Виктор Холенко

Ностальжи. О времени, о жизни, о судьбе. Том I

Повесть-эссе

(Письма из XX века)

© В. Холенко, текст, 2020

© Де'Либри, издание, оформление, 2020

«Это всё,

что останется после меня,

Это всё,

что возьму я с собой!»

Юрий Шевчук, «Это всё»

«Я знаю то, что ничего не знаю.

Но многие не знают и этого…»

Сократ

«Если есть порох – дай огня!

Вот так…»

Виктор Цой

«Путь долга, истинный путь жизни, не должен быть покидаем ни на одно мгновение. А если бы он был покинут хотя бы на одно мгновение, истинная, настоящая жизнь человека прекращается. Вот почему высший человек бывает осторожен до того, пока не увидит, и осмотрителен до того, пока не услышит…»

Конфуций, Книга «Чжун-Ю»

Зачин

Одинокий пастух

Эта удивительная, невероятно трогательная мелодия, видимо, уже давно запала мне в душу. Я даже не помню, где и когда впервые её услышал, и, что греха таить, достаточно долго совершенно не знал имени её творца. Она, наверное, просто явилась однажды абсолютно свободной гражданкой Вселенной словно из какого-то запредельного бытия и, будто лёгкое дуновение тёплого летнего ветерка, сразу сняла какой-то не запомнившийся мне мимолётный душевный озноб. Случай этот забылся, а ощущение, вызванное этой мелодией, так и осталось со мной навсегда. И каждый раз, когда особенно тяжело становилось на сердце, еле слышные и удивительно трогательные звуки серебряной флейты вдруг выплывали из неведомых глубин сознания, и ностальгическая грусть о былом снова и снова тёплой материнской ладонью ласково прикасалась к обнажённым ранам памяти.

С годами всё чаще и чаще и вроде бы совершенно беспричинно начинаешь оглядываться в своё собственное прошлое. И тогда, в цвете и яви, рождаются образы, казалось, давно и безвозвратно забытого прошлого, прожитого и пережитого, перед тобой проходят бесконечной чередой знакомые тебе люди – родные, близкие, друзья, товарищи, которые, и ты это знаешь уже наверняка, многие годы тому назад оставили этот мир. Ты их помнишь молодыми и красивыми, полными сил и жизненной энергией, потому что её Высочайшее Милосердие Память сохранила их для тебя только такими. И мысленно беседуешь с ними, говоришь им о том, о чём когда-то не успел или не сумел сказать, и слышишь в их беззвучных ответах именно те слова, которые тебе больше всего необходимы в данную минуту.

Чаще других в таком душевном состоянии пребывают, конечно же, люди, достаточно пожившие. И случается это только тогда, когда они вдруг начинают осознавать, что неумолимый распорядитель жизненного пира уже несёт на блюдечке счёт за подаренное судьбой время земного существования, и им невольно приходится соображать, а хватит ли для этого неизбежного расчёта нажитой наличности в собственном портмоне полезных и значимых дел. Эти мысли гонят сон, превращая ночи порой в бесконечный кошмар, остановить который можно, лишь следуя совету великого поэта: в помощь мысли дать волю воображению, доверив руке – перо, перо – бумаге. Одна лишь незадача: не каждый, к великому сожалению, обладает Божьим даром излагать собственные мысли на бумаге. И если кому-то всё-таки в этом плане хоть немножко повезло, и его рука успевает за мыслью, раскручивающей клубок воспоминаний, то, считаю, Всевышний никогда ему не простит, коль он хотя бы даже не попытается воспользоваться этим даром.

Думаю, что мне крупно повезло по сравнению со многими моими сверстниками. Я журналист, и за моими плечами уже пять десятков лет практической литературной работы. Мне приходилось много писать о самых разных людях, и я давно убеждён, что жизненный путь исключительно каждого человека достоин художественного воплощения в любом из литературных жанров – в повести ли, в романе, в рассказе или в газетном очерке. И такое повествование, несомненно, будет интересным для многих, потому что в судьбе любого человека, как листок древнего папоротника в угольном пласте, отпечатывается время, в которое он жил. А это уже история. Пусть маленький её фрагмент, но это всё-таки частичка всемирной нашей истории – история одного человека в большой истории всего Человечества.

Но вот какая странность: в такие минуты пристального «заглядывания» в собственное прошлое, так или иначе, но всё-таки кровно связанное с прошлым твоей страны, ты почему-то чувствуешь себя особенно одиноким на нашем перенаселённом земном шарике. И эта мелодия Нино Рота из гениального фильма «Крёстный отец» каждый раз снова и снова будоражит душу, вызывая образы и картины из прошлого, когда мы сами были ещё молоды и красивы, когда мы были ещё нужны не только самим себе, как сейчас – уже на пороге Вечности. Поэтому зачину своей повести о времени, о жизни, о судьбе, если мне удастся её благополучно завершить, я решил дать имя этой лиричной и пронзительно ностальгической мелодии, которая серебряной флейтой давно уже звучит в моём сердце, подвигая к исполнению задуманного творческого проекта. И сама она, волшебная и светлая, пусть станет своеобразным эпиграфом всего моего повествования.

Я сделаю это, даже не претендуя на чьё-либо признание. Потому что я всего лишь одинокий пастух собственных воспоминаний и размышлений о них. Как, наверное, каждый на склоне своих лет.

Да поможет мне Бог…

Часть первая

Любая дорога начинается с первого шага…

Письмо первое

Корни рода моего

1

Как-то моя супруга Ирина Васильевна, до замужества Бызова (кстати, единственная и другой не будет никогда, что довольно странно по нынешним временам), рассказала о случае, происшедшем с её знакомой, довольно пожилой женщиной где-то в очень далёком от Москвы дальневосточном посёлке Лучегорск – тогда мы там ещё и сами жили. Оказалось, что она стала свидетельницей, как хорошо и мне знакомая Тамара Германовна Сергеева, интеллигентная и всегда исключительно доброжелательная по отношению ко всем людям женщина, проработавшая много лет до ухода на пенсию учительницей, а потом и заведующей отделом писем районной газеты «Победа», принесла в районную библиотеку часть книг из собственного домашнего собрания: дети выросли и разъехались, и книги эти, очень почитаемые в семье в прошлом, оказались уже невостребованными. Вот и решила старая женщина подарить их местной библиотеке – мол, пусть хоть другие их читают и радуются встрече с хорошими и мудрыми друзьями в незатейливых простеньких обложках. Однако заведующая библиотекой, молодящаяся сорокалетняя женщина, естественно, с дипломом о высшем культуроведческом образовании, отказалась принять этот бескорыстный дар. Взяв из сумки двумя пальчиками наугад одну из книг, она скривила губки бантиком и со снисходительной усмешкой изрекла нравоучительно:

– Никому это уже не нужно. Сейчас другая эпоха, а это всё осталось в прошлом…

Книга, которую она чуть ли не брезгливо держала двумя пальчиками, называлась «Молодая гвардия», и написал её в середине XX столетия, сразу после самой разрушительной в истории человечества войны, талантливый советский писатель Александр Фадеев. И, догадываюсь, с каким изумлением смотрела на самоуверенного и высокообразованного вроде бы чиновника в юбке эта пожилая женщина, потрясённая такой безапелляционной тирадой. И не понять было старушке, почему же художественный рассказ о подвиге юных патриотов-молодогвардейцев, Олеге Кошевом, Ульяне Громовой, Сереже Тюленине и многих десятках других их самоотверженных сверстников, сегодня вдруг оказался никому уже не нужным.

И случилось-то это совсем уж недавно – весной 2007 года…

Услышав эту историю в пересказе моей жены, не менее своей знакомой потрясённой происшедшим в районной библиотеке случаем, я ещё более утвердился в значимости затеянного мною проекта. Так и хочется сказать что-нибудь этакое, соответствующее такому возмутительному случаю: в назидание всем подобным, непомнящим родства чиновничьим особам в юбках и строгих смокингах. Но не скажу, потому что они сами из прошлого, но совсем другого оттенка – из того неистребимого чинушества и низкопоклонного «чего изволите-с», расцветшего ядовитой бузиной в годы брежневского застоя сразу после короткой послесталинской оттепели 50-60-х годов и невероятным образом гипертрофированных в постсоветских буднях, чему, конечно же, совсем уже не место в будущем…

А теперь за дело. И ну их всех к ляду…

Хотя, ещё одна небольшая ремарка. Вспомнился мне этот крайне прискорбный факт почему-то именно 22 июня 2013 года и, думаю, совсем не случайно. В этот скорбный для всех нас день очередной годовщины начала Великой Отечественной войны с фашистами, на этот раз совпавший с поминальной субботой в канун праздника Святой Троицы, в России традиционно поминают всех павших защитников нашего Отечества. Уже несколько лет прошло, как ушла из жизни уважаемая мною Тамара Германовна, попытавшаяся и на склоне лет своих хотя бы малой толикой укрепить память людскую о той ужасной войне и поистине Великом Подвиге наших отцов и дедов, всего нашего народа от мала до велика, не постоявших за ценой ради главной нашей Победы. А тут ещё не стушевались в памяти вчерашние, 21 июня, дебаты в Государственной думе по поводу того, по каким же учебникам и каким образом учить в школах российским детям нашу историю. Вот наложилось всё это друг на друга, и поэтому, наверное, вспомнилось…

2

«Есть на Севере заветный городок…»

Эта песня из давних советских времён, и особенно популярна она была ещё, наверное, в 30-е годы прошлого века. Её пели все: и школьники, и крестьянская молодёжь, рабочие, интеллигенция. Это было время бурных строек: возводились новые города в неосвоенной до той поры Сибири и на Дальнем Востоке, строились заводы, электростанции, шахты, осваивался Северный морской путь. Потом она так же гармонично вошла и в военные 40-е годы, и зимой 1944 мы, первоклашки маленькой сельской школы, разучивали эту песню на уроках пения вместе с новым Гимном Советского Союза, который начинался словами: «Союз нерушимый республик свободных…» Если бы кто-нибудь тогда сказал, что не пройдёт и пятидесяти лет, рассыплется этот союз на полтора десятка осколков, как драгоценная ваза, неосторожно уроненная её хозяином на холодную брусчатку Красной площади, что заживут эти, тоже якобы свободные, в том числе и друг от друга, республики-осколки самостоятельной жизнью, а их народы потом будут десятилетиями мучительно искать пути к сближению, – честное слово, если бы кто тогда, в 44-м, даже одним словом намекнул, что нечто подобное может произойти, его в лучшем случае приняли бы просто за сумасшедшего. Да и не могло быть иначе: шла к завершению Великая Отечественная война, позади были одержанные громкие победы всенародно любимой армии под Москвой, в Сталинграде, на Курской Дуге. А прямо накануне этих так запомнившихся мне уроков пения к нам на далёкую Камчатку дошла ещё одна радостная весть: наконец-то была прорвана блокада героического Ленинграда.

Это сообщение вызвало в школе особое ликование: дело в том, что в нашем классе училась девочка, которую ещё в 42-м году вывезли по ледовой «Дороге жизни» из этого легендарного города и привезли на Камчатку, где на морской береговой батарее служил её отец. Эта батарея морских дальнобойных пушек была искусно замаскирована в скалах недалеко от нашего села, и даже во время учебных стрельб нельзя было определить её местонахождение хотя бы по рассеянным дымкам от сгоревшего пороха: только гулкий удар выстрела и следом за ним высоко в небе характерный ноющий звук тяжёлого снаряда, летевшего через наше село на полигон, расположенный километрах в десяти на береговых террасах бухты Саранной. В эти обильные ягодные места мы, пацаны, обычно бегали за голубикой, жутко вкусной жимолостью, брусникой и шикшей в пору их созревания в августе и сентябре, и если в такие дни выпадали стрельбы, то непременно натыкались на матросов из оцепления, которые нас не пускали, конечно, в самые злачные, по нашему мнению, места, потому что именно туда падали болванки учебных снарядов.

С этой девочкой мы сидели за одной партой. Звали её Валей. Она была старше меня примерно на год, видимо, уже ходила в школу там, в Ленинграде, но во время блокады учёбу пришлось прервать. Ещё она отличалась какой-то нездоровой полнотой и такой же неестественной желтизной припухшего округлого лица – очевидно, результат блокадного голода. Несколько раз всего я видел её отца – подтянутого немногословного морского офицера с четырьмя маленькими звёздочками на погонах. Говорили, что он командир этой самой 77-й береговой батареи. Матери её я никогда не видел и сейчас даже думаю, что её или уже не было в живых, или она, может быть, находилась где-то на излечении.

Фамилия у Вали, помню, была Зверева, жила она на квартире самых старых жителей села и в самом старом, но очень добротном, богатом по тем временам доме под крышей из волнистого оцинкованного железа. Хозяином дома был щуплый добрый старичок Филиппыч, который, несмотря на преклонный возраст, всё ещё работал колхозным конюхом, и с ним дружила, пожалуй, вся деревенская детвора. И всё же истинной хозяйкой дома была высокая сухощавая старуха с жёстким взглядом каких-то особенно пронзительных глаз и с плотно сжатыми тонкими губами, с седоватой опушкой над ними. По имени её в селе никто не называл, а только уважительно по отчеству – Ивановна. Её побаивались все: и детвора, и взрослые, и, конечно же, сам Филиппыч. Многие считали её даже колдуньей, но в трудную минуту люди нередко обращались именно к ней за помощью – кто денег занять, а кто просто за каким-то житейским советом. Родственников у них в селе не было, никто и никогда к ним не приезжал даже из ближних сёл, и о прошлом этих стариков никто ничего не знал толком. Помнится, сразу после войны эти старики как-то неожиданно исчезли из села: продали дом и уехали. Куда? И снова никто не знал: в городе Петропавловске их никто из односельчан не встречал, иногда доходили слухи, что они в одну из летних навигаций уехали на материк, а дальше их след вообще затерялся. До сих пор для меня судьба этих двух стариков остаётся загадкой, даже фамилию их я никогда не слышал от взрослых, поэтому так и не узнал тогда. В те годы я, конечно, не особенно задумывался над этим. Но по прошествии лет после деревенского мальчишества кое-что узнал об особенностях этого удивительного XX века и на себе самом испытал, какой беспомощной песчинкой может быть человек, захваченный его бурными вихрями. Поэтому, считаю, у людей моего времени всегда было предостаточно причин особенно не хвастаться своим прошлым. И об этом я ещё расскажу в других главах моей своеобразной повести.

Как я уже говорил, с этой девочкой мы сидели за одной партой и быстро подружились. А во втором классе, честно признаюсь, я был уже в неё влюблён, даже не смотря на её явно болезненную полноту и совсем недетскую мудрость во взгляде агатовых глаз. Она была из какого-то другого, мне неведомого мира, гораздо более моих сверстников-односельчан эрудирована, общительна и доброжелательна. Конечно, я очень старался ни коим образом не обнаруживать свою влюблённость и даже пересел на другую парту, где тоже сидел мальчишка, мой друг Вовка Марасанов, а к ней подсела её подружка Дина. Но попытки мои были тщетны, и ребята нас уже даже перестали скоро дразнить женихом и невестой, потому что мы нисколько не замечали этих насмешек и по-прежнему обменивались записками на уроках и книжками из школьной библиотеки.

Видимо, мы тогда очень быстро развивались, потому что уже во втором классе читали достаточно взрослые книжки. Может быть, потому, что время было такое особенное, а, может, и по той причине, что учились мы в той маленькой школе не так, как обычно и всегда было принято: одна учительница одновременно вела уроки двух классов. За партами одного ряда сидели, например, первоклашки, а на втором – третьеклассники, а годом позже уже второклассники занимались одновременно с ребятами из четвёртого класса. Поэтому ученики младших классов невольно оказывались в курсе школьной программы сразу на два класса вперёд. Мне же вообще в этом плане повезло: за год до поступления в первый класс сын моего крёстного, киномеханик Юра Горященко, привёз из Новой Тарьи, откуда он на собачьей упряжке ездил в наше село с кинопередвижкой, совершенно новенький букварь. Когда он привозил новые кинофильмы, то обычно останавливался у нас, и вот в один из таких приездов Юра, совсем ещё молодой парень лет шестнадцати-семнадцати, показал мне по этому букварю, как буквы складываются в слова. Потом я уже сам стал читать крупные заголовки, а вскоре и некоторые мелкие заметки в газете – их, газет, во все времена у нас в семье было много. В первом классе я прочитал уже первую книжку и запомнил её на всю жизнь. Это был иллюстрированный рассказ канадского писателя Эрнеста Сетона-Томпсона «Рваное ушко», в котором повествовалось о приключениях маленького непослушного кролика, которого крольчиха-мама Молли называла таким необычным именем. И что удивительно: за всю свою жизнь я прочитал ещё много книг этого замечательного писателя-натуралиста и учёного, но больше никогда мне не попадал в руки именно этот его рассказ. Однако я его помню до сих пор.

Так что книги мы тогда начинали читать очень рано, и даже довольно серьёзные. В первом классе, например, я уже принялся читать любимую книгу моего отца «Морской волк» Джека Лондона. Когда эта книжка однажды попала в мои руки, и я начал бегло листать этот пухлый малоформатный томик, меня страшно заинтриговал один рисунок. На книжной страничке какие-то бородатые люди тянули за верёвку на борт шхуны орущего благим матом человека (это можно было угадать по его широко раскрытому рту и искажённому в ужасе лицу), а выскочившая из пенных морских волн огромная акула зубастой пастью вцепилась в его ногу. Я упорно вчитывался в набранные мелким шрифтом строки, пытаясь найти объяснение этой жуткой картинке и, конечно же, вскоре совершенно заблудился в философских метаниях главных героев повести. Дело кончилось тем, что вскорости я просто забросил эту книжку, показавшуюся мне тогда очень уж мудрёной, так и не дойдя до эпизода, запечатлённого на иллюстрации, удовлетворившись достаточно популярным отцовским пересказом сюжета. Позже, когда уже стал взрослым, я прочитал эту повесть несколько раз, и этот американский писатель до сих пор является одним из самых моих любимых. А в то время для нас понятнее были совсем другие книги, которые нам давала читать наша учительница Татьяна Ивановна Иваницкая, которую в нашем селе почему-то звали Татаркой, наверное, потому что она была темноволосая и черноглазая. Очень хорошая, помню, была учительница. (Она же была и заведующей школы, а в августе 1947 года она выдала мне первый в моей жизни заверенный её подписью документ – Свидетельство об окончании четвёртого класса в селе Вилюй, которое хранится у меня до сих пор.) Как-то раз, той же зимой, когда мы начали разучивать новый Гимн Советского Союза, учреждённый годом раньше, она принесла в класс два маленьких томика в белых бумажных обложках, и мы с Валей стали первыми их читателями. Это были литературные выпуски издательства «Правда» того времени: «Дни и ночи» Константина Симонова и «Они сражались за Родину» Михаила Шолохова.

В четвёртый класс Валя уже не пришла: её отца перевели в город, и мы с ней больше никогда не встречались. Я даже попрощаться с ней не мог, потому что обычно всё лето проводил со своим отцом на острове Старичков: там, в трёх милях от материкового берега, на котором стояло наше село Вилюй, колхозные рыбаки всю войну ставными неводами ловили рыбу, а бригадиром у них был мой отец – Фёдор Корнеевич. Деревянные катера «Смелый», «Боец», фанерный утюжок «Лев Толстой» таскали на буксире сразу по нескольку смолёных кунгасов с лососем, сельдью, а в конце войны и с жирным терпугом на засолку в Новую Тарью и в бухту Саранную. А мимо острова с океанской стороны шли в Авачинскую губу и далее в порт Петропавловск огромные утюги-пароходы типа «Либерти» с грузами из Америки, заканчивая здесь, у океанского берега Камчатки, свой путь по штурманской прокладке по Дуге большого круга. Давно уже нет этих трудяг-«либертосов», скроенных на скорую руку в военное время в Соединённых Штатах. Переламывались они в штормы редко спокойного Тихого океана (кстати, на старых российских картах времён Петра Великого этот океан именовался просто Тихим морем), застревали на прибрежных рифах, и тогда нам, камчадалам, в избытке перепадало полакомиться горько-сладко-солёным сахаром – тестообразной, тягучей желтоватой массой, пропитанной морской водой. Да, его продавали нам по сниженным ценам в рыбкооповских магазинах, причём без всяких карточек. Никогда такой не пробовали? А вот нам довелось…

Давно уже нет в живых тех людей, живших в те годы на этих самых восточных берегах России. В одной из следующих глав я постараюсь немного рассказать о них. Мне очень хочется сделать это хотя бы уже потому, что чиновники советского времени буквально вычеркнули из истории страны и дальневосточного региона даже упоминание об этих тружениках моря военного времени. У меня есть основания утверждать это, и о них сейчас скажу. Так, в 60-х годах я прочитал книгу Старицына «Сероглазка – любовь моя». В этой книге автор как раз и рассказывал о камчатских рыбаках военного времени. Он был в то время директором моторно-рыболовной станции – МРС в Сероглазке, которая обеспечивала рыбацким снаряжением и малыми морскими судами всех колхозных рыбаков на камчатском побережье южнее мыса Шипунского. Я был знаком с ним лично. Он часто приезжал в гости к моим родителям в село Вилюй – и когда мой отец был единственным бригадиром колхозных рыбаков самого крупного на побережье ставного невода, который все годы войны устанавливался на океанской стороне острова Старичков, и когда мой отец целый год был уже председателем самого колхоза «Вилюй». Об этих рыбаках, и о моём отце в частности, часто писала областная газета того времени «Камчатская правда» – сам читал однажды огромный очерк об отцовской бригаде, занявший целый разворот формата сегодняшней «Российской газеты». Среди вилюйских рыбаков было немало награждённых за годы войны и после её окончания. Помню, как он, Старицын Михаил Константинович, – автор той книжки, приезжал к нам летом в 44-м году вместе с капитаном НКВД и вручал отцу Почётную грамоту обкома партии, областного Совета и управления НКВД за заслуги в охране границы. К грамоте были приложены и ценные подарки – охотничье ружьё 16-го калибра и заготовки для хромовых сапог (из них отец, удивительный мастер на все руки, потом стачал отличные сапоги для меня, в которых я долго щеголял в послевоенные годы). Я и сам встречался со Старицыным на Камчатке где-то в 1958 году – в то время он был уже председателем знаменитого на всём Дальнем Востоке рыболовецкого колхоза имени Ленина. Тогда он меня тепло принял в своём председательском кабинете в Сероглазке и долго расспрашивал об отце, который уже десять лет к тому времени жил в Приморье, – они ж были давними друзьями. И вот я прочитал его книгу и не нашёл в ней ни одного упоминания о колхозе «Вилюй», ни одной ссылки на его существование и его людей. Одну только «вилюйскую» фамилию я обнаружил в этой книжке – старшины тресколовного кавасаки Морева, и то лишь потому, наверное, что эти мотоботы числились за МРС в Сероглазке.

Не нашёл я упоминания о колхозе «Вилюй» и его людях и в вышедшем позже официальном сборнике документов о рыбаках Камчатки в годы Великой Отечественной войны. Выходит, село с сотнями жителей бесследно исчезло с территории и без того всегда малонаселённой Камчатки и, следовательно, из истории всей страны. Или оно мне всего лишь приснилось в каких-то детских снах? Нет, это был не сон. Просто, в начале 50-х годов (мы в то время уже жили на материке), село Вилюй смыла волна цунами, и много людей погибло – как и на Курилах. Тогда-то, оказывается, и вычеркнули моё родное село, в котором прошло детство, и из советской истории, и из памяти людской вообще. Официальная версия для оправдания подобных вещей знакома многим: мол, чиновники от партии и правительства специально не придавали огласке подобные факты, чтобы не волновать лишний раз людей негативными моментами в нашей жизни. В том числе и по причине стихийных бедствий, или (не приведи Господь!) каких-либо техногенных катастроф, да ещё по вине самого человека. Трогательная забота о нашем душевном покое, не правда ли? И в самом деле, чего только не сделаешь, лишь бы не давать ещё одного повода для размышлений о том, что не всё в нашем советском королевстве было тогда тип-топ.

Хотя, к слову сказать, именно это глухое замалчивание породило ещё тогда, сразу после того страшного бедствия, целую череду самых невероятных слухов. А уже много лет спустя, в раскрепощённые 90-е годы прошлого столетия, например, можно было и в открытой печати встретить рассказы очевидцев, переживших это ужасное и очень уж загадочное цунами.

Вот передо мной владивостокская газета «Новости» за 23 июня 1998 года: на 6–7 страницах её один из таких рассказов. Кстати, в нём совершенно откровенно говорится о вероятном испытании термоядерного оружия у берегов Камчатки. Вот что там писалось. Экономист Галина Луговая переехала из Владивостока на Курилы в 1949 году. Когда случилась эта беда, её муж был у родственников в Александровске, видимо, на Сахалине, а у неё на подселении жила девочка-кассир Катя. Они уцелели, в отличие от тысяч других островитян. Правда, от их дома остались только стены, на одной из них всё так же висел коврик, а вот крыши не было совсем. Когда они встретились снова через несколько дней после катастрофы, Катя не узнала свою старшую подругу: Галина была совершенно седой. Это в тридцать-то лет от роду…

«Катя тогда дружила с парнем, который служил на посту особой секретности, – вспоминает Галина Луговая в том очерке журналиста Юлиана Павлюшина. – Они любили друг друга и были близки. Он доверял ей какие-то тайны, но она об этом помалкивала. А тут рассказала всё. На Курилах, говорит, никогда не было подобной таким масштабам стихии. Да и не стихия это. Генка на экране слежения видел, как прошло испытание то ли водородной, то ли атомной бомбы…»

И далее по тексту: «Работники Шелиховского комбината на Парамушире говорили, что когда их обдало волной, вода была горячая…»

«Видимо, испытатели не рассчитали силу бомбы, – завершает эту часть своих воспоминаний Галина Луговая. – Взорвали близко от берега. Волна пошла в пролив между островами, накрыв их так, что только верхушки сопок остались».

А вот уже существенные признаки намерения властей любыми средствами скрыть истинную правду: когда пострадавших эвакуировали во Владивосток, у них брали подписку о неразглашении того, что они видели собственными глазами и что пережили там, на Курилах, в день катастрофы.

Приведу дословно не менее многозначительное авторское окончание этого очерка:

«Галине пришлось лечь в больницу: психологическая травма, нарушение левой доли гипофиза, лучевая(!) болезнь. К 1956 году появились отёки, начали выпадать волосы, зубы. В 1957 и 1958 годах она по восемь месяцев лежала в краевой больнице. В 58-м медики Владивостока исчерпали свои возможности, и её направили в Москву, где она лечилась ещё полгода в клинике профессора Мясникова и в Институте питания. Подлечили. Даже волосы выросли. Но болезнь осталась навсегда.

Через несколько лет к ней домой пришла какая-то женщина. „Кого вам надо?“ – „Галю Луговую“. Это оказалась Мария Беломестнова – повариха с рыбозавода „Бабушкино“ – она тоже была на Курилах 4 ноября 1952 года.

Поплакали, повспоминали… Боже мой, тысячи людей погибли из-за проклятой эсэсэсэровской секретности…»

В 1957 году я и сам встречался с пережившими это цунами. Братья Варлаковы, которые года на три или чуть больше были меня моложе, жили в то время в посёлке Индустриальном, недалеко от города Петропавловска и работали на местном судоремонтном заводе. Они вообще ничего мне не рассказали о той катастрофе. Немного рассказали их родители – тётя Дора и дядя Максим, – которые в селе Вилюй жили недалеко от нас. Волна смыла часть посёлка, которая называлась Летник. Там, на песчаной косе, было полтора-два десятка жилых домиков с огородами и находился единственный рыбкооповский магазин. Основной посёлок не пострадал: он располагался метрах в двухстах на высокой террасе. Практически все жители Летника погибли. Уцелел только старик Подкатов, который в это время находился по каким-то своим делам в Петропавловске.

Помню, его деревянный домик на самом берегу песчаной косы, а маленький огородик спускался чуть ли не к самой протоке Вилюйки, соединяющей озёра-лиманы Большой и Малый Вилюи с океаном. Сельская детвора всё лето в погожие дни от зари до зари плескалась в тёплом мелководье этой протоки и обсыхала на горячем пляже у самой кромки воды. О еде, естественно, забывали, потому что до Зимника, где с родителями жили многие из ребят, бежать было далековато. А тут был совсем рядом огородик деда Подкатова, где на грядках вызревали аппетитные овощи – редиска, морковка да лучок. Мелкой шкоды он обычно не замечал, потому что мы не старались особенно нахальничать: хватало на всех и пучка той же самой редиски, чтобы, как говорится, заморить червячка. Но однажды мы попали впросак. Кто-то ещё до нашей компании малолеток, видимо, из более взрослых ребят и ночью, основательно разорил эти грядки: они были зверски вытоптаны, овощи выдраны с корнем и валялись вокруг с подсохшей уже ботвой. Эта картина капитального разора расстроила нас не меньше самого хозяина: как-никак, а мы лишались бесплатных перекусов во время постоянных забав в теплой воде и на берегу протоки. Горюя по этому поводу, мы пытались хоть немного набрать для обеда подвядших и затоптанных в землю плодов и, разумеется, потеряли былую бдительность. Вот тут-то и появился перед нами разгневанный хозяин с длинной хворостиной в руках. Ребятня сразу бросилась врассыпную в тундру, что была прямо за косой, а он погнался за нами вдогон. Я, как на грех, оказался в самом невыгодном положении: со мной был братишка Борька, младше меня почти на восемь лет, которому исполнилось в ту пору только три года. А ещё у него была больная ножка, и он, понятно, по этой причине не мог уже бежать быстрее, путался в траве и кочках, запинался и падал постоянно. Пришлось и мне отставать от других ребят, чтобы не оставить брата на расправу хозяину разоренных не нами грядок. Когда дед Подкатов уже наступал мне на пятки, а Борька в очередной раз споткнулся и упал, я остановился, повернулся лицом к преследователю и, рванув, как в каком-то кино, рубаху на груди, шагнул навстречу ему со словами: «На, бей, гад!» Но он тоже остановился, видно, от неожиданности, потом бросил хворостину, повернулся и зашагал в обратную сторону… Вот этот человек и остался в живых из всех бывших жителей Летника.

Остальных вилюйцев, которые жили на Зимнике, потом переселили на западный берег бухты Крашенинникова, где в то время находился рыболовецкий колхоз имени Сталина в рыбацком посёлке Советский. Теперь там вырос город Вилючинск – может, в память об исчезнувшем рыбацком посёлке, а может, в честь вулкана Вилючинского, до заснеженного купола которого, кажется, отсюда совсем рукой подать…

В этом же номере газеты «Новости», рядом с упомянутым мною выше очерком «Апокалипсис в половине четвёртого утра», опубликован и редакционный комментарий под заголовком «Тайна 1952 года». В нём утверждается, кстати, что СССР никогда не проводил испытания ядерного оружия на Дальнем Востоке. «Но, – пишет автор комментария, – 1 ноября 1952 года на атолле Eniwetok в Тихом океане американцы взорвали свою первую водородную бомбу „Майк“ мощностью 10,4 мегатонны. А 4 ноября того же года в 16.52 по Гринвичу у берегов Камчатского полуострова произошло сильное землетрясение, зафиксированное всеми региональными сейсмостанциями и вызвавшее гигантское цунами, прокатившееся через весь Тихий океан.

Интересно, что в перечнях крупных катаклизмов цунами 1952 года на Курилах не упоминается…» Однако по сообщениям американских газет того времени «цунами нанесло сильный урон Камчатскому полуострову и затем продолжило свой поход по Тихому океану. Высота наводнения на острове Мидуэй достигла одного метра – дома и улицы были затоплены. На Гавайских островах волны разрушили пирсы, лодки, повалили телеграфные столбы, смыли пляжи, затопили луга…»

Приведя все эти факты, автор комментария всё же задаёт недоумённые вопросы: «Могло ли испытание американской водородной бомбы стать детонатором землетрясения на Камчатке? Мог ли радиоактивный след взрыва достичь Курил и вызвать лучевую болезнь у Галины Луговой? Или всё же это сталинские соколы и бериевские орлы исхитрились рвануть вблизи островов НАШУ БОЛЬШУЮ БОМБУ? Ведь она могла быть и небольшой мощности. Но поднятая взрывом волна, устремившись в горло Курильского пролива, неизбежно должна была многократно вырасти и накрыть несчастные острова…»

Вот такие пироги с эсэсэсэровскими умолчаниями подобных катастроф получаются…

А в заключение прямо скажу: ещё один факт, приведённый в этой газете, меня буквально потряс. Я впервые узнал тогда, что эта гигантская катастрофа произошла полчетвёртого утра 4 ноября 1952 года – точно в день и час моего рождения в Петропавловске-на-Камчатке, но только семнадцать лет спустя. И ровно через четыре года с той поры, как наша семья уехала с Камчатки на материк на грузопассажирском пароходе «Чукотка». Было тоже начало ноября, но 1948 года…

3

Семья наша была на первый взгляд небольшая: мама, отец и я с братом Борисом, который родился 24 июня 1943 года. Но мама моя, Олимпиада Даниловна, в девичестве Лобова, родила одиннадцать детей. А выжили только двое – мы с братом: я был пятым ребёнком, а Борис, как говорили тогда, стал поскрёбышем – одиннадцатым. Я не помню имён большинства из умерших моих братьев и сестёр, знаю только, что у мамы дважды рождались двойняшки – в основном они жили не больше года. Но одно имя я буду помнить всю свою жизнь, причём с не проходящим сложным чувством неизбывной вины и глубокой благодарности. Моя семилетняя сестрёнка Валя умерла 7 ноября 1935 года – ровно через три дня после моего рождения. Сразил её неизлечимый в ту пору менингит – воспаление головного мозга. Она долго болела, и родители, естественно, страшно переживали по этой причине. Валя, как всегда вспоминали мои родители, была очень красивой, умной и доброй девочкой, и папа с мамой её очень любили. Но вот случилась эта непонятная болезнь, и её не стало. И любовь родительская, как я чувствовал потом всегда, с удвоенной силой стала сразу же изливаться на мою, крайне тщедушную по рождении особу. Родители рассказывали, что я появился на свет, имея в наличии лишь кожу да кости – этакий сморщенный, обтянутый красноватой кожицей скелетик – трудно дались маме многие недели болезни моей милой сестрёнки, которую я фактически никогда не видел, но со мной она всегда. Отец, когда отошёл немного после похорон Вали, взял меня впервые на руки, и, держа осторожно за подмышки над своими калошами чуть ли не 45-го размера, в каждой из которых я, наверное, мог бы уютно расположиться во весь свой крайне скромный рост, сказал назидательно:

– Ну, Витька, расти, чтобы носить такие же!..

В связи со всеми этими горестными обстоятельствами в моей биографии появились две фактические неточности. Так, только в конце ноября, когда наконец-то установился санный путь по замёрзшим бухтам и заливам вокруг полуострова Крашенинникова – напрямую через Авачинскую губу в Петропавловск в эту пору глубокой осени и начала зимы тогда было просто не попасть, отец смог добраться на собачьей упряжке до городского ЗАГСа. Регистрировать рождение полагалось в течение нескольких дней после этого события, и, чтобы не платить штраф за просрочку, отец, как он рассказывал потом, прибавил к фактической дате моего рождения ещё четыре дня. С того самого времени во всех официальных документах моим днём рождения значится 8 ноября 1935 года. Второй фактической неточностью является место моего рождения. Родился я в посёлке Новая Тарья – это несомненно. Однако или отец забыл сказать об этом служащему ЗАГСа, или сам этот служащий пропустил мимо ушей слова отца о месте его жительства, но местом моего рождения всё-таки был записан город Петропавловск Камчатской области. Можно предположить и другой вариант: возможно, в то время посёлок Новая Тарья ещё входил в административное подчинение этого города? Не знаю, и никогда как-то не придавал этому какого-либо значения. Однако став взрослым, я начал отмечать свой день рождения дважды: фактический, 4 ноября – в семье, а восьмого – отдавая дань официальной дате регистрации…

Да, всё это было в посёлке рыбообработчиков, расположенном на перешейке полуострова Крашенинникова, отделявшем бухту с этим же названием от всей Авачинской губы с городом Петропавловском на противоположном её берегу. Тогда этот посёлок ещё назывался Новая Тарья, а на современных картах он обозначен уже как посёлок Рыбачий. Летом 1947 года, когда мы уже переехали из Вилюя снова в Новую Тарью, мама как-то сводила меня на местное кладбище и показала могилку Вали. Низкий аккуратный бугорок, обложенный окрашенными в голубой цвет дощечками, на котором стоял небольшой деревянный обелиск, увенчанный по обычаям того времени красной звездой. Было видно, что даже когда мы жили в Вилюе, за могилкой постоянно ухаживали хорошие знакомые моих родителей, которые были для нас роднее родственников – на северах раньше такое было в порядке вещей. Это, в первую очередь, семья моего крёстного Данила Горященко, семья брата его жены Марии – лучшего на рыбокомбинате в ту пору икрянщика Ермольцева, а также многодетная семья потомственного камчатского казака Ведерникова, потомки которого, может быть, пришли сюда из Якутска ещё с атаманом Атласовым. Уютное, залитое солнечным светом кладбище сбегало по пологому зелёному, совершенно безлесному склону и обрывалось над бухтой невысоким скалистым берегом. Там, внизу, дремала на рейде всё лето безлюдная одномачтовая парусно-моторная шхуна «Самум», старческий покой которой тревожили только местные мальчишки, подплывавшие по заливу к её невысоким бортам. А дальше, на середине бухты, прямо напротив военно-морского городка с многоэтажными домами на берегу полуострова Крашенинникова, лежали на спокойной водной глади несколько субмарин класса «Л» и «Щ» с большими белыми цифрами на рубках. Вся эта картина стоит у меня перед глазами до сих пор, но там я больше никогда уже не был…

К слову: моя бабушка, Мария Петровна Лобова, мама моей мамы, сибирская крестьянка из казачьего рода (мой дед, Данила Фёдорович Лобов, увёл её убегом из семьи сибирского казака, которая вела своё хозяйство где-то неподалёку от Омска, на берегу Иртыша, – в те годы такая практика сватовства считалась вполне приемлемой), родила тоже одиннадцать детей. Причём так же, как и у моей матери, все роды у бабушки проходили без какой-либо врачебной помощи, и принимались они не в привычных для нас сейчас роддомах, а в обычной крестьянской избе. Вся эта непростая процедура вхождения нового человека на свет Божий была в руках безграмотных бабок-повитух. За что им всем и за все века низкий поклон, потому что о дипломированных акушерках и уютных роддомах многие из россиян, наверное, смогли узнать только к середине XX столетия. Но что удивительно: все дети моей бабушки, два сына и девять дочерей, выжили и продолжили род свой. Несмотря на то, что и на их судьбы вылилось немало невзгод. Дед, например, вернулся с Первой мировой войны в 1916 году обморожённый и травленный газом. А потом ещё была беспощадная Гражданская война, за которой последовала обманчивая расслабуха НЭПа, закончившаяся уничтожением крестьянства через раскулачивание и массовую коллективизацию. Германский газ и советское отлучение от собственного хозяйства свели в конце концов деда в могилу в 1933 году. Бабушка умерла в 1943 году, но уже в Приморье: в самом начале войны она переехала сюда из Омска с двумя младшими детьми – дочерью Дусей и сыном Афанасием. Они обосновались в шахтёрском посёлке Тавричанка. Второй сын, Николай, всю войну прошёл рядом с маршалом Малиновским. А когда тот был назначен командующим Дальневосточным военным округом, Николай какое-то время управлял дачей маршала под Хабаровском. После демобилизации он работал директором мясокомбината в Улан-Удэ. Обо всём этом мне рассказывала старшая сестра моей мамы – Антонина (по мужу Жирова), которая где-то в начале 60-х годов приезжала из-под Омска погостить к брату Афанасию в Тавричанку, а потом они оба приехали к нам в Лесозаводск. Вот с этими двумя мамиными родными мне и посчастливилось встретиться, а других я не видел никогда.

