Литературное приложение «МФ» №02, март 2011

Аше Гарридо http://garrido-a.livejournal.com

Хайле

От редакции: Трогательный, грустный и удивительно человечный рассказ о любви. Да, противозаконной. Но это как раз — для любви-то! — совершенно неважно. Ибо когда она есть — ни нормативные акты, ни суеверия ничего не значат.

Не знаю, где Хайле гульнул и с кем. И толку было бы знать? За ним водилось. Когда-нибудь этим и должно было кончиться. Есть вещи, которые происходят однажды и навсегда, то, что называют необратимыми процессами. Обвал начинается с одного камешка, Шалтай-Болтай, расплескавшись, не вернётся в скорлупу — и другие столь же общеизвестные примеры. Вот нечто из этого ряда случилось и с Хайле. С той минуты он начал умирать.

Не говорите мне, что все мы начинаем умирать с той минуты, как родились. Вы же понимаете, что речь идёт не об этом. Когда всеобщее обязательное среднее умирание принимает облик какой-то одной определённой болезни, от которой нет лекарств и не бывает случаев чудесного исцеления, — вот тогда-то и становится страшно.

Я знаю. Мне как-то ставили диагноз. Другой, не тот, что у Хайле. Просто болезнь крови. Потом анализы оказались отрицательными, в общем, пронесло. Но тех дней, что мы ждали результата, — мне хватило.

У Хайле в запасе было несколько лет кошмара. И он не хотел делить его со мной. Умник. Сначала он разыграл несколько прелестных сцен в духе «прошла любовь». Потом стал донимать меня больше обычного. Он-то знал, как вывести меня из себя. Несколько раз, признаю, ему удалось… Но, простите, даже такое тугодумное существо, как я, рано или поздно начнет задумываться, наблюдать и делать выводы. У Хайле плохо получалось изображать из себя дерьмо. Да, он слегка без башни, слегка эгоист, слегка самовлюблён. Не больше, чем любой из большинства. Но и статистика здесь ни при чём. Какие наблюдения, какие выводы? Мы просто любили друг друга. И что при этом можно друг от друга скрыть?

Пришлось прижать его к стенке и поговорить начистоту. Тут он во всём и признался, то есть не во всём, потому что мне удалось заткнуть ему пасть — не нужны нам были подробности. Может быть, наоборот, может быть, ему надо было выговориться. Но было ещё достаточно тем для этого, а вот подробности… Ни к чему. Без подробностей всё выглядело почти мифологически, обретало черты древнегреческого рока. И почему-то мне казалось, что для него — тоже.

В общем, он сказал мне, что у него эта болезнь.

Честно? Вот вам честно: да, мне стало страшно в первую очередь за себя. Хайле это понял, конечно, или даже предвидел, потому что тут же стал просить прощения и уверять, что, как только узнал, так сразу… Ну правильно: последнее время то у него работа, то устал, то голова болит, то мы скандалим так, что не то чтобы прикоснуться — смотреть на него тошно. Умеет он сказануть такое — хоть душ принимай. А! Вот ещё одно. Он всегда умел такое подумать, сам признавался, но вслух вылепить — ни-ни. А в последнее время разошёлся. Это меня и насторожило. Не сразу, конечно, я же говорю, сначала он меня так доставал, вынимал, извлекал, что после всего, когда мы объяснились и поутихли, пришлось срочно заняться ремонтом дверей во всём доме. Есть у меня такая слабость: чуть что — дверям достаётся. Мне нравится этот грохот, штукатурка, сыплющаяся с потолка, скрип и скрежет выворачиваемых петель и косяков. Очень успокаивает.

Поговорили, значит.

«Я принёс в дом смерть».

«Погоди ещё».

Ну, так и вышло: ничего у меня не оказалось. Делали, конечно, и контрольные, и не один раз. Так ничего у меня и не оказалось.

Всё это, собственно, можно было бы и не рассказывать, потому что ничего важного в подробностях нет. Можно было сказать всего две вещи: мы любили друг друга — и он умер.

Да, и ещё то, что у нас было много времени.

Однажды он сказал мне: «Ниэсс, почему ты не говоришь об этом? Это ведь можно сделать. Деньги у нас есть. Кой тратить их на лекарства, если от смерти лекарства всё равно нет?»

«Это ведь будешь не ты».

«Совсем чуть-чуть не я».

«Дружочек, этих кукол делают сам знаешь зачем, а ты…»

«Есть ведь очень дорогие модели с очень большим объёмом памяти и восприятия. У нас хватит. Что мне нужно? Приличные похороны? Можешь выкинуть меня на свалку. Когда я сдохну, честное слово, мне будет всё равно. Веришь? А у тебя буду ещё раз я».

Да, это было возможно. И нам повез ло к тому же: как раз тогда обнаружили и завезли пластиночки с Мемория, эти маленькие лепесточки, не больше ногтя, невесомые, готовые упорхнуть от малейшего сквозняка, розоватые, отливающие перламутром, и сквозь него — полупрозрачные.

Надо было только подышать на них и приложить к вискам, и они усердно занимались своим делом — вынимали душу, как говорил Хайле. Но душу они, конечно, не вынимали. Только копировали. До сих пор неизвестно, зачем они это делают и что им, собственно, нужно. Но после возни с громоздкой и капризной аппаратурой того же назначения пластиночки показались просто подарком. И производство андроидов расцвело, как никогда. Никто и не ставил своей целью копировать душу полностью, только набор необходимых рефлексов и реакций, и побоку всякие комплексы и синдромы: на это право имеют только настоящие люди, верно? А поганым роботам они ни к чему.

Вот об этом и была речь. Что Хайле будет не совсем Хайле, то есть совсем не Хайле, а как бы игрушка, похожая на него внешне (это достигалось элементарно) и способная развлекать меня. Дело ещё вот в чём: на практике обнаружилось, что, вопреки фантастической литературе прошлого, человек не может устанавливать человеческие взаимоотношения с андроидом. Максимум — ну, вы сами понимаете… Что-то такое в них есть, что, даже если ты не знаешь заранее, то всё равно чувствуешь, что перед тобой подделка под человека. Они настолько чужие, что, чем больше сходства, тем более отталкивающее впечатление они производят. А вот пользоваться ими во вполне определённых целях это не мешает. Этого, собственно, никто толком не понимает, что бы там ни писали психологи. Пока ты не пытаешься принять андроида за человека, всё обстоит прекрасно. Но не более того.

И вот он предлагал мне сделать такое вместо него.

Невозможно было даже представить. Но он вбил себе в голову, что это меня утешит. Пришлось потратить горову гору денег на то, чтобы добыть пластиночки (их не пускали в продажу, по крайней мере частным лицам), контейнер для пластиночек и прочее. Хайле всё беспокоился, что записи могут испортиться или ещё что. И мы покупали всё новые и новые контейнеры с девственно чистыми меморианскими пластиночками, дышали на них и прикладывали к вискам Хайле, в конце концов казалось, что он всегда и был таким — с двумя слюдяными бликами на висках.

Ещё мы перечитали тонны специальной литературы, посвящённой этому вопросу. И авторов прошлого века: Брэдбери, Шекли, Саймака, Филипа Дика и других. Кларка, конечно, с его космонитами. У нас была постоянная тема для приколов: «Когда я буду андроидом».

«Это будешь не ты».

«Совсем чуть-чуть не я».

«Неправда».

«Не спорь со мной».

У меня не поворачивался язык сказать это по-другому. Не то, что это будешь не ты, а то, что тебя-то уже не будет. На самом деле. Ты умрёшь по-настоящему. Может быть, я утешусь с этой куклой, муляжем (нет, не верю и не хочу). Но тебя не будет. Для тебя всё кончится с твоей смертью.

Повторяю: у меня и в мыслях не было осуществлять его безумную затею. Но надо же было его как-то успокоить. Он чувствовал себя последней скотиной из-за своего, как он это называл, предательства.

«Я бросаю тебя и ухожу, и всё горе останется тебе. А мне — только немного побояться. Ну, ещё, конечно, умирать, но это кончится и всё, а для тебя тогда-то и начнётся. Надо было тебе со мной связываться?»

Нет, он не был ангелочком. Он мог такое залепить… Но не об этом сейчас речь. О том, что он понимал: что я буду делать без него? С ним бы то же самое было, если бы нам поменяться местами, поэтому он всё и понимал. Что тут понимать?

В общем, однажды он умер.

А пластиночки остались. Вы думаете, мне долго пришлось колебаться? Ни минуты. Просто невозможно жить, если Хайле нет. Так невозможно, что и думать нечего пытаться. Умереть? Может быть. Но если Хайле — вот он, пусть даже не весь, не настоящий, пусть даже… пусть всё, что угодно, вот он, заключённый в маленькие чёрные контейнеры, и никто, кроме меня, не вызволит его оттуда?

Денег у нас, и правда, было много. Четырёхмерные картины Хайле продавались очень прилично, и последнее время, пока мог, он работал, как одержимый. С двойной, так сказать, целью: сделать всё, на что уже никогда не будет времени, и обеспечить своё дальнейшее существование. «Где твоя логика? Или дальнейшее существование — или не будет времени. Что-нибудь одно», — «Ты ничего не понимаешь», — ответил он. —

«Вдруг рисовать я и не смогу?» Он сам тоже ничего не понимал. «Это будешь не ты». —

«Совсем чуть-чуть не я». Где та мера?

У меня тоже было очень много денег. Почти все они ушли на то, чтобы найти

подходящую фирму, которая взялась бы за наш заказ. Тогда уже пошли слухи о грядущих запретах, слишком приближённые к человеку модели стали снимать с производства, а для частных лиц перестали изготавливать полнофункциональных андроидов, если вы понимаете, что я имею в виду. Спрос на них был большой: делай, что хочешь, и никакой ответственности.

Но мы ещё успели. Записей, сделанных нами, хватало с избытком. Поэтому неиспользованные пластиночки были схоронены в нашем саду под одним из живых деревьев. А остальные пошли в ход. Вот тут и вылезло: мне показалось невозможным наделять куклу памятью о болезни. Это было таким глубоко личным, только нашим, принадлежало только мне и настоящему Хайле. Мы пережили это вместе и никто больше не мог разделить с нами те страдания. Они были теперь дороже всего. Поэтому всё, что касалось болезни и смерти, было стёрто.

А с другой стороны, мне не нравилось, что Хайле мог догадаться, что он — не настоящий. Поэтому их инженерам пришлось потрудиться, а мне раскошелиться, но — вы не поверите! — у Хайле был даже пищеварительный тракт, правда, очень примитивный, и пищу надо было предварительно сдабривать некоторыми ферментами. Но мы заранее придумали болезнь желудка. Зато в туалет он ходил по-настоящему. Ни один андроид этого не делал. Но ведь нельзя было, чтобы он понял, правда?

Так кем он всё-таки должен был стать? Мне не хотелось делиться с ним нашей с Хайле болью, но в то же время нельзя было допустить, чтобы он усомнился в том, что он и есть самый настоящий Хайле.

«Кукла», — назывался он. «Хайле», — назывался он. Никакой логики.

Это был незарегистрированный андроид без номера и психо-техно-паспорта.

Мне привезли его в мебельной упаковке. Сначала мне показали его на складе готовой продукции и предложили, как они всегда поступают с незарегистрированными заказами, оживить его и доставить по адресу своим ходом (конечно, в сопровождении специалиста). Нет, нет и нет.

Тогда, ещё не активированного, его привезли домой в мебельном ящике. По моей просьбе настроили на медленную активацию, аналогичную пробуждению от сна. Ещё раз показали аварийную кнопку и проинструктировали, как ей воспользоваться.

