обманывали вообще или частично. Ко времени возвращения старшего брата она уже звалась донья Магдалена Пименталь де Сотомайор, следуя распространившейся среди испанских идальго моде приставлять к своим именам соответственно ставшие очень престижными «дон» или «донья». Таким способом она хотела несколько облагородить свою довольно сомнительную репутацию. Через несколько лет Магдалена совсем отойдет от такого образа жизни и присоединится к монахиням ордена Святого Франсиска, но без ухода в монастырь, как это сделала уже в 17 лет ее сестра Луиза, которая продолжала верно служить церкви. Однако это произойдет несколько позже, а пока она еще придерживалась прежнего вида доходов. Самому младшему ребенку в семье Сервантесов Хуану, который был на семь лет моложе Мигеля, ко времени возвращения старшего брата в Мадрид исполнилось уже двадцать пять лет. Хуан не присутствовал при встрече с Мигелем, так как по некоторым предположениям он стал священником и служил в каком-то месте далеко от столицы.

После состоявшихся семейных празднеств и торжеств Мигель разыскивал своих старых друзей и знакомых, с которыми тоже проводились радостные застолья и беседы с обсуждением разных литературных вопросов с теми из них, кто занимался творчеством или интересовался чтением книг. Встречался он в Мадриде и с рядом своих товарищей по алжирскому плену, кто в ту пору уже вернулся в столицу им было о чем вспомнить и поговорить.

Освободившись от самых срочных встреч и дел, Сервантес сразу же приступил к представлению ходатайств во властные структуры для решения вопросов выплаты ссуд, выданных его матери на его выкуп из плена. Как бывший пленный и инвалид-ветеран Лепанто он мог рассчитывать на благосклонное отношение со стороны правительственных учреждений к его просьбе о получении денег для погашения соответствующих семейных долгов. Первая инстанция, куда он обратился, был все тот же Совет Кастилии, в адрес которого до попадания в плен он вез рекомендательные письма от принца Хуана Австрийского и герцога де Сессе. Теперь, пять лет спустя, Сервантес присоединил эти документы к своему ходатайству Однако этих двух очень важных высокопоставленных особ к тому времени уже не было в живых: дон Хуан за год до этого в совсем молодом возрасте умер от тифа во Фландрии, а герцог де Сессе скончался три месяца спустя глубоким стариком по естественным причинам. Без участия столь авторитетных людей на стороне Мигеля его обращение не дало никаких результатов.

Отказ Сервантесу в его обоснованной просьбе объяснялся еще и практически катастрофическим положением испанской казны. Бесконечные и дорогостоящие войны Мадрида на всех континентах и особенно в Европе не только опустошили ее, превратив королей Испании в крупнейших мировых должников, но и породили огромное количество убитых, раненых и искалеченных солдат, семьи которых и они сами просто атаковали правительственные учреждения своими обращениями о получении компенсаций и помощи. Мигель оказался одним из многих тысяч таких людей, на удовлетворение законных просьб которых у государства просто не было денег.

Трудная финансовая ситуация семьи, которую он теперь фактически возглавил из-за болезни отца, и отсутствие у него источника дохода побуждали Сервантеса к поиску новых возможностей и решений. На данном этапе жизни у него было еще два очень влиятельных лица в Мадриде, к которым он мог бы обратиться за содействием. Первым из них был его друг по алжирскому плену Антонио де Толедо, который оказал поддержку Мигелю после его второго неудачного побега, выступив в качестве свидетеля на стороне беглеца, и вместе с которым последний проводил немало свободного времени в плену при обсуждениях разных литературных тем. Теперь де Толедо занимал высокий пост при дворе в качестве управляющего королевскими конюшнями. Вторым являлся Матео Васкес, бывший соученик Сервантеса, дослужившийся до должности одного из королевских секретарей Филиппа II и ставший приближенным сотрудником этого монарха. Однако ни тот, ни другой из бывших друзей Мигеля, а теперь стоящих около вершины власти чиновников не отозвались на его ходатайство о помощи. Возможно, узы их дружбы не выдержали испытание временем, или они не захотели ввязываться в его совсем мелкое дело.

Нам осталось неизвестно, чем конкретно Сервантес занимался в свои первые месяцы на свободе, но его попытки решить проблему выплаты ссуды на его выкуп не возымели успеха. Тогда под тяжелым бременем острой нужды герой Лепанто начинает думать об обращении к самому королю. Однако в это время Филипп II находился не в Эскорьяле под Мадридом, а в Бадахосе недалеко от португальской границы в связи с очень важными для короны событиями, которые разворачивались в Лиссабоне.

Дело было в том, что еще в 1578 г. сидевший на престоле Португалии племянник Филиппа II и сын его сестры Себастьян, известный своим необдуманным и вспыльчивым поведением, решил начать военную кампанию по завоеванию Марокко и покорению нечестивых мусульман. Несмотря на попытки советников и знающих людей отговорить его от такой бездумной авантюры, Себастьян пустился во все тяжкие и начал высадку своих войск в Танжере. Однако вскоре после выхода на берег 4 августа 1578 г. Себастьян вместе со всей аристократической элитой был наголову разбит и погиб в приморских песках. Его преемником на троне оказался дядя убитого короля кардинал дон Энрике, который скончался уже в январе 1580 г, назначив своим преемником дядю Себастьяна испанского монарха Филиппа II. Хозяин Эскорьяля оказался совершенно законным наследником португальского престола и не хотел отдавать его кому-то еще, поскольку на это опустевшее «святое место» появился еще один серьезный претендент – внебрачный наследник короны и настоятель монастыря в Крато дон Антонио.

Сложность сложившегося положения с наследием престола в Лиссабоне была вызвана расколом в португальском обществе между сторонниками Филиппа II и его противника дона Антонио. Приход на трон Португалии испанского короля для простого населения страны и нижних чинов церкви означал полное ее подчинение своей крупной соседке, которая уже давно держала в своих руках экономические и финансовые рычаги Лиссабона. Однако, с другой стороны, законные претензии Филиппа II были с готовностью поддержаны португальским Советом регентства, высшим духовенством, аристократией и влиятельными торговыми кругами. Когда дон Антонио решил пойти ва-банк и в городе Сантарем провозгласил себя королем, испанский монарх приготовился отстаивать свое законное право на престол Португалии силой оружия и в этих целях начал стягивать свои войска в Кадисе и Бадахосе поближе к границе со своей соседкой по полуострову Вскоре они уже вступили в боевые действия с армией дона Антонио и вели их в течение четырех месяцев под командованием опытного военного генерала герцога Альбы. Силы лженаследника были полностью разбиты, сам дон Антонио был вынужден спасаться на корабле в поисках убежища в Англии через французский порт Кале, а Филипп II совершил свое триумфальное шествие в Лиссабон. Вся территория Португалии вместе с ее заморскими владениями, кроме Азорских островов, перешла к испанской короне и будет принадлежать ей последующие шестьдесят лет вплоть до 1640 года. Азорские острова при поддержке французского флота продолжали оставаться лояльными дону Антонио до сентября 1583 г, когда испанская эскадра, разбив французов и опекаемые ими силы португальцев, с триумфальной победой вернулась в Лиссабон. Младший брат Мигеля Родриго принимал активное участие в этой успешной экспедиции.

После главной победы в войне за престол Филипп II собрал в городе Томар португальские кортесы, чтобы принять перед ними присягу для восхождения на трон Лиссабона. В надежде на помощь короля по своему делу, связанному с получением помощи на погашение ссуд на его выкуп и с нерешенной по-прежнему задачей по обретению должности в государственном аппарате королевства, Сервантес в мае 1581 г. тоже приехал в Томар. В доступе к канцелярии монарха ему могли бы посодействовать приближенные ко двору два его хорошо знакомых, а когда-то друга, в лице тех же Антонио де Толедо и Матео Васкеса. Как оказалось, к этому времени первый из них уже покинул бренный мир, а второй, хотя и был перегружен более срочными и важными делами, предположительно все-таки частично помог герою Лепанто. Оказывать содействие испанцам королю тогда было очень непросто, поскольку, оказавшись на португальском престоле и проживая теперь в Лиссабоне, он дал публичную клятву соблюдать законы и обычаи его новой страны, что предполагало на данном этапе его начинавшегося там правления оказывать всяческое предпочтение обращениям со стороны местного населения. В Португалии, как, впрочем, и в Испании, королевские канцелярии были переполнены обращениями многих тысяч ходатаев, но оскудевшая казна объединенного теперь королевства просто не могла удовлетворить большую их часть. Однако на сей раз Сервантесу, можно сказать, повезло.

Повезло, но лишь частично: вопрос с погашением ссуды так и остался тогда нерешенным, а предоставленная ему двором работа была рассчитана только на небольшой срок. На самом деле речь шла всего лишь о короткой командировке Сервантеса к берегам Африки, что он сам отметит в своем послужном списке за 1590 г. О конкретной цели этой, по всем признакам, секретной миссии нам ничего не известно, хотя из того же документа следует, что она предусматривала посещение испанской крепости в Оране и встречу там с его алькальдом. Приезд бывшего алжирского пленника в этот город, где он пытался обрести свободу при двух своих попытках к побегу, не мог не вызвать в теперешнем представителе королевского двора особенно острые воспоминания и эмоции, которые ощутимо отразились в его новелле «Бравый испанец».

Данная миссия Сервантеса могла предусматривать сразу две цели или какую-то одну из них: удостовериться в том, что португальские крепости на северном побережье Африки действительно перешли на сторону объединенного королевства, и установить характер передвижения сил турок в этом регионе в свете существовавших тогда опасений относительно их возможной высадки на берегах самой Испании. Такое плавание было связано с определенным риском в случае встречи испанского фрегата с турецкими галерами. Выезд в эту командировку состоялся 23 мая 1581 г. из андалузского порта Кадис, а возвращение после, по всей вероятности, ее успешного завершения произошло в Картахене 26–27 июня. За два дня до отплытия из Кадиса Сервантесу была авансом выплачена половина его заработка за выполнение королевского задания в размере 50 эскудо, а вторую часть он получил, когда вернулся на испанский берег чуть более месяца позже.

Выполнив поручение монарха, новоиспеченный разведчик сразу поспешил из Картахены в Лиссабон, где по-прежнему находился двор, чтобы побыстрее представить Филиппу II свой рапорт о результатах проведенной миссии. По приезде в столицу Португалии Сервантес оказался свидетелем очень большого местного праздника с участием целого флота кораблей, тесно расположившихся в широком устье полноводного здесь Тахо. Как внимательный и восторженный наблюдатель этого замечательного пейзажа, он очень ярко передал его красоту в своем последнем романе «Странствия Персилеса и Сихисмунды». В полюбившемся ему Лиссабоне Мигель находился до начала зимы, надеясь разрешить при дворе остававшиеся подвешенными столь важные для него и семьи вопросы погашения ссуды за его выкуп и получение должности на королевской службе. Вместе с огромным числом таких же просителей Сервантес все это время безуспешно пытался добиться удовлетворения его законных прошений. Осознав, что на успешный исход его обращений рассчитывать было бессмысленно, он решил возвращаться в Кастилию.

17 февраля 1582 г. Мигель уже снова был в Мадриде. Некоторые исследователи, ссылаясь на ряд эпизодов его новелл «Лисенсиат Видриера» и «Высокородная судомойка», считают, что на пути из Лиссабона он останавливался для продолжения курса обучения при известном университете города Саламанка, но их доводы не представляются достаточно убедительными. Вскоре после возвращения в столицу Сервантес решает снова попробовать найти себе работу в одном из государственных учреждений империи в ее американских колониях, что он пытался уже делать раньше, в том числе когда был в португальской столице. С этой целью он направляет свое прошение в адрес члена королевского Совета по делам Индий Антонио де Эрасо, который находился в Лиссабоне.

В своем обращении к нему проситель сообщает, что данные ранее обещания со стороны секретаря этого Совета сеньора Бальмаседа предоставить ему должность в колониях после продолжительного ожидания выполнить оказалось невозможно в силу их отсутствия. Он далее просил де Эрасо помочь ему в данном деле. Этот высокопоставленный чиновник согласился пойти навстречу Сервантесу, но в итоге его поддержка тоже не сработала ни в отношении места в колониях, ни в самом Мадриде. На последний вариант Мигель тоже бы согласился, если бы первый и более для него предпочтительный не получился. Однако в итоге ни один из них не сработал. Столкнувшись с этим двойным отказом, огорченный и разочарованный герой-инвалид Лепанто решил оставить свои многочисленные и безрезультатные попытки получить положенную ему по его статусу бывшего солдата и пленника помощь короля и сосредоточиться на малоденежном, но очень для него увлекательном занятии литературным творчеством.

14. «Галатея» – первый роман Сервантеса

Исходя из такого изменения в планах устройства своей жизни, Сервантес возобновляет, расширяет и значительно активизирует связи с миром литературы Мадрида и в первую очередь со своими друзьями на этом поприще. Самым близким или, как он его сам называл, «старым и настоящим другом» у него оставался поэт Педро Лаинес. Помимо чисто общих литературных интересов их сближало также совместное пребывание в Италии, которое вызывало у обоих массу увлекательных воспоминаний и рассказов. Теперь в Мадриде Педро работал в должности официального цензора короны. Среди других близких ему литераторов Сервантес посещает в Алкала другого поэта Франсиско де Фигероа, стихи которого тоже очень любил и ценил. Тесные связи он поддерживает также со стихотворцами-лириками Монтальво, Падилья, Руфо, Варгасом Манрике и Лопесом Мальдонадо, которые тогда пользовались большой популярностью у любителей поэзии как продолжатели традиции и стиля их классических предшественников Гарсиласо и Эррера. Следуя пасторальному жанру, созданному итальянскими поэтами и писателями еще на заре Возрождения, современники Сервантеса и он сам продолжали придумывать разнообразные сюжетные мотивы, связанные со страданиями любящих друг друга молодых людей по самым разным причинам на время разделенных одна от другого, отчаянием одного из отвергнутых влюбленных, джентльменским соперничеством двух юношей, страдающих из-за любви к одной и той же девушке и т. д. Все такие и подобные им любовные перипетии с их высокими чувствами, восторженными радостями, горькими переживаниями и безупречной моралью всегда разворачиваются на лоне великолепных картин природы с ее неизменной чарующей красотой и врачующим спокойствием вне каких-либо неблагоприятных изменений погоды со всегда цветущей весной.

Книги такого буколического жанра публиковались друзьями Сервантеса в то время довольно активно, и наш герой писал для некоторых из них, как было тогда заведено, восхваляющие сонеты. Они со своей стороны отвечали ему собственными поэтическими подарками, которые он включил в свой первый роман «Галатея», над которым работал с перерывами уже некоторое время. Размещение подобных восхваляющих автора стихов на первых страницах его нового произведения практиковалось в ту пору как между хорошо знакомыми друг с другом литераторами, так и между совсем лично не встречавшимися сочинителями. Это было своего рода формой связи между участниками литературного творчества, объединявшей их в свой собственный профессиональный мир.

Становясь частью этого мира, Сервантес хотел своей первой книгой выйти на литературное поприще в ногу с тем жанром и стилем, которые тогда были модны и популярны, то есть пасторалью. Таким его произведением стала «Галатея». Возможно, отдельные ее эпизоды он начал писать еще в Италии и даже в алжирском плену, но в основном он занимался этой книгой в 1582–1583 гг, уже находясь в Мадриде. По всей вероятности, как только еще начинающий автор, Сервантес показывал свою рукопись своим друзьям по цеху, желая узнать их мнение, поскольку они уже издавали свои работы, имели в этой области опыт, и их суждение было ему важно для внесения возможных поправок или изменений в подготовленный вариант. Консультировался он и с официальным королевским цензором Грасианом Дантиско, который был очень начитанным человеком и по своему должностному положению был прекрасно осведомлен о литературных делах в Испании.

Одним из тех, чье мнение для него было тоже очень значимо в силу его высокого положения на королевской службе и высокой образованности, был Антонио де Эрасо – тот член Совета по делам Индий в Лиссабоне, к которому автор обращался с письмом о содействии в получении должности в одной из американских колоний. В конце этого обращения, отправленного в феврале 1582 г, он писал среди прочего и следующее: «В настоящее время я занимаюсь написанием «Галатеи» – той самой книги, о работе над которой я Вам говорил. Поскольку она сейчас несколько продвинулась, буду целовать Вам руки при получении тех Ваших исправлений и поправок, которые я бы не смог сделать сам».

Эти шаги по подготовке книги в свет в эпоху Сервантеса были лишь скромным началом целого очень непростого процесса прохождения серии официальных решений на ее довольно сложном пути к появлению в книжных магазинах. Прежде всего уже написанное произведение должно было получить милостивое благословение самого короля. Вслед за этим следовало обращаться за оформлением государственного документа, который предоставлял автору привилегию, или льготу, на публикацию его труда, как правило, сохранявшую силу на протяжении десяти лет. Следующим шагом являлось получение одобрения на утверждение книги к печати со стороны ученого специалиста, назначавшегося Королевским советом, для установления ее приемлемости с точки зрения общественной гражданской морали. Другими словами, книга должна была пройти государственную цензуру, после одобрения которой она подлежала получению разрешения со стороны религиозных властей. Его выдавал викарий, то есть высшее духовное лицо того города, где книгу собирались печатать. После преодоления данного препятствия ей предстояло получить одобрение со стороны того же самого викария или назначенного им духовного лица, что, по существу, означало прохождение религиозной цензуры. Только после успешного прохождения этих бюрократических барьеров счастливый автор мог начинать подыскивать себе издателя.

В качестве издателя своего первого большого литературного детища Сервантес выбрал книготорговца Бласа де Роблеса, тоже происходившего из Алкала-де-Энарес. 14 июня 1584 г. Сервантес заключает с ним договор о продаже ему своих авторских прав за сто двадцать дукатов на «книгу в прозе и стихах, в которой содержатся Шесть книг Галатеи, которые он сочинил на нашем кастильском языке». Предложенная издателем сумма за книгу начинающего автора была вполне достойной.

Заключив договор об издании «Галатеи», Мигель приступил к другому важному этапу в обеспечении ее успеха и престижа, как это было тогда принято: нахождению влиятельного и высокопоставленного патрона, под покровительством которого это произведение должно было выйти в свет. Свидетельство такого патронажа должно было открывать выходившую книгу, а в обмен на это осчастливленный подобным образом автор должен был поместить в самом начале произведения на главном месте собственное хвалебное и, как правило, откровенно льстивое посвящение своему меценату с цветистым описанием всех его заслуг, достижений и достоинств, а также с изобильным выражением в его адрес чрезвычайной благодарности за оказанную высокую любезность. Почти неизменно такое пышное благодарственное излияние чувств в адрес благодетеля автор заканчивал невероятно сильными словами собственного самоунижения перед лицом почти обожествляемой фигуры мецената. Так, например, в конце своего посвящения графу де Лемос за его патронаж второго тома «Дон Кихота» Сервантес называет себя «слугой» его превосходительства, «целующего Ваши руки и ноги». В случае друга Мигеля Хуана Руфо, который получил в качестве патрона своей книги «Аустриада» самого Филиппа II, король ответил на полное красивых слов и лести сделанное ему посвящение наградой в пятьсот золотых эскудо, то есть суммой равной той, за которую был выкуплен из плена сам Сервантес.

В качестве своего мецената для «Галатеи» автор выбрал молодого и еще не обладавшего высоким положением или влиянием Асканио Колонна. С этим человеком, который был сыном генерала Антонио Колонна, под знаменами которого Сервантес воевал против турок и к которому испытывал большое уважение, граничившее с пиететом, он познакомился в Риме, когда служил постельничим у кардинала Аквавита и часто встречался с этим его другом. Ко времени подготовки «Галатеи» к печати Асканио Колонна находился в родном городе ее автора в качестве епископа собора Святой Софии. Однако уже несколько лет спустя он станет вице-королем Арагона, а затем получит пурпурную мантию кардинала. Возможно, выбирая патронаж этого епископа, молодой автор в определенной мере рисковал несколько легким весом влияния своего мецената, но в этом он мог руководствоваться или своим чутьем, или данью огромного уважения к его отцу. Однако в любом случае он не ошибся.

После получения в феврале 1584 г. одобрения на выход «Галатеи» в свет со стороны цензора Дантиско и затем королевской привилегии за подписью Эрасо летом того же года она была передана в типографию родного города автора Алкала, а осенью Сервантес написал для нее посвящение по согласованию со своим меценатом. В марте 1585 г. «Галатея» – первое крупное произведение Сервантеса к его непередаваемой радости легло на книжную полку магазина Бласа де Роблеса в городе, где родился ее автор. Она вышла под названием «Первая часть Галатеи, разделенной на шесть книг». При оформлении в этой связи соответствующего документа Сервантес свидетельствовал, что он «эту книгу раньше не публиковал, но и больше не хотел хранить ее у себя». Теперь Мигель де Сервантес как состоявшийся автор вышел на литературную арену и на встречу со своими читателями.

15. Первые театральные опыты Сервантеса

Несмотря на большие надежды, которые Сервантес возлагал на «Галатею» с точки зрения обретения славы и приличного дохода, его этот самый первый и довольно трудоемкий роман не принес ему ни того, ни другого. Конечно же, ее автор не мог не испытывать в этой связи глубокого разочарования результатами своего продолжительного труда перед лицом тех иллюзий, которые, как всякий начинающий автор, он строил себе, работая над своим первым крупным серьезным произведением. Пережив эти огорчения, Мигель должен был снова вернуться к прозе дня и снова искать пути финансового поддержания семьи, которая продолжала жить в нужде. Его родители практически не имели собственного дохода, старшая сестра с дочерью благодаря портняжному делу и поддержке богатых мужчин жила довольно прилично. Младшая Магдалена переживала проблемы с поклонниками и даже была вынуждена сдавать в ломбард некоторые из своих вещей. Брат Родриго продолжал солдатскую службу и после участия в успешной кампании за возвращение в лоно объединенного королевства Азорских островов получил звание прапорщика, но, находясь вне столицы, с семьей в Мадриде теперь почти не общался.

Победа на Азорах в 1583 г. была торжественно отмечена праздничными шествиями, парадами и народными гуляньями по всей территории Испании и Португалии. Столица двух королевств в свою очередь сделала все для того, чтобы это большое достижение короны было отпраздновано широко, ярко и богато. Среди прочих других развлечений для публики в нем было дано необычно много театральных представлений. В их проведении с большим энтузиазмом принял участие в качестве автора пьес и сам Сервантес, который в ту пору уже заканчивал трудиться над «Галатеей». Конечно, он делал это не без денежного интереса, видя в таком авторстве возможность заработать какие-то деньги для помощи своей бедствующей семье. Однако главным стимулом в его обращении к написанию пьес был все-таки его неизбывный интерес к театральному искусству, который, как отмечалось выше, пробудился у него еще в детстве. Об этом влечении к театру Сервантес говорит неоднократно в своих произведениях, в том числе и голосом Дон Кихота: «Я стал страстным поклонником театрального искусства еще мальчиком, а в юности мои глаза не упускали театральные труппы из поля своего зрения».

В те времена испанский театр только начинал становиться на твердые подмостки. Существовавшие ранее бродячие труппы актеров, в том числе столь любимый Мигелем крошечный коллектив Ла Руэды, не имели постоянного помещения или даже города своей прописки, перебираясь со своими жалкими костюмами с площади на площадь и из города в город в поисках зрителей и заработка. Однако это положение стало понемногу меняться, и уже в 1578–1582 гг. с помощью итальянских актеров в Мадриде появилось два постоянных театра. В свою очередь, в эти же годы такие другие крупные города страны, как Севилья, Вальядолид, Толедо, Гранада и Сарагоса, тоже начинают открывать или готовить у себя пока еще совсем скромные постоянные театральные помещения.

Почти везде они представляли собой дворы без крыши, расположенные между двумя стенами домов, которые были отгорожены боковыми рядами скамеек под их закрытыми решетками окнами, и с задним планом, над которым был подвешен балкон, называвшийся галеркой. Привилегированная публика рассаживалась по бокам, на галерке устраивались женщины скромного достатка, а собственно сам двор занимал простой городской народ. Сцена состояла из деревянного щита примерно в семь метров длины и четыре метра ширины, поднятого на около двух метров над землей и упиравшегося в торец, образованный стеной дома. Эти подмостки и назывались «театром». Открывавшиеся окна и двери дома служили для актеров входом на сцену и выходом с нее.

Сценической техники не существовало, а мебель и прочие реквизиты были в большинстве своем чисто символическими. Директор – импресарио трупп, которых мы сегодня назвали бы продюсерами, постоянно меняли представляемый репертуар и совершенно произвольно по собственному усмотрению и вкусу производили изменения в авторском тексте. Сочинители произведений для сцены не имели никакого права вмешиваться в «новаторские улучшения» со стороны директора-постановщика. Продав ему свое детище, они теряли на него все права и были вынуждены просто беспомощно наблюдать за проводимыми над ними безжалостными операциями.

По своим жанрам пьесы, которые сочинялись тогда в стихах, представляли собой комедии, драмы и интермедии. Со сцены можно было услышать также пение, и на ней могли исполняться танцы с соответствующим музыкальным сопровождением или необходимыми шумовыми эффектами. Никаких установленных сценических норм или канонов пока еще не существовало, и каждый автор писал выбранную для постановки историю совершенно свободно и лишь в какой-то мере мог следовать существовавшим классическим примерам.

Влюбленный в театральное искусство Сервантес, включившись в написание пьес для праздничных торжеств в Мадриде по случаю присоединения Азорских островов к короне, уже в середине 1583 г, когда основная работа над «Галатеей» была завершена, начинает с нарастающей активностью заниматься работой для театра. Сам тот факт, что труд автора пьес тогда оплачивался довольно скромно, а сами пьесы оставались на сцене очень короткое время и затем в большинстве случаев просто канули в Лету, лишь подтверждает суждение о том, что для нашего героя почти полный переход на театральное поприще был настоящим порывом души и объяснялся его глубокой внутренней тягой к данному виду творчества. В дополнение к этому можно упомянуть, что оплата труда авторов пьес была не только скромной, но иногда выплачивалась с большими задержками. Сорок эскудо, которые Сервантес получил в 1585 г. за две свои пьесы «Константинопольский пленник» и «Смущенная особа» (оба произведения оказались потом утерянными), были вполне приличной суммой.

Резкая перемена литературного направления требовала от Мигеля расширения его знаний по театральной классике, а также по работам его других предшественников и современников. Параллельно с этими усилиями он должен был расширить и углубить свои, в том числе личные, связи с действовавшими театральными труппами, их директорами и авторами пьес, о которых он оставил свои многочисленные описания в целом ряде своих последующих произведений. В их числе можно упомянуть «Беседу двух собак», «Дон Кихота», «Лиценциат Видриера», «Путешествие на Парнас» и пролог к «Восьми пьесам».

При этом Сервантес должен был также внимательно следить за той расширявшейся эволюцией, которую переживал современный ему испанский театр как в его постепенной чисто физической метаморфозе в качестве зрительного пространства со всеми его усложнявшимися различными атрибутами, так и в самом характере сочинения пьес с учетом сюжетных тем, числа и типов действующих персонажей, выбора исторической эпохи, времени и продолжительности действия, а также в целом ряде других аспектов. Для того чтобы быть принятым в качестве автора в мир театра, Сервантес в дополнение ко всему этому должен был заручиться помощью таких его профессионалов, которые бы смогли помочь ему получить доступ к дворовым театрам Мадрида. В ту пору каждый город, где имелся театр, пока еще жил своей закрытой внутренней театральной жизнью без связи или взаимодействия с другими. По этим причинам начинающий автор был обречен на поиск таких профессионалов и театров там, где он жил и творил.

В случае Сервантеса явилось два таких посредника. Первым из них был упоминавшийся ранее Алонсо Хетино де Гусман – тот добрый друг его семьи, который был танцовщиком в труппе Лопе де Руэда, а затем устроителем праздничных украшений в Мадриде, опубликовавшим первые стихи Мигеля в честь рождения инфанты, и помогавший его матери в сборе средств на выкуп нашего героя из плена. Именно этот замечательный человек сыграл важную роль в открытии первого постоянного театра в испанской столице под названием Корраль де ла Крус, и он же помог Сервантесу войти в двери театральных профессионалов для обеспечения постановок его пьес. Вторым посредником стал еще один многолетний друг семьи Сервантесов по имени Томас Гутьеррес, который был профессиональным актером, впоследствии очень близко подружившимся с самим Мигелем.

Новый драматург оказался довольно плодовитым автором и написал несколько десятков пьес, большая часть которых до нас не дошла. Качество театральных произведений Сервантеса оценивается по-разному хотя те из них, которые сохранились, не всегда могут рассматриваться написанными им оригиналами, поскольку они могли быть в немалой степени, как это в ту эпоху обыкновенно происходило, «исправлены» или «улучшены» их постановщиками. Тем не менее и сам автор, и его последующие критики отмечали определенные новшества и достоинства, которые затем были использованы другими драматургами. Так устами одного из персонажей в «Путешествии на Парнас» и в «Приложении к Путешествию на Парнас» в ответ на вопрос к автору о его любви к театру и сочинению пьес ответ был следующим: пьес я «написал много и, если бы они были не моими, то мне бы представлялись заслуживающими похвал, как это было в случае с «Алжирским пленником», «Осадой Нумансии», «Великой султаншей», «Морским сражением», «Иерусалимом», «Амарантом, или Майским цветком», «Влюбленным лесом», «Единственной», «Странной Арсиной» и многими другими, которых я не помню. Однако та, что я ценю больше всего, и которая была и остается для меня особенно дорогой, называется «Смущенная особа», и ее можно спокойно выделить как хорошую среди лучших из многочисленных показанных пьес плаща и кинжала».

Оценивая свой собственный вклад в искусство создания пьес в прологе к «Восьми пьесам», Сервантес высказывается об этом так: «Я здесь говорю правду, и на этот счет мне не нужно возражать, хотя в этом я несколько выхожу за рамки скромности: театры Мадрида видели постановки сочиненного мною «Алжирского пленника», а также «Осаду Нумансии» и «Морское сражение», в которых я дерзнул сократить действие пьес от пяти до трех дней; я показал или, лучше сказать, стал первым, кто раскрыл в пьесах сокрытые в душе образы и мысли, выведя их нравственные фигуры на театральную сцену под общие и восторженные аплодисменты зрителей; в то время я написал двадцать или тридцать пьес, и все они были приняты без того, чтобы в них бросали жертвенные огурцы или другие метательные снаряды; они прошли свой путь без освистывания, криков или беспорядков».

Хотя вышеупомянутые Сервантесом его новшества в написании пьес могут оспариваться некоторыми историками театра со ссылками на их введение в практику в других городах или странах до него, следует при этом учитывать, что здесь автор говорит о делах в своем мадридском театре, а это в любом случае является его личным новаторским вкладом в драматическое искусство, чем он мог заслуженно гордиться. Он также с полным основанием мог поставить себе в заслугу и другое введенное им новшество в этой области, как он это сделал в «Алжирском пленнике»: представлять на сцене события своего сегодняшнего дня на основании его собственного биографического опыта, его личной судьбы и связанных с ней именно его жизненных переживаний, чувств, эмоций и оценок постигших его реальных перипетий. Он даже усиливает эту личностную подлинность рисуемых сюжетов и образов тем, что наделяет некоторых из своих персонажей их реальными ролями и фамилиями. Так, например, рассказывая о своем опыте пленного испанца в Алжире, автор описывает среди прочего волнения, пережитые его героем, то есть фактически им самим, при прибытии из Испании монахов-посредников для его выкупа, появление среди действующих лиц пленного солдата под его собственной фамилией Сааведра и даже его хозяина губернатора Хасана Ага.

Театральные историки и критики нашли немало «недостатков» или «слабых мест» в сохранившихся до наших дней пьесах Сервантеса, но такая критика исходит из более совершенных позиций, достигнутых драматургами более позднего времени, пусть даже 15–20 годами позже, когда начался Золотой век испанского театра с рождением «новой комедии», воплощенной ее блистательным основателем и ярчайшим представителем в лице феноменального Лопе де Вега вместе с последовавшей за ним целой мощной плеядой замечательных драматургов – Тирео де Молина, Руис де Аларкон, Гильен де Кастро, Монтальбан, Кальдерон де ла Барка и других. Действительно, пьесы некоторых из этих авторов в отличие от театральных сочинений Сервантеса сохраняют свою непреходящую ценность и в наше время, пользуясь зрительским успехом на всех континентах. Однако наш герой тоже внес в театральное искусство свой собственный, хотя и скромный, вклад: его гений ждал своего неоспоримого трона на другой сцене.

16. Любовная авантюра и загадочный брак героя Лепанто

В период завершения продолжительной работы над «Галатеей» во второй половине 1583 г. Сервантесу уже было тридцать шесть лет, но он еще оставался неженатым мужчиной. О его любовных увлечениях до этого времени нам ничего не известно, а первая авантюра такого рода, которая стала достоянием истории, произошла с ним в Мадриде в осенние месяцы упомянутого года. Женщину, с которой его свела судьба в то время, звали Ана Вильяфранка, известную также как просто Ана Франка. Она была дочерью торговца шерстяными тканями, родилась в Мадриде и еще совсем молодой девушкой стала работать у своей тети. После смерти последней Ана получила от нее наследство в размере ста дукатов на устройство своей жизни и в возрасте всего шестнадцати лет вышла замуж за неграмотного торговца из Астурии, а довольно скоро с помощью каких-то покровителей новая семья уже смогла приобрести собственный дом. Вслед за этим важным приобретением муж Аны купил в Мадриде таверну, которая стала пользоваться популярностью среди литераторов и актеров, где сама хозяйка обслуживала клиентов, продавая им вино.

По всей вероятности, Мигель познакомился с ней в этом же питейном заведении, и их связь продолжалась по крайней мере несколько месяцев. Завершилась она рождением их дочери, которую назвали Изабель. Сам он нигде никогда не упоминал об этой своей пассии, а совместного ребенка официально признал только после смерти мужа Аны через несколько лет и дал девочке свою фамилию. Осталось неизвестно, знал ли законный муж Аны об этой ее связи и как была воспринята им вся эта история, в том числе и рождение внебрачного ребенка.

В ходе тех же самых месяцев ушел из жизни близкий друг и товарищ Мигеля Педро Лаинес, которого он высоко ценил как талантливого поэта. Уже довольно пожилая вдова покойного Хуана Гаетан переехала после смерти мужа в свое родное небольшое поселение Эскивиас. Не дождавшись даже истечения годового срока траура, она поспешно вышла снова замуж за двадцатилетнего сына коммерсанта из Бургоса. Лаинес оставил своей жене неплохое наследство, которое позволяло ей комфортно жить со своим новым мужем. В качестве одного из пунктов своего завещания он просил Хуану опубликовать его сборник стихов «Кансионеро» и еще один том его прозы. Выполняя волю поэта, его вдова, не имея в этих вопросах никакого опыта, решила обратиться за помощью к Сервантесу как другу семьи, который тогда заканчивал последние бюрократические и технические приготовления к опубликованию своей «Галатеи». В ответ на просьбу Хуаны, с которой у него сохранятся прекрасные дружеские отношения до самой его смерти, Мигель направился в ее поселение Эскивиас, которое находится между Мадридом и Толедо примерно в тридцати километрах от каждого из них.

В ответ на просьбу Хуаны Мигель оставляет Мадрид и Ану Франк в середине сентября и приезжает в Эскивиас, где близко знакомится с рукописями своего покойного друга, дает его вдове необходимые советы, а уже 22 сентября она заключает договор с адвокатом о поиске нужного редактора для подготовки рукописей покойного мужа к печати. Однако, несмотря на эти усилия, найти книготорговца, который бы взял на себя подготовку к печати книги стихов ушедшего из жизни поэта, так и не нашлось.

Находясь в Эскивиасе, Сервантес познакомился с одной молодой местной девушкой по имени Каталина де Паласиос, дом которой находился неподалеку от жилища Хуаны. В это время обе женщины стали подругами, чему способствовало также их положение потерявших соответственно мужа и отца особ. Каталина была еще облачена в траурные одежды в память о недавно ушедшем отце и очень занята хлопотами по устройству наследства семьи в виде нескольких оливковых и виноградных участков, а также ряда домов в Толедо и его пригородах, которые отец оставил в довольно неустроенном состоянии. Каталине приходилось оказывать помощь своей матери и заботиться о своих двух младших братьях, находившихся теперь еще под опекой ее дяди, служившего в местном приходе священником.

