Литературное приложение «МФ» №05, июнь 2011

Предисловие

Cегодня в выпуске «Литературного приложения» вашему вниманию предлагаются рассказы о том страшном, непознаваемом и не принимаемом во внимание современной наукой, что находится рядом и иногда вмешивается в жизнь обычных людей (то есть и нас с вами). Зачастую с трагическими последствиями. Можно ли их избежать? Либо да, либо нет — тут уж как повезёт и как поведёт себя человек перед лицом серьёзных испытаний. Существует ли вообще эта опасность объективно, или же она только в наших головах? Оказавшись в любой из описанных ситуаций, вы будете почти наверняка уверены, что это правда. Стоит ли вести себя достойно? Да, хотя это не всегда спасает. Но всё равно — да.

Артём Статин toronya@yandex.ru

Продавец кукол

От редакции: Жаловаться на судьбу — не самый лучший способ обеспечить себе долгую и счастливую жизнь. Даже при более благоприятных обстоятельствах, чем те, в которые попал герой этого рассказа.

Ночью холодно. Особенно зимой. Простая истина, известная всем и каждому. Такая ночь и такая погода созданы для семейного ужина, сказок и горячего шоколада. Или для кружки пива в дружеской компании — это уж кому что больше нравится. И уж конечно, в такой холод не стоит торчать несколько часов на улице, но несчастному Ховарду Эйбсу предстояло именно это. Если бы на центральной улице Плейсинга (впрочем, улиц в городке было всего три) был кто-то ещё, его весьма развеселили бы прыжки и приплясывания, которые Ховард совершал, пытаясь согреться.

«Элли, будь ты проклята… выгнала меня на такой мороз. Будь я проклят за то, что женился на тебе, польстившись на смазливую мордашку. Подумаешь, выпил немного с Филом за компанию!»

Учитывая то, как сильно мужчина увлёкся своими мыслями, неудивительно, что он поскользнулся и рухнул на землю. И тогда из тени появился он. Вампир. Впрочем, не вампир, конечно, но Ховард, с детства любивший леденящие кровь истории, подумал именно об этом. Вторая мысль была о мертвеце с местного кладбища. Но человек заговорил, а мертвецы, как известно, не разговаривают.

— Разрешите помочь, сэр. — Незнакомец протянул руку в чёрной перчатке. Он, похоже, питал слабость к этому цвету, потому что всё — плащ , шляпа, туфли — всё, что на нём было, было чёрным. Даже чемодан в его левой руке.

— Спасибо, вамп… э-э, да, вам. — Мужчина с лёгкой опаской ухватился за протянутую руку и поднялся.

— Позвольте представиться. Френсис Грумм, кукольных дел мастер.

Ховард опешил.

— Вы куклы делаете?!

— Вас это удивляет?

— Нет. То есть, да. Вы выглядите, как бродячий зубной врач-убийца из страшных баек. Простите.

— Ничего страшного, мне такое уже говорили. — Мистер Грумм засмеялся. —

Я открываю здесь магазин кукол, уже и дом нашёл подходящий… хотите взглянуть?

Честно говоря, Ховард не хотел. Что может быть хуже, чем ночью идти в незнакомый дом с незнакомым человеком, одетым во всё чёрное? Но нужда пересилила желание. Было очень холодно, а замерзать очень неприятно. Так что Эйбс пошёл.

— Ну, если это удобно…

— Вполне. Я, признаться, заметил, что вы долго не уходили, и… знаете, одному бывает грустно, вот и пригласил вас. — Кукольник остановился у одноэтажного дома, напротив ратуши. Это был один из немногих каменных домов в городке, что, несомненно, повышало его стоимость.

Ховард был внутри пару раз. Этот дом принадлежал местному судье, и вчера в баре говорили, что он уехал на пару недель, по важному делу.

Мистер Грумм уверенно вошёл внутрь, и зажёг свечи. С усталой улыбкой он уселся в кресло, стоящее возле окна, и вытянул ноги.

— Хорошо-то как. Путешествовать так утомительно, знали бы вы… не стойте на пороге, проходите, мистер Эйбс. Чувствуйте себя, как дома. Я затоплю камин, вы сможете отогреться.

Ховард неуверенно сел перед камином, наблюдая, как кукольник снимает верхнюю одежду. Похоже, страсть к чёрному не была абсолютной, потому что он оказался одет в белую рубашку, поверх которой красовался ярко-оранжевый жилет. Через четверть часа два человека сидели возле камина, постепенно разжимая ночные объятия зимы.

— Я никогда раньше не был в вашем городе, Ховард. Расскажите мне о нём.

— Никогда не были? А как же вы нас нашли?

Мистер Грумм улыбнулся и подтянул чемодан ближе к огню.

— Я направлялся в столицу, но вчера мне повстречался экипаж вашего многоуважаемого судьи, и он любезно согласился предоставить мне свой дом для временной торговли. Кстати, у вас в городе много детей?

— Около двадцати наберётся, мистер Грумм. Нас тут всего-то сотни полторы живёт. Плейсинг — горок маленький, уж не знаю, как вы тут собираетесь заработать денег. Мы не очень-то богаты. Живём, в основном, за счёт огородов. Зимой иногда отправляемся в большой город, на заработки…

Ещё через полчаса Ховард, сам того не заметив, рассказал мужчине обо всех своих знакомых, и о знакомых своих знакомых, а потом приступил к своему излюбленному занятию — жалобам на жизнь. Справедливости ради надо заметить, что Эйбс не был болтуном, но очень уж плохой выдался день. К тому же этого торговца куклами здесь никто не знал, так что можно было с чистой совестью говорить гадости, не думая, что назавтра Френсис побежит сплетничать.

— Представляете, выгнала на мороз, зная, что мне некуда идти! И всего-то за что?! Немного выпил. Что за баба! Ходить трезвенником, что ли? Да меня друзья засмеют, мол, у жены под каблуком. Чёрт меня дёрнул на ней жениться. Да ещё и с работой беда…

— А что с ней? — Участливо поинтересовался мистер Грумм, раскладывая на полу перед камином кукол, что хранились в чемодане.

— Да нет её, вот и вся беда. Ой, какие куклы красивые, прям как живые! Мистер, вы точно мастер. Хотя я ничего в этом не понимаю…

— Это не страшно, ведь вы способны всё же оценить красоту. Как думаете, найдётся у вас покупатель на мой товар? — Торговец хитро подмигнул.

— Ага. Так вот, — Ховард явно не собирался менять тему разговора, — работы нет, а денег от продажи овощей получилось немного, вот жена и трясётся над каждой монеткой. И пилит меня постоянно, только тем и занимается…

Мужчина говорил с каждым словом всё тише и тише, пока не замолчал вовсе, печально уставившись в огонь.

— Никчёмная у меня жизнь, мистер Грумм.

— О, просто Френсис, прошу.

— Да, мистер… Френсис. Вот что это за жизнь?! Злая жена, маленький город, дождливое лето и холодная зима. Никакого счастья. Пустышка…

— Ну-ну, дорогой Ховард, не стоит так печалиться, всегда есть выход.

— И какой? Прыгнуть с моста? — Эйбс покачал головой.

— Зачем же? Это вам не поможет. И никому не поможет. Поверьте, вы можете приносить людям радость и счастье, надо только захотеть.

— Ага, захотеть дарить всем радость и любовь… легко сказать, я ведь не такой. Чтобы стать другим, я заново должен родиться, не меньше.

— Вовсе не обязательно. — Мистер Грумм уже стоял возле камина, задумчиво вертя в руках иголки. — Ничего такого не надо. Всего одно-единственное изменение… всего лишь… Ой! Я вас уколол? Простите, пожалуйста!

— Ничего страшного, Френсис. C кем не бывает. — Ховард махнул рукой. Он чувствовал: тоска и отчаяние окутывают его, как одеяло. Так приятно, наверное, погрузиться в них, отвернувшись от этой жалкой и беспросветной жизни…

…ближе к полудню в доме судьи, над которым теперь красовалась вывеска

«Кукольная лавка Френсиса Грумма», было не протолкнуться от толпы людей, с интересом разглядывающих куклы, разложенные на столе. Пока покупали мало, больше смотрели. Но печалиться по этому поводу не стоило. Так всегда бывает.

— Ой, мамочка, смотри, кукла — совсем как наш судья! — Девочка лет семи радостно схватила фигурку за ногу. — Такой же толстый и злой!

— Лиза, не говори глупостей. — Женщина смущённо улыбнулась торговцу. — Мы её возьмём, пожалуй.

— Конечно. Рад, что вам понравилось. Обязательно заходите ещё. — Кукольник покосился на девочку. — Береги эту куклу, девочка. Она живая.

Лиза засмеялась, теребя игрушку за волосы.

— Мама, это не я говорю глупости, а дяденька продавец! Дяденька, игрушки не живые!

— Мои игрушки живые. — Кукольник лучезарно улыбнулся. — Я бы даже сказал, что они всё чувствуют.

— Как это?

— А ты заходи как-нибудь в гости. Я тебе расскажу…

Татьяна Доброносова tatyana_dobronosova@mail.ru

Ядвиги

От редакции: В ужастиках зачастую умирают несимпатичные эпизодические персонажи и выживают герои. Однако в реальности корыстные, умеющие выгребать жар чужими руками, трусливые из эгоизма, самовлюблённые, не страдающие от своей ограниченности, заложившие совесть за абонемент в спасалон, — о, они имеют куда больше шансов выжить, даже если попали в самый неописуемый кошмар…

Солнце жарило так, что жалкие остатки асфальта плавились под каблуками, и вместо лёгкого медного загара дарило сверлящую боль в висках. Из-за духоты накатывала усталость от собственного существования, а вышагивание на шпильках по колдобинам трущобного района превращалось в адский труд. Поэтому красотка Дашка, ухоженная избалованная девица, сквозь зубы не подамски материла свой дурацкий прожект.

У Дарьи разразилась катастрофа в единственной занимавшей её сфере деятельности — на любовном фронте. Богатый, поэтому нежно любимый парень отказал в какой-то прихоти, взаимные упрёки перетекли в скандал, Дашке достались эпитеты «содержанка», «нахлебница», «меркантильная дрянь» и ушат большей частью справедливых обвинений. Экспрессивная, а проще сказать, истеричная девица с визгами «я тебе докажу» собрала вещи и демонстративно отправилась влачить нищенское существование к приятельнице-студентке, заучившейся серой мышке, которая подрабатывала, где только могла, а Дашке за жалкие гроши когда-то писала диплом.

В розовых мечтах Дарьи она героично жила недельку в съёмной подругиной комнате, а горе-возлюбленный, проникнувшись такой непритязательностью, приползал на коленях с букетом в зубах и билетом на Мальдивы, чтобы солнышко быстрее отошла от облезлых обоев и пропахшего кошками подъезда.

На деле же всё случалось не как мечталось. План не задался ещё до его воплощения. Даша позвонила приятельнице — та спешно уезжала на какую-то очень срочную краткосрочную работу, комнату пересдала с радостью, просила подъехать на вокзал, у гулко газующего автобуса ткнула Дарье в руку ключи, чмокнула в щёку, нацарапала адрес, наказала не сердить хозяйку и неуклюже, нагруженная сумками, втиснулась в салон. Дашка, кашляя от дыма, осталась разбирать каракули на мятом листе.

Гордые нищенки на такси не разъезжают, поэтому девушка, вживаясь в образ, полезла с чемоданами в метро, потом пересела на маршрутку, а теперь брала штурмом лабиринт одинаково убогих, задыхающихся в пыли и отбросах, прожаренных беспощадным солнцем дворов. Скоро Дашка окончательно заблудилась, некоторое время бесцельно ковыляла на высоченных шпильках одной ей понятными зигзагами, сдалась, достала мобильник, натыкала номер студентки, и пошла дальше уже по невнятным голосовым инструкциям, перебиваемым шумом автобуса. Не сказать, что стало легче. Диалог: «Где ты находишься? — Не знаю. — Что перед собой видишь? — Забор и дерево…» продолжался добрых полчаса. Когда наконец девушка нашла вроде бы нужный двор, она была зла, испачкана, разочарована в жизни и хромала, как издыхающая кляча. Дарья тяжело рухнула на скамейку; та опасно прогнулась, скрипя прогнившими досками. Блистательная красавица трогательно прикрыла глаза руками, впервые за долгое время почувствовала себя не блистательной, а потасканной, припорошенной пылью, закопчённой солнцем, жалкой и беспомощной. Девушка со стоном стащила босоножки, закинула ноги на чемодан и почувствовала, что заползти на второй этаж чернеющего неподалёку подъезда сейчас не в состоянии. Она откинулась на ветхую, сомнительной чистоты спинку скамейки и попыталась отдышаться. Небо над редкими ветками деревьев с порыжевшими от жары листьями оказалось грязным, вязким от духоты и смога. Отяжелевшие веки загородили серую завесу небес, и Дашка провалилась в глубокую усталую дремоту.

***

— …На зелёной на травице сидит мёртвая девица.

Гнилью съедена краса, ворон выклевал глаза…

Невнятное частушечное бормотание, которое Дарья поначалу приняла за естественное сопровождение рваного, бессюжетно тревожного сна, неожиданно сложилось в мерзкий стишок-страшилку. Вместе со словами в мозг ворвались мерное постукивание отпадающей латкифанеры на подъездной двери, тяжесть прокалённого солнцем воздуха, человеческая запыханная возня неподалёку. Дашка резко проснулась, вскинулась, как от удара током, перевернула чемодан, неприятно проехалась босой пяткой по шершавому асфальту и испуганно заозиралась. В глаза со сна словно насыпали песку, и со сна же напала полная дезориентация. Девушка несколько мучительных секунд не понимала, почему вокруг до карикатурности запущенный двор, а на бетонном крыльце подъезда, как венец композиции — отталкивающего вида бомжиха. Двор Даша вспомнила почти сразу, а вот почухивающаяся, со злым хихиканьем что-то бормочущая бабка в стёганом тулупе явно была новым элементом декора. Дашка опасливо подцепила носком ноги чемодан, ненавязчиво притянула его поближе и, для уверенности скрестив на груди руки, хмуро уставилась на эту, с позволения сказать, женщину.

Тётка имела вид неописуемый: немытое, изъеденное липкой грязью лицо, торчащая пакля волос неопределённого цвета, потемневшие ногти, заусененные пальцы, тулуп и ватные сапоги по невозможной жаре, какие-то шнурки с барахлом на шее, проклюнувшееся из кармана горлышко бутылки. Чёрт с внешним видом, гораздо больше девушку испугали повадки неожиданной встречной. Та бормотала полусумасшедшие некротические стишки, пьяно хихикала, откусывала заусенцы, подёргивала волосы, с сальной улыбочкой подмигивала Дашке и, что немаловажно, загораживала вход в подъезд. Дарье даже пройти мимо стало мерзко. Алкоголичка, наркоманка и шизофреничка в одном флаконе — вынесла девушка мысленный вердикт. Она медленно, как будто имела дело со злой собакой, готовой в любой момент укусить, нагнулась за босоножками, не сводя глаз с бомжихи, кое-как их застегнула, резво схватилась за чемодан и вскочила, собираясь трусливо где-нибудь переждать, пока ЭТО не уйдёт.

Тут тётка заговорила.

— Молодая и красивая, да, вся такая свежая, яркая, бабочка залётная, — а во взгляде не было и намёка на доброжелательность. Зло и сварливо смотрела бабка, речитативом перечисляя Дашкины достоинства. — Что ж ты так быстро уходишь, лапочка? А ты же часто ходишь, лапочка, в это самое, кино?

Дашка, проникшись бредовостью ассоциативного ряда, отошла на безопасное расстояние и встала, нервно подёргивая чемодан. Немного поколебалась, но всётаки процедила сквозь зубы:

— Ну. Вроде того, — и скучающе побарабанила длиннющими нарощенными ногтями по чемодану.

Тётка хрюкнула и даже довольно потёрла руки.

— Что, солнца лучик, нравятся там тебе ужасы, триллеры и такое разное, какое для экстрима стоит посмотреть?

Молодёжные термины в сочетании с дурацким обращением звучали неуклюже. У Дашки руки зачесались покрутить пальцем у виска. А насчёт кино — девушка предпочитала карамельно-вязкую любовную тягомотину. Ужастиков она боялась, но регулярно на них ходила, чтоб, трогательно дрожа и закатывая глазки, уткнуться в плечо очередного спутника.

— Ну, — снова утвердительно промычала Даша.

— Хи, — умилилась бабка и застыла, вроде залюбовавшись собеседницей. — Золотце ты моё! Жалко тебе, наверное, что всё это выдумки компьютерные? Конечно, хотелось бы по-настоящему попасть в такой фильм? Вот тогда были бы острые ощущения, честно скажу тебе, лапочка, ножом до крови, до сердца острые! — она качнулась к девушке, взволнованно хрустнув костяшками пальцев и сверкая глазами.

Дашка шарахнулась ещё на несколько шагов.

— Нет, тёть, ты чего? — повернулась к бомжихе, споткнулась о её взгляд, и решила зачем-то, прежде чем сделать ноги, высказать возникшую из этого диалога мысль. — Да бред, на самом деле, что все люди в фильмах бегают с топорами и мочат зомби, или хотя бы там более-менее организованно пытаются спастись.

По-моему, у них бы в реале, ну или у меня там, психика бы не выдержала и всё такое. То есть вот я, если б попала к каким-нибудь зомби или призракам, или кто там ещё, меня бы схватила такая паника… — девушка зябко обняла себя руками, пытаясь осознать подобную жуть, — …я бы забилась в угол, схватилась за голову, зажмурилась, и визжала бы, визжала и визжала, пока меня кто-нибудь не съел, и даже бы не сопротивлялась, невозможно сопротивляться таким кошмарам, на них даже невозможно смотреть, если между вами не будет экрана телевизора… — и она, запыхавшись, умолкла, удивляясь собственному красноречию.

Тётка тоже выглядела удивлённой. Она перестала подёргиваться и сидела, якобы восхищённо, но с плохо скрытой издёвкой распахнув рот.

— Вот же браво! — единожды хлопнула в ладоши, так звонко, что Дашка подпрыгнула. — А я думала, ты только названия модных брендов перечислять умеешь. Нет, неинтересно, если сойдёшь с ума. Моему больному сознанию интересно сознание здоровое, объективно всё воспринимающее и объективно до усрачки испуганное, — тёткина речь пестрела такой разномастностью стилей, что Дарья никак не могла определить, что же та собой представляет, помимо несомненной шизофренички и наркоманки.