У нашей же мамы выжили только мы двое с братом. Двое из одиннадцати рождённых! Вот какую цену заплатили мои родители за годы сталинских пятилеток – пятилеток индустриализации, но только не социального обустройства страны в целом – на диком ещё в ту пору Дальнем Востоке. Да, эти пятилетки помогли нам одержать победу в войне с гитлеровской Германией и фактически всей фашиствующей Европой. Однако никогда бы не было, наверное, всех этих надрывных, изматывающих людские силы и здоровье пятилеток, не будь в предшествующем им десятилетии прошлого века архибессмысленного Великого Октября, перевернувшего с ног на голову всю огромную Россию. И такой же архибессмысленной Гражданской войны, обескровившей страну и разрушившей до кирпичика её промышленную и аграрную индустрию, сложившуюся к тому времени на самом высоком мировом уровне систему товаро-денежных отношений. У власти встали в основном безграмотные люди и авантюрные политики из недоучек – других истребили или выгнали за границу. И всё пришлось начинать с начала. Слава Богу, что на исходе того расхристанного, взбалмошного, безбашенного по большому счёту десятилетия нашлась одна светлая голова с двумя крепкими руками и с поистине стальной волей. Этого человека будут потом проклинать и боготворить, его станут обвинять чуть ли не в людоедстве и в то же время писать с него иконы, гарантирующие пришествие всенародного счастья. Как было уже не раз в истории России. И как не хочется ещё когда-нибудь наступать всё на те же грабли. Потому что уж очень больно они бьют по всему народу, отбирая у него как у новорождённых детей родителей, затурканных в условиях полурабского социального обустройства, так и десятки миллионов никогда не родившихся по этим же самым причинам…

4

Несомненно, корни любого человека уходят далеко в глубь веков. Но, к великому сожалению, не каждому из нас суждено проследить свою родословную хотя бы до пятого колена. Как вот, например, мне. Только по каким-то крохам устных рассказов старших родственников и сведений из некоторых иных информационных источников удалось установить, откуда пошла наша родовая фамилия. Так, можно предположить, заглянув в Толковый словарь Даля, что у неё напрашиваются сразу два смысловых корня. Первый можно перевести на современный русский язык как баловень, неженка, человек, живущий в достатке, в приволье – от древнеславянских слов «холя, холень». Такая кличка, позже превратившаяся в фамилию, издревле была распространена среди восточных славян, поселившихся на землях Поднепровья, от истоков до устья былинного Славутича, со всеми его бесчисленными притоками в лесных и степных краях. Её носили служилые люди и купцы, они могли быть и в княжеских дружинах со времён Ратибора и Святослава, и среди вольницы Запорожской Сечи, и в казачьих полках Богдана Хмельницкого – ведь это наша общая история, из которой все мы вышли к нынешним дням. Доподлинно известно, например, что такую кличку-фамилию носила одна из семей брянских бояр, выходцем из которой был в начале семнадцатого века думный боярин Алексей. В это же время в Пскове жил посадский человек Добрыня с той же фамилией, владевший соляной лавкой. Ближе к нашему времени были довольно известны учёный-лесовод, профессор лесного института в Санкт-Петербурге Иван Семёнович Холенко (1838–1901 годы), который был родом из Чернигова, и московский живописец и преподаватель в художественной школе Пётр Николаевич Холенко (1858–1920 годы). Не могу, конечно, всех их считать выходцами из одного родового корня, хотя и не допустить возможности нашего дальнего родства тоже не берусь. По крайней мере, одно можно сказать с полной уверенностью, что фамилия наша и сегодня достаточно распространённая, а кто кому и в каком колене доводится родственником, наверняка знает только Всевышний.

Обратившись всё к тому же словарю Даля, можно обнаружить ещё один возможный смысловой корень нашей фамилии. Так, в херсонском говоре в середине девятнадцатого века ещё было в ходу слово «хола», которое означало «подводный корч, корчага на Днепре». И если считать, что от этого диалектного слова могла произойти наша фамилия, то по смыслу она оказалась бы идентична русским фамилиям Корчев или Корчагин. Однако твёрдое «л» в слове «хола» всё же заставляет сомневаться в возможности подобного варианта.

Мой прадед по отцовской линии был родом из Черниговской или, может быть, Запорожской губерний Малороссии, где традиционно формировались несколько кавалерийских полков царской армии. Как, собственно, и в южных, пристепных губерниях центральной России. А ещё раньше, во времена вольного украинского казачества, базой и постоянной припиской местных казачьих полков были, кстати, города Чигирин, Черкассы, Чугуев, да и сам Чернигов, не единожды отмеченный в русских летописях как славянский заслон на рубеже Великой степи. Так вот, заговорил я об этом лишь по одной причине: где-то в середине девятнадцатого века в один из этих полков был призван на службу мой прадед Тимофей Холенко. И в том, что он являлся прямым потомком украинских казаков, не приходится сомневаться, поскольку других в эти кавалерийские полки, гусарские, драгунские или уланские, со времён царя Алексея Михайловича, в бытность которого Украина добровольно вошла в состав России, просто не брали.

Так вот, мой прадед прослужил в одном из таких полков двадцать пять лет, воевал с турками в Болгарии и, возможно, ещё и в Туркестане участвовал в Ахалтекинской битве, в результате которой была присоединена к России и эта часть Средней Азии. А предположил я это вот почему. Демобилизовавшись, прадед женился и поселился в Мелитополе, вырастил трёх крепких сыновей – таких же лошадников, каким был он и сам. А потом всей большой семьёй вдруг отправился на волах в эту самую Среднюю Азию, в качестве переселенца в одно из местных казачьих войск – тогда, в конце девятнадцатого – начале двадцатого века царское правительство проводило такую своеобразную акцию по укреплению сравнительно слабо населённых территорий казачьих войск в Сибири и на Дальнем Востоке. Видимо, мои родичи первоначально всё же выбрали Семиреченское казачье войско, поскольку поселились именно в форте Верный, который был переименован в советское время в Алма-Ату. А почему был выбран моим прадедом именно форт Верный, да потому, видимо, что он был ему хорошо знаком ещё по армейской службе. И только позже, накануне Первой мировой войны, перебрались мои предки под Омск и стали жить в пригородном селении на крутом берегу Иртыша. И до конца дней прадеда на самом почётном месте в его избе висел портрет генерала Скобелева. Наверное, у него на это были достаточно веские причины.

Был он, по рассказам, крепким, жилистым человеком и прожил сто пять лет. Даже в глубокой старости он мог запросто приволочь на плече к своей избе срубленный в леске дубок, не обрубив на нём даже крупных ветвей, или прогуляться «до ветру» по заснеженному двору босиком. За ним и другие подвиги водились. В селе этом брали воду из Иртыша и возили её на крутой берег в бочках на лошадях. И вот как-то застряло колесо в канаве, и лошадь, как ни напрягалась, но не смогла сдвинуть телегу с бочкой с места. Тогда прадед Тимофей выпряг её, отвёл в сторонку, и сам взялся за оглобли. И вытянул телегу с тяжёлой поклажей на самый верх иртышского берега.

Характер у прадеда, говорят, был спокойный и довольно доброжелательный, компанейский. Он был терпелив и немногословен, но страшно не любил, когда с ним поступали несправедливо: тогда он мог неожиданно взорваться и натворить даже немалых бед. Когда семья закрепилась на новом месте жительства в форте Верный и немного обжилась, младший сын Григорий ушёл служить в казачий полк, а с двумя другими сыновьями, Федотом и Корнеем, прадед занялся разведением коней. Но на первых порах пришлось всё же поддерживать семейный бюджет за счёт охоты и рыбалки, благо, что для всяческой дичи и прочей живности в тугаях Семиречья и Прибалхашья было настоящее раздолье. В изобилии водились в этих местах разная рыба и птица, в камышах в два человеческих роста бродили несметные стада диких кабанов, и их бережно «пасли» полосатые «пастухи» – среднеазиатские тигры. Так что охотолюбивой душе было где разгуляться. Кстати, мой дед Корней, по отцу, однажды лично встретился одновременно сразу с двумя этими могучими властителями фауны тех камышовых джунглей. Как-то он возвращался с охотничьей тропы в свою землянку, устроенную в глубине тугаев на небольшом островке. И тут его взору предстал полный раззор во временном приюте промысловиков: дверь была сорвана с ременных петель и упала внутрь избушки, а в ней, родимой, всё было разбросано, разрыто, запасы продуктов, одежда, постели охотников и нехитрая походная посуда – всё перемешано с землёй, будто дикий табун прошёлся. По оставленным следам перед дверью и в самой избушке мой будущий дед определил, что побывали здесь кабаны. Один или два как минимум, но поработали основательно. Делать было нечего, пришлось наводить хоть какой-то порядок. Сокрушённо вздыхая, прислонил винтовку-бердану у входа к уцелевшему дверному косяку и принялся за дело. Увлёкся настолько, что не сразу услышал какие-то подозрительные звуки за спиной. Насторожился только тогда, когда в землянке с маленьким оконцем вдруг резко потемнело. Оглянулся и окаменел: в узком дверном проёме, где была прислонена к косяку однозарядная бердана, в землянку пятился зад огромного секача. Кабан злобно похрюкивал и медленно отступал перед каким-то грозным молчаливым противником, уже напрочь перекрыв доступ к оставленной у двери бердане. В наличии оказался только охотничий нож, который всегда был в ножнах на поясе. Им и воспользовался мой дед. Удар был нанесён в единственно уязвимое место в данной ситуации – по яичкам секача, рельефно выступающим в нижней части кабаньего зада. Секач взревел и бешено ринулся вперёд на загонявшего его в землянку противника. Когда дед уже с берданой в руках вышел из землянки, на поляне перед собой он увидел поверженного тигра с развороченным кабаньими клыками боком и самого секача на издыхании с разбитой головой. Так гласит давняя семейная легенда.

Мой прадед Тимофей и его сыновья охотились вместе с одной семьёй из местных жителей, семиреченских казаков. Глава этой семьи, на редкость прижимистый и, видимо, не очень порядочный человек, как раз и верховодил в их промысловой артели. Это обстоятельство и привело, в конце концов, к конфликту, переросшему со временем чуть ли не в кровную месть, держащей обе семьи много лет во взаимной враждебной напряжённости. Мой отец даже мне, когда я стал взрослым, и с тех давних событий, как говорится, утекло уже много воды, назвал фамилию этой семьи и предупредил, чтоб я был всегда настороже, коль встречу человека, носящего такую же. Я помню её до сих пор, но никогда не встречал кого-либо хотя бы с похожей фамилией. Так вот, вначале в артели всё шло вроде бы нормально. Но однажды осенью, когда начали делить доходы от охоты и рыбалки, мой прадед вдруг обнаружил, что глава артели бессовестно обжулил его с сыновьями. Был поздний вечер, праздничное застолье по случаю окончания сезона подходило к концу, когда прадед стал предъявлять свои претензии нечестному хозяину. Слово за слово, страсти накалились, кряжистый хозяин схватил прадеда за грудки. Но лучше бы он этого не делал, потому что старому вояке такое обращение, видно, было непривычно и, вполне естественно, поэтому очень не понравилось: он просто поднял обманщика над своей головой и вышвырнул его в окно. Окно это с вышибленной рамой на беду оказалось на втором этаже особняка, да и во дворе, понятно, было не мягко, поскольку землю уже сковал мороз. Поэтому уличённый в мошенничестве глава артели прожил после того вечера всего только три – четыре дня.

Скандал замяли, поскольку прадед оказался всё-таки прав в своих претензиях, и года два они вообще больше не охотились вместе. Только после сокрушительного землетрясения в 1911 году, порушившего форт Верный основательно, средний сын Тимофея, Корней, снова вступил в ту же артель, видно, нужда заставила. Но с той охоты он уже не вернулся: его нашли мёртвым под опрокинутым возом с мороженой рыбой. Потом выяснили, что это был совсем не несчастный случай: да, он был предварительно застрелен выстрелом в спину, прежде чем оказаться под опрокинутым возом. И хотя все догадывались о том, кто это мог сделать, прямых улик не оказалось, и виновного не нашли. Так моя бабка по отцу, Соломея Кондратьевна, полунемка-полуукраинка из Асканьи-Новы, стала вдовой, получив три рубля в виде компенсации за гибель мужа, а мой отец с сестрёнкой Татьяной и младшим братом Василием – сиротами. Случилось это в 1912 году, и тогда-то вся семья и перебралась под Омск. На новом месте братья погибшего Корнея продолжили заниматься коневодством для нужд уже преимущественно Сибирского казачьего войска.

Мать моего отца вскоре снова вышла замуж и, сменив фамилию, стала с тех пор называться Носовой. Вскоре у моего будущего отца появился ещё один брат, которого нарекли именем Пётр. Но отец мой, оставшись сиротой, не пошёл в новую семью матери, а остался жить у дяди Федота. В семье дяди не было своих детей, и родственники с доброй душой приняли под своё покровительство осиротевшего племянника. Жил с ними и старый дед Тимофей. Всё лето вся мужская часть семейства, в том числе и подросток Федос, как по-домашнему прозывали здесь с детства моего отца, проводила в прииртышских степях с конскими табунами. Так и вырос он среди лошадей, находясь под постоянным приглядом достаточно строгого деда и довольно флегматичного дяди, с его добродушной супружницей.

5

Как-то в одном детском журнале в 70-х годах прошлого века (для наших детей мы с женой постоянно выписывали разные там «Мурзилки», «Пионеры», «Костры» и «Вожатые» – кстати, очень интересные по тем временам и достаточно содержательные детско-юношеские периодические издания) мне попался на глаза исторический очерк о времени русско-турецкой войны в Болгарии. Не помню уже названия этого журнала, ни тем более автора очерка, обозначенного мелким курсивом в конце публикации. Забылось, конечно, почти полностью и само содержание, кроме одного удивительного, прямо скажу, курьёзного эпизода – видимо, именно поэтому его и сохранила моя память. Вот краткое его изложение. Была глубокая слякотная осень, когда русские войска подошли к одному болгарскому городку, занятому турками. Несколько попыток взять его сходу штурмом не увенчались успехом – видно, русские солдаты основательно устали после изнурительного перехода по осенним хлябям разбитых дорог. И тут перед глазами раздосадованного неудачей генерала предстал командир одного задержавшегося в походе кавалерийского эскадрона: одежда на нём была мокрая, и сам он, наверное, от чрезмерной усталости, довольно неуверенно держался на ногах. Но его боевой конь яростно бил копытом землю, игриво пританцовывал рядом, выгибая шею и дерзко фыркая, с бешенством вырывал повод из рук коновода. Из сбивчивого доклада офицера до генерала дошло, что эскадрон застрял на переправе: пришлось плыть в холодной воде рядом с конями. Поэтому, чтобы не застудить лошадей после вынужденного осеньего купания, их напоили вином, которого в изобилии оказалось в гостеприимной болгарской деревушке на речном берегу. Ну и, несомненно, решили и сами принять немного «на грудь», так сказать, «для сугреву». Опешивший от такого простодушно чистосердечного доклада генерал не знал, что ему предпринять в ответ – смеяться или гневаться по полной программе. Но, видимо, он не был лишён чувства юмора, потому что, изобразив грозный вид, тут же сказал:

– Видишь турецкие батареи?

– Так точно!

– Взять их!

– Есть!..

Эскадрон пьяных кавалеристов на бешеных пьяных конях тут же ринулся на турецкие бастионы. Турки, уже поверившие было, что продолжения штурма в этот день больше не будет, естественно, несколько расслабились, предвкушая честно заработанный ужин и душеспасительную вечернюю молитву. Но тут они вдруг узрели, что на них прёт какая-то дикая и яростно орущая орда. Однако видавших всякие виды закаленных турецких вояк не только это повергло в несказанный трепет. Им наверняка показалось, что под седлом у этих безумных всадников, яростно играющих выхваченными из ножен саблями, совсем не обычные лошади, а самые настоящие и такие же безумные, ужасно ревущие хвостатые и крылатые чудовища, мечущие огонь из глаз и готовые рвать оскаленными зубастыми пастями всех подряд на своём пути. И случилось невероятное: пушкари в панике побросали свои батареи на бастионах, и турки, не сделав ни единого выстрела, от греха подальше дружно убрались из города, который ещё недавно они так отважно обороняли. Вспоминая этот похожий на солдатскую легенду эпизод, я всегда согреваю себя надеждой, что в рядах того лихого эскадрона гусар летучих вполне мог быть и мой прадед…

Аксиома: идеальных людей не найти на свете. Даже у ангелоподобных вы, несомненно, обнаружите какое-нибудь тёмное пятнышко на белоснежном оперении души, характера, образа мыслей, поступков. Но каждый конкретный человек уникален и неповторим, даже в ряду непосредственных родственников, и это тоже неоспоримая истина. Но всё-таки какой-то определённый генетический стержень, как эстафета, неизбежно передаётся из поколения к поколению каждого отдельно взятого рода. Старший дядя моего отца, Федот, был очень спокойный и чрезвычайно доверчивый человек. И воспитываемый им с детства племянник, пользуясь этакой своеобразной чертой характера своего дяди, мог проделывать с ним разные озорные шутки. Например, такую. Однажды росным летним утром на полевом стане в сенокосную пору племянник разбудил дядю Федота горячим шёпотом:

– Дядя, проснись! Там волк за копной… Совсем рядом!

Для заядлого охотника такой шёпот юнца, что трубный зов. Встрепенулся дядя Федот, схватил ружьё, загнал в стволы патроны с дробью-нулёвкой – для волка сгодится, если подкрасться близко. И, не протерев ещё, как следует, глаза спросонья, прошептал в миг осипшим голосом:

– Где? Показывай…

И точно: за соседней копной, собранной вечор, что-то серое угадывается в утреннем полусумраке.

Ба-бах! Из обоих стволов, естественно.

Качнулась серая тень и снова замерла.

Дядя лихорадочно перезаряжает ружьё. И снова: ба-бах! Разумеется, из двух стволов, чтоб наверняка уже. Пух какой-то полетел с серого, а он почему-то стоит и не падает.

– Эх, – сокрушённо шепчет дядя. – Шкуру попортил, видно…

А племянник давится еле сдерживаемым смехом.

– Ты чего? – спросил дядя, уже начиная подозревать какой-то очередной подвох со стороны скорого на проказы племянника.

А тут подошла и разбуженная выстрелами тётка Марфа.

– Ума у тебя нет, старый, – будто ушат холод ной воды вылила она на дядю. – Протри глаза: ты ж тулуп свой собственный расстрелял!

Тут уже и дядя разглядел, что это его родной тулуп висит на ивовом кусте, и клочья шерсти вокруг.

– Ах ты, пострел окаянный! Надо же учудить такое? – сокрушённо качает головой дядя Федот. – А я-то поверил, дурак старый… Теперь новый тулуп придётся заводить… Выпороть тебя надо, да некому…

На том и заканчивался обычно разбор подобных озорных происшествий: как родного сына любили бездетные дядя и тётка своего сироту племянника…

Однако такой покладистый, мирный по большому счёту характер не помешал дяде Федоту побывать и в сибирских партизанах, когда случилась та самая, пожалуй, самая ужасная в истории человечества братоубийственная в буквальном смысле Гражданская война. И вот как было дело.

Служилый казак Григорий, младший брат дяди Федота, волей судьбы оказался в личной охране Сибирского правителя адмирала Александра Васильевича Колчака, а сам дядя Федот в то время вёл уже скромный крестьянский образ жизни. Первая мировая война изрядно проредила семейные конские табуны, а Гражданская – вообще их кончила. Как жаловался легендарному комдиву Василию Ивановичу Чапаеву в известном фильме крестьянин: «Белые придут – грабють, красные придут – тоже, извините, пожалуйста…» Так оно и в жизни было на самом деле. И осталось у дяди Федота на хозяйстве всего несколько захудалых лошадок, брошенных взамен здоровых и молодых то ли белыми, то ли красными. А в довершение всего и самого его мобилизовали в колчаковскую армию. Но не хотели хозяйственные крестьяне воевать ни за белых, ни за красных – не их это хлеборобское дело оказалось. И бежали они, в одиночку и группами, в свои полуразорённые деревни, где бедовали без отцов-хозяев одни бабы да старики с подростками. И было таких беглецов совсем не мало в каждой деревне. То там, то здесь вынужденно собирались они в отряды самообороны, потому что повсеместно рыскали по сёлам белоказаки, пытаясь выловить дезертиров и снова поставить их в строй, предварительно выпоров плетьми основательно, а заодно потрясти и крестьянские запасы для нужд воюющей армии. Эти отряды самообороны иногда объединялись в настоящие партизанские армии, и они нередко давали серьёзный отпор карателям.

Бежал из белой армии и дядя Федот, а чтобы уберечься от казачьих разъездов, прибился к местному отряду самообороны. Оружия и боеприпасов в ту пору в Сибири и на Дальнем Востоке была уйма, практически в каждой крестьянской избе где-нибудь под стрехой или в тёмном углу за дверью была припрятана то ли русская драгунка, то ли австрийский карабин, американский винчестер или японская арисаки. А о револьверах чуть ли ни любых мировых марок и говорить было нечего. Так что хоть на этот счёт сибирским крестьянским партизанам повезло: щедро снабжали страны Антанты армию Колчака оружием. Кстати, знаменитые русские трёхлинейки, производимые в ту пору в Соединённых Штатах фирмой Remington, пережили и Великую Отечественную войну, и мы, старшие школьники 50-х годов XX века, в учебных классах по военному делу ещё долго азартно щёлкали затворами этих вороненых раритетов с просверленными патронниками.

Естественно, дисциплина в этих отрядах самообороны тоже была, мягко говоря, партизанской, то есть довольно условной, и любой «боевой штык» мог в удобный для него момент сбегать на побывку в родную деревню, даже не предупредив партизанское начальство. Однажды и дядя Федот, узнав от побывавшего в деревне соседа, что дома у него гостит брат Григорий, отпущенный на несколько дней к родственникам, тоже решил сбегать в село: и брата давно не видел, да и в баньку заодно хотелось сходить. Но на свою беду у самой околицы попался в сети казачьего разъезда, охотившегося за дезертирами. Был уже вечер, казаки заночевали в селе, чтобы уже утром отправиться в Омск. Григорий был в бане, когда ему сообщили о случившемся. Он быстро надел свою форму казачьего старшего урядника, взял у плачущей жены брата бутыль самогона и направился к остановившимся на постой казакам. Всю ночь он пьянствовал с ними в соседней избе, уговорил их взять с собой в город, сказав, что одному ехать, мол, несподручно, а, вернее, просто опасно по причине военного времени. А утром велел четырнадцатилетнему Федосу запрячь коней в бричку и подогнать её к сараю, где ночевал на соломе его старший брат. Казаки с Григорием ещё выпили на дорогу хорошо, усадили связанного дядю Федота в бричку, Федос молча тронул вожжи, и кортеж запылил за околицу.

Примерно верстах в пяти за деревней остановили притомившихся коней, ещё раз закусили очередную порцию выпитого самогона, и дядя Григорий предложил казачьему уряднику, командовавшему разъездом:

– Слушай, земеля, а на кой хрен мы тащим этого мужика в город? Там его всё равно к стенке поставят – взят ведь с оружием, значит, партизан. А почему бы нам здесь не потешиться? Отпустим его в этот ложок, и спорю на бутыль самогона, что я его сниму с двадцати шагов из своего нагана…

Ударили по рукам, развязали дядю Федота и приказали:

– Беги!

Глянул дядя Федот на брата и тут же, резко развернувшись, ринулся с дороги вниз, как был босиком и в распоясанной рубахе. Полосовал босые ноги сухой камыш, крошился под израненными ступнями беглеца тонкий октябрьский ледок. Дядя Григорий дал хорошую фору брату, прежде чем выстрелил.

– Ей-бо, промазал, – разочарованно загалдели казаки разъезда. Кое-кто стал торопливо снимать карабин из-за плеча, защёлкали затворы. Но их начальник крутнулся в седле и благодушно рыкнул:

– Отставить! Спор есть спор!

Дядя Григорий ещё несколько раз поспешно выстрелил из нагана, и всё мимо. Разрядил весь барабан – тот же результат. А дядя Федот уже совсем далеко: только слышно, как трещат камыши да хрустит под его ногами ледок. А там, близко совсем к камышам, уже опушка леса с куртинками густого орешника.

– Вот досада: сбёг, раздолбай…

– Да Бог с ним, брат, – хрипло рассмеялся казачий урядник. – Далеко не уйдёт – всё равно сдохнет где-нибудь там. Морозно, однако… Доставай-ка свою бутыль – видел я, как ты её в торока укладывал…

А дядя Федот всё же выжил. Добрался он до своей дальней заимки, отогрелся у печи, да и кое-какую старую одежонку там нашёл.

Кстати, уже после Гражданской войны братья снова встретились в своём селе: вернулся в тот же год после ранения откуда-то, чуть ли не от самого Байкала, Григорий – без него уже белочехи сдали Сибирского правителя красным, выздоровел после того осеннего случая и Федот. Мирно крестьянствовали они под Омском до 30-х годов. Только по праздникам, встречаясь за семейным столом, они непременно начинали свой спор о том, кто же всё-таки был прав в той братоубийственной Гражданской войне. И поднимали очередную стопку во славу Господа, позволившего им выжить в той беспощадной общенародной схватке за Россию – у каждого за свою. О них, своих дядьях, и рассказал мне, уже взрослому, мой отец, Фёдор Корнеевич, который совсем в юном возрасте оказался свидетелем тех памятных событий. В 1937 году, когда мне исполнилось только два года, родители со мной вместе поехали с Камчатки в отпуск на свою родину, в Омск. Но никого уже из дядьёв не было в живых – ни красных, ни белых не щадили лихие 30-е годы. Всего на несколько лет пережил своих последних детей мой прадед Тимофей: как рассказывала потом моя тётя Антонина, старшая мамина сестра, умер он в сто пять лет от роду, незадолго до начала Второй мировой войны…

(А что, собственно, удивляться? В тех злачных степных краях немало было долгожителей. Например, последний кошевой атаман Запорожской Сечи, Пётр Иванович Колнышевский, прожил аж 112 лет – с 1696 по 12 ноября 1803 года. Рос на Сечи с восьми лет от роду, повоевал на славу на южных российских рубежах и с крымскими татарами, и с турками да поляками, а потом, прогневив Екатерину Великую несдержанным словом, прожил 26 лет на Соловках – почти все эти годы в заточении, только три раза в год выводили его на Божий свет по церковным праздникам. Был помилован царём Александром I, но отказался возвращаться на Большую землю, и последние несколько лет провёл всё там же, на суровых Соловках, став монахом-схимником. Вот какие люди бывали в приднепровских степях! Богатыри, не мы…)

6

Да, Гражданская война, жестокая, безжалостная, непримиримая… Стенка на стенку, брат на брата, сын на отца – драка в кровь, в море родственной кровушки, до последнего вздоха. Наверное, самая несправедливая, неугодная ни Богу, ни Роду, ни матушке земле война. Каждый из противоборствующих бился на смерть только за свою правду, только за свою Россию, за ту, которую он знал прежде или представлял в своих фантастических мечтаниях. Но она была всего лишь одна и неделима, как божественная истина мироздания в неисчислимом сонме представлений о ней как родная мать своим сыновьям, потерявшим вдруг разум и забывшим, что истина для всех неизменно только одна, тогда как правда у каждого может быть своя. Поэтому и была та Гражданская самой упорной и кровопролитной из всех войн, какие когда-либо случались в истории нашей России. Она не закончилась в 1920 году в Сибири и в 1922 – на Дальнем Востоке. Она продолжилась и в третьем десятилетии XX века: и на крондштадтском льду, и во время крестьянских восстаний в европейской части страны, в Сибири и в республиках Средней Азии. Она с новой яростью, но уже в других формах, разгорелась в 30-е годы – во время раскулачивания и нового колхозного строительства, во время искусственно организованного голода в самых хлебородных частях страны – в Поволжье, в Сибири, в Казахстане, в Черноземье, на Урале, в Белоруссии, на Украине. Она захлестнула все слои населения в сёлах и городах, людей разных исповеданий и атеистов, беспартийных и коммунистов, рабочих и инженеров, учителей и врачей, артистов и писателей, офицеров и маршалов, будь то русские или евреи, татары или украинцы, либо представители всех других национальностей. Миллионы из них обрели вечный покой в безвестных расстрельных могилах по всей России – без суда и следствия, оклеветанные, оболганные, ошельмованные. Не утихла эта Гражданская война и в самые напряжённые и даже победные годы Великой Отечественной. Только в 50-х годах наступило некоторое потепление, и из-за огороженных колючей проволокой принудительных поселений небезызвестной империи ГУЛага начали возвращаться чудом выжившие жертвы той безумной войны. Но и это было ещё не всё. Рецидивы её, теперь уже в других формах, проявились и в последующие десятилетия XX столетия, вплоть до его завершения. И даже сейчас, уже в начале XXI столетия, не очень-то верится ещё, что с этой нашей затянувшейся войной с самими собой наконец-то будет покончено раз и навсегда, что не сработает когда-нибудь снова злосчастный эффект привыкания к ней…

Завершая эту весьма печальную тему, хочу ещё рассказать только об одном эпизоде того кровавого безвременья. Так сказать, в порядке иллюстрации.

…Сибирь, 1921 год… Остатки поверженной армии Колчака рассеяны по дремучим таёжным окраинам Приамурья и Дальнего Востока, где их тут же взяли под свою опеку откатившиеся туда же войска интервентов из стран Антанты и Японии. Уже прошло почти полтора года с того студеного январского дня, когда в снегах под Иркутском, без суда и следствия был расстрелян большевиками легендарный Верховный Правитель, и на всей территории России, от Байкала и до западных её границ, утвердилась власть Советов. Но кровопролитие не закончилось на этом. Шесть лет войны, империалистической и Гражданской, развалена окончательно экономика недавно ещё богатейшей в мире страны, остановлены заводы, фабрики, шахты. А тут ещё эта ужасная засуха в Поволжье, оставившая без хлеба миллионы людей. Вымирали от голода и холода города, а в иссушенных суховеями степных деревнях по берегам средней и нижней Волги уже нередкими были случаи людоедства. И перед новыми правителями страны во весь свой голодный рост поднялся самый мучительный вопрос: где взять хлеб?

Его покупали за границей за реквизированные у представителей бывших имущих классов и служителей церквей и монастырей драгоценности, за сокровища Госхрана. Но этого было недостаточно. И тогда новая власть, советская, провозгласившая изначально, как мы сказали бы сейчас, самый популистский в те времена лозунг: «Мир народам, заводы и фабрики – рабочим, земля – крестьянам!», тут же забыла все свои былые обещания, не говоря уже о гениальном экономическом учении старика Маркса, пламенного вдохновителя коммунистического передела мира. Да, собственно, многие из представителей новой власти весьма приблизительно, к сожалению, были знакомы с самим «Капиталом», и из всего революционного учения его автора запомнилась им только одна набатная фраза: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!» А больше вроде бы и знать не надо было ничего, потому что и этого было достаточно, потому что и эта одна фраза была как красное знамя на баррикаде, как верный наган за поясом или винтовка за плечом. И это совсем не случайно, поскольку общеобразовательный багаж подавляющего большинства из них ограничивался знанием всего лишь двух математических действий: отнимать и делить. Кстати, в практике Гражданской войны, когда в стране были разрушены все экономические связи и стали невозможными нормальные товарно-денежные отношения, когда совершенно неработающей оказалась чёткая экономическая формула Маркса «деньги – товар – новые деньги», они могли делать только то, что умели, исходя из знания только этих двух арифметических действий. И широко их применяли, двинув в деревни вооружённые до зубов продотряды, чтобы бесплатно забирать запасы хлеба у крестьян. И понятно: платить-то за хлеб было нечем, а наган с полным барабаном патронов всегда оказывался самым убедительным аргументом в таких грабительских операциях во имя революции.

И в голодном, неурожайном 1921 году снова пошли вооружённые продотряды в деревни. Но на этот раз была уже тотальная зачистка всех хлебных запасов, выгребалось из закромов повсеместно даже оставленное на семена зерно. Власть даже не волновало то очевидное обстоятельство, что она самолично нарушила начертанный на собственном знамени революционный лозунг: дав землю крестьянам, она лишила их права самостоятельно распоряжаться плодами своего труда на ней.

Однако время было уже несколько иное. Вроде бы уже официально было объявлено, что победно закончена Гражданская война и все кровопийцы-эксплуататоры уничтожены или изгнаны из страны. И те, кто их изгонял в своё время, вернулись наконец-то к мирному труду. Но тут вдруг объявилась эта новая напасть: власть, за которую многие из них искренне сражались под красными знамёнами, самым бессовестным образом забирала плоды их тяжёлого труда и обрекала крестьянские семьи на голодную смерть. И тогда в разных местах России – на Кубани и на Дону, на Тамбовщине и в других губерниях, на Урале и в Сибири – крестьяне взялись за оружие. Стихийно начали зарождаться многотысячные народные армии, благо, что за шесть лет беспрерывных войн оружия в стране накопилось много. Сопротивление власти, поправшей самые элементарные человеческие права, было упорным: терять людям уже было нечего. Но и подавлялось оно крайне жестоко.

Вот один такой пример.

Осенью 1921 года, в районе Павлодара на Иртыше, в хлеборобном сибирском казачьем крае, зародилась одна именно такая армия. Казаки, вооружившись, перебили пришедшие за зерном продотряды и подняли знамя борьбы с бесчестным государством. Они были опытными вояками, хотя многие воевали друг против друга в Гражданскую. Но тут они объединились и выступили вместе, плечом к плечу. У них были винтовки и припрятанные на всякий случай пулемёты. Но не было собственной артиллерии. Однако не забылся ещё опыт сибирских партизан, когда они применяли против колчаковских войск самодельные – деревянные пушки. Как известно, их мастерили умельцы из толстых досок, обжатых прочными стальными обручами. В их жерла, как в стародавние времена, чуть ли не вёдрами засыпался чёрный порох, а на забитый прочный пыж из тряпья закладывалась уже «картечь»: обломки камней, кирпичи, куски железа. На близком расстоянии залпы таких пушек наносили жуткий урон противнику, но иногда при выстреле некоторые из них сами разлетались в клочья, жёстко увеча собственную батарейную прислугу.

На подавление бунта иртышских и семиреческих казаков выступил кавалерийский полк. Вёл его красный командир Воронов. Сошлись противники недалеко от Павлодара. Перед красными конниками предстали огромные деревянные пушки, установленные на пологих холмах, а в некотором отдалении позади них приготовились к атаке казачьи сотни. Первый эскадрон красных сходу с марша ринулся на «деревянную» батарею. Умелые казаки-батарейцы хладнокровно подпустили красных кавалеристов практически на пистолетный выстрел и успели дать сокрушительный залп. Кавалерийский эскадрон был почти полностью уничтожен. Но следом за ним ринулись на батарею остальные эскадроны полка. Батарейцы вмиг были изрублены, и полк, развернувшись в лаву, ринулся на казаков, которые уже тоже шли во встречную атаку. Две конные лавы сшиблись, и для многих всадников с обеих сторон навсегда померкло солнце.

Об этом жестоком сражении мне, уже взрослому парню, как-то однажды в порыве откровения рассказал отец: он был на том поле брани в тот памятный в его жизни день. Ему в ту пору было всего 16 лет, но он, рослый и крепкий юноша, несколько месяцев перед тем боем, скрыв свой настоящий возраст, записался добровольцем в тот самый кавалерийский полк, которым командовал красный командир Воронов.