Мигель быстро обратил внимание на эту совсем молодую девушку в трауре и очень скоро сделал ей предложение выйти за него замуж. 12 декабря того же 1584 г. состоялась их свадьба, на которой венчание осуществлял дядя новобрачной. Ей тогда еще не было двадцати лет, а Сервантесу было уже тридцать семь. Данное торжественное и чрезвычайно важное в жизни вступающих в брак людей событие в случае Мигеля и Каталины прошло довольно скромно без обычного большого празднования. Со стороны семейства Мигеля на его свадьбе не было ни одного человека, хотя его родственники в Мадриде были отделены от Эскивиаса всего несколькими десятками километров пути. Это обстоятельство представляется странным, хотя оно может быть связано со спешностью женитьбы или нездоровьем уже старых родителей жениха, но с другой стороны, не находится веского аргумента для оправдания отсутствия на ней его двух проживавших тогда в Мадриде сестер.

Этот молниеносный и совершенно неожиданный брак Сервантеса стал еще одним из целого ряда других загадочных эпизодов его насыщенной необыкновенными событиями жизни, вызвавшим немало вопросов, догадок, разных надуманных и неубедительных объяснений со стороны его многочисленных исследователей-сервантистов. Некоторые из них, например, полагают, что Мигель рассчитывал этим браком улучшить свое плохое материальное положение. Да, действительно, список приданого невесты мог рассматриваться как довольно внушительный на фоне его практически полного безденежья и отсутствия собственности. Вместе с Каталиной он получил несколько оливковых участков и виноградников, различные предметы мебели, четыре улья, сорок пять кур и цыплят во главе с одним петухом. Однако все это хозяйство находилось в запущенном состоянии и к тому же было обременено долгами, после выплаты которых у семьи осталось около шестисот дукатов, что представляло собой неплохую сумму, но не ту, которая бы побудила Сервантеса жениться на Каталине только по этой причине.

Был ли это с его стороны просто импульсивный опрометчивый шаг или желание использовать возникшую возможность еще больше укрепить свой статус подлинного христианина соединением со старым кастильским родом, как считают некоторые исследователи, мы не знаем. Среди других домыслов и предположений упоминаются: желание Мигеля удалиться от своей любовницы Аны Франк, которая уже ждала их общего ребенка и скоро родит дочь; стремление Каталины поскорее выйти замуж, чтобы не остаться одинокой, и поэтому соответственно ее воздействие на поэта из Мадрида или его слава героя Лепанто вместе с его растущей известностью столичного литератора; разочарование Сервантеса в его литературной карьере и его обида на отказ двора оказать ему помощь для погашения ссуд на выкуп из плена. Довод тех, кто объясняет этот неожиданный брак ударом любовной молнии, опровергается тем фактом, что довольно скоро после свадьбы Мигель оставит семейный очаг, и у него никогда не будет общих детей с Каталиной. Возможно, такой важный жизненный шаг был вызван сразу несколькими причинами, но теперь о них мы можем только строить разные догадки.

В период пребывания в Эскивиасе в сентябре – декабре 1584 г. Сервантес несколько раз выезжал в Алкала, где печаталась его «Галатея», для обсуждения с ее издателем-книготорговцем де Роблесом связанных с этим рабочих вопросов. Там же он не мог не встречаться с тогдашним епископом при местном храме Асканио Колонна, который выступил в качестве патрона этого его первого романа и посвящением которому открывалось данное произведение. В монастыре Алкала продолжала свою монашескую жизнь сестра Мигеля Луиза, которую, находясь в городе, он, конечно же, не мог не посетить после нескольких лет разлуки.

После свадьбы Сервантес вместе с Каталиной стал жить в доме его тещи и довольно скоро начал помогать ей в постепенном налаживании хозяйства, оставленного ей мужем. По сравнению с бурлящим активностью Мадридом жизнь в Эскивиасе была тихой и спокойной, но для пытливого ума Мигеля, привыкшего к столичной суете с ее театрами, к встречам с поэтами, писателями и просто друзьями, она казалась бы довольно скучноватой, если бы он ограничивался только хозяйственными заботами. Однако творческие планы не оставляли его и здесь, в захолустном городке. Именно в Эскивиасе Сервантес стал писать и закончил пьесу «Смущенная особа», которую ценил больше всех своих драматических работ, а также «Константинопольского пленника и смерть Селима». Уже в феврале 1585 г, то есть менее двух месяцев после свадьбы, он отправляется в столицу, где в литературном обществе под названием «Духовный сад» его празднично чествуют как одного из наиболее известных кастильских поэтов. Менее месяца спустя он совершает новую поездку в Мадрид с целью продать эти готовые пьесы, что ему и удалось сделать 12 марта успешным заключением соответствующего контракта с директором театра Гаспаром де Поррес и получить за них двести сорок эскудо. Всего лишь несколько дней спустя на книжные полки магазина де Роблеса в Алкала ложится первое напечатанное и трудоемкое детище Сервантеса «Галатея».

Наверное, нетрудно себе представить, какие острые чувства радости и восторга вызвало это событие у ее автора, какие большие надежды он возлагал на ее успех у читателей и связанные с ним возможности на улучшение своего материального положения вместе с более далеко идущими перспективами новых творческих дерзаний. Несмотря на то что «Галатея» была написана в традиционном жанре пасторального романа и в целом ряде аспектов явилась подражанием известному произведению Монтемайора «Диана», она все-таки пользовалась некоторой популярностью, что доказывали ее переиздание пять лет спустя и выход в свет во французском переводе в 1611 г. Интересно в этой связи отметить, что во Франции «Галатея» стала более популярной, чем у себя на родине: многие французские ценители перечитывали роман по многу раз и запоминали наизусть особенно понравившиеся им страницы. Сервантес, который всегда заранее испытывал страх перед возможной неблагоприятной реакцией зрителей или читателей его новых произведений, неоднократно писал об этом в некоторых из прологов к ним, отмечая, в частности, что «суждение толпы опасно и почти всегда страдает от заблуждений».

Пройдет несколько лет, и сам автор изменит свое отношение к жанру пасторали вообще и к собственной «Галатее» в частности, хотя уже при ее выходе и даже в последующий период он не раз обещал читателям написать ее вторую часть, но так этого и не сделал. Вот, например, как он оценивает ее словами приходского священника в «Дон Кихоте», когда тот с участием парикмахера разбирает библиотеку главного героя с целью ее очищения от недостойных книг и преданию их сжиганию на костре: «Вот уже много лет Сервантес является моим большим другом, и я знаю, что он лучше подготовлен в неудачах, нежели в стихах. В этой книге есть что-то от благих намерений; она что-то предлагает, но не делает никаких заключений: нужно подождать ее вторую часть, которую он обещал…»

В новелле «Беседа собак» писатель вкладывает свои слова в одну из них по имени Берганса, когда та с большой иронией отзывается о книгах, которые, «рассказывая о пастухах и пастушках, говорят, что они проводили всю жизнь, играя на свирелях, дудках, рабелях и волынках». Вспоминая о своей работе в качестве охранника стад коров у пастухов, она говорит, что они пели «не нежными, звонкими и приятными, а хриплыми голосами, которые и в одиночку, и вместе не пели, а кричали или скрипели». Давая общую оценку этому жанру, Сервантес снова через Бергансу говорит: «все такие книги – это надуманные и хорошо написанные фантазии для развлечения бездельников, в которых нет никакой правды». Если автор и обещал написать вторую часть «Галатеи», то, судя по приведенным высказываниям, он имел, видимо, в виду сатиру на первую. Те современные читатели, которые приступают к чтению этой пасторали, довольно быстро начинают испытывать утомляющую скуку от монотонности, сюжетной медлительности и надуманности, а также общего затянутого характера искусственного повествования. Она была плодом той эпохи, была предназначена для читателей того времени, отвечала их вкусам и по действовавшим литературным стандартам пользовалась тогда у них заслуженной, хотя и не особенно широкой популярностью. Это совершенно не то, что мы понимаем под Сервантесом и его гением, да и сам он, как мы видели выше, мужественно и далеко от нее дистанцировался.

Вскоре за выходом в свет «Галатеи» в Мадриде состоялась премьера «Смущенной особы». Это произошло на Пасху того же 1585 года. Судя по той высокой оценке, которую автор решительно высказывал о ней как «хорошей из лучших поставленных пьес плаща и кинжала», можно предполагать, что данная пьеса увенчалась успехом у зрителей и критиков, хотя он, видимо, был не особенно большим, так как после ее показа Сервантес прекратил на какое-то время литературную деятельность и ничего не публиковал в последующие двадцать лет вплоть до выхода в свет первого тома гениального «Дон Кихота» в 1605 году. Может быть, что этому было немало других причин, но определенное неудовлетворение не очень большим успехом «Галатеи» и «Смущенной особы» внесло в это радикальное и неожиданно резкое решение свой вклад и явилось той последней каплей, которая переполнила чашу жизненных, бытовых и литературных разочарований нашего героя, который нуждался в длительной творческой паузе.

Среди различных дел и хлопот, которыми Сервантесу пришлось в эти месяцы заниматься в Мадриде, были и связанные с семейными делами. Где-то в начале года ему нужно было явиться в столицу для представления Каталины своей семье, а в июне приезжать на похороны отца. Родриго Сервантес скончался 13 июня в возрасте семидесяти пяти лет, что в ту эпоху считалось очень преклонным возрастом. Ему удалось прожить так долго, несмотря на болезни, инвалидность и множество жизненных проблем и неурядиц в условиях неизбывной бедности, острой нужды и бесконечных долгов. Он ушел из жизни по-прежнему бедным, но без оставленных семье долгов, хотя оставлять по наследству у него практически ничего не было. Согласно завещанию, которое он продиктовал 8 июня, то есть за пять дней до кончины, его исполнителями назначались его жена Леонор де Кортинас и мать жены Мигеля Каталины Каталина Паласиос. Такой жест со стороны главы семейства свидетельствовал о добрых и доверительных отношениях, которые тогда сложились между этими родственниками.

Мигель и его жена Каталина присутствовали на похоронах Родриго Сервантеса, а затем вернулись к себе в Эскивиас, где он пробыл до конца июля. 1 августа писатель снова приезжает в столицу для подписания в качестве свидетеля документа о задолженности перед кредитором Инесы Осорио, которая была женой друга Сервантеса и известного актера Херонимо Веласкеса. В то время его дочь Элена была любовницей успешно начинавшего свою головокружительную карьеру драматурга двадцатилетнего Лопе де Вега. Именно в доме Веласкеса Сервантес и Лопе тогда познакомились друг с другом, но их отношения никогда не будут близкими. Отдавая дань блестящему таланту восходящей звезды сцены, наш герой включил его имя в перечень ценимых им поэтов, который фигурировал в «Песне Калиопеи», вошедшей в «Галатею».

Однако со временем, и по мере того как расцветал талант Лопе де Вега и расширялась его невероятно высокая популярность как в Испании, так и в других странах, их отношения приобретали все более сложный и совсем не однозначный характер. Сам Сервантес с самого начала признал и высоко оценил талант этого молодого драматурга, который был тогда почти вдвое моложе его. Об этом говорят сами факты лестного упоминания о его таланте в «Галатее», «Путешествии на Парнас» и «Осторожной опекунше». Вместе с тем некоторые из них высказываются с определенной сдержанностью и даже двусмысленно, как, например, в последней из этих работ, где словами одного из персонажей автор называет работы де Вега «хорошими или кажущимися такими». Он был хорошо осведомлен о его моральной распущенности и с большой долей скептицизма отзывался о его поведении, что у очень наблюдательного Мигеля порождало ощутимое чувство антипатии к невероятно успешному драматургу, что, возможно, было связано и с определенной долей зависти к его таланту и популярности как к автору пьес. Со своей стороны Лопе не свидетельствовал своими высказываниями большого уважения к своему старшему коллеге по цеху, а когда говорил о его таланте, то высказывал свою похвалу с прозрачной неискренностью и неохотой, и как бы под принуждением.

Несмотря на то что на данном этапе жизни наш герой проживает большую часть времени в Эскивиасе, его поездки в Мадрид и в другие города становятся более частыми, но они почти всегда теперь не связаны с литературой. Их главная цель состоит в ведении разных финансовых или коммерческих дел, что в отношении такого страстного литератора, как Сервантес, создает впечатление, что творческие музы будто покинули его или он решил с ними расстаться сам.

В эти месяцы Испания переживает серьезное ухудшение отношений с Англией, которая, явно провоцируя растущий между ними конфликт, стала более активно поддерживать голландских повстанцев-протестантов в их борьбе против Филиппа II. Свидетельством преднамеренного обострения этого конфликта со стороны Лондона стали и унизительные для Испании рейды Фрэнсиса Дрейка на ее порты, наводившие ужас на их беззащитных жителей. Ситуация становится настолько нетерпимой для Мадрида, что король принимает решение вернуться к планам подготовки крупной флотилии для совершения разгромного рейда на сам коварный Альбион с целью заставить его подчиниться Испании. Этот проект был представлен императору за три года до этого, после нанесения поражения повстанцам на Азорских островах руководителем тогдашней экспедиции Альваро де Басаном. Реализация этого плана по созданию Непобедимой армады непосредственно затронет судьбу героя Лепанто и сделает ее прямым участником другого испанского гения в лице Лопе де Вега.

Помимо его серьезного вовлечения в возросшую государственную активность по подготовке морского похода на Британские острова сам Мадрид переживал собственные бурные времена. После двадцати трех лет напряженных работ завершалось строительство собственного памятника, рабочего дворца и места захоронения самого императора Филиппа II под названием Эль Эскориаль. Это чрезвычайное в жизни столицы событие означало скоро предстоявший массовый переезд двора из Мадрида со всеми службами, чиновниками, их семьями, прислугой и прихлебателями, вызывая тревогу в связи не только с самим таким большим переселением, но и с его финансовыми последствиями и расходами, за которые нужно было бы расплачиваться населению города.

Параллельно с напряжением, связанным с переездом двора в Эскориаль, жизнь в Мадриде стала все больше напоминать развороченный муравейник, в котором процветали богохульство и всякие людские пороки, затронувшие даже королевский дворец. В столице происходили частые дуэли и вооруженные схватки, для проведения которых их участники стали носить оружие, скрывая его под одеждой. Почти каждую ночь в городе слышались громкие скандалы с криками и драками вместе с выстрелами аркебуз и ружей. Азартные игры в карты, кости и домино распространились так широко, что стали проводиться и в здании королевского дворца. Город был просто пересыщен нищими и бродягами, которые для простого выживания были вынуждены заниматься воровством или грабежами. Преступность и всякого рода обманы охватили рынки, таверны, забегаловки и товарные лавки. Пшеницу продавали смешанную с дешевым сырьем и с обманным весом, вино разбавляли водой или суслом, ювелиры надували покупателей заниженным весом своих дорогих изделий, в тавернах и лавках разрешалось заниматься азартными играми, а приезжие огородники выжимали из городских покупателей завышенные цены.

Высокая преступность и широкое мошенничество во всех сферах жизни достигли такого масштаба, что в декабре 1585 г. власть была вынуждена провозгласить целую серию законов, которые запрещали почти все подобные виды деятельности, нарушения и преступления: богохульство, ночные драки и скандалы, дуэли со смертельным исходом, все азартные карточные игры, спекуляции с поставками и продажей товаров, ношение оружия в прачечные и на реку, а также работу проституток и прочих гулящих женщин с закрытыми лицами и без сопровождения сутенеров или охранников. Эти первые запреты были уже через год расширены и дополнены новыми мерами, но ожидаемых результатов так и не принесли. Столица Испании продолжала жить своей прежней преступной беспорядочной жизнью, создавая многочисленные проблемы и трудности ее жителям, но одновременно давая богатую пищу для острого наблюдательного глаза таких творческих людей, каким, среди прочих, был и Сервантес, который использовал увиденные им яркие жизненные сюжеты для своих последующих литературных творений, в том числе и для обогащения их широчайшим словарным диапазоном кастильского языка.

Помимо своих нередких выездов в бурлящий всякими преступлениями Мадрид Сервантес начинает осваивать новые маршруты поездок из тихой гавани Эскивиаса. Хозяйственные дела его новой семьи требуют от него посещения Толедо, где у нее была некоторая собственность и которой ему нужно было заниматься. Этот старый и живописный город на берегах величавого Тахо был хорошо знаком Мигелю с раннего детства, когда вместе с семьей он неоднократно бывал в нем во время ее неоднократных переездов в Андалузию и обратно в Алкала. Толедо очень нравился будущему писателю, и он сделал его местом действия ряда своих произведений и сюжетов, в том числе «Высокородной судомойки». Помимо Толедо писатель выезжает также в Севилью, в которой он занимается рядом финансовых операций по поручению, как представляется, нового мужа Хуаны Гаэтан Диего де Ондаро. В один из таких приездов на берега Гвадалквивира 2 декабря 1585 г. он останавливался у своего друга бывшего актера Томаса Гутьерреса, который, оставив сцену, завел гостиницу Несколько сохранившихся финансовых документов того времени свидетельствуют о том, что герой Лепанто имел дело с довольно крупными суммами денег, операции с которыми, видимо, давали ему определенный доход.

На рождественские праздники Мигель возвращается в лоно своей семьи и вскоре присутствует там на свадьбе племянника своей жены Гонсало де Гусмана Салазара. Между своими участившимися выездами из Эскивиаса он все-таки занимается немного и литературным трудом. Об этом говорят некоторые его стихи, помещенные в начале 1586 г. в книгах ряда его друзей в порядке восхваления авторов на первых страницах их работ, как тогда практиковалось. Кроме этих стихотворных панегириков Сервантес в течение многих последующих лет больше ничего не публиковал. Как он сам отмечал по поводу этого своего литературного молчания в прологе к «Восьми комедиям», «у меня были другие занятия».

В июне этого же года деловые вопросы приводят Мигеля снова в Севилью для обсуждения и проведения разных финансовых операций со знакомыми клиентами, но там он долго не задерживается, так как 9 августа мы снова видим его в Эскивиасе. В этот день там происходит официальная передача ему приданого Каталины, а со своей стороны он вносит в семейную казну обещанные им сто дукатов. Сделанный при этой процедуре инвентарный список всего хозяйства составил, как упоминалось выше, около четырехсот дукатов. В дополнение к этому теща Мигеля в тот же день передает ему все полномочия на управление семейным хозяйством и имуществом, что свидетельствует о той полной степени доверия, которое имели к нему его новые родственники. На фоне этих фактов семейных дел совершенно загадочным представляется еще один неожиданный шаг со стороны нашего героя: чуть менее трех лет спустя после своей женитьбы весной 1587 г. Сервантес оставляет свою жену Каталину, покидает их общий дом, уезжает из Эскивиаса и поселяется один в Севилье.

17. Жизнь и перипетии в Андалузии

Это важное событие в личной жизни и карьере Сервантеса в очередной раз порождает у нас целую серию вопросов для поиска объяснения такому серьезному решению в перемене его судьбы. Неужели тихая и спокойная гавань семейного очага в полусонных объятиях захолустного Эскивиаса после бурлящего разнообразной жизнью Мадрида действительно, как считает ряд исследователей, не смогла удовлетворить активную натуру писателя? С другой стороны, он сам оставил творческую карьеру не только в столице, но и в небольшом провинциальном городке, где бы он при желании мог вполне продолжать ее, имея возможность часто приезжать в недалекий Мадрид для необходимых встреч с литераторами, актерами, руководителями театральных трупп и вообще с друзьями. Может быть, его разочаровал брак с молодой Каталиной, хотя она была образцовой и верной супругой, но, возможно, при этом не понимала его творческой натуры, не разделяла его литературные увлечения и тем самым не могла составить ему достойный домашний интеллектуальный дуэт?

Однако сам Мигель уже более двух лет, по собственному признанию, предпочитал «заниматься другими делами». Можно также предположить, что занятия хозяйством семьи жены, на управление которым он получил все полномочия от тещи, настолько надоели ему, что, даже посвящая им определенное время, стал переключаться на ведение финансовых операций с выездами в Севилью. Есть на этот счет и мнение тех, кто полагает, что такие поездки и последующий переезд Мигеля в этот город были вызваны стремлением нашего героя искать новые возможности для заработка на поддержание семьи. Данному объяснению противостоит аргумент, согласно которому Сервантес больше не мог продолжать жить за счет доходов, приносимых наследственным хозяйством Каталины, и решил зарабатывать на жизнь сам. Непонятно также, почему Каталина после кончины матери продолжала жить в Эскивиасе и не переехала к мужу в Севилью. Список подобных вопросов можно было бы и продолжить, но ответы на них, как и на приведенные выше догадки, остаются лишь в поле наших умозрительных рассуждений. Подлинные причины этого значительного события в судьбе Сервантеса остаются для нас тайной до сих пор.

За несколько недель до отъезда в Севилью Сервантес находился в Толедо, где принимал участие в широких праздничных торжествах, связанных с перевозом из Фландрии мощей святой Леокадии, которая была покровительницей этого города. Эти торжества на берегах Тахо рассматривались в качестве настолько важного для всей Испании события, что на них присутствовал король. Сами празднично-торжественные церемонии происходили 25 апреля, а 28 апреля там же в Толедо Сервантес в присутствии нотариуса подписал документ, согласно которому он передавал всю полноту полномочий и прав своей жене Каталине, передавая ей владение не только на то, чем он обладал, но и на то, что он мог обрести или заработать в будущем. Данный шаг Мигеля в преддверии его переезда в Севилью может вполне рассматриваться как свидетельство не стремления улучшить свое или семейное финансовое положение, а твердо созревшего намерения начать новый период своей жизненной судьбы. При этом обращает на себя внимание другой важный факт, подчеркивающий именно такой смысл плана Сервантеса: вместо того чтобы передать этот важный документ лично в руки Каталины в Эскивиасе, он поручает это сделать ее племяннику Гаспару де Гусману. Однако вместе с этим следует отметить, что этим актом Мигель совершенно не демонстрировал свой окончательный разрыв со своей женой, но по общим признакам он походил на бегство от нее из Эскивиаса.

Прямо на следующий день после оформления данного документа, то есть 29 апреля, Фрэнсис Дрейк совершает дерзкое нападение на испанские суда в гавани Кадиса, а Сервантес начинает свое судьбоносное путешествие по степным просторам Ла-Манчи, где он потом поместит странствующих Дон Кихота и Санчо Панса. После долгого путешествия Мигель прибыл в Севилью в начале июня 1587 г. Этот динамичный и богатый город на живописном Гвалаквивире, названный этим арабским именем около 900 лет назад, был хорошо знаком Мигелю по годам детства и недавним частым приездам по финансовым делам. Там проживал и его большой друг Томас Гутьеррес, бывший актер, а теперь владелец богатой и популярной у состоятельных аристократов гостиницы, где Мигель, как упоминалось выше, останавливался раньше. Среди ее гостей бывали принцы, маркизы, графы, высокородные кабальеро-идальго, крупные финансисты, государственные деятели и коммерсанты, избегавшие неудобств и плебейских клиентов обычных постоялых дворов. Гутьеррес вложил большие средства для обеспечения своих гостей удобной и красивой мебелью, прекрасным постельным бельем и качественными столовыми приборами, превратив свою гостиницу в лучшее из подобных заведений города.

По прибытии в Севилью на первое время до нахождения собственного жилья Сервантес поселился у своего друга Томаса. Этот владелец престижной гостиницы был хорошо знаком со многими важными людьми, среди которых были и высокопоставленные государственные чиновники. Благодаря таким связям Гутьеррес знал о том, что Филипп II уже принял решение относительно подготовки Непобедимой армады для организации боевой операции против Англии. Более того, ему также стало известно о том, что император распорядился начать практическое осуществление данного плана сразу после казни шотландской королевы – католички Марии Стюарт 18 февраля 1587 г. по приказу английской королевы-протестантки Елизаветы. Для руководства подготовкой операции уже в начале апреля Филипп II назначает Антонио де Гевара специальным уполномоченным по всем связанным с этим заданием вопросам. Гевара, в свою очередь, приказывает своему заместителю Диего де Вальдивиа взять на себя обеспечение армады пшеницей и оливковым маслом и в этих целях учредить в Севилье Генеральный штаб, главной задачей которого утверждается реквизиция данных продуктов по всей Андалузии. Для реализации таких широких мероприятий Вальдивиа объявляет набор целого ряда служащих.

Руководствуясь этими сведениями и при поддержке ценной в данном случае рекомендации от Томаса, Сервантес, который много лет добивался получения государственной должности, решил воспользоваться такой возможностью и подал свое прошение на место сборщика пшеницы и оливкового масла.

Затем он отправился на короткое время в Эскивиас, где его скоро настигло сообщение из Севильи о принятии на работу в должности реквизитора. Осчастливленный этой новостью Сервантес спешно оставляет свой дом и жену и возвращается в Севилью. После трех месяцев ожиданий 18 сентября 1587 г. новоиспеченный реквизитор отправляется в свою первую рабочую поездку по Андалузии, с которой начнется новый этап его жизни с целой серией подобных командировок, которые охватят пять бродячих лет его судьбы и принесут ему немало хлопот, проблем и даже тюремный срок.

Дебют в новом профессиональном качестве героя Лепанто состоялся в небольшом, но очень живописном и довольно процветавшем древнем городке под названием Эсиха. Своими историческими корнями это поселение уходило к временам Римской империи и еще сохраняло следы арабского наследия. Его особой примечательностью были ювелирно выполненные готические церкви и роскошные особняки богатых горожан. Причина, по которой совсем еще не опытный реквизитор начал свою новую карьеру именно с этого места, заключалась в том, что, во-первых, оно располагалось на довольно близком расстоянии – менее ста километров – от Севильи и, во-вторых, находилось в самом центре плодородного пшеничного района, что обещало представителю короля наименее трудную для выполнения задачу в его первых шагах.

Говоря конкретно, его задание состояло в том, чтобы на основе королевского указа собирать у производителей заготовленную для реализации или помола пшеницу в целях передачи ее на королевские склады, чтобы потом использовать на выпечку галет для галер флота императора. Однако, согласно установленному положению, оплату владельцам за взятый у них товар можно было производить только после его оприходования на складе, что означало ожидание получения ими соответствующих сумм денег не менее чем через несколько месяцев. Такая задержка с расчетом за изъятую пшеницу не могла не вызывать недовольство у ее производителей, которые стремились всякими способами и под всевозможными поводами уходить от выполнения указа или занижать имеющиеся у них объемы зерна.

На бумаге представитель короля имел все полномочия проводить необходимую реквизицию пшеницы. Он был уполномочен королем сажать людей в тюрьму производить конфискацию товара, обозов, транспортных средств, имущества, телег и повозок, а также налагать штрафы на административных и обычных судей и писарей, мешавших ему вывозить товар или не содействовавших должному осуществлению реквизиции. Кроме того, Сервантес должен был проводить расчеты с извозчиками, погонщиками, носильщиками, посыльными, почтальонами и писарями предоставленными ему для этого наличными. В дополнение к этим обязанностям писатель должен был организовывать перевоз зерна из домов и хуторов на склады и складские помещения, взвешивать его, регистрировать его вес, подсчитывать и заносить в книгу учета надлежащую сумму выплаты за него хозяевам, а затем передавать на водяные и ветряные мельницы с новой регистрацией. Герой Лепанто должен был также заниматься приобретением лопат, метел, циновок и рогож, определять и регистрировать все расходы, связанные с их износом и заменой, включая масло для светильников, чернила для писарей, а также оплату труда взломщиков замков и ключников, которых ему приходилось нанимать, чтобы получить доступ к помещениям хранения, запертым их недовольными хозяевами.

Вся эта головоломная и невероятно хлопотливая работа серьезно усложнялась еще и тем, что в качестве собственной зарплаты он не получал авансом совершенно никаких денег. Такое ненормальное положение вынуждало его в некоторых случаях брать деньги на собственное пропитание взаймы из государственных сумм, выданных ему на осуществление деятельности по реквизиции. Эти действия требовали неоднократных переводов денег с разных счетов для восстановления заимствованных сумм, что само по себе создавало бесконечные цифровые ребусы.

Таким образом, простая, как могло казаться, работа по реквизиции зерна на практике превращалась в очень сложную и ответственную задачу, связанную в том числе и с поведением и действиями его владельцев. В дополнение к этому сбор зерна в таких огромных количествах способствовал на разных этапах его принятия, взвешивания, перевоза и складирования его хищению, поддельному учету, уходу по побочным каналам и фальсификации документов. Хозяева реквизируемого товара зачастую придумывали всевозможные доводы, причины и объяснения, чтобы уклоняться от реквизиции, прятать его, занижать имеющиеся запасы и даже сопротивляться его сбору. Такое отношение хозяев к реквизиции их зерна без скорой оплаты было по-человечески вполне понятно, но чрезвычайно осложняло работу Сервантеса. По этим и другим возникавшим причинам для выполнения задания ему приходилось иногда проводить в одном месте целые недели. Другими словами, реквизиция оборачивалась очень объемным и запутанным делом, чреватым даже весьма серьезными последствиями для участников этого многоступенчатого процесса. Самую большую головную боль при этом получал сам главный исполнитель задания в лице реквизитора, поскольку именно ему приходилось иметь дело со всеми его остальными участниками и непосредственно нести ответственность за исполнение королевского задания перед самой королевской властью.

Всего этого было более чем достаточно, чтобы даже опытный в таких делах специалист не мог без большого труда установить необходимый безупречный порядок со множеством людей, транспортных средств, инвентаря, складских помещений, процедур и счетов и постоянно следить за его соблюдением во избежание страшной путаницы. При всем его невероятном старании и тщательности малоопытный в таких делах герой Лепанто неизбежно должен был потеряться в этом кошмарном месиве людей, товаров, документов и процедур.

По прибытии в Эсиху Сервантесу сначала немного повезло, так как там он был доброжелательно принят коррехидором, или административным судьей, этого поселения и уже довольно известным поэтом Москеро де Фигероа, которого автор «Галатеи» очень высоко ценил и успел включить в качестве одного из талантливых стихотворцев, упоминаемых им в этом произведении. Фигероа постарался облегчить для товарища по литературному цеху начало его работы, познакомив его с алькальдом и членами городского совета. Однако в связи с завершением его официальных полномочий он должен был очень скоро уехать, оставив новичка-реквизитора уже в самом начале октября совершенно одного перед лицом враждебно настроенных к нему самых важных людей города. Как оказалось, именно здесь у бывшего алжирского пленника и возникли первые трудности в выполнении его королевского задания, то есть в том самом месте, где реквизиция, согласно предположениям, должна была пройти без особых проблем. Жители благополучной по репутации Эсихи сразу же отказались передавать реквизитору зерно вообще до тех пор, пока они не получили бы деньги за свой товар, реквизированный во время предшествующих сборов. Более того, усугубляя для Сервантеса невыполнение задания, они заявили, что из-за сильного неурожая в том году у них вообще не было ничего, что можно было бы представить на реквизицию. После целой недели бесплодных обсуждений жители Эсихи решили обойти неопытного и «несговорчивого» реквизитора и обратились сразу к его начальству в лице Вальдивиа, находившемуся в Севилье.

Вальдивиа отказался принять доводы владельцев зерна и не принял их просьбы отложить реквизицию. В этом положении писателю не оставалось ничего другого, как выполнять приказ королевского начальства и реквизировать пшеницу там, где он мог ее обнаружить. Она нашлась на складах и в амбарах крупных землевладельцев, среди которых оказалось несколько священников, которые занимались хлебопашеством на церковных землях. Реквизиция зерна у церкви вызвала негодование святых отцов, которые тут же обратились с жалобой на Сервантеса к декану, то есть старшему священнику окрути, и к муниципальному совету. Последние, не теряя времени, воззвали со своими горячими протестами к архиепископу Севильи, и возмездие церкви за «кощунственное» покушение на ее собственность ударило как гром и молния в начинавшего свою новую карьеру писателя-реквизитора: Сервантеса отлучили от церкви!

В те времена церковь в Испании занимала чрезвычайно важное место в каждодневной жизни всего населения и оказывала огромное влияние на государство в целом практически во всех сферах его деятельности. Отлучение от церкви рассматривалось в качестве очень серьезного наказания, и применялось оно тогда довольно часто, поскольку это было единственное орудие, которое религиозная власть могла применить в периодических конфликтах с мирской властью. В этой связи можно вспомнить, что даже сами императоры иногда становились жертвами отлучения, как это случалось, например, и даже дважды, с Карлом V и Филиппом II. Но самый факт его частого применения побуждал людей относиться к этой каре не вполне серьезно. Для уточнения, видимо, можно сказать, что сама церковь в одних случаях относилась к этому наказанию со всей торжественной строгостью, а в других – провозглашала его, скорее, для выражения своего недовольства или сильного неодобрения в адрес какого-то человека, то есть для придачи этому шагу некоторого более яркого и обращающего на себя внимание эффекта.

Именно так и даже с некоторой иронией характеризует Сервантес голосом Дон Кихота в разговоре с Санчо произошедшее с Рыцарем Печального Образа отлучение за то, что он ночью принял одного священника за сверхъестественное существо и в схватке с ним сломал тому ногу: «Вот, Санчо, мы и столкнулись с церковью». – «Да уж я вижу», – ответил Санчо. «И надо Богу поклониться, что не столкнулись с нашей могилой».

Сам факт отлучения Сервантеса от церкви оказался достаточно серьезным и тревожным сигналом для его начальника Вальдивиа, чтобы поспешить самому на место события и помочь своему полномочному представителю разрешить трудную сложившуюся ситуацию. В начале ноября он прибыл в Эсиху и сумел договориться с местными властями о передаче на реквизицию только части имевшегося у них зерна, что привело к удовлетворению святых отцов и соблюдению интересов государства. После достижения компромисса Сервантес вместе с Вальдивиа переехал в свой следующий пункт работы – Ла-Рамблу.

Это поселение, расположенное в плодородной долине недалеко от Кордобы, встретило писателя-реквизитора довольно холодно, что при объективном взгляде на настроение его жителей было вполне понятно: их склады и амбары были просто грубо опустошены при реквизиции, проходившей за восемь лет до появления Сервантеса, и тогда они все еще не получили за нее положенную компенсацию. Перед решительным отказом владельцев пшеницы удовлетворить его инструкции по передаче ее для новой реквизиции герой Лепанто, оставшись один без Вальдивии, был вынужден прибегнуть к жестким мерам, согласно данным ему указаниям. Чтобы выполнить королевское поручение, ему пришлось арестовать упрямых земледельцев и посадить их в тюрьму согласно установленному порядку. Вынесенные Сервантесом сроки их наказания показались Вальдивии слишком мягкими, и при возвращении в Ла-Рамблу он их ужесточил.

После этого поселения писатель-реквизитор продолжил свою непростую поездку по другим городам плодородной Андалузии, наиболее памятными из которых для него стали Кастро дель Рио, Эспехо и знакомая ему еще с детских лет Кабра. В Кастро дель Рио его работа привела к тюремному заключению за отказ местного дьячка представить церковное зерно на реквизицию и вместе с этим ко второму отлучению Сервантеса от церкви! На этот раз религиозная кара была объявлена ему главным викарием, то есть церковным судьей Кордобы. Это второе наказание отцов церкви уже не показалось нашему герою столь тяжелым, и он продолжил выполнение своего королевского задания без проблем в Эспехо, где находились владения знакомых ему герцогов Осуна. Трудностей не возникло для него и в вотчине тоже известных ему и почитаемых им герцогов де Сесса, один из которых стал опекуном автора «Галатеи». Более того, здесь их коррехидором одно время работал родной дядя Мигеля – Андрес, помогавший отцу Сервантеса в детские годы писателя, которые им были частично проведены в Кабре. Здесь же Мигель встретился с сыном Андреса и своим двоюродным братом Родриго, который как местный служащий действенно помогал ему в выполнении его миссии.

Перед наступлением рождественских праздников Сервантес заканчивает свою первую поездку в качестве реквизитора и в начале января 1588 г. возвращается в Севилью, где ему должны были выдать накопившееся вознаграждение в размере около четырехсот эскудо за сто двенадцать дней его реквизиторской деятельности. Оплата труда нашего героя в данной должности была довольно существенной. Для ее понятной оценки достаточно вспомнить, что сумма, оплаченная за его выкуп из плена, составляла пятьсот эскудо и что семья Сервантесов собирала ее с большим трудом с помощью займов в течение почти четырех лет. Иными словами, можно констатировать, что с точки зрения его финансового состояния в этот период Мигель был просто состоятельным человеком и никогда ни до, ни после не зарабатывал столько денег. Другое дело, что он по каким-то причинам не мог ими разумно распорядиться и в конечном счете после завершения работы реквизитором снова вернулся в обычное для него состояние бедности и нужды. Озадаченные данным фактом одни исследователи считают, что он просто не умел обращаться с деньгами и тратил их безрассудно. Другие полагают, что он, возможно, имея тогда солидные деньги, увлекся азартными играми и проиграл их. Другое объяснение исчезновения заработанных им за пять лет пребывания на государственной должности немалых денежных средств трудно найти, так как никаких ценных приобретений он не делал.