— Вот иди-ка, иди-ка сюда! Я тебе на ушко что-то скажу, сразу на мир подругому посмотришь, только наклонись к бедной женщине, подставь ушко, — когда бабка начала подниматься с насиженного крыльца, Дашка перехватила чемодан поудобнее и бодро рванула прочь, без сожаления пресекая этот непонятно зачем начатый разговор.

— Ну куда же ты, голубушка! — бомжиха заковыляла было следом и вдруг как взвизгнет: — Ах, жжётся!

Дашка автоматически оглянулась и обомлела. Тетка трясла рукой, а из её кармана тяжело звякнул на асфальт огромный, тонкой роботы, несомненно антикварный и дорогой, из старого тёмного золота кулон с кровавым рубином в сердцевине.

— Тё-тя-а, — заворожённо протянула падкая на побрякушки Дарья, — миленькая, ты мне его показать хотела? — и сделала два робких шажка навстречу.

Тётка прижала кулон носком сапога к земле, как будто тот мог ускакать, но наклоняться за ним не спешила, и теперь зыркала исподлобья: то на украшение — с отвращением, то на бочком подбирающуюся Дашку — настороженно-хищно. Ещё раз посмотрела на кулон, таким взглядом, как Дарья обычно смотрела на полоски для депиляции: «Будет больно, но сделать надо», протянула было руку, но, внезапно передумав, отфутболила его девушке.

— Валяй, бери. Очень подойдёт к твоим бижутерным колечкам, — сказано было без малейшего юродства, напряжённым, выжидающим тоном.

Дашку испугал тёткин, совершенно нечеловеческий — девушка не могла описать по-другому, — взгляд, но тусклый блеск золота напрочь усыпил здравый смысл и осторожность. Не веря своей удаче, Даша наклонилась за кулоном. Её пальцы легли на витую прохладу металла, и в это же мгновение ей на шею легла горячая шершавая рука. Девушка инстинктивно завизжала, вскинулась — и оказалась нос к носу с бомжихой. Подсознательно успела удивиться ядовито-зелёному цвету глаз — и тут тётка её укусила! Натурально, как в вампирских ужастиках, которых эта сумасшедшая наверняка пересмотрела, пребольно вгрызлась в шею своими мерзкими гнилыми зубами. Не было, естественно, никакого фонтана крови — не вампир же она, на самом деле! — и Дашка даже не то чтобы очень испугалась; просто стало до тошноты противно, что эта старая, немытая, наверняка заразная маньячка к ней не только прикасается, а ещё и кусает в идиотском всплеске своей шизофрении. А в следующий момент девушку нагнала паника: во-первых, болезного вида тётка оказалась на удивление сильной, и Дашка никак не могла вырваться, а во-вторых, в голове заела предыдущая мысль — ведь действительно, наверняка заразная, может, специально и кидается, чтоб заразить, и в лучшем случае беспечная дура-Дашка отделается сорока уколами в живот.

Она так и продолжала визжать и трепыхаться, бесполезно топтать напавшей ноги острыми шпильками, и тут крик застрял в лёгких, а горло перехватило, как от укола лидокаина в больнице. Даша почувствовала себя невозможно плохо — реальность поплыла, тело налилось всезаполняющей тяжестью, голова гирей опустилась тётке на плечо, каблуки под ногами, качнувшись, растворились, и она неуклюже обмякла в руках сумасшедшей. Над ухом раздался довольный смешок.

***

Из глубины саднящего горла вырвался стон. Дарье понадобилось несколько мучительных секунд, чтоб осознать, что это её горло и её стон. Веки были тяжелее железных створок, потому и оставались закрытыми. По всему телу разлился свинец. Нет, не свинец — вязкая болотная жижа, противная, затхлая, смердящая, связавшая кровь, облепившая нервы, комом ставшая в желудке. Когда через долгое, долгое время, помимо чувства гадливой наполненности, Даша смогла почувствовать холод бетона под спиной, то с усилием открыла глаза. Она лежала в подъезде — неуклюже и изломанно, растопырив отёкшие ноги.

Одежда измялась и местами порвалась, ступня вывернулась из босоножки, теперь та болталась на кончиках пальцев. Перед глазами качался белый прямоугольник входа. Когда солнце перестало слепить, Дашка рассмотрела пыльный двор, ту самую скамейку, на которой сидела она, то самое крыльцо, на котором сидела… Что называется, «вспомнив всё», Дарья заставила себя приподняться и опереться спиной о стену. Если б не проклятая слабость, девушка бы сейчас вскочила и бегала по подъезду, панически кусая ногти. Да, на неё же действительно напала какая-то больная психопатка, и больная не только на голову — хворающая чем-то, что моментально передалось через укус и свалило здоровую двадцатилетнюю девицу. Надо срочно скорую, срочно милицию… Дашка сжимала что-то в руке и машинально поднесла его к уху, решив, что держит мобильный. Щеки коснулся металл украшения. Даша отняла от лица руку и несколько секунд тупо смотрела на зажатый в кулаке кулон. Потом пару раз моргнула. Невозможно: чокнутая тётка оставила драгоценность у неё? Ладно. Логика психов необъяснима. По крайней мере, — девушка криво улыбнулась, — будет, чем оплатить лечение.

Кряхтя и стеная, как старуха, придерживаясь за стеночку, Дарья поднялась на ноги. Раздражающе медлительно порылась в сумочке, но телефона не нашла. Потрясающе — баба бросила кулон и польстилась на мобильный. Даша поковыляла к выходу, посматривая на украшение. Может, это никакая не ценность? Ну что она понимает в ювелирных изделиях? Уровень фанатичного потребителя, сметающего с прилавков всё, что заманчиво блестит. Кулон выглядел дорого. И приятно оттягивал руку, претендуя на натуральность металла. Дашка передёрнула плечами, решив разобраться позже, а пока спасаться из этой дыры.

— Знаешь, мне кажется, ты не сможешь отсюда выйти, — доверительно мигнув рубином, сообщил кулон.

Дашка тупо на него уставилась. После тёткиного укуса девушку взнуздало торможением — надо было визжать, до звона в ушах, чтоб криком проветрить тронувшиеся мозги. И срочно, срочно в больницу — у хвори, что она подцепила, явно галлюциногенный эффект.

— Только не надо впадать в ступор.

И в истерику тоже не надо, — вкрадчиво продолжила заговорившая безделушка приятным глубоким голосом. — Я лучше объясню, чем ты будешь бесполезно порываться в ту сторону. Тебя укусил ядвиг и вместе со своим ядом впрыснул как бы контроль над… — приятный голос, запутавшись, запнулся. — Лучше сказать… В общем, пока в тебе яд, он может совершать нехитрые манипуляции с твоим мозгом… Заставлять делать то, что велит ядвиг. В пределах разумного, конечно. Не слишком сложные действия.

Голос продолжал ещё что-то объяснять, а Дашкино тело, как заведённое, повернулось, поднялось, цепляя ногу за ногу, на второй этаж к снятой квартире, выудило из сумочки ключ, открыло дверь, вошло, заперлось, привалилось к стенке — и всё.

Завод кончился. Дарья снова ощутила контроль над собственными конечностями. Она обхватила голову руками, сползла на пол и пронзительно завизжала. Визг звенел в убогой квартире долго, сильно, нарастая и эхом отбиваясь от стёкол серванта. Потом у девушки кончился воздух, и Даша просто тихонько скулила, покачиваясь из стороны в сторону. Да, да, она абсолютно была права про ужастики и слабость собственной психики. Набросилась жутковатая тётка, как вампирша или зомби из фильма, и Дашка тронулась от страха. Теперь галлюцинации, неспособность управлять телом, и совсем-совсем никого, кто мог бы помочь. Как только придёт хозяйка, сразу признаться, пусть вызывает скорую. Да, стыдно, невозможно, в психушку не хочется, но надо. Она же совсем-совсем, окончательно сошла с ума.

— Кхе-кхе! — задребезжало в руке. Дарья взвизгнула и отшвырнула кулон — видения, пусть она и осознавала их нереальность, пугали. Украшение заскрипело по полу почти обиженно и завопило из другого конца прихожей:

— Вот дура! Выслушай, помочь же хочу! Ядвига мой смертный враг, она притащила сюда тебя, вернее, заставила прийти, будет держать здесь и изрыгать в тебя яд, пока не кончишься!

— О-о-о, что ж ты не затыкаешься, — мучительно простонала Дашка, обхватив руками голову. — Куда не засунешь, не затыкаешься. Может, тебя в унитаз спустить?

— Эй-эй-эй! — голос из милого тут же стал сварливым. — Послушай, девушка, некогда мне с тобой нянькаться. Не веришь в реальность происходящего? Так вот, попробуй отсюда выйти. Не можешь? Тогда у тебя два варианта действий: считать меня плодом воображения, а себя сумасшедшей, или мне поверить. Но в любом из двух случаев придётся сидеть здесь и слушать со скуки мои речи. А когда ночью вернётся ядвига, окончательно поверишь в реальность происходящего, из чувства самосохранения поверишь…

— Короче! — рявкнула Дашка, на протяжении всего монолога пытавшаяся заставить себя выйти за дверь. Голос доставал похлеще младшего брата одной из подруг. — Что за ядвига? Почему я не могу уйти? Что за бред происходит? О-о, знаю, — издевательски-истерично хихикнула она, — ты сейчас станешь рассказывать, что меня укусил вампир!

— Панночка, вампиров не существует, — сказал кулон первую вменяемую за все время знакомства вещь. — А укусил тебя, как я уже имел честь заметить, ядвиг.

— Который тот же вампир, только называется по-другому, и поэтому ты говоришь, что вампиров нет! — Дарья заинтересованно подползла к украшению. Вставать и ходить в полный рост почему-то не хотелось. Вроде как слишком обыденное поведение для такой невозможной ситуации.

— Да нет же! Ну, кусает ядвиг, да. Как эта ваша мифическая тварь из фильмов. Но не кровь же он твою пьёт! Ядвиг вообще кусает не с целью питания, — оценив своими неизвестными органами чувств Дашкины удивлённо вскинутые брови, безделушка перешла на лекторский тон. — Ядвиги — существа долгоживущие и могущественные. Но их особенность физиологии, или уж проклятье — тело вырабатывает медленно действующий яд, вязкую субстанцию, которая заполняет организм и со временем убивает своего же носителя. Эм-м, как бы рассказать попроще для твоего уровня интеллекта, — Дашка начала, наверное, слишком напряжённо хмуриться. Кулон, оценив внешний вид блондинки и губки, мучительно сложившиеся буквой «о», сделал выводы. — В общем, избавиться от яда ядвиг может, впрыснув его в живое существо, другими словами — укусив. Просто сцедить яд, выплюнуть, срыгнуть для них физически невозможно. Ядвиг выбирает жертву и убивает её несколькими впрыскиваниями. Дело в том, что отравленный организм с каждым разом принимает в себя всё больше яда, поэтому чудовищу выгоднее заморить одного, чем куснуть нескольких. И когда ядвиг избавляется от накопленного яда, он становится гибким, сильным, привлекательным и молодым. Ядвиги не любят темноты, ночами отсиживаются под крышей или у источников огня, преимущественно одиночки, потому что просто не в состоянии не конфликтовать с собратьями… Ну что бы ещё сказать… Жить могут веками, но чем старше становятся, тем больше теряют контроль над собой, развивается эмоциональная нестабильность, всплески помешательства, социопатия… но от человечества скрываются умело, в этом им не откажешь…

— Да плевать мне, что они любят и где скрываются, — сипло прохрипела Дашка, слышавшая из последнего только стук собственного сердца в горле. — Она… эта тварь… ты сказал… она меня убьёт? Убьёт?! Меня?! — голос вернулся неожиданно и сорвался на визг. — Это неправда! Невозможно! Это не могло случиться со мной! Ты, понимаешь?! — девушка схватила кулон и стиснула в кулаке, до крови рассекая ладонь. — С кем угодно, но только не со мной! Это других насилуют и душат в тёмных подворотнях маньяки, другим проламывают череп грабители, другие разбиваются в автокатастрофах, а я только смотрю такое по телевизору! Со мной так не бывает! Не может быть! Это сон! — однако саднящая боль в руке сотнями уколов доказывала реальность происходящего. — И с ума тоже сходят они, а не я, — выдохшись, безнадёжно закончила Дашка и разжала ладонь. Кулон звякнул о пол как-то сочувственно и так же сочувственно вздохнул.

— Преобладающая жизненная позиция у большей части людей, особенно молодёжи. Иллюзии, девушка. На самом деле жизнь ко всем одинаково несправедлива, отсутствия логики у неё побольше, чем у блондинки-тебя. А у тебя ещё и мозги отсутствуют. И выглядишь плохо, и причёска поистрепалась. Эй, бэлль, отреагируйте, для вас же дурной внешний вид смерти подобен! — кажется, нехитрыми оскорблениями кулон пытался растормошить Дарью, бездумно глядящую в затянутую паутиной стенку и начинавшую мелко трястись. Автоматически девушка стянула с подрагивающих стоп шпильки, встала, зажав в руке цепочку украшения и — подействовало-таки — подошла к треснувшему, засиженному мухами зеркалу.

Выглядела она кошмарно. Отекли щеки и шея, посерела кожа, глаза подёрнулись мелкой сеточкой лопнувших капилляров. Да вообще тело отражалось одутловатым и неуклюжим. Дашка зажмурилась и жалко всхлипнула. Стало страшно-страшно.

Парализующе страшно. Единственное, что хотелось сделать, — как она легкомысленно описывала тётке ранее, свернуться калачиком и визжать до последнего грамма воздуха в лёгких.

— Я что хотел сказать, — робко напомнил о себе голос кулона. — Ядвига тут крепко обосновалась. Она уморила хозяйку квартиры, бедная женщина скончалась вчера. Вот. А студентка работает в ночную, так что с чудовищем не сталкивалась. Хозяйка была дряхлая, немощная, а у ядвиги как раз очередной всплеск помешательства. Опустилась жутко, в трёх соснах не сориентируется, шаталась по окрестным дворам, молодое здоровое тело найти не в состоянии. Теперь, когда изрыгнулась в тебя, пойдёт на поправку. Так вот, квартирантку старухи она-таки учуяла, сегодня засела караулить, но всё же не в безопасной квартире. Тянет их на солнце, особенно когда контроль над собой теряют. А вместо студентки появилась живая и красивая ты. Гораздо лучшая оболочка для яда. Теперь уж наша ядвига расцветёт…

У Даши мелко-мелко задрожали пухлые губы. Обычно она так делала, когда хотела растрогать какого-нибудь парня, а сейчас получилось само собой. Умереть должна была убожество Валька! А теперь та будет жить, чтоб превратиться в заумную сварливую тётку с хозяйственными сумками и кучей сопливых детей, или, что вероятнее, в очкастую старую деву с научной степенью, а убьют молодую, перспективную, всегда идущую по головам Дарью?! Такого не могло быть в Дашкином мире.

В этом мире Дашки должны процветать на кровавом поту прогибающихся и смирно тянущих ярмо Валек. Девушка подняла голову и вдруг поняла, что сидеть в углу и визжать не будет. Прошла босиком в кухню, помахивая умолкнувшим кулоном, погремела облупленными ящиками стола, нашла какой-то тупой нож, нелеповоинственно и совершенно неправильно сжала его в кулаке и обратилась к украшению:

— Ну, рассказывай, как убить эту твою ядвигу?

***

Стрелка часов неумолимо отмеряла миллиметры циферблата. За окном так же неумолимо темнело. Даша сидела за опрокинутым старым диваном и затравленно смотрела сквозь арку прихожей на входную дверь. Нож в руке ходил ходуном. Кулон как-то неуверенно сообщил, что убить ядвигу, конечно, можно, расчленив её, отрезав голову, словом, нанеся телу необратимые повреждения, которые оно не сможет регенерировать. Озвучивать Дашкины шансы это сделать украшение тактично не стало. Но воцарившаяся после реплики тишина звенела скорбью.

Голос так больше и не сказал ничего, пока девушка переворачивала диван и искала что-нибудь вроде топора.

— Что, не общаешься со смертниками? — процедила Дарья, у которой от беззвучья перехватывало дыхание и молотом гремел пульс в голове.

— Чшшш-ш, — присвистнул кулон. — Тебе лучше действительно сидеть тихо. А когда ночь станет чернильнопоздней… — продолжил он зловеще, тоном пугальщика-сказочника.

— Вот же придурок! — не оценила Дашка. Надела украшение на шею, сунула под кофту, трусливо всхлипнула и снова уставилась на дверь.

Та была обита темно-зелёной клеёнкой, с дурацкими пуговками-стяжками по поверхности. Цепочка жалко перехватывала щель входа и колыхалась от сквозняка.

Темнота бархатом текла из углов и окон, постепенно окутывая квартиру. По стёклам наждачно царапали ветки деревьев. Редкие шаги в подъезде гремели грузно и громко, но всякий раз это оказывался случайный прохожий — дверь не трогали. Кулон на обнажённой коже неожиданно налился жгучим холодом. Дашка сдавленно застонала, опустила взгляд, выудила украшение из-под кофты — и тут звонко треснула цепочка на двери. Девушка подпрыгнула так, что чуть не покалечила себя же неловко оттопыренным ножом, и диким взглядом уставилась на медленно открывающуюся дверь. Она не слышала, чтобы кто-нибудь передвигался в подъезде, не было грохочущих шагов, не было даже малейшего шороха. Но вот сейчас кто-то одним лёгким движением оборвал металлическую цепочку и медленно приотворял дверь. Даша, поскуливая, сползла под диван, поборола приступ тошнотворной паники и подтянулась на кончиках пальцев обратно, вынырнув над пёстрой обивкой мучительно изломанной линией бровей.

Вошедшему надоело играть в прятки — дверь широко распахнули пинком, и на порог неслышно скользнула женская фигура, достаточно лёгкая и, насколько можно было судить, в приличной одежде. Дашка чуть не отключилась от облегчения.

Не та! Девушка, торопясь и неловко елозя по линолеуму разъезжающимися ногами, выползла из-за дивана.

— Помогите! — кулон неожиданно крепко зацепился за обивку. Даша досадливо дёрнулась, протянула к незнакомке руки, стоя в унизительнейшей из поз — молитвенно, на коленях. К ней наклонились, крепко подняли за плечи, и над ухом она услышала уже знакомый смешок.