– Я ничего практически не помню о том бое, – сказал мне отец. – Только до сих пор стоит перед глазами жуткое видение: на меня несётся на бешеном аллюре с оскаленной мордой конь, и сивобородый казак, пригнувшись к косматой конской гриве, выбросил в сторону руку с зажатой в ней длинной саблей. Ещё несколько встречных конских бросков, и он просто срежет меня с седла… Но вдруг он начинает заваливаться на конский круп и роняет саблю на землю… Уже потом мне рассказали, что его сбил выстрелом из нагана скакавший сзади меня однополчанин… Когда мы возвращались сразу после этого боя по зову трубы к месту сбора полка, на поле страшно было смотреть: порубленные, искалеченные люди, кони, жуткие стоны, крики, хрипы умирающих. И, кажется, вечернее солнце опускалось за холмы в какой-то розовый пар, поднимавшийся с поля. Мы качались в сёдлах и не узнавали друг друга: какие-то безумные, дикие глаза были у каждого. И кони наши будто обезумели – рвали поводья, бешено вздёргивали головами, фыркали и шарахались в сторону при виде бьющихся в агонии поверженных коней и их хозяев…

Немного помолчав, отец смахнул рукой вдруг набежавшую слезу и усмехнулся как-то странно. А потом с некоторой долей удивления, что ли, сказал:

– Хотя какой я был тогда рубака. Пацан… Правда, в седле сидел крепко – ведь с детства с конями, среди них и вырос. И сила в руках была. Но чтоб устоять перед матёрым казаком… Понимаешь, даже не заметил, что сам оказался раненым…

После того боя у отца остались два белых шрама под мышкой левой руки: след от счастливо скользнувшей по рёбрам пули…

7

Да, совсем непростое время выпало на долю родителей моего поколения. Нам, их детям, пожалуй, было легче. Хотя тоже досталось. Но это, как говорится, уже другая история…

Итак, далее… Честно признаюсь, что практически больше ничего не могу добавить к своему рассказу о моих родственниках по линии отца и матери. И в детстве, и в юности беседы с родителями на эти темы, к сожалению, были крайне редки, а какие-либо иные источники информации о прошлом нашего рода, я имею в виду документальные, тоже не сохранились. Родители мои были неграмотными людьми. Детство отца, например, прошло в основном с конскими табунами в степи, и в церковно-приходской школе он не закончил даже первого класса. Хорошо хоть ухватил какие-то начальные азы грамоты, которые потом самостоятельно уже развил. Он очень любил читать, особенно художественную литературу. Осваивал и специальную, интересовался научно-популярной. Он был хорошим механиком, слесарем, толковым дизелистом, мастером прибрежного морского рыболовства. Ещё в раннем детстве я видел на его столе книги и журналы по рыболовству, издаваемые перед войной и после неё на Дальнем Востоке и в Москве. На Камчатке в 40-х годах он был авторитетным бригадиром ставных неводов на океанской части побережья полуострова – таких специалистов в те годы там были просто единицы: умел кроить, собирать, устанавливать и эксплуатировать это очень непростое, громоздкое сооружение из тяжёлой дели, пеньковых и манильских канатов, пробковых, деревянных и стеклянных наплавов, тяжёлых грузил, а точнее – мёртвых якорей в виде плетённых из канатов сетчатых пикулей, наполненных сотнями килограммов увесистых камней, собранных на морском берегу, и опущенных на растяжках на дно морское: так крепились ловушка и хребтина главного крыла ставного невода. Применительно к острову Старичков, где в годы войны рыбачил отец, ловушка этого невода висела над 70-метровой глубиной, а крыло к острову тянулось метров на 200–250, а то и больше. А в один из 40-х годов на острове устанавливалось сразу два таких невода, которые обслуживала самая большая на побережье рыбацкая бригада отца из 24 человек – обычно на один невод комплектовалась бригада из 11–12 человек.

В 50-е годы он уже работал на оловянном руднике Хрустальный в Приморье, руду там возили на обогатительную фабрику только что появившиеся отечественные самосвалы МАЗы. У этих мощных дизельных машин на первых порах выявился существенный недостаток – очень капризными оказались форсунки. Отец в то время работал слесарем на руднике, и за ним уже закрепилась слава «доктора пневматических погрузочных машин» – эти агрегаты работали в забоях на погрузке руды в вагонетки, подаваемые на поверхность. И вот он одному знакомому водителю МАЗа отрегулировал форсунку, да так, что тот больше горя не знал с ней. И к нему, мастеру-самоучке, тут же повалили рудничные шофёры с аналогичными просьбами.

На руднике, кстати, одной из самых болевых точек были эти самые рудопогрузочные машины. Они часто выходили из строя, были капризны в эксплуатации, случались поломки и во время взрывных работ в забоях. Бригада слесарей из пяти человек, в которой работал отец, как раз и занималась их ремонтом, и над ней постоянно шефствовал главный инженер рудника. Отец не был бригадиром, но по возрасту самым старшим и, видно, самым умелым слесарем. Судить об этом можно было по тому уважительному отношению к нему и в самой бригаде, и со стороны инженерно-технических работников, мастеров, самих откатчиков, работающих на этих машинах в забоях. Даже главный инженер, к сожалению, забылась уже его фамилия, человек уже немолодой, с институтским дипломом горно-механического факультета, не гнушался слушать и следовать советам отца по тонким нюансам ремонтных работ.

Однажды я лично увидел отца в ином деле, прямо скажу, приведшем меня, пацана в возрасте 14 или 15 лет, в истинное восхищение. Тогда мы жили в приморском городе Лесозаводск после переезда с Камчатки на материк, и отец там работал в районном узле связи (дали сразу квартирку небольшую, а через год – уже более просторную). Взяли его конюхом на конный двор и одновременно обменщиком почты: на станции Уссури (сейчас это проходная станция Лесозаводск-1, на которой останавливаются только местные поезда). Он с напарником получал с поездов мешки с почтой, посылки, закидывал в почтовый вагон мешки и ящики с местной почтой. Как-то отец обмолвился, что и мешки с деньгами приходилось выгружать. Не знаю, так ли это было на самом деле или нет, но при обмене почты я у отца всегда видел на ремне в кобуре самый настоящий наган, барабан которого был снаряжён боевыми патронами. Но рассказ мой совсем не об этом, а о конях, за которыми приходилось ухаживать и мне лично, что я делал всегда с большим удовольствием.

В почтовой конюшне было четыре денника – конских стойла, а коней было только три головы. Кобыла Каурка и буланый Монгол служили для выездов начальства куда-нибудь по делам и для доставки почты в отделения районного узла связи и в ближние сёла (из дальних сёл за почтой приезжали сами работники тамошних отделений – у них был свой гужевой транспорт). Для хозяйственных работ использовался в основном рослый Гнедой – меланхоличный, невозмутимый мерин с мощной грудью и длинными сильными ногами. Мне часто приходилось их кормить, выгуливать, водить на водопой, а летом – уводить в ночное на луг, спутывать им ноги, а утром приводить обратно. Естественно, и денники чистил – кони очень чистоплотные животные, раздавал им сено и овёс, когда он бывал в наличии. Собственно, я не работал самостоятельно, а только помогал отцу, и всё делал под его приглядом, слушал его советы. Но потом он всё чаще стал доверять мне работать самостоятельно. Коней я полюбил, особенно ласковую и добрую Каурку – в ночном я ей никогда не спутывал ноги, потому что она всё равно никуда не отбивалась от табуна. Нравилось мне ездить на ней верхом: она шла или шагом, или мягкой рысью. Изредка я переходил на галоп: она была уже не молодая, и я её, конечно же, щадил поэтому. Не очень мне нравилось ездить на Гнедом. Шагом он шёл ещё сносно, но стоило ему перейти на рысь, как возникало ощущение, что сидишь ты на каком-то суковатом горбыле или прямо на дощатом заборе, который ещё кто-то немилосердно трясёт и подбрасывает под тобой. Галоп у него был тяжёл, и у мерина постоянно при прыжках что-то сочно ёкало в животе. Да и вообще он был совершенно невозмутимой скотиной, будто бы даже не от мира сего. Однажды он меня основательно двинул копытом по голове, когда я только что присел на корточки у его мосластых ног с верёвочными путами в руках, а потом с идиотским удивлением смотрел на меня, ошеломлённого этим ударом. И странно, даже обиды никакой я не испытывал тогда на него, кроме досады на самого себя за собственную оплошность: я как раз пытался спутать ему передние ноги, а его оводы одолели. Вот он и махнул копытом, отгоняя их, а я тут как раз сам ему подставил свою голову. Так в чём же он-то был виноват? А как-то я возвращался с конями из ночного, лихо этак заехал на конный двор – на горбыльной спине высоченного Гнедого и отпустил вперёд Каурку с Монголом. Они первыми нырнули в распахнутую дверь конюшни, спасаясь в холодке от оводов. И Гнедой ринулся за ними вслед, а я, как ни пытался его остановить, натягивая повод уздечки и сжимая ему крутые бока босыми пятками (ездил я на конях, естественно, охлюпкой, хотя сёдла имелись в конюшне), он так и не остановил бег своих мосластых ног. Тут же низкая притолока шибанула меня в грудь, и я оказался на земле, оглушённый и крайне расстроенный. А Гнедой уже переминался с ноги на ногу в своём деннике и удивлённо пялил свои огромные, как мне тогда показалось, и откровенно бесстыжие глаза на меня, сидящего в некоей прострации на земле у входа в конюшню.

А у буланого Монгола тоже был нрав, дай боже. Низкорослая быстроногая лошадка хороша была на рыси, и галоп у неё был мягкий, уютный какой-то даже, несмотря на стремительный азартный бег прирождённого степняка, выросшего в вольном табуне. Но иногда на него что-то находило, и, не дай Бог, если он был не взнуздан, его тогда было просто не остановить. А взнузданный, он, закусив удила оскаленными желтыми зубами, прижав маленькие уши, несся неудержимо, разметав по ветру чёрную гриву и хвост, не разбирая дороги. Но и красив был этот конёк, мягкого, почти цвета охры окрасом, с узкой чёрной лентой от гривы до хвоста, с диковато-озорным и всегда будто насторожённым взглядом круглых выпуклых глаз с каким-то особенным фиолетовым отливом. Вот с этим-то красивым и шустрым коньком и случилось то небольшое происшествие, когда я увидел отца с незнакомой мне ещё стороны.

Зимой, в тихую солнечную погоду, мы водили коней на водопой на озеро Черненко, названное так вроде бы по имени одного из местных первожителей городка и даже как будто бы мельника. Всю зиму там была открыта прорубь, стояло длинное обледенелое дощатое корыто, в котором вся округа поила лошадей и коров, черпая воду из проруби вёдрами. И мы с отцом водили своих коней туда на водопой – не каждый день, конечно, потому что возле конюшни был свой глубокий колодец, но уж по воскресеньям – обязательно. И вот однажды мы привели лошадей туда, я наливаю в корыто воду, Гнедой и Каурка спокойно пьют пахучую озёрную воду, а Монгол почему-то заупрямился, замотал головой, стал вырывать повод из рук отца. Два коня с подвязанными свободно на шеях поводьями мирно пьют воду из корыта, фыркая с явным удовольствием, а этот будто взбесился. Разнузданный перед водопоем, он совсем взъерепенился, рванул неожиданно в сторону и, изогнув дугой шею, потащил отца, ухватившегося за повод, по заснеженной поверхности озера. Отец устоял на ногах, пытался удержать коня, но только пропахал валенками борозду в снегу. Тогда он подобрал покороче поводья, схватил конька за гриву левой рукой и побежал бок о бок с ним по замерзшему озеру. Я стоял у проруби как вкопанный и с испугом смотрел, как бешено скакал, пригнув голову, уросливый конёк, а с ним рядом бежал отец, правой рукой сжимая повод, а левой – ухватившись за гриву. Мне казалось, что вот-вот он отпустит взбесившуюся лошадь, но тут уже увидел, как, выбрав, видно, момент, отец очутился у Монгола на спине, сжал ему бока ногами и, пригнувшись к конской шее, стал нахлёстывать его длинным концом повода по брюху и между ушей. Буланый, яростно взбрыкивая, унёс отца в дальний конец озера, развернулся там круто и уже мчался обратно. А отец, всё так же пригнувшись, мчался на нём, хлестал его поводом и бил пятками валенок по бокам. Так они сделали несколько кругов по озеру, пока Монгол не смирился, наконец. Подъехав почти шагом к проруби, разгорячённый отец соскочил с коня на лёд и потом ещё долго водил конька шагом, вытирая рукавицей его взмокшую спину. После этой процедуры Монгол также мирно пил озёрную воду из корыта, а я с удивлением и каким-то особым уважением смотрел на своего отца. И этот случай я запомнил навсегда…

Он вообще был у нас на все руки мастер. Мог построить дом, сложить печь, подшить валенки и вообще сделать многое по хозяйству. Однажды, ещё на Камчатке, его наградили ценным подарком – роскошной заготовкой для яловых сапог. И он сам выточил из берёзы колодки по моей ноге, а потом сшил великолепные сапоги на классной, как говорили тогда, спиртовой кожаной подошве, по всем правилам подбитой деревянными гвоздиками. Эти самые прочные подошвы по сути уберегли мои ноги, когда я перед самым отъездом с Камчатки в Петропавловске попал под гружённый дровами «Студебеккер». До той поры я никогда не видел ещё автомашин так близко, и вот такое казусное знакомство. Накануне я с родителями был на городском рынке, который в то время был на берегу Култучного озера, там они по моей просьбе купили две книжки: «Сердце Бонивура» Дмитрия Нагишкина и сборник повестей Мухтара Ауэзова, двух дальневосточных писателей, до того времени мне не знакомых. Естественно, от такого приобретения я был на седьмом небе, поэтому, оставив родителей далеко позади, бежал на радостях к морскому вокзалу, где рядом с другими знакомыми пассажирами стерёг наши вещи малолетний Борька, мой братишка. И вот, пересекая по главной улице какой-то проулок, я вдруг очутился на земле и увидел, как по моим ногам проехали передние колёса, а следом, ещё глубже вдавив ноги в мягкую землю, наехало и первое заднее колесо трёхосной машины. Как сейчас стоит перед глазами: огромное колесо медленно наезжает на мои сапоги, вдавливая их в грязь, а потом так же медленно скатывается обратно. Тут же собралась большая толпа, меня выдернули из-под машины. Я стоял на своих ногах и не чувствовал никакой боли. Кто-то сказал, что это в горячке так случается. Машина повезла дрова по проулку дальше, а какой-то мужик, страшно матерясь, подобрал мои книжки и на титульном листе сборника Ауэзова написал четырёхзначный номер этой машины. Убедившись, что я могу идти сам, меня оставили в покое, и я подался дальше, чуть прихрамывая. Только на полдороге к вокзалу я почувствовал, как разболелись правое колено и голень. Я присел отдохнуть на обочине и только там заметил, что правый сапог щерится отошедшей подошвой, и в образовавшейся щели виден густой частокол вылезших деревянных гвоздиков. «Как зубы лощавого кижуча», мелькнуло почему-то в мозгу. А сама толстая подошва только чуточку выгнулась наружу и продолжала держаться прочно. Отдохнув, я побрёл к портовому причалу, где в ангаре из волнистого оцинкованного железа находился в ту пору морской вокзал Петропавловска. Ноги потом, правда, ещё поболели недели две-три, но родителям я так и не сказал ничего о случившемся происшествии.

Отец всегда был уважаемым и видным человеком, где бы он ни работал. Но за всю свою трудовую жизнь он был награждён только одной медалью: «За победу. За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Говорили, что в 1947 году, когда он уже исполнял обязанности председателя рыболовецкого колхоза «Вилюй», вроде бы его представляли к награждению орденом «Трудового Красного Знамени». Но он не стал ждать награды, уволился из колхоза, и мы переехали в Новую Тарью, а потом вообще уехали через год на материк: мама моя серьёзно заболела, и врачи сказали, что ей лучше сменить климат…

Ну и ещё несколько слов об «университетах» моей мамы…

Она вообще ни одного дня не училась в школе или на каких-нибудь курсах популярного в 20-30-х годах «ликбеза» – специальных классах по ликвидации неграмотности, создаваемых в сёлах и городах советской властью. Дело благое, ведь Россия вступила в эру ускоренной индустриализации и построения социалистического общества практически с неграмотным в своей массе населением. Вот и мама моя была такой же – не умела ни читать, ни писать. Даже расписываться не умела – ставила в ведомости какую-нибудь закорючку, и всё. Как-то ещё в раннем детстве, уже будучи школьником, я спросил:

– Мама, а почему так случилось?

Разумеется, мне тогда было совершено непонятно такое явление. И мама мне ответила:

– У нас в семье было девять девчонок. И отец говорил: «Зачем девкам грамота? Письма женихам писать?» Семья большая, надо было работать всем, чтобы прожить…

В школу смогла пойти только самая меньшая – Евдокия, это было уже в начале 30-х годов. Ну а маму я уже сам научил грамоте, когда был в восьмом или в девятом классе, и этим своим поступком горжусь до сих пор. Правда, письма писать она так и не стала, и выводила корявыми прописными буквами только собственную фамилию. Но и этому она была несказанно рада. Зато пристрастилась к чтению книг, причём довольно толстых. Одну из первых она прочитала «Дитте – дитя человеческое» Мартина Андерсена Нексе. Для меня она оказалась очень скучной и утомительно длинной, так что я её так и не дочитал до конца. А мама её одолела от корки до корки за месяц всего, беззвучно шевеля губами, и иногда даже глаза её увлажнялись от сопереживания с главной героиней. Как-то я спросил, почему она вдруг всплакнула над раскрытой книгой. Она, видно, захваченная моим вопросом врасплох, виновато улыбнулась, как бы извиняясь, и сказала тихо:

– Будто про мою жизнь написано…

Отец же, как я уже говорил, научился грамоте самостоятельно. Правда, правила грамматики были ему совершенно неведомы: писал он без каких-либо знаков препинания, без точек и запятых, и каждое слово начинал обязательно с прописной буквы. Но слова писал в основном правильно и мысли свои излагал в письмах без каких-либо зримых затруднений…

8

Наша семья зародилась в конце 20-х годов XX века. Но этому весьма важному в человеческой жизни факту предшествовали ещё и другие события второго десятилетия того неспокойного столетия, несомненно, наложившие свою характерную печать на судьбы людей той поры.

Прежде всего, после того памятного боя под Павлодаром отец вынужден был оставить кавалерийский полк, в который недавно записался добровольцем. И совсем не по причине ранения. Оно оказалось лёгким: пуля скользнула под левой рукой, под кожей, оставив два следа – от входного и выходного отверстий, которые совсем быстро зарубцевались. Однако красные командиры выяснили, что отец просто бессовестным образом приписал себе годы, чего в суматохе, вызванной чрезвычайной обстановкой, сразу никто и не заметил. И его отчислили из рядов полка без всяких разговоров.

В начале 20-х годов, сразу после массового голода практически во всех хлеборобных районах страны и крестьянских бунтов по поводу изъятия советской властью подчистую зерна из закромов сельских жителей, начала действовать ленинская «новая экономическая политика» – НЭП. Мера эта оказалась очень своевременной в условиях полной разрухи народного хозяйства, хотя, понятно, и вынужденной, поскольку заметно противоречила генеральной линии большевиков, нацеленной на полную ликвидацию частной собственности и мировую пролетарскую революцию. НЭП давала значительные послабления для развития предпринимательства и различных форм кооперации в городах и сёлах, в этих условиях заметно ожили единоличные крестьянские хозяйства. Крестьяне тогда ещё не разучились трудиться на земле не из-под палки или преимущественно во славу «родного» социалистического государства, подстёгиваемые лозунгами партийных активистов. И страна начала оживать: появилось в достатке продовольствие, стали подниматься из руин заводы и фабрики. А в деревню пошла самая необходимая сельскохозяйственная техника. Пусть она и была простейшей на первых порах – преимущественно на конной тяге (косилки, жатки, грабли) или на паровых приводах (молотилки, маслобойки), однако в значительной мере облегчала крестьянский труд и заметно повышала его производительность. В городах и сёлах забыли про голод, на экспорт пошли, как и при царе, российские продукты: зерно, масло, мясо, мёд – в обмен на золото, так необходимое тогда для начавшейся индустриализации страны.

Хозяйство дяди Федота и вернувшегося к нему из-под Прибайкалья после ранения дяди Григория, так и не успевшего до призыва на службу обзавестись собственной семьёй, оказалось существенно подорванным за годы Гражданской войны. Войска белых и красных, сокрушительными волнами прокатившиеся по берегам Иртыша, фактически пустили на распил главное достояние семьи – конский табун, заботливо выхаживаемый для поставок в казачьи полки. На подворье вяло жевали сено только несколько кляч-доходяг, великодушно оставленных последними проходящими войсками взамен крепких молодых коней из остатков былого табуна. Так что за прежнее семейное дело браться уже не было смысла, поэтому братья, оба бездетные, занялись непосредственно хлебопашеством – на это им здоровья ещё хватало. В новой семье матери оставалась ещё родная сестра Татьяна, а родной брат Вася, как и мой будущий отец, не стал жить с отчимом. Он был на три года моложе старшего брата и, когда подрос немного, уже старался не разлучаться с ним, ходил за ним, как привязанный верёвочкой, и на вечёрки-посиделки, а потом и на заработки к зажиточным крестьянам. Отец мой очень любил своего младшего брата, и для него стала настоящей трагедией его нечаянная гибель, случившаяся в 1925 году: во время обмолота пшеничных снопов на молотилке лопнул приводной ремень от локомобиля и разбил юноше голову. Тогда Васе было всего семнадцать лет…

После похорон брата мой отец окончательно порвал связи с новой семьёй матери: иногда помогал в хозяйстве стареющим дядьям, но чаще кочевал по деревням около Омска – батрачил у крепких крестьян. А вскорости ушла из семьи отчима и сестра Татьяна: она вышла замуж, взяв фамилию мужа – Иванькова, и уехала с ним на жительство в город. Там уже жила и одна из сестёр моей будущей мамы – Варвара, в замужестве Королькова.

Пришло время и моему отцу обзаводиться собственной семьёй…

9

Это важное событие в жизни моих родителей выпало на конец 20-х годов прошлого века. НЭП был в самом расцвете: укреплялось крестьянство и мелкое предпринимательство в крупных сёлах и городах – на основе кооперации, а в крупных городах и в необжитых сырьевых районах поднимались новые заводы, фабрики, сооружались рудники и шахты – наращивала свой ход индустриализация всей страны. Где-то в 1925-м или в 1926-м отец год отслужил на действительной в армии – батарейцем в конной артиллерии. Он очень гордился этой скоротечной армейской службой и до конца дней своих помнил строевую песню той поры, которую любил напевать в часы праздничного застолья. Мне запомнились только два куплета:

Артиллеристом я родился,

В семье рабочих вырос я,

Огнём картечи я крестился

И чёрным бархатом вился!

Ещё не знал я двух словечек

И не умел я их сказать,

Но трубку действия двойного

Я мог собрать и разобрать!..

Эта самая «трубка действия двойного» для меня навсегда осталась загадкой, но вместе с «огнём картечи» и «чёрным бархатом» она порождала в моём мальчишеском сознании этакие романтические видения-образы. И как-то сладко замирало сердце от этого, и хотелось скакать на коне, с саблей в руке и в едином порыве со всеми, на любых недругов нашего любимого Отечества. Конечно, на это детское воображение наложили свою печать героические кинофильмы той поры, которые тоже запомнились мне на всю жизнь, – «Чапаев», «Мы из Кронштадта», «Джульбарс», «На границе». Но и песни, которые любил напевать мой отец, тоже будили в детской душе героические устремления. Вот ещё один отрывок такой волнующей ребячье сердце песни:

Всё пушки, пушки грохотали,

А с моря па-а-л туман…

Скажи, о чём задумался,

Наш Чуркин-атаман…

Носилки были непростые,

Из ружей сложены,

А поперёк стальные

Мечи положены…

Всё пушки, пушки грохотали,

А с моря па-а-л туман…

Скажи, о чём задумался,

Наш Чуркин-атаман…

«Дело было в Таганроге», «Ой, при лужку, при луне», «Распрягайте, хлопцы, коней», «По пид горою, яром-долиною, козаки идуть», «Сонце низенько, вечер близенько», «Последний нонешний денёчек», «Имел бы я златые горы», «Глухой неведомой тайгою», «По диким степям Забайкалья» – вот довольно неполный перечень песенного репертуара моего отца в дни праздничного застолья.

Но дело даже не в этом. Участие в войсковой операции под Павлодаром ещё в юные годы, служба на действительной в армии и образ жизни сельского пролетария – своего хозяйства отец никогда не имел и в молодые годы лишь батрачил у зажиточных крестьян, так сказать, всё это и определило его дальнейшую судьбу. Отца взяли на работу в милицию и после прохождения обязательного кандидатского стажа приняли в партию большевиков.

Отголосок своей армейской службы отец получил много лет спустя – уже на Камчатке, в сентябре 1945 года. Тогда, сразу после победного завершения Курильской операции, его неожиданно пригласили в штаб командующего Камчатским оборонительным районом генерала А. Р. Гнечко. И в этом бравом генерал-майоре, с роскошными запорожскими усами отец узнал неожиданно для себя своего бывшего друга-сослуживца по конной батарее – там, в середине 20-х, они целый год отслужили в одном орудийном расчёте. Встреча была очень тёплой: накануне Алексею Романовичу присвоили звание Героя Советского Союза за блестяще проведённую операцию по освобождению Курильских островов, и генерал, случайно узнавший из газет о моём отце и увидевший его фотографию (о нём, рыбацком бригадире, тогда часто писала «Камчатская правда»), пригласил его к себе на ужин, где они долго вспоминали свои молодые бесшабашные годы. Был Алексей Романович на пять лет старше отца и родом тоже с Украины – из сельской местности в Харьковской губернии, а отец мой родился в городе Мелитополь Запорожской губернии. На этом землячестве, думаю, они тогда и подружились. Алексей Романович потом пошёл на командирские курсы, на фронтах в Великую Отечественную дослужился до генерала и на Камчатку был направлен осенью 1944 года командующим оборонительного района. Отец же узнал об этом только ровно через год. Больше они никогда не встречались: генерал вскорости вроде бы поступил в Военную академию и больше не вернулся на Камчатку. В нашем семейном фотоархиве до сих пор хранится небольшая чёрно-белая фотография: двое высоких стройных красноармейцев в длинных кавалерийских шинелях и в будёновках на голове замерли перед объективом фотоаппарата по стойке «смирно». Один из них, молодой и розовощёкий, – мой отец, а по правую руку от него, выглядевший старше и строже, с короткими усиками над верхней губой, – его давний друг-однополчанин, будущий генерал. Но это так, к слову…

…Семья моей мамы, Олимпиады Даниловны, жила в деревне Борки, что стояла в те годы на речке Омке, в сорока верстах от города Омска. Она и сейчас, эта деревня, находится там же, но только ближе уже к ней подошёл второй по величине сибирский город. Они познакомились на берегу речки – за околицей деревни. Отец возвращался вечером с сенокоса – он работал тогда в хозяйстве одного из зажиточных местных крестьян. И тут, на берегу Омки, увидел девушку с длинной золотисто-русой косой. Она только что вытащила из воды плетёную из лозы «мордушку» и из неё вытряхнула на траву разную рыбную мелочь. А потом из узкой горловины самодельной снасти вывернулась огромная щука, расшвыряла хвостом всю эту серебристую мелкоту и, яростно извиваясь, покатилась к урезу воды. Девушка опешила от неожиданности, но отец не оплошал: бросился за рыбиной и, после недолгой борьбы, сумел взять её за жабры.

Потом они стали встречаться на деревенских вечорках-посиделках, где и сговорились пожениться. Однако отец её, Данила Фёдорович Лобов, не соглашался ни в какую, поскольку у жениха, как говорится, не было ни кола, ни двора. Но всё решилось по сибирским неписаным законам: жених увёл невесту «убегом». Была в самом разгаре весёлая зимняя вечёрка, когда одна из маминых подружек ей что-то тайное шепнула на ушко. И сердце сладко захолонуло и закатилось чуть ли не в пятки. Как была в праздничном сарафане, даже не накинув тёплую шубейку, выбежала в холодные сени. А там отец мой будущий уже ждал её с огромным тулупом, и у калитки нетерпеливо рыли копытами накатанную сельскую дорогу запряжённые в лёгкую кошёвку горячие кони.

Неделю прожили молодожёны вдвоём на дальней заимке, пока не смирился окончательно суровый Данила Фёдорович – Олимпиада, или Липа, как её звали в семье, была самой любимой, самой ласковой и доброй из всех девяти его дочерей. Да и что ему было возмущаться таким поступком молодых: ведь сам когда-то точно так же, вопреки воле родителей невесты, увёл «убегом» из казачьей семьи свою жену Марию Петровну. Свадьбу сыграли, как водится, весёлую и хлебосольную. Родни у Лобовых было много – чуть ли не полдеревни носили эту фамилию, так что гуляли несколько дней. Только родная мать моего отца не пришла на свадьбу: не простила она ему и того, что ушёл ещё в юности из её новой семьи, а также и того, что отказался взять в жёны другую девушку, которую она сама ему выбрала, – не то немку, не то эстонку Эльзу, жившую в соседней деревне, как и она сама. Эту обиду она сохранила на всю свою жизнь…

Жить в деревне молодожёны не стали – именно в то время отец устроился на работу в милицию, и они переехали в Омск. В то время в городе уже жили вышедшие замуж сестра отца Татьяна и сестра мамы Варвара, по мужу Королькова. Через год родилась моя старшая сестрёнка Валя, которую мне так и не удалось увидеть – как я уже рассказывал, она умерла на Камчатке в 1935 году в возрасте семи лет – через три дня после моего рождения: менингит в ту пору был неизлечим. Однако городская жизнь у моих родителей не заладилась. Совсем скоро началась знаменитая коллективизация крестьянских хозяйств с неизбежным и довольно жестоким раскулачиванием наиболее зажиточных селян. Естественно, милиция принимала самое непосредственное участие в этой правительственной кампании. Не всем рядовым из её состава это занятие особенно нравилось, поскольку подавляющее большинство из них сами были недавними крестьянами и поэтому искренне сочувствовали новоявленным колхозникам, которые, со слезами на глазах, вынуждены были безропотно гнать на коллективный хозяйственный двор свою последнюю рогатую и тягловую скотину. Не говоря уже о семьях, непосредственно подпадавших под раскулачивание: их вообще лишали всего имущества и изгоняли из родных мест в чужие края на принудительное поселение – с немощными стариками и малыми детьми вкупе. Кто-то из рядовых милиционеров делал эту карательную работу скрепя сердце, а то и вообще тупо, бесстрастно – мол, против лома нет приёма. Но отцу это было совсем не по нутру: в соседних деревнях было много знакомых, друзей, приятелей, и было очень нелегко смотреть им в глаза при таких мероприятиях. А тут ещё случилась беда с одним молодым милиционером: он стоял на посту у отделения Госбанка, и городские бандюги, которых немало расплодилось в ту смутную пору, ночью проломили ему ломиком голову. Отец выпил с горя на похоронах сослуживца (с этим парнем они в одно время поступали на службу в милицию) и сгоряча наговорил милицейскому начальству много нехороших слов. За этот проступок он был тут же исключён из партии и уволен из милиции с характеристикой, запрещающей ему в дальнейшем поступать на работу в правоохранительные органы.

Дело могло бы принять и более крутой оборот, поскольку с советской властью в те годы шутить подобным образом было крайне опасно. Но родители мои предусмотрительно не остались в родных местах, а быстренько собрали свои небогатые вещички и уехали аж на Украину. А там строился уже Днепрогэс, где они и задержались на некоторое время. Жили в селе Гуляй-Поле, даже некоторое время в хате родственников знаменитого Нестора Махно, видели и его мать, жившую по соседству, молчаливую старушку с поджатыми губами и всегда нахмуренными бровями от неизбывного вселенского горя. И разных рассказов, добрых и не очень, об отчаянном крестьянском атамане-революционере тогда понаслышались от местных жителей, знавших своего прославленного земляка лично. Но и с Днепра пришлось вскорости уехать – на Украине начался голод, а заработки на неквалифицированной работе оказались совершенно мизерными. Денег хватило доехать только до Воронежа, где отцу удалось устроиться слесарем на одной из МТС. Но и там родителей настиг страшный голод, а отцовский заработок оказался ещё более низким, что совершенно не позволяло хоть как-нибудь сносно прокормиться. Мама моя до конца дней своих, будто кошмарный сон, вспоминала, как пришлось ей ходить там по сёлам и пригороду с нищенской сумой, выслушивая оскорбления и отбиваясь нередко от спущенных с цепей дворовых собак. И приносила нередко домой всего несколько посинелых, варёных в мундире клубней картофеля, но и этому была несказанно рада, потому что весь день её дома ждала голодная и больная дочь.

Голод в России, да и во всём СССР, в начале 30-х годов XX века явился прямым следствием политики государства, управляемого и направляемого верхушкой партии «большевиков». Накануне бесславно почил в бозе НЭП, по сути хилое и в некотором роде негласное продолжение былой столыпинской реформы в интерпретации советских властей, но всё-таки приподнявший с колен разрушенную Гражданской войной экономику и создавший необходимые условия для дальнейшей индустриализации страны. И к осени 1928 года советское государство неожиданно оказалось без собственного хлеба. Дело в том, что крестьяне-единоличники, и без того задавленные грабительскими налогами, в этом году наконец-то наотрез отказались сдавать выращенное зерно по крайне низким ценам: за тонну пшеницы им нельзя уже было купить даже ящик гвоздей. Отказников объявили кулаками и, естественно, врагами народа, и именно с той поры началось массовое раскулачивание. У так называемых кулаков, а по сути самой рачительной и потому наиболее зажиточной части крестьян, реквизировалось полностью всё движимое и недвижимое имущество: скот, зерно, инвентарь, жильё и хозяйственные постройки на подворье. Многодетные в основном семьи, с узелками домашних вещей, которые успели и смогли взять с собой, отправились, как по иронии судьбы, в знаменитых «столыпинских» вагонах-теплушках, с дореволюционных времён предназначавшихся в России для перевозки солдат, лошадей и арестантов, в самые необжитые и гиблые места Севера и Сибири, оставляя по пути безымянные могилы умерших от невзгод и болезней родственников. Крестьянских восстаний на этот раз практически не было: наученные кровавым опытом подавления очагов народного возмущения в начале 20-х годов, большевистские власти на этот раз подготовились более основательно и провели эту карательную операцию фактически молниеносно и повсеместно, причём с ещё большей циничностью и бесчеловечностью. Лишь на самых задворках страны проявились небольшие очаги народных волнений. Как, например, восстание староверов в таёжной Улунге в предгорьях Сихотэ-Алиня на Дальнем Востоке в начале 30-х годов. Или незначительное вооружённое сопротивление на Северном Кавказе, в Саянах и в горном Алтае, да не прекращавшееся даже в годы Великой Отечественной войны басмачество в Средней Азии.

Не было на этот раз массовых выступлений крестьянства в ответ на репрессивные действия властей ещё и по причине того, что поколение сельских жителей той поры уже получило достаточно убедительную прививку непротивления власть имущим в процессе жестокого подавления народных волнений в начале 20-х годов. И люди, освобождённые от крепостной кабалы царём Александром II в 1861 году, скрепя сердце и глотая горькие слёзы, покорно потянулись на коммунистическую, то бишь колхозную барщину. Страна в это время, как я уже упоминал выше, на пределе своих сил создавала собственную современную индустрию. Которая, в конечном итоге, позволила решить главные стратегические задачи в годы будущей Второй мировой войны. Так, к 40-м годам, например, мы уже начали выпускать много машин и станков, пусть и не совсем европейского качества, но достаточно простых и надёжных в эксплуатации, а с их помощью – ещё больше самых лучших в мире танков, пушек и самолётов. Но чтобы построить индустрию, способную всё это производить, обучить рабочие и инженерные кадры, способные освоить современные технологии промышленного производства, требовалось очень много валюты. А у России того времени была только одна валюта – хлеб. И вот теперь, в конце 1928 года, его не стало.

Решение проблемы снова возложили на человека с наганом. За счёт реквизиции хлеба у так называемых кулаков, угнанных в гиблые места на социальную «перековку», на этот раз удалось кое-как рассчитаться с зарубежными поставщиками технологического оборудования для строящихся заводов, фабрик, электростанций, шахт и рудников. Но для внутреннего потребления хлеба практически не осталось совсем. И тогда в первой стране социализма была введена первая карточная система. Случилось это 22 февраля 1929 года – после принятия соответствующего постановления ЦК ВКП(б). В Москве работающий люд получал тогда по «заборным» карточкам по 900 граммов хлеба в день, а в городах и рабочих посёлках провинции – по 600 граммов. В стране началась массовая коллективизация. Однако в новоявленных «коллективных хозяйствах» – колхозах и «советских хозяйствах» – совхозах, по причине низкой производительности труда за безликие «трудодни» желающих надрываться было мало, поэтому страна уже не могла увеличить производство зерна. И в 1931 году карточная система была введена уже на все продукты. Зерно у крестьян-колхозников начали забирать полностью, нередко даже с семенным фондом, а за утаенные голодными людьми на жатве колоски виновные в этом «преступлении» привлекались к уголовной ответственности. Так начался голод в начале 30-х годов XX столетия в самой хлеборобной стране на планете в недавнем прошлом.

Моим родителям с сестрёнкой Валей на руках пришлось полной мерой хлебнуть невзгод голодного лихолетья. Но, видно, не обошлось без Провидения. От возможной голодной смерти, постигшей многих, их тогда избавил просто случай. По велению судьбы его подарил оказавшийся в то время в Воронеже вербовщик, приглашавший желающих поехать на рыбные промыслы далёкой Камчатки. Давались сразу же доселе немыслимые и довольно хорошие деньги – подъёмные, суточные, оплачивался и переезд к месту работы, куда-то на самый край света. Было, конечно, немного боязно, поскольку о тех далёких местах никто из них ещё ничего толком не знал. Но и оставаться в голодающем предместье Воронежа тоже было не резон. Поэтому мои родители не стали долго раздумывать и, решив, что хуже, чем здесь, уже просто не может быть, поехали на Камчатку…

И не пожалели: этот дальневосточный окраешек земли российской оказался в то время настоящим раем. Да, была трудная и порой очень опасная работа – здешние моря и сам батюшка Тихий океан не всегда бывают ласковы. Многие калечились на непривычной морской рыбалке и даже погибали в нередкие здесь штормы. И жить приходилось семьями в общих брезентовых палатках, установленных на песчаном или галечном диком берегу, продуваемом всеми ветрами. Но заработки у рыбаков и рыбообработчиков были в ту пору умопомрачительно большими. Наверное, именно тогда впервые появилось это ходовое крылатое выражение – поехать на Камчатку за «длинным рублём». И снабжение здесь было просто сказочным: в магазинах – всё необходимое из продуктов и одежды. Даже забытые после НЭПа копчёные колбасы и окорока – их привозили сюда в бочках, залив для лучшей сохранности свиным салом. И вино в дубовых бочках – даже мадера из Испании. И всё это без каких-либо ограничений: только плати деньги и забирай. Стало привычным даже не стирать нательное бельё, особенно в горячую пору летней путины, – его просто выбрасывали, когда оно загрязнялось, и надевали новое, купленное в магазине. И совсем это не было каким-то особым шиком: люди жили в палатках, лишённые каких-либо элементарных бытовых условий, работали от зари до зари, и некогда им было заниматься стиркой или приготовлением домашних обедов. Поэтому и закупали бельё пачками, а обедали в рыбкооповских столовых – всего было в изобилии, и цены были практически незначительными по сравнению с заработками рыбаков и рыбачек. АКО – Акционерное Камчатское общество создавало все необходимые условия, чтобы заинтересовать людей оставаться в этих ранее безлюдных, но богатых рыбой, местах на постоянное жительство.