При возвращении в Севилью из андалузской провинции в начале января 1588 г. Сервантеса ждало большое разочарование: обещанные для выплаты ему там заработанные деньги мадридская бюрократия тогда не перевела. Для покрытия своих собственных жизненных нужд Мигелю пришлось снова брать средства взаймы из имевшегося у него фонда наличных, выданных ему на расходы по выполнению королевского задания. Эти непредусмотренные финансовые операции продолжали еще больше усложнять его многочисленные счета с бесконечными переводами между ними разных сумм туда и обратно.

С другой стороны, нашего героя здесь встретили и приятные новости от его родных. Его не могло не обрадовать сообщение о том, что дела в хозяйстве Каталины шли очень хорошо под умелым руководством ее дяди Хуана Паласиос, который успешно совмещал эту работу с обязанностями приходского священника в Эскивиасе. На редкость благополучно в это время в Мадриде жили его мать Леонор, сестры Андреа и Магдалена с племянницей Констансой. Ему стало также известно, что его сожительница Ана Франка стала вдовой и содержала семейную таверну совершенно самостоятельно, одновременно занимаясь воспитанием двух своих дочерей, одна из которых была ее общим ребенком с Мигелем.

Большим сюрпризом для Сервантеса стала громкая скандальная история, связанная с арестом 29 декабря 1587 г. Лопе де Вега в Мадриде, которая затрагивала и его самого. Незадолго до задержания молодого и успешного драматурга в театре Корраль дель Принсипе в испанской столице стали распространяться едкие памфлеты и издевательские романсы в адрес друга Мигеля и популярного автора комедий Херонимо Веласкеса, а также его дочери Элены Осорио, которая некоторое время была любовницей Лопе, но которую он некрасиво и резко бросил. Более того, еще одной мишенью автора стал богатый банкир и новый покровитель Элены Перренот де Гранвела. Эти злые и ловко написанные страницы вскоре попали даже в королевский дворец. Попытки установить авторство этих остроумных памфлетов указывали среди прочего и на Сервантеса, хотя это выглядело совершенно нелепо, поскольку он был давнишним и близким другом Веласкеса. В некотором смысле такое заблуждение свидетельствовало о статусе Мигеля как талантливого стихотворца и о той памяти, которую о нем сохраняли в этой связи в Мадриде. Тайна авторства скандальных стихов вскоре была раскрыта, и их сочинитель в лице великого Лопе де Вега предстал перед мадридским судом. Процесс над известным драматургом превратился в целое скандальное представление, закончившееся его высылкой в изгнание из столицы на восемь лет. Недовольный исходом процесса Лопе провозглашает на публике, что он, как истый патриот, присоединится к войску на галере Непобедимой армады громить англичан и отправляется в Лиссабон, где она готовилась к походу уже в ближайшее время. Таким образом, оба великих писателя связали свою судьбу с исторической испанской эскадрой: Мигель занимался в андалузской провинции ее снабжением пшеницей и оливковым маслом, а молодой Лопе де Вега в качестве солдата с аркебузой на борту одного из ее кораблей.

Действительно, наступало время выхода Армады в море. Собравшись в гавани Лиссабона, она, согласно плану короля, должна была ее покинуть 18 января 1588 г. Однако к этому сроку многие ее суда оказались просто еще не готовыми для совершения такого ответственного и эпохального морского похода. Все аспекты подготовки эскадры, включая ее продовольственное снабжение, еще не были завершены, и их приходилось продолжать, что вызывало необходимость откладывать выход Армады в море с одного месяца на другой и увеличивало суммы расходов на все связанные с ней операции. Расходы на вооружение, набор моряков и солдат, подготовку корабельных команд и снабжение огромной эскадры уже превышали колоссальную сумму – более семи миллионов дукатов, которая ложилась тяжелейшим бременем на уже подорванную экономику Испании. Даже находясь на своей скромной должности, Сервантес тоже мог наблюдать большие сложности с делом Непобедимой армады. Вместе со всеми соотечественниками он возлагал большие надежды на успех этой морской экспедиции, которая должна была разгромить английский флот, поставить на место строптивую королеву Елизавету и принести облегчение гонимым католикам ее страны. Однако даже на примере трудно проходившей реквизиции зерна для снабжения флота Мигель довольно отчетливо видел проблемы с его готовностью к походу к берегам Англии.

Вскоре после возвращения Сервантеса в Севилью туда приезжает главный распорядитель короля по снабжению эскадры Антонио де Гевара, который посылает ему письмо с выражением удовлетворения той работой, которую он провел в ходе его первой командировки по реквизиции зерна. Однако даже главный начальник Мигеля при высказывании такой оценки не смог ничего сделать для своего реквизитора в деле выдачи ему задержанной оплаты за три с половиной месяца работы, но почти одновременно назначил его снова на ту же должность и отправил во вторую командировку по Андалузии. Это назначение состоялось 22 января 1588 г, а в конце того же месяца Сервантес снова отправляется с тем же заданием в Эсиху.

В эти же дни Филипп II, который испытывал очень большое недовольство беспорядком, сложившимся с подготовкой Армады к походу, назначает на пост главного распорядителя по ее снабжению графа Фуэнтеса. Данное решение, принятое королем без согласования с командующим всей морской операцией и автором самого плана похода Альваро де Басаном, который настолько переживал это обидевшее его гордость распоряжение, что вскоре скончался от сердечного приступа. Басан был последним выдающимся адмиралом, который сделал очень много для блестящей победы испанского флота под Лепанто. Сервантес, испытывавший большое уважение и любовь к этому военачальнику, посвятит ему посмертный сонет. На место погибшего адмирала король назначает своего родственника и очень богатого графа Мединасидониа, который был прозван «графом тунцов», поскольку он невероятно приумножил свое наследственное богатство за счет ловли этих рыб в водах Андалузии. Этот кандидат был женат на внебрачной дочери Филиппа II и принцессы Эболи, то есть их зятем, что оказалось достаточно для его назначения на столь ответственный пост. Граф обладал прекрасными организаторскими способностями, но совершенно не имел опыта руководства морскими операциями. Сознавая этот свой недостаток, Медина-сидониа попытался уклониться от такой чести, но король остался непреклонен, и графу пришлось взять на себя командование Непобедимой армадой.

Итак, начиная с конца января 1588 г. мы снова встречаемся с нашим героем на обширных полях Андалузии в качестве реквизитора пшеницы, ячменя и оливкового масла. Эта его вторая командировка будет продолжаться до начала мая и выведет на широкие и малые, как знакомые, так и новые многочисленные маршруты по всей этой провинции, которую он исколесил буквально вдоль и поперек. Сервантесу предстояли многочисленные встречи с жителями самых разных общественных слоев от простых сельских тружеников и приходских священников до крупных землевладельцев-феодалов и высокопоставленных отцов церкви. Он много общался с ними не только по чисто рабочим делам, но и в качестве обычного испанца в своих частых поездках по сельским дорогам, на постоялых дворах, где ему приходилось почти всегда ночевать, в тавернах и лавках, где он обычно питался, и просто в самых разных условиях повседневной жизни.

Такая работа и связанная с ней деятельность дали острому наблюдательному уму писателя богатейший широкий и, как оказалось, очень нужный опыт жизни самых различных сторон и слоев народа Испании. Он проводит среди своих соотечественников и вместе с ними целые месяцы, познает их трудности и проблемы, их радости и печали, конфликты и праздники, разнообразие их словаря и психологию, что создает для него бесценный кладезь сведений о своей стране и ее людях, из которого он будет активно и умело черпать знания и опыт для создания своего гениального «Дон Кихота» и других лучших произведений, как, например, «Назидательные новеллы». Эти знания ему пригодились даже для более умелого проведения реквизиций, поскольку он теперь стал лучше понимать психологию людей, с которыми ему приходилось иметь дело, более глубоко видеть и чувствовать их заботы и проблемы, а вместе с этим проявлять к ним больше сочувствия и гибкости, избегать жесткости и нанесения обид в применении своих полномочий, особенно когда речь шла о небольших и не столь состоятельных тружениках полей. В рамках своих возможностей он в соответствующих случаях проявлял готовность идти на уступки, иногда реквизируя всего половину запланированных объемов товара. Проявляемая героем Лепанто гуманность по отношению ко многим «жертвам» реквизиции, включая богатых землепашцев, вызывала к нему уважение и расположение. Так, например, состоятельные владельцы зерна в районе Эсихи, видя его честность и справедливость, даже предложили Сервантесу собирать с них подоходные налоги, которые они должны были платить королевскому казначейству, что свидетельствовало о высоком доверии, которым они к нему прониклись.

После завершения второй командировки в начале мая 1588 г. писатель возвращается в Севилью, где узнает о смерти своей тещи Каталины де Паласиос, которая умерла в самый первый день этого месяца в Эскивиас. До своей кончины мать жены Сервантеса оформила завещание, в соответствии с которым все ее деньги, имущество и недвижимость были полностью переведены в порядке наследства в исключительное распоряжение ее дочери Каталины и других ближайших родственников. Более того, в нем содержалось положение, в соответствии с которым ничто из передаваемого наследства не подлежало отчуждению в чью-либо пользу. Другими словами, теща Мигеля полностью отстраняла его от какой-либо возможности получить что-либо от нее. По всей вероятности, это была реакция Каталины Паласиос на его уход от ее дочери и переезд в Севилью. Скорее всего, распоряжение умершей тещи его не очень беспокоило, и он к нему был, видимо, готов. Ведь сам он перед отъездом из дома на работу в качестве реквизитора передал всю свою собственность и даже подлежащие заработку средства в пользование жены Каталины, полагая, что он никогда не вернется к прежнему положению в семье, а в таком случае ему следовало ожидать именно такого завещания от ее матери.

Между тем в Севилье за десять месяцев работы ему заплатили деньги всего за один из них. Тогда же не были решены и проблемы с выплатой казной компенсаций тем землепашцам, у которых он реквизировал зерно и оливковое масло. Его долги к этому времени составили уже большую сумму размером около четырехсот эскудо. В этой ситуации он с готовностью принял предложение своего начальства отправиться в третью командировку по проведению реквизиции и уже 12 июня покинул Севилью для продолжения сбора тех же продуктов для снабжения Непобедимой армады.

Самая большая в истории Испании морская эскадра покинула гавань Лиссабона только 10 июня, то есть Сервантес уехал на продолжение ее снабжения через день после ее отплытия к берегам Англии. Она состояла из ста тридцати кораблей, на которых находилось тридцать тысяч солдат, моряков и членов их команд. Несмотря на две месячных задержки с ее выходом в море, даже в день отплытия она еще не была полностью подготовлена к выполнению поставленной перед ней задачи и оправдания данного ей могущественного названия. Недостатки касались и ее снабжения продовольствием, что и объясняло третью поездку реквизиторов по провинциям.

Продолжая свою работу в Андалузии, Сервантес снова приезжает в Эсиху. На этот раз ему поручено не только реквизировать пшеницу, но и организовать ее помол, а затем обеспечить выпечку галет. Все это ему предстоит делать не только перед уставшими от бесконечных реквизиций производителями, но и столкнуться с их недовольством из-за новой задержки с выплатой им компенсации за прошлый сбор зерна. Сам реквизитор не мог им даже сообщить, когда они получат деньги, но и в этих условиях он был обязан проводить свою работу, несмотря на возросшее сопротивление хлебопашцев. Первая часть оплаты дошла до них лишь в конце июля. В это же время Сервантес получает уведомление от архиепископа Севильи, что действующее в отношении него отлучение от церкви приостанавливается, но перед обрушившимися на него трудностями с реквизицией зерна он не испытывает существенного облегчения от этой новости.

И без того очень сложная ситуация здесь усугубляется еще одним совершенно неожиданным ударом: вся собранная в прошлый раз пшеница не была должным образом складирована и оказалась совершенно испорченной нашествием долгоносика, став непригодной для потребления. Перед глазами негодующих владельцев реквизитору приходится весь это запас зерна выбросить на свалку. Беда для него в данном случае не пришла одна: присланный в его распоряжение помощник, как оказалось, имел право на такую же зарплату, каки сам его начальник. Более того, Сервантес узнает, что он должен оплачивать каждодневное содержание этого помощника из своих собственных денег. Несмотря на целую серию возникших серьезных неприятностей и проблем, наш реквизитор в отличие от большинства своих коллег в таких ситуациях продолжает проявлять по отношению к производителям пшеницы понимание и даже деликатность и ведет, как показывают его отчетные документы, безупречный и честный учет всех операций. В своем «Путешествии на Парнас» его автор с гордостью и достоинством отметит, что «я никогда на вступаю на тот путь, по которому ходят ложь, мошенничество и обман». Однако честный Сервантес так и не смог преодолеть те трудности, которые ему всегда доставляли операции с цифрами. В одном из таких случаев он по ошибке вычел из собственных денег в пользу казначейства солидную сумму, которая потом вызовет для него еще больше неприятных хлопот.

Несмотря на все его старания и деликатность, богатые землевладельцы, которые в значительном большинстве были дворянами-идальго, продолжали оказывать нашему реквизитору ожесточенное сопротивление в выполнении его королевского поручения и для отстаивания своих интересов назначили богатого и влиятельного рехидора Луиса Портокарреро в качестве их представителя перед властями. Под его руководством землевладельцы умножают свои действия по затягиванию реквизиции, и Сервантес, не желая прибегать к применению силы, обращается за помощью к своему главному начальнику де Геваре. Приехав в Эсиху и столкнувшись с решительным сопротивлением со стороны владельцев зерна, де Гевара идет на компромисс и решает востребовать с них только часть их продукции.

Почувствовав слабость позиции властей в полученной уступке, Портокарреро пробует добиться от них еще больших послаблений. Воспользовавшись отъездом де Гевары и его реквизитора в другой район в августе, он выступает в адрес Сервантеса с обвинениями в краже казенных денег и готовит соответствующие документы для оформления королевского приказа в целях его судебного преследования. Такое обвинение носило очень серьезный характер, и при его доказательстве виновные в мошенничестве против государства попадали в тюрьмы. Подобная участь могла вполне ожидать и нашего честного героя. Получив об этом сообщение от де Гевары, возмущенный надуманным поклепом на его репутацию Сервантес немедленно возвращается в Эсиху для оказания отпора вероломной лжи в его адрес. Однако, несмотря на предъявленные доказательства его невиновности, противники реквизиции продолжают настаивать на обвинении Сервантеса и готовить против него королевский приказ по делу о краже государственных денег. При возвращении в Севилью в декабре 1589 г. измотанный неурядицами с реквизицией и ложными обвинениями Сервантес был вынужден начать длительную официальную процедуру их опровержения.

Для установления фактов по данному делу и, в частности, в целях определения количества зерна, вывезенного из Эсихи, туда направляется специально назначенный рехидор. Убежденный в своей правоте и невиновности герой Лепанто представляет на официальное рассмотрение властей свое заявление с изложением его позиции относительно начатой проверки проделанной им работы, в котором он отмечает среди прочего: «…ввиду того, что упомянутая проверка проводится в связи с бесчестием в отношении моей личности и той честности, с которой я подходил и подхожу к моим обязанностям, а также для облегчения работы упомянутого рехидора, я прилагаю к данному документу список, где указано то количество зерна, которое я вывез из города и которое не превышает одной тысячи фанег пшеницей и ячменем; и чтобы увидеть и проверить истинность этого утверждения, прошу и апеллирую к городу приказать провести публичное объявление на центральной площади и разместить на его городских дверях обращение к жителям явиться и сообщить о том количестве пшеницы и ячменя, которое я у них собрал». После нескольких долгих месяцев острых обсуждений авторы ложного поклепа отказались от намеченного процесса и даже нашли в себе силы признать, что реквизиция «проводилась тщательно и в лучшем виде».

Параллельно с этими разборками и переживаниями для Сервантеса в столице страны распространялись слухи о действиях Непобедимой армады. На волне еще свежей памяти славной победы ее флота над могущественными турками под Лепанто Испания была уверена в триумфальной победе над англичанами, о которой уже заранее сочиняли стихи и романсы. Однако на самом деле судьба эпохальной экспедиции к берегам Англии складывалась для нее очень неблагоприятно уже с самого начала. Не говоря уже об упомянутых ранее длительных задержках с ее выходом в море и недостаточном обеспечении ее важных походных боевых потребностей, после отплытия из Лиссабона эскадра попала в сильнейшую бурю и была вынуждена сделать передышку в Ла-Корунье на северном побережье Испании. Приведя в порядок несколько потрепанные штормом корабли, Армада смогла снова выйти в море и взять курс к берегам Англии только в июле. Несколько недель спустя вся страна с восторгом принимает распространяющиеся повсюду радостные слухи о ее больших успехах против англичан. Среди прочего говорили о том, что силам Армады удалось соединиться с войсками испанского губернатора в Нидерландах Алехандро Фарнесио, что сам Фрэнсис Дрейк погиб в одном из сражений, что флот англичан был разбросан, а отряды испанцев уже вступили на землю Альбиона.

Однако такие оптимистические слухи наталкивались на мертвое молчание со стороны официального Мадрида, и постепенно отсутствие каких-либо ответственных сообщений начало вызывать среди населения напряженную и всенарастающую тревогу, а затем перерастать в разговоры о разгромных неудачах самой могущественной в истории страны эскадры. Сервантес, который как активный патриот в течение многих месяцев трудился на поприще снабжения Армады продовольствием, отражая общее настроение публики, еще перед ее отплытием сочинил восторженную, но довольно примитивную поэму в честь ее ожидаемой победы. Теперь перед волной слухов о постигшем Испанию поражении он в унисон с другими непоколебимыми патриотами, верившими в победу ее Армады, поэтически взывает в новой оде к символической Славе с мольбой подтвердить столь желанное торжество испанского оружия над англичанами и «развеять злые слухи о плохих новостях».

Лишь с наступлением осени стране становится известна сокрушительно горькая правда о разгромном поражении Непобедимой армады. Как оказалось, командующий эскадрой Мединасидониа так и не сумел завязать полноценное сражение с английским флотом. Более маневренным судам Дрейка удалось умело воспользоваться погодными условиями и, избегая вступления в полномасштабный бой с превосходящими силами противника, наносить по его тяжелым и малоповоротливым кораблям молниеносные удары с тыла по двигавшейся на север к берегам Нидерландов Армаде и затем уходить от открытого сражения. Этим самым они вынуждали испанцев двигаться в сторону от Англии по проливу Па-де-Кале. В это же время голландские корабли со своими английскими союзниками блокировали галеры с испанскими войсками в своих портах, не допустив их соединения с судами самой Армады, которые тщетно ожидали их у берегов Фландрии из-за отсутствия там глубоководных портов. Поскольку весь испанский план операции крушился перед собственной беспомощностью, а течение и ветры вместе с эскадрой англичан препятствовали Армаде вернуться в Лиссабон по пройденному пути, Мединасидониа решает уйти назад длинным маршрутом вокруг Шотландии.

На этом пути испанский флот столкнулся с сильными зимними ветрами, едкой холодной погодой, голодом, эпидемиями и постоянными колючими и изводящими нападениями английских преследователей. Ко времени возвращения домой в порт Сантандер Непобедимая армада потеряла половину своих людей и семьдесят судов. Для всей страны, и в первую очередь для Филиппа II, разгромное поражение ее флота явилось к тому же и сокрушительным политическим и моральным ударом. Однако король не хотел мириться с этим унизительным поражением и принял решение восстановить Армаду и только на время отложил новый поход на Англию. Подготовка по ее снабжению для нового наступления на север была сразу же продолжена. Сервантеса ожидали новые поездки с реквизициями по плодородным полям Андалузии для сбора пшеницы, ячменя и оливкового масла.

В те траурные для страны дни неутомимый оптимист-патриот пишет еще одну оду в духе позиции самого короля, в которой призывает «нашу родную мать Испанию» не отчаиваться перед постигшей ее «неудачей», которая была вызвана не «силой противника», а «непокорной бурей». Уже через год снова возобновляются разговоры о проведении высадки испанских войск в Англии и усиливаются меры по ее подготовке.

Однако если от морального удара страна начинала постепенно приходить в себя, то ее экономике и совсем опустевшей казне такие гигантские потуги уже были совершенно не под силу. План взятия реванша за провал Непобедимой армады приходилось все время откладывать, и постепенно он просто сошел на нет. Перед лицом враждебных действий других ведущих государств Европы, включая задиристую Англию, Испании теперь приходилось скорее заботиться о собственной защите, нежели думать о наступательных операциях против них.

Но пока старый план короля еще оставался жить, и после утверждения его снова в должности реквизитора Сервантес опять отправляется в путь на просторы Андалузии. Это происходит уже в разгар наступившей зимы, что означает возросшие цены на пшеницу ячмень и оливковое масло, которые требуют поставщики. Положение с реквизицией, сложившееся к этому времени, начинает беспокоить Мадрид, который требует от руководителей, ответственных за ее проведение, представления отчетов за их работу. Главного реквизитора Антонио де Гевара вызывают в столицу для участия в начавшемся серьезном и длительном расследовании всех процедур, отчетных документов и всего персонала подотчетной ему службы. Начавшаяся в столице ревизия очень скоро отозвалась на процедуре и без того сложных, затянутых и эмоционально перегруженных действий по выплатам компенсаций производителям соответствующих продуктов.

На время начавшейся его очередной командировки Сервантес следует полученным инструкциям, а с января по апрель 1589 г. его работа сосредоточивается на поселениях между все той же памятной Эсихой и Севильей. Однако в июне мы встречаем его в Севилье в качестве резидента, что должно означать перерыв в его трудовой деятельности на почве реквизиции. О проживании его в этом городе в летние месяцы 1589 г. свидетельствуют несколько сохранившихся документов, в том числе финансовая ведомость с его именем и именем его друга Томаса Гутьерреса, владевшего в Севилье роскошной гостиницей. Эти документы фиксируют проведение старыми друзьями финансовых операций, связанных с довольно крупными суммами денег, которые намного превышают все заработанные Сервантесом средства в качестве королевского реквизитора и которые он на то время еще и не получил. Откуда же у нашего героя вдруг появились такие большие деньги?

Большинство исследователей его жизни сходятся во мнении, что такие необычно крупные суммы могли быть им приобретены в результате выигрышей в карточных играх, поскольку другим способом их получения могло быть только удачное воровство, что по отношению к такому честному в жизни человеку, как Сервантес, просто неприменимо. В качестве подтверждения такой версии ими приводятся многочисленные ссылки из его произведений, в которых он демонстрирует если не свою страсть, то по крайней мере свой большой интерес к карточной игре и прекрасное ее знание, а также мастерское владение ее специфическим языком. Данная точка зрения поддерживается еще и тем обстоятельством, что нет никаких документов, которые бы подтверждали какую-либо работу Мигеля на протяжении целых семи месяцев с конца июня 1588 г. по начало февраля 1590 г. Он вновь возникает перед нами 12 февраля 1590 г. опять в той же должности реквизитора, когда он приступил к сбору оливкового масла в Кармоне и ее районе. В этот раз он был отправлен в командировку Мигелем де Овьедо, который заменил его бывшего начальника Антонио де Гевара. Его миссия завершилась в мае того же года, когда он смог получить всего часть заработанного им за многие месяцы работы вознаграждения.

К этому времени Сервантес, по всей вероятности, уже устал от бесконечных поездок на мулах или лошадях по длинным и трудным дорогам Андалузии, от бесчисленных постоялых дворов и забегаловок, от тяжелых переговоров с сопротивляющимися производителями, от враждебности церковников, от потоков учетных бумаг и документов, от самих запутанных процедур реквизиции, не говоря уже о постоянных задержках с выплатами его заработанных денег. Наш герой решил оставить эту королевскую службу и попробовать вновь найти себе что-то новое и более интересное. Теперь Сервантес направляется в Мадрид, где он собирался попробовать получить неуплаченную часть своего вознаграждения за работу в качестве реквизитора и найти новую должность в правительственных учреждениях.

Приехав вскоре в столицу, герой Лепанто в первую очередь радостно встречается со своими сестрами и племянницей, которых не видел уже довольно давно. По всей вероятности, он посещает также вдовствующую теперь Ану Франка, которая в одиночку продолжает содержать таверну и их совместную дочь Изабель. Ей впоследствии предстоит все больше общаться с отцом. После самых необходимых первых встреч в Мадриде Сервантес без задержек приступает к намеченным делам и уже 21 мая 1590 г. подает меморандум-прошение на имя председателя Совета по делам Индий. Устав от всего того, с чем ему пришлось столкнуться и что пришлось пережить в его работе в Испании, герой Лепанто принял серьезное решение уехать из своей страны и устроить свою судьбу по ту сторону океана. В этом документе содержится просьба о предоставлении его автору одной из перечисляемых им должностей в правительственных органах в испанских колониях в Америке. Для обоснования своего ходатайства Мигель подробно излагает все те должности, включая службу в армии и во флоте, которые он занимал, работая в структурах королевских учреждений на протяжении очень трудных лет своей жизни.

Любопытно отметить, что в этом документе, составленном на имя короля, Сервантес впервые добавляет к своей фамилии вторую фамилию «де Сааведра», называя себя «Мигель де Сервантес Сааведра». По мнению ряда биографов, эта вторая фамилия имеет галисийское происхождение, но среди непосредственных прямых предков Сервантеса она никогда не употреблялась. По всей вероятности, Мигель взял ее у своего дальнего родственника Гонсало де Сервантес Сааведра, с которым ему довелось лично встречаться в ходе их одновременной службы на галерах в войне против турок и возможно даже вместе участвовать в битве при Лепанто. Автор «Галатеи» упоминает его среди группы поэтов в «Песне Калиопеи» этого произведения, что дает основания предполагать об увлечении этого родственника Мигеля стихотворчеством. По-видимому, данная фамилия понравилась Сервантесу, поскольку он неоднократно наделял ею ряд персонажей, за которыми довольно прозрачно просматривается сам автор. Так, например, в «Романсеро» ее носит герой-пленник, превращающийся по ходу действия в мистическую личность. Этой же фамилией назван один из рабов в «Алжирском пленнике», голосом которого нередко высказывается сам автор. В «Бравом испанце» она присвоена героическому защитнику Орана и, наконец, в рассказе, переданном в самом «Дон Кихоте», о мужественном пленнике, который сохраняет стойкость перед угрозами самого Хасана Ага и вызывает восхищение у своего товарища по плену. Этот последний персонаж тоже представляет собой воплощение самого Сервантеса. Кстати, именно эту вторую фамилию Мигель передаст своей внебрачной дочери Изабель.

При этом уточнении второй фамилии Сервантеса, которую он употребляет в прошении на имя председателя Совета по делам Индий, мы можем теперь вернуться к тексту самого ходатайства, написанного рукой Мигеля, что открывает для нас его собственную оценку многолетней деятельности на службе короля и обоснование для получения правительственной должности в колониях. Там среди прочего он пишет: «Сеньор: – Мигель де Сервантес Сааведра заявляет, что он служил Вашему Величеству на протяжении многих лет в экспедициях на море и на суше, начиная с двадцати двух лет и, в частности, участвовал в Морском Сражении, когда получил много ранений, от которых потерял одну руку выстрелом из аркебузы; а на следующий год отправился в Наварино и затем в Тунис и воевал на шхуне; и на пути в королевский двор с письмами от сеньора Дон Хуана и сеньора герцога де Сесса с просьбой Вашему Величеству оказать ему милость был взят в плен на галере «Эль-Соль» вместе со своим братом, который тоже служил Вашему Величеству в тех же экспедициях, и затем увезен в Алжир; там для их спасения были истрачены все имущество и все состояние их родителей вместе с приданым их двух сестер-девушек, которые стали бедными из-за спасения своих братьев; а после их освобождения отправились служить Вашему Величеству в Португальском Королевстве и на Терсейре с маркизом де Санта Крус, а в настоящее время продолжают служить и служат Вашему Величеству один из них во Фландрии прапорщиком, а сам Мигель де Сервантес явился тем, кто привез письма и сообщения от алькальда де Мостагана и по приказу Вашего Величества ходил в Оран; и вслед за этим продолжал служить в Севилье по делам Армады по приказу Антонио де Гевара, как свидетельствуют сообщения, которыми Вы располагаете; и за все это время ему не оказывалось никакой милости. Он сим просит и нижайше умоляет, когда Вашему Величеству угодно будет, оказать ему милость и предоставить одну из трех или четырех должностей, которые на сегодня остаются вакантными, одна из которых в бухгалтерской конторе в королевстве Новая Гранада, или губернаторство в провинции Соконуско в Гватемале, или аудиторство галер в Картахене, или старшего судьи в городе Ла-Пас; он успешно справится с любой из этих должностей, которой Ваше Величество умилостивит его, потому что это человек способный и умелый и заслуживающий Вашей милости, поскольку он преисполнен желания продолжать всегда служить Вашему Величеству и завершить свою жизнь так, как это делали его предки, с большими достижениями и милостями».

Это было последнее ходатайство, с которым Сервантес обращался для получения той «милости», о которой он мечтал после возвращения из плена. По своей форме и содержанию текст данного прошения создает впечатление акта унизительного обращения испанского героя – участника победоносной исторической битвы при Лепанто к своему суверену о предоставлении ему ветерану многих военных походов, потерявшему в бою одну руку и проведшему пять лет в плену, с нижайшей просьбой предоставить работу на одной из вакантных должностей в государственном аппарате страны, за которую он в самом прямом смысле проливал свою кровь. Но если принять во внимание существовавшие в ту эпоху отношения между подданными короля и государством, то подобное обращение выглядит совершенно обычным и не унижающим достоинства просителя. Объяснение такому толкованию «Меморандума» Сервантеса основывается на том, что тогда такого рода обращение подданного за «милостью» к суверену рассматривалось как использование его права, а не унижающая его достоинство построенная на сплошной лести процедура. Конечно же, степень лести могла отличаться от одного просителя к другому, но в принципе это была обычная деловая форма обращения за услугой в органы королевской власти.

Однако тот ответ, который был написан королевским чиновником на обратной стороне прошения Сервантеса, был не только открыто циничным и бездушным, но и как-то грубо унизительным для этого ветерана и инвалида боевых походов на службе короля и его страны: «Поищите в порядке получения милости что-нибудь здесь». По-видимому, написавший этот ответ королевский чинуша считал, что вакансии, на которые просился герой Лепанто, были для него слишком высокими и он их не заслуживал. Кроме того, всем тогда было хорошо известно, что государственные должности были предметом грубой купли-продажи и даже временно сдавались на прокат за соответствующую мзду. Зная об этом, герой Лепанто, обращаясь со своим прошением, по-видимому, еще наивно полагал, что власть примет во внимание его впечатляющий честного человека послужной список и пойдет ему навстречу, но этого не произошло. Конечно, Сервантес не мог не переживать за столь обидный ответ, но в итоге ему пришлось с ним смириться и снова думать о том, как продолжать зарабатывать на жизнь и не оставаться в нужде. Он вспомнит о широком взяточничестве среди государственных служащих в форме совета, который дает один из женских персонажей в его «Цыганочке» заместителю коррехидора: «Берите взятки, Ваша Милость, и не будете нуждаться, да ничего другого и не делайте, а то с голоду помрете».

Можно полагать при этом, что Сервантес мог бы отправиться в Америку сам на свой страх и риск, как это делали тысячи его соотечественников каждый год. Ему было хорошо известно также, что некоторые из них добивались там впечатляющих богатств и открывали такие возможности для самореализации, какие были практически невозможны в самой Испании. В то же время он прекрасно знал и о тех огромных рисках, которые ждали всех и каждого, кто отваживался пускаться в подобные авантюры по ту сторону Атлантики, и что большинству из этих людей после опасных испытаний и лишений богатство отказывало во встрече. Вот как он сам описывает и возможности, и реальные результаты, которые могли ждать авантюристов в американских колониях, в своей новелле «Ревнивый эстремадурец»: «Они являют собой убежище и укрытие для потерявших надежду в Испании, церковь для мятежных, охранное свидетельство для убийц, везение и прикрытие для тех картежников, которых специалисты в этом искусстве называют ’’поимистыми”, приманкой для свободных женщин, общим обманом для многих и особым лечебным средством для немногих». Надо полагать, что для самого себя Сервантес считал, что после стольких рискованных путей, которыми он проходил половину своих сорока четырех лет, пускаться в такое ненадежное плавание ему было уже поздно, и он хотел спокойной и уверенной работы в прочном государственном аппарате в Новом Свете.

Оказавшись неудачным и огорченным просителем должности по другую сторону океана, наш герой решил снова обратиться к государственным чиновникам, но теперь уже (и в который раз!) с просьбой заплатить ему деньги, заработанные за целых два года королевской службы в качестве реквизитора. В испанском казначействе его встретили, как обычно, с недовольством и плохо скрываемым желанием обсчитать и как-то надуть. В этом ведомстве были убеждены, что королевские поставщики, за небольшим исключением, были люди нечестные и находили способы похищать, что могли из товаров, для себя.

Сервантеса они считали членом команды подобных поставщиков и с учетом обстоятельств, соответственно, предложили заплатить ему около одной тысячи четырехсот дукатов, то есть половину того, что он заработал. Перед энергичными протестами возмущенного реквизитора чиновники решают пригласить его для объяснений по установлению документированных сведений о проведенных им операциях. Это «приглашение» Сервантес получает в то самое время, когда уже велось расследование деятельности его главного руководителя Антонио Гевары о нарушениях в подчиненной ему службе реквизиции.

Де Гевара оказался далеко не единственным из числа руководителей службы снабжения Армады, в отношении которых начались серьезные расследования. Они были вызваны крайним недовольством самого короля, который после поражения его экспедиции против Англии потребовал провести тщательную проверку обстоятельств и причин невероятного беспорядка со снабжением ее кораблей. Ему постепенно становилось известно о том, что продукты, поставленные для них, в своем большинстве оказались испорченными, и их пришлось просто выбрасывать со всеми ужасными последствиями для солдат, моряков и судовых экипажей, которым пришлось недоедать и просто голодать вдали от своих берегов без возможности исправить труднейшее положение.

Филипп II был настолько возмущен преступными действиями своих подчиненных в службе снабжения, что назначил королевских ревизоров и инспекторов для проверки хищений и других преступлений со стороны непосредственных сотрудников Антонио де Гевара. Как только было установлено, что они представляли собой настоящую группу жуликов, и по решению суда были отправлены в тюрьму перед ожиданием смертной казни, король тут же сместил де Гевару со своего поста. Получившие этот смертный приговор чиновники были прямыми начальниками Сервантеса, и в ходе проведения ревизий ему нередко приходилось иметь с ними дело. Именно они лично передавали ему деньги, королевские векселя и приказы для проведения реквизиций.

По этим причинам вызов нашего героя на процедуру расследования осуществленных им операций по сборам как раз в это время вызвал у него большое расстройство и серьезную тревогу за свою собственную судьбу. Для документального доказательства своей невиновности ему пришлось составить очень детальное «Клятвенное заявление», в котором он подробно описывал каждую из тех товарных операций, которые он проводил в течение всех трех лет своей работы в должности королевского реквизитора. Оно явилось первым из таких отчетов, которые ему еще придется готовить впоследствии. Не имея возможности лично приехать на один из этапов расследования по его делу в декабре 1590 г, будущий автор «Дон Кихота» обращается к секретарю де Гевары Хуану Серону представлять его по составленному поручительству. На этот раз Сервантесу удалось доказать свою честность в осуществленных им реквизициях и несколько позже даже продолжить эту работу.

С учетом складывавшихся обстоятельств на то время и до получения очередного назначения Сервантес решил оформить новый документ для передачи своих полномочий жене Каталине и сестре Магдалине на получение от его имени некоторых невозвращен-ных ему долгов, а также прав на куплю или продажу его собственности на случай, если он не сможет этого сделать сам лично. В те дни он снова переживает такие серьезные финансовые затруднения, что даже для приобретения для себя одежды ему приходится брать кредит. Теперь, когда он доказал свою невиновность перед ревизорами короля, Сервантес снова обращается в Казначейство для получения не заплаченных ему за работу денег. И, наконец, 12 марта 1591 г. ему удается получить из рук королевского кассира почти всю остальную часть причитавшегося правительственного долга. Радость этого долгожданного события умножалась многократно на фоне продолжавшихся арестов и судебных приговоров его начальникам, а также состоявшегося в апреле назначения нового руководителя службы снабжения Педро де Исунса, имевшего репутацию честного администратора. Именно ему воспрянувший духом Сервантес представил упомянутое «Клятвенное заявление» о своей честной работе в должности реквизитора.