Это было так неожиданно, так ужасающе неожиданно, так невозможно неожиданно — когда девушка почти поверила в спасение. Дашка издала короткий вопль и замахнулась ножом. Женщина, в чертах которой смутно угадывалось что-то от давешней бомжихи, быстро перехватила руку и заломила до хруста костей. Дарья завопила снова.

Одним ударом ноги злобно раздувающая ноздри баба перевернула обратно диван и швырнула на него скулящую жертву. Тут же припечатала к спинке, крепко схватив за плечи.

— Ну что, полюбуйся, милочка. Получше я стала выглядеть, правда? Мозги резвее заработали, одеждой разжилась. Вот и тебе, — снова злорадный смешок, — принесла гостинец.

Рядом на диван полетел пакет из супермаркета.

— Ты кушай, солнышко, кушай. Мне нужно, чтоб ты подольше протянула. Да не дёргайся так, вот же дурочка, а! — мило воркуя, ядвига стискивала плечо и шею Дашки, пока в горле той не захлюпали булькающие хрипы. Девушка перестала судорожно царапать её запястья и безвольно уронила руки. Кажется, лимит героического размахивания ножами иссяк. Животный страх душил пальцами ядвиги, и в висках стучало единственное, отчаянное: «Пусть это всё поскорее кончится».

И ещё безнадёжное: «Пускай я проснусь». Ядвига уронила полузадушенную жертву, откинула её лохмами торчащие волосы, издевательски утерла невесть когда успевшие набежать Дашкины слёзы, и медленно, пребольно, кромсая кожу, укусила.

«А ведь она совсем не страшная на самом деле, — лениво думала Даша, бесцельно разглядывая ядвигу сквозь завесу полуопущенных век. Обыденная тётка.

Похорошевшая, скинувшая пару десятков лет, подтянутая, но обычная человеческая баба. Никаких клыков, вертикальных зрачков, рогов-хвоста, таблички «не подходи — убьёт» на лбу». Дашка невесело усмехнулась. Табличку бы надо.

Да и обстановка до смеха обычная. Запущенная квартира, паршивый растворимый кофе на столе, небрежно намазанный бутерброд, который жуёт ядвига, пакет из супермаркета. Никакого ужастика.

Всё это так обычно, что встать бы, вмазать горячей сковородкой с плиты тётке по черепу и свалить — ведь вокруг ничего сверхъестественного и действующего на психику.

Страшно другое. То, что тело налито невозможной тяжестью, и ей сейчас хуже, чем во все разом взятые болезни, которыми она болела. И ядвига может, весело что-то напевая, делать свой кофе. Потому что Даша не то что за сковородку не схватится — Дашенька не может и пальчиком шевельнуть без головокружительной дурноты.

Титаническим усилием девушка приподняла руку и чуть не завопила. Вопить она, оказывается, тоже не может. Голосовые связки ссохлись бесполезными тряпочками. А рука — рука раздулась, пошла пятнами и морщинами, кольца впились в сосискообразные пальцы. Дарья уронила руку и сумела страдальчески застонать.

Ядвига обернулась на звук и брезгливо пнула девушку носком тапка.

— Доброе утро, милочка! Красавица неземная! Так бы тебя и расцеловала! — дурашливо потрепала Дашку по щекам. — Какая я лёгкая! Какая молодая! Как приятно выливать в тебя эту дрянь! Солнце взошло. Хочу туда, лёгкая-лёгкая, так бы и полетела! — глаза чудовища искрились полубезумным восторгом и жаждой деятельности. Дарья возненавидела её в этот момент всеми фибрами души — за то, что красивая, беспечная и весёлая.

А Даша сейчас внутри, снаружи, в теле и в подсознании ощущала одну паразитом угнездившуюся тяжесть, как будто вся она — непомерно тяжёлая гиря, отлитая из мерзкой, источившей органы дряни.

Ядвига ласково дунула девушке в лицо, рассмеялась звонко и даже, что обидно, совсем не злорадно. Как будто та была пустым местом, бессловесным сосудом, уже приговорённым ничем. Дашка брезгливо скривилась и, сложив плохо гнущиеся пальцы, показала твари фак. Ядвига расхохоталась ещё звонче, небрежно пихнула ногой к Дашке валяющийся на полу кулон, поставила блюдце с бутербродами, подмигнув, положила рядом нож, певучим голосом пожелала хорошо провести время и упорхнула, гремя дверьми. Из подъезда донеслось ликующее пение, кажется, про «пусть всегда будет солнце». Сильный голос, расставшись с хозяйкой, ещё долго гулял эхом по исписанным унылым стенам.

Дарья в бессильной ярости стиснула кулаки. Это было так радостно, так похоже на неё и так ей теперь недоступно.

— Да, ядвиг иногда получает какие-то черты жертвы. То внешность, то повадки. Учитывая усугубляющееся с годами безумие, смесь выходит гремучая, — ожил где-то под диваном кулон. Голос изменился и стал совершенно невозможным: ни женским, ни мужским, журчащим и шелестящим. Такая речь, казалось, должна сливаться в невнятный, но милый слуху гул.

Дашка же улавливала смысл струящихся слов удивительно ясно. Немыслимый, чаровничий голос. Его тембр проветрил голову и даже слегка разогнал застывшую в венах отраву.

— Кто ты? — прохрипела девушка ещё вчера мелькавший в голове вопрос.

— Знаешь, — проигнорировал её кулон, — после третьего укуса процесс будет необратим.

Сменить тему безделушке удалось блестяще. Дашка даже перестала лежать колодой и с усилием приподнялась на локтях.

— О, и что, — саркастично прохрипела она, пытаясь скрыть страх и жадное любопытство, — я превращусь в ядвига?

— Нет, зачем? — в голосе прозвучало искреннее удивление. — Ядвигами рождаются, а не становятся. А после третьего укуса твоё тело, увы, будет отравлено окончательно и ничто уже не предотвратит медленной смерти.

— Да пошёл ты! — Дашка неожиданно легко, откуда только силы взялись, вскочила. — Я убегу отсюда! Это всего лишь вшивая квартира! Этого вообще всего не может быть!

— Снова заново! — простонал кулон уже вполне человеческим голосом. — Понимаю, если ничего не можешь сделать, проще всего происходящее отрицать.

А я, к слову, искренне хотел бы тебе помочь.

Девушка беспомощно передёрнула плечами.

— Она зверски сильная, эта тварь. А мне так плохо… Я этим ножом, — Даша повертела в руках лезвие, — даже замахнуться не смогу. Ещё вчера не смогла.

— Тебе надо бежать, а не драться.

Я помогу обмануть удерживающие чары. Несложно — начертить пару символов, сбрызнуть кровью и всё такое. Скроешься, а там отоспишься, отъешься, витаминчиков попьёшь — и вернёшь прежнюю форму. Главное, что не было ещё третьего укуса. Идёт? Только меня с собой прихватить не забудь.

— Что ж ты раньше молчал?! — Дашка попробовала заорать и закашлялась. — Да, конечно, миленький, родной, золотой, вытащи меня отсюда! — умоляюще зашептала она, растирая горло.

— От первого укуса узы подчинения сильнее всего, бесполезно было, — голос сделался задумчивым. — Значит так, вставай, ищи мел, уголь, сажу, маркеры — что угодно, чем можно чертить на полу. И спички. Да не стенай так. Пободрее — тебе нужно далеко уйти до заката.

Даша пошла, заставляя себя, придерживаясь за стенку, переставлять ноги. Это было много, много сложнее, чем разлепить глаза поутру, явиться на пары, — для той, прежней Дашки испытания страшнее невозможно было вообразить. Ноги-колонны не слушались и норовили подогнуться.

Тело было чужим и деревянным. Она так мучительно долго шарила по квартире, что солнце успело вкатиться в зенит. Наконец Дарья нашла коробку радужно-ярких детских мелков, неизвестно как попавших в обувной ящик этой унылой квартиры.

Победно вскинув руку с добычей, поковыляла обратно, но в прихожей ненароком скользнула взглядом по зеркалу.

Вот сейчас к ней вернулся голос! Узрев своё отражение, девушка завопила громче и отчаянней, чем во время нападения ядвиги. Из зеркала на неё потрясённо смотрела болезненного вида старуха. В посеревшем, морщинистом и изъеденном язвочками лице ещё угадывались Дарьины черты. Тело оплыло, руки, сжимающие заветный коробочек, подрагивали. Волосы, потрясающие золотистые волосы, которые девушка практически не красила, ну разве что чуть-чуть, на тон осветлила — торчали выцветшими, седыми клоками! Это чудовищное отражение было самым невозможным из всего невозможного, случившегося с ней.

Дарья себя обожала. Она себя баловала, холила и лелеяла, искренне считая, что создания очаровательнее, красивее, нахальней и непосредственней во всем мире не найти. Самонадеянно, эгоистично, но как приятно жить с таким нехитрым мировоззрением! Свою красоту Даша ценила больше всего на свете. Наверное, потому, что ничем другим природа её не наделила.

Нет, само собой, ещё были бульдожья хватка в делах житейских и непомерное самомнение, но каких-нибудь выдающихся способностей девушка не обнаруживала. Скорее, наоборот, задушила их в зачатке пестуемой ленью и привычкой получать всё, ничего при этом не делая.

И сейчас она перенесла бы животный ужас от всей этой мистики, откромсала бы при случае ядвиге голову и легко смогла бы с этим жить, приняла бы возможность существования говорящих украшений и жутких чудовищ, но вот этого, что смотрело на неё из зеркала, Дарья не могла ни принять, ни пережить.

— Ты! Ты-ы! — взвыла она, истерично тряся кулон. — Я что, такой и останусь? Слышишь? Разве можно такое повернуть обратно?!

— Говорю же, здоровый образ жизни — и всё образуется, — зашипело украшение с настоящим змеиным присвистом. — Прекрати, меня мутит, дурёха!

Дашка автоматически перестала трепать цепочку, но от зеркала отойти была не в состоянии. Стояла, с мазохистским упорством разглядывала свою чудовищную внешность и начинала потихоньку подвывать.

— Милочка, дурочка, ну-ну, будет, — медово-сладким голосом пропел кулон. — Давай, шевелись, беги отсюда, и всё вернётся на круги своя. А будешь бездействовать — так и сгинешь, становясь всё гаже и гаже.

Увещевания возымели действие — Дашка подобралась, нервно засуетилась, на удивление быстро прошла к порогу, куда приказал голос, и принялась чертить и ворожить по указкам кулона, то и дело его подгоняя. За всем этим показательным возбуждением и бурной деятельностью так хотелось скрыть глухой ужас из-за проклятого лица, взглянувшего на неё из зеркала и всё ещё стоящего перед глазами.

Дарья никогда не была сильна в рисовании, а уж тем более в черчении, так что на вырисовывание правильных, пропорциональных фигур для загадочного обряда ушла прорва нервов и драгоценного времени. Невыносимая морока — рисовать по указке, когда у горе-учителя даже рук нет, чтоб исправить огрехи. Выпрямившись над готовой схемой и отряхиваясь от цветной пыли, Дарья испытывала зверскую усталость напополам с волнением. В окна настырно лез серый вечер, приближая возвращение загулявшей ядвиги; кулон обругал Дашкину тупость, предположил, откуда растут у девушки руки, и продолжал общение крайне сварливым тоном.

И пока Даша не видела ничего спасительного в пересечении геометрических абстракций на полу.

— Так… ладно… ладно… — прокряхтел болтающийся на её шее кулон, неизвестно как разглядывая работу. — Топорно, местами криво — без линейки же мы не умеем. Но, в общем и целом… сойдёт, — голос потеплел на пару градусов. — Дальше пусти свою кровь ровно перед линией порога.

Нож у тебя есть… Что встала? Быстрее, быстрее, шевелись!

— Хочешь, чтоб я порезала себе вены кухонным ножом, который валялся в этой дыре, а потом ядвига им резала бутерброды? — истерично хихикнула Даша. Из всего перечисленного её больше всего пугало «порезать вены».

— Заразу боишься подцепить, куколка чистоплотная? В тебе сейчас такая дрянь, хуже которой не найти. Так что давай, режь быстрее! Можешь, конечно, уколоть пальчик, но вряд ли ты оттуда столько выцедишь…

Даша уже не слушала. Закусив губу и держа руку над порогом, примерялась ножом к по-старчески вздувшимся ниткам вен. Нож заметно дрожал. Девушка сильно и неуклюже ткнула лезвием в синюю прожилку, не поперёк запястья, как положено приличной суициднице, а будто укол в больнице делала, проколола вену остриём. Накатила мимолётная боль, потом на коже проступила вязкая капля, и Дашка во все глаза уставилась на неё. Кровь была чёрная, густая и невыносимо смердящая. Девушка непроизвольно дёрнула рукой, желая стряхнуть эту мерзость, с тошнотой осознавая, что ею наполнено всё тело, сердце с каждым толчком качает вонючую жижу в сплетение вен. Кровь разлетелась тёмными шариками ртути. Дарья зажала рот рукой, подавляя крик и рвотный позыв. Что за вещество течёт внутри неё?

Размазала неровную полосу вдоль порога. Кровь текла нехотя, толчками, быстро съёживаясь чёрной плёнкой. Как только Даша перестала сжимать-разжимать кулак, ранка закупорилась тёмной пуговкой корки.

— Та-а-ак, — голос звучал довольно. — Теперь поджигай! Да не кровь, не кровь! Рисунок поджигай!

Девушка уже не стала спрашивать, как можно поджечь выведенные мелом линии. После лазания по полу на коленках накатила внезапная, угнездившаяся в самой глубине мышц и нервов усталость. Даша безразлично чиркнула спичкой и поднесла огонёк к жвачно-розовой загогулине чертежа. Переплетение линий мгновенно вспыхнуло стеной огня. Дашка еле успела отшатнуться — реакция у неё сейчас была не ахти какая. Девушка потрясённо плюхнулась на пятки и во все глаза рассматривала протянувшуюся от пола до потолка полыхающую завесу. Пламя было чуть толще нитки — горели только линии начертанных на полу фигур. Мерно, спокойно, не потрескивая, не колышась от ветра, не буйствуя, как то положено неуправляемому пламени пожара, тонкое полотно огня вырастало из оставленного мелом следа и тянулось в потолок и, может, даже выше.

Дашка уселась поудобнее, приготовилась ждать чего-то. Выход из квартиры был пока перекрыт окончательно — очевидно, от огня должно произойти что-нибудь зрелищное, что скинет с неё несвободу действий, парализующим узлом угнездившуюся в груди. И откроет проход, само собой…

— И чего расселась? Ждёшь милочкуядвигу? Давай быстренько шагай через огонь! И встряхнись, уже почти свободна, только пошевеливаться надо резвее! — жизнерадостно скомандовал кулон.

— Куда шагать?! — потрясённо уставилась на него Даша.

— В огонь! Он сожжёт связь, посредством которой тобой руководит ядвига. Ну!

— Оно и меня сожжёт вместе с этой связью! — Дашка как сидела, так и отползла задом, отталкиваясь руками.

— Ну ладно, трусь, наблюдай за закатом.

А потом пронаблюдаешь, как безболезненно пройдёт через этот огонь ядвига и цапнет тебя за шейку. Может, тогда поверишь, — процедил кулон ледяным тоном и очень вовремя замолчал. Никакие слова не подействовали бы на девушку так, как постепенно проваливающееся за горизонт солнце.

Дарья поднялась мучительно медленно — ноги подгибались от страха и слабости. Прошаркала на кухню, подобрала нож, оставленный ядвигой, — на всякий случай и для пущей уверенности, а на самом деле — чтоб хоть на минутку отойти подальше от огня, оттянуть принятие решения. Стиснула ручку ножа, оценила, как нелепо он выглядит: затупившийся, короткий, с пёстрой кухонной ручкой. Нервно фыркнула и вернулась в прихожую. Постояла, прислушиваясь к ощущениям в теле, поняла, что быстро проскочить огонь, как хотелось бы, она физически не в состоянии. Придётся шагать медленно, и, если безделушка соврала, если пламя жжётся, — это мучительный конец, страшнее и больнее, чем от зубов ядвиги. Дашка судорожно вздохнула. Жить хотелось. Дико, страстно, до одури, любой ценой. Если есть хоть малейший шанс — она пойдёт в огонь, а когда жар охватит обессилевшее тело, — Даша будет знать: она пыталась, не сидела, сложа руки, всё возможное сделала. Когда девушке угрожала опасность, просыпался почти звериный инстинкт самосохранения, готовность хоть глотки грызть ради спасения себя любимой.

Дарья нервно оправила волосы, ощутила их ломкую сетку под пальцами, вспомнила, что стало с внешностью, — в груди вспыхнула ярость, сжирая остатки страха, и девушка тяжело шагнула в огонь.

Ни-че-го. Никакой боли, никаких препятствий, только лёгкое потрескивание там, где тело прорывало ткань пламени. Девушка прошла несколько огненных стен, повторяющих запутанный узор на полу, ноющий узел в желудке взорвался, заставив мучительно согнуться, а потом накатила одуряющая лёгкость и ощущение свободы. Нет, тело по-прежнему было тяжёлым и неуклюжим, но исчезла скованность, необходимость подчиняться, весь день прессовавшая сознание. Дашка, не веря своей удаче, толкнула дверь и ввалилась в пустой подъезд. За спиной с тихим шелестом гас огонь. Девушка оглянулась и успела ещё увидеть, как языки пламени втянулись в обуглившиеся полосы чертежа. Придерживаясь за перила, стиснув зубы, Дарья с трудом одолела лестницу. На первом этаже тяжело отдышалась, привалившись к стене и разглядывая сквозь дверной проём проклятый двор, где всё началось. Во дворе между тем опасно потемнело, и уже зажёгся единственный тусклый фонарь. Кулон озабоченно засопел. Даша поняла его без слов, заставила себя оторваться от стенки и на максимальной скорости, какую можно было выжать из одряхлевшего тела, поковыляла прочь. Она вышла из подъезда, пересекла сонный двор, увидела возле мусорных бачков свой — кто бы сомневался! — выпотрошенный чемодан, споткнулась пару раз на выбоинах, добралась до следующего дома и начала уже с приливом радости соображать, как бы выбраться на трассу или связаться со знакомыми. Из-за не ровного ряда гаражей вынырнула парочка. Парень с пивом в руке и звонко хохочущая, легкомысленного вида девица. Молодой человек пошатывался, девушка, наоборот, почти порхала, легко кружась на шпильках и пребывая, видимо, в пьяной эйфории.