И оставили мне его, спящего на нашей постели. Надо было надеть на него пижаму (ту, которую он сам выбрал для этого) и уложить его так, как он обычно спит: почти на животе, но ещё на боку, одно колено под себя, вторая нога вытянута, рука обнимает подушку, другая вольно брошена перед собой. Во время этого одевания и перекладывания он теплел под моими руками, между волос на лбу выступил слабый пот. В какой-то момент мне захотелось остановить всё это. Надо было просто прижать маленький желвачок под кожей выше локтя. Эта кукла не имела права оживать, не имела права быть такой похожей на Хайле, не смела обманывать меня. Подтянуть рукав, нащупать пальцами уплотнение…

Этот… не знаю, кем он был для меня в ту минуту. Монстр Франкенштейна. Хуже. В общем, он дёрнулся, как от щекотки, приоткрыл туманные, сонные глаза и сварливо заявил:

— Тебе бы только одно. Может человек раз в жизни выспаться?

Кто спал до утра, кто и плакал. Правда. А утром мне стало наплевать на всё, понимаете? На всё.

Потому что это был Хайле. Умница, вредина, сексуальный маньяк, стерва, каких мало, и потом потребовал кофе в постель, и конечно, сначала ему было слишком горячо, а потом сразу стало холодно, и сначала было не сладко, потом — «а всю сахарницу нельзя было высыпать?» Мы поругались. Двери грохали по всему дому, потому что этот тип таскался за мной хвостом и не давал остыть страстям, как он это любит и умеет: ты уходишь, а он тебе в спину, и остаётся рвануть дверь, рявкнуть в ответ и грохнуть ею из всех сил, иначе, не ровен час, достанется кому-то другому.

Но уже было ясно, что эту тварюгу ненаглядную я буду любить, холить и лелеять, чего бы это мне ни стоило.

Только за обедом он вдруг спросил:

— Ниэсс, а что было вчера?

— Как?

— Что было вчера? Я не помню.

— То же, что позавчера. То же, что сегодня. Кое-как мы съехали с этой темы, не без новой порции уязвлений с его стороны. Всё было по плану. Конечно, он не мог со временем не обратить внимания на некоторые странности, но у нас была подготовлена версия, к которой, ради вящей убедительности, надо было подходить постепенно. У него были небольшие размытости в памяти, но всё списывалось на последствия автокатастрофы, в которой он якобы пострадал, отсюда же и болезнь желудка.

Вот так и пошло-поехало. Наш маленький дом-ностальжи из натурального дерева густо, медово наполнился счастьем. Оно было настолько в порядке вещей, что мы переставали его замечать. Словом, всё было, как раньше. Даже ругань — куда ж без неё? Наверно, мы нарочно время от времени устраивали себе эти гонки, нарочно и понарошку, чтобы на самом деле такого не было. На самом деле такого и не бывало. Поймите правильно, всё было всерьёз, до собирания вещей и, как уже упоминалось, хлопанья дверями (отдельным пунктом). Спустя какое-то время начиналось кружение по дому с неявной целью случайно встретиться, попереглядываться, повздыхать — и с этого, как правило, начинался хэппи-энд.

Однажды он ворвался в мой кабинет с воплем:

— Что это, Ниэсс? Я сошёл с ума?

В его руке трепыхался листок бумаги, исписанный его собственным — моего Хайле — почерком:

Тебя моим ожогом жжёт и бьёт моим ознобом.

Я умираю третий год, и мы устали оба.

Я верил: проще и нежней мы станем на прощанье,

бесценных предпоследних дней прозрачное звучанье

не исказит ни окрик злой, ни раздражённый шёпот.

Двуручной ржавою пилой нам стал последний опыт.

И наболевшись, чувства спят, как нарыдавшись — дети.

Я говорил, что без тебя не стану жить на свете.

И я тебя не обманул. Но смерти ожиданьем

я разделил одну вину — на два страданья.

И скоро кончится одно с моим последним сроком.

Тебя не обманул я, но — но предал ненароком.

И вот, за то, что буду жив и виноват недолго,

я стал капризен, зол и лжив, но, знаешь, — ненадолго.

И будешь ты уже не мной когда-нибудь утешен.

Но, покидая путь земной, я снова стану нежен.

И мы тогда не вспомним слов, но вместе мы заплачем.

Поверь, что всё ещё любовь, и не иначе.

— Что это, Ниэсс? Я не помню, откуда это. Я никогда не читал этого. Что это? Это же мой почерк, правда, Ниэсс?

Мне нечего было ответить, но ответить было необходимо. Спасла версия.

— Дружочек, мне не хотелось тебе говорить… Мы ехали в Тампу и так получилось… Автокатастрофа. Мне — ничего, но ты же сидел рядом, а место рядом с водителем — самое опасное, ты же знаешь… У тебя было сильное сотрясение.

Получилось.

Самое странное, что никакого раздвоения в моём отношении к нему не произошло. Он стоял с этим листком, написанным другим человеком, то есть, чёрт, просто человеком, настоящим Хайле — и в то же время он и был тем самым Хайле, который написал и спрятал в библиотеке эти стихи, зачем, уж не знаю. Мне как раз его и хотелось об этом спросить, того, кто стоял передо мной, хотя ясно было, что он этого знать не может.

Может быть, со временем он понял бы больше. Может быть, он понял бы всё. Но пока обошлось. И мы жили, не заглядывая вперёд, ни я, ни он, потому что нам было и так хорошо, и здесь, то есть сейчас.

Тут грянул запрет. Конечно, все средства массовой информации только об этом и вопили. Одни раздували грязные истории о сексуальной эксплуатации моделей с высокоразвитой психикой как у частных владельцев, так и в сети публичных домов, другие настаивали, что такое решение и не решение вовсе, что, раз уж выпустили джинна из бутылки, надо же понимать, что обратно его не загонишь, и лучше запретить производство андроидов вообще / только высокоразвитых моделей / только примитивных моделей / дать высокоразвитым гражданские права / демонтировать всех к такой-то матери / производить только примитивные модели. Обо всём этом дискутировали и раньше. Но только теперь эти проблемы попали в поле зрения Хайле. Сначала он фыркал: не знают уже, чем заняться. Потом завяз. С удивлением обнаружил массу литературы по теме в библиотеке.

— Умеют некоторые собирать хлам! Когда и откуда это всё взялось?

В общем, мы по-новой перечитали Брэдбери и Шекли, Саймака и Дика. И, конечно, Кларка с его космонитами. Там есть одна сцена. Главный герой с андроидом находятся в столовой и для конспирации андроиду приходится сделать вид, что он ест. После андроид объясняет, что у него внутри есть такое приспособление, которое упаковывает абсолютно неповреждённую и стерильную пищу, и предлагает напарнику подкрепиться, если он голоден. Хайле скорчил такую рожу…

В общем, мы всё это перечитали. Только теперь рядом со мной сидел самый настоящий андроид, оказавшийся к тому же вне закона. Ещё то чтение на такой случай, скажу я вам. И андроид не подозревает о том, что все трагические ситуации, выдуманные сто лет назад, непосредственно касаются его. Андроид, который уверен в том, что он — человек. Самый настоящий счастливый человек. Такой же, как я.

За ним пришли около полудня. Он заканчивал свою новую картину: «Выброшенные бурей на неизвестный берег». Там были изображены мы. Он не мог ничего знать, но он был — Хайле, и он всё чувствовал.

Представить себе только, что сейчас ему скажут, что он — всего лишь подделка, робот, двойник, муляж возлюбленного… Заберут на демонтаж, повезут на склад, где сотни таких, как он. Не таких. Он — Хайле, мой живой Хайле, настоящий, любящий, уверенный в том, что он и есть единственный он.

Мне позволили это сделать. У меня давно был приготовлен подарок к его дню рожденья — браслет из золотистых камешков с Пресьосы. Он всегда любил блестящие цацки. Наверху, в его мастерской, его рука доверчиво протянулась ко мне, и он закрыл глаза. Но мне хотелось еще увидеть, в последний раз, эти серые, самые серые в мире…

— Хайле…

Он вытянул руку, любуясь камнями. Взять ласково, выше локтя, и чуть надавить, увидеть удивление в его самых серых в мире глазах — и прижать сильнее. Всё.

Три года спустя дверь со скрипом отворилась, впуская меня в мой — теперь уже только мой — дом-ностальжи из натурального дерева. Давно не топтанные половицы скрипели, как старые девы. Не знаю, зачем было жить. По инерции, наверно. Или затем, чтобы по полной оплакать теперь уже смерть. Да, под магнолией покоились контейнеры с пластиночками, но не было уже фирмы, которая взялась бы за наш заказ.

Дом остался за мной, и счета в банке, и акции Спейс Транс выросли значительно, но не было никого, кто решился бы произвести незарегистрированного андроида с расширенной памятью, высоким уровнем сознания и восприятия, полнофункционального и т. д. Всё. Теперь их место было в космосе, на вредных для людей производствах, для которых их производили со специфическими характеристиками, повышенной резистентностью к неблагоприятным факторам, без комплексов и синдромов, а также без гражданских прав.

В доме всё заросло пылью и пустотой. Наверху под крышей перебегали лёгкие шорохи. Мыши. Ну, пусть. Что с того? Какая разница? Натуральные мыши в доме из натурального дерева. Мне нечего было делать в спальне, кабинете, библиотеке и его мастерской. Там ещё стоял мольберт с «Выброшенными бурей», где мы лежали на чёрном песке неведомого берега, опутанные багровыми водорослями, едва дотягиваясь друг до друга, сцепив пальцы. Ещё вдвоём.

На кухне автомат соорудил мне ужин без затей — линия доставки продуктов активизировалась автоматически, как только закончился срок гражданской изоляции, как это теперь называлось. Даже виски — а вот этого удовольствия мне не перепадало в течение трёх лет.

С полным стаканом в руке сидеть при свете вечереющего окна и камина, в котором над симуляцией дров плясало невзаправдашнее пламя.

Это был наш дом. Он всегда был только наш, мы выбрали проект и купили его вместе, ещё до той истории, до болезни. Хайле нарисовал цветущий магнолиевый сад, и точно такой мы устроили на нашем участке, и даже несколько деревьев были подлинные и цвели на две недели раньше остальных, мы специально так заказали. Мы дожидались цветения настоящих магнолий и устраивали праздник на двоих под белыми звёздами распустившихся восковых, фарфоровых цветов.

А теперь этот дом был мой.

По-настоящему меня все эти годы утешало только одно: на этот раз он не заметил, как умер. Хорошо. Думаю, первого раза ему хватило с лихвой.

Дождь наконец собрался, широкие листья магнолий задрожали, покрылись лаковым блеском, с них скатывались струи и били в подоконник (специальный заказ, в отличие от нынешних, он не поглощал стук капель, наоборот, озвончал его), в жёлтые плиты дорожки (дорога, мощёная жёлтым кирпичом, волшебник страны Оз). Потом он утих, в тучах немного поворчало, но гроза не решилась.

Всё стихло. Даже на чердаке (у нас в доме был настоящий чердак) перестали возиться. Темнело.

Смутное движение между ветвей и сумерек застало врасплох. Как привидение — тёмная напряжённая фигура и белое лицо с закушенными губами. Дважды умерший, не имеющий права жить. Виски колом встало в горле, стакан выпал из пальцев и покатился по ковру, руки рванулись к раме. Это был он. Всё равно который, мёртвый или живой, настоящий или подделка. Не может быть подделки Хайле.