Первый год мои родители работали на острове Карагинский, что в северной части Камчатки. Там, на совершенно диком берегу бухты Ложных вестей, на краю северной тундры, в 1934 году начал действовать новый крупный камчатский рыбокомбинат. Но осенью, по причине почти полного отсутствия сносного для зимовки жилья в только что созданном предприятии, большинство людей, заключивших договора на многолетнюю работу – на три или пять лет, были перевезены в более обжитые места в южной части Камчатки. Мои родители поселились в Новой Тарье (сейчас это посёлок Рыбачий) и стали работать на Авачинском рыбокомбинате – самом старом на Камчатке. В лето 1947 года, когда мы снова переехали всей семьёй из Вилюя в Новую Тарью, мы с мамой копали грядки под картофель на пологом склоне у подножья полуострова Крашенинникова. Склон сопки обрывался невысокими серыми скалами над урезом воды спокойной в летнее время бухты. И мама показала мне место, где в штормовую осенью погоду в 1934 году у этих совершенно нестрашных скал, рядом с длинной галечной косой, на которой находились производственные цеха рыбокомбината и зимовали на катках нехитрые деревянные рыбацкие судёнышки, разбился кунгас с людьми, доставленными с острова Карагинский. Их привезли в Петропавловск, конечно же, пароходом, а оттуда в Новую Тарью уже катерок потащил на буксире через всю Авачинскую губу кунгас с людьми. Сильный осенний восточный ветер разогнал большую волну, и слабомощный катерок на подходе к причалу комбината не справился с маневрированием. Потом вообще лопнул буксирный трос, и неуправляемый кунгас бросило крутыми волнами на быстро приблизившиеся скалы. Мама сказала, что тогда здесь погибло 19 человек. А нашей семье и на этот раз повезло…

Через год в Новой Тарье появился на свет и я. В то время родители уже не жили в палатке: им дали отдельные две комнатки в уютном 4-квартирном деревянном домике с роскошным видом на Тарьинскую бухту. В 1940 году мы переселились в село Вилюй – километрах в 15–20 к югу от Новой Тарьи. Кстати, в этой же квартирке мы снова поселились и зимой 1947 года, когда переехали обратно из Вилюя в Тарью. И тогда я, уже основательно повзрослевший, впервые увидел на идеальном летнем зеркале просторной бухты, окружённой высокими сопками, подводные лодки Камчатской флотилии.

Но это уже другая история…

Письмо второе

Прибой океана

1

…Где-то далеко над океаном родился ветер.

Там, высоко, в самой палево-сиреневой бездонной глыби, где истаивало слепящим жаром полуденное светило, будто неоткуда возник лёгкий весёлый вихрь. Первое, что он обнаружил окрест себя, было необъятное, по всему окоёму изумрудное и вяло дышащее зыбкое существо. Как озорной мальчуган, обрадовавшийся нежданной свободе, вихрь пронёсся над сонными волнами, шаловливо щекоча их пологие бока освежающими струями воздушных потоков. Однако мерцающий солнечными бликами глянец зелёных валов лишь покрылся мелкой рябью, будто зябкие мурашки пробежали по обнажённому телу безмятежно спящего великана. Ветер-юнец, озадаченный такой равнодушной реакцией окружающего мира на явление его персоны свету, на какой-то миг даже чуть было не задохнулся от глубокой обиды. Но тут же он снова и гораздо сильнее надул щёки, и по волнам побежали уже десятки тугих вихрей, взбивая белую пену и срывая с неё солёные брызги.

И всё же и на этот раз дремлющее чудище как будто совсем не заметило дерзких шалостей задиристого юнца, и длинные, от горизонта до горизонта, по-прежнему вялые зелёные волны продолжали всё так же медленно вздыматься и бесшумно опадать как могучая грудь мерно дышащего во сне океана. Древнему великану, пребывающему в безмятежном покое, было уютно и благостно под жаркими ласками небесного светила и, видно, всё ещё грезились ему никому не ведомые причудливые сновидения, навеянные в глубинах памяти образами былого, быть может, берущего начало от самых истоков мироздания. Да вот только по пологим бокам валов поплыли уже белёсые кружева пенных разводов, предвещая неизбежное пробуждение океана.

Новорождённый ветер, набирающий силу, первым почувствовал эту зыбкую грань, и ещё больше взыграло самолюбие незадачливого юнца. Напрягшись из всех своих не растраченных ещё сил, раскрутился он в настоящий ураганный ветер, охватив тугой спиралью смерча всё видимое пространство над волнами. Просыпающийся великан пошевелил недовольно плечами, и волны сразу стали выше и круче, и цвет их изменился до холодного, стального.

А ветер всё не унимался. Его забирало всё больше сладкое ощущение собственного всемогущества над открывшимся ему миром и понесло дальше к беспределу торжества над ним. Он согнал в одно место стаи тёмных туч и закрыл ими солнце и всё небо.

– Кто сильнее меня? – вскричал ветер, сорвавшись на свистящий дискант, и разметал над обострившимися гребнями волн седые шлейфы вскипевшей пены.

– Мальчишка, – проворчал пробудившийся окончательно океан. И по-старчески сварливо добавил: – Не ты первый, и уж не ты последний…

И поднял волны до самых туч.

Три дня и три ночи свирепо рвал тучи и волны ураганный ветер, а старик-океан будто смеялся над его тщетными потугами, вздымая всё выше и выше длинные пенные валы. И когда водяные горы наконец-то достигли самого неба, смешавшись с растерзанными в клочья тучами, ветер понял, что ему не одолеть разбуженного великана, который под его увеличивающимся натиском становился только сильнее. Тогда он в бессильной ярости собрал ошмётки растрёпанных туч в одно всклокоченное стадо и погнал его вслед за уходящим на запад солнцем к далёким скалистым берегам. А волны азартно ринулись вдогон за убегающим с поля сражения ветром и с пушечным грохотом обрушились на острые скалы и песчаные пляжи веками намытых ими же кос, салютуя очередной победе Великого океана. И как привычную данность они воспринимали тот очевидный факт, что в этот самый бурный момент их победного ликования в порт назначения входил очередной корабль, преодолевший разбушевавшуюся стихию…

Тихий и Великий – два имени одного и того же океана.

Когда кто-нибудь из знакомых спрашивает меня, где я родился, всегда отвечаю коротко: в Питере. Не уточняя, правда, в каком именно из двух имеющихся на российской земле городов, носящих такое значимое для обоих полуофициальное имя. Да это, думаю, и не так уж и важно. Я, например, уж точно знаю, что мой родной Питер расположен совсем не на берегу сонной Невы, а на противоположном краешке земли русской, где в её ребристых скалах и на нередких песчаных пляжах неустанно, днём и ночью, разбивает свои крутые валы привычно не тихий, но, как ни странно, всё-таки Тихий океан. Так уж случилось, что этот великий лукавый обманщик в давние времена сподобился встретить ласковым пассатом истрёпанные штормами в свирепых широтах у самых южных берегов американского материка каравеллы Магеллана. Представляю, как отважный Фернан, немало повидавший на своём веку разных морей, стоял тогда на выбеленной штормовыми волнами палубе своей «Виктории» в прохладной тени заплатанных полногрудых парусов и с умилением смотрел на медленные длинные изумрудные океанские валы, над которыми беспрерывно вспархивали серебристые стайки летучих рыб. И, наверное, именно в тот благостный момент он с искренним восхищением невольно произнёс те знаменитые вещие слова, которые услышали все его спутники, как и он сам, изрядно изнурённые недавними бурями в южной Атлантике:

– Тихий, какой же он всё-таки тихий этот огромный океан!

И дело было сделано: слово, произнесённое в минуты блаженной неги, вскоре тут же материализовалось практически на всех морских картах. Правда, последовавшие за Фернаном Магелланом другие мореходы не раз могли убедиться, насколько ошибался тогда этот знаменитый морской первопроходец. Многие из них, однажды относительно благополучно пережив такой вот настоящий многодневный тихоокеанский шторм, когда жуткая круговерть совершенно дикого в своём беспределе тайфуна замешивает в единое месиво и рваные тучи низкого неба, и кипящие седые валы с растрёпанными хвостами пены, – вот эти просмолённые морские волки только головами покачивали, недоумевая, как же мог так опрометчиво заблуждаться их великий предшественник. С глубоким уважением снимая просоленную шляпу перед этой неукротимой стихией, только что великодушно выпустившей их из такого жуткого и, как казалось ещё недавно, совершенно беспросветного плена, наверняка, раскурив кое-как свои отсыревшие во время шторма трубки, они говорили друг другу обескураженно:

– Нет, как минимум, надо быть большим шутником, чтобы назвать этот океан Тихим. Не Тихий он, а Великий…

Так родилось второе имя этого океана, поистине великого, могучего и бескрайнего. С тех давних пор эти два имени так и живут рядом: одно – на штурманских и географических картах, другое – в памяти людей, хоть однажды побывавших в его исполинских объятиях.

…Этот образ вечного противоборства двух стихий и истинного победителя в их непримиримом соперничестве – человека родился, наверное, у меня в те далёкие и незабываемые дни, когда в ноябре 1948 года мы вышли на грузопассажирском пароходе «Чукотка» из Петропавловска-Камчатского курсом на Владивосток и на океанской стороне Курильской гряды нас захватил осенний 12-бальный шторм. Пять или шесть дней нас трепал океан, мама с пятилетним моим братишкой все эти дни находились беспрерывно в твиндеке пароходного трюма, где в те времена провозили пассажиров, а мы с отцом вдвоём поднимались на палубу. С жутью и восторгом смотрел я на эти огромные седые горы волн, на которые взбирался наш прочный стальной пароход, а потом обрушивался с их гребней в глубокий провал, зарываясь носом в очередную гору волн. Фонтаны холодной солёной воды захлёстывали палубу, и, казалось, пароход больше не вынырнет из разъярившейся пучины. Но он снова упорно поднимался на новую водяную гору, чтобы потом опять сорваться в глубокий провал. И что самое удивительное, мне ничуть не было страшно. Наверное, потому, что рядом находился отец, с которым всегда было надёжно и спокойно. А ещё, пожалуй, потому, что детство моё прошло на берегу этого самого океана, и его волны, пусть и не такие крутые, как в этот раз, а умиротворённые летние, качали меня уже не единожды прежде.

Мама тяжело переносила штормовую качку и почти ничего не ела. И у меня вначале тоже не было совсем аппетита. В первый день меня даже основательно вывернуло наизнанку, отдавая завтрак рыбам. Меня это очень огорчило, поскольку я уже давно считал себя настоящим мореходом, потому что каждое лето проводил с отцом на острове Старичков, где был колхозный ставной невод. Отец, заметив мой конфуз, только улыбнулся и подбодрил:

– Правильно, лишнее – рыбам!

А потом, заметив, что я уже несколько пришёл в себя и мне, похоже, уже нечего больше «отдавать рыбам», он неожиданно предложил:

– Пошли-ка в буфет, маме с Борькой что-нибудь поесть принесём.

Я уныло поплёлся за ним. Тошнота не проходила, хотя казалось, что желудок уже давно и окончательно вывернут наизнанку и выкручен какой-то неведомой силой. В пароходном буфете почти никого из пассажиров не было. Отец чуть ли не силком заставил меня съесть кусок горячей отварной солонины, сам же, выпив стопку не разведённого спирта (другой бодрящий напиток, за неимением ничего лучшего, в то время рыбаки на Камчатке ещё не употребляли), плотно поел. Палуба по-прежнему уходила из-под ног или вздыбливалась вверх, но тошнота вдруг пропала совсем. И вскоре я вообще о ней не вспоминал больше. Мне тогда было полных тринадцать лет.

Несколько дней нас несло мимо Курильских островов, а потом и мимо японского острова Хоккайдо. И только благополучно нырнув в Сангарский пролив, «Чукотка» вышла, наконец, в спокойное в то время Японское море. Кстати, тот наш рейс на этом трофейном немецком пароходе, построенном на верфи «Бремен вулкан» и пощажённом Второй мировой войной, оказался предпоследним в его биографии. Уже в следующем рейсе он попал во льды и получил пробоину в корпусе. Об этом я узнал буквально через две-три недели, когда уже в Лесозаводске Приморского края настроил наш ламповый радиоприёмник, привезённый с Камчатки. Больше я никогда ничего не слышал об этом пароходе.

Ну а образ, видимо, рождённый именно в те штормовые дни, остался в памяти навсегда. Дважды я использовал его в своей журналистской практике. Первый раз в виде маленькой новеллы, напечатанной во Владивостоке, в газете «Тихоокеанский комсомолец» в 1961 году, а второй раз – в очерке об одном из капитанов рыбацкого сейнера, моём хорошем друге Жене Лашкевиче, напечатанном в 1973 году в районной газете «Приморец», выходящей в посёлке Славянка Приморского края, – в ней я был тогда редактором. Ну а сейчас, 20 июня 2012 года, я его использую, видимо, уже последний раз, начиная с него вторую главу моего повествования.

И ещё считаю нужным откровенно признаться: всю свою некороткую уже жизнь я, пусть и далеко в глубине души, гордился тем, что мне повезло родиться именно на берегу ВЕЛИКОГО ТИХОГО ОКЕАНА. Там прошло моё, наверное, самое счастливое детство в окружении любящих меня безмерно добрых и заботливых родителей, там я полной грудью дышал всегда прохладным и удивительно чистым океанским воздухом, чуть-чуть солоноватым и с тонким, чуть терпким йодистым запахом. Мы, пацаны той поры, могли часами бродить по утрамбованным нестихающим прибоем песчаным пляжам, когда пенные языки разбившихся волн, убегая обратно в океанское чрево, стремительно вымывают из-под подошв босых ног мириады приятно щекочущих кожу песчинок. Потом подолгу грелись на чистейшем горячем песке за прибойной пляжной полосой, промытом чуть ли не до стерильной чистоты в осенне-зимнюю пору буйными штормами, и обменивались найденными раковинами, наверное, самыми красивыми и удивительными по форме, каких нет больше нигде в мире. А в это время просвечиваемые солнцем изумрудные волны всё так же вскипали белопенными гребнями и друг за другом обрушивались с пушечным грохотом на берег недалеко от наших ног. И мы даже не замечали, что прямо-таки купаемся в животворящей энергии этого родного нам океана, которой всё вокруг было просто насыщенно и пропитано. Как не замечали подступившую к океанскому прибою толчею высоких сопок в зелёном летнем убранстве, увенчанных белоснежными вершинами вулканов. И, конечно же, даже не догадывались тогда, что не менее могучая энергия этой удивительной нашей малой родины тоже обволакивает нас своими живительными волнами, не соперничая, а сливаясь воедино с энергией океана и тем самым только усиливая её ещё больше. Не замечали мы этого всего лишь потому, что всё это было для нас привычной данностью, как солнце, как воздух, как небо над головой.

Такой это удивительный край, извечно окутанный вселенской энергией двух миротворящих стихий – земли и океана. И не любить его просто невозможно, если только не быть неблагодарным сыном, не помнящим родства своего.

И особенно грустно становится оттого, что сейчас, когда набирает обороты второе десятилетие XXI века, на этих бесконечных океанских пляжах восточного камчатского берега давно уже не слышно звонких детских голосов. Практически полностью исчезли в этих прежде обжитых суровых местах ранее многочисленные маленькие рыбацкие посёлки – уничтожили их без следа неумолимый технический прогресс и сопутствующая ему урбанизация. Печально, конечно, но неоспоримый этот факт заставляет думать, что все эти люди, ранее жившие на опустевшем сейчас океанском берегу, собрались теперь всего лишь в единственном камчатском городе, имя которому – Петропавловск…

2

В самом северо-западном углу океанской акватории длинные волны, зеленоватые в солнечную летнюю безветренную погоду, мерно набегают и на русский берег. Бессчётное множество морей у этого океана, отгороженных от него самого цепочками островов и ажурной россыпью архипелагов. Только ни в одном из них нет таких бесконечно длинных, завораживающе могучих и удивительно красивых волн, как у их великого и седого прародителя.

И именно здесь, на гористых берегах уютных бухт просторной Авачинской губы, умиротворённые волны которой вечно стерегут два белоснежных конуса вулканов, расположен мой родной город. Его рождение, пусть и косвенно, также связано с именем Петра Великого. Незадолго до смерти первый российский император, а в миру – попросту Пётр Алексеевич, направил на Камчатку экспедицию для исследования восточных берегов России. Возглавил её морской офицер Витус Беринг, знакомый царю ещё с первых дней зарождения русского флота. Он успешно справился с первоначально поставленной задачей, и по возвращении в Санкт-Петербург уже через пять лет после смерти инициатора и вдохновителя этой многотрудной и дорогостоящей, в золотых рублях и человеческих жизнях, экспедиции он предложил наследникам царя-реформатора продолжить исследование восточных рубежей и морских путей в сопредельные страны. Вторая Камчатская экспедиция русских морских офицеров и учёных-исследователей под руководством уже капитана-командора Витуса Беринга и его соратника Алексея Чирикова началась из Авачинской губы, где в тихой бухточке у небольшого поселения на берегу перезимовали построенные годом ранее в Охотске предназначенные для длительного морского похода пакетботы «Святой Пётр» и «Святой Павел». Эти два легендарных морских парусных корабля и дали имя моему городу, потому что именно они положили начало зарождению такой удобной гавани на этой восточной окраине России.

Русский, подчёркиваю, непосредственно океанский берег протянулся от японского острова Хоккайдо по скалистой дуге Курильских островов и далее по восточному берегу Камчатки до мыса Шипунского, что почти на середине этого большого полуострова. Как раз в некотором удалении от него окунаются в океанские волны с северной стороны наши Командорские острова, будто попытавшиеся еще в древнейшие времена отгородить от океана суровое Берингово море. А дальше на восток за ними, отсечённые последним 180-м меридианом, по которому пролегает линия перемены дат (если на ней встать лицом к северу, то с левой руки будет уже сегодня, а с правой – ещё вчера), протянулись Алеутские острова, с которых когда-то начиналась Русская Америка.

К слову сказать, в самом начале XX века этот непосредственно русский океанский берег был искусственно урезан по протяжённости почти на две трети: в 1905 году русская армия потерпела поражение в Порт-Артуре и на полях и сопках Маньчжурии в боях с вероломно напавшей на неё японской военщиной. И так уж сложилось в мире, что победители всегда диктуют побеждённой стороне свою непреклонную волю. В тот раз также не случилось исключения из этого бытовавшего с древних времён международного правила. И императору России, Николаю II, пришлось уступить Японии до лучших времён не только южную часть острова Сахалин, но и отложить надежду на возвращение Курильских островов, которыми Япония продолжала владеть только де-факто: Портсмутский договор 1905 года приложением № 10 отменял действия Симодского трактата о торговле и границах 1855 г., «обменного» договора 1875 г. и трактата о торговле и мореплавании 1895 г., что вообще лишало японское правительство юридического права владеть Курильскими островами. Как известно эти самые «лучшие времена» наступили ровно через сорок лет, когда в августе-сентябре 1945 года Красная Армия страны Советов поставила последнюю большую точку во Второй мировой войне: практически всего в течение одной недели она наголову разбила лучшую и самую большую группировку японской армии, оккупировавшую Маньчжурию и Внутреннюю Монголию в Китае, и освободила полностью и теперь уже, надеюсь, на все последующие времена русский Южный Сахалин и так же русские Курильские острова.

И всё-таки, как говорится, из песни слов не выкинешь: сорок долгих лет после Портсмутского договора 1905 года Япония всё ещё продолжала, вопреки международному праву, безраздельно владеть исконно русскими со времён XVII века Курильскими островами. Мало того, она ещё с царских времён, на правах победителя в той первой войне, арендовала на выгодных условиях у России, а потом и у СССР, сотни рыбных и крабовых промысловых участков на побережьях и Северного Сахалина, и всего Охотского моря, и всей Камчатки – от мыса Лопатка и до Чукотки, где японцы занимались ещё и китобойным промыслом.

Одно было только оправдательное утешение: страна, уставшая от войн, революций и последовавших за ними глобальных социальных потрясений, получала хоть какой-то, пусть и мизерный, доход с этих удалённых, малонаселённых и богатейших своих дальневосточных земель. Честно говоря, была и другая польза от присутствия иностранных рабочих на наших берегах – польза, о которой они сами даже и не подозревали. Хочешь не хочешь, а этим природным рыбакам и умелым обработчикам морской рыбы и крабов, ловким курибанам, лихо справлявшимися с неуклюжими тяжёлыми кунгасами и мотоботами-кавасаки в неспокойных прибрежных водах, приходилось, пусть и невольно, помимо, может быть, их собственного желания, а просто чисто автоматически, передавать свой опыт русским рыбакам, работавшим на камчатских рыбных промыслах рядом с японцами. А их количество с конца двадцатых годов XX столетия, когда начала ускоренно развиваться на этих берегах и наша собственная рыбная промышленность, становилось год от года всё больше и больше. Главным образом из центральных областей той советской России ежегодно приезжали по вербовке на промысловый сезон или на несколько договорных лет (как правило, от трёх до пяти) тысячи мужчин и женщин, преимущественно никогда не видевших ранее ничего даже приблизительно похожего на море. Причём многие из них приезжали семьями, с детьми и оставались здесь на постоянное жительство. И, к чести сказать, в большинстве своём и в достаточно короткие сроки они тоже становились и умелыми рыбаками, и виртуозными раздельщиками рыбы, и лихими курибанами, этакими береговыми боцманами, ловко швартующими к деревянным пирсам тяжело нагруженные свежей рыбой кунгасы или быстро, без лишней суеты, выхватывающие эти опорожненные смолёные посудины, всё так же тяжёлые и неповоротливые, из пенной прибойной полосы по деревянным каткам на берег.

Правда, не следует считать, что этот процесс их профессионального становления был здесь пущен только на этакий умозрительный пассивный поток. Организаторы производства, естественно, создали широкую систему теоретической и практической подготовки необходимых кадров на разнообразных скоротечных и долговременных курсах, причём без отрыва от непосредственной работы. Пример же японских рыбаков, работавших рядом с нашими, служил этаким живым наглядным пособием в освоении теоретических знаний, получаемых на этих курсах, что, понятно, только способствовало ускорению профессионального становления наших кадров промысловиков. Причём в 30-е довоенные годы непосредственно в промысловых бригадах нередко практиковалась работа и дальневосточных учёных-«рыбников», что тоже, считаю, не могло не способствовать профессиональному росту наших камчатских рыбаков. В бригаде моего отца, по его рассказам, тоже работал один промысловый сезон такой известный в рыбацких кругах учёный-дальневосточник, фамилия которого – Кизеветтер. Они подружились, и из бесед с ним отец много интересного узнал и о флоре и фауне камчатских прибрежных вод, и о прогрессивных по тем временам способах промысла. А когда я ещё не умел читать, то часто любил листать отцовские книжки и рассматривать на их страницах картинки разных рыб и непонятные мне тогда ещё схемы различных систем морских неводов и прочих промысловых снастей. Постоянное общение промысловиков с учёными прервалось надолго только в военные годы.

А к сороковым годам на побережьях Камчатки количество отечественных рыбаков практически сравнялось с японскими, по-прежнему работающими на арендуемых ими промысловых участках. То же самое можно с уверенностью говорить и о количестве добытой рыбы, и о качестве её обработки. Одним словом, рыбная индустрия на самом востоке страны, совсем ещё недавно забытом и заброшенном, к 1940 году уже в полной мере состоялась. И среди тех, кто способствовал её становлению, были и мои родители. Рядом с ними прошло и моё детство, самая счастливая и незабываемая пора жизни. Даже сейчас, во втором десятилетии XXI века, как ни удивительно, моя память хорошо удерживает имена и образы многих из этих людей, которые в 30-х и военных 40-х годах XX столетия, освоив сравнительно быстро нелёгкий морской рыбацкий труд, жили здесь, работали, учились, любили друг друга и рожали детей, и, конечно же, охраняли от воинственных и завистливых соседей эти тогда очень далёкие от Москвы берега…

3

С давних пор я был убеждён, что помню себя примерно с двухлетнего возраста. Правда, должен оговориться, что в памяти моей ярко запечатлелись только два эпизода из той поры. Первый, это когда мама купала меня в ванной, завёрнутого в мягкую пелёнку, и нечаянно плеснула на грудь из ковша крутого кипятка. Как сейчас стоит перед глазами: глубокое оцинкованное корыто, в котором я сижу, притулёно на лавке к печке, и мама, напевая мне какую-то свою песенку, поливает меня из ковша тёплой водичкой. И вдруг меня пронзила острая горячая боль, и я закричал с перепугу: мама по ошибке зачерпнула из другой кастрюли, в которой был кипяток. Больше я ничего не помню из этого эпизода.

Может быть, эта картинка ожила в моём сознании лишь тогда, когда мама мне сама рассказала об этом случае позже, когда я уже в полной мере осознавал себя почти взрослым человеком: этот злополучный эпизод тоже отпечатался в её памяти, поскольку в тот самый вечер она, по её же словам, перепугалась страшно, не меньше меня самого. А у меня на груди возле солнечного сплетения почти до самой старости оставалось красноватое яйцевидное пятно. Только на восьмом десятке моих лет оно перестало угадываться чётко: был ли это след от того ожога или, как убеждала меня мама, родимое пятно от рождения, я так до сих пор и не уверен в этом. Я никак не мог вспомнить, например, другой эпизод из моей жизни, о котором любили с улыбкой напоминать мне родители: мол, в двухлетнем возрасте и в самый разгар январской или февральской камчатской пурги я через форточку вылез чуть ли не голышом прямо в наметённый за окном сугроб, поскольку летом там на грядке росла сладкая морковка, а мне вроде бы очень захотелось её в тот момент отведать. В то же время я очень хорошо помню, как такой же точно «подвиг» через несколько лет совершил мой братишка Борька, и ему тоже в ту пору было не больше двух лет. Впрочем, это неоспоримая истина: даже в таком почти пелёночном возрасте детишек нельзя ни на минуту оставлять без присмотра взрослых.

Примерно с семи-восьми лет, а, может быть, и с более раннего возраста, меня озадачивала одна и та же картинка, всплывающая в памяти не единожды и оставляющая уютное ощущение тепла солнечного света и радости открывающегося нового и ещё непонятного бытия. Видимо, это мне однажды приснилось: я не видел самого себя, но осознавал, что нахожусь в этом маленьком светлом помещении, пронизанном длинными солнечными лучами через большое и почему-то подрагивающее окно. Причём подрагивали и стены этого загадочного помещения, сделанные из желтоватых деревянных реек, покрытых каким-то блескучим янтарным глянцем. А потом вдруг в этой радостной солнечной идиллии пролились две или три мелодичные трели звонка, и видение оборвалось. Оно повторялось во сне ещё несколько раз в те ранние мои годы, пока не закрепилось в памяти окончательно и навсегда. Тогда я не мог найти объяснения этим странным видениям ни в прочитанных к тому времени ещё немногочисленных книжках, ни в кинофильмах, которые привозили в наше село всего два-три раза в год, ни на уроках в школе. А родителям я просто стеснялся рассказывать об этих своих повторяющихся время от времени сновидениях.

А ларчик, как говорится, открывался довольно просто: морозным утром в ноябре 1948 года на привокзальной площади Владивостока я впервые, как мне тогда ещё казалось, увидел трамвай и услышал его короткие трели звонков. Где и как я мог всё это видеть и запомнить, если на Камчатке, где я жил с рождения, никогда не ходили трамваи? Да и сейчас, кстати, в середине второго десятилетия их пока ещё нет, и вряд ли они там скоро появятся вообще. Ошарашенный этим событием, я рассказал тогда родителям, что ещё много лет тому назад, правда, во сне, уже ездил на таком трамвае. Папа с мамой переглянулись и, улыбаясь моему неведению, рассказали, что когда мне ещё не было и двух лет и тоже такой же осенью, они ездили со мной в отпуск в город Омск. Тогда с Камчатки на Большую землю или, как там говорили в те годы, на материк, самолёты с пассажирами ещё не летали, и надо было добираться до Владивостока пароходом (причём грузопассажирским и преимущественно в твиндеке трюма; на этих линиях чисто пассажирские пароходы, как, например, «Азия» и «Советский Союз», довоенной немецкой постройки, здесь появились только во второй половине XX века), а потом по железной дороге уже до Омска, сибирского города. А трамваи не только во Владивостоке, но и в Омске есть, и мы, как оказалось, втроём на трамвае не один раз ездили. Вот и вся разгадка: одна такая поездка, может быть, даже первая, всего-навсего, ярко впечатлила двухлетнего малыша и осталась в памяти навсегда.

А вот приближённо к пяти годам моей жизни память сохранила уже гораздо больше ярких эпизодов. И первый из них – наш переезд из Новой Тарьи, которая находилась в самой глубине акватории Авачинской губы – прямо напротив Петропавловска, в село Вилюй, расположенное к югу, за воротами этой губы, в подкове из причудливой гряды высоких сопок уже непосредственно на океанском берегу. В трёх милях от него из океанских вод поднимается там грутобокий горб острова Старичков с высоким острорёбрым кекуром с западной стороны, который местные жители называли Чаячьим камнем. По форме он напоминал огромный каменный наконечник, обломившегося с потерянного где-то древка копья и воткнутого каким-то древним воином-великаном за ненадобностью своим узким основанием в прибрежную полоску галечной косы недалеко от острова, нацелив остроконечное жало прямо в синее небо над морем. Таким я увидел его спустя несколько лет, когда впервые мой отец привёз меня ранним летом на этот остров, где работала в то время его рыбацкая бригада. С восторгом, задрав голову, я смотрел на этот гигантский каменный наконечник копья, над которым белокрылым облаком кружились плачущие чайки, и удивлялся, как же эта каменная громадина умудряется держаться на таком узком основании. Казалось, толкни его только чуток рукой, и исполин тут же рухнет в прозрачную воду, разогнав неугомонную стаю чаек над ним. Я даже прикоснулся ладонями к его шершавому боку и даванул ими, что было сил. Но замшелый кекур был незыблем.

– Напрасный труд, – рассмеялся отец. А потом предостерёг: – Ты под ноги лучше смотри!

Я тут же с опаской глянул под ноги, но ничего, кроме разноцветных галечных камней, там не увидел. А отец поднял один такой камушек, потом ещё и ещё. Снял кепку и стал их складывать в неё. Я тоже наклонился и поднял такой округлый бледно-зелёный и с чёрными пятнышками камень.

– Тут кругом чаячьи гнёзда, – развеял моё недоумение отец. – И не сразу их отличишь от настоящей гальки…

Так вот почему так плаксиво кричали над нами чайки, – вдруг осенило меня, – так вот почему этот камень-копьё называют здесь Чаячьим!

В этот день у рыбаков отцовской бригады было на ужин дополнительное блюдо – варёные чаячьи яйца. Но больше я на ту галечную косу у подножия Чаячьего камня уже не ходил…

Но всё это было потом, когда я уже стал настоящим старожилом в этом отдалённом от других жилых мест селе, когда уже знал наверняка, что южнее Вилюя и находящегося в шести километрах от него небольшого посёлка рыбообработчиков в бухте Малая Саранная, на всём восточном побережье Камчатки, до самого первого за мысом Лопатка курильского острова Сюмусю, как тогда ещё называли на японский лад этот известный с давних времён русский остров Шумшу, кроме редких военных наблюдательных постов и небольших палаточных городков промысловиков в период летней рыбацкой путины, не было других постоянных поселений. Однако вернёмся к 1940 году, когда мои родители и я собственной персоной почти пятилетнего возраста переехали на постоянное жительство в это уникальное в своём роде село Вилюй.

Ещё за несколько дней до этого памятного в нашей семейной жизни события ничего подобного даже и не предполагалось. Наступил сентябрь 1940 года, как раз закончился второй трёхлетний договорный срок работы родителей на камчатских рыбных промыслах, и они, получив на рыбокомбинате расчёт, собрались снова на материк – второй раз после первой поездки в 1937 году. Но в этом случае, по настоянию отца, окончательно и безвозвратно. Мама, по причине своего мягкого характера, только робко возражала мужу: мол, куда ехать-то? Её отец уже давно умер, а вся большая родительская семья разъехалась по всему Союзу – от кавказских гор до Дальнего Востока. И на родине, в Сибири, ни кола ни двора, да и родных и знакомых почти никого не осталось – ещё в первую поездку убедились в этом. А тут, на Камчатке, только-только жизнь наладилась: и работа, и жильё, и снабжение за пределами мечтаний, и уважение со стороны руководителей предприятия, заслуженное трудом и приобретённым опытом. Да и с людьми, с которыми приехали сюда ещё в 1934 году, уже давно сроднились крепче, чем с кровными родственниками.

И ещё её мучили какие-то смутные предчувствия чего-то очень страшного, непременно ожидающего их на материке. Конечно, оживали в памяти мамы и жуткие годы Первой мировой, когда вернулся с фронта её отец, обмороженный и травленный газом, а потом наступил настоящий апокалипсис – ещё более жуткая Гражданская война, когда русский на русского яростно пошёл в штыки. Завершилось это бедствие глобальной разрухой и хаосом в экономике и людских умах. Всё это выпало на её детство и юность, прошедших рядом с большим сибирским городом, оказавшемся на пути обезумевших противоборствующих орд и белых, и красных, забывших о национальном и семейном родстве друг друга. А следом началась, по сути, репрессивная коллективизация всех крестьян, и, как следствие этой эпохальной акции, последовал за нею ужасный Голодомор. И ударил он прежде всего по тем самым крестьянам, которых власти загнали в колхозы, отобрав у селян практически весь хлеб для нужд индустриализации всей страны. Да и призрак новой большой войны всё явственнее надвигался на страну: уже год прошёл, как заполыхала вся Европа, и всего полгода тому назад закончилась непонятная финская война, длившаяся, к счастью, лишь несколько месяцев.

И все эти аргументы свои мама, вытирая слезы, продолжала высказывать отцу, пока мы сидели на чемоданах и узлах под навесом в порту, а наш пароход, на который уже были куплены билеты, в это время на рейде принимал в свои трюмы с кунгасов бочки с солёной рыбой. Но отец привычно отшучивался:

– Всё и там устроится. Руки есть, и работа будет…

– Да как ты не понимаешь! – говорила сквозь горячие слёзы мама. – Война начнётся – тебя заберут. Кому мы с ребёнком нужны будем там, среди чужих людей? А здесь тебя хоть все знают и ценят. Друзья и знакомые всегда помогут, коль нужда настанет…

– Да не плачь ты, – мрачнея, успокаивал отец маму. – Здесь что ли спокойнее? Вон японских войск на Курилах сколько, наверное, больше чем жителей на Камчатке. Зараз нас всех схапают, если что. Недаром меня каждую осень на месяц в мангруппу призывают…

– Значит, доверяют, коль призывают, – сердито отвечала мама, промокая кончиком платка остатки слезинок на щеках. – А ты и этого не ценишь…

Ожидание посадки на пароход затягивалось, и этакая перебранка родителей не прекращалась, а только обострялась. Мама уже не плакала, отец же всё больше мрачнел.

А вот непонятное мне тогда слово «мангруппа» я снова услышал на следующий день, но уже от других людей…

4

Ближе к обеду к нам пришли двое незнакомых мне мужчин. Один из них оказался уже довольно пожилым, на нём был тяжёлый брезентовый дождевик и потёртая суконная кепка на голове с залысинами. Другой, одетый в полувоенный костюм и брюки галифе, по возрасту был схож с моим отцом. И знакомы хорошо они оказались с ним оба. Позже я узнал от родителей, кто были эти люди. Пожилым был Лазаревич Сергей Устинович – он создал в 1935 году рыболовецкий колхоз «Вилюй» и с той поры стал его председателем. Вторым был Добрычев Иван Иванович, который был в то время или работником АКО (Акционерного Камчатского общества, созданного ещё в 1927 году), или, возможно, инструктором Камчатского обкома партии, в чём я, однако, не совсем уверен.

Тема разговора, который они сразу же начали с моим отцом, оказалась совершенно неожиданной для моих родителей: они попросили отца не уезжать на материк, а переселиться в Вилюй и стать рыбаком-колхозником. Оказывается, когда минувшим летом отец работал бригадиром на ставном неводе в бухте Малая Саранная, на него положил глаз председатель колхоза «Вилюй», давно вынашивающий идею установки на океанской стороне острова Старичков большого ставного невода. Но для этого был нужен надёжный специалист на должность бригадира, какового в колхозе тогда ещё не было. Палатка, в которой жили там рыбаки, стояла недалеко от пирса на галечном берегу под отвесным скалистым боком высокой сопки, из-под которого струился родничок с прозрачной и всегда холодной водой. В непогоду, когда из-за большой волны у вилюйских скал нельзя было высадиться на шлюпке, катер с пассажирами обычно заходил в Малую Саранную и высаживал людей непосредственно на пирсе засолочного цеха здешнего филиала Авачинского рыбокомбината, в котором и работал мой отец.

Отсюда до села Вилюй было всего каких-то шесть километров по лесной тропе, но для местных жителей это было не расстояние. Однако Сергей Устинович, возвращаясь из поездок в город по разным своим председательским делам, непременно заглядывал в палатку к рыбакам, вроде бы просто так, а на самом деле, чтобы получше приглядеться к понравившемуся ему 35-летнему толковому бригадиру рыбаков. Видно, он и в других местах наводил о нём справки, в том числе и у Добрычева, с которым отец работал ещё в 1934 году на острове Карагинский.

Всё это, без обиняков, и выложил Сергей Устинович отцу напрямую. А Добрычев, со своей стороны, вдруг напомнил о практически ежегодном призыве отца на кратковременные сборы в мангруппе. И добавил: мол, село находится прямо на океанской береговой черте, а это уже граница с довольно воинственным нашим соседом – Японией. И надо быть там всегда начеку. В колхозе же народ сборный, есть люди и случайные, можно сказать, даже не совсем надёжные. А само ядро коллектива, на людей которого можно положиться во всех отношениях, если, не дай Бог, что случится, как на Хасане или Халкин-Голе, совсем малочисленное.