Дашка, которая тащилась босиком, потому что в собственные босоножки не влезли раздувшиеся ноги, испытала лёгкий укол зависти. Её вообще теперь раздражали молодые и красивые. А девушка несомненно была красивая и по-кошачьи гибкая, красота угадывалась уже по пластике и летящей походке, хоть Даша не видела её лица. Дарья заставила себя одолеть неприязнь, смириться, что выглядит дряхлой старухой, и идти спросить маршрут или мобильный. Молодые люди, выйдя на пешеходную дорожку, зигзагами приближались к Дашке.

Парень поймал юркую девицу за талию, обильно расплескав пиво. Та снова заливисто расхохоталась мелодичным и каким-то знакомым смехом. Даша остановилась, неприятно поражённая. Нахмурилась, не понимая… В этот момент двое заметили её, тоже остановились, развесёлая девушка откинула волосы с лица, резко перестала смеяться и, внезапно подтянувшись, встретилась с Дашкой взглядом. Дарья прижала ладонь к лицу, силясь сдержать вопль.

Невозможно красивая, белокурая, необъяснимо юная, полная грации и силы, на неё горящими глазами смотрела ядвига.

Даша попятилась. Медленно-медленно, всё ещё не веря, что она так глупо попалась. Взбешённый взгляд чудовища жёг даже на расстоянии. Ядвига оскалилась и вкрадчиво потекла грациозной походкой к добыче. Её ничего не понимающий спутник только глупо и пьяно вертел головой. Сфокусировал взгляд, на лице отразилось недовольство, что подружка куда-то убегает, засопел, выбросил пиво, засунул руки в карманы и пошёл следом.

Даша перехватила в руке нож и завизжала. Ядвига перешла на бег, Дашка попыталась сделать то же, но совершенно ватные ноги передвигались еле-еле. Девушка видела только горящие страшным торжеством глаза ядвиги. Тут раздражённый до крайности парень догнал наконец подружку, поймал под локоть и одёрнул. Контакт взглядов прервался. Парализующий ужас отступил, Дашка припустила со всех ног (то есть достаточно медленно), но, оглядываясь всё время через плечо, увидела последующее с тошнотворной чёткостью.

Парень начал было диалог с пьяными претензиями: «Я платил за тебя весь вечер, а ты меня решила кинуть». Странности жизни, вроде истошного Дашкиного визга, его совершенно не задели. Похоже, как то часто бывает на пьяную голову, пацана зациклило на единственной мысли — будто закадрённая на вечер красотка собралась сбежать.

Ядвига, взбешённо раздувая ноздри и дёргая головой в сторону Даши, не стала его даже слушать. Вначале выдернула руку, досадливо оттолкнула, а когда не помогло, и парень полез чуть не драться — девушкамонстр так же небрежно и досадливо схватила кавалера за горло, подставила подножку и уронила на землю, расчётливо, невероятно сильно приложив виском o бордюру. Дашка видела это снова и снова: стройная девушка одним махом, словно тряпичную куклу, впечатывает здорового парня головой в белый бетонный обод.

Мерзко хрустнула кость. От этого в сущности безобидного звука Дарью сложила напополам тошнота. Та тварь убила, наверняка убила, взяла и убила ни к чему не причастного, вполне симпатичного, просто порядком надравшегося юношу.

Ядвига выпустила горло парня, небрежно отряхнула руки, глянула на Дашку, улыбнулась, облизнулась, подмигнула — и с неуловимой глазом скоростью метнулась к ней. Дарья не успела даже вздохнуть, сгруппироваться — тварь сбила её с ног, выдрала клок седеющих волос, пытаясь откинуть их с шеи, и впилась зубами в горло. Даша захрипела, беспомощно трепыхаясь.

Сейчас она не отключилась — в сознании огнём пылала мысль, что третий укус смертелен, не позволяя нырнуть в приятный туман беспамятства. Девушка замахнулась ножом, который все ещё сжимала в кулаке, но ядвига, даже не оторвавшись от горла, перехватила руку. Даша лежала, тряслась, слышала над ухом булькающие звуки, задыхалась под весом чудовища, чувствовала, как обжигающей струёй проникает в тело отрава, и осознавала, осознавала, что это конец. Рука с ножом, перехваченная ядвигой, судорожно дёргалась, но хватка твари была железной. Через долгое, долгое время ядвига её отпустила, удовлетворённо сглотнула и приподнялась на локтях, разглядывая жалкую жертву. Даша уже в голос рыдала, захлёбываясь соплями и слезами. Это невыносимо, невозможно — быть ещё живой, до последнего нерва живой, и знать, что она покойница. От слез не полегчало, а перед глазами млела в злорадной улыбке ядвига. Девушка снова отчаянно забилась, повизгивая от ярости, за которой пыталась спрятаться от непоборимого животного страха. Ядвига расхохоталась и, играючи, принялась отпускать и ловить Дашину руку с ножом, не позволяя нанести удар. И Дашка, не вынеся издёвки, уже собиралась выронить нож. Забыться в полной апатии на холодном клочке асфальта. Тварь её уже убила, пусть теперь. Пусть убирается, а не хихикает мерзким, прекрасным, полным жизни смехом.

Когда девушка почти разжала пальцы, потеплел вдруг кулон на груди и магнитом прыгнул в лицо ядвиге. Чудовище взвизгнуло. Кулон прилип к её щеке, оставляя глубокий, запахший палёным мясом ожог. Ядвига, забыв обо всём, схватилась за лицо. А Дашка, прежде чем тварь успела вскочить с неё, вогнала той нож в шею — туда же, где ядвига трижды прокусила шею ей. Тупой нож вошёл в плоть наполовину — вбить его оказалось гораздо сложнее, чем резать на кухне скользкое размороженное мясо. Даша, вопя от ужаса, столкнула с себя бьющуюся в конвульсиях ядвигу, приподнялась и всем весом навалилась на рукоять ножа. Было мерзко и тяжело — нож не слушался, края рваной раны тут же начали затягиваться. Глаза чудовища закатились, в горле булькало, руки скребли по асфальту, но ядвига не сопротивлялась — просто дёргалось тело, никак уже не управляемое разумом. Это были самые кошмарные минуты в Дашкиной жизни — она с ног до головы измазалась кровью, ярко-алой, — не чета её собственной, отравленной, — она пилила и терзала шею, но не могла допилить даже до кости, а рана то и дело зарастала болезненно-розовой кожей.

— Ничего ты там не отпилишь, кухонным ножом, — пропыхтел отпавший от твари, но ещё дымящийся кулон. — Сожги её. Видишь костёр? Только не вынимай нож из раны, а то регенерирует и очнётся.

Дашка измученно покосилась на мусорные бачки. Там тлел сваленный в кучу и подожжённый кем-то хлам. До кучи было мучительно далеко. Не больше десяти метров, но для ослабленной Дашки, да ещё если волочь ядвигу, — невозможно далеко. Только что снова располосованная ножом рана заросла на пару сантиметров. Дарья схватила ядвигу за голову, удерживая в горле нож, и тяжело поволокла, в душе надеясь, что голова вот-вот оторвётся сама. Она тащила тело долго, вначале на полусогнутых, потом ползя на коленках. За ядвигой тянулся широкий кровавый след. Кое-где остались и чёрные бусинки Дашкиной крови, сочащейся из содранных коленей.

Когда девушка тяжело втащила ядвигу головой в костёр, почти потухшее пламя вспыхнуло ярко и весело, опалив Дашке руки и волосы. Дарья с визгом откатилась, дуя на ладони. Но тут же, забыв о боли, изумлённо уставилась на жарко трещащий огонь. Плоть ядвиги горела лучше нефти.

Пламя лизало мраморную кожу и пышные волосы, бежало ручейком по пятнам запёкшейся крови. Тело ёжилось и чуть не плавилось воском. Дашка поползла задом от опасно расходившегося огня, но до последнего видела остекленевшие глаза ядвиги за горячей красной стеной. Потом огонь пожрал и глаза, оставив пустые провалы черепа, а ещё через несколько мгновений и череп рассыпался чёрными струйками пепла. Огонь, не желая успокаиваться, так же жадно затанцевал на мусорной куче, превратив в горячий горн место, где не осталось и памяти о том, что недавно было ядвигой.

Даша уткнулась лбом в коленки и разревелась.

***

— Рассказать тебе сказку?

Вокруг царила непроглядная душная ночь. Дарья лежала в скудном палисаднике за домом. Земля с каждым часом становилась всё холоднее, и девушку трясло в ознобе. Ей было удивительно плевать. Может, это вообще не озноб, а первые признаки агонии. Идти никуда не хотелось. Хотелось просто лежать, обняв себя руками, дрожать, всхлипывать, чувствовать спиной холодную землю, жить и дышать.

А вот кулон уже не единожды пытался её растормошить и дурацкими репликами портил всю прелесть последних минут бытия.

— Не надо. Расскажи, кто ты такой. Не юли. Я всё равно умру скоро, — раз уж безделушка не затыкалась, Даша решила проявить вялое любопытство.

— О, я… да, ядвига, на попечение которой я был оставлен, скоропостижно скончалась… так что стоит, наверное, с кем-то поделиться. Я — заточённый в ювелирное, кхм, изделие вампир.

— Вампиров же не существует, — Даша безразлично фыркнула. Кулон опять врёт и недоговаривает. А небо начинает сереть у горизонта. Может, ей ещё суждено увидеть последний в жизни рассвет.

— Не существует в фольклорном смысле, как мелких кровопивцев, страшилки для детей, — безделушка запиналась, то ли подбирая слова, то ли сомневаясь, стоит ли рассказывать. — Я — один глобальный, единственно возможный вампир. Такая с трудом измеримая сущность, вампир энергетический, бедствие и паразит для всего мира. Все эти поверья про вампиров пошли, должно быть, от меня. Так же, как одна из ипостасей дьявола и демона трансформировалась когда-то в фольклоре во вредного рогатого чертёнка. Я нематериален и нетелесен. Но когда получаю свободу и вхожу в силу, в мире начинают свирепствовать войны, болезни, бушевать катаклизмы… И если меня не остановить, принесу полный хаос и разрушения. Но меня всегда останавливают. Существа потусторонние, знающие о моём существовании, среди каких те же ядвиги. Полностью изжить меня нельзя. Но с каждым разом… лучше изучив мою природу, враги изобретают всё более сильные оковы. Вот сейчас… Ты не заметила, что я мил, любезен, пушист и положителен?

— Ты сварливая, ворчливая, колючая железка, по-моему, — криво усмехнулась Дашка. История походила на склеенный по швам бред.

— Хмм… Значит, моё активное сопротивление что-то да даёт. В общем, сейчас оковы не только держат в кулоне, но и полностью подавляют характер, трансформируя жажду злобы и разрушений в прямо противоположные чувства. Я должен бы мечтать освободиться, а вместо этого за тебя тревожусь и пытаюсь развлечь. Дрянное заклятьице. Ещё вдобавок вверен ядвиге для пущего контроля. Только тут неувязочка вышла. У неё неожиданно и очень резко проявились признаки помешательства, характерные для ядвигов в куда более позднем возрасте. Стукнуло милочку что-то в голову, она и сбежала.

Со мной. От многочисленного комитета по моей нейтрализации. Совершенно не отдавая себе отчёта в том, что творит. А теперь вообще почила с миром. Так что я близок к свободе, как никогда. Дьявол, и даже не могу ощутить торжества по этому поводу.

— Что, ты говоришь, будет, если тебя освободить? — Дашка перекатилась на живот, неожиданно заинтересовавшись и испытав прилив бессильной ненависти ко всему миру.

— О, я начну сосать из мира разумное, доброе, вечное. Положительную энергию. Оставаться, соответственно, будет отрицательная. Мир сам себя изничтожит. Скорее всего, состоится не то чтобы глобальный армагеддон, а медленное угасание, погрязание в зверстве и жестокости, нищета, войны, общество покатится по наклонной… Как-то так. Конечного результата даже я не знаю. Не проверял. Вернее, мне не давали проверить.

Последняя фраза растворилась в Дашкином мозгу неразборчивым гулом. Зашумело в ушах, картинка перед глазами утратила чёткость. На перекатывание, казалось, ушли все силы, тело обмякло и девушка бесславно ткнулась лицом в грязь. Несколько минут она лежала, судорожно дыша.

Потом полегчало, так что Даша смогла растянуться на земле, снять с шеи кулон и положить его у лица, в поле зрения. Её качало, даже несмотря на лежачее положение. Стало страшно, тошно не только физически, но и морально, а главное — обидно до злых бессильных слёз.

— И как же тебя освободить? — выдавила девушка жалким, тонким голосом.

— О, сущие пустяки. Всего-то разбить камень, в котором я заточён.

— Разбить вот этот вот… — Дашка погадала над названием камня и решила не заморачиваться, — …рубин? Не смешно. Раз так, я тебя сейчас здесь закопаю, — напоследок хотелось сделать гадость хоть кому-то, и Дарья начала целенаправленно ввинчивать украшение в землю.

— Разбить вот эту вот видимость рубина, — поправил кулон, сильно занервничав. — Символическим является сам акт разбиения… разбивания… да хватит мною грязь ковырять!

— Ну ладно, — Даша с трудом поднесла кулон к глазам, всмотрелась в огромный, местами залепленный грязью кровавый камень. — Сейчас попробую разбить.

— Чего-о-о?!! — голос завопил так, что у Дашки чуть не взорвались барабанные перепонки. — У тебя от ядвигового яда крыша поехала? Не смей!

Даша сухо, без какого-либо выражения засмеялась. Потом из последних сил села и из последних же сил заорала в ответ:

— То есть я умру?! Я?! Я! Просто так возьму и умру? Вот тут, в грязи, вся мерзкая, раздувшаяся, дряхлая? А они будут жить все? Сотни и тысячи лет, когда для меня уже ничего не будет, не будет вечно и бесконечно, они будут жить?! Любить, радоваться, смеяться… воровать, обманывать, напиваться и драться, в конце концов, но жить?! Конечно, я разобью этот чёртов камень, и пусть они все сдохнут! Пусть всему миру будет так же погано, как мне! — и Даша громко, обиженно завыла, бессмысленно стукая кулоном по коленке в такт рыданий.

— Знаешь, ты вполне дитя своего времени, девушка, — задумчиво-печально, с претензией на философию протянул голос. — После нас хоть потоп, и своё бесценное «я» на первом месте. Ты — квинтэссенция индивидуализма. То, что только и могло вырасти в поколении потребительства, виртуального общения, оцифрованных мозгов и установок «купи-продай-предай». Ради света, дева младая, где ваша мягкость? Ты кого-нибудь любишь? Тебе кого-нибудь жаль?

— Я себя люблю! — рявкнула Дашка. — И мне себя ещё как жаль! Ну придумай, придумай, как мне выжить, придумай! Или, я клянусь, со мной умрут все! Я не видела ещё этого мира, не сделала и десятой части того, о чем мечтала, так почему я должна оставлять все им?!

— Фантастическая сучка. Навязанную мне ипостась от тебя просто воротит. Зато истинный вампир, который освободится, будет в восторге. Но тебя это уже не спасёт. Обещаю за разбитый кулон самую жаркую сковородку в аду, раз ты так о себе заботишься. Не освобождай его! — кулон убеждал так жарко и убедительно, что Дарья нутром чувствовала фальшь. Она хотела ответить, презрительно и насмешливо, как и должно погубительнице мира, но воздух застрял в лёгких. Девушка схватилась за горло, захрипела. Сердце забилось мучительно, ускоренно, больно и везде — в ушах, в голове, в кончиках пальцев. Глаза заволокло кровью.

А Даша до последнего момента не верила в смерть. Она боялась, грозилась, обижалась и горела местью, понимала смысл обещаний скорой кончины, хотела спастись или забрать с собой весь мир, но сполна так и не поверила. До этой вот минуты, когда сердце пустилось вскачь, а лёгкие обжигало невозможностью вдоха. Девушка почувствовала, что заваливается на бок. Девушка почувствовала, что всё ещё не верит. Девушка почувствовала под пальцами холод кулона и из последних сил сковырнула длиннющим наращённым ногтём гранёную поверхность рубина. Камень легко и звонко треснул. В груди что-то взорвалось — долго, сильно, обжигающе больно. И наступила темнота.

***

В лицо подуло ветром так яростно и внезапно, что девушка заморгала и сощурилась от яркого света. Она, несомненно, где-то летела, потому что внизу просматривались пейзажи пыльного летнего города.

Неужели ад и сковородка всё-таки будут? Несмотря на это, Даша ощутила прилив иррациональной радости, обнаружив, что здесь не вечный сон и не вечная тьма.

— О, очнулась наконец, — лениво растягивая слова, промурлыкал в голове сытый довольный голос. — А я уж думал, буду обитать в этом теле в одиночестве. Ты, деточка, полдня где-то на задворках сознания валялась.

Даша постепенно, словно отходя от наркоза, начала ощущать прочие части тела. Ладони холодил металл… поручней, как она обнаружила, опустив взгляд. Узкие, элегантные ладони с тонкими наманикюренными пальчиками. Девушка стояла на крыше какой-то высотки, вцепившись в металлическое ограждение.

— Это… это был сон? — спросила она пустоту сиплым, будто и правда ото сна, голосом.

— Только что — скорее длительная отключка. А до этого ты убивала ядвигу, маялась от жалости к себе и освобождала меня, — пустота с готовностью откликнулась. Пустота, кажется, поселилась в её голове.

Дарья бездумно зажмурилась. В теле ощущалась лёгкость, энергия и небывалая сила. Казалось, она, если захочет, сможет летать.

— Моя ипостась умолчала, — продолжил голос в голове, — что я не так уж нематериален. Мне нужно тело. Он и не мог этого сказать — слишком большой соблазн для людей. Ведь это почти всесилие и бессмертие. Слышишь меня, крошка? Понимаешь меня?

Даша, кажется, понимала. По крайней мере, знала, кто это. Тот самый вампир. В её теле. В её голове. А тело и голова при ней.

Ай, значит, плевать. Голос мягко рассмеялся.

— Приятный подход. Ты мне нравишься с каждой минутой всё больше и больше.

Я вот поднялся посмотреть на этот город. Вообще на этот мир. Он будет наш, моя эгоистичная прелесть.

— А я-то думала, — Даша запнулась, поразившись мелодичности собственного голоса. — Я думала, что умерла.