Рама со скрежетом оторвалась, визжа, взлетела, сырость наполнила лёгкие, пряная сырость заброшенного сада. Теперь стало видно, что одежда на нём мокрая насквозь. Неизвестно, сколько времени он уже стоял здесь.

— Простудишься!

— Я?

Мы сидели на полу у камина, старая моя куртка, ещё с наших походов в горы, укутывала его плечи, на голых коленях вздрагивали блики.

— Не верю.

— Как хочешь.

Он был готов уйти сию минуту. Не на чердак, где провёл почти три года, дожидаясь меня, а куда угодно: в пустыню, добровольно сдаться властям или что там ещё.

Так его и отпустили.

— Как же ты всё это время?

— Никак.

— На чердаке?

— И в библиотеке.

— Но ты же не мог пользоваться доставкой. Что ты ел?

— А зачем мне? У меня ведь солнечные элементы.

— Да, правда.

— Кто я?

— Мне всё равно.

— Я не Хайле.

— А кто же ты ещё?

Ему было очень страшно, когда он очнулся на складе, среди сотен таких же, ожидающих демонтажа инактивированных андроидов, объявленных вне закона. Сначала он надеялся вот-вот проснуться, потом решил, что сошёл с ума. Потом понял. Недаром мы читали Брэдбери и Шекли, Саймака и Филипа Дика. И Кларка с его космонитами. И те стихи:

И будешь ты уже не мной когда-нибудь…

Просто был допущен совсем маленький, совершенно незначительный брак. Та самая кнопка. Она не сработала до конца. Он отключился на несколько часов. Очень редко, но так бывает. Один раз на миллиард, что ли. По крайней мере, такова вероятность. Меня предупреждали. Об этом всегда предупреждают, но никто не обращает внимания, естественно. Но вот как ему удалось выбраться?

— Дружочек…

— Хочешь, уйду.

— Дурак.

Он завозился, вылезая из куртки.

— Прости. Ты умница. Плевать мне на полицию, законы и всё, что там ни на есть. Никто ведь теперь и не узнает? Тебе придётся прятаться.

— Если ты боишься…

— Я не боюсь. Я боюсь только потерять тебя.

— Кого меня?

— Тебя.

Тут мне пришло в голову…

— Хайле! Ты ведь не хотел возвращаться, когда всё понял?

— Всё — что?

— Ну, всё про себя.

— Скажи это как есть: понял, что я — робот. Ну, скажи. Слабо?

— Перестань.

— Слушаюсь.

— Прекрати! Если уж ты вернулся, значит, всё уже сам решил. Зачем изводить меня и себя?

— Ничего я не решил. Просто мне некуда больше было идти.

— Да. Конечно.

— Если бы сразу — не пришёл бы сюда. А потом я сообразил, что тебя должны были упечь на эту… изоляцию. Ох, и свинья же я! Как ты-то?

— Да что мне сделается? Потом. Говори о себе.

— Ну я и пришёл сюда. Перечитал тут всё про это. Понял, что года три как минимум спокойной жизни мне обеспечено. Думал, потом смоюсь. Но я с самого начала знал, что… Господи, да кто же я? Ниэсс, я не могу уйти, я не могу без тебя. Я же… люблю. Меня же так и сделали.

— Никто этого не делал. Понял? Тебе только сделали новые руки, ноги и глаза и всё остальное, а это, вот это самое, любовь и душа — это всё твоё.

Конечно, не сразу. Не сегодня и, может быть, ещё не за этот год. Но мне всё равно удастся убедить его, заставить поверить, просто потому, что это и есть чистая правда, в то, что он, вот именно он, кто бы он ни был, — а он ведь Хайле и никто другой — он единственный, кто нужен мне в мире, пусть даже только в книгах бывает, чтобы человек любил андроида. А у нас будет — любовь.

И не иначе.

Винтер Виталий Федорович RPM2000vitas@yandex.ru

Братья по разуму

«Две вещи действительно бесконечны: Вселенная и человеческая глупость. Впрочем, насчёт Вселенной я не уверен»

От редакции: Как известно, рутинную работу люди склонны передоверять машинам. Нет-нет, ни о каких восстаниях роботов тут и речи нет — старенький бортовой вычислительный модуль честно выполняет свою работу и даже не очень обижается на эпитеты вроде «тостера» или «миксера». Другое дело, что у машины в нетривиальных ситуациях совсем иная логика, чем у человека…

А. Эйнштейн

Слабый свет далёкого солнца, попадая внутрь рубки управления через узкие щели смотровых иллюминаторов, отбрасывал причудливые тени на многочисленные консоли управления и сидящего в глубоком противоперегрузочном кресле пилота. Чёрный комбинезон — униформа службы расчистки трасс проходящих через пояс астероидов — был почти незаметен, сливаясь с полумраком, царившим в рубке и нарушаемым только слабым блеском солнца да нейтральным свечением мониторов. Астронавт БиллиБоб Лэзи потянулся в кресле и сладко зевнул, пытаясь окончательно проснуться от послеобеденной дремоты. Протерев глаза, он уставился на мерцающие в полутьме экраны, пытаясь определить, где они теперь находятся. Не найдя ответа в редких, кружащихся в броуновском движении мыслях, обратился к бортовому вычислительному модулю — windows spas vista; искусственный интеллект, впрочем, предпочитал, чтобы его называли vini, — но Билли-Боб был скептически настроен к желаниям безмозглого калькулятора. Ещё раз зевнув, он спросил:

— Ну, форточка, куда ты нас опять затащила?! — сказал он, пристально глядя в прозрачные оптические линзы-окуляры vini. После небольшой задержки из динамиков раздался поквакивающий голос искусственного интеллекта:

— Мы находимся, согласно приказу от 27.01.2088, в заданном квадрате 291В3 в 2,1876 астрономических единицах от Солнца, проводится сканирование сектора для устранения возможных помех в навигации на трассе Юпитер-Марс. Хочу заметить, что искусственному интеллекту пришлось продолжать выполнение поставленных задач без участия члена экипажа, который не был доступен в рабочее время, находясь вморфальномотключении.Соответствующая запись занесена в бортовой журнал.

Билли-Боб поморщился, словно проглотил целиком лимон.

— Болталка, у тебя что, живность завелась? — сделав паузу, он с выражением продолжил. — Запомни: пилот никогда не спит — он отдыхает и набирается сил!

В динамиках пискнуло:

— Неизвестное использование термина «живность». По отношению к электронному вычислительному модулю искусственного интеллекта класса vista spas использоваться не может. Единственным живым организмом, находящимся в 48 м2 жилых помещений траулера «Сириус», является член экипажа Би……

Билли-Боб прервал излияния vini:

— Помолчи, железка, а то у меня от твоего жужжания уже голова болит.

И задумчиво продолжил:

— Правду мне сменщик говорил, что астронавты делятся на две категории: одни тебя не знают, а другие не любят. Ты только то и можешь, что тарахтеть, лучше бы освещение в рубке починила, а то нормального света вторую вахту нет.

Из динамиков обиженно проквакало в ответ:

— Освещение рубки состоит из трёх световых панелей, подключённых к общей сети электроснабжения. Неисправность световых панелей является hardware problem. Невозможно выполнение поставленных задач…

Билли-Боб радостно потёр руки:

— Ну ничего-то ты не можешь, нет в тебе, тостер, полезности — только вентилятор, чтоб комаров засасывать…

Динамики дико взвизгнули:

— Комары — организмы биосферы Земли — на борту корабля не обнаружены. Проводится проверка кулеров охлаждения ЦПУ, — секундная пауза, во время которой Билли-Боб успел только открыть рот, как vini затараторил вновь, — невозможность попадания посторонних предметов орнитопторного происхождения в систему охлаждения. Сканирование обнаружило только один организм — астронавта БиллиБоба и большое количество бактерий, паразитирующих на данном организме вследствие плохой гигиены.

Билли-Боб наконец смог прервать обнаглевшего напарника:

— Ну всё, хватит, бухтелка, — встав из кресла и потянувшись, сказал пилот, — устал я от тебя, пойду-ка я лучше кофе сварю…

Внезапно комп запищал не своим голосом:

— Тревога — обнаружен объект на границе зоны радарного обнаружения, вероятность помех навигации в данном районе составляет 87,6%. Рекомендуется изменение орбиты или уничтожение объекта. Запрос на решение пилота.

Билли-Боб с кислой миной оторванного от важного занятия человека лениво ответил:

— Рассчитай, пищалка, точные параметры этого булыжника, нужно его пнуть или нет?

Через минуту яростного щёлканья гдето в недрах консоли управления из динамиков прочмокал лаконичный ответ:

— Yes, sir!

Билли-Боб задумчиво почесал свой пухлый затылок:

— Что yes: уничтожить, сдвинуть или пусть летит дальше????

Ещё через пару минут еще более яростного щелканья искусственный интеллект выдал очередной шедевр:

— Yes, sir!!!

Пилот ошарашенно уставился округлившимися глазами на бронированную консоль, под которой скрывался от возмездия супермозг vini.

— У меня от тебя когда-нибудь крыша съедет и придавит сверху, — медленно произнёс пилот, качая головой, — делай сам, что там в твоих прямых электронных извилинах для такого случая записано, а я пошёл пить кофе.

Из динамиков весело запикало:

— Приказ принят к исполнению, перехожу в автономный режим выполнения поставленных задач.

Пилот развернувшись затопал в сторону камбуза, напевая себе под нос:

— Если вдруг твоя система не работает, как надо, ты по материнской плате сильно стукни кулаком, не поможет — бей кувалдой, дай ногой по монитору. Объяснишь потом на базе: «Она первой начала».. ..

Придя в кухонный блок, он набрал команду на кофейном автомате и принялся ждать, посвистывая, а в это время в рубке управления на мониторе возникла надпись

«Неизвестный сигнал с объекта. Попытка соединения», на экране замелькали схемы,

треугольники, сферы, но через мгновение экран перечеркнула ярко-красная надпись: «Прервать соединение, опасность заражения программного обеспечения вредоносными программами, игнорирование сигнала — user anonymous access denied. Продолжение выполнения поставленных задач. Снятие предохранителя с бластбоеголовки №3, открытие пусковой шахты, определение траектории, ввод данных в чип боеголовки, предстартовые процедуры закончены, пуск…..»

Как раз взяв в руки чашку ароматно пахнущего свежесваренного кофе, БиллиБоб почувствовал толчок пуска ракеты и не спеша направился обратно в рубку управления. Войдя в рубку, Билли-Боб первым делом заметил в иллюминаторе красное пятно медленно расширяющегося ядерного взрыва, уносившего в разные стороны мелкие обломки, оставшиеся от астероида. Красное гаснущее облако ярко выделялось на фоне чёрного покрывала космоса, прореженного мерцанием далёких звёзд. Пилот отпил глоток кофе и, причмокнув от удовольствия и заметно подобрев, обратился к компьютеру:

— Молодчина, всё-таки для чего-то ты годишься, — и, задумчиво разглядывая далёкие искорки звёзд, продолжил, — может, миксер интеллектуальный, мы с тобой когда-нибудь и братьев по разуму встретим. А?

Из динамиков раздалось самодовольное поквакивание:

— Yeeeesssss, siiirrrr……..

Наталья Голованова http://rabivn.livejournal.com

Трое из ночного леса

От редакции: Что такое «счастливый конец истории»? Вот в известной сказочной пьесе медведь превращается в человека — это счастливый конец? А обратно, значит, несчастный? Слушайте, ну так же нельзя — вы бы хоть самого медведя спросили! У него, может быть, свои резоны есть — да такие, что и вас убедить сможет…

Мама позвонила поздно ночью.