Исунса, убедившись в деловой порядочности нашего героя, уже совсем скоро предложил ему продолжить работу реквизитора, но при этом понизил его зарплату. Не имея других возможностей и испытывая большое облегчение от восстановления своей безупречной рабочей репутации, Сервантес соглашается на это предложение и уже в мае отправляется по заданию нового руководителя в Хаэн к северу от Гранады для реквизиции пшеницы и оливкового масла. Этот населенный пункт явился первым из многих других, через которые в течение нескольких месяцев будет пролегать трудовой маршрут героя Лепанто. Он в течение летних месяцев продолжил свою работу в Баэса и Убеда, осень его застала в Эстепа, а в декабре мы увидим его уже в Монтилье.

В этих местах реквизиция происходила довольно успешно и без серьезных конфликтов с местными поставщиками вплоть до приезда реквизиторов в городок Теба недалеко от Малаги. Вскоре после прибытия в это поселение один из помощников Сервантеса вступил в конфликт с управляющим местными королевскими складами Сальвадором де Торре, который обвинил того в злоупотреблении своими полномочиями и тут же обратился с жалобой прямо к самому Исунса через голову Мигеля. Торре при этом потребовал выплаты ему компенсации в размере около одной тысячи шестисот эскудо из кармана Сервантеса, который, не будучи лично участником конфликта, рассматривался ответственным за ошибку своего помощника. Жалоба Торре вызвала, как было заведено в подобных делах, обмен между сторонами целым потоком документов с доказательствами и их опровержениями. На редкость честный Исунса сразу отреагировал на эту жалобу, а также на обмен встречными документами между участниками конфликта и в своем письме на имя короля в январе 1592 г. выступил гарантом честности своего реквизитора. Только после этого все подозрения с Сервантеса были сняты. Но, как оказалось, это еще не было концом данной очень неприятной для нашего героя истории.

Весной наступившего 1592 г. Сервантес продолжил свои поездки по Андалузии между Андухаром и Хаена, после чего ему пришлось вернуться в Севилью. Он заболел и оказался совсем без денег. У него не было средств даже для того, чтобы оплачивать свое жилье, что заставило его обращаться за помощью к своему другу владельцу гостиницы Томасу Гутьерресу, который разместил Мигеля у себя. В начале наступившего лета неуемный Сальвадор де Торре отправляется лично в Мадрид с намерением получить компенсацию за «несправедливо» проведенную реквизицию на его складах и теперь уже подает жалобу на самого Исунсу с требованием взыскать ее с его собственного состояния. Сервантесу, как лицу, непосредственно вовлеченному в эту неприятную историю, пришлось все остальные месяцы 1592 г. использовать на подготовку собственной защиты перед ожидаемым судебным разбирательством.

В дополнение ко всем этим хлопотам королевский Военный совет обязывает нашего реквизитора вернуть в казну как можно быстрее его долг перед государством в сумме около 70 эскудо. Поскольку у Сервантеса этих денег не было, ему предстояло брать их в долг. Совершенно неожиданно и к большому приятному удивлению самого Мигеля его поручителями по кредиту выступили важные фигуры из Эсихи, которые на определенное время выручили своего реквизитора из этого большого затруднения. В эту же пору, создавая еще одну невероятную загадку в своей биографии, Сервантес выступает в качестве гаранта по векселям для своего старого друга и друга всей семьи Хуана Фортуни, который осуществлял очередную деловую операцию в Севилье. Каким же образом наш герой мог стать гарантом другого лица, когда ему самому были нужны поручители в его собственном деле?

Фортуни был тем самым коммерсантом из Валенсии, которому мать Сервантеса для нахождения денег для выкупа из плена двух своих сыновей поручила реализовать в Алжире по полученной от властей лицензии товары на сумму в две тысячи эскудо. Во время своего пребывания там Фортуни из собственных средств приобрел для Мигеля и его брата Родриго одежду и некоторые другие необходимые вещи. С тех пор семья Сервантесов и коммерсант из Валенсии стали большими друзьями и по возможности помогали друг другу.

Теперь он нуждался в поддержке со стороны Мигеля, который, согласно сохранившимся документам, выступил гарантом по его векселям. Однако финансовые возможности нашего героя в той ситуации остаются покрытыми исторической тайной.

В ходе тех месяцев, когда Сервантес готовился к собственной защите против притязаний Сальвадора де Торре, ему удалось подписать контракт на сочинение шести пьес с одним из наиболее известных тогда театральных импресарио по имени Родриго Осорио, с которым ему довелось познакомиться в Севилье через своего друга Гутьерреса. Согласно контракту, автор должен был получить за каждую пьесу по пятидесяти эскудо, что по тем временам представляло собой достойную цену, которую тогда за свою очередную комедию получал самый модный и популярный автор Лопе де Вега. Однако обещанные пьесы так и не были написаны, и контракт остался невыполненным ни одной, ни другой стороной.

Кроме вышеупомянутых событий у нас не осталось каких-либо сведений о том, что происходило с нашим героем вплоть до начала сентября 1593 г., когда он снова отправился в командировку в качестве реквизитора. 19 сентября Сервантес находился в поселении Кастро де Рио, когда он получил очередной, но на сей раз самый суровый и неожиданный удар со стороны властей: коррехидор многопамятной Эсихи Москосо выписал ордер на его арест за «незаконную продажу пшеницы». Этот судья даже не имел полномочий на совершение такого правового акта. Однако вся обстановка в королевской службе снабжения была настолько накалена от широких расследований, судебных процессов и приговоров, которым были подвергнуты ее сотрудники, начиная с самого де Гевара и его заместителей и до рядовых реквизиторов, что содействовала открытию новых дел со стороны желавших легко выслужиться ретивых чинуш. Де Гевара, отстраненный от своих обязанностей, находился под временным арестом и умрет в декабре в Мадриде, не дождавшись итогов проводимого против него расследования. Его помощник Бенито де Мена и четыре сообщника последнего были приговорены судом к смертной казни и публично повешены в Мадриде на одной из центральных площадей.

В этой напряженной атмосфере преследований и наказаний сотрудников службы снабжения положение Сервантеса выглядело серьезным и затруднительным. За него некому было заступиться за исключением того же Исунса, и, оказавшись сразу же арестованным и посаженным в тюрьму Кастро де Рио, он обращается к нему и благодаря вмешательству своего главного начальника выходит на свободу после короткого заключения. Для доказательства своей невиновности герой Лепанто решает подать на обжалование и для этого направляется в Севилью. Оттуда он сопровождает своего шефа в Мадрид, куда тот был вызван и где Исунсу тоже хотел проверить счета, связанные с жалобой Сальвадора де Торро, чтобы не платить ему собственных денег в порядке компенсации за якобы неправильно реквизированную пшеницу. Жалобщик тоже отправляется в столицу для отстаивания своих прав и оказания давления на судей. Выступая перед ними, Сервантес, проявляя в очередной раз присущие ему мужество и благородство, берет на себя всю ответственность за ошибки своего помощника и тем самым снимает все обвинения, выдвинутые в этом деле против начальника службы снабжения со стороны де Торро. Исунса был настолько расстроен сфабрикованным против него делом, что скончался шесть месяцев спустя после прекращения расследования. Несмотря на полученный отказ по его жалобе, де Торро продолжал безуспешно предпринимать судебные демарши по получению компенсации в течение еще целых десяти лет после ухода главного обвиняемого им лица из жизни.

В декабре того же 1592 г. Сервантесу удалось найти и вновь подтвердить счета, на которых стояли его подписи, связанные с обвинениями в его адрес судьей из Эсихи и приведшие его к короткому, но совершенно произвольному тюремному заключению. В конечном счете Военный совет, в который писатель обращался с апелляцией, оправдал его, и Москосо пришлось вернуться в Севилью ни с чем. Тем временем вскоре после смерти Исунса на его пост назначают Мигеля де Овьедо, который в июле 1593 г. направляет не работавшего несколько месяцев Сервантеса с новым заданием реквизировать пшеницу по городам и весям Андалузии.

Редко на чью-либо долю выпадало такое бесконечное путешествие по городам и селам Южной Испании с ее утомительными пыльными дорогами и испепеляющей жарой в летние месяцы и леденящими холодами и дождями в зимнее время. Ему приходилось проводить много часов в пути, ночевать под открытым небом одному в безмолвии окружающих полей, переживая за трудности некоторых неудачных операций и столкновения с упрямыми и хитрыми землепашцами, церковниками и чиновниками. Так проходили месяц за месяцем и год за годом в течение уже более пяти очень сложных, утомительных и изматывающих лет нашего героя. В ходе его последней командировки недалеко от Севильи ему становится известно о кончине его дяди Андреса Сервантеса, который был алькальдом Кабры, а некоторое время спустя до него доходит сообщение об уходе из жизни его матери.

Леонор де Кортинас умерла скоропостижно 19 октября 1593 г. в возрасте семидесяти трех лет. Согласно ее завещанию и распорядительным документам, она оставила после себя собственность и средства, которые говорили о том, что свои последние годы мать Мигеля жила в достатке, хотя никаких формальных свидетельств об источниках ее доходов в этот период обнаружено не было. Некоторые исследователи жизни Сервантеса предполагают, что эти средства она получала от ее старшей дочери Андреа, которая вновь нашла себе очередного богатого покровителя из числа итальянских коммерсантов, которых тогда было немало в испанской столице, и за которого она вышла замуж. Андреа умерла около 1605 года. Само собой разумеется, что смерть любимой и самоотверженной матери, которая в течение долгих лет, испытывая нужду и тревоги, делала все возможное, чтобы собрать средства на выкуп из плена сначала младшего Родриго, а затем и самого Мигеля, явилась для него сильным ударом.

Вслед за этими трагическим новостями Сервантеса настигнет другое важное сообщение, которое положит конец этому этапу его хлопотливой жизни. Обеспокоенный бесконечными беспорядками и преступными хищениями продуктов в созданной им самим службе снабжения и связанными с ними казнями ответственных чиновников король в апреле 1594 г. объявляет о закрытии этой организации и увольнении всех ее сотрудников, начиная с Мигеля де Овьедо и кончая Мигелем Сервантесом. Наш герой закончил шесть лет этой трудной, полной тревог и проблем работы по-прежнему бедным и нуждающимся человеком. К его большому облегчению, перед отъездом из Севильи ему удалось сдать свои дела с безупречными счетами и документами и освободиться от уплаты некоторых задолженностей, которые ему приписывали, перед казной. Сервантес оставил позади шесть лет работы и бесконечных поездок по Андалузии свободным, но таким же бедным идальго, которым он туда приехал. Но одновременно он увозил с собой в Мадрид бесценный груз новых наблюдений и жизненного опыта, которые он будет щедро использовать в своих лучших работах, уже созревавших в планах их автора для своего выхода в большой мир.

18. В Мадридском котле

Начиная с мая 1594 года Сервантес уже находится в Мадриде и сразу же приступает к поиску работы в государственных учреждениях королевства. В последующие три месяца он безуспешно стучится в двери этих учреждений, когда в августе совершенно неожиданно получает предложение от бывшего казначея Исунсы Овьедо Агустина де Сетина, с которым они были знакомы по делам реквизиции в Севилье. В то время Сетина работал в системе налоговой службы и нуждался в человеке, который бы мог заняться сбором просроченных к уплате некоторых видов налогов, в том числе поборов на торговые сделки. Наш безработный герой с готовностью принимает это предложение и отправляется по предписанию Сетины в Гранаду и окружающую ее провинцию, где ему предстояло собрать около 60 000 эскудо. По условиям договора он должен был получать примерно 1,2 эскудо в день и брать их из сумм собранных налогов.

Другое положение договора предусматривало, что до вступления его в силу Сервантес должен был представить официального поручителя. В качестве такого гаранта наш новоиспеченный сборщик налогов предлагает своему работодателю некого знакомого по имени Франсиско Гасно, который имел репутацию скандального типа и даже подозревался в убийстве собственной жены. Сомнительное прошлое такого поручителя вызывало у Сетины и его коллег сомнения в отношении его благонадежности, но после настойчивых уговоров со стороны нанимаемого тот соглашается на эту кандидатуру, но при условии, что в дополнение к ста эскудо от Гасно Сервантес сам должен был обеспечить эту гарантию своей собственностью и средствами своей жены Каталины. В связи с этим Мигелю и Каталине пришлось составлять соответствующий документ у одного из мадридских нотариусов. Для нас остается очередной загадкой, где наш налоговый агент нашел столь подозрительную личность на роль своего финансового гаранта.

Задание Сервантеса было рассчитано на два месяца, и он приступил к его выполнению осенью 1594 г. И вот герой Лепанто снова бороздит дороги Андалузии на своем муле. В первое время он не сталкивается с большими трудностями в новой работе и успешно осуществляет сборы в городах Гуадикс и Баса. Неожиданная серьезная проблема возникла в поселении Мотрил: деньги, которые писатель должен был собрать там с должников по представленным ему документам, были уже переданы казначейству раньше, и поэтому, как утверждали местные налогоплательщики, больше взимать ему было нечего. Во избежание возможных последующих осложнений данное обстоятельство требовало уточнений и разъяснений, что побудило Сервантеса обратиться с соответствующим запросом на имя короля. Познакомившись с этим делом, Филипп II усмотрел здесь явное мошенничество и через своих секретарей поручил своему агенту собрать в Мотриле всю задолженность полностью. Выполнив это поручение, Мигель продолжил заниматься своим заданием в других городах королевства Гранады и только после четырех месяцев вместо предполагавшихся двух он смог вернуться обратно в Севилью.

Там он депонировал все собранные и свои собственные заработанные деньги в доме местного коммерсанта Симона Фрейре, чтобы не везти такие крупные суммы с собой по длинным и далеко небезопасным дорогам Испании, и затем отправился в Мадрид для представления отчета о проделанной работе. Оттуда он посылает сообщение Фрейре с просьбой переслать ему депонированные у того деньги. В ожидании специальной почты из Севильи Сервантес воспользовался возникшей паузой и принял участие в поэтическом конкурсе, который был организован весной 1595 г. в Сарагосе орденом доминиканцев по случаю причисления к лику святых апостола Польши святого Хасинто. В конкурсе приняли участие довольно посредственные поэты, что обеспечило Сервантесу присуждение первой премии и почетное вознаграждение в виде трех серебряных ложек. Сам поэт не смог приехать в Сарагосу для получения премии в собственные руки, поскольку должен был присутствовать на торжественном посвящении в сан брата своей жены, происходившем в соборе Толедо.

Всего восемь дней спустя наш писатель был уже в Мадриде, где получил сокрушительную новость из Севильи: Фрейре обанкротился и сбежал оттуда, прихватив с собой около 150 эскудо. Переживая этот очередной страшный финансовый и моральный удар, Сервантес спешит в Севилью, надеясь спасти хотя бы что-то из депонированных там денег. Но там его ждало еще одно горькое сообщение: все имущество Фрейре уже было конфисковано кредиторами этого вора. Лишь после нескольких месяцев представлений, жалоб и хлопот ему удается добиться конфискации некоторой части оставленных им на депозите денег, которая предназначалась для передачи в королевское казначейство. Все заработанные им во время четырехмесячной командировки деньги были для него просто потеряны, оказавшись в карманах сбежавшего негодяя, которому обманутый налоговый агент так неосторожно поверил.

В дополнение к финансовым провалам в Севилье Сервантеса ожидали семейные проблемы в Мадриде и смерть родственника в Эскивиасе. Любимая племянница Мигеля Констанса де Овандо, следуя примеру своей матери и тетки, после четырех лет связи с богатым аристократом Доном Педро де Лануса, оказалась брошенной им к общему расстройству всей семьи. Лануса был братом старшего судьи Арагона, которого Филипп II приказал казнить за поддержку восстания в этом королевстве и за укрытие там его сбежавшего личного секретаря Антонио Переса. После этих событий семья Ланусов попала в немилость, что давало надежду Сервантесам на женитьбу Педро на Констансе. Однако после нескольких лет состояние и честь пострадавших от королевского гнева Ланусов стали восстанавливаться, и Педро покинул ожидавшую с ним брака невесту. В порядке утешения брошенной женщины он обещал ей передать около 350 эскудо, но поскольку такой суммы у него тогда не было, выплата должна была осуществляться в рассрочку. Как и в прошлых подобных семейных историях с Андреа и Магдаленой, на этот раз снова повторялись судебные жалобы, разбирательства и задержки, ставшие частью быта Сервантесов. Эта грустная история не обошла Мигеля стороной, поскольку речь шла о его любимой племяннице, и ему пришлось принимать посильное участие в оказании ей помощи.

В соответствии с известной международной поговоркой беда для Сервантеса и на тот раз не пришла одна. В ту же пору в Эскивиасе скончался дядя Каталины Хуан Паласиос, служивший в том городе приходским священником и в свое время проводил ритуал бракосочетания Каталины с Мигелем. По завещанию Хуан оставлял все свое имущество своим двум племянникам и племяннице. Каталина получила от него по наследству два виноградника, несколько участков с оливами, набор постельного белья, бочку вина и разные отдельные мелкие вещи. Одним из двух племянников и младшим братом Каталины был Франсиско де Саласар, на посвящение которого в сан Мигель ездил 18 мая в Толедо, и он же был тем, кто через некоторое время после получения части наследства от покойного дяди откажет Сервантесу в выдаче финансового поручительства, которое было тогда ему нужно.

Жизнь нашего героя в последующие двадцать месяцев осталась закрытой от нас занавесом истории. В том, что касается его финансовых проблем с королевским казначейством, то все это время, как представляется, Сервантес исходил из того, что после подтверждения дела с хищением его денег Фрейре ему уже не было необходимости доказывать перед властями свою невиновность. Но чиновники этой службы исходили из профессионального недоверия к своим налоговым агентам, тем более что ввиду его некоторой финансовой неподготовленности у Сервантеса в прошлом иногда возникали в отношениях с ними определенные проблемы, которые в большинстве случаев были его ошибками в подсчетах в ущерб собственному доходу. Учитывая эти соображения, как считают специалисты, ему следовало для полного закрытия дела еще раз съездить в Мадрид и представить Казначейству свой подробный отчет о выполнении вверенного ему задания. Однако, полагаясь, видимо, на то, что его счета говорили о его честности сами за себя, он этого не сделал, чем подготовил для себя еще один неожиданный страшный удар: после длительного изучения истории его налоговых сборов чиновники Казначейства решили востребовать с него выплату около 200 эскудо, которые он собрал в городе Велес-Малага и документы на которые они по каким-то причинам не могли найти, хотя Сервантес считал их представленными им с самого начала.

В этой связи поручитель Сервантеса в данной истории Суарес Гаско получает уведомление властей о том, что его клиент должен немедленно предстать перед своими кредиторами для урегулирования предъявленного ему долга. Опасаясь возможного бегства Мигеля от правосудия, Гаско запрашивает ордер на его вызов в этих целях в течение 20 дней. 6 сентября 1597 г. судья судебного округа Севильи Гаспар де Вальехо получает предписание вручить этот ордер Сервантесу, чтобы обеспечить покрытие установленного долга его кредиторами. При невыполнении этого требования он должен был быть отправлен за свой счет в Мадрид и посажен за решетку до нового вызова. Получив упомянутый ордер, Вальехо по недоразумению, а скорее из злого умысла, допускает превышение своих полномочий. Вместо того чтобы взыскивать с Сервантеса предъявленную ему Казначейством сумму в 200 эскудо, он потребовал от него вернуть все 60 тысяч эскудо, которые его начальник Сетина поручил ему собрать за время работы. Вальехо совершил этот беззаконный и несправедливый акт в отношении Сервантеса несмотря на то, что тот уже передал Казначейству большую часть упомянутой огромной суммы собранных им недоимок. Не могло быть и речи о том, что кто-то мог бы гарантировать такой астрономический долг даже с учетом средств, которыми мог располагать Суарес Гаско. Перед лицом практически полной финансовой несостоятельности должника у судьи не оставалось иного выбора, как отправить Сервантеса в тюрьму.

Однако и на этот раз Вальехо, снова превышая полномочия и проявляя недобрые чувства к подсудимому, идет даже на нарушение инструкций и вместо выполнения полученного предписания перевести арестованного для заключения в тюрьму в Мадриде он решает посадить его в тюрьму в самой Севилье. Вальехо прекрасно знал, что местный дом заключения был самым большим и по условиям самым трудным во всей Испании, и своим решением сознательно наносил еще один большой моральный удар автору «Дон Кихота». По мнению историков, возможно, состав обвинения, решение о тюремном заключении и о судьбе Сервантеса в этой истории были бы совершенно иными, если бы он мог дать взятки соответствующим чиновникам, что тогда широко практиковалось в судебной и других властных структурах Испании. Об этой системе взяточничества наш автор упоминает словами одного из персонажей своей новеллы «Высокородная судомойка», говоря, что для нужного решения необходимо собрать деньги, «чтобы подмазывать взятками всех крупных чиновников от юстиции, так как если их не подмазывать, то они будут скрипеть больше, чем воловьи телеги».

Сервантес считал себя полностью невиновным и, будучи человеком честным, рассчитывал на справедливое решение судебных властей. В любом случае у него все равно не было бы денег, даже если бы он пошел на такой противный его натуре незаконный шаг. Итак, наш герой теперь переступает порог еще одной тюрьмы в своей тяжелой жизни. В первом заключении он оказался еще 20 лет назад, когда в качестве пленника был брошен в алжирские застенки. Попав за решетку в Севилье, Мигель, преисполненный негодования и возмущения в связи совершенным против него произволом, сразу же направил на имя короля свое письмо с изложением опровержений в отношении выдвинутых против него обвинений. Через дворцовых секретарей нашему заключенному пришло сообщение, согласно которому он освобождался из заключения и должен был прибыть в Мадрид для представления отчета перед сотрудниками Казначейства о своей работе. Однако все тот же судья Вальехо своими преднамеренными проволочками, рассчитывая, видимо, на получение взятки, продолжал задерживать Сервантеса в тюрьме еще три месяца и выпустил его на свободу только в апреле 1598 г.

По невыясненным причинам, выйдя из застенков севильской тюрьмы, Мигель почему-то не поехал, как предписывалось, в Мадрид для представления своего отчета в Казначействе. Не менее удивительно и то, что дотошная Главная Бухгалтерия этого учреждения оставила его в покое и больше не предъявляла каких-либо претензий относительно его задолженности перед государством. Возможно, чиновники нашли нужные отчетные документы, ранее представленные Сервантесом, и, убедившись в его честности, решили это дело закрыть, а может быть, даже уведомили его об этом, что могло объяснить решение писателя не ехать с отчетом в столицу.

Пребывание нашего героя в течение нескольких месяцев в севильской тюрьме вместе с еще двумя тысячами (!) заключенных явилось для него открытием еще нескольких различных пластов испанского общества и, конечно же, очень своеобразного криминального мира, с их собственными понятиями о жизни, их разнообразными профессиональными занятиями и специальностями, их обычаями и традициями, не говоря уже об их специфическом языке. Как всегда, острый и внимательный ко всевозможным новым для него проявлениям жизни окружавших его людей, Сервантес и в тюрьме собрал большой материал для использования в своих будущих произведениях. Мы встретимся с самыми разнообразными персонажами и типами из этого особого мира в «Назидательных новеллах», в «Дон Кихоте» и в других его работах. Некоторые исследователи даже считали и считают, что свои первые шаги в написании отдельных сюжетов «Дон Кихота» автор сделал тоже в севильских застенках.

Освобождение Сервантеса из заключения почти совпало со смертью его любовницы Аны Франка, которая скончалась 12 мая 1598 г. По-видимому, ее уход из жизни не был неожиданным для ее родных, поскольку она заранее подготовила серию необходимых документов для обеспечения положения своих двух дочерей после ее смерти. Согласно ее распоряжению, обе сироты передавались под присмотр одного мадридского адвоката, который через год стал их официальным опекуном. Через два дня после перехода под опекунство дочь Аны и Сервантеса Изабель под фамилией Сааведра поступает на службу к младшей сестре Мигеля Магдалене с подписанием соответствующего контракта. По этому документу Магдалена обязывалась в течение двух лет предоставлять своей племяннице жилье и питание, обучать ее швейному делу и другим хозяйственным навыкам, за что она должна была платить Изабель по 20 дукатов в год. Факт принятия Изабель фамилии Мигеля говорит о том, что он признал ее своей дочерью в это же время, а может быть, и даже раньше. В доме Магдалены дочь Сервантеса установит тесные и длительные отношения с дочерью Андреа Констансой, которая оставалась любимой племянницей писателя.

Выйдя из тюрьмы и оказавшись совсем без денег, наш герой должен был сменить уже совсем истрепанную в заключении одежду. Для ее изготовления ему пришлось покупать необходимую ткань снова в кредит и при этом спешить найти себе работу для элементарного проживания. Шел сентябрь 1598 г, и нашему герою уже исполнился пятьдесят один год, но у него не была даже элементарно устроена жизнь: его семья существовала более условно, чем реально; у него не было профессии, которая бы обеспечивала его проживание; у него не было собственности, на которую можно было бы при необходимости опираться или которую можно было бы продать. У него по-прежнему была его бедность и продолжалась его нужда. Был огромный, но пока еще не реализованный полностью литературный талант. И в таком уже далеко не молодом, особенно по тогдашним меркам, возрасте Сервантесу предстояло, по существу, снова начинать строить свою жизнь. Ему не на кого было опереться. Даже его старый и состоятельный друг Томас Гутьеррес перестал общаться с Мигелем. Ему теперь все приходилось начинать делать самому. Мы не знаем, что с ним происходило до декабря 1598 г., когда он снова появляется перед нами в лице мелкого торговца галетами и печеньем. Так наш герой перебивался до начала следующего года, когда ему после длительных ожиданий и хлопот удалось вернуть причитавшийся давнишний долг в размере 80 эскудо от одного из его знакомых.

Эти жизненные перипетии Сервантеса происходили на фоне траурных событий, связанных со смертью Филиппа II, скончавшегося 13 сентября 1598 г. в Эскорьяле. Этот набожный король, получивший прозвище Осторожный, довольно серьезно болел уже в течение последних трех лет, страдая от ряда хронических болезней, которые постепенно обострялись. Мучившие его подагра, дизентерия и малярия шаг за шагом принуждали его проводить большую часть времени в инвалидном кресле, а остальные часы он находился в постели, переживая усугублявшиеся боли и трясущую его совсем ослабевшее тело лихорадку. Лишившись почти всех зубов, король ел все меньше и меньше, теряя постепенно не только физические, но и умственные способности.

Несмотря на явные признаки его растущей неспособности заниматься чем-либо, он упорно отказывался последовать примеру своего отца императора Карла V и оставить трон до ухода в другой мир. Чтобы каким-то образом оставаться на престоле и продолжать управлять огромной империей, ему, однако, пришлось несколько поменять систему правления, приспосабливая ее к своим угасающим способностям. Вместо своего секретаря он стал пользоваться услугами созданной им Хунты, которая помогала ему воспринимать нужную информацию и, давая советы, принимать решения. Проведение всех встреч, приемов и аудиенций он был вынужден передать своему племяннику эрцгерцогу Альберту. Однако, несмотря на все свои болезни и немощность, упрямый Филипп II оставил за собой право подписывать все представляемые ему документы и получать все сведения, касавшиеся государственных дел. Он не оставлял вне своего внимания даже мелкие вопросы, как, например, ход восстановительных работ собора Толедо, который пострадал от недавнего пожара. Он проявлял особый интерес к защите интересов Испании перед лицом растущих на них посягательств со стороны Англии, Франции и Нидерландов, но по этим вопросам король стал все больше советоваться с кортесами и принимать к сведению их мнения.

Ушедший из жизни Осторожный король после почти 50 лет правления и 40 лет беспрерывных войн оставлял своему преемнику и народу совсем истощенную страну с совершенно опустошенной казной, сильно отстававшей от других европейских государств экономикой и всесильной инквизицией, продолжавшей активно разъедать моральную и духовную ткань общества. В союзе с другими католическими странами Филиппу II большой ценой удалось остановить продвижение Оттоманской империи на новые районы Южной Европы. Однако разгром Непобедимой армады положил конец его планам вторгнуться на Британские острова, что сделало англичан еще более дерзкими в их стремлении ослабить Испанию и захватить ее заморские территории. Попытки Мадрида задушить протестантов в Голландии оборачивались унизительным провалом. Французские соседи Испании сумели прекратить у себя войну между католиками и гугенотами, а после перехода Генриха IV в католицизм им удалось консолидировать центральную власть и значительно поднять влияние и силу своей страны.

Золото и серебро еще продолжали поступать в Мадрид из американских колоний и уже составляли целую четверть всех ее доходов, тогда как их остальные три четверти собирались за счет постоянно растущих налогов. Главным их источником была Кастилия, но ее экономика уже не могла выдерживать такую тяжесть налогового бремени. Сельское хозяйство, всегда составлявшее главный источник богатства Испании, было очень подорвано неоднократными гонениями и изгнанием его главных и умелых производителей в лице арабов-морисков, запустением заброшенных земель и несколькими суровыми зимами. Высокая концентрация плодородных земель в руках аристократов, не занимавшихся должным образом землепользованием и поднятием урожаев, вместе с непосильными налогами на сельское население приводили к исходу крестьян в поисках лучшей судьбы в городах и, как следствие, к падению сельскохозяйственного производства и увеличению импорта продуктов питания из других стран Европы. Параллельно со всеми этими бедами все больше давало о себе знать очень заметное отставание Испании в развитии промышленности и ее индустриализации. По всем своим жизненным параметрам испанское королевство свидетельствовало свою деградацию как политическая и экономическая держава.

Оставаясь верным патриотом и лояльным роялистом, Сервантес не остался в стороне от тех траурных торжеств, которые в течение нескольких недель проходили по всей стране в связи с кончиной Осторожного короля. В честь памяти об усопшем монархе 24 ноября, то есть два месяца спустя после его смерти, в Севилье был возведен катафалк в присутствии нового короля, который выступил перед скорбящим населением со своей похоронной речью. Наш герой откликнулся на это трагическое событие сонетом, в котором отдавал дань высоким, по его мнению, заслугам покойного императора. Однако вслед за этим он пишет еще один сонет в довольно необычном поэтическом стиле с участием двух беседующих фанфаронов, которые в очень хвастливой, но довольно двусмысленной манере высказывают свой восторг перед достижениями бывшего императора. Это свое стихотворное произведение автор назовет в «Путешествии на Парнас» своим главным сочинением в стихах.

В феврале 1599 г. Сервантес снова предстает перед нами в Севилье, где 10-го числа того месяца он подписывает документ о передаче в долг, видимо, своему дальнему родственнику Хуану де Сервантесу сумму денег в размере 80 дукатов, что свидетельствует об относительном улучшении его финансового положения, хотя мы не знаем, чем он занимался, чтобы достаточно заработать для оказания денежной поддержки другим людям. С того времени и по март 1600 г. Сервантес снова исчезает из памяти истории за исключением спорадических эпизодов из его жизни. Возможно, что он уезжал из Севильи на летние месяцы 1599 г., чтобы избежать пришедшей из Кастилии и разразившейся там чумы, и, как упоминалось выше, наверняка присутствовал в Мадриде на церемониальных торжествах по случаю вступления на престол Филиппа III, которые там состоялись в октябре. Его пребывание в Мадриде в это время подтверждается и двумя одами нашего героя, написанными тогда же в честь кончины Осторожного короля.

В марте того же года в Испании вышел роман Матео Алемана под названием «Первая часть Гусмана де Альфараче», который стал настоящей литературной сенсацией страны и, конечно же, привлек к себе особое внимание Мигеля Сервантеса. Эта книга была написана в духе другого очень известного произведения безымянного автора и основоположника жанра плутовского романа «Ласарильо де Тормес». Предполагается, что «Гусман» представлял собой необычную, «плутовскую», биографию самого автора. В любом случае, эта книга пользовалась невероятной популярностью и выдержала 23 издания подряд.

Наш писатель прямо или косвенно ссылается на это произведение своего современника, с которым, по мнению многих исследователей, он был знаком и какое-то время даже дружил. Свое, хотя и несколько сдержанное, восхищение романом Алемана он высказывает, например, в «Высокородной судомойке». Ряд специалистов находят много общего в биографиях двух авторов и даже определенные параллели в «Гусмане» и «Дон Кихоте», предполагая, что в своем романе Сервантес учел как определенные достоинства, так и некоторые, на его взгляд, недостатки в произведении Матео Алемана. В числе прочего наш герой тщательно продумывал идею построения рассказа своего Рыцаря Печального Образа тоже в жанре плутовского романа, но отверг ее, считая такой подход слишком произвольным и надуманным. В конечном счете он остановился на изобретенном им собственном жанре, который получил название реалистического романа, что помогло ему сделать свое произведение мировым шедевром. Свою несколько ироническую оценку талантливому труду Матео Алемана Сервантес дает в «Дон Кихоте» словами приговоренного к галерам Хинеса де Пасамонте, которого главный герой освобождает от цепей, в следующем диалоге между ними:

– Неужели он действительно так хорош? – сказал Дон Кихот.

– Он так хорош, – ответил Хинес, – что стал плохим годом для «Ласарильо де Тормес» и для всех тех в этом жанре, которые были написаны. Могу сказать вашей милости на этот счет, что он рассказывает истины и что эти истины настолько красивы и изящны, что не может быть даже лжи, которая могла бы с ними сравниться.

– И как же называется эта книга? – спросил Дон Кихот.

– «Жизнь Хинеса де Пасамонте», – ответил тот.

– И она закончена? – спросил Дон Кихот.

– Ну как же она может быть закончена, – ответил он, – если моя жизнь еще продолжается? То, что сейчас написано, начинается с моего рождения и продолжается до того последнего раза, когда меня бросили на галеры.

– Значит, ты бывал на них и раньше? – сказал Дон Кихот.

– Чтобы служить Богу и королю, в прошлый раз я на них пробыл четыре года, но мне быть на них не в тягость, потому что там нужно будет завершить мою книгу, а мне еще остается многое рассказать.

Приняв к сведению уроки «ложных басен» плутовского романа и освободив его от системных рамок, в том числе и на примере «Гусмана», Сервантес встал на путь полностью реалистического романа, правдиво отражавшего жизнь людей.

19 Прощай, Севилья

С марта по май 1600 г. писатель снова находился в Севилье, поскольку должен был выступать в качестве свидетеля на стороне своего бывшего начальника по сбору налоговых недоимок Агустина де Сетина в ходе очередного судебного разбирательства. Сервантес фигурирует в документах по данному делу как прихожанин церкви Святого Николая, то есть как житель этого города на берегах Гвадалквивира, хотя он мог приезжать туда из Мадрида или из дома своей жены в Эскивиасе на дни проведения слушаний. После этого приезда в Севилью Сервантес снова пропадет из нашего поля зрения. 1600 год стал тем годом, когда он навсегда покидает столь нравившийся ему прекрасный город. Здесь он начал и здесь же завершил десятилетний период своих бесконечных хождений и тяжелых испытаний на земле Андалузии. Но здесь же он приобрел и бесценный опыт познания новых сторон жизни, который ему так пригодится в ожидавших его бессмертных работах.

С лета 1600 г, когда он покидает берега Гвадалквивира, и по лето 1604 г., когда мы обнаруживаем его в Вальядолиде, за исключением отдельных эпизодов мы опять ничего не знаем о жизни нашего героя. Теперь она проходила при новом короле Филиппе III, который начал вводить иную форму правления, новые обычаи, менять внешнюю политику и даже решил перевести столицу из Мадрида в Вальядолид. Некоторые из этих перемен прямо или косвенно в определенной степени затронули жизнь Сервантеса и его семьи.

Наследник Осторожного короля перенял у своего отца его глубокое благочестие, за что получил прозвище Набожный, и исполнительность, но он не хотел продолжать свою молодую самостоятельную жизнь в мрачных покоях и в спартанской атмосфере Эскориаля, которые составляли суть духа почившего императора. В отличие от отца, который проводил за своим рабочим бюро с документами по 8–9 часов в день, не считая встреч с министрами и проведение аудиенций, и старался вникать даже в мелкие дела управления, Филипп III, напротив, испытывал определенное отвращение к исполнению властных полномочий. Он не только говорил об этом всем своим приближенным, но и делал все возможное, чтобы на деле избегать заниматься серьезными государственными делами. Для него править страной и империей означало прежде всего исполнять парадно-декоративные ритуалы и как можно меньше оставаться в мрачных королевских помещениях.