— Ну что ты, — вампир фыркнул всё с той же приятной смешинкой. — Такие, как ты, не умирают. Умирают герои, умирают гении, умирают сорвиголовы или опускающие руки слабаки. А корыстные, умеющие выгребать жар чужими руками, трусливые из эгоизма, самовлюблённые, не страдающие от своей ограниченности, заложившие совесть за абонемент в спа-салон, — такие удивительно живучи, как сосущие соки мира паразиты, как… вампиры, какой ты теперь, уже не только образно, стала.

Даша поёжилась. Она понимала, что голос наговорил про неё кучу нелестных гадостей, но в общем-то не возражала. Зачем возражать, если правда? Да и потом, гадостями подобные качества Дашка считала только в других личностях, когда личности направляли оные против неё.

— А если серьёзно, — поубавил патоки в голосе новый сожитель тела, — ты не умерла, потому что я, освобождённый из камня, в тебя вселился. Яд ядвиги ничто по сравнению с моей силой. Так что ты снова молода и прекрасна, даже прекраснее, чем была. И на восстановление ушло каких-то полчаса. Ну что, о прекраснейшая, поищем зеркало?

— И мы будем пить кровь из людей? — беспечно хихикнула Дашка, потягиваясь всем телом. Ей было так хорошо, что она выпила бы что угодно и свернула сколько угодно шей, чтоб продлить это блаженное состояние.

— Нет, говорил же, я не питаюсь этой гадостью. Мы будем пить счастье мира. И жить, и цвести, и играть: людьми, событиями или чувствами. Ты сполна увидишь этот мир, как и хотела, деточка, и исполнишь всё желаемое. Мы выжмем этот мир, как тряпку.

Они в унисон торжествующе рассмеялись.

Ветер трепал золотистые волосы девушки невообразимой красоты. Она стояла на крыше, восхищённо зажмурившись, глубоко дыша и подставив лицо солнцу. Она осторожно приоткрыла глаза, затрепетав пушистыми ресницами. В глазах горели восторг, алчность, злая радость и власть.

Вадим Ечеистов pr19@yandex.ru

Последние прятки

Настаёт день, когда всё живое охватывает неодолимый страх. Люди, звери, птицы стараются спрятаться. Никто не может знать причин этого явления. Никто не знает, но некоторые догадываются, что эти прятки уже ничего не изменят.

От редакции: Когда пугает что-то материальное и осознаваемое, легче понять причину и противостоять страху. Но что делать, когда перед тобой ― чистый, незамутнённый страх?

Пётр отодвинул край шторы. Совсем чуть-чуть, только чтобы краем глаза увидеть пустынную улицу. Тут же раздался обеспокоенный шёпот:

— Немедленно закрой, Петька. Чего ты туда полез?

Свет с улицы, проходя сквозь плотную ткань штор, приобретал ядовито-жёлтый оттенок. В этом желтушном сумраке у дальней стены сидела жена, с выражением неодолимого страха на лице, и прижимала к себе детей. Сын и дочь испуганно смотрели на отца и плакали, но не так, как обычно плачут дети — с рёвом и всхлипами, — а совершенно беззвучно. Слёзы прочертили глянцевые дорожки на их лицах.

Пётр шагнул к двери:

— Успокойтесь, там пока ничего нет. Тихо. И потом, мы ведь почти на последнем этаже. Не плачьте. А я скоро приду. Ещё кое-что проверю и приду.

Он быстро открыл дверь и выскользнул в тёмный коридор. Не стоит его семье видеть, что он тоже до смерти напуган. Ещё одну комнату он отдал семье с третьего этажа. Все жители нижних четырёх этажей были временно расселены по другим квартирам. Никто не спорил, не возмущался, несмотря на то, что друзей и даже просто знакомых среди соседей было немного. Он прислушался у дверей — тишина. Это хорошо — понимают необходимость безмолвия. Страх сделал всех понятливыми.

Его кухня стала временным штабом для жителей их высотки. Четверо мужчин разного возраста сидели у стола и вполголоса переговаривались. Пётр склонился над столом и прошептал:

— А на десятом этаже дверь кто-нибудь проверил? Меня сейчас как кольнуло чтото. Я ведь не был на десятом, а вы?

Мужики переглянулись, глазами перебрасывая этот вопрос друг-другу, и пожали плечами, подтвердив опасения Петра. Он схватил с полки молоток, коробку гвоздей, и мужчины, стараясь не шуметь, бросились из квартиры.

Лифт не работал, а лифтовая служ ба, конечно, не подъедет. Единственная связь между этажами — лестница. Шесть сумеречных пролётов соседи преодолели быстрым шагом, перепрыгивая по две ступеньки сразу. Вот и десятый этаж. Так и есть — дверь открыта. Мало того, она ещё и тихо поскрипывала на сквозняке.

Пётр заглянул на площадку и с досадой выдохнул сквозь зубы:

— Там стекло выбито. Надо окно сначала заделать, а потом заколотим дверь.

— Слышь, Петруха, а чем заделаем? На этом этаже ничего подходящего не видно. А дверь сейчас никто не откроет — все полумёртвые от страха, ― резонно заметил Николай Семёнович, отставной военный из шестьдесят четвёртой квартиры.

Пётр повернулся к Олегу и Лёхе, двум одинаково крепким молодым ребятам. Оба только пять лет назад демобилизовались после срочной службы, и Лёха приехал к армейскому другу в гости. Кто же мог знать, что время он выбрал самое неудачное для поездки.

— Парни, у вас здоровья побольше, сбегайте до моей квартиры — оторвите от шкафа в прихожей заднюю стенку и тащите сюда. Этим оргалитом окно и забьём.

Друзья переглянулись и, коротко кивнув, выбежали на лестницу. Семёныч и профессор из семьдесят восьмой закурили, пряча огоньки сигарет в кулаках, а Петя боязливо приблизился к окну.

Улицы будто вымерли. Ни человека, ни птиц, ни животных не было видно. Стояла гнетущая тишина, не нарушаемая ни малейшим скрипом, свистом или шорохом. Даже листья на деревьях не шевелились.

Вид за окном напоминал старинный дагерротип — искусный, но безжизненнонедвижимый слепок с окружающего мира, отлитый из света и тени.

Николай Семёнович раздавил окурок об исписанную чёрным маркером стену, и, тихо откашлявшись, спросил:

— Эта паника началась дня три назад, а с чего? Никто не помнит? Я припоминаю, что стал внезапно наваливаться беспричинный страх, какого я раньше никогда не испытывал. Ещё помню, что первая мысль — спрятаться, забраться подальше от земли и внешних стен, и надеяться, что всё пройдёт мимо, и никто меня не заметит. Но не заметит что или кто? И откуда я это знаю? Откуда все это знают? Ведь и телевидение, и радио перестали работать. Связи нет. Кто-то сказал, что, увидев ЭТО, человек мгновенно погибает в жутких мучениях.

Но тогда откуда об этом узнал сам сказавший, если он ещё жив?

Пётр поднёс палец к губам, призывая Семёныча замолчать. Ему казалось, что, рассуждая вслух о неведомой опасности, они включают маяк, указывающий путь к их убежищу. Он был уверен, что одно упоминание об этой угрозе способно привлечь её.

Раздался тихий голос профессора:

— Знаете, Николай Семёнович, я всегда был уверен, что человек получает информацию не только посредством шести чувств, но и по другим, малоизученным каналам. За эти пути передачи информации ответственны настолько древние участки мозга, что они не способны оперировать привычными для нас образами и понятиями. Им подвластен лишь язык первобытных эмоций. Вот и идёт мощнейший сигнал в форме наполняющего каждую клеточку страха, который гонит нас в укрытие. Значит, нас ожидает что-то действительно ужасное, чего до сего момента человечество не знало.

Профессор прикурил от закончившейся сигареты новую, затянулся, выдохнул в пол облако прозрачного дыма, и продолжил:

— А насчёт второго вопроса я думаю вот что: всегда были люди, немного, но были, способные получать телепатические сигналы от других. Все слышали, конечно, слово «экстрасенс»? Видимо, люди, встретившись с грозящей и нам опасностью, испытывают настолько неистовый ужас, что экстрасенсы без труда принимают этот поток информации. Отсюда и слухи, дошедшие до вас, Николай Семёнович.

Пётр, не приближаясь к разбитому окну, всматривался в безжизненный пейзаж.

Окна домов были темны все до единого: некоторые — закрыты изнутри свежей кирпичной кладкой или серыми листами гипсокартона, остальные — плотно зашторены. В широком проёме между домов до самого горизонта просматривалось неровное, заболоченное поле, начинающееся за линией гаражей.

У самого края земли, там, где чёрной щёткой вставал дальний лес, небо начинало угрожающе хмуриться. Полоска тьмы волновалась, подобно клубку жирных змей, и медленно наползала на небосвод. От набухающей чёрным полосы над горизонтом исходили частые волны невидимого, но всепоглощающего ужаса.

Пётр отчётливо ощущал эти волны, принимал их всем телом, медленно раскачиваясь под их ударами со стынущим в груди сердцем. Давление страха усиливалось с каждой секундой, как вдруг за спиной раздался шёпот:

— Безликие силы Хаоса решили вернуть своё.

Пётр вздрогнул от неожиданности:

— Что ты сказал, профессор?

— Я, кажется, понял, что происходит. Мы всегда видели угрозу глобальной катастрофы, исходящую от объектов реального мира: гигантские астероиды, кометы, активность солнца, вулканы, ядерная война, эпидемии. Но, похоже, существуют силы, стоящие над реальностью, которые невозможно постичь. Когда-то давно, до появления вселенной, силы порядка отобрали часть пространства у Хаоса, вырвали из власти гибели, тьмы и абсолютной пустоты. А теперь, возможно, силы порядка ослабли настолько, что Хаос начинает возвращать себе некогда утраченное. Это означает абсолютное исчезновение вселенной. Эти силы невозможно постичь, представить, понять, как нереально и предотвратить их наступление. Мы никак не могли ожидать подобных угроз метафизического характера, но это случилось, и мы бессильны.

— Брось паниковать, профессор, мы и так еле дышим от страха. Зачем-то ведь мы прячемся за стенами? Ты же сам говорил про сигналы тревоги, принимаемые мозгом.

— Верно, наше подсознание контактирует с множеством малоизученных информационных каналов. Но и оно не способно принять сигнал о неминуемом исчезновении всего сущего. Мозг не может смириться с неотвратимой гибелью и запускает программу самосохранения, подстёгивая её паническим страхом, а мы, как звери, начинаем закапываться поглубже в свои норы и карабкаться повыше в свои дупла. Заколачиваем досками и закладываем кирпичом двери и окна домов, умолкаем и верим, что неведомая угроза пройдёт мимо, не заметив наших укрытий. Но, я думаю, время наше и нашей вселенной исчерпало свой ресурс. На этот раз спасения нет.

Петра стало мутить от страха ещё больше, и он двинулся на профессора. Он хотел закрыть его рот ладонью, чтобы тот своими речами не лишал их хоть мизерной надежды. Но тут раздался суетливый топот, и Олег с Лёхой втащили на площадку стенку шкафа.

Соседи спешно взялись за дело: закрыли оконный проём, вышли на лестницу и, используя длинные гвозди, заблокировали дверь. Стоило тишине прийти на смену стуку молотков, пять пар глаз, как по команде, уставились в зазор между лестничными пролётами. Войлочный сумрак лестничной клетки на уровне нижних этажей скрывал какое-то движение. Возможно, это была лишь иллюзия, рождённая волнами паники, бьющимися в стенах бетонной шахты, но вдоль позвоночника пробежал холодок, оставив след из мурашек, а на голове зашевелились короткие волоски.

— Петя, а входную дверь в подъезде мы хорошо закрыли?

— Вы чего, мужики, мы же вместе на неё половину всех гвоздей извели, ― но теперь он вместе со всеми сомневался — достаточно ли этого. В любом случае, даже если ему сейчас нож к горлу приставят, он ни на ступеньку вниз не спустится.

И, как подтверждение его страхов, Пётр, и, судя по выражению лиц, остальные почувствовали, как что-то двинулось от земли вверх. Возможно, это движение было рождено измученным кошмарами подсознанием, но Пётр опрометью бросился вверх по лестнице. Все бросились вверх.

Каждый укрылся за своей дверью, вместо прощания щёлкая крепкими засовами. Квартира Петра была выше остальных, поэтому свою дверь он закрыл последним. Закрыв замки, он отскочил к дальней стене прихожей и вжался в неё дрожащей спиной.

А теперь осталось надеяться, что профессор ошибся, и этот ужас пройдёт мимо. Всем осталось только надеяться.

Евгений Захарчук eugen.zakharchuk@gmail.com

Ловушка

От редакции: «Никогда не сдавайся!»— это не просто надпись на известной картинке с лягушкой и аистом. Это ещё и самая лучшая рекомендация для спасения — даже в тех ситуациях, когда, казалось бы, спасение невозможно.

Глухой стук метала о металл. Мерный, размеренный. Так легко сводящий с ума. Такой незаметный, когда всё хорошо, и такой издевательский сейчас. Он упрекает, этот звук, насмехается. Ха-ха, говорит он, кто виноват? Кто виноват? Дурное стечение обстоятельств или наказание за что-то?

А чёрт, простонал про себя Пол. Какая, к бесу, разница, что это такое. Наказание или случайность, это никак не влияло на то, что он влип. Влип в натуральном смысле этого слова. Впрочем, это слово подходило во всех его смыслах. Подходило и оглушающе било по темечку, едва только Пол начинал вспоминать недавние события. Или это было уже довольно давно? Да нет, всё-таки недавно, темно же ещё. Хотя какой может быть свет на дне огромной тридцатиметровой металлической башни, нет, тут царил мрак. Маленький лючок на крыше отсюда не был виден, но если начало светать, он увидел бы светлое пятно вместо черноты. Какое счастье, что я упал спиной вниз, подумал Пол, стараясь не делать лишних движений. Ему повезло. Ха-ха.

*подъём 01:35*

Прошлое его падение было куда как счастливее. Это было год назад, он в то время был временно безработным, сам ушёл из ресторана, где ему приходилось работать по восемнадцать часов. В тот день, день счастливого падения, он решил уйти из осточертевшей и пустой квартиры, пойти куда глаза глядят и куда ноги несут. Ноги принесли на общественный каток в парке на Аллилуйя Аллее. Удивлённый, он после короткого раздумья решил взять коньки.

Погода стояла сумрачная, была поздняя осень, фонари, освещавшие каток, отбрасывали густой жёлтый свет, и лица катающихся таинственно светились. Мало-помалу его мрачное настроение развеялось, и Пол уже собирался сделать последний круг, как вдруг за спиной раздался громкий лай, крики людей. Обернувшись на шум, он увидел как какая-то собака, видимо, сорвавшись с поводка, выскочила на центр катка и с весёлым лаем прыгает вокруг ребёнка.

Позже он не раз мысленно благодарил эту собаку, желая ей безбедную и весёлую жизнь. Отвлёкшись, он не заметил небольшой выбоины и, споткнувшись, со всего размаха влетел под ноги какой-то девушке. Она громко вскрикнула и упала на него. По инерции они проехали ещё немного и застыли бесформенной кучей. Удивительно, но он и девушка отделались всего парой синяков и ссадин. Пол навсегда запомнил её лицо, когда протягивал ей руку, помогая подняться. Магический жёлтый свет осветил её простое, но мягкое лицо. Её волосы, выбившиеся из-под вязаной шапочки, призрачно светились. Она с лёгкой укоризной поблагодарила его и спросила, всё ли с ним в порядке. Он что-то промычал тогда невнятное, очарованный ею.

*погружение 00:30*

На нос упала капля, вернувшая его назад из воспоминаний. Пол старался не двигаться, но получалось это не очень хорошо. Всё тело онемело, и начало ныть и болеть. Хотелось размяться, с каждой минутой всё сильнее. Он уже не мог приподнять голову и осмотреться, настолько она прилипла к битуму. Мысли принялись лихорадочно скакать, ведь правда же, время идёт, а он ничего не предпринимает и медленно тонет. Что же делать?

— Что делать? — проорал Пол в пустоту.

— Елать, — ответила пустота. — лать, ать.

Пол удалось немного повернуть голову в сторону. Упал он всё-таки удачно. Вопервых, с небольшой высоты, во-вторых, на спину, и совсем рядом с трубами и покрытыми битумом ступеньками лестницы. Страховочная верёвка с обломанным карабином покачивалась и билась о стену. Я тут, издевательски говорила она.

— Сволочь, — пробормотал Пол.

Он начал вспоминать, как же умудрился попасть в такую ситуацию. Вот он идёт к жироварке, так все трудяги, с которыми он работал уже третий год в нефтеперерабатывающей компании «Шалойл», называли огромную металлическую башню с тёплым битумом внутри. Он уже проверил шесть башен, обычная для него рутина. С неба льёт, как из ведра, вот он жуёт сэндвич, не обращая на погоду внимание, время позднее, за полночь только что перевалило. Проверил параметры работы жироварки, всё нормально, вот только влажность внутри башни слишком высокая, а значит, надо проверить, что там случилось. Закрепив страховку, он поднялся по скользким металлическим скобам, приваренным к стенке башни, на самый её верх. Наверху оказалось, что герметичный люк нараспашку, а это означало, что надо лезть внутрь и закрывать предохранительный клапан изнутри. Проверив страховку и включив фонарь, он на мгновение замер над чёрной дырой. Пол подумал о падении туда, вниз, в чёрный зев башни. Мельком подумал o том, чтобы туда шагнуть без страховки, посмотреть, что будет. Ха-ха, посмотреть, что будет. Отогнав эту самоубийственную и такую почему-то притягательную мысль, он начал спускаться, осторожно передвигая ноги. С каждым шагом вниз лестница от застывшего на ней битума становилась всё липче. Внутри стоял тяжёлый характерный запах, и если бы люк не был открыт, пришлось бы лезть в маске с баллоном.

Спустившись, Пол начал шарить фонарём по сторонам. Вот и клапан. Привычно посветил вниз, фиксируя уровень битума.

Сегодня он непривычно низок, даже нижняя скоба лестницы была видна. Крутанул клапан и вместо привычного тугого поворота он слишком легко провернулся. Не ожидая этого, рука сорвалась с клапана, нога скользнула по ступеньке, и вот он уже висит в воздухе, туго натянув страховку. Не успев ничего толком понять, Пол услышал глухой треск ломающегося металла, страховка мигом ослабела, и он полетел вниз, видя, как стремительно улетает обломанный конец страховки. Глухой шлепок, удар, и он потерял сознание.