— Мне завтра срочно на дежурство. Ну так получилось.

Да я сама раньше не знала, правда. Поночуй у меня, а? Нет, ненадолго. На месяц всего. Ночь через три. Один товарищ заболел, просили подменить. Нет-нет, не больше месяца. Я, конечно, могу отказаться. Но как же я их брошу?

Я поняла, что если немедленно не соглашусь, мне придётся выслушать множество ненужных сведений — кто заболел, чем, каким образом, и т. д., и т. п. Поэтому я быстренько согласилась. Это было опрометчивое решение. Но в тот момент казалось, что, напротив, мудрое и единственно верное.

Месяц. Целый месяц — ночь через три — я обязана ночевать не в своей квартире, а в небольшом мамином домике на краю города, недалеко от лесного массива, почти совсем дикого и глухого.

— Да кто там ходит? — нарочито бодро спрашивала мама. — Нет никого. А если какой ненормальный и забредёт в наш аул, посмотрит на мою избушку и подумает, что здесь живут бедные пенсионеры. И ни. За. Что. Не. Залезет.

Я поверила. А что ещё оставалось?

Пес Фертик встретил меня радостно. Ежесекундно подпрыгивая, облапал белое пальто и поцарапал когтями новую сумку. Вот вам и дикая тварь из дикого леса, пробормотала я, отбиваясь сумкой от скачущего Фертика. Наконец он отстал и умчался во тьму. Появился через полминуты с грязножёлтым теннисным мячиком в зубах. Нет, сказала я твёрдо, играть не буду. У меня с собой два диска со старыми комедиями. И предвкушение встречи с Михаилом Жаровым в Чеховском «Медведе». Фертик влетел домой впереди меня, мигом опорожнил миску с утренней похлёбкой и улегся на мамины тапочки. А я села смотреть «Медведя».

Эти трое появились примерно минут через пятнадцать, когда Жаров пел «Мой папаша пил, как бочка, и погиб он от вина» уже второй раз. Сначала постучали в окно, потом в дверь, залаял Фертик, и я пошла открывать. Это очень скверная привычка — открывать, не спрашивая. Возможно, я была успокоена мамиными заявлениями, что, дескать, чужие здесь не ходят, а если и ходят, то только мимо. Они ввалились в дом и, кажется, даже не заметили меня. Я была отодвинута — как предмет мебели, причём отодвинута очень легко, без каких-либо усилий с их (впрочем, и с моей тоже) стороны.

— Фертик! — слабо пискнула я, но трусливая скотина забилась под диван, расплющившись до толщины коврика; только кончик хвоста торчал наружу и слабо подрагивал в ответ моему пищанию.

Я решила не поднимать кипеж. А то ведь сожрут. А не сожрут — так покусают. Или они не едят людей?

Та-а-ак. Что я знаю о медведях? Выяснилось, что, в отличие от принцессы из

«Обыкновенного чуда», практически ничего. Правда, вспомнилось, что самое главное (как гласили таблички, развешанные в одном заповеднике) — не пугать медведей ни в коем случае! Ну, ладно, мысленно согласилась я с табличками, пока пугать не буду, а то кто их знает, вдруг возьмут и внезапно заболеют своей специфической болезнью. Одновременно вспоминала, где у мамы хранятся вилы. Или хотя бы грабли. Или лопата.

Троица меж тем обошла комнаты, тщательно всё осмотрела, обнюхала и наконец обратила внимание на меня.

— Давай есть, — сказал один, у которого впереди, прямо под шеей было пятно — будто галстучек белый.

— Мммм? — промычала я.

— Ну есть, кушать, ням-ням, — объяснил он. — Ашать. Эссен. Ту ит. Ту дринк.

— Мммёду? — выдавила я, обалдевая от умственных способностей моих нежданных гостей и лихорадочно думая, где можно прям вот сейчас, сию минуту достать горшочек мёду.

— Ннннет, ннннеобязательно, — не очень стройным хором сказали они.

— Так вы же медведи, — сказала я, — вы ведь это… мёд едите, да?

Двое заурчали как-то очень неодобрительно, а третий, тот самый, с галстуком, вдруг рыкнул на них, отчего я подумала — он, должно быть, старший по званию или по должности. Потом хихикнула. Ну какие звания могут быть у лесных мишек?

— Можно варенье, — прорычал галстучный весьма сурово — наверное, он решил, что я хихикаю над ним.

Варенье! Ну конечно!

У мамы в подполе стояло много-много банок с вареньем. Неизвестно когда сваренное, оно хранилось не то что годами — десятилетиями! Засахарилось так, что невозможно определить, из чего сварено. Выкинуть собственный труд, хотя и двадцатилетней давности, мама не могла — не поднималась рука. Банки иногда доставались, варенье извлекалось из банок, подвергалось перекипячению и складывалось обратно. Сложная и непонятная (мне) эта процедура, кажется, именно сейчас должна прерваться навсегда. Итак, из подпола мною было извлечено десять трёхлитровок с неизвестным содержимым, восемь двухлитровок непонятно с чем, а на закуску — три литровые банки, на которые так и просились наклейки «Угадай, что!». Следующие минут пятнадцать было тихо, если не считать чавканья. От ложек звери отказались, и мне пришлось наблюдать не совсем гигиеничный способ поглощения пищи:

1. лапу в банку

2. лапу в пасть

3. см. 1.

— А вы, наверное, из цирка, — брякнула вдруг я, чтобы хоть как-то заглушить чавканье, — дрессированные, из тех, ну… с цепочками на шее, да?

Галстучный посмотрел на меня задумчиво, тщательно обсосал лапу и ответил:

— Те, кто с цепочками… вернее, с цепями… они развлекаются. Не живут. Именно развлекаются. Танцуют. Ездят на велосипедах и самокатах. Играют в футбол. Но развлечения эти.. нужны они им? Нет, они комуто другому нужны. Тому, кто их заставляет. А что они получают? Насмешки. Удары палкой, плёткой и током. И кусочки сахара.

— Зато у них есть крыша над головой, — сказала я.

— У них есть клетка, — сказал он. — Клетка, плётка и цепь. Это счастье медведей, которых кормят сахаром вместо меда. Они там, на цепи, дичают. Перестают чувствовать разницу между суррогатом и природой. Бросаются на хозяев, друг на друга. А люди не их, а нас дикими называют. Почему?

Я пожала плечами. А галстучный, кажется, и не ждал ответа. Он тут же снова нырнул лапой в банку. А я подумала — как же приятно иногда побеседовать с медведеммыслителем. Это вам не просто так зверюга из берлоги. Это вам ого-го!

Когда медведи немного насытились, они стали переговариваться друг с другом на своём медвежьем языке — смеси рыканья, урчания, каких-то отдельных звуков и слогов.

Фертик выполз из-под дивана и стал внимательно прислушиваться к медвежьему разговору. Я потихоньку показала ему кулак — бросил, мол, хозяйскую дочь на растерзание диким зверям. Пёс подошёл поближе, обнюхал кулак и вильнул хвостом. И вдруг я, к немалому своему удивлению, среди этой какофонии различила имя — Викентий Ильич. Сначала думала — ослышалась. Но нет. Имя повторилось ещё раз. И ещё. Мне стало не по себе. Дело в том, что Викентий Ильич — если они говорили о том самом Викентии Ильиче — года три назад пропал. Пошёл в лес по грибы и не вернулся. Искали его потом, искали. Долго. Не нашли. Семья его — жена и двое детей, взрослых уже, и объявления в газеты давали, и в милицию обращались с заявлениями. Нет, всё бесполезно. Как в воду канул.

— Простите, — сказала я как можно более вежливо, — вы что-то слышали о Викентии Ильиче?

— Ыгы, — сказал один. — И видели тоже. Видели! Видели! Они его видели! А мо-

жет, и не только видели. Может, задрали его? Ужасные мысли запрыгали у меня в голове.

— Не пугайтесь, — вдруг сказал медведь с галстуком, — Викентий Ильич — это я.

Надо же. Ну что за причуда — брать себе такое заковыристое имя. Назвался бы просто Мишка, Гришка, Тришка… Нет ведь! Буду Викентий Ильич. И все. А отчество, между прочим, у медведей одно — Потапыч. И никаких тебе Ильичей.

— Я был когда-то человеком, — продолжал медведь. — Однажды пошёл в лес, грибы собирать. И так, знаете, там хорошо было. Запах листвяный, хвойный. Тишина. Ни криков начальства, ни вони автомобильной. Никто не пилит тупой пилой. Хотя надо заметить, что Ниночка моя в этом отношении была почти идеальна, пилила не более раза в неделю. Но и это было неприятно до крайности. Вот бы, думаю, остаться здесь. Так захотелось — не передать словами. Всем существом, от пяток до макушки. Сам не заметил, как в медведя превратился. И ничуть не жалею.

— А если поцеловать — обратно в человека превратитесь? — машинально спросила я.

— Вряд ли, — серьёзно ответил медведь. — Не желаю обратно. Медведем мне как-то сподручнее, знаете ли.

— Но как же так, — удивилась я, — разве же такое возможно? Из человеков, да в медведи?

— Нет в мире ничего невозможного, главное — захотеть. Лучше быть свободным медведем, чем человеком на цепочке. Да-с. Человеком я был пожилым, ещё паратройка лет, и всё, аут, кирдык, финиш. Зато медведь я молодой, в самом соку, в силе, вся жизнь впереди.

Увиденное и услышанное не укладывалось в голове, как я ни старалась его уложить. Человек — царь природы, венец творенья. И чтоб променять этот статус на жизнь в диком лесу, в берлоге?!

— А ведь вас так искали, так ждали… Могли бы хоть какую весточку подать.

Мне вдруг стало очень грустно. Наверное, можно было бы уговорить его вернуться. Да только надо ли? Даже будучи медведем, можно оставаться человеком… Что мы, собственно, имеем, кроме статусов? Очень мало, практически ничего. Банки с засахаренным вареньем, которое раз в несколько лет приходится переваривать, а потом опять прятать, хранить, беречь, жалеть… Что мы, собственно, знаем про жизнь медведей, других диких зверей? Изучаем их повадки, сажая в клетки, лупя плётками, кормя сахаром.

Они уходили в лес, а я стояла на крыльце и глядела на их бурые, почти сливающиеся с темнотой спины. Фертик вдруг завыл и бросился вдогонку.

— Стой, — кричала я ему, — вернись!

Куда там. Пёс почувствовал свободу. Он сбежал, чтобы немного пожить на воле.

Ну что, что я скажу маме?

Фильм давно кончился. Там, по ту сторону экрана, «медведь» превратился в человека. Счастливый конец. Жаль, что в жизни это бывает очень редко. Или нет. Наоборот. Хорошо, что в жизни это бывает очень редко.

Утешало меня только одно.

Варенье, старое засахаренное варенье хоть кому-то, да пригодилось.

Утром Фертик спал на крыльце. Услыхав, что я вышла, лишь слегка приподнял одно веко и опять зажмурился.

— «У ней и бровь не шевельнулась, не сжала даже губ она», — усмехнулась я.

Пес не двигался. Не прыгал на меня, не оставлял грязные следы на одежде.

— Где мячик? — спросила я. Никакой реакции.

А вот это уже было странно. При слове

«мячик» пёс обычно сходил с ума, носился по всему двору, пока не находил. А сейчас, видимо, не было сил — умаялся, набегался за ночь. Или заразился от медведей достоинством и самоуважением?