Демонстрируя свой собственный подход к жизни и государственным делам, новый 20-летний король, едва завершился официальный траур по случаю смерти отца, уже в апреле 1599 г. женится на своей двоюродной сестре Маргарите Австрийской и в этой связи устраивает во всем королевстве богатые и пышные празднества. В выборе королевы он руководствовался желанием покойного отца. В тот же самый день сестра Филиппа III Изабела Клара Эухения, которая получила по наследству королевство Нидерландов, вышла замуж за эрцгерцога Альберта. Примечательно, что, демонстрируя свой собственный дух начинаний, новый король и его сестра решили отпраздновать обе свадьбы не в Эскориале или Мадриде, а в Валенсии, где в это время года прекрасная погода особенно благоприятствовала столь торжественному и яркому событию в отличие от холодных и ветреных дней весны в столице.

Маргарита и Альберт прибыли в Валенсию на корабле из Италии и были приняты с роскошными королевскими почестями маркизом де Дениа по имени Франсиско Гомес де Сандоваль и Рохас, который станет известен в истории как герцог де Лерма в качестве могущественного и властного фаворита Филиппа III. В последующие два десятилетия именно этот человек будет фактически управлять Испанией за спиной короля. Валенсия была ближайшим городом от Дениа, того самого небольшого порта, в котором более 20 лет назад высадился вернувшийся из алжирского плена Сервантес. Маркиз де Дениа был незадолго до свадебных торжеств назначен ментором-наставником молодого короля и теперь, устраивая сказочный прием четырем королевским молодоженам, хотел не только публично выразить свою глубокую благодарность монарху за его высочайшее великодушие, но и продемонстрировать перед всей страной те огромные властные полномочия, которые были предоставлены ему в качестве премьер-министра.

Как показал ход последующих событий, возвращение Испании к форме правления позднего Средневековья путем передачи властных полномочий королевскому фавориту имело немало пагубных последствий для страны. Такой системе был положен конец при правлении Изабеллы и Фердинанда, но административная машина, которую создал их преемник Карл V и затем невероятно усложнил Филипп II, превратилась в такой громоздкий и запутанный аппарат, что даже сам Осторожный король не мог ее должным образом контролировать. Не имея ни способностей, ни устремленности, а главное никакого желания править, новый монарх был просто вынужден передать власть другим людям, главным и самым могущественным из которых и стал герцог де Лерма.

К несчастью для Испании, получив невероятно огромные полномочия, этот ее фактический правитель оказался далеко не на высоте тех важнейших финансовых, экономических и политических задач, решения которых повелительно требовало сложившееся положение в стране. Помимо отсутствия у него необходимых знаний и высокого прилежания герцог страдал от хронической апатии и частых приступов меланхолии, что заставляло его в течение целых дней подряд не заниматься никакими государственными делами вообще. Для преодоления таких волн вялости и инертности главный министр страны убивал ценное время на охоте и во всевозможных празднованиях. Единственное, что он в определенной степени сумел сделать, это предпринять некоторые шаги по реформе системы громоздкого и неэффективного бюрократического аппарата. По образцу мер, принятых Филиппом II в его последние годы, де Лерма учредил ряд Королевских советов для ведения рутинных дел и рассмотрения многочисленных вопросов с вынесением ему на решение своих рекомендаций. Герцог использовал их также для оказания сопротивления попыткам высшей аристократии вернуть былые позиции влияния в государственном управлении.

Однако для более действенного осуществления руководства могущественный фаворит нуждался в целом круге верных, знающих и компетентных чиновников. Однако те люди, которых он привлек к работе, далеко не соответствовали требованиям стоявших перед Испанией серьезных задач. Так, например, его главные советники в лице Педро Франкеса и Родриго де Кальдерона думали прежде всего о своих интересах и в первую очередь о своем личном обогащении. Как оказалось, они оба активно и на протяжении многих лет занимались хищениями государственных средств, в чем первый впоследствии признается под пытками в 1606 году, а второй за эти преступления пойдет на эшафот только после более 20 лет собственного обогащения уже при Филиппе IV.

Сам герцог де Лерма оказался в этом отношении гораздо более активным и крупным расхитителем средств страны. Пользуясь невероятной благосклонностью короля, менее чем за три года нахождения у власти он сумел приобрести баснословное состояние. Свои жадные всасывающие деньги щупальца этот слуга короля разметал повсюду где можно было брать особо богатую добычу: на полученном от монарха посту командора Кастилии, в качестве получателя щедрых поступлений от переданных ему земельных владений, от жирных церковных пребенд, а также от установленной для него доли золота и серебра из американских колоний, не говоря уже о продаваемых государственных должностях. Этот аппарат накачивания денег в его личную казну работал настолько энергично и эффективно, что уже в 1602 году де Лерма стал обладателем годового дохода в размере 200 000 дукатов!

Такое скандально огромное и наглое обогащение властных чиновников выглядело особенно преступно на фоне постоянно растущих обременительных налогов на простое население, продолжающегося ухудшения и без того тяжелого экономического и финансового положения страны, а также использования основной части поступавших из колоний золота и серебра на уплату колоссальных долгов короны немецким банкирам. А в то же время народ Испании нищенствовал, попрошайничал, искал улучшения своей судьбы в авантюрах в колониях и в эмиграции в заморские земли. Де Лерма и его советники попытались ослабить невыносимое бремя налогов на когда-то производительную, а теперь разлагавшуюся экономику Кастилии, но оказались неспособными это сделать должным образом, чем вызвали противодействие со стороны Каталонии и Валенсии. Эта неумелая попытка как-то исправить налоговую систему закончилась лишь предоставлением уступок уже и без того привилегированным и богатым слоям населения.

При происходившем сползании страны в экономическую и финансовую пропасть де Лерма и его камарилья внушили королю идею пуститься в очередную разорительную авантюру связанную с дорогостоящим переездом столицы из Мадрида в Вальядолид. Монарха такая затея привлекла тем, что она символизировала освобождение от угнетавшего его и обременительного для него мрачного наследия отца. Начиная с 1 января 1601 года из Мадрида в новую столицу потянулись передовые конвои переселявшихся туда чиновников и их челяди. Любопытно, что в качестве официального объяснения населению страны этого довольно неожиданного переноса столицы было якобы деликатное состояние здоровья Филиппа III, которое «страдало» от суровых мадридских зим. Этот аргумент усиливался утверждением факта более дешевой жизни в новой столице. Подлинной же причиной смены столицы было желание де Лерма изолировать короля от вредного, как считал герцог, влияния на него его бабушки императрицы Марии Австрийской, которая уже почти 20 лет жила в обители реформированного ордена кармелиток, но с самого начала была очень враждебно настроена против королевского фаворита и соответственно настраивала по отношению к нему своего внука. Само по себе решение о переезде двора в Вальядолид обогатило самого герцога на 40 000 дукатов, которые ему за его усилия на этот счет передали благодарные отцы новой столицы.

За двором и чиновниками в город на реке Писуэрга потянулись все службы и все те, кто зарабатывал на предоставлении им всевозможных услуг, включая различные торговые и бытовые учреждения. Такое событие непосредственно затронуло и семью Сервантесов, поскольку сестры Мигеля Андреа и Магдалена, его любимая племянница Констанса и его собственная дочь Изабель занимались портняжно-швейным делом в первую очередь для клиентов двора и правительственных чиновников. Поэтому все они после февраля 1603 года, когда Андреа вместе с Магдаленой оформили документ на получение от заказчиков причитавшихся сумм, тоже последовали в Вальядолид, где в связи с таким массовым увеличением жителей было очень трудно найти подходящее жилье. Сам Сервантес, по-видимому, оставался вместе со своей женой Каталиной еще несколько месяцев в Эскивиасе, где завершал свою многолетнюю работу над объемным «Дон Кихотом». Судя по оставленному свидетельству его племянницы Констансы, Мигель воссоединился со своими сестрами только летом 1604 года.

В эти первые годы наступившего XVII столетия он появляется перед нами только очень коротко и всего лишь в нескольких эпизодах то в Толедо, то в Эскивиасе, не считая упомянутого выше посещения Мадрида. В городе своей жены он провел некоторое время, занимаясь ее хозяйством, что было связано также с увеличением ее состояния благодаря передаче Каталине имущества ее младшего брата, который при поступлении в орден францисканцев отказался от него в ее пользу. Это последнее событие произошло 19 августа 1600 года в Толедо, где Сервантес, по всей вероятности, получил и очень горькую для всей его семьи новость о смерти младшего и очень дорогого ему брата Родриго, с которым их помимо всего прочего связывало несколько лет совместной боевой службы в Италии, в походах, в морских сражениях, в битве при Лепанто и пребывание в алжирском плену. Родриго погиб 2 июля того же года в ходе боевых действий во Фландрии под командованием эрцгерцога Альберта, который тогда проиграл битву на Дюнах Морису де Нассау. Особенно тяжело было получить такое трагическое сообщение, когда уставшая и истощенная войнами Испания стояла на пороге заключения мира с Англией и Нидерландами.

В марте 1601 года Мигель вместе с Каталиной снова приезжал в Толедо, где присутствовал на церемонии принятия ее старшим братом Фернандо сана приходского священника при переходе из звания дьякона. В январе 1602 года Мигель появляется в Эскивиасе на церемонии крещения дочери друзей семейства Каталины, где он вместе со старым другом Хуаной Гайтан был крестным новорожденной.

Примерно в эти же месяцы у Сервантеса неожиданно возникают новые проблемы с его кредиторами, а 14 сентября 1601 года он получает от Казначейства уведомление с требованием вернуть государству 200 эскудо, которые он якобы не заплатил еще семь лет назад в качестве долга после завершения сбора налогов в Андалузии. От самого бывшего сборщика налоговых недоимок никакой реакции на это предписание не последовало. Однако цепкие чиновники не успокоились и 24 января 1603 года предъявили ему новое требование. На этот раз оно было связано с инструкциями, переданными некому сеньору Бернабе де Педросо освободить Сервантеса из тюрьмы в Севилье. Этот документ, в котором не упоминаются сроки выхода нашего героя из застенков Севильи, наводит на мысль о том, что Мигель, возможно, был в той тюрьме уже второй раз. Однако ввиду отсутствия на этот счет каких-либо других сведений, речь, скорее, шла о том же самом тюремном заключении 1597 года и связанными с ним попытками Казначейства разъяснить еще тогда это запутанное дело с «долгами» бывшего сборщика налогов.

По всем имеющимся признакам можно довольно уверенно предположить, что в эти годы помимо коротких отклонений на поездки в Мадрид и Толедо Сервантес оставался в Эскивиасе, сосредоточивая свою деятельность на написании последних глав «Дон Кихота» и на редактировании всего этого самого крупного и лучшего его литературного труда. Эта гигантская работа была завершена в первые месяцы 1604 года, а в начале лета его автор уже встретился со своими сестрами, дочерью и племянницей в Вальядолиде. Там он вскоре познакомился с книготорговцем и издателем Франсиско де Роблесом. Этот предприниматель был сыном того самого Бласа де Роблеса, который в свое время опубликовал пасторальный роман нашего героя «Галатея». Семейный преемник книжного дела в Мадриде успешно развивал свое предприятие уже после отца, и свидетельством его достижений, помимо прочего, стало и открытие книжного магазина в новой столице.

Нам осталось неизвестно, при каких обстоятельствах автор и этот предприниматель нашли друг друга и какую сумму Сервантес получил от Франсиско Роблеса за первое или повторные издания «Дон Кихота». Однако тот факт, что уже в июле писатель начал процедуру получения королевской лицензии на публикацию своей новой рукописи, говорит о том, что им, видимо, удалось договориться довольно быстро, а всего месяц спустя издатель получил в свои руки всю рукопись первого тома для подготовки ее к печати. По всей вероятности, гонорар автора за «Дон Кихота» был не менее 120 эскудо, то есть той суммы, которую Сервантес получит восемь лет спустя от того же Франсиско Роблеса за свои «Назидательные новеллы», что в то время представляло собой среднюю оплату за такой труд. Издатель довольно быстро достиг договоренности с местным печатником Хуаном де ла Куэста и передал ему рукопись романа с условием начать ее набор без всяких задержек из расчета, что эта работа могла быть завершена уже в ноябре того же года.

Завершив процедуры по подготовке «Кихота» к печати, писатель отправляется в Эскивиас, где его жена уже постепенно готовилась к переезду в Вальядолид. Там он занимается ликвидацией наследия Каталины, уплачивает полученными за новую книгу деньгами остававшиеся долги ее двух братьев и оставляет старшего из них Франсиско завершить остальные хлопоты по данному делу. Через несколько недель Каталина прощается с Эскивиасом и следует в Вальядолид за опередившим ее мужем. Там после многих лет разлуки они с Мигелем воссоединятся снова и на этот раз навсегда. Их смогла разлучить только смерть нашего героя.

20. В новой столице

Как мы помним из рассказа выше, Вальядолид наряду с Толедо и другими городами уже не раз выполнял роль временной столицы Испании в прошлом, в том числе при императоре Карле V. Она привлекала к себе своим стратегическим положением на пересечении коммуникаций, значительной численностью населения, которое еще до перевода столицы из Мадрида насчитывало более 70 000 человек, окружающей ее плодородной местностью и лесными массивами, а также большей активностью ее граждан по сравнению с жителями других бывших столиц. В ней же со времен объединения Кастилии и Арагона находился Апелляционный суд страны.

Во время массового пожара 1561 года в Вальядолиде были уничтожены почти все деревянные дома, и в значительной мере город подвергся перестройке с учетом достижений современной архитектуры и градостроительства на тот период. Ее улицы стали более широкими и удобными для транспорта и людей, а ее центральная площадь Пласа Майор вызывала восхищение даже у приезжавших иностранцев своими роскошными зданиями, которые объединялись в единый ансамбль пятьюстами портиками и двумя тысячами окон. Ее главная улица с символическим названием Платерия, то есть Ювелирная, могла пропустить одновременно поток транспорта шириной в четыре кареты, что тогда бывало очень редко, а по ее сторонам располагались роскошные магазины, как бы подтверждавшие богатство этого крупного городского центра. Ее богатые дворцы и церкви по роскоши и количеству превосходили их собратьев в прежней столице. Вальядолид живописно располагался на изумрудных берегах полноводной реки Писуэрга, а его городские бульвары и набережные создавали привлекательные для прогулок и отдыха зеленые пространства в отличие от засушенных летним зноем парков Мадрида.

С массовым наплывом королевского двора с его многочисленными службами, правительственными учреждениями, чиновниками, их семьями и с многочисленной прислугой при начавшемся энергичном строительстве новых дворцов, особняков, жилых домов, магазинов, бытовых учреждений, кафе, гостиниц, таверн, лавочек и прочих необходимых для налаживания разворачивавшейся городской жизни объектов довольно быстро произошло расширение прежних рамок Вальядолида. По распоряжению герцога де Лерма были приняты меры, чтобы по мере возможностей избавить новую столицу от заполонивших Мадрид домов свиданий и их работниц. Он же распорядился строить все новые дома высотой в четыре этажа и красить их фасады голубой и золотой краской, что создавало необыкновенно привлекательный эффект на радость жителям и посетителям столицы. Однако даже при лихорадочных темпах строительства потребность в новых зданиях была настолько острой, что только самые богатые могли себе позволить покупать или арендовать приличное жилье в хороших кварталах. Подавляющее число новых и прежних обитателей города были вынуждены устраиваться на окраинах, где алчные застройщики нагромождали сделанные на скорую руку новые, но оставлявшие желать много лучшего постройки.

Конечно же, скромные средства семьи Сервантесов не позволяли им рассчитывать на хороший дом в приличных кварталах. Они въехали в скромное новое сооружение, где тогда еще шли работы штукатуров. Их дом сдавался его хозяином в аренду новым поселенцам по маленьким квартирам. Его расположение было совсем незавидным: он находился очень близко от муниципальной бойни и прилегал к больнице Вознесения всего в 20 метрах от берега речки Эсгева. На первом этаже дома разместилась шумная таверна, главными клиентами которой были мясники и скотобойцы, а подход к маленькому мосту через речку был завален всякими отходами и мусором. Так что квартал проживания Сервантесов был далеко не привлекательным.

Вся их семья расположилась на втором этаже и включала самого Сервантеса, его жену Каталину, его двух сестер Андреа и Магдалину, племянницу Констансу де Овандо и его внебрачную дочь Изабель, к которым вскоре присоединилась одна прислуга. Вместе с ними в этом же доме поселятся их родственники и друзья из Эскивиаса, Мадрида и Толедо. Среди них свою квартиру в том же доме займет старый друг семьи Хуана Гайтан, которая со своим мужем тоже покинет родной Эскивиас. Вся эта толпа жильцов со своими детьми составит 20 человек и разместится в 13 маленьких квартирах дома на четырех этажах и даже на его чердаке, снятых в аренду. Размеры комнат и спален были действительно небольшими с маленькими окнами, выходившими на улицу, но в некоторых помещениях окон не было совсем. Все это сооружение напоминало тесный улей с плотно занятыми его обитателями сотами. Можно довольно легко себе вообразить шум, толчею, суету, крики, разговоры и общую суматоху этих условий жизни, в которых наш герой должен был завершать редактирование последних страниц своей рукописи «Кихота», сочинять восхитительный пролог к этому роману и знакомиться с набранным текстом книги после работы над опечатками, которую проделал в Алкала лисенсиат Мурсиа де Льана. Да, гению пришлось немало вытерпеть даже в бытовом неустройстве его дома уже перед самым выходом его шедевра в свет.

Чем занимал свои дни Сервантес в последние шесть месяцев в ожидании напечатания этой книги, мы не знаем. Предположительно он продолжал свои встречи с итальянскими и испанскими предпринимателями, которые вскоре займут более видное место в его общении в новой столице. Трудно себе представить, что Сервантес, будучи уже известным поэтом, автором многих пьес и «Галатеи», не имел контактов с целым рядом других творческих людей, которые представляли собой цвет интеллектуальной элиты, проживавшей в новой столице. Его должен был особенно привлекать доктор Алонсо Лопес Пинсиано, опубликовавший в 1596 г. очень интересный философский трактат о поэзии и эстетике, идеи которого нашли свой отклик в осмыслении автором «Дон Кихота» его общего подхода к своему роману. Среди других собеседников Мигеля не мог не быть и его старый друг Лукас Грасиан Дантиско, тоже находившийся в то время в Вальядолиде. Видимо, он встречался и с другим коллегой по цеху, хотя и более молодым, но уже известным талантливым поэтом Луисом де Гонгора. Здесь же тогда учился очень способный и в будущем известный замечательный поэт-сатирик Франсиско де Кеведо, который уже вступал в публичную полемику с Гонгора. Сервантес вел также активную интеллектуальную переписку с выдающимся фламандским гуманистом Юсто Липсио.

Находясь в новой столице, наш герой продолжал активно следить за целым потоком блестящих пьес невероятно популярного тогда Лопе де Вега, который оказался не только лучшим драматургом своей эпохи, но и самым плодовитым автором пьес за всю историю театра. Лопе явился основоположником и самым ярким представителем жанра «новой комедии», или «новой пьесы», которая покорила буквально всю страну и стала подлинным развлечением масс от аристократов до самых низких слоев населения и вскоре начнет приобретать своих сторонников за пределами Испании. У де Вега появилось немало талантливых последователей, в том числе Тирео де Молина, Руис де Аларкон, Гильен де Кастро, Рохас Соррилья, Перес де Монталбан и Кальдерон де ла Барка, великолепные произведения которых легко перешагнули за рамки их родного XVII века, а некоторые пользуются успехом у любителей театра и в наши дни.

Популярность представлений таких пьес была столь велика во всей стране, что стала вызывать определенные меры их сдерживания со стороны властей. Так, пользуясь длительным траурным периодом после смерти Филиппа II, они ввели запрет на театральные представления на городских площадях, где на них собирались большие массы зрителей и особенно из числа простых обитателей. Однако под давлением публики это запрет через несколько месяцев был снят. В порядке контрмеры власти тогда ввели контроль на сами спектакли и стали регулировать положение актеров. Указом от 26 апреля 1603 года Филипп III ввел запрет на театральные представления во время продолжительного Великого поста, а также на территории монастырей. Если бродячим театрам еще разрешалось продолжать свою деятельность, то на остальные театральные труппы налагалось ограничение: в стране разрешалась работа только восьми театров, которым была выдана королевская привилегия с ежегодным наймом актеров по контрактам. Эти декреты позволили авторам популярных пьес, и в первую очередь самому известному из них Лопе де Вега, стать фактическими диктаторами театральной жизни.

Необыкновенный и заслуженный успех Лопе вместе с его положением монополиста подмостков не мог не породить и завистников среди собратьев по перу. Было бы затруднительно отнести к их откровенным представителям и нашего героя, но высказывания на этот счет со стороны ряда персонажей в его работах свидетельствуют если не о прямой критике, то по крайней мере о некоторой двусмысленности его оценок де Вега. Так в прологе к «Восьми пьесам» наш автор продолжает чествовать «Это Чудовище Природы», которое, учредив «театральную монархию, подчинило себе и поставило под свою власть все театральные труппы». В одном из своих сонетов Сервантес признает удивительные таланты «спокойного и всегда плодородного Вега», «которому Аполлон никогда не отказывает в своей благосклонности», но в других сочинениях он не без иронии говорит о бесконечных и порой скандальных любовных авантюрах Лопе.

В некоторых случаях Мигель позволял себе и более ощутимую критику де Вега за его не всегда качественные работы, некоторые из которых, по его мнению, «не достигают требуемого совершенства». Со своей стороны, самый популярный драматург не остается перед Сервантесом в долгу и, среди прочего, в своем письме от 4 августа 1604 года довольно резко и агрессивно выпаливает, что «нет никого, кто был бы хуже, чем Сервантес, и нет никого глупее того, кто хвалит «Дон Кихота». Однако при этом обращает на себя внимание тот факт, что Лопе дает такую разгромную оценку этого романа еще до его выхода в свет, что произошло в начале следующего 1605 года. По всей вероятности, блестящий и преуспевающий драматург, как и другие литературные деятели, уже слышал о готовившейся к печати рукописи Сервантеса, но не читая текста, за глаза в эмоциональном взрыве жестоко и несправедливо осудил и самого автора, и его гениальное детище.

В остальном наш герой продолжал в Вальядолиде свою размеренную семейную жизнь, с нетерпением ожидая выхода романа его жизни в свет. Чиновники Казначейства в это время его будто не беспокоили. Сейчас, когда писателю было уже 57 лет и горький опыт прошлых попыток этого добиться, он уже и не думал снова обращаться ко двору за получением должностей в государственных учреждениях. Это было также время, когда Сервантес уже начинал испытывать признаки той болезни, которая через 12 лет станет главной причиной его ухода из жизни. Он уже не занимался работой для обеспечения своего проживания, поскольку его теперешний оседлый образ жизни, скромные поступления от собственности жены и доходы его сестер позволяли ему сосредоточиться на главном призвании его жизни – работе писателя.

21. «Дон Кихот» выходит в свет

В декабре 1604 года после получения от корректора текста романа, кстати, переполненного неисправленными опечатками, была утверждена продажная цена за каждый экземпляр «Кихота» в размере 290 мараведи, то есть около двух третей эскудо. По тогдашним нормам это была довольно обоснованная цена при условии, что книга будет напечатана тиражом не менее 500 экземпляров на дешевой бумаге. Теперь, когда роман был готов к выходу в свет, Сервантесу предстояло, согласно существовавшей традиции, найти высокородного аристократа, которому он посвящал свое произведение. Из разных возможных вариантов наш автор остановился на молодом 26-летнем человеке по имени Алонсо Диего Лопес де Сунига и Сотомайор, герцог де Бехар. Почему он выбрал именно этого кандидата, мы не знаем, но одно из объяснений предполагает, что этот аристократ оплачивал аренду всех помещений дома, где проживал Мигель со всеми домочадцами, родственниками и друзьями, которые им сдавал их хозяин Хуан де лас Навес, служивший майордомом у герцога де Бехара. Однако вскоре после выхода романа его автор убедился, что его ожидания в обретении меценатской поддержки со стороны этого аристократа были напрасными, и он оставил его, перейдя к патронату графа де Лемос, который оказывал энергичную поддержку многим писателям и поэтам своего времени. Ему наш герой посвятит впоследствии «Восемь пьес и восемь интермедий», «Назидательные новеллы» и второй том «Дон Кихота».

Свою оценку принятому обычаю посвящения литературных произведений аристократам Сервантес вкладывает в высказывание самого Рыцаря Печального Образа, отмечая, что в Испании есть лишь немного высокородных господ и грандов, которым можно было бы посвящать книги и которые были бы достойны такой чести, говоря: «И это не потому, что они этого не заслуживают, а потому, что не хотят их признавать, чтобы не быть обязанными высказывать свое удовлетворение, которое представляется должным в адрес авторов за их труд и куртуазность».

После написания посвящения Сервантес принимается за тоже традиционный тогда пролог. Его текст удачно сочетает в себе здравый смысл, иронию и критику в адрес некоторых из своих собратьев по перу, которые, по всей вероятности, не очень оценили его соображения, если узнали себя в осуждениях автора тех, кто предпосылает своим работам воспевающие их хвалебные сонеты, сочиняемые услужливыми стихотворцами на идеях, взятых у известных поэтов. «Однако я, – пишет он, – хотя и кажусь отцом, но являюсь отчимом Дон Кихота, не хочу плыть с обычным течением и не умолять с почти выступающими слезами на глазах, как это делают другие, мой дражайший читатель, чтобы ты простил мне или не заметил те недостатки в моем детище, которые ты видишь…» В прологе к «Назидательным новеллам», вышедшим в 1613 году, Сервантес вновь возвращается к прологу первого тома «Дон Кихота» и уже высказывается о нем с некоторым сожалением: «Мне бы хотелось, милейший читатель, если бы было возможно, простить меня за этот пролог, потому что мне было неудобно за тот, который я написал для моего «Дон Кихота», чтобы испытывать желание, содействующее теперешнему». Да, это суждение свидетельствует о том, что после того пролога у Сервантеса появилось немало недовольных среди авторов плохих комедий, неважных стихов и посредственных прозаиков.

И вот, наконец, после нескольких лет больших трудов и тяжелых условий жизни в феврале 1605 года «Дон Кихот Ламанчский» выходит в свет и сразу становится крупным литературным событием. Его успех был настолько огромным и неожиданным, что Сервантес сразу же поручает своему издателю Роблесу получить новые лицензии для опубликования романа вне Кастилии, то есть во всех провинциях Испании, в Португалии и в Нидерландах. Однако быстро разраставшийся интерес к нему был столь острым, что никакие старания ни самого автора, ни его издателя не смогли предотвратить или остановить напечатание пиратских копий «Кихота» в двух изданиях в Валенсии, еще двух в Лиссабоне и одного в Арагоне. Совершенно достоверным является также тот факт, что довольно солидное число экземпляров его самого первого издания появилось в Мексике и Перу а уже в апреле в заморские колонии Испании отправляется вторая партия экземпляров романа. Другими словами, за несколько месяцев после появления на книжных полках это произведение Сервантеса стало вместе с «Гусманом де Альфараче» Матео Алемана самой читаемой и восхваляемой книгой в Испании того периода времени.

Уже в это время имена Рыцаря Печального Образа и его верного оруженосца Санчо Панса, так же, как и контрастирующие облики длинного и худого идальго рядом с низкорослым и полненьким крестьянином приобретают широкую и растущую известность. Даже среди простого народа их имена начинают использовать как прозвища, которые даются людям, напоминающим некоторыми своими чертами главных героев романа. Конечно же, при этом необходимо отметить, что в те времена, когда только небольшая прослойка населения умела читать и писать, а еще меньшее число имели доступ к очень дорогим тогда книгам, большинство людей узнавали об этих ярких персонажах из рассказов и пересказов тех, кто смог их прочитать и сообщить о них другим. Неграмотные стали знакомиться со столь привлекательными образами Дон Кихота и Санчо Панса на фиестах, праздничных шествиях, в ходе маскарадов и разных развлечений, где все чаще начинают использоваться маски, фигуры, рисунки и образы этих великолепных персонажей. Так, уже 10 апреля 1605 года во время веселых уличных праздников появились два участника, имитировавших героев Сервантеса.

По мнению сервантистов, такая невероятная популярность романа на этом раннем этапе его жизни была связана также со специфическим для того времени его прочтением и пониманием большинством читателей как произведения прежде всего комического и развлекательного, без того глубокого философского видения и символики, которые стали у мыслителей и читателей возникать позже. Ведь сам автор объяснял свою инициативу в написании романа созревшим в нем желанием высмеять глупейшие приключения, которыми были заполнены страницы многочисленных рыцарских романов. Так что в определенной мере такая начальная трактовка «Дон Кихота» имела право на существование.

Популярность романа продолжала столь быстро расти, что сам автор, Роблес и типография де ла Куэса уже в июне того же года приступили к скорейшей подготовке выхода второго издания «Кихота». При этом были предприняты срочные меры по устранению многочисленных опечаток в первом издании и одновременно с этим автор решил убрать из текста некоторые фразы, которые могли показаться неудачными шутками над церковниками или грубыми суждениями с точки зрения морали. Это второе и последовавшие за ним переиздания тоже были обречены на широкий успех и умножили славу автора романа.

Ко времени выхода «Кихота» в свет в начале 1605 года Сервантес уже был известным автором, но имевшим устоявшуюся репутацию поэта и писателя второго разряда. И поскольку тогда ему уже было 57 лет, его читатели, коллеги по цеху и критики не ожидали от него чего-то нового выше этой категории авторства. Вот почему появление его великолепного нового захватывающего произведения явилось поразившим всех неожиданным сюрпризом и вызвало настоящий литературный ажиотаж, поднимая еще выше славу и популярность удивившего всех своим особым даром автора.

Когда же зародилась сама идея данного волшебного романа и что хотел сказать автор своим мастерским произведением? Согласно мнению большинства исследователей-сервантистов, мысль о таком романе возникла у Сервантеса во время его пребывания в тюрьме в Севилье еще в 1598 году, и возможно, что он тогда же и начал его писать. Работа над ним в течение последующих семи лет вплоть до появления книги перед читателями проходила не в воображаемом нами удобном кабинете за широким письменным столом без серьезных отклонений на обычные бытовые хлопоты и дела, а в самых неудобных и трудных условиях его кочевой и неустроенной жизни. Постоянные перемещения Сервантеса по разным городам, его, казалось, нескончаемые хлопоты и разбирательства с кредиторами, многочисленные судебные дела и расследования по работе реквизитором и сборщиком налогов, непростые вопросы по урегулированию споров о наследстве его жены с ее родственниками, почти постоянные финансовые затруднения, а также множество других бытовых проблем заставляли автора романа часто прерывать свой труд, а затем возобновлять его, чтобы снова вернуться к восстановлению оставленных задумок, идей, сцен и эпизодов для продолжения намеченного повествования. Как свидетельствовал сам Сервантес, в этой работе ему было отказано в том, на что он надеялся для вдохновенного творческого труда. Вот что он сам писал по этому поводу: «Умиротворенность, спокойное место, очарование полей, безоблачное небо, журчание фонтанов и душевное равновесие в значительной мере нужны для того, чтобы даже самые бесплодные музы проявили свою плодовитость и разрешились родами, которые бы наполнили мир восхищением и радостью». Каким невероятным контрастом выглядят такие его пожелания для вдохновенной творческой работы по сравнению с теми условиями, в которых ему пришлось годы подряд создавать свое главное детище!

Данный роман Сервантеса в целом ряде аспектов отражает его собственную жизнь, его персонажи нередко высказывают суждения и оценки, которые выносит он сам, не говоря уже о тех центральных идеях, взглядах, принципах и идеалах, заложенных в нем и развитых на его увлекательных страницах. При выходе первого тома его главному герою примерно столько же лет, как и самому автору. Подобно Дон Кихоту Сервантес много странствовал и невероятно много читал, в том числе и рыцарских романов, и, возможно, его неисчерпаемая страсть к чтению не позволяла ему с необходимой долей прагматизма заниматься прозаическими делами для благополучного устройства своей жизни, наподобие полного отсутствия практических соображений во всей рыцарской авантюре Человека из Ла-Манча, вызванной его безумным увлечением книгами о странствующих рыцарях прошлого. Как и его центральный персонаж, он тоже попадал в многочисленные трудные жизненные ситуации, хотя это и было по различным причинам. Они оба всегда терпели горькие поражения при столкновении с жесткими реальностями жизни, но также оба никогда не сдавались и снова поднимались, чтобы продолжать двигаться вперед с неистребимым оптимизмом и непоколебимой верой в добро, которое они неустанно стремились нести людям. Тот и другой были воплощением честности, порядочности и того, что мы сегодня могли бы назвать джентльменством.

Несмотря на то что Сервантес считал причиной, побудившей его написать «Дон Кихота», желание высмеять нелепые и абсурдные рыцарские романы о сказочных подвигах их супергероев, по ходу повествования его произведение обретает совершенно иные намерения и обращается к вечным общечеловеческим темам добра и зла, честности и справедливости, заботы о страдающих и несправедливо оскорбленных, оказания им помощи и проявления к ним милосердия. Конечно, начитавшийся выдуманных историй о подвигах рыцарей прошлого Дон Кихот в глазах многих людей может выглядеть рехнувшимся безумцем, когда решает стать странствующим рыцарем. Первая попытка уже пожилого благородного идальго отправиться одному на поиски подвигов на старой кляче и в разваливающихся древних рыцарских доспехах тоже выглядит довольно глупой вылазкой, когда она заканчивается совершенно впустую его возвращением в собственное имение. Смехотворным может выглядеть и организованный для новых авантюр его дуэт с практичным и сообразительным крестьянином Санчо Панса в качестве ординарца на осле, даже сама фамилия которого в испанском оригинале, означающем «пузо», вызывает смешок. Даже сам контрастный физический облик этих персонажей – одного длинного и худого на едва шагающей лошади с именем, означающим по-испански «Кляча», и толстенького кругленького ординарца на худосочном упрямом ослике в крестьянской одежде – не может не вызывать у читателя смех.

Но вот теперь Сервантес отправляет их вместе в путь для защиты сирот, вдов, пострадавших, страждущих или несправедливо обиженных людей, которых они никогда не встречали, но которым они хотят принести добро и справедливость. Оказавшись вместе, Дон Кихот и Санчо под руководством автора начинают вести не просто обычные путевые разговоры, но и переходят на рассуждения о жизни, Боге, церкви, людских поступках, о встречающихся им по пути обывателях, аристократах и приговоренных к галерам преступниках, назидательных событиях и о многом другом, чем живут все люди и окружающий их мир. По мере развития сюжета эти центральные персонажи не только обогащают друг друга своими мыслями, идеями и наглядными действиями, но и полностью овладевают симпатиями Сервантеса и, уводя его от первоначального замысла высмеять абсурдные выкрутасы рыцарских романов, становятся носителями его собственных принципов, суждений, оценок и представлений, создающих широкую и захватывающую панораму универсальной природы человека.

В любом случае своим гениальным романом Сервантесу удалось создать очень яркую и памятную картину испанской жизни и испанского характера, которую он поднял на уровень лучших достижений мировой литературы, чем обеспечил бессмертие своему роману и своему имени. Он настолько многогранен, широк и глубок затронутыми в нем основополагающими человеческими ценностями и определяющими их критериями, что порождает самые разнообразные, вполне обоснованные и достойные интерпретации. Показательно в этом смысле суждение одного из литературных критиков, который очень образно высказался по этому поводу о романе Сервантеса: «В семнадцатом веке, – отмечал он, – его принимали со смехом, в восемнадцатом с улыбкой, а в девятнадцатом со слезой». Однако независимо от такой оценки его восприятия в разные эпохи анализ и представление автором многочисленных персонажей его необыкновенного произведения являются столь широкими и реалистичными, что при каждом повторном прочтении романа можно находить все новые и новые варианты его понимания. В этом состоит одно из тех достижений этой удивительной книги, которые делают ее великим повествованием для всех времен и народов.