*погружение 01:45*

Я жив, была первая мысль. Чертовски болела спина. Чёрт, что делать при попадании в битум? Что было написано в инструкции, он никак не мог вспомнить. При возникновении… звонить… Ха-ха, сейчас позвоню, только достану телефон. Надо дотянуться до ступеньки, она не так уж и далеко. Фонарь мигнул и потух. Пол оказался в полной темноте. Вдруг резко, до тошноты, накатил страх. Едва успел повернуть голову набок, чтобы не захлебнуться, его вывернуло наизнанку. Резкий запах рвоты смешался с тягучим запахом битума и Пола снова вырвало. Отдышавшись, он попытался приподнять руку, чтобы вытереть рот. Упал недавно, а рука с трудом отдирается от битума, липкая зараза. Страх не уходил.

— Я в битуме, — прошептал он, словно не веря. Слава всем божкам, что битум был не горячим.

— А-а-а!!! — судорожно дёрнувшись, крикнул Пол.

Он вдруг вспомнил, как вытаскивали мёртвых собак из луж битума. Достаточно было попасть двумя лапами в лужу и собака намертво прилипала. От каждого движения она ещё сильнее оказывалась в ловушке. Чем сильнее собака пыталась выбраться, тем больше прилипала, и мало того, если лужа была достаточно глубока, она начинала тонуть. Как болото, только ещё хуже. А стоило упасть набок, так всё, с этого момента начиналась довольно медленная и мучительная смерть. В итоге живое существо превращалось в комок мёртвой плоти с выкатившимися глазами и забитой битумом пастью.

Пол задёргался ещё сильнее. Надо высвободить руки! Нижняя скоба лестницы невысоко, если постараться, то можно достать пальцами. У него снова встала перед глазами собака, которая на его глазах тонула, тихо поскуливая, пока до неё добирались. Тогда не успели. Паника охватила Пола. Не хочу, заметалась мысль. Не хочу быть собакой! Пол начал дёргаться, пытаясь проползти, даже перевернуться, неважно, что делать, он уже не соображал от страха, главное — что-то делать. Вот удалось высвободить одну руку, дёрнул ногой, пытаясь немного сдвинуться. Обманчивая вязкая масса легко поддалась под ногой и ещё сильнее ухватилась за неё. Настолько сильно, что Пол не мог ею её теперь даже пошевелить. Страх превратился в ужас. Мурашки, да какие там мурашки, мураши размером с мышей побежали по всему телу, забиваясь в рот, прерывая дыхание, скользя по глотке вниз, холодя его изнутри. Пол не выдержал и громко закричал. Задёргался всем телом, извиваясь червяком. Крик перешёл в хрип, сил не осталось, судорожные движения постепенно затихли. Всё, чего он достиг за последние минуты, — ещё глубже увяз. Замечательно. На смену панике пришла апатия.

*погружение 02:10*

Сколько подо мной метров этого янтаря? Как долго меня будут выковыривать из этого дерьма, когда найдут? Мысли вяло шевелились. Пол вдруг вспомнил экскурсию в палеонтологический музей в средней школе. Это было в разы интереснее занятий и давало хорошую возможность покуролесить. У него был школьный друг Роб, хитрый рыжий ирландец, хотя тогда он был просто рыжим и хитрым. Все школьные шалости и проказы придумывал именно он, а Полу доставалась роль основного исполнителя. И на орехи доставалось именно Полу, когда их ловили. Правда, если дело было серьёзное, как, например, задумка со шприцем с краской брызгать девочкам под юбки (их поймали на толстенькой Сью Дженкинс, которая разрыдалась и неделю не показывалась в школе), так вот, если дело принимало серьёзный оборот, то Роб всегда стоял рядом с ним, Полом, перед директором. Это была настоящая дружба. Детская и крепкая. Об экскурсии было известно за неделю, всё-таки большое событие для класса. Роб пару дней «собирал важную информацию o объекте» как он выражался, а потом выдал свою задумку на-гора. Она была проста и гениальна: незаметно отстать от основной группы, спрятаться в туалете, который обычно на ночь не закрывают, дождаться ночи, а потом проникнуть в закрытые хранилища и найти что-нибудь ценное, например, зуб Ти-рекса или какой другой артефакт. То, что это было воровством, никому из них в голову не приходило. Полу так понравилась эта идея, что ему даже приснился сон: как он идёт по коридорам школы и небрежно подкидывает зуб Ти-рекса, которому несколько миллионов лет, и краем глаза видит, как все вокруг восхищённо на него смотрят, а он улыбается в ответ и вдруг замечает Лору из параллельного класса, которая на него смотрит ТАКИМ взглядом, что ему становится хорошо и тепло в низу живота. Пол тогда проснулся с мокрыми, липкими трусами и тянущим ощущением в животе.

В общем, Пол взял на себя техническое обеспечение которое заключалось в том, что он стянул у отца из гаража мощный фонарь, отпросился у матери, сказав, что после экскурсии будет ночевать у Роба, и заодно захватил сэндвичей. Вопросов, как они собираются проникнуть в закрытые помещения, у Пола не возникало. Роб был головой, обычно он всё продумывал. Иногда Пол думал, что когда Роб вырастет, то станет либо очень известным аферистом, либо очень известным политиком. Почему политиком, Пол не знал, но судил по словам отца, который, сидя у телевизора с банкой пива, поносил всех политиков, называя их хитрожопыми тварями и ловкими аферистами. Кем станет он сам, Пол особо не думал, уж кем-то он точно станет, да и кого это волнует в тринадцать лет.

Всё прошло на удивление просто. Отстать от группы оказалось несложно, вокруг было много посетителей и других групп детей, среди которых они с Робом и затерялись.

Правда, волновала перспектива остаться в запертом туалете на ночь, вдруг кому-то из охранников придёт в голову закрыть туалеты, но всё обошлось, хотя пару раз громко хлопала дверь и ребятам была видна через щель снизу кабинки рифлёная подошва форменной обуви охраны. Музей закрывался в восемь вчера, надо было прождать ещё два часа. Помогли скоротать время и унять голодное урчание в животах сэндвичи Пола и кола, которую захватил Роб. Потом поиграли тихонько в монетки, потом в слова, после чего они утомлённо притихли. Ты знаешь, куда надо идти, спросил Пол у Роба. Тот утвердительно кивнул и хитро улыбнулся. Оказалось, он тут уже был, и не один раз, у него тут работает дядя, уехавший сейчас в экспедицию, и поэтому Роб знает, что охранники обычно спят у себя в комнате охраны, изредка делая обходы. Этого Полу было достаточно.

Через час они осторожно вышли из туалета. Коридор, соединяющий основные залы с внутренними помещениями, был слабо освещён, направо он сворачивал внутрь, налево вёл в экскурсионные залы. Они тихонько пошли направо и Роб прошептал, что скоро будут комнаты, где хранятся экспонаты. Комнаты оказались запертыми, но Роб не смутился и, достав связку ключей, начал подбирать ключ к первой двери с табличкой «Мезозой». Пол поинтересовался, откуда у него ключи, на что Роб сказал, что его дядя рассеян, и стянуть ключи с его рабочего стола оказалось пустячным делом, дядя же посчитал, что где-то их потерял. Открыв дверь, Роб заглянул туда и сказал, что эту комнату он оставляет Полу, а сам пойдёт в следующую.

Только свет в комнате не включай, прошептал Роб и пошёл к следующей двери.

Пол зашёл и прикрыл за собой дверь.

Достав из рюкзака фонарь и включив его, он осмотрелся вокруг. В комнате стояло несколько стеллажей, на стенах висели полки. Луч фонаря выхватил из тёмной глубины стол с бумагами, коробочками и компьютером. Пол заворожённо повёл фонарём по ближайшим стеллажам и стал читать надписи на коробках, наполнявших стеллажи сверху донизу. Собственно, он не знал, чего именно ищет, слово «Мезозой» ему особо ничего не говорило, но они с Робом решили, что возьмут по одному любому артефакту. Больше и не надо, жмурясь, говорил Роб. Если мы возьмём много, то быстро узнают о пропаже.

Пол тогда удивился, откуда в Робе такое понимание всего этого, ведь у него самого и близко такого не было, всё, в чём он разбирался, да и то на своём уровне, были футбол и велосипед. Во всех отношениях Роб был старше, он был взрослым, может, это связано с тем, что семья Роба много переезжала и многое повидала.

Пол с трудом прочитал на ближайшем стеллаже написанное корявым подчерком слово «Мел». Разобрать, что было написано на коробках и ящичках, было непросто. Пол водил лучом фонаря по полкам стеллажа.

Вот коробка с надписью «Нижний мел. Пр.», папки, папки, ещё много пеналов с номерами, металлический ящик с надписью «Птеродактили». Жаль, до него не дотянуться.

Пол прошёл чуть дальше и наткнулся на деревянный ящик с загадочной надписью «Инклюзы». Заинтересовавшись, он снял ящик с полки, который оказался довольно лёгким, и в предвкушении сел на пол. Открыв ящик, он замер. Ящик изнутри был наполнен пеналами с прозрачными крышками. А внутри пеналов лежали янтарные камушки. То, что это янтарь, Пол догадался, вспомнив программу по «Дискавери», где рассказывали о насекомых, застывших в янтаре. Достав один из пеналов, Пол осторожно открыл крышку, и вот под светом фонаря замерцал округлый кусочек янтаря. А в середине тёмной каплей застыло насекомое. Пол почувствовал возбуждение от прикосновения к чему-то очень древнему. Он сразу же забыл о зубе Ти-рекса, всем его вниманием овладел этот кусок застывшей смолы. Положив его обратно, Пол начал осматривать остальные пеналы. И нашёл то, что ему понравилось больше всего. Большой камень янтаря, окраской переходящей от чёрной к прозрачно-медовой, с большим насекомым внутри. Сложив вынутые пеналы обратно в ящик, Пол поставил ящик на полку и зажав янтарь в руке, нет, уже не янтарь, а его Артефакт, Инклюз, пошёл к столу в конце комнаты. На столе или в столе прямо-таки должно быть увеличительное стекло. Ему хотелось рассмотреть поближе, что же там внутри янтаря находилось.

— Ну и бардак, — пробормотал Пол глядя на стол. Эти археологи или как их там называли, были очень неряшливыми, найти линзу среди нагромождения бумаг, папок, коробок из-под пиццы было проблематично. Наугад открыв один из ящиков стола, Пол сразу же нашёл то, что искал. Поставив фонарь, он удобно сел за стол и начал рассматривать янтарь на свету.

В луче фонаря насекомое приобрело чёткие очертания. Это был комар, Пол заворожённо смотрел на него. Он ничем не отличался от тех, что сейчас живут. Те же крылья, ноги, тельце. Разве что чуть больше по размерам, чем современные комары.

Взяв линзу, Пол стал рассматривать насекомое медленнее и тщательнее. Он действительно ничем не отличался от современных комаров, и Пол начал терять интерес, как вдруг ему показалось, что крылья у комара чуть дёрнулись. Пол моргнул, протёр глаза, и снова посмотрел на насекомое. Пару мгновений ничего не происходило, но тут ему опять почудилось трепетанье крыльев, но к нему ещё добавилось дрожание усиков и ножек. Он заворожённо смотрел на эти движения, во рту пересохло, и комар вдруг стал увеличиваться в размерах, пока не заполнил всю голову Пола. Пол беззвучно закричал и очутился внутри комара.

Ворох запахов, нутряных ощущений обрушился на него. Пол завертел головой, пытаясь понять, где он и что с ним. С возрастающей паникой он увидел, а вернее, ощутил темноту вокруг, дорожки и тропки среди темноты и дрожащие силуэты, очень похожие на динозавров. Он с удивлением понял, что он летит. Летит к дрожащим силуэтам, летит так, как летают все комары, то по прямой, то бросаясь в стороны, летит, следуя тропкам и дорожкам. Запахи, догадался Пол. Одуряющие дорожки запахов. Он вдруг почувствовал дикий голод. Ушла паника и страх, и, не рассуждая, Пол понёсся к ближайшему силуэту. Надо выбрать мягкое и сочное место, помягче, ближе, ближе. Вдруг дрожащий силуэт заполнился яркими и не очень участками, и Пол, всё так же не понимая, что делает, выбрал наиболее яркое пятно и быстрее полетел к нему.

Вот оно, рядом, Пол сел на него и вонзил хоботок. Наслаждение было сродни тому, что он ощущал, когда ему снился недавний сон. Больше, больше, дольше, Пол не мог остановиться, наслаждаясь. Но наступил момент, когда он ощутил странное насыщение, тяжело оторвавшись от жертвы, взлетел и поразился враз изменившейся картине. Теперь, когда он наелся, силуэты динозавров и дорожки запахов стали приглушённей, а из общей темноты стали выделяться скопления тяжёлого мрака, в которые захотелось спрятаться. Не в силах сдерживаться, Пол грузно полетел к ближайшему укрытию. Блаженная темнота поглотила его и Пол, сев на ветку дерева, а то, что это дерево, он просто знал, стал готовиться к… К чему, он так и не успел понять, потому что вдруг что-то схватило его за одну из лапок, мигом схватило за вторую, и Пол, дёрнувшись, оказался в медленно набегающей капле смолы. Он заметался, изо всех сил пытаясь вырваться из ловушки, но так только ещё сильнее застрял в ней. Вот капля уже почти накрыла его, Пол с ужасом начал понимать, что сейчас наступит конец, мир уменьшился до размеров янтарной капли, и всё чувства и ощущения, распахнутые до этого во всю ширь, сузились до крохотной точки в его сознании, и тогда он умер. Было пусто, темно, страшно и одиноко.

— Эй, вставай! Что с тобой?

Пол очнулся от лёгкого шлепка по щеке.

Над ним стоял Роб и с тревогой всматривался. Болела голова, во рту пересохло и немного тошнило.

— Всё в порядке, я, наверное, грохнулся в обморок, не знаю, что со мной, — пробормотал Пол. Робу можно было сказать всё, даже про обморок, но про то, что Пол видел и ощущал во время обморока, говорить не стоило.

Роб улыбнулся, помог ему подняться с пола и сказал, что нашёл его через час после того, как они разошлись. Роб спросил насчёт находок, Пол разжал запотевшую ладонь и показал ему Артефакт.

— Хорошая находка. А я нашёл зуб Тирекса! — Роб достал из кармана пластиковый пакет с невероятно крупным клыком. — Думаю, хватит, надо идти обратно в туалет, миссия выполнена.

Пол слабо улыбнулся, чувствуя себя лишённым всяческих сил. Ему было не очень хорошо, он слабо соображал и все оставшиеся часы до открытия музея провёл, сидя в туалете, проваливаясь в полусонполубред, где он себя чувствовал большим комаром, охватившим весь мир.

*погружение 03:54*

Пол очнулся от воспоминаний. Тело онемело окончательно, он уже не чувствовал ни ног, ни рук. Попробовал пошевелиться, ему с трудом это удалось и Пол понял, что он уже почти наполовину утонул в битуме. Его начала бить крупная дрожь, хотя холодно не было, наоборот, битум был тёплый, прогревая немного и воздух над ним. Капли дождя, падавшие через открытый люк наверху, спасали чуть-чуть от жажды, хотя, горько подумал Пол, он утонет раньше, чем жажда действительно станет проблемой. До утра не дотянуть, его смена придёт только к восьми утра, и дожить до этого времени он уже не надеялся. Начал чесаться нос, сначала совсем немного. Словно издеваясь, зуд то пропадал совсем, то появлялся снова, с каждым своим появлением становясь более длительным и изощрённым. Пол застонал от бессилия. Этот зуд сводил с ума. Невозможность справиться даже с этим, пустячным в обычное время неудобством, только прибавляла безнадёжности и отчаяния. Руки оказались полностью в битуме, и вытащить их не представлялось возможным. Зуд в носу стал просто невыносимым, вытесняя все мысли из головы. Пол истерично захихикал, а потом заплакал. Ему показалось, что он сходит с ума. Сейчас бы это ему не помешало, о да, лишь бы исчез страх и ужас, который внутри него рос медленно, но верно, как лавина.

Зачесавшийся нос стал очередным камнем в надвигавшейся лавине безумия. Легче от понимания этого Полу не стало.

— Сволочь! — заорал Пол что было сил в пустоту. Сразу стало легче.

Тогда Пол, наверное, битых полчаса орал и ругался до хрипа. Перестал, когда горло уже просто разрывалось, зато зуд в носу прекратился. Что дальше делать, он не знал. Вспомнил о мумиях, туго спелёнутых; он читал, что так иногда живых людей клали в саркофаги, казнь была такая. Те же, наверное, чувства, та же безнадёжность.

Пол незаметно для себя задремал.

Пшш. Пол очнулся, резко, как обычно бывает. Наверно, показалось, слуховых галлюцинаций ему ещё не хватало. Пшш, раздалось совсем рядом.

— А чёрт, — ругнулся Пол.

Рация на груди снова издала шипенье и смолкла. Вот он идиот. Как он мог забыть про рацию, когда у него были свободны руки?! Он бы мог связаться с напарником, даже если тот бы крепко спал, он бы орал в рацию со всех сил и мог его разбудить. Бог ты мой, в смятении подумал Пол.

— Привет, — раздалось из рации. Пол в изумлении перестал дышать.

Надежда тёплым комком рождалась в его груди. Не веря своим ушам, Пол с напряжением вслушивался в тишину.

— Привет, — повторил голос из рации.

— Эй, кто это? — хрипло спросил Пол, не узнавая голос. — Кто это, чёрт возьми?

— О, ты тут, — сказал голос. — Кто я? Я твой собеседник.

— Боб, ты? — спросил Пол на всякий случай.

— Нет, я не Боб. Я твой собеседник, — голос замолк.

— Спаси меня, — крикнул Пол. — Помоги мне, я в …

— Не сейчас, — перебил голос. — Потом. Когда ты утонешь.

Пол не верил своим ушам. Не может быть такого. Надежда начала быстро таять.

— Что ты несёшь?! Я не понимаю, как так может быть?! — закричал Пол. — Откуда ты знаешь, что я тону, кто ты, чёрт тебя возьми?!

— Я собеседник, наблюдатель, — произнёс безжизненный голос. — Я тот, кто с тобой будет, когда ты умрёшь.

Я сошёл с ума, подумал с отчаянной радостью Пол. То, что он слышал, было просто невозможно. Частота у рации была внутренняя, на неё были настроены только рации трудяг с завода. А может это Боб?