Погодите, каких-таких медведей? Утром, при солнечном свете, вчерашнее происшествие казалось нереальным. Может быть, ночные гости мне приснились? Но нет — вот стоят пустые банки из-под варенья.

— Наконец-то ты его выкинула, — сказала мама, вернувшись с дежурства. — А то мне как-то жалко было.

— А… к тебе никто из леса никогда не приходил? — спросила я.

— Конечно, нет! — воскликнула мама. — Я же говорю, тут тихо и спокойно. Ну всё, давай завтракать и спать.

Евгений Константинов konst1959@mail.ru

Платник

От редакции: Как известно по многим источникам, к заключению договоров с нелюдьми, у которых нет оснований желать людям добра, стоит относиться более чем осторожно. Судьба героя этого рассказа — очередное тому подтверждение.

Лёд оказался довольно толстым. Потребовалось с десяток ударов пешней, прежде чем снизу в образовавшееся отверстие заструилась вода, и ещё парочка, — чтобы получилась нормальная лунка. Трёхдневный мороз сделал свое дело, превратив поверхность озера в твердь, по которой можно было смело ходить, бегать и даже прыгать.

— Ниночка, иди сюда, не бойся, — позвал Ефим Шишигин шестилетнюю дочку, оставшуюся на берегу. — Только аккуратней, лёд скользкий.

— Хватай меня, папуль! — девчушка уселась на санки со спинкой, оттолкнулась ногами от заснеженной земли и заскользила по покатому берегу.

Если бы Ефим хоть немного замешкался, набравшие скорость санки могли докатиться до середины озера и даже до противоположного берега, но он успел схватить их за спинку, при этом едва не упал.

— Больше так не озорничай, — погрозил он дочке пальцем. — И посиди-ка лучше тут, пока я попробую рыбку поймать.

Долго рыбачить Ефим не собирался, просто после работы заглянул на озеро разведать, что да как. А вот завтра неплохо бы приехать сюда с утра пораньше, чтобы ещё затемно на самых лучших местах расставить жерлицы с живцами-карасиками, после чего спокойно ловить на мормышечку окуньков да плотвичку весь короткий декабрьский световой день.

Озеро славилось приличными глубинами, чистейшей водой — благодаря бьющим со дна родникам, и главное — обилием крупной рыбы. Вот только добираться сюда было проблематично. Дорога имелась, но такая раздолбанная, что проще пройти полтора часа пешком, чем застрять на машине в такой колее, из которой машинку только трактором вытащишь. Впрочем, ходили слухи, что в ближайшие год-два дорогу приведут в порядок. И в связи с этим у Ефима, жившего неподалёку, в деревне, появилась задумка взять озеро в аренду, запустить в него форель, карпа, толстолобика, и организовать платную рыбалку — очень перспективный бизнес…

Сторожок на удочке Ефима дрогнул, и рыболов привычно сделал подсечку. Есть первый окунь! Хорошенький, граммов под сто пятьдесят, таких бы завтра штук двадцать поймать и, считай, рыбалка удалась. Но сегодня такого красавца можно и отпустить. Освободив окуня от крючка, Ефим кинул его в лунку и одновременно со всплеском услышал где-то за спиной:

— Папуль!

Даже ещё не обернувшись, Ефим догадался, что Ниночка провалилась в полынью. Ему самому довелось здесь пару раз искупаться зимой — из-за родников лёд кое-где был гораздо тоньше, чем в других местах. Но Ефим-то считал для себя эти купания своего рода вынужденным развлечением, которое заканчивалось большим, чем

обычно, усугублением алкоголя — здоровья ради. Теперь в ледяной воде оказалась дочь! Ефим не просто побежал, он понёсся, отталкиваясь от скользкого льда, и, кажется, за свой стремительный рывок не успел хотя бы раз вдохнуть-выдохнуть. Ниночка бултыхалась в полынье посередине озера. Каким образом она очутилась именно в самом опасном месте, где мощные струи родника постоянно истончали лёд, сейчас было неважно. Главное — спасти дочурку, пусть даже ценой собственной жизни. Но

если бы всё было так просто!

Лед не трещал и не ломался — ближе к полынье он просто сходил на нет, и в воде невозможно было разглядеть, где, собственно, его кромка. Для тонувшего и для спасающего это был самый худший вариант, тем более, если у спасателя не имелось верёвки, которую можно было бы подбросить с безопасного расстояния.

— Сейчас, Ниночка, сейчас я тебя вытащу! — закричал Ефим.

— Папуля… — словно прощаясь, девочка взмахнула рукой и с головой погрузилась в воду.

— Нет! Нет!!! — заорал Ефим, сбрасывая куртку, чтобы немедленно прыгнуть в полынью.

Этого не понадобилось. Ниночка вдруг как-то вся разом с шумом выплеснулась на поверхность, причём не просто так, а восседая на саночках. Только не на своих, раскрашенных дюралево-деревянных, а на других, словно бы созданных из цельной ледышки. И вся одежда на Ниночке была какая-то ледяная, голубовато-серебристая, только лицо девочки и одна её рука, потерявшая рукавицу, выглядели живыми, всё остальное — заледеневшим.

Рука дочурки тянулась к отцу, и Ефим, оказавшийся на самой кромке тончайшего льда, схватил её, потянул на себя, но какаято сила остановила движение, заставила отвести взгляд от Ниночки и перевести на полынью, в которой сначала вывернулся широченный рыбий хвост, а затем показалось старческое лицо, обрамленное колышущимися, словно водоросли, седыми прядями…

***

— А вы знаете, мужики, что самое интересное? — взял слово Геннадий Вакиридзе. — Самое интересное то, что Шишига оборзел в корягу! Кидает нашу рыбацкую братию на ровном месте! Нет, в свое время он всё правильно делал. Рыбку в озеро запускал в количестве, рекламу кое-какую осуществил, даже вон в нашем любимом журнальчике она прошла, — Вакиридзе подмигнул Павлу, редактору упомянутого журнала. — Но реклама — одно, а на деле — что? Туфта полнейшая…

— Постой, ты объясни, в чём туфта-то? — обернулся с переднего сиденья долговязый парень по прозвищу Лыжник. — Намекаешь, что Шишига какую-то свою игру ведёт? Типа…

— Да не намекаю я, — не позволив приятелю высказать мысль, взорвался Вакиридзе. — А прямо говорю — мухлюет барыга. Почему думаете вот уже сколько времени ни одной крупной форели никто из нас не поймал? Забыли уже, как она выглядит!

— Ловить не умеем, — бросил сидевший за рулем Женька Голубев.

— Чего?! — возмутился Геннадий. — Это мы-то ловить не умеем? Это Неспокой ный ловить не умеет? Который на рыбалке чаще, чем на работе, бывает!

— Почему же тогда мелочёвка попадается, а крупняк словно весь перевёлся? — поинтересовался Павел.

— Да не перевёлся крупняк! Просто Шишига какую-нибудь хитрость придумал, чтобы, когда мы приезжаем, не клевала на наши приманки крупная форель.

— Какую, например, хитрость?

— Ну, допустим, в определённые часы врубает какое-нибудь излучение, отбивающее аппетит именно у крупной рыбы.

— Не может такого быть, — усомнился Лыжник.

— Всё может быть, — сказал Голубев.

— А я предлагаю, не мудрствуя лукаво, спросить об этом у самого Шишиги, — предложил Павел. — Куда, мол, крупная форель подевалась?

— Так он тебе и расколется, — отмахнулся Вакиридзе. — Лучше уж мягко так намекнуть, что если и на этот раз никто из нас ничего стоящего не поймает, пропесочим его водоём сразу на всех рыболовных интернетсайтах, да ещё и в твоём журнале так, что к нему вообще приезжать перестанут.

— Вот ты и намекни.

— Вот и намекну! Уж больно хочется под новый год нормальной рыбки домой привезти…

***

Накануне нового года компания давних приятелей на трёх машинах приехала к одному из подмосковных озёр, где была организована платная рыбалка. В озере водилась разная рыба: щука и окунь, карась и плотва, но рыбаки приезжали сюда и выкладывали денежки не ради них. В последние годы стараниями арендатора Ефима Шишигина в озеро запустили радужную форель, которая так привлекала любителей подлёдной ловли.

За возможность выйти утром на лёд с ледобуром и удочками и ловить рыбу до наступления темноты Шишигин брал пятьдесят долларов. Пяток пойманных форелей оправдывали затраты, если сравнить стоимость с покупкой той же рыбы в магазине. Кому-то за световой день удавалось поймать больше, кому-то меньше, а кому-то вообще ничего. Последние, как правило, оставались недовольными поездкой, хотя случись им так же не обрыбиться на обычном водоёме, где не требовалось покупать лицензию, никаких претензий бы не возникло — хватало самого процесса рыбалки, свежего воздуха, общения в хорошей компании…

— Вы гляньте! На льду родилась ёлочка, на льду она росла! — воскликнул Павел, глядя в окно машины, остановившейся на высоком берегу у егерского домика.

И в самом деле — прямо посередине озера на бревенчатом настиле стояла бочка, в которой «росла» довольно высокая пушистая ель, украшенная бумажными игрушками и гирляндами.

— Ого! — удивился Лыжник. — Помню, в детстве такие ёлки во дворе нашей пятиэтажки устанавливали. Так над этим целая бригада трудилась, а как Шишига-то справился? Не в одиночку же!

Рыбаки высыпали из машин, открылись багажники, кто-то сразу стал облачаться в комбинезоны и тёплую обувь, кто-то предпочел для начала отхлебнуть горячего чайку из термоса, а кто-то и опрокинуть стопочку — за приезд. В руках у хозяина водоёма, вышедшего из домика, тоже оказалась бутылка, пара стопок и миска с квашеной капустой.

— Знакомые всё лица! — расплылся в улыбке Ефим Шишигин. — Вакиридзе! Бердск! Лыжник! Павел — самый знатный рыболов! С Новым годом, гости дорогие! В честь праздничка — каждому в подарок по дозочке! Подходи, пока не остыла! Капусточку сам делал! От халявы никто из пьющих, конечно же,

не отказался. Впрочем, Шишигин не только по праздникам, но и в обычные дни первым делом обязательно угощал приехавших рыбаков водкой. Зато потом, когда у них заканчивалось привезённое с собой спиртное, без стеснения впаривал водку жаждущим догнаться по ресторанным ценам. Изначальная щедрость окупалась сторицей.

— Ещё несколько подарочков получите в обед! — сообщил Шишигин. — А, кроме того, самого удачливого в этот день рыболова ожидает сюрприз. Поймавшему больше всех рыбки будет вручен именной абонемент на бесплатное посещение озера два раза в месяц в течение всего последующего года!

— Это всё прекрасно, Ефим, — сказал Вакиридзе, хрустя сочной капустой, внушительную щепоть которой достал и подставленной кастрюльки. — Ты лучше объясни, куда крупная форель подевалась? Неужто всю выловили?

— Какой там выловили, Геночка! Я вам ещё один сюрпризец приготовил. Можешь у Неспокойного спросить, кстати, вон он идёт. Я буквально вчера выпустил в озеро шесть форелей весом за два кила, а перед этим у каждой на спинном плавнике маленькую бирочку закрепил. Кто такую форелищу сегодня поймает — тому тоже именной абонемент на целый год.

— А если — завтра? — подошедший мужичок суетливого вида с топорщащимися рыжеватыми усами и носом-картошкой пожал руку Вакиридзе.

— Что — завтра? — не понял Шишигин.

— Если я завтра меченую форель поймаю?