22. Мистерия со смертельным исходом и снова тюрьма…

В эту триумфальную для «Дон Кихота» и его автора пору финансовые дела семьи Сервантесов выглядят вполне прилично. У них тогда было достаточно средств, чтобы нанять прислугу и поселить ее в одной из их квартир. Все пять женщин в семье, кроме жены Сервантеса Каталины, продолжали активно и достаточно успешно заниматься швейным делом. В эти же месяцы сам глава семейства уже работал над своей новеллой «Беседа двух собак», действие которой развивается как раз в том госпитале Вознесения, который находился по соседству с домом, где он жил. В дополнение к этому весной этого же 1605 года он, как тогда самый популярный автор, получает задание написать «Повествование», рассказывавшее о торжественных церемониях и веселых празднествах, которые происходили в новой столице по случаю рождения, а затем и крещения наследника престола.

В этой связи следует отметить, что рождение наследника престола, его крещение, его бракосочетание и коронация, а также его похороны были в ту эпоху теми общенациональными событиями, которые интересовали все слои общества, так как в сознании людей судьба монарха увязывалась с будущим как всей страны, так и их самих. Организацию всех торжеств, шествий и соответствующих развлечений возглавлял сам фаворит короля герцог де Лерма. Рождение королевой Маргаритой 8 апреля 1605 года сына-наследника и последующее его крещение давали могучему правителю прекрасные возможности, чтобы вновь обрадовать королевскую чету самыми пышными и очень дорогостоящими церемониями, торжествами и всеобщими гуляньями.

В те годы звезда герцога находилась в зените. Он продолжал пользоваться широчайшим благорасположением Филиппа III и мог рассчитывать на поддержку и благодарность отцов города, когда под предлогом украшения столицы он осуществлял очень выгодные манипуляции с недвижимостью в Вальядолиде. Хотя, несмотря на сделанные еще пять лет назад обещания поднять тяжелое политическое, финансовое и экономическое положение страны, он так ничего и не добился, его властное положение тем не менее достигло своего апогея. Сервантес в соответствии с полученным заданием подробно рассказал о проходивших тогда в столице упомянутых празднествах в своем «Повествовании», которое было вскоре опубликовано, но впоследствии не сохранилось. Кроме того, он упоминал о них в одной из своих новелл под названием «Цыганочка», где ее главная героиня молодая цыганка Пресиоса посвящает королеве панегирик, восхваляющий это «порождающее надежды» событие.

Тем временем на международной арене положение страны продолжало ослабляться. После провала испанской высадки на побережье Ирландии в 1601 году герцог Лерма наконец осознал, что Испания уже настолько истощена и ослаблена, что продолжать военное соперничество с ее главным противником Англией она была просто не в силах. Занявший после смерти Елизаветы трон король Яков был настроен по отношению к Испании более примирительно и согласился на предложенные герцогом Лерма переговоры по подготовке мирного договора между двумя странами. В этих целях в Лондон был направлен коннетабль Кастилии Хуан Фернандес де Веласко, которому уже 28 августа 1604 года удалось подписать такой договор, положивший конец тяжелому военному конфликту между Испанией и Англией, продолжавшемуся с некоторыми перерывами целых шестнадцать лет.

Интересно отметить, что во время нахождения испанского представителя в Лондоне в качестве одного из его джентльменов-постельничих был назначен драматург уже получившего широкую известность местного театра «Глобус» Уильям Шекспир. На следующий год с ответным визитом в Вальядолид прибыл посол Англии лорд Хауорд с главной целью провести с испанцами ратификацию договора, подписанного с ними почти год назад в Лондоне. Для подчеркивания важности этой акции и как свидетельство прорыва в их отношениях стороны решили приурочить ее к церемониям и празднествам крещения новорожденного наследника престола.

Очень любопытным в этой связи является тот факт, что в качестве своего представителя на исполнение этих двух миссий английский монарх назначил упомянутого лорда Хауорда, который был как раз тем адмиралом, который вместе с лордом Эссексом девять лет назад безответно со стороны униженной Испании оккупировал и подверг опустошению порт Кадис, где в свое время готовилась к походу против Англии Непобедимая армада Филиппа II. Этим символическим жестом Лондон уже вторично унизил свою соперницу, что не могли не заметить многие наблюдатели, в том числе и некоторые испанские литераторы. Так, уже приобретавший заслуженную известность поэт-сатирик Гонгора написал по этому поводу едкое саркастическое стихотворение, в котором довольно жестко выразил возмущение немалого числа испанских патриотов таким отношением к их стране со стороны Англии, что одновременно подспудно подразумевало критику и бессилие королевской власти в Мадриде.

Это же стихотворение упоминает в этой связи о том, что «мы остались нищими, а Лютер (то есть протестанты-англичане) богатым; а восхваление этим подвигам поручили сочинить Дон Кихоту, Санчо и его ослу». Ссылка на главных персонажей романа Сервантеса, вышедшего в свет всего за шесть месяцев до этого, подтверждает ту широкую популярность, которую он столь быстро приобрел в стране. По описанию некоторых свидетелей, присутствовавших в те дни на одноактном представлении короткой интермедии, показанной перед боем быков на главной площади столицы, оба этих героя также стали ее участниками.

После возвращения английской миссии в Англию там стали распространяться сообщения о необыкновенной популярности в Испании романа Сервантеса и его главных героев. В 1607 году в Лондоне даже до появления самого первого перевода романа на английский язык поэт Джордж Уилкинс включает в одну из пьес шекспировского театра «Глобус» упоминание одним из персонажей о «готовности сразиться с ветряными мельницами», напоминая зрителям о Рыцаре Печального Образа. Подтвержден и тот факт, что незадолго до своей смерти Шекспир поставил на сцене своего театра один из эпизодов «Дон Кихота», касающийся истории с Карденио.

Упомянутый выше бой быков, проведенный в ходе столичных празднований в честь крещения наследника престола, был отмечен еще одним событием, один из участников которого буквально через две недели свяжет свою судьбу с семьей Сервантеса. Этим участником корриды 10 июня был идальго Гаспар де Эспелета. Во время представления он был сброшен со своего коня особенно агрессивным быком, но отделался всего лишь несколькими ушибами. Хотя этот эпизод мог оказаться с трагичным исходом, в определенной степени по своему развертыванию он выглядел даже несколько комично, что породило очередное сатирическое стихотворение, сотворенное быстрым и находчивым пером все того же поэта Гонгоры. Однако сам «герой» этой сатиры всего через несколько дней станет жертвой смертельной раны, полученной им 27 июня 1605 года при таинственных обстоятельствах прямо перед домом, где проживала семья Сервантесов, которая окажется непосредственно втянутой в эту кровавую историю.

Идальго Гаспар де Эспелета был выходцем из города Памплона в Наварре, где его благополучная семья пользовалась доброй репутацией. Однако сам Гаспар выбрал для себя довольно беспорядочный и сумасбродный образ жизни, пускаясь в необдуманные и даже рискованные авантюры. Сначала он поступил на военную службу и находился в королевских войсках в Арагоне, а через некоторое время был переведен во Фландрию, где Испания продолжала вести дорогую и безуспешную войну с протестантами и сторонниками независимости Нидерландов. Затем беспорядочная судьба привела Гаспара в Париж, где он ввязался в опасные политические интриги, которые привели его в тюрьму и могли закончиться эшафотом. Ему удалось избежать смертной казни благодаря активному вмешательству в дело его спасения коннетаблю Кастилии, после чего он отправился воевать в действующую королевскую армию около Остенде.

В конце 1604 года Гаспар вернулся в Испанию, где, оказавшись, как всегда, без денег, попытался получить от Государственного совета пенсию и субсидии, но его репутация и послужной список не позволили ему добиться всего того, на что он рассчитывал. 10 июня 1605 года де Эспелета, как упоминалось выше, довольно неудачно принял участие в праздничной корриде в Вальядолиде, что вызвало появление комедийно-саркастического стихотворения поэта Гонгоры на этот счет. Несмотря на то что у него в Памплоне жила его жена с их ребенком, Гаспар продолжал вести в столице разгульно веселую жизнь в тесной компании со своим приятелем капитаном лучников короля маркизом де Фальсес. Повеса де Эспелета был любовником жены королевского писаря Мельчора Гальвана по имени Инес Эрнандес, о чем в Вальядолиде было довольно широко известно.

Ночью 27 июня 1605 года около дома, где проживал Сервантес со своими домочадцами, раздались страшные крики о помощи. В ответ на них два сына соседки Сервантеса бросились на улицу и обнаружили у двери дома стонущего и истекающего кровью человека. К ним сразу же присоединился и Мигель, который тоже отозвался на крики о помощи, и они все вместе понесли раненого незнакомца в одну из комнат второго этажа, где первую помощь тяжело пострадавшему идальго стала оказывать сестра Сервантеса Магдалена. Срочно вызванный в дом врач определил у незнакомца две глубокие раны, одна из которых оказалась на ноге, а другая прорезала ему низ живота. Состояние раненого выглядело серьезным, и помогавшие ему люди решили вызвать священника для его исповедания.

В целях выяснения обстоятельств произошедшего в дом, где находился пострадавший, прибыл столичный алькальд Вильярроэль с двумя полицейскими. Раненым идальго оказался Гаспар де Эспелета. При допросе раненый рассказал алькальду, что он возвращался поздним вечером того дня домой после ужина со своим приятелем маркизом де Фальсес, когда около госпиталя Вознесения на него неожиданно напал человек в черной одежде. Вынужденный защищаться Гаспар выхватил из ножен свою шпагу и вступил в схватку с нападавшим, который, нанеся ему два ранения, исчез в ночной темноте. Объяснение раненого вызывало немало вопросов, поскольку некоторые из фактов он просто обошел молчанием. Так, он не сказал, например, почему при уходе от своего друга маркиза он решил отпустить сопровождавших его слуг и откуда и почему у него оказался щит. Для дальнейшего выяснения инцидента Вильярроэль приступил к более подробному расследованию.

Допрошенный вскоре слуга Гаспара сразу же назвал в качестве главного подозреваемого в нападении Мельчора Гальвана, то есть мужа любовницы своего хозяина Инесы Эрнандес, которые проживали рядом с местом ночного происшествия и по соседству с домом Сервантеса. Несмотря на эти показания, алькальд, который хорошо знал Гальвана и поддерживал с ним регулярное общение, повел следствие так, чтобы полностью исключить из него как его самого, так и его жену. Более того, одна из подруг Хуаны Гайтан, проживавшая в том же доме вместе с Сервантесами, сообщила алькальду, что она видела нападавшего и была уверена, что сможет его узнать. Однако Вильярроэль не принял эту информацию для дальнейшего выяснения личности виновника. В дополнение к этому участвовавший в разбирательстве вместе с алькальдом судебный пристав спрятал обнаруженное в кармане жертвы письмо, которое могло помочь пролить свет на эту загадочную историю. Однако оно так и не попало в досье документов по данному делу. Создавалось впечатление, что чиновники, проводившие следствие, старались вывести его на ложный след.

Игнорируя возникшие показания и свидетельства, судебный пристав сосредоточил все расследование на поиске виновного среди жильцов дома вместе со всеми Сервантесами и среди их различных знакомых, посещавших их квартиры. Этому направлению ведения следствия активно содействовала одна старая набожная соседка, которая рассказывала приставу о посещениях многих женщин дома днем и ночью мужчинами. Среди приходивших к Сервантесу в те месяцы людей было немало коммерсантов и финансистов, в том числе итальянских, с которыми автор «Кихота» вел некоторые дела. Как отмечала в своих показаниях в этой связи старшая сестра Мигеля Андреа, говоря о своем брате, «это человек, который пишет и ведет торговые дела и у которого благодаря его способностям есть друзья». Хотя нам ничего не известно относительно характера этих «торговых дел» Сервантеса, но по крайней мере это свидетельство Андреа проливает свет на коммерческую деятельность, которой наш герой тогда занимался помимо творческой литературной работы. Среди его деловых партнеров оказалось несколько человек, у которых раньше и даже в те же дни были проблемы с финансовыми долгами и с судебными инстанциями, что вызывало дополнительные подозрения у проводивших расследование чиновников относительно возможной причастности кого-то из них к нападению на Эспелета. Их профессиональную заинтересованность обострили также достигшие их сообщения о том, что Сервантес часто посещал игорные дома. Более того, в их распоряжение поступали слухи от некоторых соседей о том, что дочь Мигеля Изабель де Сааведра якобы открыто встречалась с его деловым партнером португальцем Симоном Мендесом, который был намного старше 20-летней женщины и к тому же оказался в тюрьме за нечистые денежные операции.

Другими словами, Сервантес все больше и глубже оказывался втянутым в криминальное дело, к которому ни он сам, и никто из членов его семьи не имели никакого отношения. Вся ситуация могла бы быстро разрешиться показаниями пострадавшего, который бы мог засвидетельствовать полную невиновность Сервантесов в этой ужасной истории. Однако раненый Эспелета скончался рано утром 29 июня, не успев дополнить свои первые показания новыми сведениями. К сожалению и еще большим неприятностям для всех членов семьи, перед самой кончиной Гаспар попросил своих слуг принести из его дома шелковое платье в подарок Магдалене для выражения ей благодарности за полученный от нее заботливый уход. Этот щедрый жест выглядел как компромат против младшей сестры Мигеля и вызвал лишь дополнительные подозрения в глазах следователей. На следующий день, то есть 30 июня, Вильярроэль распорядился отправить Сервантеса в тюрьму вместе с еще десятью привлеченными к делу лицами, среди которых оказались также сестра Андреа, его дочь Изабель, племянница Констанса и Хуана Гаэтан. Его жена Каталина в это время находилась в Эскивиасе, где решала со своими братьями их имущественные вопросы, и среди заключенных в тюрьму не попала. По неясным причинам дома осталась и Магдалена.

По иронии судьбы тюрьма, в которой оказались Сервантесы, была тем же местом заключения, где в свое время отбывали наказание их дед и отец. К их невероятному облегчению, арестованные пробыли под арестом менее двух суток, пока производился опрос целого ряда свидетелей. После его завершения Вильярроэль распорядился отпустить всех заключенных на свободу, но приказал, чтобы женщины находились у себя дома и никуда его не покидали. Дочери Мигеля Изабель было запрещено встречаться с ее португальским ухажером даже после его выхода из тюрьмы, что выглядело как подтверждение сплетен их соседки по дому относительно скандально аморального поведения молодой женщины. Это было серьезное осуждение в глазах людей, и ввиду давней подмоченной репутации женщин семьи Сервантесов оно воспринималось как заслуженное.

Через несколько дней это странное дело против Сервантесов, а также их соседей, друзей и знакомых было закрыто, вещи Эспелета были проданы с аукциона в соответствии с его завещанием, и вся история понемногу погасла. Сохранившаяся о ней судебная документация обнаружила для нас новые факты о старшей сестре и дочери Мигеля. Они говорят в том числе о том, что Андреа еще во время проживания в Мадриде вышла замуж за некого итальянца Санти Амбрози, но в Вальядолиде уже была вдовой, а дочь Сервантеса Изабель была неграмотной особой. 5 июля того же года, то есть через неделю после кровавого инцидента с Эспелета, арестованные в этой связи люди подали прошение об освобождении их от фактического домашнего ареста, а 18 июля он был отменен, и судебное производство было закрыто. Несмотря на серьезные подозрения, которые лежали на королевском писаре Гальване в связи со смертью любовника его жены, он ни разу даже не был вызван для дачи показаний. В результате этой скандальной истории репутация самого автора «Дон Кихота» как раз на растущем подъеме его известности была очернена слухами и рассказами о его сомнительных коммерческих операциях, увлечении карточными играми с посещением игорных домов, распутной жизни его сестер и дочери.

23. Перед возвращением в Мадрид

В оставшиеся несколько недель лета Сервантес и его издатель Роблес предпринимали шаги против издателей и торговцев пиратскими копиями «Кихота» в Валенсии. Так, в сохранившемся судебном документе, датированном 26 июля 1605 года, говорится о подаче Роблесом дела в суд на книготорговца Хуана Феррера, который в то время готовил к выпуску новое пиратское издание романа. Сам Роблес, опубликовав второе издание в Мадриде, теперь решил подзаработать на нелегальном деле Феррера и договорился с ним поделить прибыль от продажи пиратских копий за спиной самого автора. Хотя Сервантес подозревал о таких сделках своего издателя, он не имел возможности доказать их истинность. Он очень ясно говорит о практиковавшемся обмане авторов их партнерами-издателями в своей новелле «Лисенсиат Видриера»: «Вместо одной тысячи пятисот экземпляров они печатают три тысячи, а когда автор думает, что продаются его книги, то на самом деле отправляют не его экземпляры». Хотя такой обман ущемлял финансовые интересы Сервантеса и не мог не вызывать негативных эмоций, он одновременно свидетельствовал об огромной популярности его романа, которая толкала некоторых нечестных людей на получение заработка на его славе.

Как и во все времена, популярность и слава какого-то человека порождает зависть у некоторых его коллег по цеху или просто у других менее успешных людей. Так же было и во времена нашего героя с огромным успехом его «Дон Кихота». Справедливость требует при этом отметить, что наш автор тоже не был в определенной мере лишен этого чувства, по крайней мере, в отношении триумфальной популярности многочисленных пьес его удивительно талантливого и плодовитого современника Лопе де Вега. Эти знаменитости порой обменивались взаимными анонимными стихотворными уколами, которые иногда бывали оскорбительно острыми, но почти безошибочно выдававшими своих авторов по их стилю. Такой эпизод случился и в месяцы особой популярности «Дон Кихота», когда Лопе разразился не только против его автора, но и против его главного героя необыкновенно едким и даже оскорбительным сонетом. Он явился своего рода ответом на более ранний резкий выпад Сервантеса, который буквально злобно бичевал драматурга за плохое качество одних пьес и обвинял в плагиате за другие, которыми Лопе особенно гордился. Ни в том, ни в другом случае такие взаимные нападки не были достойны ни одного, ни другого из этих талантливейших людей.

Последний сонет де Вега, больно ударивший по Сервантесу в то время, когда его слава росла с каждым днем и одновременно его человеческая репутация переживала оскорбительное унижение в связи со скандальным делом Эспелета, оставался острым и тяжелым эпизодом в его памяти на многие годы. Он вырвался из его души на страницах «Приложения к Парнасу» девять лет спустя и даже тогда был пронизан горьким переживанием: «Во время нахождения в Вальядолиде в мой дом на мое имя было принесено письмо с оплатой за доставку в размере одного реала; оно было получено и оплачено за доставку моей племянницей, которая никогда подобных оплат не делала; однако в порядке извинения за это она сослалась на много раз слышанное от меня высказывание о том, что деньги правильно тратились в трех случаях: при подаче милостыни, при оплате хорошего врача и за доставку писем будь то от друзей или от врагов; письма от друзей предупреждают, а письма от врагов дают некоторое представление об их мыслях. Мне передали полученное письмо; в нем был гнусный сонет, тусклый, лишенный всякого изящества или остроты, со злобными нападками на «Дон Кихота»; что мне было жалко, так это тот самый заплаченный реал». Неизвестно, ответил ли Сервантес на этот пасквиль своим очередным острым выпадом как он это обычно умело делал, но совершенно очевидно, что он был для него оскорбительно памятным.

Вскоре после завершения дела с Эспелета Сервантес покидает Вальядолид в неизвестном для нас направлении и возвращается обратно только в середине осени. Возможно, что он провел это время со своей женой Каталиной в ее доме в Эскивиасе или ездил в другие города по своим коммерческим делам. Ко времени возвращения нашего героя в столицу она уже живет настойчивыми слухами о предстоящем переезде двора обратно в Мадрид. Как подтвердилось несколько позже, герцог Лерма действительно в те месяцы уже вел переговоры с городскими властями Мадрида о возвращении столицы в его лоно. 24 января 1606 года двор официально объявил о своем переезде в старую столицу. Это решение не могло не вызывать удивления, поскольку после переезда из Мадрида в Вальядолид прошло всего пять лет, когда сам двор, все службы, чиновники и все их сопровождение еще только устроились на новом месте.

Как и пять лет назад, в порядке обоснования этого нового и опять дорогостоящего перемещения были выдвинуты причины, связанные со здоровьем монарха: утверждалось, что облака, закрывавшие небо Вальядолида в зимние месяцы, приводили к его плохому самочувствию, а ядовитые испарения реки Писуэрга вызывали не только недомогание всей королевской семьи, но и якобы были источником эпидемий кори, оспы и чумы, которые подвергли город нашествию за год до этого и угрожали разразиться над ним снова. Некоторые осведомленные источники говорили также о том, что очень заинтересованный в возвращении столицы к себе Мадрид предложил выплачивать королю ежегодно в течение последующих десяти лет по 250 000 дукатов, а также шестую часть всех доходов от сдаваемых в аренду городских помещений. В дополнение к этому власти города обязались также оплатить все расходы двора на переезд. Свою долю доходов от всех этих источников за собой зарезервировал и главный архитектор самой затеи герцог де Лерма. Все соответствующие документы по данному делу были заключены между властями Мадрида и герцогом с участием короля в ходе секретных переговоров сторон в январе 1606 года.

При подготовке данного решения принимались также во внимание факторы более выгодного расположения Мадрида для большего влияния столичных властей на процессы более быстрого экономического и торгового развития южных районов Испании и Португалии по сравнению с остальными регионами страны. Одним из важных элементов, способствовавших действиям герцога де Лермы в данном вопросе, была «удобная» для его соображений состоявшаяся три года назад кончина старой императрицы Марии Австрийской в мадридском монастыре, бывшей его главной противницей при дворе.

Два месяца спустя после объявления решения о переезде из Вальядолида на пути в Мадрид потянулись первые конвои переселенцев. Все, кто собирался переезжать, стремились сделать это как можно быстрее, чтобы избежать с наименьшими потерями расходов на стремительно дорожавшие там дома и квартиры, как это происходило уже пять лет назад в покидаемой теперь навсегда столице.

Для перевоза домов короля и герцога де Лерма потребовалось четыреста пар буйволов, которых сопровождали две тысячи человек, занимавшихся расчисткой и выравниваем дорог, которые из-за снега, дождя и грязи стали непроезжаемыми. Для обеспечения этого королевского переселения Вальядолид и ее окрестные поселения лишились почти всех своих лошадей и буйволов, так что многим высокородным особам, проглотив гордость, пришлось перебираться верхом на ослах и до самого Мадрида ехать в масках, чтобы не быть узнанными при таком позоре. Другим повезло еще меньше, и они были вынуждены шлепать по грязному и жидкому месиву дороги пешком, волоча свой скарб на собственных плечах. Картина этого многотысячного шествия для ее участников и наблюдателей представляла собой зрелище исхода, оставшегося в их памяти на долгое время.

Сервантес предположительно покинул Вальядолид в конце осени 1605 года, то есть месяца за два до официального объявления о переезде двора в Мадрид. Об этом свидетельствует отсутствие его подписи на ходатайстве того времени, которое его сестры подали властям для получения задержанного служебного жалованья их погибшего брата Родриго. Скорее всего, в те месяцы и на протяжении большей части 1606 года Мигель находился вместе со своей женой Каталиной в ее доме в Эскивиасе. В этот период семья Сервантесов снова оказалась разделенной. Его сестры Андреа и Магдалена вместе с племянницей Констансой и его дочерью Изабель поспешили вслед за своими клиентами в Мадрид, где снова организовали пошивочную мастерскую. Сам Мигель вместе с Каталиной окончательно расстались со своим жильем в Эскивиасе к концу 1606 года и воссоединились в Мадриде с уже обосновавшимися там Сервантесами после разлуки сроком около восемнадцати месяцев.

24. И снова, и окончательно Мадрид

Мадрид, в котором на этот раз поселились Сервантесы, благодаря переезду в него королевского двора стал быстро развиваться, разрастаться и преображаться. Его население уже перевалило за сто тысяч и по численности уступало только динамичной Севилье. Благодаря вниманию и стараниям короля и его фаворита возрожденная столица стала реализовывать планы широкого благоустройства. Однако, несмотря на усилия городских меценатов, ее дворцы, особняки, госпитали, монастыри и жилые здания по сравнению с другими европейскими столицами по-прежнему выглядели еще относительно скромно. Перед взглядами приезжающих иностранцев Мадрид продолжал представать нагромождением плохо мощенных и неприятных улочек с непривлекательными кирпичными и глинобитными домами. Лишь три – четыре его центральные улицы могли сравниться с их сестрами в больших столицах Европы. Именно здесь была сосредоточена активная деловая жизнь, здесь же расположились роскошные магазины и в этих же кварталах сходились толпы служителей двора, чиновников, предпринимателей, приезжих и нищих.

Несколько месяцев спустя после переезда Сервантес отметил свое шестидесятилетие. Место его проживания в возрожденной столице в первые годы после переселения осталось неизвестным, но с февраля 1608 года он был жителем квартала Аточа прямо за зданием больницы Антон Мартин совсем по соседству с книжным магазином своего издателя Роблеса и с типографией его печатника Куэста. Год спустя он переехал в том же квартале в скромную квартиру на улице Магдалена, где прожил два года. Это были места, где проводили свои дружеские и деловые встречи, обсуждения и диспуты проживавшие в столице писатели, поэты, импресарио-директора театров и актеры.

Основное занятие Сервантеса в эту пору было все больше связано с продажей авторских прав на издание его литературных трудов. Об этом свидетельствуют документы, в которых фигурируют его частые просьбы к издателю о предоставлении ему денег, что говорит об уже ставших обычными для него финансовых затруднениях. Видимо, по этим причинам он прервал работу над своими рассказами и «Назидательными новеллами», рассчитывая подзаработать на пьесах для театральных постановок. Писал он их довольно быстро, затрачивая на каждую пьесу примерно по два месяца. За каждое написанное сочинение в этом жанре он получал около пятидесяти дукатов, что было столько же, сколько получал тогда самый популярный и модный драматург в лице его соперника Лопе де Вега. Это означало, что спрос на его театральные работы оставался достойным. Сумма в пятьдесят дукатов, которую Сервантес зарабатывал за два месяца труда, удваивалась за такой же срок и равнялась примерно плате за одну им написанную новеллу. Другими словами, это было выгодное дело, позволявшее автору за шесть месяцев зарабатывать на пьесах примерно столько же, сколько бы он мог получать за около пяти лет труда над новеллами.

Однако на сей раз его расчеты поправить свое финансовое положение путем написания пьес себя не оправдывали. Так, его самая первая же тогда написанная пьеса «Застенки Алжира» была просто отклонена его старым другом и партнером Гаспаром де Порресом, а вторую под названием «Педро де Урдемалас» постигла та же участь от рук другого хорошего знакомого импресарио-постановщика. Неудача затем постигла и третью в этом ряду пьесу – «Великая султанша». Свое разочарование таким приемом его пьес-комедий Сервантес высказал несколько позже в прологе к своим «Восьми пьесам»: «Несколько лет назад я оказался незанятым и, полагая, что полученные мной в прошлом похвалы могли сохраняться столетиями, снова начал писать пьесы; однако в гнездах прошлого птиц уже не было, то есть я хочу сказать, что не оказалось постановщика, который бы согласился их взять». Эту же горькую мысль он почти повторяет в «Приложении» к «Путешествию на Парнас», отмечая, что «ни постановщики меня не ищут, ни я не выхожу на их поиски».

Особенно неудачно дело сложилось с интермедиями Сервантеса. Это был жанр коротких и, как говорил он сам, «остроумных, веселых и учтивых» реалистических картин текущей жизни или небольших эпизодов комического и необычного характера, взятых из Средневековья. Почти неизменно во всех своих работах для театра автор стремился выразить юмор, сострадание, щедрость или остроумие для удовольствия и назидания зрителей.

Тем временем, пока Сервантес пытался заработать на новых пьесах, «Дон Кихот» уже перешагивал границы Испанской империи. Так, в 1607 году вышло его издание в Брюсселе, в Англии началась работа над его переводом на английский, где он выйдет несколько позже, в 1612 г, а во Франции была опубликована новелла из романа «Бесцеремонный любопытный». В самом Мадриде уже в 1608 году на книжные полки поступило его третье издание. Однако, несмотря на успех книги у растущей читательской аудитории, сам автор не только не получал каких-либо денег от ее переизданий, но и не видел их новых экземпляров. С учетом трудностей сообщения той эпохи Сервантес имел довольно туманное представление о том, что происходило с его работами вне Испании.

Со своими финансовыми трудностями семья Сервантесов продолжала беспокойную материальную и моральную жизнь в возрожденной столице на берегах Мансанареса. Как и в Вальядолиде, Мигель и Каталина снова поселились вместе с четырьмя остальными женщинами своего клана. Теперь уже дочь самого Сервантеса Изабель де Сааведра вступила на путь, проложенный ее двумя тетями и двоюродной сестрой в амурных делах, доставляя немало хлопот всем родным, но больше всего своему отцу В конце 1606 года решительная и опрометчивая Изабель стремительно вышла замуж за некого Диего Санс дель Агила, о котором не осталось почти никаких сведений, а весной следующего 1607 года она родила дочь, получившую имя Изабель и фамилию Санс дель Агила и Сааведра. Но уже в июне 1608 г. после неожиданной кончины Диего дочь Сервантеса становится вдовой. Однако о смерти мужа она печалилась недолго, если печалилась вообще, так как буквально через десяток дней она уже нашла моральное и материальное утешение в руках богатого патрона по имени Хуан де Урбина.

Читатель познакомился с этим секретарем герцога Савойского, когда Сервантес начал встречаться с матерью Изабель Аной Франка, женой владельца таверны в Мадриде. Любвеобильная Ана до вступления в связь с Мигелем и некоторое время после нее сначала была любовницей и содержанкой этого же Хуана Урбино. Ее амурная стезя оказалась настолько запутанной, что ни она сама, ни ее муж, ни Мигель и ни Хуан Урбино не знали, кто из них был отцом ее дочери Изабель, хотя впоследствии Сервантес официально признал ее своей дочерью и дал ей свою фамилию.

Теперь, более двадцати лет спустя, став вдовой, беззастенчивая Изабель становится содержанкой у того же самого патрона, который был любовником ее матери и даже, возможно, ее отцом. Она познакомилась с ним еще в Вальядолиде, будучи замужем за Диего дель Агила и с учетом ее натуры могла быть уже тогда любовницей Урбино. А поскольку Изабель прожила в браке с Диего всего около полугода, то биографы Сервантеса не исключают, что отцом ее дочери Изабель Санс мог быть вполне все тот же Хуан Урбино. В это время пятидесятилетний Хуан тоже жил в Мадриде, но без семьи, поскольку отправил свою жену со старшей замужней дочерью и своей внучкой летом 1606 г. в Италию вместе с детьми своего патрона. Приняв под свою опеку Изабель с ребенком, он поселил ее в одном доме со своей младшей дочерью неподалеку от своего, но во избежание досужих слухов и разговоров оформил аренду помещений на имя своего слуги.

Откровенная женская предприимчивость дочери Сервантеса была столь активна, что всего через два месяца после смерти мужа и будучи под патронажем Урбино она выходит замуж за Луиса де Молина, которому тогда было уже за сорок лет. Судьба Мигеля теперь оказалась переплетенной не только с Урбино, но и с новым мужем его дочери. Луис, подобно самому Сервантесу, был в плену в Алжире, откуда вернулся в Испанию в 1598 году и стал деловым представителем крупной итальянской семьи банкиров Стратта. Его главной работой была должность королевского писаря. Хотя дополнительных фактов о знакомстве или даже деловых связях Мигеля с Луисом не было найдено, тем не менее по косвенным данным создается впечатление, что они были знакомы до брака последнего с Изабель и что даже, возможно, сам Сервантес способствовал его заключению.

Именно Мигель вел очень нелегкие переговоры со своим будущим зятем и любовником своей дочери о брачном контракте, которые удалось завершить подписанием этого документа за десять дней до свадебной церемонии. Согласно условиям контракта, в качестве приданого Изабель должна была внести десять тысяч дукатов, официально передаваемых жениху ее отцом. Однако Сервантес, просивший у своего издателя всего за несколько месяцев до этого небольшую сумму аванса, не располагал подобными суммами.

Как оказалось, деньги на приданое были выделены богатым любовником дочери писателя Хуаном Урбино, на имущество которого по настоянию де Молина была наложена ипотека до полной выплаты суммы приданого. В свою очередь жених брал на себя обязательство жениться на Изабель в течение одного месяца, а в случае отказа должен был выплатить ей компенсацию в размере одной тысячи дукатов. Дом, который снимал Урбино для невесты, должен был перейти в собственность ее малолетней дочери Изабель Санс при сохранении за ее матерью и отчимом права на его пользование.

Такая жесткая борьба сторон за положения брачного контракта не обещала прочных отношений между молодоженами, но их брак продлился двадцать три года. Де Молина отказывался считать брак полноценным до получения от Изабель хотя бы половины обещанного приданого, что заставило ее из-за недоверия к мужу обратиться не к нему, а к своей тетке Магдалине за помощью в получении наследства свой матери Аны Франка для нахождения нужных денег. Довольно скоро между Урбиной и Молиной возникли конфликты по денежным делам, в которых оба наделали ошибок и осложнили расчеты.

Во всей этой запутанной истории на Сервантеса выпало немало хлопот, и он хотел как можно быстрее передать опеку над Изабель и заботу о ее поведении ее новому мужу и устраниться от бесконечных выходок своей довольно беспутной дочери, которая во многом повторяла жизненные скандальные истории своих теток и двоюродной сестры. Ее поведение очень возмущало жену Мигеля Каталину, которой приходилось нередко оказывать дочери мужа помощь и содействие по его настойчивым просьбам. С годами их напряженные отношения становились все более острыми, так что в своем завещании Каталина даже не упомянула имени Изабель, а для нанесения ей еще большего удара назначила ее мужа Луиса опекуном над своим имуществом. И опять-таки в пику своей падчерице она выделила часть своего наследства в пользу Констансы.

К этой затянувшейся семейной драме скоро добавилась и новая, но на этот раз речь шла уже об очередном раунде амурных дел дочери Андреа. Констанса опять попала в историю с одним из своих последних богатых опекунов, которая закончилась ее обращением в суд на этого ухажера по имени Франсиско Ле-аль 18 декабря 1608 года с требованием выплаты ей компенсации, которая после еще одного скандального процесса закончилась получением скромного утешения в размере всего ста десяти дукатов. Проживая вместе с Констансой и двумя сестрами под одной крышей, Сервантес постоянно был вынужден втягиваться в бесконечные дрязги амурных перипетий своего женского клана, не говоря уже о его предполагаемой дочери, и только мечтать о домашнем покое.

Некоторое время его снова начали беспокоить чиновники Казначейства все с тем же делом долгов за работу по сбору налоговых недоимок. Так, в конце декабря 1606 года он получил от них требование вернуть в казну задолженность в размере шестидесяти дукатов и явиться на встречу с ними в течение десяти дней. После представления Сервантесом еще одного отчета и письменных объяснений по данному живучему вопросу власти, видимо, остались удовлетворены полученными уточнениями и после этого больше к нему не возвращались. В свободное от скандальных и разных финансовых историй время Мигель продолжал заниматься литературной деятельностью, встречался с коллегами по перу и писал новые работы. Помимо многих моральных и материальных хлопот он все чаще испытывал проблемы со здоровьем.

Будучи сыном своего строго религиозного века с невероятным числом монастырей, служителей церкви, монахов и монахинь, различных братств и общин, посвящавших свою деятельность памяти многих апостолов и святых, Сервантес, как и тысячи его соотечественников, с возрастом начал все больше и активнее вести более праведную жизнь, заботясь о своем благочестии перед приближением конца земной жизни и переходом к жизни небесной. В соответствии с духом и практикой времени в апреле 1609 года Мигель вступает в качестве брата в «Братство рабов святейшего причастия». Эта религиозная община была основана тогда совсем недавно и набирала в свои ряды преимущественно людей из мира литературы и искусства, среди которых вместе с Сервантесом оказались некоторые его друзья и знакомые по общему занятию. Таковыми были Лопе де Вега, Кеведо, Салас Барбадильо, Висенте Эспинель, Велес де Гевара и многие другие.

Для нас осталось неизвестным, все ли братья обязывались в полной строгости соблюдать установленные общиной правила, которые должны были регулировать образ жизни ее членов. Сюда, например, относились нормы ношения монашеской одежды в виде шерстяной накидки, воздержание от еды и соблюдение поста в определенные дни, полное воздержание, каждодневное участие в церковных службах, упражнения в духовности, посещение больных в госпиталях и оказание им помощи, а также ведение скромного образа жизни. Сам Сервантес следовал всем установленным нормам и порядкам братства в полной и строгой мере. Однако в то же время он до конца оставался верен своему жизненному призванию и как писатель-реалист продолжал в своих произведениях полушутками или полунамеками показывать подлинную картину жизни и поведения служителей церкви, их нередко формальный подход к исполнению религиозных ритуалов, бытовавшую практику суеверий и предрассудков и другие стороны их бытия. Любопытно в этом отношении отметить, что его главный герой Дон Кихот в романе ни одного раза не посещает церкви и не присутствует на мессе.