– Вот ты, Фёдор Корнеевич, и мог бы заметно укрепить это ядро личным присутствием, – подвёл черту Иван Иванович. – Да и к окружению присмотрелся бы повнимательнее: снизу ведь виднее, кто есть кто, да и в совместных делах люди проявляются быстрее. Я тебя знаю уже не первый год, видел не раз, как ты умеешь сколачивать из незнакомых людей надёжную бригаду. Ну, а на материк можно съездить и следующей осенью…

– Ну, ты прямо в большевики меня записал, – усмехнулся отец. – А я ведь беспартийный…

Они с Добрычевым давно уже были на «ты» – ещё с острова Карагинского, а потом ещё пару раз были вместе на осенних сборах мангруппы.

– Вопрос этот решаемый, – уверенно обнадёжил Иван Иванович. – Всё в твоих руках. Тем более, что ты и сам, что ни на есть, из самой трудовой части здешнего населения – рыбак, истинный представитель рабочего класса, опоры партии. И я тебе с чистой совестью дал бы рекомендацию. Кстати, сейчас там пока всего лишь два коммуниста на всё село, а для полноценной первичной парторганизации этого явно недостаточно. Так что думай…

Уже мне взрослому отец признавался, что тогда у него просто на языке вертелся язвительный ответ на этот счёт о том, что он уже побывал членом партии – десять лет тому назад. Однако, как сказал он, уже наученный прежним горьким опытом, тут же прикусил язык: кто знает, как отнесутся эти вроде бы хорошо знакомые ему люди к таким его откровениям? Всегда так было: несдержанный язык – опасней пистолета…

Кстати, только через много лет, став уже достаточно взрослым человеком, я смог и сам уже в полной мере осмыслить эту старую истину. А также разгадать и смысл непонятного мне в ту пора слова «мангруппа». Оказалось, что так называлась маневренная группа, имевшаяся при каждом советском погранотряде с двадцатых годов прошлого столетия и формировавшаяся по необходимости из специально подготовленных резервистов, проживающих преимущественно среди местного населения приграничной территории. В семейном архиве была одна небольшая фотография моего отца в боевой форме члена такой пограничной мангруппы, заметно отличающейся от армейской формы той поры. На нём была мягкая широкая фуражка с обшитым материей козырьком и гимнастёрка, обтягивающая широкую грудь, перекрещенную двумя кожаными портупеями. Попутно прояснилась для меня и другая разгадка моей детской поры. Все годы, когда мы жили в Вилюе, у отца, кроме хорошего дробовика 16-го калибра, были ещё и два винчестера: 7-зарядный и 16-зарядный. И хороший запас патронов к ним. Конечно, отец очень любил оружие, оно сопровождало его с детства. Но в годы войны и практически в пограничной полосе лишь немногие люди имели право обладать таким многозарядным и скорострельным нарезным оружием. Даже охотники-промысловики, проживавшие в нашем селе (а их было совсем немного), имели на вооружении или старые однозарядные берданы, или переделанные из кавалерийских карабинов охотничьи пятизарядные винтовки. Отец занимался только любительской охотой, ходил и на медведя иногда, добывал для пропитания семьи и нерпу, и сивуча. Но такого оружия, которое было у него, я больше ни у кого в селе не видел. И это, наверное, тоже было совсем не случайно…

Но вернёмся к тому памятному разговору на портовом причале. Отец позже говорил, что его очень заинтересовало предложение о сооружении большого ставного невода на океанской стороне острова Старичков. Но в кармане уже были билеты на последний, может быть, в эти погожие осенние дни пароход, а всё имущество, кроме самого необходимого и упакованного в узлы и чемоданы, было распродано. Даже крыши своей над головой уже не было: в Новой Тарье, в нашей бывшей квартире, теперь жили другие люди.

Однако тут снова заговорил Сергей Устинович.

– Эти проблемы мы попробуем сейчас же решить, – сказал он и призывно махнул рукой стоящему в стороне пожилому мужчине.

К маминой радости и, действительно, всё тут же уладилось: всё предусмотрел хитрец председатель. Оказалось, что у этого пожилого колхозника из села Вилюй серьёзно заболела жена, и врачи предписали ей сменить климат. Но билетов на пароход уже не было, и никто не знал, когда будет следующий. А уехать надо было срочно. И этот бедолага готов был уступить за билеты и небольшую доплату со стороны моего отца собственную избу в селе, причём со всем хозяйством и огородными припасами на зиму. Не глядя, уладили эту сделку и на этом ударили по рукам. А отец, как он рассказывал мне уже взрослому об этом знаменательном для нашей семьи разговоре на причальной стенке Петропавловского порта, тогда даже вздохнул с облегчением, увидев, как повеселела сразу моя мама. Её, выросшую в большой крестьянской семье, особенно обрадовало в этой нежданной сделке обретение собственного жилья и привычного с детских лет деревенского домашнего хозяйства, которого она уже много лет, по сути, с самого замужества, была лишена. А тут сразу и своя крыша над головой, и дойная корова с запасом сена на зиму, и прочая мелкая живность. Чего ещё нужно, казалось бы, для полного счастья истосковавшейся по привычному от рождения крестьянскому быту молодой ещё женщине?

Вот так эти два человека, Лазаревич и Добрычев, изменили нашу судьбу, отсрочив почти на десять долгих лет наш переезд на материк. Много разных событий случилось за эти годы. Так, в 1941 году, если я не ошибаюсь, на посту председателя колхоза «Вилюй» Сергея Устиновича Лазаревича сменил Иван Иванович Добрычев. В самый разгар Великой Отечественной войны, в 1943 году, снова был принят в партию мой отец. А в 1946 году, когда уволился Добрычев и уехал со своей семьёй в киргизский город Фрунзе (ныне Бишкек), должность председателя колхоза почти год исполнял и мой отец.

И в самом деле, неисповедимы пути Господни…

5

А в тот памятный день события разворачивались своим чередом. Сергей Устинович, видно, не привык откладывать задуманное в долгий ящик, потому что сразу же нашёл транспорт, способный доставить нас к новому месту жительства. Им оказался широкогрудый деревянный катерок со смолёными бортами и с окрашенной какой-то жёлто-коричневой краской несоразмерно огромной рубкой рулевого. К слову, за все последующие годы моей жизни в Вилюе, в который летом можно было добраться только каким-либо попутным катером или рыбацким кавасаки, я больше не встречал этой, наверное, достаточно допотопной водоплавающей посудины. Но, как бы там ни было, погода стояла хорошая, и этот убогий катерок довольно благополучно доковылял к вечеру до Малой Саранной, оставил нас с вещами на широком деревянном пирсе и пошлёпал обратно в город.

Северо-западная дуга береговой полосы бухты представляла из себя этакий крутопадающий к урезу воды каменистый вал из крупного, обточенного волнами галечника, без какого-либо намёка на присутствие здесь даже мизерного песчаного пляжа. С обратной стороны этой узкой каменистой полосы, чуть ли не переливаясь через её верхнюю кромку, в огромной чаше среди высоких сопок лежало глубокое пресноводное озеро. Его тёмная зеркальная гладь, наверное, чуть ли не на десять метров была выше уровня бухты: отсюда всё лето насосом качали чистейшую воду для нужд рыбообработчиков, работающих под крышей длинного засолочного цеха, расположенного тут же на берегу бухты, рядом с деревянным пирсом.

Сам же посёлок «аборигенов», если можно так назвать относительно постоянных местных жителей, находился довольно высоко над уровнем моря – на склоне сопки, южная часть которой резко обрывалась отвесной каменной стеной к береговой полосе бухты. В посёлке было всего несколько деревянных домиков и длинный барак, в одной части которого летом жили семейные сезонные рабочие (для одиноких сезонников на лето устанавливались обычно две-три многоместные палатки). В другой части барака размещался небольшой магазинчик и столовая для рабочих. Действовали эти общественные заведения только летом. Кстати, когда сюда приезжала кинопередвижка, будь то летом или зимой, столовая временно превращалась на пару вечеров в кинозал, где зрители рассаживались на длинные деревянные скамьи или на собственные табуретки, принесённые с собой из дому. В дальнем конце столовой к тому же было устроено небольшое, вроде клубной эстрады, возвышение, предусмотренное для проведения собраний и концертов местных или приезжих коллективов так называемой в ту пору художественной самодеятельности. Говорю так подробно, потому и сам через несколько лет смотрел здесь не раз кинофильмы, в том числе и удивительно классно сделанный по тем временам «Пятнадцатилетний капитан», ставший любимым в моём детстве. (Совсем недавно, в январе 2013 года, я нашёл этот фильм с помощью «всемирной паутины» – ИНТЕРНЕТ и снова с огромным волнением и удовольствием пересмотрел его.) А в середине сороковых годов, когда я вместе с мамой уже был членом сельского драматического кружка, мы разыгрывали на этой маленькой сцене несколько одноактных пьес на героико-патриотические темы. Случилось это, как сейчас помню, в январе 1945 года, во время зимних школьных каникул: победно заканчивалась многолетняя (а для меня, девятилетнего ещё в ту пору, практически длившаяся почти всю мою сознательную жизнь) Великая Отечественная война, и эмоциональный настрой всего населения был фактически безгранично высок.

Но вернёмся в начало сентября 1940 года, когда вся наша небольшая семья в полном составе из трёх человек впервые ступила на северный берег бухты Малая Саранная, что в шести километрах от тогдашнего села Вилюй, в котором нам предстояло жить долгих восемь лет. Был вечер, и родители, чтобы не оставлять на пирсе упакованные в ящики и чемоданы вещи без присмотра, не стали искать ночлега в удалённых от берега домиках посёлка. Недалеко от пирса, на галечном берегу у подножья высокой каменной стены, лежал расстеленный для просушки средней величины ставной невод. Дель объёмной ловушки и длинного центрального крыла уже просохла под нежарким сентябрьским солнцем, высохла и стала ломкой тина, набившаяся в ячеи дели, и всё это ставшее бесформенным рыбацкое сооружение терпко пахло йодом и какими-то другими особо острыми ароматами моря. Место это было хорошо знакомо отцу: летом его бригада здесь ловила лосося именно этим ставным неводом. Тут же у скалы, где бил небольшой родничок, тогда стояла палатка, в которой и жили рыбаки. Но сейчас палатки уже не было, и отец соорудил нечто похожее на шалаш из просохшей ловушки, из неё же устроил ложе наподобие толстой, но очень колкой, перины. И вот на этой жёсткой постели и практически под открытым сентябрьским небом я провёл ту запомнившуюся мне ночь в шести километрах от нового места моего жительства. Не знаю, как было моим родителям, но мне, уютно устроившемуся, как в гнёздышке, между ними, было достаточно тепло, и я уснул, как говорится, без задних ног после первого в моей жизни такого длинного путешествия.

Председатель колхоза Лазаревич, приехавший накануне из города на катере вместе с нами, ещё вечером ушёл в Вилюй пешком, пообещав прислать за нами подводу с утра. Но подвода в одну гнедую лошадку прибыла только в полдень, управлял ею средних лет не знакомый родителям мужичок. Вещи были скоро погружены на телегу и хорошо увязаны прочным канатом. Отец решил отправиться с нами в Вилюй налегке пешком, взяв с собой только документы и деньги, поэтому он подробно расспросил возчика о дороге. Тот подробно рассказал о ней, предупредив, что сама дорога у Персатинского ключа, единственного на этом пути, свернёт налево в обход крутой сопки и по заболоченной тундре приведёт в село. Но пешком по той дороге идти практически невозможно из-за сплошной хляби, поэтому для пешеходов единственный сухой путь – это узкая извилистая тропинка от ключа через сплошной лес к седловинке между двух сопок, за которой и откроется само село: путь короткий, но на телеге по той тропе не проехать. А дальше, мол, язык до Киева доведёт. После таких подробных разъяснений возчик взялся за вожжи, и наши вещи уехали, а мы отправились пешком за ними вслед.

Правда, как потом рассказывали родители, они вначале хотели отправить меня на телеге на пару с возчиком, но я наотрез отказался ехать с незнакомым дяденькой и даже расплакался, чего я совсем уже и не помню. Закончилось это тем, что отец на полном серьёзе провозгласил:

– Раз ты уже большой, то, конечно, пойдём пешком…

И слёзы у меня вмиг просохли, потому что он, произнеся такую важную для меня, наверное, в тот момент фразу, тут же приладил мне через плечо свой бинокль в кожаном футляре с блестящей металлической защёлкой на крышке. Потом отец и мама не раз с улыбкой вспоминали этот исторический акт посвящения меня в взрослую жизнь, непременно упоминая, с каким уморительно серьёзным видом я воспринял это эпохальное для меня событие. А рассказываю я сейчас об этом так подробно по той лишь причине, что на этой первой в моей жизни такой длинной дороге произошёл один небольшой случай, который мне с тех малых лет постоянно напоминал: в этом мире надо быть всегда готовым защитить себя в любых неожиданных и, может быть, даже смертельно опасных ситуациях. Делать же это надо только быстро, но предельно спокойно, без паники, используя любые подручные средства и конкретные в такие моменты положения. Такой наглядный урок впервые преподал мне тогда мой отец, причём, я в этом особенно уверен по прошествии лет, даже не осознавая, что именно меня он хотел в тот момент чему-то полезному научить: просто интуитивно он сделал именно то, что надо было сделать в той конкретной ситуации. А я вот нечаянно увидел и запомнил – в раннем детстве глаза особенно памятливы.

Шестикилометровое гористое пространство между Малой Саранной и Вилюем в ту пору было покрыто густым лесом белой и каменной берёзы, с подлеском преимущественно из стелющейся красной рябины. Только в сырых низменных местах вкрапливались труднопроходимые купины ольховников и ивняков, а сумеречные распадки, где ещё почти до июня лежал плотный крупнозернистый снег, сплошняком устилали толстые, выше человеческого роста, колкие ковры кедрового сланника – настоящее медвежье царство, как думали тогда все местные пацаны и я потом вместе с ними. Дорога от Малой Саранной шла по высокому берегу пресноводного озера, пересекала пологий водораздел между этим озером и речкой-лиманом Малый Вилюй, мимо старого не то поселения, не то кладбища, заросшего сочной крапивой и кипреем, и сворачивала в сплошной берёзовый лес по подножию сопок, оставляя слева травянистую речную пойму, которую здесь называли тундрой. Осенний день короток, да и шли мы довольно не ходко по причине моего малого возраста: когда я уставал семенить за родителями на ещё не крепких ножках, отец усаживал меня на свои широкие плечи, и мы, не спеша, продолжали свой путь. И к Персатинскому ключу, таким образом, мы подошли уже к самым сумеркам. Собственно, это я только позже узнал, как именно называется этот единственный на той дороге неширокий лесной ручей, когда, взрослея год от года, много раз уже переходил его по упавшей с берега на берег старой ольхе по пути к ягодникам Малой Саранной и к излюбленному месту купания для местной детворы в тамошнем пресноводном озере. Но с той первой встречи мне как-то сразу и на всю жизнь запал в душу убаюкивающий лепет его прозрачных струй над россыпью разноцветных камешков, устилавших неглубокое дно.

Само собой, мы присели отдохнуть у ручья, хотя солнце уже упало за высокие и сразу потемневшие сопки справа, и густые вечерние тени сползли с их склонов в долину. Видимо, это было просто необходимо: идти от ручья к посёлку оставалось совсем немного, но тропа, нырнувшая в дремучие заросли кряжистой каменной берёзы, шла почти сразу на подъём и наискосок по крутому склону сопки, и прямиком к небольшой седловинке, за которой и лежал сам Вилюй. Разумеется, тогда я всего этого ещё не знал, но притомившиеся родители, и особенно мама, наверняка нуждались хотя бы в небольшом передыхе перед последним рывком к жилому месту. Посидели мы совсем немного на брёвнышке у ручья, попили студёной водицы, а потом отец снова водрузил меня на плечи и шагнул на чёрную тропу, густо оплетённую узловатыми корневищами каменной берёзы, мощные стволы которой обступили нас со всех сторон. Сумерки, казалось, сгустились ещё больше, а, может быть, это просто кроны деревьев с обеих сторон тропы сплелись над нашими головами, закрыв от наших глаз быстро вечереющее небо. Тут-то и случилось то самое небольшое происшествие, к которому я и веду этот рассказ и которое я полностью осознал лишь много лет спустя, да и то после пересказа моего отца. А в тот конкретный момент я, по-видимому, так ничего и не понял, как и не понял всех действий отца.

Лёгкий свист прозвучал в стороне от тропы, и там же послышался шелест опавших листьев. Отец остановился и опустил меня на тропу. А потом, этак спокойно, но всё же достаточно громко, сказал:

– Ну-ка, сынок, отдай мне винчестер, а то устал, наверное…

Конечно, у меня не было никакого охотничьего карабина, похожего хотя бы отдалённо на лёгкий и компактный американский винчестер, только на шее болталась коробка с отцовским биноклем. И он снял футляр с биноклем с меня, а потом ещё зачем-то дважды и довольно звучно щёлкнул металлической застёжкой на нём. Немного погодя свист повторился, потом послышался удаляющийся осторожный шелест листьев, который вскоре совсем стих.

Секрет этого, казалось бы, незначительного происшествия раскрылся лишь тогда, когда мы уже прожили в Вилюе почти год с небольшим. Но об этом я расскажу попозже.

А мы в тот вечер спокойно-настороженно продолжили свой путь. Вскоре мы поднялись на покрытую мелким кустарником ложбинку между двух сопок, и тёмный лес со всеми своими непонятными тайнами остался позади. А перед нами в глубокой чаше с щербатыми краями из высоких сопок уже лежало само рыбацкое село Вилюй, и над хаотично разбросанными его домиками кое-где курились белёсые дымки над печными трубами. Только слева, на востоке, край этой огромной чаши был выбит до самого донышка, и в этом широком проломе раздольно разлилась в закатных лучах солнца бескрайняя голубизна моря-океана.

Здесь наша семья прожила долгих семь лет, и ещё много разных и значимых для впечатлительного мальчишки событий запечатлелось в его детской памяти…

6

Рыбацкий колхоз «Вилюй» был основан здесь, если верить официальной справке, в 1935 году. Мой ровесник просуществовал совсем недолго – всего четырнадцать лет: как я уже говорил выше, в ноябре 1954 года его накрыла гигантская волна цунами. И после этой ужасной катастрофы камчатские власти решили, что дальнейшее существование этого поселения совершенно бесперспективно ввиду его удалённости и труднодоступности. И в самом деле, летом сюда можно было добраться из города только на катере, причём высаживаться на берег приходилось на утлой шлюпке с рейда, отрезанного от береговой полосы грядой горбатых рифов, вечно обрамлённых белой пеной прибоя. При этом ещё надо было выбрать удачный момент, чтобы у самого берега быстро развернуть шлюпку носом к прибойной волне, и на этом вздыбившемся пенном вале, усердно помогая вёслами, выскочить на мизерный песчаный пляжик, зажатый между высоченными ребристыми скалами. Да ещё надо гребцам успеть выпрыгнуть из шлюпки, подхватить её за борта и выдернуть на сухой берег по бегущей по пляжу разбившейся волне, пока она не начала откатываться обратно. И только в самые редкие летние дни, когда море относительно спокойно и наступит пора больших приливов, в которых утонет пенная гряда опасных рифов, в протоку Вилюйку какой-нибудь низкосидящий в воде мотобот типа кавасаки может ввести смолёный кунгас с какими-либо грузами для села. Но такие удачные совпадения бывают крайне редкими. Ну а зимой сюда добирались только на собачьих упряжках.

До сих пор местные историки ломают головы, не понимая, зачем было основывать рыбацкий колхоз в таком неудачном месте. А разгадка, по-моему, лежит просто на поверхности. Во-первых, это всё же достаточно уютное место давно уже было облюбовано старожилами как раз из-за этой относительной близости и доступности и к городу (в ту пору единственному на Камчатке – Петропавловску), и к его ближайшим окрестностям. Например, к Новой Тарье, в последствии получившей новое название – посёлок Рыбачий: от неё в сторону Вилюя уже в то время была пробита как минимум сносная грунтовая дорога, по которой в сухое летнее время можно было проехать и на полуторке. И дорога эта была длиной всего каких-то полтора-два десятка километров. Правда, доходила она только до северного берега лимана-озера Большой Вилюй, где был единственный сухой и твёрдый пятачок берега, полого спускавшийся к самому урезу воды. Местные жители называли это место Перевалок, наверное, потому, что, прежде чем спуститься к озеру, эта дорога переваливала через небольшой увал. Дальше, примерно полтора-два километра до Вилюя, дороги вообще не было, и до села можно было летом добраться только двумя способами: на лодке, или двумя путями пешком. Одним из этих пеших маршрутов пользовались только во время большого отлива, когда вдоль крутого, почти отвесного склона сопки на восточном берегу озера-лимана местами обсыхала узкая полоска каменистого пляжика. Другой пеший путь был более надёжен, хотя и несколько длиннее. Эта же самая сопка и соединяющая её с увалом Перевалка невысокая, заросшая кустарником и кое-где белой берёзой гряда отделяли от Большого Вилюя ещё одно озеро, похоже, пресноводное. По крайней мере, уровень воды в нём практически никогда не менялся. Этот, противоположный склон сопки, так же круто обрывался прямо в это озеро, но обойти его было можно в любое время, лишь по щиколотку замочив ноги. А дальше уже, прямо напротив села, открывалась песчаная коса, заросшая по гребню морщинолистым шиповником и отделявшая протоку Вилюйку от океана непосредственно. Во время отлива протоку местами можно было перейти и вброд, что и делала летом детвора. Но тут был налажен постоянный перевоз: в небольшой хибарке на противоположном берегу жил старичок, до которого всегда можно было докричаться, и он в любое время подгонял лодку, не требуя за это даже никакой оплаты.

Одним словом, жители Вилюя совсем не считали себя отрезанными от всего мира. Правда, здесь не было тогда ни электричества, ни радио, ни телефонной связи, но почта работала исправно, в село регулярно доставлялись свежие газеты. В ту пору вообще наши люди не были уж слишком притязательными к каким-либо бытовым изыскам. Они просто работали, и сами обустраивали собственный быт, исходя из существующих в то время возможностей. Экономическая реальность той поры в свою очередь полностью оправдывала существование и самого колхоза «Вилюй», поскольку единственный в округе большой ставной невод колхозников, установленный на океанской стороне на острове Старичок, почти на 90 процентов обеспечивал Авачинский рыбокомбинат сырьём – лососем и сельдью. А ведь были и другие колхозные рыбацкие бригады – и на реке-протоке Вилюйке, и в бухте Саранной. Особенно был заметен вклад вилюйских рыбаков в общую областную рыбацкую копилку в годы Великой Отечественной войны. И именно непосредственно для обработки уловов вилюйских рыбаков в бухте Саранной был в своё время построен филиал Авачинского рыбокомбината и маленький посёлок рыбообработчиков под именем Малая Саранная. Так что зря ломают свои головы местные камчатские историки-краеведы над этой проблемой: всё было сделано по уму в ту реальную пору, исходя из конкретной экономической целесообразности и существующих на тот момент технико-экономических возможностей. И низкий поклон тем людям, которые жили и трудились в той конкретной реальности не только ради собственного блага, но и во благо всей нашей Родины, переживавшей такой сложный и противоречивый период своего существования.

Вполне вероятно, что сам посёлок Вилюй существовал ещё задолго до основания здешнего колхоза. Так, на Летнике, правом берегу протоки Вилюйки, практически все жилые домики (их там вообще было совсем немного) напоминали скорее временные строения-полуземлянки, сложенные из чего попало (в стенах попадались даже фрагменты смолёных бортов кунгасов и отшлифованного прибоем плавника) и по окна обложенные дёрном. Был даже один покосившийся каркасный барак, явно построенный лет пятнадцать тому назад и разделённый на три или четыре отдельные квартиры. В одной из этих квартир жила семья моего друга-одноклассника Вовки Марасанова. А из явных новостроев были здесь только два дома: в большом доме, сложенном из пилёного бруса, с торчащей из пазов венцов рыжей паклей, был магазин, заведовал которым старший из братьев Варенниковых (младший работал в разное время то в одной из рыбацких бригад, то в рыбкоопе); а в маленьком, обшитом крашеной вагонкой, находилась почта, и там же жил единственный её работник. В летнее время, когда в село приезжала кинопередвижка, на стене магазина закреплялся белый киноэкран, и, как только зажигались звёзды, жители села, устроившись на чём попало, становились кинозрителями. А домик почты стоял напротив устья реки-протоки у почти отвесной скалистой стены сопки, наполовину заросшей скудной растительностью. Верхняя половина, совершенно отвесная, была вообще из серого камня, изрезанного вдоль и поперёк глубокими трещинами, и в этих трещинах роскошными букетиками гнездились красивейшие фиалки. Мы, пацаны, не боясь сорваться со скалы, нередко добирались до этого природного цветника, чтобы принести домой хоть несколько этих чудных кустиков. Мимо почты проходила тропа к пляжику между скал, где обычно высаживались прибывшие катером пассажиры. Там же приставала и большая шлюпка бригады моего отца, работавшая на острове Старичок. И однажды, проводив очередной раз отца на этот остров в океане, я возвращался домой и, не доходя до почты, увидел в буйном кусте шиповника ещё с недозрелыми ягодами самый настоящий жёлто-зелёный сочный огурец. Сначала я подумал, что кто-то из проходящих рыбаков обронил его здесь нечаянно, однако, когда взял его в руку, за ним потянулась из куста длинная огуречная плеть. Самое удивительное было то, что в этом селе никогда не росли огурцы в открытом грунте, а стекла не только для парниковых рам, но и для оконных, взять было просто негде. Но я не стал ломать голову над тем, как попало огуречное семечко в этот куст шиповника и как из него смог вырасти всего один-единственный такой красивый и сочный огурец. Я просто принёс эту свою сказочную находку домой, отдал его не менее меня удивлённой маме и рассказал, где я его нашёл. Мама разрезала огурец пополам, надрезала сердцевинки половинок крест-накрест кончиком ножа, посыпала солью и потёрла их друг о друга. И мы с великим удовольствием тут же съели этот удивительный подарок судьбы. Бывает же такое…

Внизу за магазином, на самом песчаном берегу протоки лежала большая морская шаланда с засосанным в песок килем. Ещё до нашего приезда колхозные рыбаки, некоторые из них были родом из Астрахани и с побережья Чёрного моря, как, например, Максим Варлаков и Фёдор Гурин, потом постоянно работавшие в отцовской бригаде на острове Старичок, пытались вначале ходить на этой шаланде под парусом и ловить рыбу в прибрежных океанских водах. Но опыт, видно, оказался неудачным, да и вскоре появились более крупные парусно-моторные кавасаки, более маневренные и удобные для ярусного рыболовства в прибрежных водах. Вот и осталась шаланда забытой на берегу протоки Вилюйки с накренившейся высокой мачтой и длинной реей без паруса, лежащей у основания мачты одним концом на крыше рубки над маленькой каюткой, а другим – над пустым и открытым небольшим трюмом. И только местные пацаны, купавшиеся летом в протоке и загоравшие до черноты на горячем песке, теперь нарушали покой забытой труженицы моря топотом босых ног на покатой палубе и задорными голосами, играя в просоленных мореходов и рыбаков. В начале протоки, где соединялись вместе два озера-лимана Малый и Большой Вилюи, стояли на катках несколько просмоленных кунгасов, видимо, запасных. С этого места песчаная коса под прямым углом поворачивала прямо на запад, уже образуя берег устья Малого Вилюя. Здесь, ещё сухом, незаболоченном участке берега этого озера, летом держали на привязи всех ездовых собак, имеющихся в селе, которых кормили рыбой, пойманной закидным неводом тут же. А воду для питья каждая собака добывала себе сама, вырывая ямку в песке у привязи.

Между Летником и Зимником лежала полоса заболоченной тундры с прядями ивняка и с ярко-зелёными островками осоки между ними. К Зимнику проходили только двумя путями: понизу, где можно было проехать и на конской упряжке, но в дождливую погоду пешеходу было лучше и не пытаться идти; и поверху, поднявшись по тропе от почты по склону сопки наискосок и дальше над тундрой до самого села. Зимник был застроен в основном аккуратными типовыми одно– и двухквартирными домиками, были небольшие два дома: клуб и начальная школа. В центре села особо выделялись только два здания: правление колхоза с подвешенным над высоким крылечком куском рельса, звоном которого созывали людей на какое-нибудь общее собрание или по случаю тушения пожара, и высокий, с крутой крышей из оцинкованного волнистого железного листа. Этот второй дом был построен кем-то ещё задолго до основания колхоза, и в мою бытность в нём проживали в одной половине старейшие жители села Филиппыч с женой, а во второй – семья Максима и Доры Варлаковых с детьми – маленькими сыновьями-близнецами. Этот дом стоял недалеко от оврага, отсекавшего центральную часть села от северной. По его дну бежал ручей, бравший начало где-то в вершине узкого и длинного распадка на западной стороне высоких и крутобоких сопок, противоположные, не видимые из села склоны которых отвесной каменной стеной обрывались прямо в океан. А устье ручья терялось где-то в осоке и ивняках сырой тундры. Но там, где ещё было видно его резко замедлившееся в низине течение, находились два других так необходимых жителям села колхозных объекта. Один из них был скотный двор, или, как его здесь называли, ферма, где «квартировали», в основном, зимой, пяток разнопородных коровок и бык-производитель, «обслуживающий» всё коровье поголовье села, а также на «ферме» содержалось несколько тягловых лошадок, необходимых для летнего извоза. Вторым объектом была общая сельская баня, работавшая всего два дня в неделю: в субботу – для женщин, в воскресенье – для мужчин. И заправлял всем этим хозяйством щупленький Филиппыч. Правда, к нашему отъезду из села в 1947 году ему стало уже несколько легче: в начале 40-х перестал работать колхозный сад-ясли, поэтому отпала необходимость содержать колхозных коровок, и их как-то незаметно всех съели к 45-му году. Съели к этому времени и старого быка-производителя, и кто-то из местных жителей ему на смену (коровы-то в селе были почти в каждой семье) завёл молодого бычка, но уже взимал плату за его специфические «услуги». Но лошади остались до конца, и также до конца топилась стараниями Филиппыча сельская баня.

Северная часть села была совсем небольшая. В западной стороне, над ручьём, стоял аккуратный домик председателя колхоза, дальше, по ручью вниз, была полуземлянка семьи Некрасовых (кто они такие и где работали – я не знаю, но была у них девочка Рая, которая часто участвовала на равных во всех наших ребячьих играх). Правее этой землянки вниз по ручью у крутого склона совершено лысого, без единого дерева и даже пенька, стоял высоко над селом, на самом ветру, длинный каркасно-засыпной барак, в котором размещался детский сад и маленькие квартирки для учителей и прочих культурных работников и некоторых служащих. А ниже этого неказистого здания были устроены превышающие его по длине короба колхозных парников. В детском саду даже мне удалось пожить около месяца, ещё до его закрытия. Запомнилось это мне двумя моментами. Первый: я только съел ложку поданного на обед молочного овсяного киселя, и меня тут же, чуть ли не за общим детсадовским обеденным столом, вывернуло всего наизнанку. С той поры я уже ни разу не ел это блюдо, и до сих пор не могу на него даже смотреть без отвращения. А второй – более занимательный: целый день мы с одной девчушкой ходили по игровой комнате в обнимку и целовались на потеху всей ораве детсадовской ребятни и воспитателям. Те, последние, повеселившись вволю, попытались в конце концом покончить с такой нашей «любовью», но их попытки оказались тщетными: наша «любовь» закончилась только вечером, когда родители уже разобрали нас по домам. И что самое удивительное, продолжения почему-то не было и на следующий день, и вообще никогда. Я её вообще не запомнил – она как-то исчезла сразу из поля моего зрения и внимания. Только имя осталось в памяти – Люда. Может быть, мы потом даже и учились в одном или в смежных классах, но оба как-то выпали сразу из памяти друг друга. А вот колхозные парники мне запомнились больше. Правда, я никогда не видел, чтобы в них что-нибудь выращивалось, хотя они и находились всегда у меня на глазах – мы жили совсем недалеко от них. А вот зимой мы всегда катались на лыжах с этого крутого склона сопки, и на парниках обычно устраивали трамплины. Ох, уж сколько поломала лыж на этих трамплинах сельская детвора, и я, в том числе, не исключение. До слёз было обидно возвращаться домой с обломками лыж под мышкой, ведь были они в ту пору дефицитнейшей вещью, потому что купить их можно было только в Петропавловске, а туда зимой на собачьей упряжке чуть ли не сутки добираться приходилось.

Наш домик-полуземлянка, приобретённый не глядя и вкупе со всем прочим домашним хозяйством, находился в самом северо-восточном углу Зимника: слева – над ручьём, а справа – над тундрой. Напротив, за ручьём стоял детсадовский барак с парниками, а внизу и чуть дальше к тундре находилась ферма. Наш огород спускался по склону оврага чуть ли не к самому ручью. Собственно, недалеко было и до центра, где находилась контора правления колхоза, и до дома Филиппыча – село-то было маленькое, всего-то две-три короткие улочки на донышке глубокой чаши из высоких сопок и с «выбитым» краем в сторону тундры и моря. Ну а само жильё оказалось довольно убогим: одна большая комната с прогнувшимся потолком, подпёртым крепким столбом из ошкуренной берёзы, с одним широким окном на улицу и с неровными дощатыми стенами, обклеенными вместо обоев просто старыми газетами. В довершение всего под одной крышей с жилой комнатой находились холодные сени с кладовкой, а за ними ещё и коровник с курятником. Вообще-то, если принимать к учёту местные климатические условия, когда зимние многодневные пурги заметали такие по самые окна врытые в землю землянки-хижины так, что о наличии которых порой до самой весны указывали только торчащие из-под снега печные трубы, было даже сравнительно удобно: в просторных сенях хранился надёжный запас сухих дров, в кладовке стояли бочки с квашеными капустой и черемшой и непременно с солёной рыбой – жирной осенней сельдью и лососем, преимущественно с кижучем и неркой. У нас, например, для квашений и солений на зиму стояли обычно в кладовке трёхцентнеровые дубовые бочки из-под импортного вина, которое порой завозилось ещё перед войной на Камчатку и продавалось в сельских магазинах на розлив, а потом опорожненная тара разбиралась мужиками для хозяйственных нужд. В кладовках или прямо под крышей на потолке у каждого стояли короба с морожеными брусникой и шикшей, или сиксей, как пишут иногда в некоторых «учёных» книжках. Основные запасы картофеля, кстати, хранились у многих обычно в ямах, выкопанных на огороде: по необходимости их открывали, брали нужное количество и снова ямы закрывали картофельной ботвой и всегда талой под сугробами землёй, а потом ещё и снегом: хранились клубни даже лучше, чем в погребе. Ну, а в коровник и курятник можно было пройти прямо из сеней. В таких хижинах, заметаемых снегом по самые трубы, было всегда тепло – и людям с одной печуркой, и животным с птицей без всякого обогрева.

Вот в такой довольно оригинальной северной избе мы прожили первые почти три года по приезду в Вилюй. В ней я потихоньку взрослел перед школой, здесь же со мной случилось несколько хорошо запомнившихся происшествий. А рассказываю об этом так подробно сейчас, в августе 2013 года, лишь по одной причине: для сравнения с теперешними условиями жизни моей семьи и моего младшего внука Георгия, которому сейчас примерно столько же лет, сколько было и мне в начале сороковых годов XX столетия. Вот именно, однако: Камчатка той далёкой поры и сегодняшние Москва и Подмосковье, с приличными по нашему времени квартирами и трёхуровневым загородным домом, с газом и всеми другими мыслимыми коммунальными услугами, даже с бассейном и сауной. Причём на опушке смешанного леса с северной стороны, а с южной – на берегу рукотворного и хорошо зарыблённого озера, с пляжем для летнего купания. Вот такие возможности и реальности по сути двух разных эпох на протяжении сравнительно короткого отрезка времени…

7

Рядом с нашей, такой неприглядной на первый взгляд, но довольно уютной и очень тёплой зимой, избушкой стоял двухквартирный каркасный домик, дощатые стены которого были выкрашены какой-то несуразной, не то тёмно-жёлтой, не то светло-коричневой краской. В одной из квартирок этого «каркасно-щелевого», как их такие обычно называли в народе, жил одинокий сельский фельдшер, немец по национальности. Ему было лет за тридцать, звали его Вальтер, а по фамилии никогда не называл его никто, поэтому я её и не знаю. Так вот этот Вальтер, высокий и сухопарый человек, оказался довольно общительным и поэтому частенько забегал к нам по соседству – то просто с отцом побеседовать, то взять горячей воды для бритья или по какой другой бытовой необходимости.

Кстати, поселился он в своей квартирке примерно через год после нашего приезда и, видимо, совсем не случайно: уже началась война с Германией, и чиновники от медицины, вполне вероятно, его как немца по национальности и хорошего специалиста от греха подальше и заслали в наше удаленное село. И первое знакомство с ним оказалось довольно забавным. Дело в том, что в ту пору в нашем селе люди практически не знали замков и, уходя куда-нибудь из дома, запирали двери на самую простенькую вертушку или вообще подпирали дверь колышком: видно, что дома нет никого, ну и ладно. А нам и этого делать было не нужно, поскольку нам по наследству со всем хозяйством от прежних жильцов досталась тёмно-рыжая овчарка, абсолютно молчаливая, но довольно строгая. Когда дома никого не было, она лежала где-то рядом с открытой дверью и будто спала, но если кто-то чужой входил в избу, то выйти обратно уже не мог: Динка ложилась на порог и, положив свою умную морду на лапы, не сводила глаз с незадачливого посетителя. Стоило ему только пошевелиться, как она тут же, не поднимая головы, всего лишь молчаливо обнажала свои страшные клыки, и у человека сразу же пропадало всякое желание выйти обратно из избы. Таких случаев на моей памяти было немало, и наш новый сосед Вальтер тоже просидел однажды пару часов под неласковым взором нашего молчаливого стража, пока мама в это время неспешно ходила в магазин на Летник, а я с друзьями где-то был занят нашими ребячьими забавами. Но, не смотря на такой казус, мы с нашим сельским фельдшером сразу подружились. И, по крайней мере, не менее трёх моих мальчишеских происшествий потом, так или иначе, были связаны именно с этим нашим соседом.