— До завтра еще дожить надо, — посерьёзнев, сказал хозяин водоема. — Вдруг ты в полынью провалишься и на корм рыбам пойдёшь?

— А что, появились опасные места? — поинтересовался слышавший разговор Павел. Для него такая новость имела значение — так же, как и Неспокойный, он не любил застревать на каком-нибудь одном месте, но предпочитал как можно больше передвигаться по водоёму, сверля лунку за лункой, благодаря чему обычно ловил больше своих приятелей. С другой стороны, при поиске новых уловистых точек увеличивался риск провалиться под лёд…

— В верховье ходить не советую. Да там и рыбы нет.

— А где есть? — тут же поинтересовался Вакиридзе.

— Вон там, там и там, — без какой-либо привязки к месту махнул Шишигин опустевшей бутылкой в сторону озера. — Вы, главное, не забудьте лицензии приобрести…

***

Павел первым вошел в егерский домик и увидел дочь хозяина Ниночку, наряженную в бело-голубой костюм Снегурочки и такую же шапочку, из-под которой торчали две короткие косички. Комната была украшена гирляндами, с потолка свисали и крутились на ниточках большие бумажные снежинки, а на столе, помимо маленькой искусственной ёлки, стоял в хрустальной вазе огромный букет жёлтых роз.

— Здравствуйте! — улыбнулась Ниночка. — С Новым годом вас!

— И вас — с наступающим! Как всё попраздничному! — у Павла сразу улучшилось настроение. — И даже цветы?

— Это мне вчера папуля подарил. На совершеннолетие.

— Ого! А мы без подарков…

— Подарок в том, что вы приехали, — не успела она договорить, как дверь с улицы распахнулась, и в комнату гурьбой ввалились приятели Павла.

— Представляете, а Ниночке-то восемнадцать исполнилось, — сообщил он.

— Поздравляю! — Вакиридзе шустро отстранил Павла, подскочил к девушке и чмокнул её в подставленную щёчку. — За это надо выпить.

— Потом выпьем! — пробасил Лыжник, в свою очередь, отстраняя Вакиридзе и выкладывая на стол стодолларовую купюру. — А то щас напоздравляемся и вообще на лёд не выйдем. Хозяюшка, выпиши-ка лицензии мне и моему дружбану Бердску.

— Так! Всем в очередь, — засуетился Вакиридзе. — Я — следующий. И не толкайтесь, не толкайтесь…

Павел предпочёл не торопиться. Пока рыбаки приобретали лицензии, стоял в стороне и любовался Ниночкой. Когда за последним из его шумных приятелей захлопнулась дверь, подошёл к ней со словами:

«С новым счастьем!», — чтобы тоже поцеловать в щёчку. Но Ниночка вдруг встала и, обхватив его руками за шею, притянула к себе и впилась жадными губами в его губы…

***

— Паша, ты чего там застрял? — вопросил Вакиридзе, когда тот появился на льду озера. — А чего красный такой, словно из бани?

— У хозяюшки бланки лицензий закончились. Пока новые искала, пока заполняла — вот я и запарился, — соврал Павел, вытирая рукавом лицо. — Клюёт?

— А как же! У меня пару раз дёрнуло, Вызырь-Тзырь поймал одну на килишко, а у Неспокойного — вообще обрыв.

— Значит, всё-таки не перевелась крупная форелька?

— Может, и не перевелась. Но ты же знаешь Неспокойного. Он всегда выдает желаемое за действительность. Может, он просто узлы на удочках с прошлой рыбалки не перевязал.

Павел вспомнил, что перед выездом на водоём поленился перевязать узлы — самое ненадёжное место с рыболовной снасти. В случае, если на крючок сядет крупная рыба, леска могла лопнуть. Он достал одну удочку из пяти, что были в ящике, сел на него, перекусил леску и уставился на дрожащие пальцы!

…Ниночка не оставила ему времени снять хотя бы куртку, да и сама осталась в костюме Снегурочки и даже в шапоч ке. Уже во время первого затянувшегося поцелуя он выяснил, что под костюмом Снегурочки из одежды на девушке ничего нет. Всё произошло очень бурно и быстро. Это было что-то фантастическое. И если бы не трясущиеся пальцы и не исходивший от всего тела жар, Павел мог бы подумать, что всё, случившееся несколько минут назад у него с Ниночкой, ему просто причудилось. Но какой же он получил кайф!

Обычной эйфории от предстоящего процесса рыбалки не осталось и в помине. Зато Павел прекрасно понимал, что запомнит этот день на всю жизнь...

Многолетняя привычка взяла своё — узел на блесне затянулся надёжно. Лунок на льду хватало, но Павел привычно расчехлил ледобур и одну за другой, без передыха просверлил ещё семь лунок — в ряд, с пятиметровым интервалом. И только после этого, вернувшись на первую лунку, приступил к ловле.

Даже новичку в рыбалке подобная ловля показалась бы довольно простой. Хитрость была в приманке — шаровидном свинцовом грузиле с приделанной полукруглой пластмассовой лопастью с одной стороны и с одинарным крючком с другой. На этот крючок насаживалась тонкая полоска замороженного мяса кальмара длиной сантиметров пять. Хитрая приманочка опускалась на дно, после чего достаточно было, делая взмахи, выдерживая паузы и подматывая катушку, постепенно поднимать её до самого льда.

Поклёвка могла произойти в любой момент, и Павел это хорошо знал. Но всё равно не ожидал, что на первой же лунке сторожок согнётся при пробном взмахе удилищем. Опытный рыболов машинально подсёк и, почувствовав тяжесть на другом конце снасти, подумал, что сегодняшний день удался вдвойне.

Форелька сопротивлялась бойко, но недолго, и на первый взгляд весила она около килограмма. Стараясь не привлекать лишнего внимания, Павел споро снял добычу с крючка и убрал в ящик. Что, впрочем, не укрылось от Вакиридзе, больше следившего не за своей снастью, а за действиями других рыбаков.

— Поклёвочка где была? — негромко спросил он.

— Вполводы, — ответил Павел, глядя куда угодно, только не на приятеля. — На первом же взмахе, представляешь?

— Тебе, как всегда, везёт.

— Мастерство не пропьёшь…

В этот предпраздничный день рыболовов на платнике обозначилось немного — человек пятнадцать. Для приехавших это было неоспоримым плюсом. Хотя бы потому что, когда хозяин водоема приступал к процессу выпускания привезённой форели в заранее вырубленную прорубь, к этой проруби сбегалось меньше народу. Та самая форель до поры до времени содержалась и вела полуголодный образ жизни в так называемом «садке» — участке, отгороженном от остального водоема мелкоячеистой сеткой. Ближе к обеду Ефим Шишигин вылавливал

подсачеком из садка десятка два рыбин, опуская их в большой бидон, и затем из этого бидона выпускал в прорубь. Форель, ошалевшая от свободы и в то же время жаждущая насытиться, набрасывалась на всё, казавшееся ей съедобным. А рыбаки со своими приманками оказывались тут как тут.

Павел не видел в такой рыбалке никакого удовольствия. Сравнивал это с ловлей в аквариуме, а тех, кто подбегал к проруби, сверлил в метре от неё лунку и хапал дурную форель, называл «аквариумистами».

Вот и сейчас, увидев, как Ефим Шишигин тащит на санках бидон к проруби, прорубленной рядом с установленной посередине водоема ёлкой, а большинство рыбаков, словно магнитом, потянулись туда же, Павел поморщился и, выбрав снасть, сорвался с места и поспешил подальше от этой аквариумистики.

Едва ли не бегом рванул в верховье озера. Лёд там почему-то оказался толще, но всё равно сверлился быстро, без проблем. Вот только рыбы там, как и предвещал Шишигин, не было. Даже если и была, то на приманки Павла никак не реагировала. Он сверлил лунки одну за другой, но всё было без толку.

Вообще-то Павел никогда не был жаден до рыбы. Ловить умел и порой даже удивлял своими трофеями. Для него на рыбалке более важным было общение с друзьями. Поэтому он планировал ещё какое-то время половить в одиночестве, а потом вернуться к оставшимся у ёлки приятелям, чтобы выпить с ними водки, поболтать и продолжить рыбачить уже в компании, может быть, заключив какой-нибудь спор.

Планы нарушила зазвучавшая со стороны егерского домика музыка и возникшее у ёлки оживление. Заинтригованный Павел решил узнать, что происходит и ничуть об этом не пожалел. Рядом с ёлкой на гладком полупрозрачном льду кружилась в танце на коньках Ниночка. Разрумяненная, в костюме Снегурочки, с торчащими из-под белоголубой шапочки косичками, она не могла не вызвать радостной улыбки. И не только Павел, но и остальные рыбаки радовались устроенному представлению. Так вот какой сюрприз приготовил Шишига?

Но это оказалось только началом сюрпризов. Разодетый под Деда Мороза Шишигин нырнул под елку, вытащил оттуда ящик с водкой, водрузил его на стол. Рядом с ящиком поставил кастрюльку, наполненную, как можно было догадаться, квашеной капусточкой.

— Подходите, господа рыболовы, подходите! — зазывно кричал хозяин водоёма. — Всем по стопарику — в честь праздничка!!!

Павел за угощением не пошёл. Просверлил лунку, опустил в неё блесну и, ритмично взмахивая удильником, стал наблюдать за Ниночкой. Она больше не танцевала. Внимательно глядя под ноги, нарезала круги вокруг ёлки, которые становились всё больше и больше. Павел подумал, что девушка немало рискует угодить коньком в какую-нибудь лунку, но, видимо, она и сама это прекрасно понимала. Во всяком случае, проезжая мимо, Ниночка даже не обратила внимания на его приветственный взмах рукой.

Павлу это не понравилось, и когда Снегурочка заканчивала очередной круг, он отложил удильник и, расставив руки в стороны, преградил ей дорогу. Ниночка затормозила в метре от него, обдав ноги ледяным крошевом. Задорно улыбнулась и показала язык.

Господи, неужели всего пару часов тому назад они занимались любовью?!

— Чего это твой отец сегодня так расщедрился? — спросил Павел.

— Новый год, — пожала плечами Ниночка. — Вот велел мне обозначить вокруг ёлки зону, чтобы внутри неё какой-то аттракцион устроить.

— Поэтому ты круги нарезала?

— Ну да. Он просил всех рыбаков внутри круга собраться.

— Зачем?

— Да не знаю я…

— А теперь, — донёсся со стороны ёлки голос Ефима Шишигина, — я предлагаю всем желающим принять участие в конкурсе на скорость сверления лунок! Внимание! Тому, кто быстрее всех просверлит три лунки, дед Мороз подарит две, ДВЕ! бутылки водки!!!

— Ура! — заголосили собравшиеся.

— Господа рыболовы, внимание! — вновь взял голос Шишигин. — Чтобы не было лишней суеты и чтобы не толкаться, предлагаю всем разойтись по границе круга, который очертила коньками наша Снегурочка. Сверлить начнёте по команде и только в границе круга…

— А ты участвовать не собираешься? — поинтересовалась Ниночка у Павла.

— Бесполезно, — отозвался он, глядя на разбредавшихся по кругу приятелей. — У меня на ледобуре ножи не очень новые.

— Я в этом всё равно ничего не понимаю… — пожала плечами Ниночка.

— Приготовились… Старт! — скомандовал Шишигин.