Но голос был не похож. Да и не был Боб психопатом. А голос, нехороший был голос, очень походил на голос психопата. К тому же голос не мог слышать его, Пола. Для этого Пол должен был нажать на кнопку передачи. А значит… Значит, мне всё кажется, значит, я съехал с катушек. Или…

— Ты не сошёл с ума, — прошипела рация.

— Кто ты, мать твою?! Что тебе от меня надо? — заорал Пол. Горло взорвалось острой режущей болью.

— Я наблюдатель. Я просто смотрю, — терпеливо повторил голос.

Пол рассвирепел. Однако это была свирепость страха буйвола перед прайдом львов, окруживших его. Страх перед неведомым голосом, человеком, человеком ли? Страх был и до голоса. Но он был обычный, хотя и страх смерти. А тут Голос. Безжизненный, совсем без эмоций, Голос, вещавший из выключенной рации. Впору было сойти с ума, Пол начал снова об этом мечтать, чтобы не чувствовать этого страха, лишавшего даже той небольшой надежды, что в нём была.

Он высасывал всю жизнь, всю энергию, он делал из него собаку с выпученными глазами и забитой битумом пастью.

— Боишься? — спросил голос. — Правильно делаешь. Хочешь, я расскажу, что будет, когда ты погрузишься в битум полностью?

— Иди ты… — Пол с трудом выругался.

— Мне нужен ты, — голос из рации стал чуть громче. — Нужен ты и никто другой. Твоя смерть мне нужна. Я расскажу, как ты умрёшь. Когда битум достигнет твоего рта, ты будешь стараться поднять голову как можно выше. У тебя будет пару минут, прежде чем ты погрузишься полностью, до момента, когда не сможешь сказать и слова.

Ещё через десять минут битум доберётся и до твоего носа. Медленно, очень медленно он проникнет в него и начнёт заполнять тебя изнутри.

— Заткнись, ублюдок, — устало пробормотал Пол. Страх слегка притупился, и его место заняло мрачное отчаяние.

— Твои лёгкие медленно будут наполняться битумом, тебе предстоит несколько очень неприятных минут. Да, ты действительно умрёшь, — продолжил голос как ни в чём не бывало. — Боишься?

Пол открыл глаза. Вдалеке едва светлел открытый люк, через который падали редкие капли. Дождь, по всей видимости, практически прекратился, и до конца ночи было ещё далеко. Шансов дожить до утра становилось всё меньше. Если бы он при падении не потерял сознание! Он бы смог дотянуться до лестницы, а там бы он продержался, а так… Если бы он вовремя вспомнил о рации. Много если, слишком много для той ситуации, в которой очутился Пол. Он не задумывался о неизбежности смерти. Нет, он понимал, что попал в очень неприятную ситуацию, но до Голоса из рации о смерти как уже о свершившемся факте не думал. Вновь стало страшно. Осознание смерти накрыло его, как океанская волна на побережье Австралии, где он пытался заниматься виндсерфингом. Стала снова бить крупная дрожь.

— А ты как думаешь, боюсь я или нет? — спросил Пол, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— Боишься, — утвердительно сказал голос. — Все боятся. Хотя, как по мне, не стоит бояться того, что так или иначе произойдёт. Чуть позже или раньше. Хотя вам почему-то очень важно, чтобы это произошло позже.

— Нам? — Пол закашлялся. — А тебе?

— А мне всё равно. Мёртвые не могут умереть ещё раз. Бойся. Больше бойся.

Полу от этих слов стало очень страшно. Стало трудно дышать, на грудь словно навалился носорог, Пол понял, что это битум. Он закрыл глаза и заплакал. Он тонул.

*подъём 05:45*

Пол спал и ему снилось, как он лежит в битуме и слышит голоса за стенками металлической башни. Он кричит им, но они его не слышат. Голоса всё удаляются, Пол, плача, кричит им вслед, но его всё так же не слышат. Пол перестаёт кричать и плачет от отчаяния. Пол проснулся.

Ничего не изменилось. Слабое свечение люка над головой, дождя нет, и теперь становилось всё душнее и душнее. Вот теперь захотелось пить, губы пересохли и потрескались. Пол облизнул их и болезненно поморщился. Сейчас бы здорово пригодился крем тётушки Абигайл, тётушки его Елены. Он невольно улыбнулся и вспомнил тот день, когда пригласил Елену на первое свидание. Он вообще был старомоден в этом отношении. Ему нравились свидания, нравилось устраивать маленькие сюрпризы, тем более, когда девушка ему нравилась. А Елена ему очень понравилась. После того самого падения на катке, когда они познакомились и обменялись номерами телефонов, он ложился спать, думая о ней. Он влюбился. Да, пожалуй, так и было. Влюбился с первого взгляда. Такого с ним не было со времён колледжа.

Да, были девушки, он же мужчина, но не было романтики, вернее, её было ровно настолько, насколько она была нужна, чтобы можно было затащить девушку в постель. Но, конечно, не было у него вороха девушек, с кем он одновременно крутил, как один его приятель, бабник и забияка. В один момент времени одна девушка. Его правило, которому он никогда не изменял. Пожалуй, это и делало его одиноким. А тут появилась Елена, с которой он почему-то был уверен, что она с удовольствием примет его приглашение на свидание. Он медлил со звонком почти неделю. В пятницу, через шесть дней после знакомства, он набрался смелости, позвонил ей и пригласил на свидание. Она сразу же согласилась.

Встретились они в «Швейке», ресторанчике, открытым Йозефом, эмигрантом из Чехии. Там было тихо и спокойно, там можно было вкусно поесть и так же вкусно поговорить. Перед встречей Пол забежал в магазин и купил ананас. Сидя за столиком и ожидая Елену, он немного нервничал. Как она отреагирует, понравится ли ей то, что он хотел ей подарить? Когда она появилась в дверях, он на мгновенье замер. Боже, до чего она была прекрасна. Подав ей руку, он усадил её за столик, а сам достал спрятанный ананас и протянув его Елене, начал рассказывать о том, что в очень редкостном и экзотичном магазинчике он нашёл сей дивный цветок, и что он успел взять последний, так как ценителей такой редкости было много, и что этот цветок достоин быть подарен ей. Закончив, он затаил дыхание, ожидая её реакции. А она звонко засмеялась, принимая его подарок. Пол обрадовался. Стараясь скрыть радость, он начал быстро и много говорить. Неважно что, он сам уже не помнит, но она всё прекрасно поняла. А после ужина была долгая прогулка по парку. Они говорили о многом. Искать темы для разговоров не приходилось, они находились сами, вот только что говорили о том, что нравится им в докторе Хаусе, а через минуту с жаром спорили o том, кто больше пробовал напитков на основе водки. Это было редкостное единение, столь ценимое во все времена, правда, за все времена Пол бы не ручался, но всё равно это было прекрасно. Все, что было до этого, и рядом не стояло. Он и не знал, что можно с одной встречи, с одного взгляда чувствовать такое. Всё, что было вокруг них, становилось слегка размытым, оставались одни контуры, которые при желании снова можно было наполнить смыслом, главным же было осознание того, что рядом идёт с тобой она, смеясь вместе с тобой, твоё мнение дополнялось её мнением, а взгляды были одними. Тут не было место доминированию, неважно, чьему, от них в ужасе разбегались принципы современного безразличия, бежала скука, прятался, поскуливая и жалобно воя, быт; ссора сняла маску и оказалось, что под нею таится скромное понимание. Куда подевалась вся та социальная статусность, под которую великолепно мимикрировал обычный феодализм, неважным и ненужным, отжившим своё оказалось всё то негативное, без чего не представляются современные взаимоотношения. Конечно, Пол не мог знать всего этого, но уже тогда, на первом свидании, он начинал догадываться, что у них именно так и будет. Проводя Елену, он шёл домой, как во сне, и думал. Думать пришлось о многом. О хороших случайностях, которые наверняка есть у каждого, но не каждый может ими воспользоваться. А то, что он сорвал джек-пот, у него не было ни единого сомнения.

Пол улыбнулся. Ну а секс с ней был просто отличным. Хотя только с ней он впервые начал понимать, насколько секс ущербен без настоящих чувств, без настоящей влюблённости, без настоящей любви. Он даже не мог представить, что он будет испытывать такое. Привычные шаблоны оказались разбитыми вдребезги, и невероятным оказалось то, что и Елена сама испытывала то же самое, что и Пол. Он снова улыбнулся, вспоминая день, когда он сказал ей о любви к ней. Это был обычный день, прошло два месяца после их знакомства. Два месяца, за которые он столько всего обдумал и передумал. Они были в нью-арт галерее, где она была арт-директором и где проходила выставка какого-то известного фотокорреспондента. Было множество больших фотокартин с разной тематикой, она вела его по самым сильным работам, и возле одной из них, на которой был дом, простой дом, они долго стояли. Теплота в картине манила и притягивала, ощущение неземной близости заставило Пола взять её ладонь в руку. Она повернулась к нему и посмотрела на него. А потом просто сказала, что … Он не дал ей сказать, перебив простыми словами:

«Я тебя люблю».

— А что дальше? — прошипела рация. Пол вздрогнул.

— Какое тебе дело, — он начал опять закипать. — Какое, мать твою, тебе дело!

— Мне интересно, — проговорил голос. Пол промолчал, голос тоже замолк. Он лежал, ощущая себя деревяшкой, бесчувственным бревном. Запёкшиеся и растрескавшиеся губы ужасно саднили и пекли, опять зачесался нос и Пол, подняв руку, почесал его. Поднял руку. Пол в изумлении уставился на руку, всю измазанную битумом. В голове медленно щёлкали винтики и шестерёнки. Такого быть не может. Не может. Но вот его рука, вот она, он ведь недавно был в битуме практически весь, не пошевелиться, а тут свободная рука. Пол попробовал приподнять голову и это ему удалось. Он был по пояс погружён тёмную и маслянистую массу битума, ног не было видно, но главное, что освободились руки. Пол воспрянул духом, посмотрел назад на лестницу. Вот она, совсем рядом, если он до неё дотянется, то, считай, спасён.

*погружение 06:15*

Каким образом освободились руки, Пол не знал. По всем законам физики ему было суждено только погружаться и ничего более. Но и голос из поломанной рации (он первым делом, как освободились руки, проверил рацию) тоже совсем не вписывался в реальность. Хотя голос молчал, и Пол начинал думать, что ему он просто померещился. Пол потрогал битум. Он странно пружинил, что давало пищу для размышлений и надежду на спасение. Как только у него снова появилась надежда, появились и силы, и ясность мышления. Теперь всё зависело от него, как он поступит и что сделает. Нужно было дотянуться до нижней ступеньки и вырваться из этой трясины. Но чем дольше он думал, тем меньше ему нравилось то, что он должен был сделать. Собственно, ничего другого не оставалось, как рискнуть и перевернуться на живот, одновременно пытаясь подтянуться и достать до нижней скобы.

Решено. Пол глубоко вздохнул и начал двигаться, пытаясь перевернуться. Тугая жижа битума сперва сопротивлялась его попыткам, но потом сдалась и вот он уже лежит на животе со свободными руками. Битум вёл себя, как солёные воды Мёртвого моря, что было очень странным. Но это неважно, сейчас Пол не об этом думал. Теперь он сможет дотянуться. Не сможет, а просто обязан. Пол начал двигать ногами и руками, пытаясь оттолкнуться от битума и продвинуться к лестнице. У него получалось! Пол мог поклясться, что он немного продвигался вперёд. Битум словно потерял всю свою липкость, ему без труда удавалось отрывать руки, чтобы плыть, словно он был в воде. Всё потеряло для него значение: голос, воспоминания, битум. Только скобка лестницы, только она, такая близкая и далёкая. Вот совсем чуть-чуть осталось, он уже касается её кончиками пальцев. Ещё немного, последний рывок и Пол почти ухватился за ступеньку.

— Думаешь, получится? — глухо прошипел голос из рации. Почти получилось.

От неожиданности Пол вздрогнул, и битум мгновенно стал жидким. Пол провалился по горло, и только руки и голова остались на поверхности, панический ужас мгновенно его парализовал. В голове была каша, мысли путались, остались только инстинкты, которые вопили во весь голос: «Ты тонешь! Ты был близко! Ты тонееееешь!».

Пол замычал и начал дёргаться из последних сил, протянув вверх, к скобе, свои руки.

— Не получится, — так же безразлично донеслось из рации.

Пол погрузился ещё глубже, масса битума сдавила грудь, и стало труднее дышать. Сил не оставалось. Он тонет, и больше не увидит, не услышит свою Елену, не скажет ей много того, что так хочется сказать, не сделает очень многого.

*подъём 07:35*

— Всё? — спросил голос. — Сдаёшься?

— Нет, — прохрипел Пол. — Выкуси.

— Но что ты можешь сделать? — голос равнодушно поинтересовался. — У тебя совсем нет сил, всё съел твой страх и ужас. Ты почти умер. Почти мой.

Пол лихорадочно соображал. Смерть?

С ним говорит смерть? Что за бред! Такого не может… С ним не могло произойти всего этого. Это нереально, это сказка, это бредовый сон.

— Нет, я не смерть. Я твой… — голос не договорил.

Пол вдруг засмеялся. У него нет сил, с ним разговаривает нечто, похожее на Смерть, он почти утонул, а ему смешно, страх улетучился, словно его и не было. Он смеялся и смеялся, слёзы полились у него из глаз, до чего же ему стало смешно. Как говорила Елена, станет страшно — посмейся. Страх боится, да, страх боится смеха, радости. Но только настоящего смеха.

А сейчас Полу терять было нечего, и он смеялся от души. Смеялся над голосом, над смертью, что пришла полюбоваться на его муки, смеялся над собой, так нелепо попавшим в битумную ловушку. И действительно, как не посмеяться над всем этим, когда и плакать-то сил нет, и он, как та лягушка, что в молоке пытается взбить масло. И от этой мысли ему стало ещё смешнее.

Он почувствовал, как битум отпускает его понемногу, как он становится чуть мягче и пружинистее, давление на грудь стало спадать. Пол перестал смеяться и подумал о его Елене, о её смехе, о руках, о её привычках и вкусах, о том, как она ему говорит о своей любви к нему. После смеха хотелось думать только о хорошем, прекрасном, смех разгрузил и развеял страх. Он продолжал вспоминать о том, как они выбирали себе жильё, как вместе съехались, и о планах и будущих детях. И чувствовал, как битум совсем ослабел, выпускает его, почти выдавливает из себя. Пол из последних сил, начиная вдруг понимать, что происходит, напрягаясь так, что стало больно в голове, начал тянуться до лестницы и, уже ухватившись за неё и взявшись за нижнюю, сплетая руки так, чтобы он ни при каких обстоятельствах не выпустил из рук спасительную скобу лестницы, теряя сознание, Пол услыхал голоса, сверху чтото кричавшие о нём или ему, и короткую трескучую фразу из рации:

— Молодец. Ты понял.

Торбейн crater-rgp@rambler.ru

Ищущий ветра

От редакции: Сложно избежать проклятия, если оно тебе суждено. Но недостойным поведением можно добавить к проклятию ещё и заслуженные сожаления…

Пролог

— Корабль прямо по курсу! — послышалось с палубы.

Сидящий за столом капитан отложил бутылку бренди. На лице, едва покрытом морщинами более от разгульной жизни, нежели от старости, мелькнул интерес. Не так часто в этих водах можно повстречать корабли. Торбейн и сам-то не планировал заплывать сюда. Если бы не бушующий в это время в море шторм, он этого и не сделал бы. Но лучше переждать непогоду вблизи берега, чем, рискуя жизнью, плыть прямиком в Амстрад.

Еле заметно пошатываясь от непривычно сильно качающих волн (или от выпитого), капитан вышел из каюты. На палубе царило замешательство. Матросы с интересом рассматривали качающийся на горизонте корабль. Торбейн вытянул из кармана трубу и взглянул на предмет любопытства команды.

Его шхуна проплывала мимо невесть откуда взявшегося в этих мёртвых водах старого барка. Корпус выглядел слегка потрёпанным, но достаточно крепким, чтобы удерживать корабль на плаву.

Парусам же досталось куда больше. Изорванными они колыхались на ветру, словно повешенные сушиться тряпки. Палуба и каюты выглядели безжизненными настолько, что Торбейн потерял всякую надежду увидеть на борту кого-либо, кроме мертвецов.

— Спустить шлюпку на воду! Я и ещё двое поплывём туда.

Матросы засуетились, и уже через пару минут трое людей, сидя в узкой лодке, гребли по направлению к таинственному кораблю. Он дрейфовал. У капитана появилась возможность поближе разглядеть барк. Таких на полуострове не делали.

Возможно, корабль прибыл сюда издалека. Самое близкое, где могли смастерить его, — дальние уголки Иероксии. Скорее всего, где-то в верфях городов Торговой Лиги. Выгравированная надпись на корме гласит — «Ищущий ветра».

Шлюпка прильнула к борту. Один из матросов забросил на палубу крюк и взобрался наверх.

— Есть кто на корабле?! — выкрикнул капитан. Молчание в ответ не было неожиданностью. Забравшийся по тросу тем временем привязал к борту верёвочную лестницу и скинул её оставшимся в лодке.

Капитан поднялся и огляделся вокруг. На палубе царило разложение. Осыпавшийся кое-где в труху такелаж, скрывавший местами почерневшие доски, свидетельствовал о бесчисленных пережитых в одиночестве штормах. Белевшие под солнцем неизвестно сколько лет кости, принадлежащие некогда живому экипажу, сейчас одиноко покоились среди гнилой трухи.

— Все мертвы, — без надобности пояснил второй моряк и повернулся, чтобы спрыгнуть обратно в лодку.

— Стой, — торопливо окликнул его Торбейн, — быть может, нам удастся узнать, что случилось на корабле. Я пойду в капитанскую каюту. Может, там сохранился судовой журнал.

— Но, капитан, — возразил прошедшийся по палубе матрос, — это и без того очевидно. Они все умерли. Скорее всего, об этом позаботились пираты.

— Пираты не плавают в этих глухих местах.

— На попытки узнать, что тут произошло, мы лишь потеряем кучу времени.

— Время мы потеряем, если ты будешь продолжать препираться. В конце концов, это приказ, и, пока я тут капитан, это будет главным аргументом во всех вопр… — Торбейн недоговорил. Его речь была прервана дверью капитанской каюты, которая открывшись, резко хлопнула о стену. Все трое, как один, вздрогнули и обернулись.

Была ли то игра морского ветра, или корабль приглашал гостей узнать его тайну?