Первое из них случилось летом 41-го, тоже вскоре после приезда нашего соседа в Вилюй. Я уже говорил, что Вальтер часто забегал к нам, в том числе за кипятком для чая или бритья – летом он печь топил редко. И вот в тот тёплый летний вечер он в очередной раз зашёл к нам за кипятком, а мы с ребятами в это время играли во дворе в пятнашки. Когда он выходил из сеней с полным ковшом кипятка в руке, я, убегая с заразительным смехом от преследовавшего меня мальчишки, врезался головой соседу в низ живота, ковш вылетел у Вальтера из рук, и весь крутой кипяток выплеснулся прямо на меня. Конечно, ему тоже было очень больно от моего удара головой в самое болезненное для мужчины место, но он был настоящий медик и, превозмогая собственную боль, тут же занялся мною – наиболее пострадавшим. Я не помню, что он делал со мной с первого момента после случившегося, как и чем лечил в последующее время. Но зато хорошо помню, что увидел через несколько дней собственными глазами, когда впервые после случившегося сумел открыть их, и отец или мама, а, может быть, и сам фельдшер Вальтер, боясь за сохранность моих глаз, поднесли к моему лицу зеркало. И в самом деле, основания для их боязни были довольно существенные: весь лоб, левая сторона лица, шеи, плечо и рука до локтевого сгиба представляли из себя одну сплошную бугристую розовую рану – всё это я и увидел тогда своими глазами, к всеобщей радости моих целителей: глаза-то были целы! Я лежал в детской кроватке-качалке, со всех сторон укрытой от мух и гнуса марлевым полотнищем. Где её взяли родители – не знаю, видно, сердобольные соседи одолжили до моего выздоровления.

Пролежал я в этой кроватке, по словам родителей, ровно три недели, и всё это время Вальтер по нескольку раз за день навещал меня, приносил какие-то целебные мази, осторожно наносил их на ожоги, давал советы маме, как лучше ухаживать за мной. Не представляю, как переживали родители после всего случившегося со мной, ведь я был для них в ту пору единственным ребёнком, выжившим из девяти рождённых мамой. Естественно, они во мне души не чаяли, никогда ничего не жалели для меня и чуть ли не молились на меня, честное слово, так я был им дорог. И эту вот такую беззаветную родительскую любовь я с благодарностью ощущаю до сих пор, хотя моих дорогих папы и мамы нет уже рядом со мной многие десятки лет. Не знаю, чем меня конкретно лечили наш сосед-немец Вальтер и мои незабвенные родители, но ровно через три недели я уже самостоятельно выбрался из лечебного убежища, на месте ожогов исчезли все струпья и теперь розовела только новая кожа. Могу только догадываться: в ту пору у берегов Камчатки постоянно работали первые советские китобои с промысловой базы «Алеут», и, в общем-то, не сложно было достать при желании чудодейственный спермацет – жир из головы кашалота. Только мази на основе этого удивительно целительного жира могли в ту дремучую в медицинском отношении пору камчатской реальности совершить такое чудо. Помню, что несколько позже, когда я уже учился в одном из начальных классов, у нас совсем короткое время и недалеко от меня сидела за партой девочка с безобразным лиловым бугристым шрамом во всю, кажется, тоже левую щеку: ещё в раннем младенчестве, говорили, она каким-то образом упала на горячую плиту кухонной печки. Но рядом с ней тогда, видно, не оказалось такого кудесника-врачевателя, как наш сосед Вальтер, и не нашлось у родителей в запасе на всякий случай хотя бы ложки спермацета. Меня же, вполне очевидно, на этот раз уберёг от большой беды Бог заботами моих родителей и поистине золотыми руками фельдшера Вальтера.

Кстати, что касается спермацета. Уже много лет спустя, когда моя дочь Лена была ещё в возрасте 4–5 лет, она во время ингаляции нечаянно опрокинула на себя миску с кипятком и получила большой ожог животика и ножки. А у моей жены Ирины Васильевны, с Божьей помощью, всегда по-хорошему предусмотрительной и запасливой чуть ли не на все случаи жизни, оказался в домашней аптечке пузырёк с этим самым чудо-жиром из головы кашалота, который тогда, в середине 70-х, задолго до запрета в России китобойного промысла, можно было ещё купить, и не дорого, чуть ли не в каждой аптеке. И у нашей дочери тоже не осталось на теле какого-либо заметного шрама от ожога. К сожалению, сейчас спермацет можно купить, наверное, только в Норвегии или Японии, отказавшихся от запрета на промысел китов.

Второй случай, непосредственно связанный с именем нашего соседа, произошёл почти через полтора года, а закончилось это очередное лечебное событие даже несколько комично. Только что началась зима, и всё село сразу же завалило пушистым белым снегом – прямо-таки по пояс взрослому человеку. Было безветренно и тепло, всего два-три градуса с минусом, и огромные, будто ватные снежинки, медленно кружась, в полном безмолвии опускались из низких тяжёлых туч на притихшее село. А когда снегопад закончился, то на это белое пушистое одеяло, укрывшее село и спрятавшее под собой все сельские дорожки-тропинки, тут же с восторженным ребячьим криком и девчоночьим визгом набросилась вся сельская детвора. Лепили снеговиков, барахтались в мягком и, казалось, совсем не холодном снегу, и было очень жарко в тёплой зимней одежде. Чтобы утолить жажду, хватали в запале губами тающие в ладонях комочки снега, но пить почему-то хотелось всё больше и больше. Домой я вернулся мокрый с головы до ног, а уже ночью у меня начался жар и сильно заболело горло, а затем у меня совсем пропал голос. Утром мама позвала Вальтера. Он заглянул мне в рот, велел высунуть язык и длинной холодной никелированной ложечкой нажал его почти у самого корня. Потом заявил, что страшного ничего нет, надо просто делать согревающие горлышко компрессы, и дал какую-то сладкую микстуру.

– А ещё лучше, – сказал он в заключение, – нагреть немного красного вина и давать ему пить маленькими глотками. Температура ещё будет держаться сегодня, а к утру уже всё пройдёт: и заговорит он, и горлышко болеть перестанет. Кстати, в магазин недавно привезли из Тарьи бочку хорошей мадеры…

Отца дома не было – он уехал по каким-то делам ещё до снегопада в город или в Сероглазку, а скорее всего в Новую Тарью, куда до установки санного пути можно было добраться и пешком. А мама в магазин ходила очень редко, потому что весь необходимый запас продуктов и даже керосин для лампы были дома практически всегда. Хлеб же она пекла, как и все домохозяйки в селе, в собственной печи – пекарни здесь тогда не было. Вкус и аромат той мадеры я запомнил на всю жизнь, но, став взрослым, я так и не смог больше найти нигде вина, необыкновенно густого и с таким чудным букетом. А в тот день от выпитого горячего вина мне сразу стало вдруг удивительно тепло и весело, потому что стена комнаты почему-то вдруг поползла на меня, пол и потолок с берёзовой подпоркой закачались и вздыбились. Так же закачались и упали на бок стол и печка, только тарелки, кастрюли и кружки, ложки на них не падали, а стояли по-прежнему, будто приклеенные. Оказавшись в центре этой забавной кутерьмы, я заразительно смеялся и, ухватившись руками за потолочную подпорку, тщетно пытался остановить этот неожиданный переполох в нашей старенькой избушке. А мама, как сама она потом рассказывала, в растерянности смотрела на меня, необыкновенно развеселившегося, и не знала, корить ли себя за содеянное или радоваться, услышав снова мой прорезавшийся в громкий смех голос. К счастью для нас обоих, этот эксперимент с фантастической мадерой закончился благополучно: утром я проснулся абсолютно здоровым, как и предрекал накануне наш добрый гений фельдшер Вальтер.

Третий случай, мимолётно связанный с Вальтером, пришёлся как раз на День Победы. Видимо, об этом радостном событии жители села узнали из сообщения по радио: накануне, ещё зимой, матросы с «нашенской» береговой 77-й батареи достаточно быстро расставили столбы по косе за протокой Вилюйкой, а затем и по тундре к Зимнику, протянули по ним провода и повесили в домике колхозного правления чёрную тарелку репродуктора, и с той поры в селе появилось радио. Помню хорошо, тот долгожданный и ужасно радостный майский день был необычайно солнечным, но очень ветреным. Тугие вихри выметали с сельских улиц прошлогоднюю пыль, а в распадках и на сопке, над покосившимся от времени длинным бараком, в котором уже давно не было колхозного детского сада, они в какой-то суматошной пляске кружили пожухлую, опавшую ещё осенью с деревьев и кустарников, листву. Наверное, в честь Дня Победы в селе досрочно закончился и учебный год у школьников, что ещё больше обрадовало детвору. Нам, перешедшим в третий класс, выдали учебники, уже довольно потрёпанные нашими предшественниками, перешедшими в класс четвёртый, и распустили по домам. Родителей дома не оказалось, и я, швырнув связку замусоленных книг на лавку у двери, занялся своими делами. В тот праздничный для всей страны день мне почему-то понадобилось сделать боевое копьё камчатских аборигенов, увиденное на рисунке в прочитанной ещё зимой книжке коряцких сказок-былей. Одной рукой, левой, я держал длинную срубленную берёзовую ветку, а в другой – тяжёлый ещё для меня отцовский всегда острый топор, и обрубал сучки. Покончив с нижними сучками, я тут же чирканул топором по сучку, оставшемуся над левой ладонью, и полосонул острым лезвием по большому пальцу над вторым суставом. Было не больно, но крови оказалось очень много. И, зажав рану правой рукой, сразу же побежал искать Вальтера. Мы уже давно жили на другом краю села, переехав из своей старенькой полуземлянки в добротный рубленый домик в северном распадке, но до медпункта, где врачевал сельчан Вальтер, добежал быстро. На моё счастье, он оказался на месте. Не говоря ни слова, он тут же мастерски принялся за дело: какой-то светлой жидкостью, обжёгшей ранку, промокнул разрез над суставом, засыпал его щедро белым стрептоцидом и стянул края разрубленной кожи лейкопластырем. Рана сразу же перестала кровоточить и довольно быстро заросла. На этом и закончилось моё общение с нашим бывшим соседом, не раз выручавшим меня в раннем детстве. Больше ничего я не знаю о его судьбе. Но оставшийся на всю мою жизнь шрам на большом пальце левой руки всегда будоражит благодарную память об этом немногословном немце, всю войну с Германией благополучно прожившем на камчатском берегу Тихого океана, и которого, уверен я, многие тогдашние жители села до конца дней своих вспоминали с теплотой и благодарностью.

8

В полуземлянке, купленной родителями в сентябре 1940 года, как говорится, не глядя, причём со всем домашним хозяйством и кое-какими припасами овощей и картофеля на зиму, мы прожили до 43-го года. Отсюда я каждый раз провожал отца на остров Старичок после его короткой побывки дома и, сломя голову, всегда бежал навстречу, когда бригада через пару недель снова приезжала домой на короткий отдых. Рыбаков, поднявшихся на Летнике с берега Вилюйки на тропу, протоптанную на песчаной косе между домиком почты и отвесной скалой с фиалками, было хорошо видно от нашей старенькой хижины. Отец всегда привозил с острова какие-то необычные подарки: или крупного жирного палтуса, хвост которого торчал из заплечного вещевого мешка, или с двумя-тремя десятками крупных яиц топорков или арочек, или несколько штук подстреленных этих самых морских птиц, в начале 40-х в изобилии гнездившихся на скалах и крутых склонах острова. Яйца топорков, крупные, остроконечные, в светло-зеленоватой скорлупе, и белогрудых чёрных арочек, или кайр, как их повсеместно называют на Северах, такие же крупные, но скорлупа у них с еле заметной голубизной и испестрёна чёрными пятнышками, хороши в варёном и жареном виде. А вот суп из мяса этих птиц бывает достаточно вкусным только в горячем состоянии, когда же он остынет, его есть практически невозможно из-за специфического запаха рыбьего жира, ведь, как и все морские птицы, топорки и кайры питаются только рыбой.

Из этой старой избушки я и сам однажды уехал с отцом на пару недель на остров, где жил с рыбаками в большой палатке, ездил с ними на переборку большого морского ставного невода. В эту первую свою поездку на остров я первый и последний раз в своей жизни видел настоящий птичий базар, обычный ещё до той поры на дальневосточных и северных островах. Летом же 42-го года, когда отца с острым приступом аппендицита увезли с острова на катере в городскую больницу Петропавловска, я один ездил с домашними подарками к отцу. Мама не могла поехать со мной – не на кого было оставить домашнее хозяйство. Но меня отвезли и доставили к отцу в больницу его друзья-рыбаки и так же благополучно привезли обратно домой. Здесь же я впервые освоил и «профессию» дояра. Правда, первая попытка оказалась весьма неудачной. С доставшейся нам в наследство от прежних хозяев могучей и почти полностью красношёрстной симменталкой я не нашёл взаимопонимания: после первой же моей попытки поднести стакан к её соскам, он был тут же выбит из моей руки мощным ударом её копыта. Корова была очень удойная: летом давала по три подойника молока в день. Но маме она тоже не понравилась, и я даже не помню, почему. И родители ее продали, купив взамен молодую чёрно-пёструю холмогорку. Мы ей дали ласковое имя Люська, и она его полностью оправдывала. Когда мне хотелось парного молока, а родителей не было дома, я бежал со стаканом в руке к нашей Люське и пытался доить её одной рукой, потому что другой держал стакан. А она, повернув голову, добродушно смотрела на меня своим лиловым глазом и, как мне казалось, даже улыбалась моим не всегда удачным попыткам попасть молочной струйкой в стакан. Здесь же я умудрился испортить один из двух отцовских винчестеров – 16-зарядный старого образца карабин с короткими толстенькими патронами и тупыми свинцовыми пулями: загнал в ствол пустую и, видимо, раздутую гильзу, и её там намертво заклинило. Отцу пришлось расстаться с этим винчестером и взять взамен тяжёлый длинноствольный французский карабин с огромными пузатыми гильзами и толстыми блестящими тупыми пулями, за 10 мм в диаметре – не меньше. Но это уже было тогда, когда мы поселились в другом и совершенно новом доме. А из старенькой нашей хижины я пошёл в первый школьный класс, почувствовав себя в новеньких, сшитых мамой штанах, хоть ещё и с лямками, но с большими мужскими карманами, совсем взрослым человеком. Случилось это эпохальное для меня и, наверное, для всей нашей семьи, не считая, конечно, двухмесячного на тот момент несмышлёныша – моего братишки Бориса, 1 сентября 1943 года. В те далёкие времена школьная жизнь в России начиналась в основном с восьмилетнего возраста…

Новый для нас дом построил местный охотник по фамилии, кажется, Савченко. Строил он его, конечно, для себя, поэтому домик из тёсаных и хорошо просушенных брёвен получился довольно добротным. Однако в его семье что-то не заладилось, и он, оставшись в одиночестве, продал дом моим родителям и надолго ушёл в сопки на свой промысловый участок. Года через два-три он снова появился в селе, привёз зимой на собачьей упряжке огромную освежёванную тушу бурого медведя и практически задаром раздал односельчанам. До весны он прожил в небольшой комнатёнке в том самом длинном бараке, где раньше был детский садик, а потом уже навсегда исчез из села.

Домик этот был во многих отношениях достаточно уникальным, как и место, в котором он был расположен. Стоял он в уединённом маленьком распадке в северной части села, из которого начиналась пешеходная тропа в Малую Саранную. Распадок этот, расширяясь в нижней части, круто обрывался к ручью, отрезавшего от остального села его малую, северную, часть. Здесь было всего три жилые усадьбы: наш домик – в середине пологой части распадка, ниже нас и прямо над ручьём была землянка Некрасовых (один сезон всего, кажется, Некрасов работал в отцовской рыбацкой бригаде, и у этих соседей была маленькая девочка Рая), а прямо напротив этой землянки и тоже над ручьём высоко стоял дом председателя колхоза Добрычева, в котором я никогда не был, но с его двумя ребятами-погодками, на год-два моложе меня, хорошо дружил. Внизу у ручья был колодец с чистейшей холодной водой, а прямо за ним на правом берегу ручья начиналась усадьба с домом под крышей из волнистого оцинкованного железа – другой такой крыши в селе не было. В этом доме и жили Филиппыч с женой и семья Варлаковых. За этим домом начинался центр села и стоял домик правления колхоза, а за ним целая улица рубленых и каркасных жилых домиков, в которых в том числе жили семьи Гуриных, Цветковых, Гореловых, Гноевых и Ведерниковых, кого я смог запомнить. За этим жилым порядком, у подножия высокой сопки, протянулась последняя, южная улица села. Начиналась она от центра небольшим клубом, школой со спортивной площадкой, фельдшерским пунктом – резиденцией Вальтера, и дальше, к востоку, где эта высокая сопка переходила уже в плоское нагорье, было ещё несколько жилых домиков, в одном из которых жила семья Прудниковых, переехавшая после войны в Приморье. Заканчивалась эта улочка на взгорье – над самой тундрой, отсюда, по сути, начинался вилюйский Зимник, откуда шли обе дороги к Летнику – понизу и поверху. А там, где верхняя тропа над тундрой начинала спускаться к почте на Летнике, вправо по пологому нагорью, густо заросшему шиповником и редкими корявыми берёзками, шла тропа к сельскому кладбищу. Там, недалеко от скального обрыва к океану, есть несколько могилок и моих братьев и сестрёнок, которые смогли прожить на этой, оказавшейся для них неприветливой и довольно суровой земле, не больше чем по году, а то и того меньше…

Когда первый хозяин строил этот дом, у него много чего из материалов не оказалось под рукой, или достать их в ближайшей округе было просто невозможно. Так, например, печь он сложил из камня-плитняка, причём с тёплой лежанкой, под которой на корейский лад вывел дымоход под стеной дома наружу. А там, метрах в двух от стены, была сооружена деревянная труба. Такого «печного» варианта я больше нигде не встречал на Камчатке. Эта печь с тёплой лежанкой добросовестно служила нам, наверное, всего пару лет, пока в один прекрасный зимний день не загорелась деревянная труба. Горящую трубу затушили снегом, не дав огню перекинуться на кровлю из сухой ольховой дранки, с которой ветром давно уже смело снежную «шубу». Мой отец, как я не раз убеждался лично сам, умел делать практически всё, и в этом курьёзном случае он тоже не оплошал: он сразу же переложил печь на традиционный манер – с вертикальным обогревателем, склепал из жести трубу и вывел её наружу через потолок и кровлю. Одним словом, сделал всё, как у людей. А огарок деревянной трубы ещё долго стоял за стеной дома, напоминая нам о сомнительной изобретательности её творца. Весной около неё соорудили летний курятник, причём в два этажа. Но кур у нас было немного, и им вполне хватало нижнего отделения. А мы с соседскими ребятами, приладив снаружи лесенку в виде трапа, приспособили верхнюю часть курятника возле полусгоревшей трубы для своих летних игр, вообразив себя этакими морскими волками в капитанской рубке настоящего корабля.

Конечно, наши детские игры той поры в той или иной степени каким-то образом копировали род занятий наших родителей. Там и тогда они были рыбаками, причём рыбаками морскими. И мы себя воображали такими же. Помню себя ещё в дошкольном возрасте, как играл со сверстниками в эти «рыбацкие» игры на песке обсохшего русла ручья: песок – это море, раковины мидий – катера и кунгасы, верёвочка, которая полукругом охватила песчаное море, – это закидной невод, а мелкие палочки на песке – это рыба, попавшая в невод. С годами взрослели и наши игры. Посмотрев революционный кинофильм, вся детвора начинала строить «баррикады» на сельской площади у колхозной конторы и «отстреливаться» друг от друга кусочками дёрна, вырванного тут же из сплошного ромашкового ковра. После фильма «Чапаев» мы уже яростно сражались на саблях, сделанных из ивовых ветвей. Захватил наше детское воображение фильм «Она защищает Родину». На голой макушке сопки, у подножия которой был детский сад с парниками, мы весной обычно собирали первую молодую черемшу. Ну, а после просмотра этого фильма там уже чуть ли не всё лето «действовал» наш «партизанский отряд». Посреди поляны там давно лежал не замечаемый нами раньше обрубок огромной лесины с плоским широким стволом и срезом на одном конце такого же по ширине сука. А после фильма она напоминала уже нам легковую автомашину с ветровым стеклом, на которой в фильме ездил немецкий офицер-каратель. И мы уже чуть ли не каждый день «штурмовали» этот несчастный берёзовый обрубок, брошенный заготовителями дров за непригодностью догнивать на сопке, «обстреливали» его из сучков, напоминающих по конфигурации немецкие автоматы, и забрасывали обломками сучков, тоже похожими на немецкие гранаты с длинной рукояткой. Фильм же «Крейсер „Варяг“» необычайно сдружил всю воинственную сельскую детвору, и мы, обнявшись, ходили по вечерам по улицам и во всю ивановскую горланили полюбившуюся всем нам песню «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“».

Ещё одно излюбленное для игр место у нас было в конце нашего большого огорода в распадке. Там стояла могучая каменная берёза, которая в полутора метрах от земли разметала в разные стороны от неохватного короткого ствола толстенные сучья, которые, изгибаясь кверху, потом смыкались высоко над землёй в одну непроницаемую зелёную крону. Было там и большое дупло, которое можно было использовать для тайников. И кого мы только не изображали, лазая по ветвям этого роскошного дерева-чаши, даже папуасов – после просмотра фильма о Миклухе-Маклае.

Но мы не только развлекались всякими там детскими играми, мы, чем могли, помогали своим родителям. Время было суровое, военное, не всё можно было купить в магазине даже по карточкам или «рулонам», как называли талоны на продукты, выдаваемые рыбакам этакими небольшими рулончиками. Трудно было, например, с растительным маслом, а без него ни рыбу, ни ту же картошку не пожарить, а ведь это была основная пища для жителей Камчатки той поры. Перебивались жиром нерп и сивучей, которых и отец обычно добывал на зиму. Или рыбьим жиром, который добывали сами жители, даже домохозяйки-старушки. В нашей речке-протоке Вилюйке водилось много мелкой рыбёшки, которую мы называли колючкой. Самая крупная из этих рыбок не превышала по размерам мизинец взрослого человека. Тельце её с боков покрывала не чешуя, а всего несколько крупных роговых пластинок, прочно приросших к туловищу. А имя своё эти рыбёшки оправдывали острыми, как иголки, колючками на плавниках с боков и на спинке. И славилась эта рыбья мелюзга необычайно высоким содержание жира. Ведро, наполненное этой рыбкой, просто ставили дома на печь и через несколько часов, подогревая на малом огне, получали не меньше двух литров чистейшего рыбьего жира. А оставшийся после процеживания рыбий жмых обычно скармливали курам. Добывала же эту жирную рыбёшку в основном сельская ребятня: сами делали сачки из дели с мелкой ячеёй, а потом ими прямо черпали рыбку на мелководье, где по весне её стаи прямо кишели в прогретой солнцем мелкой воде. Я тоже приносил домой такой колючий улов, и мама вытапливала из него жир, используя его потом для различных жарений.

Что самое удивительное, так это то, что наша детская помощь родителям совершалась нами с удовольствием, наверное, потому что большая её часть походила скорее на игру, чем на работу. Разве это не удовольствие собирать молодую черемшу для засолки, которая росла совсем рядом, в сопках, и пробивалась по весне к солнцу скрученными туго в острое шильце не развернувшимися ещё листьями, нежными, ароматными. Или совершать дальние походы в начале лета за диким луком, который мама потом высушивала и всю зиму заправляла различные супы и щи. Ходили мы обычно небольшими ребячьими стайками далеко за ягодники в Малой Саранной, переправлялись через речку на миниатюрном двухместном ялике, для чего самому старшему из нас приходилось сделать несколько ездок туда и обратно, и на сыром лугу правого берега набивали мешки ещё не успевшем распушить цветочные бутоны ярко-зелёным диким луком. Нигде в ближайшей округе его не было так много. В восьмилетнем возрасте я впервые и с великим удовольствием сел верхом на неосёдланную лошадь и с её помощью подтаскивал копны высушенного сена к стогу, который укладывали папа с мамой. А поближе к августу уже начинались наши ребячьи походы в ту же Малую Саранную за ягодами, где их тогда было в изобилии. Мама всегда заботливо клала в заплечную котомку бутылку с молоком нашей щедрой Люськи и краюху хлеба. Пока дойдёшь до этих богатейших ягодников, проголодаешься, но тут же забываешь, что у тебя обед за спиной, и набрасываешься на ягоды, особенно если повстречаешь сразу кусты с удивительно вкусной камчатской жимолостью. Ел я эту ягоду в огромных количествах и домой приносил в ведре чуть на донышке, в отличие от остальных ребят. Родителей, кстати, это совсем не огорчало, мама только с укоризною качала головой, доставая из котомки не съеденные мною хлеб и молоко в бутылке, в котором плавал сбившийся кусок масла – такое жирное было молоко у нашей Люськи. А отец, улыбаясь, убеждал меня, крайне сконфуженного мизерным количеством собранной ягоды, что я совершенно правильно поступаю, если в ведро кладу только одну ягодку, а в рот – целую горсть. Но так бывало не всегда. Голубику я набирал уже по полведра, а бруснику и шикшу приносил домой уже полными вёдрами. Всю зиму мы ели кисло-сладкую бруснику в смеси с водянистой шикшей, а хранились эти ягоды у нас замороженными на чердаке в одном большом корыте.

В Малой Саранной мы, пацаны, вообще бывали летом очень часто, что для ребячьих быстрых ног каких-то шесть километров лесной дорожки? Но зато там можно купаться в пресноводном озере хоть до вечерней зари, да ещё и порыбачить на закидную удочку, и вернуться потом домой с хорошей добычей. В этом большом озере вода была гораздо теплее, чем в бухте, и купались мы обычно, далеко не доходя до жилых домиков посёлка. Дорога из Вилюя шла к этому посёлку по склону сопки высоко над озером, и спуститься к урезу воды более или менее удобно было только в одном месте. Там мы и скатывались к воде по крутому склону, хватаясь за ветви стелющейся рябины. Раздеться можно было всего лишь на маленьком пятачке у самой воды, покрытом мягкой невысокой травкой. А какая тёплая и чистая вода была в этом озере! Кстати, в этом месте я и научился плавать. Поначалу, когда мы приходили сюда, я обычно бултыхался около самого берега, на мелководье. Но однажды более взрослые ребята, развеселясь и озоруя, затащили меня на приглубое место и, бросив там, вмиг разбежались в разные стороны: им было всего по шею, а мне – с головой. Им, конечно, было очень смешно, как я барахтаюсь в воде, отплёвываясь и фыркая, но мне было совсем не весело. Однако случилось самое удивительное: отчаянно махая руками и дрыгая ногами, я каким-то образом всё же добрался до мелководья самостоятельно. С тех пор я перестал бояться глубины и вскоре уже стал плавать, загребая руками не только «по-собачьи», но и «в размашку», и «по-морскому», как и все наши ребята плавали.

А рыбачили мы в этом озере уже в другом месте – возле самого засолочного цеха, стоящего на каменистой косе, отделяющей пресное озеро от самой морской бухты, причём уровень её воды был гораздо ниже уровня озёрной глади. В озере водилось немало серебристой мякижы – довольно крупной камчатской форели, лишь немного уступающей по величине такому морскому лососю, как камчатская горбуша. Ловили мы её обычно донными удочками и на красную икру, которую нам без каких-либо возражений позволяли брать работники икорного цеха. Вообще это было какое-то удивительное для нас время, когда взрослые ничего не запрещали детям. Да и мы не всю выловленную рыбу после хорошего клёва забирали себе – каждый уносил домой не больше двух вкусных и довольно увесистых форелей на жарёху, а остальную отдавали тем же местным обработчикам рыбы. Как-то раз кто-то из ребят сагитировал половить рыбу прямо с пирса на берегу бухты. Рыбалка получилась очень азартная: безудержно клевал очень крупный каменный окунь, как тут называли местные эту большую тёмнокожую рыбу с огромной головой. Подозреваю, что это был самый обыкновенный морской налим, скопища которого прижились у пирса, где прямо в бухту сбрасывались при обработке рыбы все рыбьи потроха: что не успевали подобрать чайки, то доставалось всем донным рыбам и даже крабам, которых в этой бухте тоже было тогда очень много. Наживкой служила солёная мойва, или уёк, как её называли местные жители: целые бурты этой рыбёшки хранились под брезентом прямо на берегу – её заготавливали каждую весну для тресколовов, работающих на мотоботах-кавасаки и использующих для наживки на ярусах-перемётах. Мы, впятером или вшестером, за короткое время набросали целую гору этих огромных окуней, или налимов, а себе взяли лишь по одному – больше было не унести. Нас выручил директор рабочей столовой: он попросил отдать ему оставшийся улов для столовой. Мы, конечно же, согласились. Рыбу тут же забрали с пирса, а нас бесплатно накормили в столовой сытным обедом. И случилось это где-то в 43-м или 44-м военных годах. На какое удивительное время выпало моё детство!

Но что уж точно и очень не любил каждый сельский пацан, так это, конечно же, работу на огороде. Но ничего не поделаешь, приходилось и там помогать родителям. И я не был исключением: отец всегда на рыбалке, а мама дома всегда одна с большим огородом и домашним хозяйством. По весне надо было разнести на носилках навоз по грядкам, потом вскопать их, посадить картошку и посеять морковь, свеклу и редиску для еды, высадить капустную рассаду, да ещё засеять большую грядку семенами сладкого здесь турнепса на корм нашей Люське, чтоб было у неё всегда сладкое молоко. А потом эти все посадки ещё и выходить, прополоть-подокучить. Особенно много хлопот доставляла капуста, один из основных пищевых овощей в ту пору на Камчатке: ее корни одолевали капустные черви. Приходилось оголять каждый корешок, очищать его от маленьких белых червячков, потом присыпать образовавшиеся на корнях язвочки-червоточины сухой берёзовой золой. И делать это приходилось чуть ли не каждый день, пока растение не ухватится прочно за землю, пока корешок не одеревенеет окончательно. Единственное удовольствие на весенних огородных работах, – это выкопанная при копке грядок прошлогодняя картошка: крепкая, сочная, будто и не пролежала всю зиму под снегом. Очистишь её и ешь прямо сырую – слаще яблока сказочного, ведь мы тогда только в сказках слышали об этих материковых фруктах.

Справедливости ради следует признать, что родители мои не очень-то обременяли меня домашними работами. Однако эти самые ненавистные для сельской детворы огородные работы однажды, по искреннему убеждению моей мамы, возможно, спасли меня от большой беды. А случилось вот что. Мы разносили с мамой навоз по грядкам перед посадкой картофеля. У отца уже начался рыбацкий сезон, и он снова был редким гостем дома, тем более что в связи с отъездом Добрычева с семьёй на материк на него взвалили ещё и председательские заботы. Поэтому огородные работы легли опять на плечи мамы и, в какой-то степени, на меня. Дело в том, что прошлым летом мама сильно поранила ногу, распоров икру о сучок, и мне пришлось помогать ей чаще. А тут ребята пришли гурьбой и позвали меня погулять на Летник. Я стал отпрашиваться у мамы, пообещав ей доделать эту работу вечером или утром. А мама сказала:

– Тут дел-то на час всего осталось. Давай закончим побыстрей, и гуляй тогда до вечера спокойно. А я тебе ещё три рубля дам – купишь в магазине конфет-подушечек…

Шёл год 1947-й – год первой послевоенной денежной реформы, и мне очень захотелось заполучить новенькую зелёную трёхрублёвку, которые стали выпускать вместо довоенных больших красных 30-рублёвок. И я сдался, перестав канючить, а ребята ушли на Летник без меня. Ближе к полудню, когда мы уже заканчивали намеченные работы на грядках, где-то в центре села послышался громкий женский крик-плач, и началась непонятная суматоха. Потом увидели, как по направлению к Летнику побежали люди, много людей, мужчин и женщин. Позже мы узнали, какое большое несчастье обрушилось вдруг сразу на две семьи: на Летнике, справа за устьем Вилюйки, где в ребристые скалы постоянно бьёт океанский прибой, сорвались с мокрых камней и упали в кипящие волны двое ребят из нашей постоянной компании – Толя Софронов и Витя Цветков. Спасти их не удалось даже рыбакам, которые ближе других были от пострадавших – с другой стороны скалы на песчаном пляже они смолили шлюпку, первыми услышали крики ребят и сразу же бросились на помощь. Их достали из волн уже без признаков жизни. Как рассказывали потом мальчишки, они пошли в скалы искать арочьи гнёзда. Первым поскользнулся на мокрых камнях тихоня и молчун Толя Софронов, самый младший из нашей компании. А Витя Цветков был старше нас на год-два, он и бросился спасать Толика, но и сам оказался в кипящих прибойных волнах, разбивавшихся вдрызг о скалы.

Мама моя потом всю жизнь, до самого конца своих дней, вспоминала ту новенькую трёшку, которую тогда, во всеобщей горькой суматохе, так и забыла мне отдать, и о которой я и сам сразу напрочь забыл. Только говорила всегда о смутном предчувствии какого-то большого несчастья, тревожившего её в тот день с самого утра, и она любыми способами старалась удержать меня возле себя…

Письмо третье

Шла война народная

1

Я уже говорил где-то выше, что не помню, как она началась эта самая кровопролитная пока в истории человечества война. Поверьте, не случайно я подчеркнул в этой фразе слово «пока»: сегодня, когда я написал эти строки, то есть 3 сентября 2013 года, США вместе со своими союзниками, балансируя на грани третьей мировой войны, выбрали очередную свою жертву на Ближнем Востоке – многострадальную Сирию и собираются уже её бомбить. Сейчас, по прошествии многих десятков лет совершенно точно знаю, что именно так начиналась Вторая мировая война: в 30-е годы прошлого столетия – с уничтожения суверенитета целой череды Европейских, азиатских и африканских государств. Тогда свой миропорядок на планете решили установить фашиствующие Германия, Италия, со своими сателлитами – Румынией, Венгрией, Финляндией, Испанией, Чехословакией и даже когда-то спасенной Россией от турецкого ига Болгарией, а также милитаристская Япония. Сейчас же подобную «мироустроительную» миссию взяли на себя Соединённые Штаты Америки и «заголубевший» на полную катушку Евросоюз. «Помощь» этих залётных демократизаторов уже испытали на себе Афганистан, Югославия, Ирак и Ливия. Теперь на очереди Сирия и Иран, а там… Закусивший удила нобелевский «миротворец» и американский президент в одном лице Барак Обама, прибывший 5 сентября 2013 года в Санкт-Петербург на саммит G-20, даже не пожелал разговаривать с президентом страны-устроителя саммита Владимиром Путиным на тему дипломатических методов решения сирийских проблем. Как видим, история повторяется, и это уже совсем не смешно: для мира, образно говоря, сидящего на ядерной пороховой бочке уже не одно десятилетие, достаточно всего одной и совсем маленькой неосторожно брошенной искры, чтобы полыхнул всё сметающий с лица планеты огненный ураган Третьей мировой. Тогда, в середине XX века, зарвавшегося и почуявшего запах крови Адольфа Гитлера не смогла остановить тогдашняя Лига Наций, сегодняшних ястребов из Штатов и НАТО не в состоянии уже сдержать и мировой авторитет ООН.

И всё же в данном конкретном случае это удалось сделать российскому президенту Владимиру Путину: в конце сентября 2013 года он внёс предложение о взятии под международный контроль арсеналов с химическим оружием в Сирии и с последующим их уничтожением. На эту инициативу тут же ответило своим согласием и сирийское руководство. Её одобрила и широкая мировая общественность во главе с ООН. Соединённым Штатам, чтобы сохранить «миротворческое» лицо своего президента в изменившейся ситуации, пришлось тоже сделать встречные шаги и ответить согласием на инициативу российского президента. Дополнительным отрезвляющим душем для американских ястребов послужили и слова Путина в ответ на заявление Обамы об исключительности американской нации в деле утверждения на нашей планете основ демократии во всех странах, сделанное им в сентябрьском обращении к народу Штатов в оправдание международной политики США в последние годы. Владимир Владимирович, сознательно не приводя какие-либо аналогии из всемирной истории, просто напомнил в опубликованной своей статье в одной из американских газет (по её просьбе, кстати), что думать об исключительности любого народа очень опасно, и всем надо всегда помнить, что большие и малые народы Бог создал РАВНЫМИ. Всё это в купе помогло в данный момент остановить американскую «демократическую» агрессию хотя бы в Сирии. И, следовательно, в очередной раз удалось спасти народы планеты от новой мировой войны. Пока удалось…

Тогда же, в 30-е годы XX столетия не нашлось ни одной страны на планете, руководитель которой так вот элегантно смог бы переубедить фашиствующих руководителей части государств Европы, отважившихся на свой лад отредактировать краеугольную установку Бога о равенстве всех рас и народов на Земле. Просто некому было это сделать, потому что в ту пору националистические и идеологические агрессивные помыслы руководителей практически большинства ведущих держав мира по отношению к своим близким и даже отдалённым соседям совершенно невероятным образом зашкаливали, и никто никого элементарно не в состоянии был хотя бы слышать, а не то чтобы услышать какого-нибудь разумного человека. А они были, такие люди, и тогда. Но их робкие голоса безвозвратно тонули в безумной какофонии националистических и идеологических гимнов, фанфары которых собирали на городских площадях миллионы беззаветно верящих их звонким лозунгам людей. Естественно, немалый переполох в устоявшемся в течение веков мироздании сотворил Октябрь 1917 года, нацелившийся на Мировую революцию: «Весь мир насилья мы разрушим…» – самозабвенно пели коммунисты нового государства, родившегося на месте рухнувшей в небытиё Российской империи. И весь этот старый мир сразу же ощетинился против такого откровенного сотрясателя его устоев.

Собственно, так называемая, Первая мировая война вовсе не закончилась в 1918 году, ограничившись разгромом германской коалиции. По крайней мере, она продолжилась ещё как минимум четыре года на просторах многострадальной России, объятой братоубийственной Гражданской войной, в которой принимали непосредственное или косвенное участие Великобритания, Франция, США, Канада, Япония и ещё не менее десятка других государств Европы и Азии. Но в октябре 1922 года, когда корабли с последними интервентами и остатками разгромленной Белой армии покинули последний русский город Владивосток, она тоже ещё не закончилась: все 20-е и 30-е годы прошлого столетия остаточные очаги пожара Первой мировой всё ещё периодически вспыхивали практически на всех континентах планеты, кроме разве что Австралии и Антарктиды.