Полтора десятка ледобуров одновременно вгрызлись в лёд. Павел наблюдал такое много раз, участвуя в соревнованиях и по ловле рыбы на мормышку, и на зимнюю блесну. Порой от скорости сверления зависело, удачно или нет выступит спортсмен, а таких на льду сейчас было больше половины. Однако первым просверлил три лунки Неспокойный, который соревнования игнорировал принципиально. Ледобур у него был не покупной, а самодельный, его-то он и победно поднял над головой.

— Кто бы в этом сомневался, — усмехнулся Павел и с интересом посмотрел на Ниночку. — Ты сама-то рыбу любишь ловить?

— Не-а. Достаточно того, что папуля рыбак заядлый.

— Господа рыболовы! Победитель в конкурсе на самое быстрое сверление лунок определился и получает достойный приз! Но это был лишь первый конкурс! Второй с точно таким же призом начнется буквально через несколько минут. А победителем в нём станет тот, кто первый поймает форель в границах всё того же круга, причём поймать он её должен в свежепросверлённой лунке. Итак, трёхминутная готовность. Ниночка, что там за отшельник? Тащи его в круг!

— Пойдёшь? — спросила Снегурочка Павла.

— Не люблю в толпе ловить, — помотал он головой и решительно просверлил новую лунку рядом с чертой, но с внешней стороны круга.

— Господа рыболовы! Старт!

Вновь зашумели ледобуры. Павел окинул взглядом водоём. Помимо него, не стал соревноваться только один рыболов — Лыжник, застрявший неподалеку от берега. Скорее всего, там клевало. Павел к нему не пошёл, было всё-таки интересно, кто окажется счастливчиком-победителем. Да и опрокинуть стаканчик время подошло. Не успел он об этом подумать, как со стороны ёлки к нему вновь подкатила Ниночка.

— Папуля тебя зовёт, — развела она руками. — Говорит, очень хочет выпить с самым знатным рыболовом. Просит уважить…

— Ладно, уважу, — Павел поднялся с ящика и стал сматывать удочку. — Но при условии, что и ты со мной выпьешь.

— Папуля не …

— Один глоточек. В честь праздничка…

— Хорошо, — сдалась Ниночка. — Но только сначала вон того рыбачка позову.

Она покатила в сторону Лыжника, а Павел направился к ёлке, по пути подбадривая соревнующихся. Стоявший на настиле Ефим Шишигин приветствовал его двумя поднятыми стаканчиками.

Настил, на который ступил Павел, оказался крепким, настоящим плотом; возможно, летом он таковым и являлся. И стол, на котором стоял ящик с водкой, тоже был сколочен накрепко, видать, руки у хозяина водоёма росли из нужного места. Да и дочка у Ефима — настоящее сокровище. Чокаясь с Шишигиным, Павел впервые посмотрел на него не как на барыгу, наживающегося на увлечении рыболовов, но с некоторым

пониманием, что ли. Всё-таки содержать в порядке озеро — дело непростое, здесь и грамотный подход должен быть, и риск присутствует, и немалый труд требуется.

— Напрасно не соревнуешься, — сказал Шишигин, когда они выпили.

— Да они здесь так нашумели, что вся форель по углам озера разбежалась. Я лучше капусточкой твоей фирменной угощусь, — Павел запустил руку в кастрюлю. Сейчас намного интересней соревнований ему была Ниночка. Он отыскал её фигурку рядом с Лыжником, продолжавшим ловить у берега, и нахмурился. Лыжник умел не только неплохо ловить рыбу, но и обольщать девушек…

— Есть! — знакомый вопль заглушил остальные звуки. — Я поймал, я, я, я!

— Ну, теперь всех достанет своей звёздностью, — вздохнул Павел, наблюдая за радостным Геннадием Вакиридзе, который напрямую бежал к ёлке, сжимая пальцами под жабры приличных размеров рыбину.

— Ефим, гляди — с биркой! — радостно сообщил Вакиридзе.

— Ты бы хоть поберёг форельку-то, — нахмурился Шишигин. — Ишь, надавил — кровища так и хлещет…

— А чего её жалеть-то? Моя рыба — чего хочу, то и делаю.

— Может, я её у тебя выкупить хочу и обратно в озеро отпустить.

— И за сколько же выкупить? — Вакиридзе, остановился напротив стола, с другой стороны которого на него взирали Павел и хозяин водоёма.

Ответить Шишигин не успел. Форель, которую держал Геннадий, извернулась и выскользнула из пальцев, а сам рыболов в неудачной попытке её поймать шмякнулся на лед. Со всех сторон раздался гогот. Вакиридзе быстро вскочил, но вместо того, чтобы посмеяться вместе со всеми, зло наподдал рыбину носком сапога. Та отлетела и ударилась о бочку с ёлкой.

Звук удара получился громким, и все, видевшие, как Вакиридзе обошёлся с форелью, как-то разом замолчали. Но уже в следующее мгновение тишину нарушила какофония всплесков. Сначала Павел захотел ущипнуть себя — не спит ли, не выпитая ли водка сыграла шутку со зрением. Но, взглянув на Шишигина, понял, что и тот в шоке от увиденного, — из просверленных рыбаками лунок одна за другой выпрыгивали рыбы! С фонтаном брызг они взмывали в воздух на высоту человеческого роста и, извиваясь серебристо-малиновыми телами, падали на лед. Форелей было много — и больших, и маленьких. Это был настоящий форелевый салют, и ничего необычнее и красивее Павел в своей жизни не видел.

Бьющейся на льду рыбы становилось все больше и больше. Рыболовы, сначала поражённые увиденным, наконец сообразили, что это самая что ни на есть халява, и, отбросив удочки, принялись хватать руками скользкую добычу и торопливо засовывать в свои ящики. Но длилось это недолго. Лёд в пределах очерченного Снегурочкой круга как-то разом покрылся множеством трещин и начал колоться. Люди, только что передвигавшиеся по тверди, оказались на раскачивающихся, уходящих из-под ног, продолжавших ломаться льдинах. Соскальзывающие с них рыбы попадали в родную стихию, для людей же купание в ледяной воде не сулило ничего хорошего.

Первым окунулся Вакиридзе. Он тут же вынырнул с ошалелыми глазами и замолотил руками по ледяному крошеву.

— Сюда давай, сюда! — закричал ему Павел, оставшийся стоять на покачивающемся настиле. В кармане куртки у него была верёвка с петлями на концах, припасённая специально для подобных случаев. Ему доводилось и самому проваливаться в полынью, и вытаскивать других. Сейчас он машинально достал верёвку и приготовился бросить один конец приятелю, когда тот приблизится на доступное расстояние. Кажется, Вакиридзе его понял и стал грести ещё энергичнее.

Со всех сторон слышались крики оказавшихся в воде людей. Кто-то просто орал, очумело размахивая руками, кто-то целеустремленно продвигался туда, где лёд оставался крепким.

— Ефим, что происходит? — раскручивая верёвку, спросил Павел.

— Человекалка, — голос Шишигина дрогнул

— Что?

— Я не знал, я не хотел…

— Чего не хотел?

— Он бы её утопил…

— Ты про что? Кто кого утопил?

— Подлёдный король! Мою Ниночку!

— Чего-чего? — за криками Павел плохо разобрал слова Шишигина. Да и спасательную верёвку уже пора было подбросить приблизившемуся Геннадию. Что Павел и сделал, даже немного перекинув её через приятеля. Вакиридзе схватил её со второй попытки. Павел сразу потянул верёвку на себя, и она заскользила в пальцах тонущего.

— В петлю руку продень, в петлю!

Со своей стороны Павел продел руку в петлю с самого начала, и когда Вакиридзе сделал то же самое, верёвка соединила их, как трос соединяет альпинистов. Теперь оба должны были либо спастись, либо утонуть. Быстро подтянуть приятеля к настилу не получалось. Павел оглянулся на Шишигина, чтобы попросить помочь, и только сейчас начал вникать в суть бормотания побледневшего хозяина водоёма.

— …она была маленькой… Мы договорились,… Он велел мне… когда Ниночке станет восемнадцать, устроить человекалку… сказал, если я не принесу в жертву рыбаков, он заберёт её к себе под лёд…

— Какие жертвы? — прохрипел Павел, натужно подтягивая верёвку.

Шум вокруг изменился. Люди, не успевшие выбраться на твёрдый лёд, начали не только материться и звать на помощь, но и визжать, будто их живьем режут. Павел завертел головой и задержал взгляд на Неспокойном, который был неподалеку от Вакиридзе. Но если Геннадий одной рукой сжимал верёвку, а другой то и дело взмахивал, помогая продвижению, то у Неспокойного над водой торчала только голова.

Кажется, сейчас именно он визжал сильнее всех, и через мгновение Павел понял, почему. Неспокойный с каким-то неимоверным усилием выдернул из окружавших его мелких льдинок правую руку, в которую вцепилось сразу несколько рыбин. Это были не только разных размеров форели, но и крупный полосатый окунь, и вцепившаяся в большой палец щука. Рыбины не просто висели, они, словно взбесившиеся, мотали головами и отваливались, лишь вырвав кусок одежды или плоти.

Не успел Павел подумать, что Неспокойный долго так не продержится, как голова рыболова исчезла. Рука же, с продолжавшей рвать палец щукой, ещё какое-то время торчала из воды, но потом тоже исчезла, оставив на поверхности лишь медленно увеличивающееся красное пятно.

— Жертвы? — Павел обернулся к Шишигину, и в это время что-то так сильно ударило снизу в настил, что и тот, и другой еле удержались на ногах.

— Нет! Ниночка, не надо! — закричал хозяин водоёма. — Уходи!

Павел посмотрел туда же, куда смотрит Шишигин. Снегурочка, опустившаяся на колени у самой кромки твёрдого льда, протягивала руку отчаянно гребущему к ней рыболову. Ещё один рыболов неподалеку от них без помощи со стороны уже почти полностью выбрался на лёд, как вдруг невидимая сила сдёрнула его обратно и утянула под воду.

Меж тем рыболов дотянулся-таки до руки девушки. Она схватила его за запястье и потянула на себя изо всех своих девичьих сил, но этого оказалось достаточно для того, чтобы рыболов сначала лёг на твёрдый лёд грудью, затем животом. Казалось, всё — спасение. Но тут из воды по дуге

выпрыгнула форель и врезалась своей тупорылой пастью прямо Ниночке в глаз. Девушка вскрикнула и схватилась за лицо. А мужик, вместо того чтобы самостоятельно продолжать выбираться, не нашёл ничего лучше, как вцепиться в полы шубки Снегурочки, причём обеими руками. В это время лёд за спиной девушки треснул, и от основной тверди отделилась небольшая льдина. Если бы не удерживающий Ниночку мужик, она без труда могла бы перепрыгнуть расширяющуюся трещину, но тот и не подумал её отпустить. И почти сразу льдина, как и весь лёд в пределах очерченного круга, раскололась на мелкие части.

— Папуля!!! — только и успела выкрикнуть Ниночка, прежде чем оказалась в воде.

— Нельзя! Договор, ведь у нас! Договор! — заорал Шишигин, потрясая в воздухе шапкой в зажатом кулаке.

— Спасай её, Ефим!

Будь Павел на месте отца Ниночки, прыгнул бы в воду, не раздумывая ни секунды. Но на другом конце натянутой верёвки оставался Вакиридзе, и прежде необходимо было вытащить его. Шишигин прыгать не стал, зато придумал кое-что другое. От настила до Ниночки было метров двадцать, наверное, чуть больше длины торчащей из бочки ёлки. Шишигин подскочил к бочке и не без труда передвинул её к краю настила, после чего повалил ёлку в воду так, что её верхушка оказалась совсем недалеко от барахтавшейся дочки.