В каюте было достаточно просторно. Шкаф, кровать и письменный стол занимали лишь малую часть пространства. За столом, откинувшись на спинку стула, сидел и сам капитан. В отличие от остальных мертвецов, он сохранился куда лучше. Его кости были скрыты под слоем сухих почерневших мышц и медленно гниющей одеждой. О запахе разложившегося тела давно позаботился ветер. На столе, за которым сидел мёртвый капитан, лежал судовой журнал. Годы пощадили его не в пример больше, нежели пролитые на страницы чернила. Торбейн отодвинул стул с вросшим в него мертвецом и взял со стола журнал. К счастью, чернила залили лишь его правую, неисписанную часть. Капитан перелистал на начало. Многие страницы были вырваны, и лишь несколько — заполнены неровным почерком.

— Написано на ашади, — произнёс выглянувший из-за плеча матрос, — вы ведь читаете на ашади?

— Сносно. Хотя давненько не приходилось этого делать, — пробормотал капитан, усевшись на кровать и погрузившись в чтение.

Летопись забытого времени

Меня зовут Рейен да’Лиен, и я капитан барка «Ищущий ветра». Если будет угодно Одину, этот дневник когда-нибудь попадёт в чьи-то руки, и наша тайна, возможно, перестанет быть тайной. Я вырвал прежние хроники, ведь они не имеют больше никакой ценности и не будут интересны на фоне того, что я опишу сейчас.

Всё началось в порте города Амстрад, где стоял мой корабль, пока я набирал команду и искал работу. Если с первым проблем почти не было, то стоящих заказов всё не поступало, и, как я ни старался, мне не удавалось найти сколько-нибудь достойных поручений. Но однажды вечером на пристани мне повстречался незнакомец, представившийся торговцем Лиги, чей корабль был сильно потрёпан во время страшного шторма, бушевавшего в водах Северного моря на протяжении двух дней. Незнакомец попросил меня довезти груз до любого города Торговой Лиги. Сумма, которую он предложил в обмен на мои услуги, оказалась столь значительной, что я, не думая, согласился. Меня даже не смутило то, что он сам пожелал остаться в Амстраде. Да и изменило ли что-либо моё любопытство, если бы я спросил его об этом? Чудовище, он заглушил деньгами все мои подозрения. Если бы я только мог представить, что ждёт меня в ближайшем будущем, я, ни секунды не колеблясь, отверг бы его губительное поручение.

Сейчас, оборачиваясь назад, мне кажется, ангелы отвернулись от меня уже тогда, лишь только я позволил алчности завладеть моей душой. Впрочем, вы, чудом наткнувшийся на эти письмена, верно, не понимаете, о чём я, потому я продолжу. От Амстрада до Воллейского моря путь пролегает через пустынные воды, где не возведено людьми ни одного порта и даже города. Запастись достаточным количеством продовольствия мы не могли, так как большую часть трюма занял товар незнакомца, поэтому «Ищущий ветра» отправился в плаванье, не имея на борту и доли необходимого провианта. Но нам удалось нанять небольшое торговое судёнышко, чтобы на нём разместить остальную часть еды.

На следующее утро наши корабли отплыли из гавани в направлении Воллейского моря. Я уже бывал там. Дэглджос — родной город для меня и моего корабля. Всё своё детство я работал на пристани. Мой отец был плотником, и я часто помогал ему в работе. Ремонт и оснастка кораблей было процветающим ремеслом в городе ночи, поэтому мы не нуждались и к моему совершеннолетию даже имели весьма завидное для простых ремесленников состояние. У моего отца была мечта.

Всю жизнь имеющий дело с кораблями, он ещё ни разу не бывал на борту, хотя желал этого больше всего на свете. И вот однажды в гавань Дэглджоса заплыл разбитый барк. Он был настолько потрёпан, что было совершенно непонятно, за счёт чего он до сих пор держится на плаву. «Ищущий ветра» — было выгравировано на корме. На борту не было ни души. Помимо ничем не примечательных вещей, в одной из кают мы с отцом обнаружили кожаный кошель с надписью «Паки да’Барал». Внутри был тёплый камень. Чёрный, похожий на оникс, он переливался бликами так, словно вовсе не был безжизненным. Мы отнесли находку ювелиру, но, не узнав в ней ничего драгоценного, тот отказался у нас её купить.

Отец оставил камень себе. Ему нравилось то тепло, что он излучал. Иногда он мог часами, забыв о работе, вглядываться в переплетения солнечных бликов и отражений.

На ничейный корабль почти никто не претендовал. Только лорд Вэллам, правитель Дэглджоса, предъявил свои права на него, да и то лишь для того, чтобы взять денег с нас за выкуп общественного имущества. Отец заплатил, и с тех пор «Ищущий ветра» стал принадлежать нам. Долгими месяцами в ущерб работе мы собирали корабль заново. Это было не намного проще, нежели собрать всё с чистого листа, и не намного дешевле, нежели приобрести уже готовое судно. Но и деньги и время найдутся, когда перед глазами стоит мечта.

Прошло чуть меньше года, прежде чем мы смогли наконец спустить нового «Ищущего ветра» на воду. Это было незабываемым зрелищем. Я никогда ещё не видел отца таким счастливым. Он стоял за штурвалом, вглядываясь в предзакатный горизонт. Я не знаю, что он там видел. Быть может, он представлял приключения, о которых всегда мечтал, живя в тесной лачуге портового квартала. Может, перед его взором вставали далёкие берега, не запятнанные следами человека, неизведанные, таинственные страны. Если это так, то я тоже видел их.

На оставшиеся деньги мы наняли команду и приобрели патент Торговой Лиги. Благодаря последнему мы могли забыть о прежнем ремесле — торговля в Воллейском море всегда была вершиной прибыльности. В своё первое плавание переродившийся «Ищущий ветра» отправился почти сразу, как только мы смогли договориться о заказе. Лига поручила нам доставить груз в Маркас. Путь был сравнительно близок, невелика была и оплата.

Однако ждать более ценного заказа мы не могли, ведь надо было чем-то платить и кормить команду, а нажитые долгими трудами деньги быстро утекали. Так мы отправились в плавание. Но стоило гавани скрыться за горизонтом, отец ушёл и заперся в капитанской каюте. Я не мог этого понять, ведь он так мечтал выйти наконец в открытое море. Оставив управление штурману, я спустился и постучался. Отец открыл дверь, и я увидел необычайно бледное, блестящее от пота лицо. Тогда я узнал, что у него морская болезнь. Мой несчастный отец! Думаю, в тот день в его душе рухнул прежний мир. Он так мечтал о морских путешествиях, но стоило ему ступить на борт, как мечта превратилась для него в кошмар. Настроение было подавленное, и я отправился в свою каюту.

Мне никак не удавалось уснуть. Боль и сожаление переполняли мою душу. Я с детства не был чувствительным и эмоциональным: я рос в семье принуждённых терпеть. Но этой ночью я не мог сдержать слёз. Перед глазами вставало мертвенно-бледное лицо самого родного мне человека, крушение надежд, отражённое в его глазах.

— Я возродил демона! — вдруг послышалось с палубы.

Я узнал голос отца. Мгновенно вскочив с постели, я бросился из каюты и выбежал наружу. Команда столпилась у левого борта. Волнение переполнило мою душу, в голову тут же полезли невыносимые мысли. Дрожащим голосом я спросил что произошло. Обернувшиеся матросы смотрели на меня, не решаясь что-либо сказать. Кто-то опускал глаза, кто-то отводил взгляд в сторону.

— Ваш отец выбросился за борт, — произнёс, наконец, один и после паузы продолжил, — я видел, как он выкинул в воду какой-то камень. Я подошёл ближе, чтобы спросить, что он делает, но не успел я приблизиться, как он пробормотал: «Оно не потонет. Но я потону». С этими словами он бросился в воду. Я хотел было прыгнуть за ним, но тут увидел, как он хватает что-то с поверхности воды, проглатывает и тут же скрывается под водой. Он так и не вынырнул. Простите, господин, но если бы я кинулся его спасать, он уволок бы на дно и меня.

Я был вне себя от гнева. Матрос, которого я винил в смерти моего отца, был выгнан из команды, лишь только мы причалили к Маркасу. Как я был наивен! Только сейчас я понимаю, что в смерти отца было виновато нечто гораздо более могущественное и ужасное. Но я ушёл от повествования.

Надеюсь, читатель, прошедший невесть какие испытания, чтобы добраться до этих забытых богом вод, извинит меня за это отступление, тем более, что оно имеет непосредственное отношение к случившемуся на этом корабле позднее.

Итак, мы плыли вровень со вторым кораблём на протяжении двух дней.

Погода была замечательная. Потоки спокойного бриза наполняли паруса, заставляя их нести нас вперёд к заветной цели. Но стоило наступить ночи второго дня, как разразился дикий шторм. К счастью, мы не отплывали далеко от берега и успели, опустив паруса, догрести до него. Однако то, что случилось с торговым судном, сопровождавшим нас, так, видимо, и останется тайной. Как только шторм прошёл и засияли первые лучи солнца, перед нами предстало ужасное зрелище: утренний прилив оставлял на берегу всё новые и новые обломки и ящики с продовольствием. Тем не менее, за полдня, что мы их вылавливали, нам не повстречалось ни одного матроса с того корабля, живого или мёртвого. Многие говорили, что той ночью среди шелеста дождя и шума бушующего моря они слышали душераздирающие крики людей и треск ломавшегося дерева… Что ж, тогда разбиться о скалы — самое лучшее, что могло случиться с несчастным судном. Да упокоит их души Один. Однако, если их и правда поймал Арнайхо, даже всемогущий не сможет спасти души наших друзей от гниения в нижнем мире.

Как бы то ни было, теперь, когда у нас не было шансов добраться до Воллейского моря живыми, нужно было срочно сворачивать обратно в Амстрад и, взяв деньги у ростовщиков, нанять какое-нибудь другое судно. Мы вернулись на корабль и подняли паруса, но тогда нам открылось самое страшное — ни одно дуновение ветра больше не беспокоило их. На море царил абсолютный штиль. Сначала я не сильно переживал по этому поводу, ведь продовольствия хватало ещё как минимум на три дня, тогда как назад мы вполне сможем вернуться за два дня. Однако миновали сутки, а поднятые паруса за это время не подхватили даже лёгкого бриза. Тогда поздним вечером мне пришлось отдать приказ налечь на вёсла, так как оставаться там, где прошлую ночь был разбит в щепки корабль, было страшно даже мне.

До наступления сумерек мы уплыли назад ровно настолько, чтобы место вчерашнего крушения исчезло из виду. Да, если ветер так и не поднимется, мы будем вынуждены высадиться на берег и искать пропитания там. За день усиленной работы вёслами команда настолько устала, что никто так и не остался бодрствовать. Да и был ли в этом смысл? Эти воды посещались кораблями так же часто, как земли, прилегающие к ним, людьми. Однако той ночью мы последний раз видели берег, так как на утро всё, что мы могли наблюдать, — ровная водная гладь, простирающаяся вплоть до самого горизонта.

Нельзя сказать, что тогда я стал всерьёз подумывать о нелёгкости своего положения, но складывающиеся обстоятельства стали заботить меня всё больше. Череда неудач, случайных лишь на первый взгляд, продолжалась, не зная конца. Дождавшись сумерек, я, ориентируясь по звёздному небу, попытался определить, где должен находиться берег, который теперь был единственным, что могло спасти нас от гибели. Однако несмотря на то, что команда гребла всю ночь, ничего, кроме водной пустыни, нам так и не встретилось. Чтобы продержаться ещё хотя бы сутки, я приказал сократить рацион и стал ждать следующей ночи, чтобы вновь попытаться найти курс по звёздам.

Теперь я должен был признать, что положение, в которое завела меня судьба и собственная жадность, оказалось незавидным. Я готов был поклясться, что мы гребём в нужном направлении, но то, что мы до сих пор не достигли берега, наталкивало на мысли весьма скверные. Если мы не гребём к цели, значит, мы гребём от неё. Неужели даже звёзды изменили своё положение в гибель нам? О, Один, неужели мы заслужили это? Всемогущий забыл о нас или среди этих вод наши молитвы не доходят до небес? Я смотрел на небо.

Обманчивые звёзды сияли, предательски указывая ложный путь. Я приказал грести в обратную сторону.

Мне самому неприятно было признавать, что всё это время мы плыли не в ту сторону, а уж команда восприняла мой приказ взять курс назад как издёвку сумасшедшего. Мне всё отчётливее было видно, что мои люди начинают роптать. Горе сделало их подозрительными и раздражёнными, превратило в зверей. Я видел, как они дрались между собой, вспыхивая от крошечной обиды, подбрасывая в огонь ссоры груз вины за всё происходящее. Уверен, больше всего они винили меня, но винили молча. И это копило в них негодование, не давая ему выхода. Когда следующая попытка выбраться к берегу провалилась, как и прежние, я больше не мог игнорировать угрозу, исходящую от заговорщиков. Я чувствовал, что уже следующая неудача грозит обратиться бунтом, и у меня уже не оставалось другого выхода.

Собрав верную мне часть команды, я связал всех, кого подозревал в заговоре и велел бросить за борт. Теперь я стал убийцей. О, горе мне! Разве не заслуживаю я теперь той участи, что была уготована мне судьбой? Но я продолжал свои молитвы и чувствовал, что, услышь меня Один, он всё равно оставил бы нас погибать за наши грехи.

Как бы то ни было, оставшегося провианта хватало уже на полные сутки. Однако вскоре я пожалел о том, что выбросил заговорщиков в море, вместо того чтобы просто лишить их пайка, — теперь мне катастрофически не хватало гребцов, и за всю ночь корабль не преодолел ожидаемого пути. Впрочем, это сняло бы с моей души убийство и тут же повесило на неё грех ужаснее.

На следующий день мне пришлось объявить о том, что рацион вновь наполовину урезан. К моему удивлению команда восприняла это почти спокойно. Неужели и они отчаялись? Но кто-то вспомнил про груз, который мы везли из Амастрада. Если там находится что-то съедобное, этого могло хватить ещё на неделю. Как добропорядочный капитан, я отнёсся к этому предложению с презрением, но перед лицом смерти все способы хороши.

Мы спустились в трюм и распечатали один из ящиков. Он был полон песка. Вздохи удивления и разочарования вырвались у большинства ещё питавших надежду матросов. На наших глазах то, что раньше виделось невероятным стечением обстоятельств, стало обретать форму малопонятного расчёта. Открыв остальные ящики, мы убедились, что в них во всех находился лишь обыкновенный речной песок. Всемогущий Один! Значит, нас заманили в ловушку. Но зачем?

В тот день на корабле разразилась лихорадка. Подавленный, лишённый последней надежды, я перенёс все медикаменты и продовольствие в свою каюту. Повергнутая в отчаяние душа уже не боялась запятнать себя ещё одной подлостью. Но что я сделал? Лишь отсрочил свой черёд, лишь продлил полную горя и разочарований жизнь. Однако от одной только мысли о смерти меня бросало в дрожь. Перед глазами тут же вставала картина смерти отца, описанная матросом. Как хорошо, что я не видел это своими глазами.

Я заперся в своей каюте. Команда тут же уличила меня в краже, и мне пришлось долгое время удерживать оборону. К счастью, оружие было только у меня. Вскоре я понял, что лихорадкой от матросов заразиться не успел, однако выходить и предлагать перемирье взамен на лекарства так и не рискнул. Прошло около двух дней, прежде чем я решился выйти из каюты. Весь экипаж, очевидно, был уже мёртв. Да упокоит Один их души. Они были славными матросами.

Теперь я остался совсем один в совершенно безвыходной ситуации. Не знаю, что за мысли управляли тогда мною. Я отправился в трюм, чтобы перерыть ящики с песком. Мне хотелось найти хоть что-то, способное доказать, что незнакомец послал меня на верную смерть непреднамеренно. Но то, что я нашёл на дне одного из ящиков, лишь усилило моё отчаяние, добавив к нему ужас. Это был кожаный мешочек с надписью «Рейен да’Лиен». Внутри был чёрный переливающийся светом камень. Тот камень, что нашли в «Ищущем ветра» многие годы назад, с одним лишь изменением. На гладкой поверхности отпечатались рубцы — следы зуб. Всемогущий Один, это камень моего отца.

Эпилог

Торбейн захлопнул и бросил журнал на стол. Один из матросов обернулся и с удивлением взглянул на капитана.

— Что-то вычитали?

Торбейн смотрел сквозь него.

— Чувствуешь, — произнёс он задумчиво, — здесь витает смрад проклятья. Нам пора уходить.

С этим приказом матрос был всецело согласен. Уже через минуту все трое уселись на шлюпку и отплыли от старого судна. Торбейн размышлял. Рейен да’Лиен писал, что родился в Дэглджосе. Сколько же лет этим событиям? Удивительно, как корабль мог так хорошо сохраниться, ведь Дэглджос уже давно скрылся под водной гладью.

Последний раз капитан окинул взглядом корабль, и обратил внимание на деталь, которую не заметил раньше. Начинало смеркаться, и из борта корабля торчали вёсла. Спустя мгновенье они опустились в воду и из трюма до Торбейна донеслись леденящие кровь звуки песни, которую призрачные гребцы пели каждую ночь, когда корабль, ищущий ветра, отправлялся в плаванье.

Как прислать рассказ

Для ваших рассказов существует специальный почтовый адрес story@mirf.ru. Присылайте свои произведения в формате .DOC или .RTF приложением к письму. Не забудьте указать в письме имя автора, контактные данные (как минимум — адрес электронной почты) и пометку «можно публиковать на диске».

Каждый месяц лучшие рассказы публикуются в «Литературном приложении «МФ», а автор рассказа номера награждается призами от редакции.

Над выпуском работали

Татьяна Луговская составитель, литературный редактор и корректор

Сергей Серебрянский технический редактор

Сергей Ковалёв дизайн и вёрстка

Мария Кустовская иллюстрация к рассказу «Продавец кукол»

Content

Литературное приложение «МФ» №05, июнь 2011

Предисловие

Артём Статин toronya@yandex.ru Продавец кукол

Татьяна Доброносова tatyana_dobronosova@mail.ru Ядвиги

Вадим Ечеистов pr19@yandex.ru Последние прятки

Евгений Захарчук eugen.zakharchuk@gmail.com Ловушка

Торбейн crater-rgp@rambler.ru Ищущий ветра

Как прислать рассказ

Над выпуском работали