Датой начала Второй мировой войны принято считать 1 сентября 1939 года. Однако к этому времени фашистская Германия уже оккупировала большую часть Европы. У неё уже были развязаны руки, и она больше никого не боялась: из Лиги Наций её изгнали ещё в 1933 году – за агрессивные действия против соседей по континенту. Фактически уже один этот знаменательный факт можно считать отправной точкой начала Второй мировой. Да, вот именно: всё свершилось тогда – ещё в начале и середине 30-х годов, и, к сожалению, наряду с другими ведущими европейскими державами, в неменьшей части, кстати, приложил к этому руку и Советский Союз.

Так, общеизвестно, что Россия и Германия несоизмеримо больше, чем все другие европейские государства, пострадали в Первой мировой войне. И эти все другие европейские государства совсем не спешили хоть как-то помочь им восстановиться по окончании той войны: от СССР исходила гипотетическая угроза Мировой революции, а побеждённой Германии с 1918 года Версальский договор победителей, то бишь, государств Антанты, строго запрещал иметь современные вооружённые силы. Вот эти-то обстоятельства и толкнули фактически загибающиеся от экономической разрухи СССР и Германию навстречу друг другу: небывалый вал заказов на станки и прочее промышленное оборудование со стороны СССР, в гигантских масштабах начавшего строить новые заводы, шахты и фабрики, возродил замершую промышленность Германии и прекратил катастрофическую безработицу в этой стране. Причём СССР рассчитывался не только зерном, нефтью и горнорудным сырьём, но и помог Германии негласно и в обход пресловутого Версальского договора развить военную промышленность, прежде всего, наладив широкое производство современных танков и боевых самолётов для оснащения германской армии, поставляя дефицитные для Европы сырьевые стратегические ресурсы, а также обеспечив подготовку офицерских кадров в советских военных училищах.

Уже в октябре 1939 года, сразу после разгрома Германией её фактически собственной союзницы Польши, решил и СССР отодвинуть от Ленинграда финскую границу, за что он тут же был тоже изгнан из Лиги Наций. У СССР возникла серьёзная напряжённость с Великобританией, уже воюющей с Германией: британцы даже чуть ли не пригрозили войной Советам. А Сталин им в отместку разрешил Германии обустроить в одной из бухт на Кольском полуострове базу подводных лодок, участвовавших в боевых действиях против англичан в Норвегии. Разумеется, всё это делалось под покровом строгой секретности для мировой общественности, не ведали об этом в подавляющем большинстве и сами граждане СССР. Так же тайно от всех и в то же самое время по Севморпути, которым тогда командовал Герой Советского Союза легендарный полярник Папанин, советскими лоцманами на советских ледоколах «Ленин» и «Сталин» был проведён на Восток мощный германский вспомогательный крейсер «Комет», который потом в 40-м и 41-м годах наделал немало шороху в Тихом и Индийском океанах, разрушая транспортные коммуникации англичан.

Ничего подобного простые советские люди, в том числе и мы, жители Камчатки, тогда ещё не знали. Война для всех началась неожиданно, хотя многие из советских людей ещё задолго ощущали её неизбежность. Поэтому эту горькую весть наш народ в большинстве своём принял как должное и тут же пошёл привычно защищать свою страну от давнего ворога. Однако в каком жёстком ступоре на первых порах оказались наши разумные и дальновидные вроде бы правители, которых это событие повергло в настоящий шок. Но это уже другая история…

2

Сегодня – 12 ноября 2013 года, восемь дней тому назад мне исполнилось 78. А я всё ещё в начале пути. Вот так-то.

Ну да ладно…

…Я уже как-то говорил выше, что не помню, как она началась эта война – так далеко от неё мы жили с родителями тогда. А мне в ту пору было всего пять с половиной лет. Но хорошо помню одну весну и последовавшее за ней лето, по некоторым особым признакам, дающим мне возможность предполагать, что было это как раз именно в 1941 году.

Тот весенний солнечный день мне запомнился особо: я первый и последний раз в своей жизни видел, как много людей сразу, от мала до велика, азартно играют в русскую лапту. Видимо, это был праздник 1 Мая, и всё село высыпало на не застроенную жилыми домиками часть песчаной косы на Летнике в том месте, где протока Вилюйка разделяется на две широкие материнские протоки: та, что с левой руки – это Малый Вилюй, а с правой – уже Большой Вилюй. На широком плёсе, образованном при слиянии всех этих трёх проток, ещё плавали огромные толстые льдины, а на чистой воде между ними плавало множество самых разных морских птиц – от печальноголосых чаек, до проворных нырков. На противоположном берегу Вилюйки, который представлял собой тоже длинную песчаную косу, отделявшую эту протоку от океана, хаотически громоздились друг на друга поистине гигантские глыбы торосистого льда, заброшенного туда зимой океанским прибоем. Первыми затеяли игру, конечно, вездесущие пацаны. Но вскоре их потеснили молодые парни, подзадоренные девчатами и женщинами, а вслед за ними в азартную забаву включились и семейные в основном мужики. В селе жили люди самых разных национальностей, практически со всех концов нашей большой страны – и русские, и украинцы, и татары, были и башкиры, и чуваши, и мордва, и даже рыбаки казацкого рода с Дона и Волги, и поморы с Беломорья. Но в русскую лапту играли тут все с одинаковым удовольствием и задором. Тогда на северах все люди жили дружно, работали не жалея сил и веселились от души. Удивительно, но и сегодня стоит перед глазами эта картинка как живая: неугомонный гогот неисчислимых стай чёрных, белых, пёстрых морских птиц среди плавающих в протоках огромных льдин, и не менее шумное веселье на обсохшей на весеннем солнце песчаной косе чуть ли не всех поголовно односельчан. Оговорюсь с сожалением: больше таких массовых весёлых игрищ уже не было в этом удалённом от более цивилизованных мест рыбацком селе, стоявшем в ту пору на самом берегу Тихого океана. И в лапту после того памятного дня уже играла только сельская подростковая пацанва. По крайней мере, как я помню, во все военные годы. Как и не было столько и сразу вместе здесь молодых парней…

А вот другой косвенный признак привязки именно к лету 41-го года. Видимо, дело было уже в начале лета, где-то в середине июня, не раньше. Никогда до этого дня, ни после него, я больше не видел одновременно столь много рыбы в нашей маленькой Вилюйке. С предвечерним приливом лосось буквально сплошным валом пошёл с океана в эту протоку. Над поверхностью воды были видны спинные плавники и даже перья хвостов множества рыбин, видимо, вытесняемых с нижних «этажей» другими рыбьими косяками. Кто-то из взрослых метнул как копьё в середину протоки длинную палку, и она там встала вертикально в гуще рыбьих плавников и хвостов и вместе с ними стала двигаться дальше по протоке, вытекающей к океану из развилки проток Малого и Большого Вилюев. Мы, сельская детвора, воспользовавшись тёплым солнечным днём, с утра уже загорали на горячем песке, наплескавшись вволю в оставшихся с предрассветного отлива в тёплых лужица-озерцах. Теперь эти хорошо прогретые за день своеобразные нерукотворные ванны снова быстро исчезали под приливной водой, ещё довольно холодной в начале лета, и мы, пацанва, лишь в трусиках и в майках, крутились как мошкара среди рыбаков, тянувших закидной невод по обоим берегам от устья протоки к её развилке. Разумеется, охваченные общим промысловым азартом, мы пытались помочь взрослым, но, конечно же, только мешали им в этой такой нелёгкой работе. Помню, как сейчас, отец в непромокаемой куртке и в тяжёлых рыбацких сапогах, перекинув толстый канат через плечи, как и его товарищи по рыбацкому делу, натужно тянет огрузневший невод, тяжело ступая по песку, а я прыгаю рядом и всё пытаюсь тоже ухватиться за этот толстенный, мокрый и колючий канат. В конце концов, видимо, отцу моё этакое «воспомогание» уже основательно надоедает, и он, оставив на минутку неводной канат, тут же хватает, смеясь, меня под мышки и с головой окунает в приглубую у берега протоку. Я вылетаю из холодной воды, как ошпаренный, а отец весело смеётся и награждает лёгким шлепком ладони по моему мокрому заду.

Больше никогда я не видел таких крупных уловов на этой протоке. Видимо, и рыбы стало меньше, да и мужское население как-то незаметно поубавилось. Рыбу здесь ловили и все годы войны. Правда, уже на противоположном берегу протоки, поближе к Большому Вилюю. Но уже небольшими закидными неводами, на которых работали практически одни женщины. Там же был сооружён небольшой засольный цех, где работала в войну и моя мама. Рыбы заготавливали здесь совсем мало, большую часть её, в свежем и солёном виде, забирали матросы 77-й береговой батареи, меньшая часть шла на нужды населения рыбацкого посёлка. А нужды эти, особенно в годы войны, были немаленькие. В селе находились и детский сад-ясли, и начальная школа-четырёхлетка, и клуб с библиотекой, и почта, и медпункт, и магазин смешанных товаров, и животноводческая ферма, и на всех этих объектах, по сути социальной сферы, работали люди, как правило, с мизерной зарплатой. Было много и пожилых людей, которые в основном перебивались небольшими доходами от внутриколхозных работ, то бишь на заготовке дров, на сенокосе или на каком-либо мелком и случайном ремонте-строительстве. По правде сказать, среди жителей села было всего три-четыре десятка человек, которые имели относительно приличный и стабильный заработок: это были рыбаки морского промысла, в составе бригад ставных неводов и экипажей тресколовных мотоботов-кавасаки. Так, например, мой отец, работавший бригадиром ставного невода на острове Старичок, в конце промыслового сезона обычно отоваривал заработанные продуктовые «рулоны», этакие своеобразные карточки-талоны, скатанные в рулончики и бывшие здесь в ту пору в ходу, трансформируя их в такое количество мешков и других упаковок с мукой, крупой, сахаром, жирами и прочими необходимыми продуктами питания, которые могли бы вместиться не в каждый приличный теперешний автомобиль-грузовик. А к весне от всего этого изобилия практически ничего уже не оставалось, и мама пекла вместо обычного хлеба нечто похожее на какие-то студенистые лепёшки-пироги из сырой картошки, прокрученной через мясорубку, и смешанной с остатками гречневой крупы, предварительно тщательно перетолчённой. И это мне особенно запомнилось из моего военного детства. Конечно, нам бы всего заработанного отцом с лихвой хватило, однако не все в нашем селе в те годы могли иметь подобные запасы продовольствия, и мама с отцом всю зиму щедро делились с соседями, которым зимой приходилось порой очень уж туго. Поэтому в большей степени жителей села той поры выручала всё-таки рыба, которую тогда никто ещё не запрещал здесь ловить для личного потребления.

Много рыбы шло и на корм ездовым собакам – другого зимнего транспорта тогда в селе ещё не было. Их держали по нескольку штук почти в каждом дворе, а потом по необходимости сводили в складчину с соседями в полноценные упряжки и возили не только дрова из лесу или заготовленное сено с лугов, но даже ездили по каким-либо делам в город Петропавловск. И такие дальние поездки в зимнее время для жителей села были делом вполне обычным, даже городские чиновники практически любых рангов использовали этот самый надёжный вид транспорта в те времена на Камчатке. На собачьих упряжках регулярно доставлялась в село почта и газеты, а также несколько раз за зиму приезжала кинопередвижка. Поэтому и основной корм для собак, так называемую кислую рыбу, заготавливали обычно сообща и с самой весны: копали в глинистой почве большие ямы и в них укладывали, чуть ли не до верха, только что выловленную рыбу, какая только попадала в невод, потом сверху всё это хорошо укрывали свежескошенной травой и засыпали только что выкопанной землёй, надёжно её утрамбовывая. Зимой, когда ямы открывали, вся рыба была уже превращена в одну сизо-зелённую кашеобразную массу с резким мерзко-кислым запахом. Но собаки поедали этот корм с огромным удовольствием. Точно так же, кстати, готовили в колхозе и силос для коров из сочного шеломайника (в селе это высокорослое лопуховидное растение называли саломатником)…

3

Ещё раз оговорюсь: я не помню, как началась эта война, хотя мне в ту пору было уже пять с половиной лет – уж очень далеко от нашего села эта беда случилась. Как-то, уже будучи взрослым, я спросил отца: помнит ли он о начале войны, чем он занимался в тот день, и что говорили люди об этом. После некоторых раздумий он ответил:

– В те дни мы заканчивали работы по установке ставного невода на океанской стороне острова Старичок. Дело это очень непростое: большие глубины, течения, а невод самый крупный на всём восточном побережье Камчатки, и устанавливался здесь впервые, как я думаю, просто в порядке эксперимента. Только мёртвых якорей, каждый весом в несколько тонн, пришлось заготовить не меньше сотни, чтобы с их помощью надёжно закрепить тяжёлую ловушку и центральное крыло, протянутое от неё к главному мёртвому якорю на скалистом берегу. И всё это приходилось делать почти что вручную: вся механизация – ручные тали да буксирный катер. Вот и всё. А когда вернулись домой на короткий отдых, узнали, что война с германцем началась – весть эту принесли матросы с береговой батареи… А народ о чём говорил?

Отец усмехнулся и сказал с горчинкой в голосе:

– О чём он мог говорить… Многие были уверены в одном: мол, набьём им хорошо морду, и через месяц война закончится. Ан вон что вышло…

А о чём люди могли думать тогда, в первые дни этой четырёхлетней войны, если всем уши в ту пору заложила бравурная песня как гимн шапкозакидательству: «Если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы…» Проспали, элементарно проспали мы, то есть наши глубокомудрые руководители, этот свой завтрашний поход…

Ну а сами немцы помнят тот день совсем иначе. Особенно те, которые в последнюю мирную ночь 1941 года без сна стояли на исходных позициях у наших границ, и которым, по крайней мере, удалось остаться в живых. Сейчас, в середине второго десятилетия XXI века, на полках богатейших в нашей стране-победительнице московских книжных магазинов стоят монолитные ряды мемуаров выживших солдат и офицеров Вермахта и СС и их многочисленных военачальников, отпечатанные в наших типографиях на хорошей бумаге и упакованные в яркие картонные коробки. Нет, я совсем не против наличия этих книг в наших магазинах. Больше того, я готов стерпеть, если их вдруг окажется больше, чем воспоминаний наших доблестных воинов. Ведь это не только зачастую честный и откровенный солдатский взгляд с той, воевавшей с нами стороны, но и громадный исторический опыт, который мы просто обязаны знать и помнить всегда. Так вот, недавно я купил в магазине книгу немца Пауля Кареля «Восточный фронт», написанную автором в самый разгар «холодной войны», в 1963 году, и напечатанную у нас в 2009 году под рубрикой «Война глазами немцев». В первой книге этого сочинения, которая называется «Гитлер идёт на Восток», с подзаголовком «От „Барбароссы“ до Сталинграда», есть очень впечатляющий рассказ о первых часах этой войны. Приведу лишь один фрагмент, хоть он и довольно пространный – так, для размышлений:

«…Было 03.14. Вышка на высоте 158 у селения Вулька Добрыньска высилась одиноким призраком на фоне сереющего неба. С востока шёл новый день, а на участке группы армий „Центр“ всё ещё безраздельно царствовала гробовая тишина. Спали леса и поля. Неужели русские не замечали, что граница с Запада ощетинилась жерлами орудий готовых к бою полков? Ожидающих приказа армий, которые с минуты на минуту, дивизия за дивизией совершат бросок по всему бесконечному фронту.

Стрелки часов тщательно сверивших время командиров показывали 03.15.

И тут словно кто-то где-то повернул гигантский электрический выключатель, и тысячи молний прорезали предрассветную мглу – это разом изрыгнули огонь орудия всех калибров. Трассирующие снаряды понеслись по тёмному небу. По всему протянувшемуся на берегу Буга фронту заполыхали вспышки. Спустя мгновение гром разыгравшейся военной грозы паровым катком обрушился на вышку у селения Вулька Добрыньска. Свист миномётных мин зловеще сливался с грохотом пушек и гаубиц. К востоку от Буга растеклось целое море огня и дыма. Дым заволакивал узкий серпик луны.

Мир приказал долго жить, повеяло первым дыханием ужасной войны.

Прямо перед Брестской крепостью располагалась 45-я пехотная дивизия (прежде австрийская 4-я дивизия) под командованием генерал-майора Шлипера. 130-му и 135-му пехотным полкам отводилась задача первого штурма мостов и самой цитадели. Под прикрытием темноты первая волна атакующих устремилась к Бугу. Железнодорожный мост казался призрачным. В 02.00 через него, громко пыхтя и ярко сияя фарами, паровоз протащил товарный состав. Это был последний поезд с зерном, который Сталин отправил своему союзнику Гитлеру.

Что это, некая хитроумная уловка или невероятное, неслыханное доверие? Такой вопрос задавали себе офицеры и солдаты штурмовых рот и батальонов, лёжа в высокой траве и среди всходов зерновых, у железнодорожной насыпи и напротив Западного острова. Они не знали, сколько таких поездов прошло по мосту за несколько последних недель. Они не знали, как твёрдо придерживался Сталин условий германо-советского торгового договора. С 10 февраля 1940 г. и до двух часов ночи 22 июня 1941 г. Сталин направил Гитлеру 1 500 000 тонн зерна.

Таким образом, Советский Союз стал главным поставщиком зерновых для Германии. Но по мостам через Буг в западном направлении следовали не только рожь, овёс и пшеница. За шестнадцать месяцев дружбы Сталин, строго в соответствии с соглашениями, поставил Германии около 1 000 000 т нефтепродуктов, 2 700 килограммов платины и большое количество марганцевой руды, хрома и хлопка.

В отличие от добросовестных русских, немцы, со своей стороны, с самого начала не проявляли стремления следовать букве договора. Однако даже и при таком раскладе Советский Союз получил из Германии товаров на сумму 467 000 000 марок, включая и наполовину законченный тяжёлый крейсер „Люцов“. На тот момент, когда в 02.00. 22 июня последний поезд с зерном пересёк Буг, Гитлер был должен Сталину 239 000 000 марок. Однако ничего этого не знали 22 июня офицеры и солдаты возле Брестского железнодорожного моста. У маленькой деревянной хибарки в конце моста ещё царила мирная атмосфера. На поезд поднялись два немецких таможенника. Часовой помахал русскому машинисту. Даже пристальный наблюдатель не заметил бы ничего необычного, ничего подозрительного. Паровоз медленно попыхтел в направлении находившейся на немецкой стороне станции Тересполь.

И вот стрелки показали 03.15, прозвучала команда „Огонь!“, и начался дьявольский танец. Заходила ходуном земля. Девять батарей 4-го полка миномётов специального назначения тоже внесли свой вклад в адскую симфонию. За полчаса 2880 снарядов со свистом промчались над Бугом и обрушились на город и крепость на восточном берегу реки. Тяжёлые 600-мм мортиры и 210-мм орудия 98-го артиллерийского полка обрушивали свои залпы на укрепления цитадели и поражали точечные цели – позиции советской артиллерии. Казалось, от крепости камня на камне не останется…»

Так запомнили начало этой войны наши исторические противники, не единожды битые нами ещё со времён Александра Невского, так ни разу за многие сотни лет и не одержавшие над нами хотя бы одной окончательной победы во всех этих войнах. Но русские люди дальневосточных окраин в лето 1941 года ещё долго не могли осознать и оценить всю глубину и небывалый размах развернувшихся на западных рубежах нашей страны трагических событий той поры. И когда наконец-то до людей дошло, что шапкозакидательские лозунги наших политических и военных руководителей, усыпляющие страну в канун этой всемирной бойни, оказались пустым пшиком, народ просто молча взялся за работу, зачастую сверх человеческих сил в мирное время, чтобы хоть как-то каждому можно было помочь своей стране в постигшей нас всех беде. Конечно, население Камчатки тоже не было исключением, по крайней мере, в подавляющем своём большинстве. Хотя… Но об этом чуть-чуть попозже.

Да, я совсем не помню, как началась эта большая война. Она была воспринята моим детским сознанием просто как данность, как объективная реальность существующего мироздания, поскольку иного я ещё и не знал. В детской памяти моей до сих пор живы, по сути, бытовые семейные картинки той военной поры. Вот мама вынимает из духовки большие противни с подрумяненными сухариками из белого хлеба (другой муки, кроме белой американской, у подавляющего большинства жителей Камчатки в те сороковые годы не было совсем), а отец специальным резаком, пристроенным над деревянным корытцем, старательно шинковал высушенные на чердаке пучки табачных стеблей, превращая их в крепчайшую махорку-самосад (табак здесь местные жители во время войны выращивали сами, потому что другие курительные изделия практически сразу же исчезли из торговой сети за пределами города, единственного в ту пору на Камчатском полуострове – Петропавловск). Обычно родители, как и многие жители села, занимались такими делами в основном зимой: кто-то сушил сухари, у кого было в достатке заработанной на рыбалке муки, кто-то нарезал в махорку домашний табак-самосад, а другие шили кисеты с узорной вышивкой, вязали носки и варежки, распуская на нитки старую шерстяную одежду, некоторые коптили запасённую с лета рыбу – жирную осеннюю сельдь, балыки и тёшу из нерки и кижуча. Потом всё это люди сносили в колхозную контору, откуда на собачьих упряжках увозили в город. Говорили: всё для фронта. И многие, особенно детвора, искренне верили, что все эти наши подарки обязательно дойдут до наших солдат, сражающихся на далёких от нас западных фронтах с фашистской нечистью. Не знаю, может, так оно и было на самом деле. Хотя сейчас, пребывая уже в довольно зрелом возрасте и вспоминая об этих наших посылка на фронт, думаю, что вряд ли. Дело в том, что ещё тогда, в пацанские свои годы, имел возможность не раз убедиться, как несладко жилось нашим солдатам, которым в ту пору пришлось служить на Камчатке: и мокрый ржаной хлеб, которому однажды так обрадовалась мама, увидев, как достают его из вещмешков забрёдшие к нам трое солдат по пути в Большую Саранную (они тогда охотно отдали этот свой хлеб соскучившейся по чёрному хлебу маме, а взамен получили несколько пышных буханок из белой американской муки, впридачу с молоком и сметаной, и горячим домашним борщом), и мелкая картошка-горох да постные рыбные консервы в железных банках «высокий фунт», которыми потчевали нас такие же солдаты, заготавливающие рыбу для своих воинских частей в той же Большой Саранной, когда мы, пятёрка бесшабашных пацанов, однажды совершенно случайно забрели к ним за 20 километров от нашего Вилюя и застряли у них из-за непогоды на несколько дней.

Однажды мы, пацаны, наверное, уже в начале лета 42-го года, обнаружили на песчаной террасе на Летнике, за почтовым домиком у самой скалы с пышными куртинками фиалок на серых каменных отвесах, совершенно новенький и хорошо обустроенный дзот. Кто и когда его там соорудил, мы могли только догадываться, имея в виду лишь матросов с 77-й береговой батареи, поскольку других воинских частей и даже пограничников рядом с нашим селом не было вообще. Не заморачивались мы и над тем, в частности, какую тактическую аль стратегическую роль могло сыграть это деревянное оборонное сооружение, старательно врытое в слежавшийся песок над пляжем в устье Вилюйки, если бы, не дай Бог, вдруг начали военные действия и у нас здесь кто-нибудь из наших не в меру алчных соседей. А просто включили этот дзот в сферу наших военных мальчишеских игр на все годы Великой Отечественной и ещё после неё, пока его три амбразуры окончательно не заросли буйно разросшимся над откосом террасы морщинолистым шиповником. А по осени как-то взобрались с ребятами на самый верх этой скалы, но уже с другой, морской, стороны, оказавшейся более удобной для незатейливых скалолазов: кто-то вдруг вспомнил, что там, на самом верху, растёт брусника. И, действительно, несколько редких кустиков с мелкими бусинками недоспелых ягод мы обнаружили там. Но ещё мы неожиданно для себя увидели над самым краем скального обрыва извилистую линию свежевырытых окопов: на этот счёт мы были уже просвещённым народом, поскольку хоть и редко, но в наш сельский клуб уже начали привозить не только фильмы о Гражданской войне, но и достаточно свежую военную кинохронику. Правда, окопчики эти были совсем мелкими, так как каменистая почва под тонким дерновым слоем не позволяла их углубить достаточно. И копали их, наверное, всё те же матросы с береговой батареи.

Кстати, когда я написал эти строки о полуголодных солдатах Камчатского гарнизона в годы войны и таких, в общем-то, примитивных фортификационных сооружениях на десантоопасных, по сути, участках береговой полосы полуострова, мне вспомнилась реакция на всё это боевого генерала Гнечко, когда он осенью 1944 года был назначен командующим на Камчатку. Проинспектировав состояние воинских частей и эти самые земляные «укрепления» на берегу, он на первом же штабном совещании совместно с гражданским камчатским руководством с солдатской прямотой заявил язвительно примерно так:

– Серьёзную защиту против двух японских военно-морских баз на северных островах Курил вы выстроили, ничего не скажешь! Да японцы булки хлеба вместо бомб станут на эти окопы кидать, и солдаты сразу же побросают свои винтовки и кинутся их собирать. Бери вас всех тогда голыми руками и тёпленькими…

Тогда свои впечатления об этой знаменитой генеральской реплике многие на Камчатке передавали из уст в уста и, в основном, с глазу на глаз – так на всякий случай. А мне отец об этом рассказал тоже, но гораздо позже, когда я уже сам повзрослел, и время было уже совсем иное…

Не знаю, все ли жители нашего маленького села единодушно и искренне верили с первых горьких военных лет о нашей безусловной победе над фашистской Германией. По крайней мере, внешне всё выглядело именно так. Хотя… Вот только один случай из нашей сельской жизни той поры, рассказанный мне отцом тоже гораздо позже. На праздничной гулянке в честь Великого Октября – 7 ноября 1941 года, когда фашистские войска уже стояли на самом пороге Москвы, один из молодых мужиков произнёс тост… за победу Германии над Советским Союзом. В этой рыбацкой компании, где каждый знал друг о друге, казалось бы, чуть ли не всё и где гуляли по праздникам, в основном, семьями и постоянно, прозвучали вдруг такие ужасные слова, ошеломившие практически всех до единого. Финал был предсказуемым: подвыпившего мужичка, в шутку или всерьёз произнесшего этот крамольный тост, тут же скрутили, крепко избили и связанным бросили до утра на охапку сена в коровнике. И что надо заметить, в той компании не было ни одного коммуниста, их в ту пору на селе было всего двое – председатель колхоза и колхозный бухгалтер, но они в таких компаниях обычно и не гуляли – элита всё-таки. Одним словом, порыв был единодушным всех людей сразу, спонтанным, без чьей-либо команды, с матюками и мордобоем от всей души.

Гулянка продолжилась, и тут же раскрылась ещё одна тайна, о которой я упоминал раньше: это тот случай, когда мы год тому назад первый раз шли с отцом и мамой из Малой Саранной в Вилюй через сумеречный лес после Персатинского ключа. Старшина тресколовного кавасаки по фамилии Морев, человек по характеру задиристый и своевольный (именно он, как оказалось, привёл на гулянку этого самого своего давнего дружка, который работал в его экипаже мотористом, и которого он сам же чуть ли не первым бросился скручивать), разоткровенничавшись вдруг, признался, что они именно вдвоём с этим самым мотористом в тот сентябрьский вечер, узнав, что отец с мамой и мною идёт по лесу пешком, взяли и решили, якобы из озорства, просто попугать нас. Отец, конечно, сделал только вид, что верит его словам, и не стал углубляться в детали, оставшись, правда, всё же при своём мнении. Кстати, Морев к концу войны зарекомендовал себя хорошим рыбаком и был даже награждён орденом Ленина. Ну а его дружок-моторист на следующий день был отправлен под конвоем двоих колхозников в город (в Вилюе я прожил семь лет, но так и не видел ни одного милиционера или пограничника), и след его затерялся в камчатских лагерях. Отец называл мне его фамилию, я её почему-то помню до сих пор. Но не называю здесь лишь по одной причине: в 44–45 годах, когда шла подготовка к Курильской операции, из-за недостатка личного состава в войсках на Камчатке, дефицит восполнялся и за счёт заключённых. Многие из них потом участвовали и в боях на острове Шумшу (тогда мы его ещё называли на японский лад – Симусю). Вполне возможно, что этот наш непутёвый односельчанин мог принять участие в тех быстротечных кровопролитных боях, а может быть, и сложить свою горемычную голову там. О том, что эти лагеря были где-то даже недалеко от нашего села, говорит, например, такой факт: как-то летом в 43-м или 44-м году возле нашей школы остановились две конские упряжки. На телегах сидели двое истощённых парней, и их называли «улоновцами». И сопровождали их вооружённые люди, но в гражданской одежде и не из нашего села. Говорили, что они сбежали из лагеря и хотели перебраться к японцам на острова. Но их поймали и теперь везли в город. Охранники были не очень разговорчивы, но снисходительно разрешили сердобольным женщинам покормить беглецов, затравленно смотревших исподлобья на окружавших их людей…

4

Первая военная зима в нашем селе была помечена ещё одним характерным веяньем времени: мужское население сделало попытку приобщиться к воинскому обучению – видимо, пришло такое указание от областного руководства. На северо-восточной окраине села, где начиналась тундра, отделявшая Зимник от Летника, и где находились колхозный скотный двор и сельская баня (кстати, очень добротно сделанная, опрятная и с хорошей парной), была очищена от снега площадка под небольшой учебный плац, а плотники изготовили из досок макеты винтовок в натуральную величину, снарядив их самодельными штыками из толстой проволоки, с заострёнными, как и положено, концами. Моему отцу было поручено руководить обучением. Собственно, учебная программа была довольно примитивная: штыком коли, прикладом бей! Два-три воскресных дня молодые, в основном, мужики и парни предпризывного возраста шагали строем по периметру этого плаца и на потеху всей сельской детворе потрошили проволочными штыками деревянных винтовок набитые сеном мешки, развешанные на кольях. А вскорости эти «воинские университеты» закончились сами собой, так как загуляли надолго январско-февральские пурги и намели на рукотворном плацу двухметровые сугробы. Да и у людей пропала уже охота заниматься таким несерьёзным делом. Тем более, что на селе и зимой было работы невпроворот: и дрова надо готовить, и сено подвозить, да и рыбалкой не прекращали заниматься.

На том месте, где Большой и Малый Вилюи, сливаясь, давали начало Протоке Вилюйки, каждую зиму рыбаки ставили большой вентерь, обеспечивая свежей рыбой всё село и 77-ю береговую батарею. Часто и я с отцом ездил на собачьей упряжке на выборку этого вентеря. Когда вытаскивали из майны на лёд тяжелую мотню вентеря и раскрывали её будто гигантский кисет, на лёд высыпалась вяло шевелящаяся груда разнорыбицы. В основном это была, конечно, жёлтобокая навага и корюшка, от которой источался острый аромат свежих, будто только что с грядки, огурцов. Но была и селёдка, и мелкая камбала. Часть улова обычно забирали матросы с батареи, а остальное разбирали по домам односельчане. Вкус и аромат этой свежей, жареной или варенной в ухе, наваги или корюшки навсегда запечатлелся в памяти. А какие вкуснейшие оладушки из наважьей икры жарила обычно зимой мама! Нигде и никогда я больше не едал такого чудного блюда – только зимой и только из выловленной сегодня или вчера рыбы получаются такие вкуснейшие жёлтенькие оладушки. Кстати, там, у этого большого вентеря, вытащенного на лёд с очередным уловом, от матросов-батарейцев мы узнали первую радостную весть с фронта: немцев погнали от Москвы! Как ликовали мы все тогда – это, наверное, не передать словами даже.

Да, тот западный фронт, где решалась судьба всей нашей страны, находился от нас за десять тысяч вёрст, но мы и тут, на Камчатке, на самом краешке русской земли, всем сердцем и душой были рядом с защитниками Отечества там, на огненной передовой. А ещё мы знали, что совсем рядом с нами, на Курилах, затаился до времени другой наш давний враг. На японских военных базах, расположенных на Курильских островах, в то самое время находилось не менее восьмидесяти тысяч солдат. Только на двух самых северных островах Шумшу и Парамушир (мы их тогда ещё называли на японский лад как Симусю и Парамусир) находились две крупные военно-морские базы Японии – Катаока и Касивабара. Расположенные друг против друга и разделённые всего двумя-пятью километрами Второго Курильского пролива, они по сути являлись единой ключевой позицией японских войск абсолютно рядом с камчатскими берегами. Японское командование считало эти два острова неприступными для любого противника. И в самом деле, по всей линии побережья этих двух островов руками китайских военнопленных и насильно привезённых рабочих из оккупированной японцами Кореи была сооружена густая сеть артиллерийских огневых позиций, дотов и дзотов, противотанковых рвов и эскарпов, окопов и траншей по всем требованиям фортификационной науки.

В 70-х годах прошлого века в Камчатском отделении Дальневосточного книжного издательства была издана документальная повесть «Курильский десант», которую написал Василий Семёнович Акшинский, бывший в начале 40-х годов редактором газеты «Камчатская правда» (1940–1942 годы), а затем ставший политработником-артиллеристом Красной Армии и принявший непосредственное участие в освобождении Курильских островов от японских милитаристов в августе 1945 года. Книга эта, изданная всего тиражом пять тысяч экземпляров, уже давно стала библиографической редкостью, и её непременной ценностью является именно тот факт, что написал её журналист, участник тех легендарных уже событий. Кроме того, по признанию Василия Семёновича, изложение событий в этой повести подано в виде беседы с генералом Алексеем Романовичем Гнечко, перемежаемой личными воспоминаниями автора. Вот только небольшой фрагмент рассказа генерала, красноречиво характеризующий укреплённость острова Шумшу, которому с нашей стороны могла тогда противостоять лишь одна береговая батарея 130-мм орудий, расположенная на камчатском мысе Лопатка:

«Особенно сильно был укреплён остров Шумшу, отделённый от южной оконечности Камчатки – мыса Лопатка – 12-километровой водной преградой Первого Курильского пролива. Здесь, на пространстве 20 на 13 километров, насчитывалось 34 дота и 24 дзота, несколько мощных опорных пунктов, имелось около 100 орудий различного калибра до 100 мм, более 310 огневых точек тяжёлых и лёгких пулемётов. Все они были расположены таким образом, чтобы на берегу и в глубине обороны вести перекрёстный огонь, не оставляющий без поражения ни одно из направлений. Военно-морские базы и аэродромы имели мощную противовоздушную оборону. Для самих же японских войск было сооружено несколько рядов траншей полного профиля и многозначительные разветвлённые подземные галереи, позволяющие в случае необходимости скрытно отводить войска и пополнять их за счёт резервных сил. В подземельях находились жилые помещения, госпитали, узлы связи, электростанции, склады продовольствия и боеприпасов. В ряде случаев их глубина достигала 50 метров, что полностью защищало от мощных артиллерийских снарядов и авиабомб. На острове имелась разветвлённая сеть шоссейных и грунтовых дорог общей протяжённостью до 120 километров. К сожалению, многие из этих важных сведений мы узнали лишь в процессе боевых действий…»

Чуть выше Алексей Романович напоминал, что из девяти аэродромов на всех Курильских островах шесть находились на островах Шумшу и Парамушир, и они могли принять до 600 самолётов. И уж если наши военные до начала боевых действий практически далеко не полностью, мягко говоря, представляли истинную мощность укреплений на Курильских островах, то что тогда говорить о простых жителях Камчатки. Да и не только мы одни оказались такими несведущими. Вот, например, американцы. Возможно, они всё-таки знали, что к декабрю 1941 года среди Курильских островов сгруппировалась мощная армада ударной части японского военного флота вместе с авианосцами. А потом она вдруг исчезла в неизвестном направлении. И узнали американцы об этом только в трагический для них день 7 декабря, когда на их головы в военно-морской базе в Перл-Харборе посыпались бомбы и торпеды с японских самолётов, поднявшихся с японских авианосцев, появившихся неожиданно для всех рядом с Гавайскими островами. Так началась Вторая мировая война и на Тихом океане, совсем уже рядом с нами, камчадалами. Но и о ней мы тогда практически ничего не знали. Вот видели жители Петропавловска красивый американский крейсер, причаливший к стенке угольного склада под Сопкой любви, как и я его видел, когда меня, семилетнего, привозили друзья моего отца к нему в городскую больницу, где он находился после операции. Вот доходили слухи, что неизвестно, от чьих торпед гибли безвестно наши суда в Японском и Охотском морях и в Тихом океане, а на западный берег Камчатки, где продолжали рыбачить японцы (у нас ведь с ними был мирный договор), и к ним, естественно, приходили японские транспорты, стали волны всё чаще выбрасывать трупы погибших японских моряков. И только после войны мы узнали, что и в наших приграничных морях рыскали американские подводные лодки и топили всё что ни попадя. В наших водах, принято считать, в годы войны от японских подводников погибли 18 наших гражданских судов – «Ангарстрой», «Беларусь», «Обь», «Трансбалт», «Кола» и другие. До сих пор остаётся загадкой, от чьей торпеды погибла в Тихом океане наша подлодка Л-15, шедшая на пару с лодкой Л-16 мимо Алеутских островов, перегоняемая с Камчатки для усиления нашего Северного флота. Лодка Л-15, шедшая под советским флагом в надводном положении, погибла на глазах экипажа лодки Л-16, шедшей на параллельном курсе. Л-16, которая до этого похода базировалась рядом с нашим посёлком Новая Тарья, где я родился. Она благополучно прошла Панамский канал, Атлантику, дошла до Мурманска и до конца войны героически сражалась с немцами в северных морях. А американцы во второй половине прошлого века подняли со дна Тихого океана фрагмент затонувшей лодки Л-15. Нет ответа на вопрос, почему они так точно знали место гибели нашей лодки: ведь это равносильно искать иголку в стоге сена. Собственно, от этих так называемых демократов с ковбойским кольтом за поясом всегда и можно ожидать чего-нибудь этакого неожидненького. Ну да ладно, Бог всё видит и всё знает, Он и рассудит по справедливости и без нашего непосредственного участия…

5

Последний год войны мне особенно запомнился. Весной 44-го я закончил первый класс в нашей маленькой сельской школе и считал себя уже вполне взрослым человеком. Жили мы к тому времени уже в новом и довольно просторном домике в уютном распадке, в котором начиналась тропа к посёлку в бухте Малая Саранная. Кроме нас в этом распадке никто и не жил, если не считать землянки Некрасовых, стоящей в самом низу над нешироким ручьём, рассекающим наш маленький посёлок надвое и теряющемся где-то в тундре за колхозным скотным двором. Там же, над ручьём, но уже под сопкой и не видимый от нас стоял домик председателя колхоза Ивана Ивановича Добрычева. Двое его сыновей, видимо, двойняшек, были младше меня по возрасту и в играх моих сверстников они практически не участвовали, и я их поэтому запомнил очень плохо. Да и держались они всегда как-то в стороне от основной нашей сельской ребятни.