Такой переход к благочестивой жизни постепенно охватил и других членов семьи Мигеля. 8 июня 1609 года, то есть около двух месяцев после вступления главы семейства в «Братство рабов святейшего причастия», Каталина и Андреа присоединяются к Третейскому ордену святого Франсиска вслед за Магдаленой, которая уже сделала это за несколько месяцев до них. Для женщин это означало расставание со светской жизнью и всей ее декоративной стороной: с этого времени они все носили монашеские одежды своего ордена. Старшая сестра Мигеля Андреа ушла из жизни вскоре после присоединения к этому ордену в возрасте шестидесяти пяти лет. Она умерла от неопределенной формы загадочной лихорадки и не успела даже приготовить свое завещание, что говорит о ее неожиданном уходе. Ей были устроены очень скромные похороны в соответствии с ее положением в ордене. Столь тесно связанная годами совместной жизни под одной крышей семья Сервантесов очень остро переживала кончину Андреа и теперь взяла на себя всю заботу об осиротевшей и беспутной Констансе.

25. Преступное изгнание целого народа

Сама Испания переживала в ту пору один из ее бесславных периодов истории. 9 апреля 1609 года в тот самый день, когда было заключено 12-летнее соглашение о перемирии с Соединенными провинциями Нидерландов, Филипп III подписал страшный по своему значению и последствиям указ о практически полном изгнании из страны всего населения морисков, которое тогда насчитывало около трехсот тысяч человек вместе с женщинами и детьми. Данная бесчеловечная операция по выдворению совершенно ни в чем не повинных жителей из их родной страны будет продолжаться целых пять лет. Она станет мрачной и важной страницей в истории Испании, ее традиций, ее культуры и всего ее народа в целом, поскольку явилась тем чудовищным тупым топором, который отрубал от нее часть ее прошлого, нанося ущерб ее настоящему и деформируя ее будущее.

Распорядившись столь бездушно изгнать из страны целый народ, который более 800 лет был ее неотъемлемой частью, Филипп III лишь приводил к завершению ту политику, которую в отношении морисков начал осуществлять еще его отец вслед за безжалостным подавлением их восстания в Альпухаррасе в ответ на введенные им же притеснения по искоренению их языка, вековых традиций, обычаев, одежды и культуры в целом. Однако политика рассредоточения морисков из Андалузии, где они представляли собой существенную часть населения, не осуществилась тогда полностью по плану властей. В других частях Испании, и прежде всего в Кастилии, Арагоне и Валенсии, по-прежнему существовали довольно крупные сосредоточения морисков, которые оставались верными своему языку, своим традициям и обычаям.

В Кастилии, например, они в основном были лавочниками и всякого рода ремесленниками, которые в своем большинстве проживали в поселениях с преобладающим числом других групп населения. В Арагоне, где они в основном занимались скотоводством, а также в Мурсии и Валенсии, где они были работниками на плантациях фруктов и овощей и составляли около трети населения, из-за разбросанности и малочисленности их мест проживания они подвергались враждебному отношению и даже дискриминации со стороны тех, кто рассматривал себя старыми, или коренными, христианами, считавшими своих соседей-морисков, принудительно недавно принявших христианство, лишь притворными выкрестами, втайне продолжавшими исповедовать мусульманство. Землевладельцы, заинтересованные в сохранении этой трудолюбивой и производительной рабочей силы, пытались защищать морисков от враждебных выходок своих религиозных собратьев, но это было очень трудно сделать.

Коренных христиан раздражало присутствие среди них людей чуждой им культуры, языка и обычаев, которые пытались их сохранить даже физическим сопротивлением применяемому против них силовому давлению в целях их полной принудительной интеграции. Они обвиняли мориеков даже в том, что те якобы были сообщниками алжирских пиратов в их разбойничьих нападениях на берега и суда испанцев, и под разными предлогами превращали в мишени своих нападок и дискриминации, что создавало постоянную напряженность в отношениях между этими общинами. Подобные непрекращающиеся инциденты порождали у старых христиан убеждение, что всю страну следовало очистить от враждебного им, по их убеждению, населения мориеков для сохранения собственной испанской христианской идентичности.

Однако политику по осуществлению идеи изгнания столь большого количества производительной части населения оказалось реализовать не столь просто, как представлялось в планах. Даже самому инициатору этой чудовищной затеи Филиппу II пришлось искать какое-то официальное обоснование для столь массового переселения мориеков за пределы Испании, поскольку мориски официально считались хотя и недавними, но все-таки христианами. Такому вынужденному исходу их производительных работников сопротивлялись и землевладельцы Валенсии и других районов, не говоря уже о чисто административных, технических и транспортных проблемах, которые такая масштабная операция вызывала. Ее практическая реализация, таким образом, тормозилась и захлебывалась по целому ряду объективных причин, которые Филипп II форсировать не решался, не имея для этого достаточных свободных средств.

Однако после смены короля и выхода на вершину власти фаворита герцога де Лерма сторонники доведения этой неосуществленной до тех пор политики до победного конца стали активизироваться и собирать силы. Во главе этой возрожденной инициативы по изгнанию новых христиан оказался старый христианин в образе архиепископа Валенсии Рибера. В качестве энергичного сторонника его плана выступила «самая католическая католичка» в лице самой королевы. Объединенными силами они выступили за привлечение на свою сторону Филиппа III и его фаворита. Надо сказать, что де Лерма сначала не решался на такую масштабную и непростую операцию, но затем поддался оказываемому на него давлению, когда подписание мирного перемирия с Соединенными провинциями Нидерландов освободило Испанию от продолжения военных действий и предоставляло властям возможность использовать ранее занятые там корабли для принудительного перевоза морисков в Северную Африку. Одновременно герцогу де Лерма удалось устранить сопротивление крупных землевладельцев путем данных им обещаний компенсировать потерю рабочей силы деньгами.

Совершенно неожиданно крайне воинствующую позицию занял в этом вопросе в целом довольно либерально настроенный Мигель Сервантес. Он изложил ее довольно откровенно в некоторых высказываниях персонажа Бергансы в его «Беседе двух собак». Называя морисков «канальей», он с убеждением утверждает, что «Испания выращивает и держит на своей груди таких гадюк, как мориски», и называет в качестве их осуждаемых недостатков такие достоинства, как прилежание в труде и бережливость. «Все, что они делают, – продолжает он, – сводится к тому, чтобы собирать и копить деньги, а чтобы достичь этого они только работают и не едят… только зарабатывают и никогда не тратят». Можно предположить, что такое агрессивное отношение к арабам Испании у Сервантеса было порождено его мытарствами и переживаниями в алжирском плену, хотя некоторые исследователи его жизни склонны объяснять такую позицию писателя его вечным стремлением вновь и вновь демонстрировать свое высшее христианское поведение для того, чтобы еще глубже скрыть его еврейское происхождение и устранить малейшие подозрения, которые могли бы сохраняться или возникать у кого бы то ни было на этот счет.

Прямым противоречием такой позиции со стороны Сервантеса выглядят высказанные им во втором томе «Дон Кихота» полные сочувствия и сострадания слова, которые описывают трагическое состояние встретившегося на пути главных героев уходившего в вечное изгнание соседа и друга Санчо по деревне мориска Рикоте.

«Где бы мы ни находились, мы плачем об Испании; ведь мы в ней родились, и она наша естественная родина; ни в одном месте мы не находим того желанного приюта, который порождают наши злоключения; а в Берберии и во всех краях Африки, где мы надеялись быть принятыми с теплом и радушием, то именно там нас больше всего оскорбляют и обижают… и теперь я знаю и испытываю то, о чем обычно говорят: насколько же сладкой является любовь к родине… Я побывал в Италии и был в Германии, и мне показалось, что там можно жить более свободно, потому что их обитатели не миндальничают, а каждый живет так, как хочет, потому что по большей части в них живут со свободой совести».

И хотя в одном месте писатель называет действия короля по изгнанию мориеков исходящими от божественного вдохновения, этим высказанным криком души и отчаяния Рикоте он отстраняет все возможные доводы в пользу изгнания из страны целого неповинного народа. Настоящий, благородный, пронизанный любовью и состраданием к людям Сервантес предстает перед нами именно в этих словах Рикоте, а также в жизненной философии и действиях своего главного героя, а не в конъюнктурных высказываниях собаки Бергансы.

26. Новые тяжелые испытания и годы интенсивного творчества

На фоне этих тревожных событий и смерти своей старшей сестры Андреа Сервантес старается наладить нормальную жизнь и уделять больше времени писательской работе. Но не успел он еще душевно оправиться от ухода Андреа, как семью постигла еще одна трагедия: всего шесть месяцев спустя после той трагедии неожиданно умирает ее маленькая внучка Изабель Санс. Вслед за ее кончиной разрушается то деликатное равновесие, которое едва сохранялось между ее матерью Изабель де Сааведра, ее отчимом Луисом де Молина и ее любовником-благодетелем доном Хуаном де Урбина, стало быстро разрушаться и не замедлило глубоко затронуть самого Сервантеса.

Как следствие этого трагического семейного события, на поверхность вышли те хрупкие коммерческие стороны брачной сделки, в которой участвовали все вовлеченные стороны с принятыми ими обязательствами. Благодетель и финансовый гарант приданого Изабель теперь, после смерти его внебрачной дочери и, возможно, собственной внучки, счел себя свободным от выполнения своего обещания на этот счет, хотя его подпись под брачным контрактом обязывала его к этому. Более того, он вскоре объявил о возвращении себе прав на тот дом, в котором он поселил свою любовницу вместе с ее мужем и собственной дочерью с пожизненным пользованием им. Под подстрекательством своего мужа Луиса Изабель подала на своего любовника и отца их покойной дочери в суд для получения с него денег за приданое. Дело приняло еще более острый и скандальный оборот, когда Сервантес в соответствии с изначальной договоренностью с Урбино отказался от своих фиктивных прав на дом, где проживала его дочь с мужем, в пользу его законного владельца, правда с условием, что получаемая с него аренда будет передаваться хозяином на милосердные цели.

Изабель, узнав об этом, объявила себя обманутой Урбино и собственным отцом и подала на него в суд. Вся эта гнусная судебная история привела к тому, что истица смогла получить от своего любовника чуть меньше ста дукатов, но с условием, что он возьмет ее мужа в качестве делового партнера. Такое решение, однако, очень скоро привело к новым разногласиям и скандалам между участниками этого треугольника. Привлечение Изабель к судебной ответственности своего отца за обман вызвало окончательный разрыв в их довольно напряженных отношениях, который так и не будет восстановлен на протяжении всех последующих лет жизни писателя. Ее необузданное эгоистическое поведение вызвало также отказ Каталины и ее тетки Магдалены иметь с ней какую-либо связь.

Ни та, ни другая не сочли нужным даже упоминать о ней в своих завещаниях.

Все эти отвратительные семейные дрязги вокруг дочери Сервантеса вынуждали его искать утешения и успокоения в общении со своей женой и сестрой Магдаленой. Но Магдалене было суждено прожить еще совсем недолго. Она ушла из жизни уже в январе 1611 года. В своем завещании она, будучи совершенно бедной, выражала желание быть похороненной как можно более просто в ее монашеском платье по правилам ее религиозного ордена и за счет своих братьев-францисканцев.

В эти трагические и морально очень тяжелые месяцы Сервантес снова переживает финансовую нужду, что заставляет его весной 1611 года переехать к братьям своей жены Каталины в Эскивиас. Однако наследник и хозяин семейной собственности в родном городе Каталины ее брат священник Франсиско в то время сам переживал трудности с долгами и не мог содержать Мигеля неопределенное время. В январе 1612 года писатель снова возвращается в Мадрид, а Каталина распоряжается частью сохранявшегося у нее имущества в пользу своего брата Франсиско, чтобы компенсировать его за предоставленный им мужу приют.

Жена Сервантеса Каталина сохранила за собой много для нас неизвестного о ней самой, а ее отношения с Мигелем тоже во многом оставили для нас очень мало сведений. Мы знаем, что из всех лет после их брака и до ухода его из жизни они прожили вместе только половину времени. Остается при этом загадкой, когда она узнала о том, что у ее мужа была внебрачная дочь и выходила ли она за него замуж в полном неведении о ее существовании или это выяснилось позже. Неизвестно также и о том, как Каталина восприняла уход мужа из дома на несколько долгих лет, хотя потом она снова приняла его к себе, что говорит, видимо, о ее решении простить его поведение. Непонятно нам и то, почему у них с Мигелем так и не было своих детей.

Не может несколько не удивлять и содержание ее завещания, которое она подготовила незадолго до вступления в Третейский орден. По нему она оставляла большую часть своей собственности не мужу, а своему брату-священнику и просила похоронить ее не в могиле Мигеля, а рядом со своим отцом в храме Эскивиаса. Опекунами по ее похоронным распоряжениям она тоже оставляла того же брата, хотя и совместно со своим мужем. Возможно, что она распорядилась так потому, что большую часть своего имущества Каталина предназначала на уплату долгов всей ее семьи в Эскивиасе, не имея возможности передать что-либо существенное Мигелю. Он, кстати, получал от нее по завещанию только их кровать, некоторую одежду, домашнюю мебель и два совсем небольших участка земли. Тем не менее она отмечала в завещании, что «мы очень любили друг друга и жили дружно». Есть предположения, что эта фраза не отражала истинного характера их отношений. Однако примечательно, что после смерти Мигеля Каталина изменила свое первое завещание и выразила желание быть похороненной вместе с ее покойным мужем.

Несмотря на все эти тяжелые семейные события и финансовые трудности, Сервантес находит время отвлечься от них в кругу своих литературных друзей и знакомых и старается как можно больше писать. Он продолжает часто бывать в книжном магазине своего издателя Роблеса и посещает находившийся при нем игорный дом. Свой религиозный пыл он, как член «Братства рабов святейшего причастия», удовлетворяет посещением его приходского дома и исполнением всех предусмотренных правил. Там Мигель часто и регулярно встречается со своими товарищами по перу и находится в курсе всех событий этого круга людей и литературных дел в целом. Данное братство было основано под патронажем кардинала Сандоваля и герцога де Лерма и одновременно с религиозными целями служило также своего рода клубом поклонения Музам «с божьего благословения». Оно размещалось в здании ордена Святой Троицы, члены которого сыграли решающую роль в освобождении нашего героя из алжирского плена.

Как упоминалось выше, в Братстве состояли самые известные в то время мадридские литераторы, в том числе Лопе де Вега и Кеведо, первый из которых нередко исполнял роль председателя на встречах широкого числа участников и меньше исполнял предусмотренные правилами религиозные обряды. В день празднования Дня Тела Христова 1609 года Сервантес вместе с другими коллегами принял участие в подготовке стихотворного конкурсного сборника в честь Всевышнего, написав свою собственную оду, за которую получил первую премию. Однако эти тексты до нас не дошли. В подобном конкурсе Мигель принимал участие и в 1612 году. В тот же год была опубликована книга монаха Диего де Аэдо под названием «Топография и общая история Алжира», в которой главным героем является идальго из Алькала-де-Энарес, совершающий благородные и смелые поступки во время нахождения в алжирском плену. Это повествование было очень похоже на подлинный рассказ из жизни Сервантеса, который позволил ему снова эмоционально пережить перипетии его пленения сорок лет тому назад.

В эти годы на одной из таких литературных встреч Сервантес познакомился с доном Педро Фернандесом де Кастро и Андраде, который был седьмым графом де Лемос и станет самым важным и деятельным патроном автора «Дон Кихота». Этот молодой аристократ был блестяще образованным, эрудированным и рафинированным человеком и сам увлекался стихотворчеством. В дополнение к этим редким качествам он был еще и очень активным и щедрым меценатом, который заслужил благодарность и похвалу ведущих литераторов того времени, в том числе со стороны Лопе де Вега, Гонгоры и Кеведо. Он был к тому же племянником всемогущего фаворита герцога де Лерма, на дочери которого он был женат. Графу де Лемос с довольно раннего возраста было уготовано блестящее будущее на важных государственных постах. Его первым таким назначением стало место председателя Совета по делам Индий, а в 1610 году в возрасте всего 34 лет он стал вице-королем Неаполитанского королевства.

Получив это назначение, граф решил быстро переехать в Неаполь и, намереваясь создать там при своем дворе литературное окружение, предложил своему тогдашнему секретарю Луперсио Леонардо де Архенсола привлечь к этому делу талантливых и способных литераторов. Гонгора был одним из тех поэтов, кто бы очень хотел отправиться с де Лемосом в Италию. Сервантес в свою очередь тоже мечтал стать частью двора графа в Неаполе, который он полюбил в годы своей военной службы. Мигель уже в течение многих лет был знаком с Луперсио и его братом, тоже поэтом, Бартоломе, которым в своей «Галатее» он посвятил хвалебные стихи, а для самого секретаря графа он их повторил голосом священника в «Дон Кихоте». В силу этого Сервантес полагал, что Луперсио сможет ему помочь, и обратился к нему за содействием. Секретарь де Лемоса был, в свою очередь, очень образованным человеком, но довольно посредственным поэтом и страдал от боязни оказаться заслоненным в творчестве более талантливым писателем. Вместе с братом он постарался подобрать в круг своего патрона таких стихотворцев, которые не могли бы оказаться лучше его самого. Руководствуясь этими соображениями, Луперсио отказал Сервантесу в его просьбе, предпочтя других поэтов.

В своем «Путешествии на Парнас» наш герой высказывает свою горькую обиду на братьев Луперсио за отказ взять его с графом Лемосом в Италию именно по этим причинам. Однако ряд исследователей жизни Сервантеса считают, что при более объективном взгляде на положение дел у Архенсолы были свои основания принять именно такое решение. Во-первых, несмотря на триумфальный успех «Дон Кихота», его автор по-прежнему в глазах многих литераторов оставался посредственным поэтом и поэтому мог рассматриваться как неподходящий ко двору вице-короля. Во-вторых, у Мигеля был далеко не простой характер, и об этом было известно многим его знакомым. Брать такого неуживчивого человека в компанию постоянно и тесно общающихся людей могло тоже вызывать сомнения. В дополнение к этому Сервантесу было уже 60 лет, что в те времена считалось старым возрастом, и его жизнь уже больного разными недугами человека среди молодых людей при дворе в Неаполе тоже могла порождать проблемы как для окружающих, так и для него самого.

Как бы там ни было, обиженный отказом Мигель был вынужден оставаться в Мадриде. Здесь он по крайней мере мог продолжать писать то, что его лично интересовало, что он сам хотел выразить и что он сумел создать. По-прежнему остро нуждаясь в деньгах, Сервантес активно работал над вторым томом «Дон Кихота» и не переставал просить своего издателя Роблеса выплачивать ему частями аванс за его будущую публикацию. Он с усердием сочинял новые пьесы-комедии, рассчитывая на осуществление их постановок и получение соответствующего дохода, но, как и в недавнем прошлом, импресарио отказывались их принимать. Параллельно с этим Сервантес начал собирать сборник своих коротких новелл, которые он писал в последние годы, в целях их опубликования.

Ему удастся это сделать несколько позже, в 1613 году, у того же издателя Роблеса, хотя две из этих новелл «Ринконете и Кортадильо», а также «Ревнивый эстремадурец» еще раньше попали без имени автора в целый рукописный сборник занятных рассказов, который был составлен и написан духовником собора в Севилье Франсиско Поррас по поручению кардинала и архиепископа города Ниньо де Гевара в целях развлечения. С учетом того, что до нас не дошло ни одного рукописного оригинала произведений Сервантеса, сборник Порраса представлял собой большую ценность, поскольку позволял сравнивать различные варианты и изменения между первоначальными текстами в этой рукописной книге и теми, которые вышли в 1613 году под названием «Назидательные новеллы».

Две упомянутые выше новеллы были написаны во время пребывания Сервантеса в Севилье приблизительно в конце 1600 г, где они, видимо, и попали в руки кардинала Гевары. Что касается остальных десяти новелл сборника 1613 года, то время их написания установить довольно трудно. По всей вероятности, он завершал или редактировал их в Эскивиасе, где наш герой жил всю вторую половину 1611 года после утомивших его трагических и скандальных семейных событий, которые продолжались в довольно грязной форме еще какое-то время, но без его прямого участия, так как суд оправдал его, но не Хуана Урбино в свете обвинений со стороны собственной дочери.

Окончательную редакцию сборника Сервантес проводил уже после возвращения в Мадрид весной 1612 г. Его нескончаемые финансовые трудности заставили его тогда искать новое более дешевое жилье, которое он нашел на улице Де лас Уэртас. Это был очень скромный, если не сказать просто бедный дом, который в «Путешествии на Парнас» автор называет «моей скромной хижиной» и «старой мрачной обителью». О его острой нужде в это время мы получаем также подтверждение в одном их сохранившихся писем Лопе де Вега графу Сесса. Надо сказать, что, несмотря на отдельные вспышки критики и даже едких нападок как со стороны Сервантеса, так и со стороны Лопе, они порой и хвалили друг друга и даже проявляли чисто человеческое понимание один другого. Они нередко встречались на литературных обсуждениях в кафе, в приходе «Братства рабов святейшего причастия», а также в литературном клубе под названием «Академия Сальвахе» (Необузданная академия), в которую Сервантес вступил в 1612 году. На одной из таких встреч в Академии при чтении своих стихов Лопе де Вега попросил очки у Сервантеса и, как он писал об этом графу Сесса, его очки «напоминали собой разбитые яйца и были очень плохо сделаны». Бедность автора «Дон Кихота», который не мог себе позволить купить даже простые нормальные очки, настолько поразила ведущего драматурга Европы, что он решил отдельно упомянуть об этом в письме высокопоставленному вельможе.

Тем временем слава и популярность «Дон Кихота» и его автора продолжали расширяться и за пределами границ Испании, хотя самому Сервантесу об этом нередко не было известно и, конечно же, не приносило дополнительного заработка. Еще до выхода первого перевода этой книги в Англии театральные постановщики Лондона уже использовали ее отдельные сюжеты и рассказы в своих представлениях, все шире знакомя своих зрителей с этим произведением. Это подготовило благоприятную почву среди читательской аудитории страны к выходу там в 1612 году первого перевода всего романа. Автор перевода Томас Шелтон работал над книгой целых четыре года. Сам по себе факт выхода «Кихота» в свет на английском языке был уже важным событием в жизни этого романа, но его широкая популярность и высокая оценка читателями свидетельствовали уже о международном признании его достоинств и бесспорного таланта автора. Четыре года спустя полный перевод первого тома книги вышел во Франции, а затем и в Брюсселе, что подтверждало обретенную им славу и известность автора за пределами Испании.

27. «Назидательные новеллы» и снова триумф

Официальное одобрение на издание сборника новелл, как отмечается в самом начале этой книги, было получено Сервантесом 9 июля того же года. Ее внешней редакцией занимался, как писал сам автор в «Путешествии на Парнас», «босоногий и бедный» монах ордена Святой Троицы Капатас. Работал он в том же самом монастыре, где тогда еще продолжало собираться «Братство рабов святейшего причастия», а в августе рукопись была утверждена двумя инстанциями цензуры. Для получения лицензии на защиту книги от издателей-пиратов потребовалось три дополнительных месяца, а еще почти целый год заняла процедура по расширению издания на территорию всего Арагона. После таких демаршей 31 июля 1613 года было наконец получено последнее утверждение для передачи рукописи издателю. Выпускавший ее цензор Салас Барбадильо дал от себя восторженный отзыв на этот сборник новелл, написав среди прочего, что «его (то есть автора. – Т. Д.) очевидное дарование, которое уникально по изобрела-тельности и богатству языка, вполне заслуженно ценится в Испании и за ее границами».

Довольно долгий перерыв между датой последней цензуры и числом продажи рукописи тому же издателю Роблесу в сентябре 1613 г. свидетельствует о том, что автор пытался найти других издателей и получить более благоприятную цену, но это ему не удалось, и поэтому он вернулся к тому, который занимался двумя томами «Кихота». Те около 40 дукатов, что Роблес согласился дать Сервантесу за сборник и что было средней суммой за подобные произведения, скорее всего, были получены им выплатами авансом, так как финансовые трудности писателя были практически постоянными. Несколько ранее он написал для нее посвящение, адресованное графу Лемосу, уже находившемуся в Италии в качестве вице-короля Неаполитанского королевства. Согласно существовавшей в ту эпоху традиции автор должен был выразить высочайшую похвалу в адрес щедрого мецената и одновременно свою просьбу к нему принять произведение под его защиту. В дополнение к этому Сервантес, как и другие авторы, заканчивает посвящение горячими заверениями адресата в «желании служить Вашему Превосходительству как моему истинному господину и благодетелю моему».

Опять-таки в соответствии с установившейся традицией вслед за посвящением Сервантес помещает в книге «Пролог к читателю». В данном случае пролог интересен особенно тем, что автор здесь впервые и только однажды описывает свой подлинный портрет, то есть дает нам единственную автобиографию, оформляя ее как видимую со стороны картину своей собственной внешности и своей собственной жизни. Ввиду уникальной ценности этой части пролога читателю будет увлекательно познакомиться с ней в целом: «Мне бы хотелось, если бы это было возможно (любезнейший читатель), извиниться за написание данного пролога, потому что у меня не так хорошо получилось с тем, который я включил в моего «Дон Кихота», чтобы иметь желание повторить его этим… У того, кого ты сейчас видишь, орлиное выражение лица, каштановые волосы, гладкий и широкий лоб, веселые глаза и правильный в пропорциях, хотя и крючковатый нос; серебристая борода, которая всего еще лет двадцать тому назад была светло-рыжеватой; большие усы, маленький рот, зубы немелкие и некрупные, потому что их осталось всего шесть, но и они в плохом состоянии и еще хуже расставлены, так как не соответствуют друг другу; корпус между двумя крайностями небольшой и немаленький; цвет кожи светлый и скорее белый, чем темный; несколько пригнутые плечи и не очень легкие ноги. Я говорю это об авторе «Галатеи» и «Дон Кихота Ламанчского» и о том, кто написал «Путешествие на Парнас» в подражание Чезаре Капорали Перуджино, а также другим произведениям, которые бесцельно бродят по миру и иногда даже без имени своего хозяина; его обычно зовут Мигель де Сервантес Сааведра. Он много лет служил солдатом и пять с половиной лет пробыл в плену, где научился проявлять терпение перед лицом трудных обстоятельств. В битве при Лепанто от пули аркебузы он потерял левую руку; эту рану, хотя она и выглядит страшной, он считает красивой, потому что она ему досталась в ходе самого памятного и высокочтимого события, которое когда-либо видели века прошедшие и не рассчитывают увидеть века грядущие, в битве под победоносными знаменами сына грома войны счастливой памяти Карла V. И если тот друг, на которого я пожалуюсь, будет говорить обо мне другое на этот счет, то я сам найду две сотни свидетелей и скажу им об этом по секрету, а они тогда поднимут еще выше мое имя и еще больше оценят мои способности; потому что просто утверждать, что эти похвалы или поклепы отражают полную правду без называния точного места и обстоятельств, является сущей глупостью».

В этом интереснейшем и переполненном эмоциями прологе великий писатель и герой боевых сражений оставляет потомкам не только свой правдивый, хотя и, возможно, несколько нелестный физический портрет человека уже в преклонном возрасте, но и коротко рассказывает о самом главном и памятном событии своей жизни, с гордостью отстаивая свое участие в битве при Лепанто и полученное в ней ранение перед лицом возможных хулителей, в том числе и среди тех, кто мог считаться его друзьями. Однако при всех его высоких боевых заслугах он дошел до нас и остается с читателями уже несколько веков прежде всего как непревзойденный автор первого реалистического романа.

Сборник «Назидательных новелл» состоял из двенадцати рассказов и стал самым популярным произведением Сервантеса после «Дон Кихота». Объясняя название книги, сам автор писал следующее: «Я назвал их “назидательными”, и если внимательно посмотреть, то можно увидеть, что среди них нет ни одной, из которой нельзя было бы извлечь какой-нибудь полезный урок; и если бы я распространился на этот предмет, то, возможно, показал бы тебе тот вкусный и честный плод, который можно было бы взять как из всех них вместе, так и из каждой в отдельности».

Эти двенадцать новелл следующие: «Цыганочка», «Великодушный поклонник», «Ринконете и Кортадильо», «Английская испанка», «Лиценциат Видриера», «Сила крови», «Ревнивый эстремадурец», «Высокородная судомойка», «Две девицы», «Госпожа Корнелия», «Обманный брак» и «Беседа собак Сипиона и Бергансы». Пять из них можно отнести к итальянской школе новелл, полных любовных приключений, опасных авантюр и невероятных совпадений. В этом отношении и в их наивно-серьезном характере они довольно заметно разнятся от остальных и, по мнению целого ряда специалистов, скорее всего были написаны до 1596 года. Другие семь вполне могут оправдать мнение автора о том, что «я первым начал писать короткие рассказы на испанском языке», так же, как и его определение их как назидательных. Именно они свидетельствуют о том, что Сервантес начал осознавать и показывать на практике, что искусство не является реальностью, а всего лишь ее имитацией при свободном ее отражении, но в рамках правдоподобия. Именно он пришел к пониманию того важнейшего постулата, что наблюдение реальности и основанный на этом опыт автора свой главный смысл заключают не в том, чтобы служить источником определенной темы, события или характерного персонажа, поскольку это лежит в сфере творческого воображения, а в том, чтобы наделить их необходимым смыслом и соединить непосредственно с самой жизнью.

В этом смысле среди других новелл особенно выделяется последняя и лучшая из них «Беседа двух собак». В ней две собаки, которые на одну ночь неожиданно обрели дар речи, в ходе своего разговора обсуждают, оценивают и критикуют абсурдное поведение людей, с которыми они имели дело в своей жизни. Именно в этом диалоге проявляется глубокий замысел Сервантеса показать природу людей и проблемы их отношений, в чем и состоит назидательный характер данного повествования. Благоразумие и сдержанность, как показывает автор, являются главными добродетелями, необходимыми как для достижения внутренней гармонии человека, так и для его единения с другими людьми и окружающей природой. Эти постулаты Сервантеса являются его нововведением для коротких рассказов и прокладывают путь философскому подходу в создании произведений малого жанра, ставя во главу рассказа не событие, а человека и его проявление в нем. Своим новым подходом к изложению сюжета автор оставляет на самого читателя решение извлечь урок из предложенного ему сюжета, в котором правда и фикция соединяются вместе, чтобы не только удивить, но и убедить в необходимости той высокой морали, которую отстаивает писатель.

«Назидательные новеллы» буквально сразу же после их публикации были встречены невероятно широкой популярностью и энтузиазмом читателей. За первым изданием, как в Испании, так и в других странах Европы, появились новые, в том числе в виде пиратских копий и даже подделок. К концу XVII века выйдет уже 23 издания, подтверждая начальный успех этих рассказов. Они действительно явятся тем новым жанром, который получит затем устойчивое продолжение в испанской литературе, а самому Сервантесу дадут титул испанского Боккаччо. Этот жанр привлечет к себе целую группу писателей, начиная от великолепного Тирео де Молина и талантливого друга автора Саласа Барбадильо до самого триумфального короля сцены Лопе де Вега. Последний, несмотря на довольно сдержанное, а иногда и просто враждебное отношение к творчеству автора «Назидательных новелл», в своих «Новеллах для сеньоры Марсии Леонарды» с некоторой неохотой признает, что в этих рассказах «Мигель де Сервантес проявил определенное изящество и стиль».

Англия, которая так горячо встретила выход «Дон Кихота», готовила для этого сборника такой же радушный прием. Даже до появления его полного перевода английские поклонники уже начали осуществлять, хотя и в несколько свободной форме, постановки некоторых из его новелл. Такой чести удостоились «Цыганочка», «Высокородная судомойка», «Две девицы», «Госпожа Корнелия», «Сила крови», «Великодушный поклонник» и «Обманный брак». Особенно пылкий прием эта книга удостоилась во Франции, где она была переведена в 1616 году и в ходе XVII века выдержала восемь изданий, став даже хрестоматией для чтения у тех, кто изучал испанский язык. Она являла собой также образец для подражания в данном жанре среди целой группы французских прозаиков XVII века. Горячий прием, оказанный «Назидательным новеллам» при их выходе в свет, сохранялся, затмевая даже популярность самого «Дон Кихота», вплоть до конца XVII века, когда Рыцарь Печального Образа снова станет самой популярной книгой Сервантеса.

28. «Путешествие на Парнас»

Тем временем наш герой продолжал усиленно работать над вторым томом «Кихота» и занимался подготовкой к опубликованию еще одного своего произведения под названием «Путешествие на Парнас». Эта частично биографическая и замешенная на мифологии поэма была закончена Сервантесом в 1613 году однако ее редакция и окончательная подготовка к печати произошли только в конце 1614-го, когда автор запросил лицензию на ее печатание после получения необходимых утверждений со стороны цензоров. По всей вероятности, с изданием этой книги нашему герою не удалось договориться с его обычным партнером Роблесом или с другими издателями, поскольку она оказалась посвященной кавалеру ордена Святого Якова (Сантьяго) Родриго де Тапиа, пятнадцатилетнему сыну члена Королевского совета де Тапио, который был сторонником партии фаворита де Лерма и взял на себя расходы по напечатанию поэмы.

Как упоминалось выше, сам Сервантес говорил, что данное произведение им было написано в подражание незначительному итальянскому автору Чезаре Капорали, который жил во второй половине XVI века. Говоря точнее, Сервантес позаимствовал у Капорали саму идею путешествия на гору Парнас и появление автора перед самим Аполлоном в окружении муз, хотя свое путешествие из Мадрида через Катрахену в Италию и затем в Грецию он строит по своему собственному сценарию с им самим же выбранными спутниками в числе 150 поэтов, которых он с соответствующими похвалами их литературным и человеческим достоинствам представляет на суждение богу – покровителю искусств. Этот прием дает Сервантесу возможность сделать своего рода обзор поэтического мира его эпохи с собственными оценками, которые среди прочего отражают его субъективные взгляды на современных ему поэтов в свете их взаимоотношений, как, например, на Гонгору, Кеведо и, конечно же, вездесущего Лопе де Вега.

Неоднократно автор говорит то серьезно, то полушутя о своем творчестве и даже о своем немощном старом возрасте, находя силы признаться и примириться со своим статусом поэта, которому, несмотря на его постоянный труд и усилия, «небо не пожелало дать (мне) своего благоволения». В конце поэмы Сервантес добавляет «Приложение» к «Парнасу», которое представляет собой около семи страниц прозы, полных юмора и суждений, проливающих дополнительный свет на самого автора, который смотрит на себя как на еще одного персонажа своего путешествия.

29. Продолжение мечты о театре: интермедии

В годы правления Филиппа III увлечение театром становится почти национальной страстью испанцев. Этому способствовали отмена им введенного ранее запрещения на использование городских площадей для проведения театральных представлений в городах, появление действительно увлекательных пьес и комедий, написанных великолепным властителем сцены Лопе де Вега и целым рядом его последователей, а также возвращение королевского двора в Мадрид – столицу испанского театра вместе с его возрожденным патронажем со стороны богатых аристократов и чиновников. При своем возвращении на берега Мансанареса Сервантес, который, как мы видели выше, был страстным поклонником театра с детских лет и уже ранее был довольно успешным автором целого ряда пьес-комедий, обнаружил настоящее возрождение театральных страстей и растущее участие в театральной жизни не только элиты общества, но и его простых граждан. Особенно заметно рос репертуар театров, который постоянно обновлялся, привлекая своей регулярной новизной все более широкую аудиторию зрителей.

Комедии, которые по своему содержанию теперь укладывались в три дня и три тысячи стихотворных строк, стали нормой, столь увлекавшей их поклонников. Однако в дополнение к ним популярностью пользовались также интермедии, балы и маскарады. Как и прежде, театральное дело находилось в цепких руках импресарио-постановщиков, внимания и расположения которых добивались все поэты-драматурги. Лопе де Вега с целой когортой своих учеников продолжал оставаться кумиром публики и любимцем властителей театральных дел. Он проявлял совершенно невероятную плодовитость и неисчерпаемую выдумку на радость всем поклонникам этого искусства. К тому времени этот блестящий драматург приобрел дополнительный опыт, который помогал ему прислушиваться к ожиданиям зрителей и внимательно следить за использованием его пьес для предотвращения их искажений, плагиата и подделок.