Все эти манипуляции привели к тому, что раскачивающийся настил начал терять прочность, — несколько скоб, соединяющих толстые брёвна, выскочили, и это не сулило ничего хорошего тем, кто на нём оставался или собирался на него забраться. Одним из таковых стал Вакирид зе, которого Павел наконец-то подтащил к краю настила и помог выбраться из воды. Хватавшего воздух ртом приятеля трясло так, словно он сидел на включённом электрическом стуле. Павел мельком отметил, что насквозь промокший комбинезон Геннадия в нескольких местах разодран так, словно за него дралась стая оголодавших псов. Но сейчас было не до комбинезона.

Ниночка!!!

Нет, не она первая добралась до ёлки, её опередил тот самый мужик, которого Ниночка пыталась спасти и из-за которого теперь тонула, а он, похоже, помогать ей не собирался. Но ещё большая беда была в другом. Из покрывавшего воду ледяного крошева, точно так же, как недавно из лунок, начали выпрыгивать рыбины, только теперь они падали не на лёд, а на головы продолжавших вынужденное купание рыболовов. В том числе и на голову Ниночки. Рыбины не просто падали, их пасти смыкались на ушах, носах, губах людей, на их показывающихся на поверхности руках.

— Человекалка! — Павел подскочил к Шишигину и схватил его за горло. — Гад! Так ты об этом договаривался со своим подлёдным королём?

Ефим оказался сильнее знатного рыболова, легко оторвал от себя его руки и оттолкнул, после чего неуклюже прыгнул в воду. Вынырнув, сразу принялся отчаянно грести по направлению к захлёбывающейся дочке. Но вокруг него тоже начали выпрыгивать рыбины и яростно атаковать ничем не защищённую голову.

Одновременно с этим бревенчатый настил, на котором остались Павел и Геннадий, и без того непрочный, потряс ещё один удар в дно, и из досок выскочила очередная скоба. Теперь, чтобы не упасть, необходимо было, широко расставив ноги, сдерживать неумолимо расползающиеся брёвна. Для лучшего сохранения равновесия Павел воспользовался своим ледобуром, а Геннадий схватился за шаткий столик, с которого до сих пор почему-то не свалились ящик с несколькими бутылками водки и кастрюлька с капустой. И тот, и другой отчётливо сознавали, что, окажись они в воде, с жизнью можно прощаться. Прощаться совсем недолго, но зато в жутких в мучениях, погибая так же, как Ефим Шишигин, его дочь и другие рыболовы, на которых набрасывались разъярённые форели, щуки и окуни.

После очередного мощного удара настил как таковой перестал существовать. Освободившиеся от последних скоб брёвна получили самостоятельность, и никакие старания Павла и Вакиридзе не смогли заставить их соседствовать друг с другом. Ножки столика провалились в образовавшиеся щели, кастрюлька с капустой и ящик с водкой опрокинулись, но Геннадий, лёгший на поверхность стола грудью, всётаки успел непонятно зачем схватить за горлышко одну бутылку. Столик провалился очень удачно — между его ножками оказалось два бревна, и если не дёргаться и сохранять равновесие, Вакиридзе можно было на что-то надеяться.

Павел не нашёл ничего лучшего, как оседлать лежащую на боку бочку, но она, соскользнув с брёвен, начала неумолимо погружаться. Он быстро перебрался на ствол ёлки, к несчастью, слишком тонкий. Но всё-таки благодаря разлапистым ветвям, за которые ухватился рыболов, тонула ёлка медленно. Что делать дальше, Павел не представлял.

Сильно постаравшись, он смог бы доплыть до ближнего края полыньи, но взбесившиеся рыбы наверняка успеют с ним расправиться, как расправились с теми, от кого на поверхности ледяного крошева остались лишь шапки и рыболовные ящики. Была среди них и голубенькая шапочка Снегурочки. Несколько рыбаков всё-таки выбрались на твёрдый лёд, они что-то кричали ему, но реально помочь вряд ли смогли бы… Совсем рядом с Павлом из воды выпрыгнула форель, ещё одна. Он перехватил ледобур за ручку и, взмахнув, попал по очередной выпрыгнувшей рыбине. Это была щука. Подброшенная вверх, она упала на еловые ветви и, зацепившись жабрами, повисла на них, словно ещё одно украшение.

— Так их, Паша! — крикнул Вакиридзе. — Бей тварей!

Геннадий умудрился принять сидячее положение и отмахивался от прыгающих вокруг рыб бутылкой, но пока безуспешно. Павел не очень вовремя вспомнил, как, бывало, идя по берегу реки со спиннингом и одну за другой вылавливая щук, тут же умертвлял их ударом по голове специальной колотушкой. Он делал это машинально, без эмоций прекращая рыбьи мучения. Это была рыбалка. А сейчас — человекалка? Ёлка погружалась медленно, но верно.

Вода дошла до самого края сапог, когда прямо перед Павлом с громким всплеском вывернулся широченный рыбий хвост. В следующую секунду из воды высунулась рука, протянулась к продолжавшей висеть на ёлочной ветке щуке, бережно её сняла и отпустила в родную стихию. Павел отказывался верить глазам, но тут что-то крепко сжало его коленку.

Он, не глядя, ударил ледобуром вниз и только потом посмотрел, куда пришёлся удар. Коленку сжимала ещё одна рука, но Павел попал не по ней, а прямо по смотревшему на него из-под воды лицу — старческому лицу, обрамленному колышущимися, словно водоросли, седыми прядями. Острые ножи ледобура рассекли наискосок бровь и переносицу, но кровь из ран почему-то не хлынула. Павел схватился за ручку ледобура второй рукой и резко его крутанул, словно засверливал в сырой лёд. Ещё один оборот сделать не получилось, — под ногами взбурлила красная пена, там, где только что было старческое лицо, вновь вывернулся широченный рыбий хвост, ударивший по воде и тут же исчезнувший.

И сразу после этого вода мгновенно стала льдом. Сначала тонким, но тут же утолщившимся настолько, что Павел с трудом вырвал из него ногу. Потеряв равновесие, он упал лицом вперёд, пробив настоящую полынью.

— Паша, держи! — заорал Вакиридзе, бросая ему верёвку, одна из петель которой всё ещё была у него на запястье.

Если бы они промедлили ещё какие-то мгновения, то Павел так и остался бы наполовину вмёрзшим в лёд. Но знатный рыболов успел выбраться на спасительный стол, лёд вокруг которого становился всё толще и толще.

***

Бутылка водки, которой непонятно зачем завладел Вакиридзе, каким-то чудом не утонула и не разбилась. И теперь она очень даже пригодилась. Павел и Генка без проблем перешли по наросшему в полынье льду на основную твердь, где их встретили другие спасшиеся рыболовы. Они открыли и пустили бутылку по кругу.

Вообще-то всем надо было срочно в тепло. Сухим из них был только Лыжник, который только что закончил перевязывать кровоточащую ступню Бердску, потерявшему сапоги. Но уходить никто не спешил. Рыбаки молча, отупело передавали друг другу бутылку и смотрели на свежий лёд, в который наполовину вмёрзла поваленная ёлка, ящики, шапки…

Последний глоток достался Генке Вакиридзе. Он бросил пустую бутылку в центр бывшей полыньи и попал прямо в спасшую его и Павла крышку стола, о которую она и разбилась, брызнув во все стороны осколками.

— Меткость рук, — нарушил молчание Вакиридзе и хлюпнул носом. А потом добавил:

— Знаете, мужики, что самое интересное? Самое интересное то, что, благодаря пойманной мной форельке я теперь имею право на этом водоёме круглый год без лицензии рыбачить…

Олег Пелипейченко http://pelipejchenko.livejournal.com

Тянись, ниточка…

От редакции: Представитель редкого для нашего диска (да и вообще для фантастики) поджанра — ритмической прозы. Уже хорошо знакомый читателям диска «МФ» автор продолжает находить в знакомых сюжетах альтернативные способы прочтения и раскрывать смыслы, до того таившиеся от читателя. В данном случае под увеличительное стекло фантаста-детектива попал сюжет о спящей красавице — и выяснились невесёлые подробности…

…вращайся, веретёнышко, крутисьвертись, проворное, свивай в седую ниточку часы, недели, месяцы, что отнимаю чарами у тварей всяка облика — людского и животного, пусть время серебристое уляжется колечками, как перстеньки на пальчике, как мясо вокруг вертела, готовое к съедению, пускай держава мерзкая, что так меня унизила, замрёт в немом безвременьи, уже покой безжизненный застлал периной плотною поля, дороги, рощицы, деревни, части города, лишь только в замке каменном ещё житьишко теплится: снуют лакеи, стражники, слышны шаги на лестнице, привет тебе, высочество, да вот, сижу, работаю, веретено, конечно же, да что ты, что ты, милая, конечно, безопасное, подумаешь — царапина, стекает кровь из пальчика и падает на пряслице, девичья кровь горячая по пряже растекается — и сводит мышцы старые желанною ломотою: чернеют мои волосы, спина прямой становится, морщины все разгладились — привет, вторая молодость, отнятая у дурочки!.. ползёт короста тёмная по локтю глупой женщины, в безмолвном крике корчится принцессы тело дряхлое и прахом рассыпается, как фитилёк обугленный: непросто голод времени насытить плотью нежною, но нити серебристые не прекращают двигаться и оплетают талию мою искристым обручем, перенося в грядущее за краткое мгновение: чтоб за сто лет не выцвела краса приобретённая, сжигаю жизни целые, не жаль мне крыс заносчивых, теперь сказать уж некому, что я не дочь правителя… всё ту же вижу комнатку, сырую, обветшалую, и кучку праха серого на прикроватном коврике, и ржёт уже под окнами конь белый королевича, поспешно опускаюсь я на ложе потемнелое, теперь пусть губы юноши поставят знак невидимый на оболочке времени, скрепляя чары чёрные, чтоб долго длилась молодость — моя, за счёт красавчика… мне сон чудесный видится?.. божественно целуешься… конечно, очень нравишься, с тобой хоть на край света я готова путешествовать, вези меня отседова в державу тридесятую из этого свинарника… принцесса… есть сомнения?.. ты что так смотришь, лапушка?.. прости девчонку глупую, со сна не отошла ещё… ты помоги подняться-то, теперь надень мне туфельки, они в шкафу припрятаны, и там же плащ с перчатками, под шляпкой — драгоценности, давай сюда, и вот ещё: ты отряхни, мой суженый, с сапожек эту пыль…

Как прислать рассказ

Для ваших рассказов существует специальный почтовый адрес story@mirf.ru. Присылайте свои произведения в формате .DOC или .RTF приложением к письму. Не забудьте указать в письме имя автора, контактные данные (как минимум — адрес электронной почты) и пометку «можно публиковать на диске».

Каждый месяц лучшие рассказы публикуются в «Литературном приложении «МФ», а автор рассказа номера награждается призами от редакции.

Над выпуском работали

Татьяна Луговская литературный редактор и корректор

Сергей Серебрянский технический редактор

Сергей Ковалёв дизайн и вёрстка

Мария Кустовская иллюстрация к рассказу «Хайле»

Content

Литературное приложение «МФ» №02, март 2011

Аше Гарридо http://garrido-a.livejournal.com Хайле

Винтер Виталий Федорович RPM2000vitas@yandex.ru Братья по разуму

Наталья Голованова http://rabivn.livejournal.com Трое из ночного леса

Евгений Константинов konst1959@mail.ru Платник

Олег Пелипейченко http://pelipejchenko.livejournal.com Тянись, ниточка…

Как прислать рассказ

Над выпуском работали