Тогда же между 1605 и 1608 годами он составляет для Мадридской академии сборник своих теоретических критериев в деле сочинения пьес в сочетании с практическими соображениями и советами, которые он сам ввел в театральную практику. К их числу он относил сочетание трагического и комического, множественность времени и мест действия, примат действия по отношению к действующим лицам, распределение ролей между традиционными типами персонажей, а также изменение стихотворного ритма и размера в зависимости от характеров и их действий. Помимо прочего он подчеркивает важность быстрого развития интриги и связывание в единую цепочку назревающих событий в целях поддержания зрителя в состоянии постоянного напряжения и ожидания с помощью самых неожиданных выходок комика. В качестве одного из главных постулатов в подходе к построению поэтической пьесы-комедии Лопе де Вега считает неприемлемость каких-либо неизменных традиционных норм и выступает в пользу ее постоянного приспособления к меняющимся фактам и обстоятельствам.

Всегда очень чуткий к театру и его новшествам Сервантес, видимо, познакомился с этой теоретической и практической программой Лопе, когда она была опубликована в 1609 году. Его реакция на нее была неоднозначной. С одной стороны, он публично признает бесспорное и универсальное первенство своего соперника на театральной сцене, безусловно принимая ее постулат множественности времени и места действия, но с другой – отказывается идти по предложенному им пути. Автор «Кихота» делает такой выбор не из желания сохранить сложившиеся в испанском театре традиции, а скорее, по этическим и в определенной мере нежелательным, на его взгляд, практическим результатам осуществления такой программы. Он не принимает те особые привилегированные отношения, которые Лопе установил с постановщиками и ведущими актерами, осуждает излишества, порожденные его чрезмерно большим количеством пьес, а также деятельностью его соперников, вынужденных соревноваться с ним путем создания чисто коммерческих постановок, рассчитанных на потребу невзыскательному зрителю во имя популярности и дохода. К числу негативных элементов, сопровождающих подобный «товар», Сервантес относит нагло-дерзкое поведение главного комика, который превратился в основное звено театральной системы и правую руку своего ведущего хозяина, что противоречит самой идее действия и шокирует. Ему представляется несуразным также и вошедшее в широкую практику слишком обильное количество сценически брачных союзов, которые оправдывают любую развязку и представляются надуманными.

Во всей аргументации нашего героя по отношению к тогдашним пьесам с их, по его суждению, искусственными новыми приемами на потребу вкусам момента звучит определенная зависть к главному законодателю театральной моды и заметная ностальгия по сцене прошлых лет, когда пьесы Сервантеса пользовались определенным успехом. Несмотря на совсем недавние и активные попытки автора «Кихота» на растущей волне его популярности благодаря успеху этого романа получить согласие его бывших и новых импресарио-постановщиков на принятие его новых пьес, как отмечалось выше, ему не удалось увидеть их на сцене. Однако на фоне продолжающегося огромного успеха Лопе Сервантес решил все-таки попробовать вернуть себе театрального зрителя и, скорее, не для того, чтобы сместить с пьедестала своего более молодого и триумфально успешного соперника, а попытаться занять подобающее своим способностям место в ряду других современных ему драматургов. Такой выход на сцену позволил бы ему одновременно улучшить его трудное финансовое положение. Но этого тогда не случилось, а затем положение на театральном поприще просто похоронило его мечты вернуться на подмостки: смерть жены Филиппа III Маргариты Австрийской 3 октября 1611 года вызвала закрытие всех театральных представлений на площадях городов империи до лета 1613 года.

Вопреки этим повелительным препятствиям, Сервантес принимает решение их обойти путем опубликования написанных им пьес. Об этом намерении отдать их в печать он поведал в июле 1614 года в своем «Приложении к Парнасу», «чтобы на расстоянии времени можно было увидеть то, что проходит в спешке и остается незамеченным или непонятым, в то время, когда их представляют. У пьес, как и у песен, есть свои сезоны и свое время». Автор очень надеется, что о его пьесах люди узнают в обход обычных каналов и принесут ему успех. С этой целью он обратился к своему издателю Роблесу, но, получив отказ, нашел другого предпринимателя по имени Хуан де Вильярро-эль, который не без колебаний все-таки решил принять предложение Сервантеса. Вот как об этом пишет сам автор: «В ту пору один книготорговец сказал мне, что он бы у меня их купил, если бы один титулованный автор не сказал ему, что моя проза может рассчитывать на многое, но стихи ни на что; и если бы это была правда, то мне было бы очень больно это услышать… Тогда я еще раз взглянул на мои комедии и на некоторые интермедии, которые не увидели света, и установил, что они были вовсе не плохими, чтобы оставаться во мраке разума их автора и выйти на свет каку других менее совестливых и более понимаемых авторов. Мне стало тягостно, и я их продал тому книготорговцу, который их напечатал в том виде, в котором они тебе сейчас представлены; он мне заплатил за них прилично; я деликатно взял мои деньги, не торгуясь, как это обычно делают актеры».

В июле 1615 года Сервантес получил королевскую лицензию и отправил рукопись в типографию. В середине сентября его сборник под названием «Восемь пьес и восемь интермедий, никогда не ставившихся на сцене» поступил в продажу. Эту книгу автор снова посвящает своему любимому патрону графу де Лемос. И снова он не может не вспомнить своего главного театрального конкурента. Он отдает дань «великому Лопе де Вега» в тексте своего пролога, но в посвящении не может хотя бы косвенно, но довольно жестко не отозваться о нем, критикуя тех постановщиков, которые, «проявляя осмотрительность, берутся только за больших и серьезных авторов, хотя, возможно, при том себя обманывают».

В отличие от пьес-комедий, написанных в стихотворной форме, интермедии, за исключением двух, были написаны Сервантесом в прозе, что давало ему больше возможностей в их создании, и они оказались гораздо более интересными, чем пьесы, поскольку в них было больше юмора, остроумия, задора и даже некоторой подспудной распущенности. Интермедии предназначались для развлечения зрителей между двумя днями в действиях пьесы и высмеивали глупости и несуразности в каждодневной жизни людей.

Однако, несмотря на высокие ожидания Сервантеса, сборник его пьес и интермедий оказался почти совершенно невостребованным и не переиздавался почти сто пятьдесят лет, вплоть до 1749 года. Такой провал его театрального творчества явился для автора болезненным моральным ударом и, конечно, оказался полным финансовым провалом. На негативном фоне этого фиаско в литературном мире для автора было немалым утешением получить столь важную для него поддержку со стороны архиепископа Толедо кардинала де Сандоваля и Рохас и его патрона графа де Лемос. Теперь все его надежды на успех сконцентрировались на его главном детище – втором томе «Дон Кихота». Однако и эта его большая великая работа не избежала неприятных неожиданностей.

30. Второй том…

Апокрифический и подлинный «Дон Кихот»

К этому времени наряду с сочинениями других произведений Сервантес вот уже несколько лет работал над вторым томом своего «Дон Кихота», написание которого он обещал уже давно. Сейчас наш герой усердно и энергично писал уже 59-ю главу этой книги. Можно себе довольно ярко и ощутимо представить тот чудовищный шок, который перенес автор первого тома, когда осенью 1614 года он узнает о выходе в свет книги под названием «Второй том хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского, в котором рассказывается о третьем его выходе и который является пятой частью его приключений». За авторской подписью стояло имя лисенсиата Алонсо Фернандеса де Авельяна, а местом издания значилась «одна типография в Таррагоне».

Надо сказать, что автор этого «второго тома» «Дон Кихота» не был лишен литературных способностей и умело использовал историю идальго из Ла-Манча, изложенную Сервантесом в первой ее части для написания собственного варианта ее продолжения. В эпоху, о которой идет речь, плагиат, сочинение или продолжение успешных историй, пьес, поэм или романов, созданных другими авторами, было распространенной и обычной практикой. Даже у самого Шекспира часть сюжетов или эпизодов была заимствована с соответствующей гениальной обработкой и превращена в его бессмертные собственные произведения. Наш герой в этом отношении тоже не являлся исключением и откровенно признавался в подобных заимствованиях, как, например, в случае с его «Путешествием на Парнас», которое он написал в подражание итальянскому поэту Чезаре Капорали. Поэтому автор апокрифического второго тома «Дон Кихота» под маской лисенсиата Авельянеда, присвоив себе героев оригинала, их характеры и поведение, написал свой вариант третьей серии приключений этих персонажей, полагая, что использовал общественную собственность, а опережая самого автора оригинала, он рассчитывал, что мог сделать это лучше к собственной славе и популярности пусть даже под псевдонимом.

На протяжении более четырех сотен лет, начиная с самого Сервантеса и его современников вплоть до нашего времени, предпринималось великое множество попыток снять маску с автора под именем Авельянеда и разоблачить скрывавшегося за ней реального похитителя второго тома «Кихота». В числе подозреваемых рассматривались и такие известные литераторы, как Матео Алеман, Гильен де Кастро, Тирео де Молина, покровитель Сервантеса герцог де Сесса и, конечно же, неизбежный сам Лопе де Вега.

К ним был причислен также солдат и писатель Херонимо де Пасамонте, который вдохновил нашего героя на создание образа приговоренного к галерам Хинеса в первом томе его романа. В этой связи примечательно отметить, что этот персонаж возникнет и во втором томе «Кихота» Сервантеса в образе кукольника Маэсе Педро, театрик которого разрушает идальго из Ла-Манча. Однако, несмотря на все предпринятые попытки установить личность автора апокрифического второго тома романа, она так и осталась до сих пор тайной.

Нет необходимости говорить о том, что появление работы Авельянеды поразило и потрясло Сервантеса, особенно в то время, когда он уже проделал большую часть работы над своим вторым томом. Но самую глубокую рану замаскированный автор нанес Сервантесу своими грубейшими и низкими оскорблениями в его адрес. Его гнусные издевательства не остановились даже перед возрастом и потерянной в сражении рукой его жертвы, когда он в своем прологе опускается до того, что обвиняет автора оригинала в том, что «у него больше языков, чем рук», а уже в самом тексте книги позволяет себе грубо оскорблять жену писателя Каталину.

«А этот Мигель де Сервантес, – глумится Авельянеда, – уже такой же старый, как Замок де Сервантес, и из-за своих лет настолько недовольный, что все и каждый его раздражают, и поэтому у него так мало друзей, что когда ему хочется украсить свои книги пышными сонетами, то ему приходится их заимствовать (по его же словам) у священника Хуана в Индиях или у императора Трапезундии, поскольку в Испании, наверное, не найдется ни одного известного человека, который бы не оскорбился использованием им своего имени…»

Авельянеда третирует Сервантеса как своего заклятого врага и доходит даже до того, что обвиняет его в «нападках на собственных читателей» в прологах к «Дон Кихоту» и «Назидательным новеллам».

С ответом на эти низкие нападки герой Лепанто не заставил ждать с нетерпением ожидавшего его бурной реакции похитителя второго тома главного детища гениального писателя. Он посылает ему свой ответ уже в самом начале собственного второго тома «Кихота», но делает это взвешенно, спокойно, изящно и достойно, чем наверняка еще глубже и больнее дал почувствовать своему озлобленному врагу силу своего ответного удара на его ничем не спровоцированные оскорбления: «Боже мой! С каким же нетерпением, милейший читатель или простолюдин, ты сейчас ожидаешь этот пролог, полагая найти в нем слова мести, скандала и оскорблений по поводу второго тома «Дон Кихота», то есть того, который по слухам был задуман в Тордесильяс и родился на свет в Таррагоне! Но, по правде говоря, я не смогу на этот счет тебя удовлетворить; дело в том, что оскорбления пробуждают бешенство в самых слабых душах, но в моем случае придется сделать исключение из этого правила. Ты хочешь, чтобы я назвал его ослом, лжецом и наглецом; но мне такое даже в голову не приходит: пусть его накажет его собственный грех, пусть питается своим хлебом и пусть ему так и будет… То, что я не мог не почувствовать, так это то, что он называет меня старым и одноруким, как будто бы в моих руках была возможность остановить время…»

Что же касается самого варианта второго тома Авельянеда, то Сервантес расправился с ним удивительно находчиво и изящно путем включения уничтожающих упоминаний о нем в самом тексте собственного второго тома, обличая ложного автора в том числе в искажении самых элементарных вещей его оригинала. В порядке примера можно сослаться на некоторые из них. Так, в одной из гостиниц Дон Кихот встречается с двумя читателями книги Авельянеда, что само по себе как творческий прием явилось восхитительным новшеством в литературе. Пережив разочарование всевозможными глупостями, которые они увидели в прочитанном томе, эти двое спутников обращаются к Дон Кихоту с просьбой высказать о нем свое мнение. Идальго только пролистал книгу и сразу обнаружил в нем по крайней мере «три вещи у этого автора, которые заслуживают осуждения». Одна из них – изменение имени жены его оруженосца с «Терезы» на «Марию Гутьеррес», что вызвало бурную реакцию со стороны Санчо – а это дальнейшее развитие и усложнение упомянутого нововведения со стороны автора. Самому же мужу Терезы два читателя рассказывают, что Авельянеда его представил «обжорой и простаком… и совсем не таким, каким вы были описаны в первой части вашим хозяином». Говоря о самом себе в варианте апокрифа, Дон Кихот отмечает, что его автор послал их вместе с Санчо в Сарагосу, но что он туда не пойдет «и тем самым вытащу на весь свет эту ложь современного историка и тогда люди увидят, что я совсем не тот Дон Кихот, которым он меня представляет».

В этой связи напрашивается даже отметить, что появление апокрифа предоставило Сервантесу блестящую возможность еще раз элегантно смешать сюжет романа с реальностью другого романа, сравнить персонажи двух вариантов второго тома и, таким образом, соединить критику с самим литературным творчеством. Это оказалось удивительной, интересной и оригинальной находкой гениального автора.

Независимо от качества апокрифа его появление побудило Сервантеса ускорить работу над собственным вторым томом, которую он завершил в феврале 1615 года. Это означало, что за четыре месяца работы автор написал пятнадцать глав, посвящение графу де Лемос и великолепный пролог. После завершения рукописи автор передал ее своему обычному издателю Роблесу для принятия шагов в целях получения необходимых лицензий и разрешений, связанных с направлением работы в типографию. Эти документы были получены через два месяца вместе с привилегией на ее переиздание в течение двадцати лет на всех территориях Испанской империи. Второй том печатался в той же мадридской типографии Хуана де ла Куэста, что и первый, но готовился он там в течение шести месяцев, то есть дольше первого тома. В конце октября 1615 года Сервантес редактирует свой великолепный пролог, в котором среди прочего преподносит достойный урок наглому автору апокрифа, а 30 числа заканчивает свое посвящение своему покровителю графу де Лемос.

И вот наконец в последних числах ноября после стольких трудов, перипетий, неожиданностей и вопреки возникновению апокрифа Авельянеда на книжных полках Мадрида появилось так долго ожидавшееся продолжение первого тома приключений Рыцаря Печального Образа под названием «Вторая часть Хитроумного Рыцаря Дон Кихота Ламанчского от Мигеля де Сервантеса Сааведра, автора его первой части». Для большей убедительности своего авторства для читателей Сервантес заверяет их в том, что «вторая часть сделана тем же мастером и из того же материала, что и первая».

Подлинная вторая часть романа не только подтвердила блестящие качества первой, вышедшей в свет десять лет до этого, но и подняла их на еще более высокий уровень, обеспечив всему роману подлинный успех у читателей той эпохи, а затем и всех последующих четырех столетий. Книга была быстро переиздана в Брюсселе и Валенсии в том же 1616 году, затем на следующий год она вышла в Лиссабоне, а французские читатели могли насладиться ее чтением на своем родном языке всего годом позже. Начиная с барселонского издания 1617 г. и в последующем оба тома выходили уже вместе.

Вторая часть «Кихота» рассказывает о третьем и последнем выходе Рыцаря Печального Образа со своим верным оруженосцем Санчо Панса из своей деревни на поиски приключений в выполнении своей благородной миссии: спешить делать добро, защищать слабых, обиженных и несчастных людей везде там, где они встречаются с ними.

Своим «Дон Кихотом» Сервантес стремится сделать человека лучше и побудить его делать лучше и окружающий его мир. Это свое послание ему удалось донести до всех стран и народов, и оно продолжает действовать и сегодня.

Хотелось бы привести в порядке иллюстрации любопытный рассказ лисенсиата Маркеса Торреса, который участвовал в утверждении «Дон Кихота» Сервантеса на его напечатание, о том как уже в то время его роман был популярен во Франции: «Свидетельствую как истинную правду, что двадцать пятого февраля сего тысяча шестьсот пятнадцатого года мой господин его сиятельство дон Бернардо де Сандоваль и Рохас, архиепископ и кардинал Толедо, отправился с ответным визитом, который его Сиятельству ранее нанес Посол Франции для обсуждения дел, касавшихся бракосочетания его Принцев и Принцев Испании, и в котором принимали участие многие французские кабальеро, сопровождавшие Посла, которые, будучи как учтивыми, так и осведомленными знатоками литературы, обратились ко мне и к другим священникам моего господина кардинала с желанием узнать о тех замечательных книгах, которые были особенно популярны, и при упоминании той (второй части «Кихота»), которую я рассматривал на утверждение, и лишь услышав имя Мигеля де Сервантеса, тут же начали о нем говорить, превознося похвалы, которые имели хождение не только во Франции, но и в пограничных королевствах относительно таких его произведений как «Галатея», которую один из них знал почти всю наизусть, первая часть этой книги и «Новеллы». Их восхищения были столь высоки, что я предложил отвести их показать автора, что они восприняли с огромным интересом и желанием. Они расспрашивали меня очень подробно о его возрасте, занятии, качестве и количестве его работ. Мне пришлось сказать им, что он уже стар, служил солдатом, что он идальго и беден, на что один из них ответил мне следующими официальными словами: «И что же Испания не сделает такого человека очень богатым и поддерживаемым за счет государства?» Тогда другой из этих кабальеро с большой решительностью сказал: «Если нужда заставляет его писать, то молите бога, чтобы он никогда не сделал его богатым, для того чтобы своими работами, оставаясь бедным, он мог обогащать весь мир». Это красноречивое свидетельство значения Сервантеса для всего мира не требует других комментариев.

Бессмертный «Дон Кихот» Сервантеса стал источником вдохновения для многих поэтов, писателей, драматургов, композиторов, скульпторов и художников на разных широтах и меридианах всего мира и продолжает оставаться им в наши дни и останется таковым на все времена.

Примечательно в этой связи, например, упомянуть, что в августе 2019 года на английском языке вышел роман известного современного автора Салмана Рашди под названием «Кичотт (Quichottte)». Это произведение представляет собой пересказ сюжета книги Сервантеса с заимствованиями также из «Лолиты» Владимира Набокова, «Носорогов» Ионеску и даже «Пиноккио» применительно к условиям сегодняшней Америки. Герой романа Рашди по имени Кичотт является коммивояжером индийского происхождения с безумной страстью к американскому телевидению, сравнимой со страстным увлечением Дон Кихота рыцарскими романами. Подобно грезе Рыцаря Печального Образа он начинает верить в то, что является частью того другого мира, который находится по ту сторону телевизионного экрана, и решает покорить сердце пленительной телеведущей. Как и Дон Кихот Сервантеса, Кичотт пускается на ее поиски в сопровождении спутника по имени… Санчо. В ходе своей авантюры герой этого романа и его помощник сталкиваются с реальной картиной американской жизни при президенте Трампе с ее агрессивным расизмом, массовыми убийствами и всякого рода другими преступлениями и даже ввязываются в кризисную ситуацию с широким преднамеренным распространением опиоидов со стороны фармацевтических компаний и действующими заодно с ними врачей. Данный пример является одним из убедительных последних свидетельств того влияния, которое оказывает «Дон Кихот» Сервантеса на современных людей и литературу сегодняшнего дня.

В дополнение к его другим многочисленным достоинствам эта книга была и остается замечательным чтением. Как сказал по этому поводу сам Сервантес,

Я предоставил «Донкихотом» развлечение

Для грустных и меланхоличных душ

На любую пору и на все времена.

31. Лебединая песнь, смерть и бессмертие

Ко времени упомянутых выше событий Сервантес, получив деньги за свои пьесы-комедии и авансы за вторую часть «Кихота», в последний раз в жизни меняет место жительства в Мадриде. Вместе с женой Каталиной и прислугой Марией де Ухена он переезжает из «мрачного и старого» дома на улице Лас Уэртас в дом на соседней улице де Леон. Новое жилье было перестроено незадолго до его переезда и выглядело несколько лучше предыдущего. Сервантес расположился на его первом этаже, а второй занял хозяин дома королевский писарь Габриэль Мартинес со своей многочисленной семьей. На чердаке была голубятня с семнадцатью парами голубей, которые создавали немало птичьего гама и шума, развлекая окружающих жителей. Некоторое улучшение жилищных условий не означало, что бедность оставила его семью – она по-прежнему жила в нужде.

В этот же период во Франции вышли во французском переводе «Назидательные новеллы», а в Испании некоторые из них были приняты с неровным успехом к постановкам. Однако лишь отдельные из этих постановок принесли совсем небольшой доход их автору.

После триумфального выхода в свет второго тома «Дон Кихота» в декабре 1615 года Сервантес отпраздновал свое последнее Рождество и мог подвести итоги уходившего последнего года своей жизни. Этот год был отмечен его многочисленными хлопотами с издателями, книготорговцами и цензорами, то есть чисто писательскими заботами. Его самочувствие постепенно ухудшалось, и, предчувствуя завершение своего земного пути, Сервантес с еще большим старанием, но с некоторыми ограничениями по состоянию здоровья выполнял свои обязанности как активный член «Братства рабов святейшего причастия». Ряды окружавших его людей постепенно редеют. Его любимая племянница Констанса отделяется от семьи и устраивает свое собственное жилье на улице Баньо, но не порывает с ней связи, хотя теперь они видятся все реже и реже. В противоположность ей дочь Сервантеса Изабель прекращает с отцом все отношения. Даже с большей агрессивностью, чем раньше, она продолжает преследовать своего бывшего любовника и отца ее покойной дочери Урбино судебными разбирательствами за неуплату части обещанного им приданого. Под руководством своего мужа в августе 1614 года ей удается добиться его тюремного заключения до завершения обещанных выплат. Однако с учетом высокого положения Урбино на должности бывшего секретаря герцога Савойского пребывание в тюремном заключении ему было заменено на домашний арест с условием, что он будет отменен только после погашения обещанной выплаты долга.

Узнав об этой истории, Сервантес был очень расстроен поведением дочери, но, не имея средств, не мог оказать помощь Урбино. Испытывая горечь от случившегося и ухудшения здоровья в условиях растущего одиночества, наш герой отдает свои последние силы литературному творчеству, работая над книгой, которую он обещал в посвящении графу де Лемос и читателям в прологе ко второму тому «Кихота». Эта книга получила название «Странствия Персилеса и Сихисмунды». Над этой книгой автор трудился в течение многих лет с неизбежными перерывами на другие свои работы, которые выходили за эти годы, то есть со времени опубликования первого тома «Дон Кихота».

Сервантес считал «Персилеса» своей самой важной книгой, о чем он прямо говорил в посвящении графу де Лемос во второй части «Кихота»: «На этом я прощаюсь, предлагая Вашему Превосходительству “Странствия Персилеса и Сихисмунды” – книгу, которую собираюсь закончить через четыре месяца, Deo volente; она должна стать или самой плохой, или самой лучшей из всех, что были написаны на нашем языке, то есть хочу сказать в жанре развлечения; отмечу, что сожалею, сказав «самой плохой», поскольку, по мнению моих друзей, она должна достигнуть крайней возможной степени хорошей». Завершение этой работы заняло вместо четырех целых восемь месяцев, то есть почти столько, сколько автору оставалось прожить. Он посвятил книгу снова графу де Лемос, успев это сделать всего за четыре дня до смерти. Следуя его воле, жена писателя Каталина передала рукопись издателю Вильярроэлю, который выпустил ее в свет в январе 1617 года, то есть примерно восемь месяцев спустя после похорон ее автора.

Это последнее произведение нашего героя обычно расценивается как несколько загадочное отклонение в развитии гения Сервантеса. Оно относится к жанру так называемых греческих, или византийских, произведений III века, и сам ее автор признавал, что он написал данный роман в подражание Гелиодору и даже «осмеливаясь посоревноваться с Гелиодором» – автором «Эфиопской истории», которую Сервантес взял в качестве образца для «Персилеса». Эта старая работа представляла собой классический, по правилам написанный рыцарский роман, которому автор «Кихота» решил следовать как идеалу этого жанра и который он частично высмеивал в сюжете об идальго из Ла-Манча. В отличие от Гелиодора, по мнению специалистов, Сервантес придал своему пространному роману аллегорический и глубоко религиозный характер. Он описывает в нем удивительное и очень длительное паломничество двух главных героев и их сопровождения из северных краев Европы через многие страны в Рим в целях поиска не философской истины, как это происходит в «Дон Кихоте», а высшей истины католической веры. Поставив точку в судьбе рыцарских романов «Кихотом», Сервантес почему-то решил его возродить своим «Персилесом».

Такой подход, как представляется, вполне соответствовал общему крайне серьезному увлечению автора в последние годы жизни религией, дело которой он тогда рассматривал как высшее назначение человека. Однако, подчиняя свой талант службе лишь одного выбранного им дела, он противоречил своему собственному основополагающему критерию универсальности для обеспечения ценности и привлекательности художественного произведения, что он столь мастерски продемонстрировал в гениальном «Дон Кихоте». Кроме этого, помещая своих героев на тропе паломничества в самые разные и неизвестные ему страны, Сервантес отступает и от своего другого важнейшего постулата – соблюдения правдоподобности в описываемых картинах.

Несмотря на внешние атрибуты, связи между главными героями романа выглядят далеко не убедительными. Оба эти персонажа отправляются в далекий и опасный путь под псевдонимами Персилес для Периандра и Сихисмунды для его невесты Ауристелы. Они почему-то скрывают свои истинные отношения, притворяясь братом и сестрой. Автор посылает на их долю многочисленные опасные приключения в виде кораблекрушений, похищений, заключений в тюрьму, невероятных авантюр, встреч и неожиданностей, которые перенасыщают повествование действием, но при этом оставляют читателя равнодушным к происходящему, ввиду какой-то бесцельности всего нагромождения разных будто вовсе ненужных для смысла произведения и утомительных для восприятия событий.

Данный роман оказался вначале успешным. В год своего появления он издавался в Испании пять раз и получил хороший прием во Франции. Специалисты объясняют этот успех ностальгией целого крута читателей, еще увлекавшихся рыцарскими романами в былое время, «возвращением» к этому жанру в книге Сервантеса о «Странствиях Персилеса и Сихисмунды». Этот аргумент убедительно подкрепляется тем фактом, что всего тридцать лет спустя после ее первой публикации она практически совершенно ушла в литературное небытие.

Сам писатель не увидел это свое произведение в напечатанном виде. Его уход из жизни не позволил ему завершить и несколько работ, которые он собирался написать. Среди них оказались вторая часть «Галатеи», пьеса «Очевидный обман», новелла «Известный Бернардо» и еще один сборник коротких рассказов под названием «Недели сада». До нас не дошла ни одна рукопись созданных Сервантесом многочисленных произведений, а часть из них была просто потеряна.

В последние недели жизни Сервантес решил выйти из «Братства рабов святейшего причастия», которое в то время обрело модную популярность в кругах аристократов, и по примеру своих сестер перешел в Третейский орден францисканцев, в котором уже около трех лет состояла послушницей его жена Каталина. 2 апреля он произнес свои последние молитвы у себя в доме, так как здоровье уже не позволяло ему дойти до ближайшей церкви. Великолепный пролог Сервантеса к «Персилесу», явившийся своего рода завещанием великого писателя, наполнен удивительно трогательными и красивыми словами, которые не могут оставить равнодушным ни одного человека. «Придет возможно время, – говорит он среди прочего, – когда, воссоединив эту разорванную нить, оно скажет, чего у меня не хватало и что было полезным. Прощайте и спасибо! Прощай остроумие! Прощайте веселые друзья; я ухожу, умирая и желая увидеть вас вскоре радостными в другой жизни!»

Совершенно очевидно, что, составляя эти строки 20 апреля 1616 года, великий Сервантес знал, что его конец уже близок. Водянка, от которой он страдал, и неутолимая жажда, которую он постоянно испытывал, были симптомами диабета и цирроза печени – болезней, изводивших его уже в течение ряда лет и с которыми тогда не справлялись врачи. Два дня до этого лиценциат Франсиско Лопес, занимавшийся сбором милостыней в монастыре Третейского ордена францисканцев, навестил его дома и совершил последнее причастие. На следующий день писатель еще раз собрался с силами, чтобы написать свое посвящение графу де Лемос для «Персилеса», говоря среди прочего: «Мне бы хотелось, чтобы те старые строки, столь популярные в свое время и начинающиеся словами: “Нога уже поставлена в стремя” – не были бы столь вещими в моем послании, поскольку почти теми же словами я могу начать говорить так:

Нога уже поставлена в стремя

В тревоге перед смертью,

Об этом пишу тебе, мой господин.

Вчера я получил последнее причастие, а сегодня пишу это письмо. Времени не остается, тревоги растут, а надежды тают, и при всем этом жизнь моя продолжается на желании жить, и мне хотелось бы положить ей конец, целуя ноги Вашего Превосходительства; и чтобы мое желание видеть добрые деяния Вашего Превосходительства в Испании было столь большим, что оно могло бы вернуть мне жизнь снова. Но уж если постановлено, что я ее должен потерять, то пусть сбудется воля небес и пусть об этом желании станет известно Вашему Превосходительству…»

20 апреля, во вторник Сервантес на одном дыхании продиктовал свой пролог к «Персилесу» и завершил его словами, обращенными к читателю: «Моя жизнь заканчивается, и с отсчетом срока работы моего пульса, который самое позднее должен остановиться в это воскресенье, подойдет к концу моя жизнь…».

Это были те последние слова, которые нам оставил Сервантес. Его пульс остановился 22 апреля 1616 года всего через несколько дней после смерти гениального Шекспира. На следующий день в субботу 23 апреля Мигель де Сервантес Сааведра был похоронен в соответствии с ритуалом Третейского ордена францисканцев с открытым лицом и в монашеском одеянии из грубой ткани. Согласно тогдашним обычаям в книгах его прихода при церкви Святого Себастьяна была произведена соответствующая запись, зарегистрировавшая дату смерти по дате погребения усопшего.

Вслед за Сервантесом постепенно ушли из жизни остававшиеся после его смерти члены их семьи: в 1622 году умерла любимая племянница Сервантеса Констанса; через несколько лет вслед за ней покинет этот мир его сестра монахиня Луиса в ее монастыре в Алкале; десять лет спустя после кончины Мигеля около его останков будет похоронена его жена Каталина; его дочь Изабель доживет до 1652 года и умрет в Мадриде, не оставив после себя наследников. На этом род Сервантесов остановится без продолжения.

Завещание писателя было потеряно, а место его захоронения в конце XVII века исчезло в ходе перестройки монастыря, где он был предан земле. По соседству с предполагаемой могилой нашего героя сейчас помещена каменная доска, напоминающая посетителям об этом факте.

* * *

Мигель Сервантес прожил трудную и тяжелую жизнь, почти все время пребывая в бедности или большой нужде. Его земной путь оказался полон многих неожиданностей, а целый ряд его этапов и событий остался для нас покрытым тайной времени. Но, уходя из жизни, он оставил всем странам и народам свои восхитительные произведения, которые вот уже более четырехсот лет силой своего искусства учат всех людей добру и справедливости, доставляя эстетическое удовольствие всем, кто соприкасается с ними. Его щедрый гений будет и впредь обогащать новые поколения его читателей, делая их собственную жизнь более интересной и полезной.

Творческая жизнь Сервантеса была постоянным поиском собственного пути в литературе путем проб и ошибок, но всегда в союзе с неистребимой верой в свои силы и способности, что в конечном счете позволило его гению ярко и неповторимо проявить себя в его лучших творениях, по достоинству оцененных всем человечеством, которому он теперь полностью принадлежит. Его особенно занимала проблема соотношения реальности и литературы, которую он пытался решать, пробуя себя в разных художественных жанрах. Он начал свое творчество с поэзии, пьес и комедий, а также пасторального романа. В эпоху писателя это были самые утвержденные литературные жанры, через которые и через подражание их крупнейшим представителям стартовала творческая жизнь начинавших авторов. Когда Сервантес уверовал в свои собственные идеи и созидательные способности, он встал не на путь смещения успешных лидеров в привычных жанрах, а дерзнул пробовать свои собственные направления в литературе.

Среди прочего Сервантес направил свое авторское перо против абсурдности, искусственности и никчемности столь широко распространенных тогда рыцарских романов и в результате создал совершенно новый тип романа, который стал современным романом и остается до сих пор самым популярным прозаическим жанром. Сервантесу принадлежит также и другая творческая пальма первенства – на его счастливую литературную долю выпала честь стать создателем испанского психологического короткого рассказа. Его последнее произведение, которое сам он считал лучшим из всех в своем творчестве, представляет собой широкую панораму аллегории католической веры, которую, однако, читательская аудитория вскоре предала литературному забвению как посвященную всего лишь одной и очень узкой религиозной проблеме с целым рядом неудачных приемов, которые нарушали собственные литературные постулаты автора, с таким блестящим успехом примененные им в его лучших работах. Именно они и стали его бессмертными творениями, достигнув вершины не только испанской, но и мировой литературы.

Сервантес ушел из жизни в то время, когда Испания медленно, но непреложно продолжала терять свои позиции как мировая держава при дальнейшем ослаблении ее экономики и финансов, а также ощутимом ухудшении жизни основного населения страны. Истощенная бесконечными кровопролитными войнами, она, казалось, потеряла связь с реальностью, отказываясь принимать исторические факты и ожидая какого-то чуда, которое одним мановением магического жезла могло бы остановить ее сползание к роковой черте дезинтеграции ее былых достижений и завоеваний и вызвать новую лучшую жизнь.

Правителям Испании во главе с ее постоянно деградирующими королями так и не удастся этого дождаться. Испания, которую Сервантес оставил, уходя из жизни в бедности и нужде, была лучше, богаче и сильнее, чем та, которая уже готовилась занять ее место. Его страну ожидали новые разорительные войны и унижения на международной арене сначала с потерей отдельных территорий, а затем и с распадом всей империи. Ей было суждено пережить оккупацию Наполеона, новые потери заморских владений, ликвидацию монархии, разорительную и жестокую гражданскую войну, фашистскую диктатуру и реставрацию монархии, но уже при системе парламентской демократии. Однако гений Мигеля де Сервантеса Сааведра прошел через все исторические перипетии его любимой Испании, оставаясь ее уникальной гордостью и культурным богатством всего человечества.

Content

Тимур Дмитричев
Расшифрованный Сервантес: необыкновенная жизнь автора «Дон Кихота»

1. Древняя Родина Сервантеса

2. Испания, в которой родился и жил Сервантес

3. Рождение, семья, происхождение

4. Начало перемещений по стране: Вальядолид — Кордоба – Кабра – Севилья

5. Городская жизнь Сервантесов

6. Школа и учеба

7. Мадрид и начало взрослой жизни

8. Таинственная схватка Сервантеса на шпагах и его бегство из Испании

9. Пребывание в Риме

10. Историческая битва при Лепанто и героическое участие в ней Сервантеса

11. Тунисское фиаско

12. Алжирский пленник

13. Радости и восторги, разочарования и трудности возвращения

14. «Галатея» – первый роман Сервантеса

15. Первые театральные опыты Сервантеса

16. Любовная авантюра и загадочный брак героя Лепанто

17. Жизнь и перипетии в Андалузии

18. В Мадридском котле

19 Прощай, Севилья

20. В новой столице

21. «Дон Кихот» выходит в свет

22. Мистерия со смертельным исходом и снова тюрьма…

23. Перед возвращением в Мадрид

24. И снова, и окончательно Мадрид

25. Преступное изгнание целого народа

26. Новые тяжелые испытания и годы интенсивного творчества

27. «Назидательные новеллы» и снова триумф

28. «Путешествие на Парнас»

29. Продолжение мечты о театре: интермедии

30. Второй том… Апокрифический и подлинный «Дон Кихот»

31. Лебединая песнь, смерть и бессмертие