Мой отец в том году уже снова рыбачил на острове, а не в бухте Малая Саранная, где ему после операции работать было сравнительно легче, чем на огромном ставном неводе на океанской стороне острова Старичок. Эта самая операция ещё больше сблизила нас с отцом. Хорошо запомнилась моя поездка летом 42-го к нему в городскую больницу, где мы сидели с ним на завалинке, и он всё расспрашивал меня о маме и о моих ребячьих забавах. Только достигнув теперешнего довольно солидного возраста, я, по-моему, понял наконец-то основную, возможно, им самим в ту пору неосознаваемую причину его такой привязанности ко мне, которую, честное слово, я ощущаю всю свою жизнь и до сих пор. А тогда, в 43-м, когда он работал в Малой Саранной, я часто бегал к нему в гости, поскольку шесть километров для резвых ребячьих ног совсем не помеха. С начала лета там стоял небольшой невод, но недалеко от пирса и цеха рыбообработки. В ту пору все рыбьи потроха и даже тресковые головы смывались водой из цеха прямо в бухту на потеху прожорливым чайкам и рыбам. В результате весь галечный берег вдоль засолочного цеха с правой стороны пирса был прямо-таки усеян обглоданными и высушенными на солнце огромными черепами тресковых голов, выбрасываемых на берег прибоем. Естественно, здесь развелось огромное количество большеротых каменных окуней, которых сельская детвора с азартом ловила удочками прямо с пирса. На такой дармовой кормовой базе, как выбрасываемые рыбообработчиками все рыбьи потроха, кроме лососёвой икры, расплодилось там и множество камчатских крабов. Эти красавцы великаны в основном разбирались местным населением, причём совсем бесплатно, а излишки просто выбрасывались живьём за борт. Палатка рыбаков стояла под самым скальным обрывом, у основания которого всегда струился холодный родничок. Вкуснее краба, только что выловленного и сваренного в морской воде, я никогда больше не едал. Рыбаки не только нас, ребятню, до отвала кормили этим чудным деликатесом, но и давали домой, сколько могли мы унести. Обычно, больше одного такого огромного шевелящегося экземпляра никто из нас тогда не мог донести до дома за эти такие становящиеся долгими шесть километров.

Ну а летом 44-го, за год до окончания войны, я уже снова часть лета проводил с отцом на острове Старичок. Одно обстоятельство, повторюсь, наверное, тогда поразило меня больше всего: очень здорово поредело птичье население острова. В 43-м здесь основательно поработала бригада птицеловов из города: они, как пауки в паутину, ловили птиц сельдевыми сетями, обдирали тушки топорков, головки которых с тяжёлыми попугаевидными клювами украшали ещё и изящные оранжевые косички, и белогрудых арочек-кайр, засаливали их в бочках и увозили в город для местного общепита – ресторанов и рабочих столовых. Так что и камчатское птичье население довольно сильно пострадало от тягот военного времени.

Но не всё было так плохо. С этого года мы уже привычно начали радоваться победному шествию Красной Армии, изгоняющей фашистскую нечисть с западных просторов нашей страны и, честно говоря, совсем не замечали, что война идёт и рядом с нами. Мы просто не знали, что часть Алеутских островов однажды заняли японцы и долго их удерживали, изнуряя осадивших их затем американцев упорной обороной. Американцы постреливали в сторону японских позиций, мучались в окопах от дизентерии и отсутствия кока-колы и не заметили даже, что японцы, осознавшие бесполезность затеянной ими операции недалеко от крупной американской военно-морской базы в Датч-Харборе на Алеутских островах, однажды просто убрались с захваченных островов на подошедших скрытно подводных лодках. Американцы, по-прежнему неумеренно страдающие от поноса и отсутствия элементарного комфорта и хотя бы каких-либо прохладительных напитков на своих позициях, сильно обиделись на коварных японцев, убравшихся без предупреждения и заставивших их какое-то время ещё просто впустую обстреливать покинутые окопы невежливых азиатов. С той поры они стали более усиленно бомбить зарытые под землю японские укрепления на Курильских островах. Бомбёжки эти были чаще всего совершенно бесполезны, поскольку японская противовоздушная оборона на этих островах была довольно сильна, и американцы нередко теряли здесь свои крылатые машины, а выжившие экипажи сбитых самолётов просто пополняли контингент англоязычных военнопленных.

Уже в конце 90-х или в начале нулевых годов в руки мне попала одна публикация о боевых действиях у берегов Камчатки в сороковые годы, конечно же, в прилегающих к ней нейтральных водах. Так вот, там описывался вообще комичный эпизод. Якобы американская эскадра крейсеров однажды заметила на линии горизонта аналогичную армаду японских кораблей. Или вроде бы заметила. И американские моряки тут же начали интенсивно бросать туда, за горизонт, тяжёлые снаряды крупных калибров. И как будто бы даже отмечали прямые попадания. Но когда орудийные погреба американских крейсеров были уже основательно опустошены, и американская эскадра вошла непосредственно в обстреливаемый ею квадрат, то там не было обнаружено не только ни одного японского судна, но и каких-либо плавающих обломков или просто посторонних предметов на водной поверхности. И только тут кто-то из рядовых флотских офицеров с удивлением отметил один поразивший его факт, на который в горячке боя никто даже не обратил внимания: в сторону американской эскадры от якобы обнаруженного противника не последовало ни одного ответного артиллерийского выстрела, не прилетело ни одного ответного снаряда. Что это было: элементарный обман зрения? Выходит, в течение нескольких часов американцы старательно гвоздили тяжёлыми снарядами просто кому-то из сигнальщиков-дальномерщиков почудившийся мираж.

Впрочем, время от времени сама природная стихия напоминала нам о том, что война-то всё-таки совсем рядом с нами. Так, первый раз в жизни я в явь увидел взрыв морской мины рядом с нашим селом. После недавнего шторма был тихий солнечный день в начале лета 44-го года, и океан лениво накатывал волны на песчаный пляж косы левого берега протоки Вилюйки, который хорошо просматривался от нашего домика в распадке. Я чем-то своим занимался на улице возле дома, как вдруг услышал гулкий грохот со стороны моря. Я невольно глянул в том направлении и увидел высоченный белый столб воды и дыма, поднявшийся из голубой глади доселе безмятежного после шторма моря совсем рядом с пляжем, по которому мы, сельская детвора, нередко любили бегать наперегонки с волнами, размеренно накатывающимися на песок. Но в этот момент, к счастью, там не было никого, поскольку день только начинался, и пацаны ещё не успели туда добраться в очередной раз. Но вот на Летнике в некоторых домиках от взрывной волны пострадали стекла. Этот рогатый стальной шар, начинённый взрывчаткой, штормом сорвало с якоря в одном из минных полей, установленных по случаю военного времени у берегов Камчатки. Как потом говорили, его успели заметить с 77-й береговой батареи и немедленно расстреляли, когда он находился ещё на приглубом месте. По этой причине поднявшийся водяной столб оказался практически абсолютно белым. Ну, а мы, пацаны, расценили этот взрыв по своим ребячьим фантазиям: мол, это сам наш океан отсалютовал победам Красной Армии на фронтах Великой Отечественной.

Второй взрыв такой же мины пришёлся уже на апрель 45-го года и всё на том же пляже. Но в то время он был ещё плотно забит ледяными глыбами зимних ледовых полей, разбитых накануне буйными весенними штормами. Волны прибоя, видимо, просто выбросили сорванную с якоря очередную мину на это ледяное крошево, и она взорвалась самопроизвольно. Взрыв поднял такой же высокий столб, но на этот раз совершенно чёрный, из песка и дыма. И снова жителям Летника пришлось фанерками или подушками заменять выбитые стёкла в окнах. А у меня почему-то от этого чёрного взрыва остался на душе неприятный осадок. И, наверное, не зря: война надела солдатские шинели ещё на двух наших односельчан: неприметного мужичка Цветкова, имени которого я не знал и тогда, но его сын Витька был из нашей мальчишеской компании, и Фёдора Гурина, работавшего всегда в отцовской бригаде. И случилось это тоже в апреле 45-го…

6

И 1945 год начался необычно. Мы ждали уже победного окончания войны с фашистской Германией, и в школе была праздничная ёлка. Правда, она была не совсем настоящая, потому что ели, пихты и сосны в тех краях отродясь не водились. Но зато было много кедрового сланника. Поэтому вместо елочного ствола в крестовину был вставлен строганый деревянный четырёхгранный брусок, по граням которого до самой макушки были просверлены отверстия. Вот в эти-то отверстия и были вставлены пушистые лапы кедрового сланника, нарубленного в соседнем распадке северных склонов окружавших село сопок, где он обычно растёт на теневой стороне. Игрушки ребята делали сами вместе с учительницами (их было в нашей школе всего две), и ёлка получилась очень нарядная.

Незаметно пролетели январские каникулы, которые я провёл, как и все сельские пацаны, на лыжах. Погода была хорошая, безветренная и слабоморозная, ярко светило солнце. По юго-западному распадку мы забирались почти к самой его вершине. Летом здесь была тропа, по которой ходили матросы с 77-й батареи к своему радиометрическому посту, устроенному над скалистым обрывом над морем, но нам туда ходить и зимой, и летом было запрещено. Но нам, по правде, туда и не надо было, мы чуть ли не час поднимались туда на лыжах, чтоб потом за несколько минут скатиться к центру села, лавируя между деревьями лишь с одной палкой в руках, которая помогала управляться на крутых виражах.

А один раз я увязался за местным охотником по фамилии Савченко. Это у него мы купили домик в распадке с деревянной трубой за стеной. Жил он теперь одиноко в маленькой комнатке колхозного общежития, но появлялся там редко, потому что его охотничьи угодья были где-то в Большой Саранной, и он там на берегу озера находился чаще всего и зимой, и летом. Я никогда не интересовался, почему он живёт здесь один и где его теперь семья, для которой он построил такой уютный домик, в котором теперь жили мы. Когда он бывал в селе, он всегда заходил к нам. Со мной он был всегда приветлив, и я несколько раз даже отогревался в его каморке ароматным чаем, когда он появлялся зимой в селе. И вот я увязался за ним в лес, и он совсем не возражал. Мы зашли далеко в глухомань, где я никогда ещё не был. Дух захватывало от красоты зимнего леса. Заиндиневшие элегантные белые и каменные кряжистые берёзы, одинаково нахлобучившие белоснежные пушистые шапки, казалось, мирно досматривали свои летние сны. Мы шли на лыжах след в след, совсем не нарушая лесную тишь: он – на широких охотничьих лыжах, подбитых нерпичьим мехом, а я – на обычных, заводского производства. Несколько раз под нашими лыжами снег неожиданно взрывался, и с громким хлопаньем крыльев взлетали сразу несколько белых куропаток, ночевавших под снежным покровом. Первый раз я даже испугался на миг, но охотник улыбнулся успокаивающе и показал на стоящую недалеко от нашей лыжни берёзу, с которой сыпался снег: там устраивались на ветвях потревоженные нами куропатки. В другие разы я уже не пугался, когда взрывался под лыжами снег, а сразу искал глазами дерево, с ветвей которого сыпался снег, чтоб увидеть взлетевших белоснежных птиц. А однажды он остановился и тихо шепнул:

– Вон там сидит заяц. Видишь, две чёрные точки? Это его уши торчат из-под снега…

И точно, приглядевшись, я увидел совсем недалеко снежный холмик, из которого торчали длинные белые заячьи уши (я их еле-еле различил на фоне белого снега) с чёрными точками на кончиках. Охотник ударил палкой по дереву, и холмик тут же тоже взорвался, и вниз по крутому склону покатился кувырком вспугнутый заяц: голова-ноги, голова-ноги и след простыл… Так первый раз в своей жизни я увидел в лесу самого настоящего живого зайца.

Потом он вывел меня к Персатинскому ключу, к местам мне уже довольно знакомым, и сказал категорично:

– Теперь иди домой – здесь совсем близко, а я пойду вверх по ключу: может, избушку Топтыгина найду там в распадке…

Я не стал возражать, потому что уже порядочно устал к этому времени. Да и в гости к медведю не хотелось напрашиваться, тем более что он зимой спит и, я уже знал это, он очень сердится, если его ненароком разбудят. А Савченко всё-таки недели через две сходил в гости к медведю и разбудил его в берлоге, которую всё же нашёл в тот самый день, когда расстался со мной у летней тропы через Персатинский ключ. Тогда и я впервые отведал медвежатины. Но до этого события мы ещё дважды с отцом съездили в лес на собачьей упряжке за дровами, а потом ещё и за заготовленным летом сеном для нашей коровы.

Заготовка сена – это особая статья в крестьянской жизни. И для сельских жителей Камчатки это тоже не было исключением. В нашем селе, например, не было близких лугов для заготовки сена. Тем более, что родителям моим, в летнее время занятым основным в наших местах рыбным промыслом, было невероятно трудно выкроить хотя бы несколько погожих дней для собственных сенозаготовок. Поэтому и мне уже в 8–9 лет приходилось по мере сил помогать родителям в этой работе. Готовили сено мы в основном на лесных полянах в среднем течении Персатинского ключа, так как травы на заболоченной тундре были жёсткими – наподобие осоки, и коровы сено из таких трав не очень-то жаловали. А нашу чёрно-пёструю холмогорку Люську мы очень любили, поэтому и сено старались готовить из лесных трав в основном. К слову, для своей милой добродушной коровушки мы даже половину большого по размеру огорода засевали сладким турнепсом, отчего у нас всегда было сладковатое на вкус молоко. Отец всё лето был привязан к Острову, на котором находился его ставной невод, но всё-таки ему удавалось выкроить время, чтобы накосить травы. А пока сено сохло, мы с мамой приходили на эти выкошенные лесные поляны, ворошили траву в валках, чтобы она быстрей просохла. Потом мама ещё серпом жала траву по кустарникам и узким распадкам вблизи этих полян, куда с косой было трудно добраться, а я собирал ягоду-морошку по жнивью и вкуснейшую малину по рябинникам. Траву, которую мама сжала серпом, мы затем вместе выносили на поляны, открытые солнцу, и раскладывали там на просушку. Когда сено уже хорошо просыхало, мы опять же с мамой сгребали его и укладывали в небольшие копны, и я поначалу прямо-таки пьянел от дивного пряного аромата сена из лесных трав. Через несколько дней, если позволяла погода, снова приезжал отец. Он приводил колхозную лошадь, усаживал меня на неё верхом, и я на ней подтягивал копны к месту стогования. Делалось это так: длинным толстым канатом, привязанным одним концом к левому гужу хомута на шее лошади, плотно слежавшаяся копна охватывалась по основанию, и затем второй конец каната отец завязывал морским узлом на правом гуже, я понукал лошадь, взбадривая её ударами пяток по бокам, и она, терпеливо отмахиваясь хвостом от надоедливых оводов, без особой натуги тащила копну к будущему стогу. Скоро я уже и сам научился захватывать канатом копну, крепить второй его конец на правом гуже хомута легко распускающимся морским узлом (сейчас я его просто не смогу воспроизвести) и достаточно ловко снова взбирался на лошадиную спину. И отец теперь, не отвлекаясь, мог свободно закидывать тяжёлые навильники слежавшегося сена на растущий стог, который обычно вершила мама.

Кстати, оговорюсь: я никогда, сколько помню, не называл отца словом «папа». Почему-то я стеснялся его так называть: мне это слово всегда казалось каким-то излишне нежным, что ли. А в наше время и в нашей среде рабочих и крестьян всякие там сантименты и прочие нежности в общем-то были как-то не в почёте. Да и мама всегда называла его только словом «отец». Но для меня и это слово оказалось тоже неудобным: каким-то чрезмерно жёстким, отчуждающим. А я очень любил своего отца, нисколько не меньше, чем маму. И когда, несколько повзрослев, прочитал «Тараса Бульбу» и, вспомнив, что отец мой родился в украинском городе Мелитополь да ещё Запорожской губернии, стал называть его словом «батько», на русский лад переконструировав украинское слово «батьку». Вот такие причуды моего менталитета раннего возраста: так я и называл своего отца до конца его дней, и он, надо отдать ему должное, никогда не возражал – он меня тоже очень любил. Хотя сейчас, когда меня почти 80-летнего мои дети до сих пор называют словом «папа», мне это очень даже нравится. Так и хочется мне сейчас сказать: «Извини меня, ПАПА!»…

7

В середине третьей декады января 1945 года природа Камчатки преподнесла ещё один довольно значимый, на мой взгляд, сюрприз. Рядом с Петропавловском подняли свои вечно снежные головы два величественных вулкана – Авачинский и Корякский. И вот один из них «взорвался». Я всегда их путаю, и до сих пор не знаю, который из них тогда проявил свою такую кипучую деятельность. Но, как бы там ни было, я единственный раз в своей жизни увидел такое чарующее действо стихии, как извержение вулкана, и практически на прямой видимости из нашего села: белоснежный конус этого вулкана хорошо был виден даже из окна нашего домика в северном распадке. Была и дрожь земная, и отдалённый гул непрерывный, и огромный столб дыма и пепла над потемневшей до грязного цвета верхушкой конуса сопки-вулкана. И это в разгар зимы, в самом конце января, где-то 25–26, когда он обычно сверкает в промороженных лучах солнца ослепительной белизной. А когда незаметно подкрались зимние сумерки, то у основания этого дымно-пеплового столба начала чётко прорезываться яркая оранжевая кайма, и мы увидели, как из чёрно-серых клубов вулканических извержений посыпался настоящий фейерверк огненных искр. Они непрерывно вырывались из дымного облака, клубящегося над вулканом, и по крутой траектории, будто праздничные ракеты, падали прямо в океан, расстилавшийся перед нашими глазами. Кто-то из взрослых, видимо, наиболее осведомлённый, объяснял в толпе зрителей такого необычного зрелища, что это выстреливают из жерла вулкана раскалённые каменные обломки вулканических бомб. Признаюсь, это феерическое действо неукротимой стихии лично меня в тот момент не только заворожило своей сказочной красотой. Где-то глубоко в душе, рядом с ощущением радостного восторга от всего увиденного, затаилась на какой-то момент вдруг прорезавшаяся ледышка неосознанной жути перед случившимся явлением по сути космического масштаба, перед которым совершенно бессилен человек. До сих пор, дожив уже давно до седых волос на голове, я в явь помню это сложное ощущение радостного детского восторга рядом с холодной ледышкой какой-то непонятной тревоги. Может, это был тогда всем нам какой-то вселенский знак перед грядущими жизненными испытаниями, победами и возможными бедами? Кто-то этот предостерегающий знак просто не заметил, а кто и отметил, пусть до конца и неосознанно и так же неосознанно следовал ему, шагая по жизни с осторожностью разведчика, идущего по минному полю. А, может, мне это только показалось так, когда я прокручивал эту ситуацию в уме уже сейчас, в четырнадцатом году 21 века, сидя в комфортном уединении в подмосковном дачном домике в три этажа, рядом со спортивным комплексом «Сорочаны», что совсем недалеко от древнего русского города Дмитров, который всего лишь на три года моложе нашей столичной красавицы Москвы. А вот тогда, в конце января 1945 года, увидев впервые в своей жизни и, казалось, чуть ли не на расстоянии протянутой руки такое феерическое извержение камчатского вулкана и испытывая холодящее душу чувство восторженной жути, уверен, я наверняка ещё совершенно не мог мыслить подобными высокими категориями.

Однако продолжим. Уже утром следующего дня этот огненный камнепад перестал быть видимым. Может быть, этому помешал дневной свет. Однако и вечером, когда сгустились очередные сумерки, мы уже не увидели недавнего фейерверка, хотя столб дыма и пепла по-прежнему клубился над вулканом: видимо, глубоко в земных недрах исчерпался огненный запас, предназначенный для разового потрясения нас, в основном новоявленных камчатских жителей, вроде меня и моих родителей. (Хотя самого себя я вполне искренне и по праву считаю коренным камчадалом, поскольку родился там, и там же прошли первые тринадцать лет моей жизни, которые, благодаря моим родителям, оказались чуть ли не самыми счастливыми за все годы моего сущего бытия.) А буквально через пару дней, когда ещё не переставала дымить вулканическая сопка (именно так, вроде бы даже приземленно, но на самом деле всё-таки по-свойски и как-то совершенно по-родственному, камчатские жители привыкли издревле называть эти высоченные свои вулканы, возвышающие извечно, зимой и летом, белоснежные пики над всеми другими самыми высокими горами полуострова), чисто-белые январские снега в нашем селе и во всей округе вдруг стали сразу грязно-серыми от выпавшего вулканического пепла. Правда, после первой же очередной пурги эта природная снежная белизна снова полностью возродилась, однако, стоило только копнуть какой-либо сугроб всего лишь на штык лопаты, как можно было сразу обнаружить в снежном пласте почти сантиметровую прослойку вулканического пепла. Она сохранилась до самой весны, а после таяния снегов уже окончательно ушла в почву. Но не бесследно: именно этот самый вулканический пепел, чуть ли не постоянно рассеивающийся над полуостровом, является первопричиной необычайно высокого плодородия камчатских почв, на которых произрастают сочные травы, а в огородах жителей – вкуснейшие корнеплоды, будь то рассыпчатый картофель, изумительно сахарный по вкусу турнепс, терпко-ароматная репа, сладчайшая морковь или тот же банальный редис, удивительно сочный и пикантно острый. Кстати, о вкусах. Один мой хороший знакомый – Иван Гермогенович Плотников, якут по национальности, к слову, потомок тех якутов, которые ещё во времена сибирского казака Атласова переселились с берегов реки Лена на Камчатку, бухгалтер по специальности, интеллигентный, довольно начитанный и очень порядочный человек, как-то пооткровенничал:

– Знаешь, я родился и вырос на Камчатке, в селе Мильково, что в самом центре полуострова и на берегу самой главной тамошней реки Камчатка. Там всегда было много рыбы и самых разных и очень вкусных лесных ягод, которые вместе с местной огородной продукцией и составляли основную часть рациона нашего питания. Но как-то в детстве, уже после войны, кто-то из родичей угостил меня яблоком, которое он купил на рынке в Петропавловске. Поскольку яблоки на Камчатке никогда не росли, а во время войны, на годы которой и выпала часть моего детства, с материка их к нам никто, наверное, и не привозил, то я совершенно не знал вкуса этого фрукта. Конечно, я его съел, но испытал при этом серьёзное разочарование в послевкусии: из прочитанных к тому времени книг у меня сложилось гораздо лучшее об этом исключительно материковом плоде впечатление. И когда подаривший мне яблоко родич спросил, понравилось ли мне оно, я неожиданно для всех с детской непосредственностью ляпнул: «А репа вкуснее…» Чем очень всех развеселил…

Когда Иван Гермогенович рассказал мне об этом курьёзном случае из его детства, я вспомнил, что похожие вкусовые впечатления сложились и у меня в тот самый момент, когда я впервые тоже попробовал этот, в общем-то, действительно райский фрукт, как я и теперь считаю, однако только с той поры, как только стал уже взрослым человеком. А вот тогда я всё-таки думал иначе, но всё же хватило ума, и я деликатно промолчал о своих вкусовых впечатлениях, потому что всегда очень и искренне любил своих родителей. Видимо, просто из интуитивного чувства такта не хотелось из-за такого малого пустяка, как мне казалось, портить им настроение. Я уже говорил выше, что мой отец привозил из Петропавловска как-то ещё во время войны два красивых американских яблока. Их уже и тогда можно было купить, пусть и задорого, на городском рынке, потому что в порт Петропавловска нередко заходили транспортные пароходы, следовавшие курсом из штатов во Владивосток по Дуге большого круга, пересекая по этой гигантской и крутой траектории через весь не всегда такой уж и тихий Тихий океан в северной его части, а члены их экипажей по извечной мелкотравчатой коммерческой традиции мореходов всех стран и времён не упускали возможности приторговывать даже во время коротких остановок в попутных портах дефицитными заморскими товарами, прихваченными по случаю где-нибудь в Сан-Франциско или в других гаванях западного побережья Америки…

8

Итак, весна-лето памятного 1945 года… Не знаю, как в других регионах нашей огромной в ту пору страны, но всеобщая майская победная эйфория, по крайней мере в нашем маленьком селе, как-то быстро затушевалась обыденными житейскими и трудовыми делами и проблемами. И вроде бы даже отошла незаметно в тенёчек. Поначалу, конечно же, было очень и совсем по-праздничному радостно и весело. Неожиданно откуда-то появились новые люди, преимущественно молодые, правда, большинство из них это были матросы с береговой батареи. Во время войны флотские ребята появлялись в селе только время от времени и не более двух-трёх человек одновременно – это когда они проходили по нашим улочкам в сторону юго-западного распадка, в вершине которого на скале, нависшей над океаном, был радиометрический пост батареи. А тут сразу большими группами, по десять-пятнадцать человек. Ещё в конце зимы они протянули по столбам в село радиолинию, над крылечком колхозной конторы повесили репродуктор, и всё село впервые за всю свою историю смогло услышать голос далёкой Москвы. А после Победы они стали появляться чуть ли не каждый день на нашей спортивной площадке возле сельского клуба. Днём они занимались в основном с нами, пацанами, виртуозно крутились на турнике на зависть нам, а вечером обычно устраивали тут же танцы под гармошку или принесённый кем-то из дома патефон и кружили головы местным девчонкам и безмужним молодым женщинам. Ну а освободившийся турник теперь безраздельно захватывали сельские мальчишки, и совсем скоро почти каждый из нас, можно сказать, совсем не уступал уже во всех мыслимых упражнениях на перекладине и довольно лихих соскоках с неё нашим кумирам, которыми мы невольно считали удивительно ловких и сильных батарейцев.

Начало мирной жизни совсем неожиданно принесло негаданную радость и мне лично. Мой отец, как правило, уезжавший с бригадой в начале апреля в Сероглазку для окончательной подготовки всех деталей ставного невода к постановке его на океанской стороне острова Старичок, привёз мне из города в начале июня сказочный подарок – батарейный приёмник с неимоверно радостным названием «Родина», выведенным красными курсивными буквами на искристо-шёлковой матерчатой обивке лицевой стороны. Представлял он из себя довольно громоздкий фанерный ящик, напичканный стеклянными радиолампами и разными непонятными другими радиодеталями, переплетёнными разноцветными проводами. По своей длине этот говорящий ящик занимал чуть ли не половину нашего обеденного стола, а рядом с ним отец выложил на столешницу увесистые кирпичи батарей сухих элементов, обёрнутых промасленной бумагой и залитых сверху чёрной смолой, из которой торчали выводы электроконтактов. По этому приёмнику я начал слушать передачи Петропавловской радиостанции, которые начинались в семь часов вечера и открывались, как помнится, коротким фрагментом из оперы Глинки «Иван Сусанин», который вроде бы принято называть коротким словом «Славься!» Но тогда, конечно же, я ещё и думать не думал, что эта чудная бравурная мелодия принадлежит творчеству такого знаменитого русского композитора. Второй раз, кстати, я услышал эту музыкальную заставку при открытии передач только в 90-е годы XX века, но уже у другой радиостанции: радио Москвы некоторое время тогда использовало эту музыку как вариант Гимна новой Российской Федерации.

Этот первый в моей жизни радиоприёмник прослужил совсем недолго: как только батареи сели окончательно, так и прекратилась его жизнедеятельность, поскольку новые в нашем захолустье достать было практически невозможно, кроме как не на городском рынке, да и там проблематично. Но в мою последующую жизнь этот фанерный чудо-ящик, как оказалось потом, внёс существенные коррективы: с той самой поры, сколько я помню, я делал школьные уроки только при включённом радио: музыка мне совершенно не мешала, просто создавала какой-то особый творческий фон. И, повзрослев, я так и не изменил этой давней привычке: даже став журналистом, я зачастую работал только в таком вот мягком, негромком музыкальном сопровождении…

И всё же к концу мая – началу июня фейерверк праздничных торжеств, посвящённых Победе, как-то незаметно иссяк. Думаю, этому способствовали как минимум две причины. Во-первых, начинался новый рыболовный сезон – массовый ход лососёвых и сельди. А это для жителей Камчатки той поры была самая горячая промысловая страда, забирающая на свои морские и речные нивы до самой осени практически всё трудоспособное население. Но была и другая, на мой взгляд, не менее важная причина: мы жили на самой границе с фактически недружественной нам державой, к тому же воюющей с нашим союзником по антигитлеровской коалиции – США. Посудите сами: перед нами – безбрежный океан, а единственный путь к русскому порту на материке Владивостоку морской, но и он перегорожен Японией, союзницей поверженной нами Германии, и оккупированными японцами Курильскими островами, нашпигованными японскими военно-морскими базами, говоря флотским языком, ниже ватерлинии. Камчатские рыбаки и моряки хорошо знали, какие это наши соседи. Как символ такого «добрососедства» служил советский танкер «Мариуполь», в начале сороковых годов потерпевший аварию в Первом Курильском проливе из-за нарушения японцами без какого-либо предупреждения действующих всегда раннее веками сложившихся навигационных условий. Более того, они не разрешили нам снять с рифов у острова Шумшу этот многострадальный танкер, а превратили его в настоящую крепость с 20-орудийной батареей, противопоставив её единственной нашей 4-5-орудийной, стоящей на противоположном берегу пролива всего в 12 километрах на камчатском мысе Лопатка. Ну, а остальные жители, от мала до велика, кто не знал всего этого доподлинно, наверняка чувствовали интуитивно исходящую от соседей за проливом извечно затаённую угрозу. Вот почему, думаю, дальневосточники тогда, весной и летом 45-го, как говорится, нутром чувствовали, что после победного 9-го Мая будет какое-то продолжение. И невольно где-то под сердцем у каждого затаился холодок вопроса без ответа: а какое? Пока без ответа…

Надо сказать, что лето этого года в некотором роде оказалось более благоприятным для работы моего отца и его бригады. После операции на аппендиците в 42-м, когда его срочно сняли с острова и на катере отправили в городскую больницу Петропавловска, в сезон 43-го председатель колхоза Добрычев поставил его «на лёгкий труд»: бригадиром рыбаков ставного невода в Малой Саранной. Правда, труд этот был лишь относительно лёгким. Невод хоть и был раз в десять меньше того, который обычно ставился на острове, и акватория бухты, в которой он был расположен, практически всегда была совершенно спокойна, но мокрая дель его ловушки была всегда забита тиной, поэтому во время переборки требовал немалых усилий от бригады всего в четыре-пять человек, преимущественно из пожилых и с ущербным здоровьем колхозников. Да потом ещё этот невод в середине лета пришлось ещё раз переставлять, удлинив раз в десять центральное крыло вдоль длинного рифа с южной стороны бухты. Прежнее место постановки невода практически рядом с засольным цехом Малой Саранной оказалось в тот год на редкость не уловистым: заход лосося вдруг сократился, было много сорной, совсем нетоварной разнорыбицы, которую лишь выборочно отдавали в рабочую столовую, а остальная отправлялась тут же в посёлке на корм собакам, собираемым на лето со всей округи, или просто выбрасывалась за ненадобностью за борт. Правда, забредало в ловушку довольно много гигантских камчатских крабов, но и их большую часть рыбаки обычно отпускали на волю, оставляя для себя и для местных жителей лишь малую толику: хоть и очень вкусны свежие крабы, сваренные прямо в морской воде, но раз-два поешь до сыта этих ароматных деликатесов, а на третий-четвёртый – уже и глядеть на них не захочешь.

Одним словом, 43-й год для отца оказался совсем провальным. А вот в рыбацкий сезон 44-го года, когда он снова перешёл на свой невод на острове, слава о его бригаде пошла уже по всей Камчатке: на океанской стороне, где обычно стоял невод, в ловушку по-прежнему хорошо шли и лососёвые разных пород – от горбуши до чавычи, и жирная тихоокеанская сельдь, краснощёкие могучие вожаки гигантских косяков которой по своей величине порой не уступали всё той же некрупной горбуше. Но к тому периоду особенно обострилась ещё одна застарелая проблема для камчатских рыбаков, главным образом океанского побережья: в невиданной ранее массе подошли косяки окуня-терпуга. Эта красивая океанская рыбка в нарядной радужной окраске, кстати, довольно сочная и вкусная во всех видах приготовления – в варёном, жареном, пареном, вяленом и копчёном, в то время считалась нетоварной, на неё не было даже каких-либо расценок. Её было много, особенно в августе, она забивала ловушки неводов на океанской стороне побережья, оттесняя товарные лосось и сельдь. Но рыбокомбинаты категорически отказывались принимать на переработку терпуг. А ведь шла война, страна испытывала острый дефицит продуктов питания, в то время как камчатские рыбаки вынуждены были десятками тонн выбрасывать такую полезную рыбу за борт. И мой отец был одним из тех рыбаков, которые потребовали от местных властей в конце концов решить положительно эту наболевшую проблему. Она была решена лишь к концу войны, когда наконец-то и за этой рыбой был узаконен статус товарной…

9

В начале лета 45-го года отец снова взял меня на остров. И что поразило: на острове было практически совсем тихо, не в пример первым моим посещениям год-два тому назад. Да, былой птичий базар, когда в небе было темно от непрерывно снующих на встречных курсах – к скалам и к морю бесчисленных стай топорков и арочек, когда с великим трудом можно было из-за их нескончаемого с утра до вечера гомона услышать речь стоящего рядом с тобой человека, казалось, исчез куда-то безвозвратно. Конечно, это была ещё одна вынужденная жертва молоху войны, избежать которой не удалось и здесь, на Камчатке, в тысячах вёрст от фронтовых баталий. Не знаю, как у взрослых, а у меня, почти десятилетнего в ту пору ребёнка, может быть, впервые в жизни неизбывной печалью по утраченной толике живой природы окутало сердце. И это острое ощущение, наверняка ещё неосмысленное тогда полностью и, может быть, даже непонятое до конца, а лишь на интуитивном уровне, бессознательно сфотографировавшего происшедшее во всей его глубине и трагизме, запечатлелось в памяти на всю мою жизнь.

Правда, пробыл я там на тот раз совсем недолго. Но всё равно я успел несколько раз побывать на переборке невода. Обычно, когда рыбаки отдыхали на вяло качающемся на океанской волне кунгасе, я ловил на многометровую донную удочку треску. Огромные рыбины, вытащенные на поверхность с большой глубины, широко раскрывали пасти: в них засели крупные крючки с наживой, на которую они так опрометчиво позарились. А для меня это было простой забавой. Кто-то из молодых рыбаков помогал мне вытаскивать крючки из рыбьих пастей, цеплять на них новую наживку из красных кусочков мяса нерки. Я снова забрасывал глубоководную снасть за борт кунгаса, а парень убеждал меня, что треску можно ловить даже на красную тряпку вместо обычной наживки. Другие рыбаки засомневались, начали спрашивать друг у друга, нет ли случайно у кого хоть кусочка красной материи. Но найти её так и не удалось, и эксперимент не состоялся, и я до сих пор так и не знаю, можно ли ловить треску на красную тряпку. А тогда за всеми разговорами-пересудами мы все как-то не заметили, что совсем недалеко от ловушки невода вдруг вспенилось море, и из его глубин выплыла огромная железная рыбина. Это была подводная лодка с большой буквой «Щ» и незапомнившейся мне двузначной цифрой, выведенной на мокрой рубке белой краской. Вскоре на узкой палубе лодки, рядом с пушкой возле рубки появился давно, видно, не бритый человек в флотской робе и весело прокричал в мегафон:

– Ребята, рыбкой не угостите?

На нашем кунгасе все сразу оживились, пара мужиков в длинных рыбацких сапогах спрыгнули в трюм, лишь частично заполненный уловом после недавней переборки невода, и стали выбирать лосося покрупнее, да чтобы обязательно был он ещё и с икрой. Дар получился довольно солидным, и когда его на шлюпке доставили к борту подводной лодки, моряки передали рыбакам свой подарок, восторженно встреченный на кунгасе. Это были несколько бутылок красного вина – портвейна «Три семёрки», как объяснил кто-то из сведущих рыбаков, выдаваемого подводникам в порядке обязательного спецпитания. Один из рыбаков с сожалением вздохнул:

– Лучше бы спиртику…

Другой ему тут же возразил:

– Спиртик и в магазине купишь. А это вино я только раз в жизни пробовал, да и то перед самой войной…

Вот так я нечаянно оказался свидетелем такого случая вполне допотопного товарообмена на чисто житейском уровне: ты – мне, я – тебе. А потом вспомнил, что точно так же и совсем недавно моя мама отдала от чистого сердца за буханку мокрого ржаного хлеба полуголодным солдатикам всю домашнюю выпечку из надоевшей нам всем белейшей американской муки, приготовленную на несколько дней для собственной семьи. И этот факт я тогда тоже принял, как само собой разумеющееся дело…

Ну а жизнь в нашем селе после майских таких необычайно радостных праздников как-то незаметно приняла совсем обыденный характер. Прекратились весенние танцульки по вечерам на спортивной площадке возле нашего маленького сельского клуба, почему-то перестали приходить в село и матросы с береговой батареи, без которых совсем заскучали местные девчата. А сама батарея в эти дни вдруг как-то ни с того ни с сего вдруг заметно увеличила свою активность. Пушки, спрятанные в гряде серых скал, протянувшихся к песчаной косе левого берега Вилюйки от самого прохода из океана в Авачинскую губу, практически почти не обнаруживали себя даже во время стрельб. После каждого залпа, не говоря уже об одиночных выстрелах, где-то в самой серёдке скального отвеса совсем ненадолго появлялся такой же сероватый разреженный дымок, который тут же рассеивался и исчезал в момент на однотонном фоне скал. Стрельбы зачастили каждую неделю. Стреляли по мишеням, которые чуть ли не на линии горизонта тащили на буксирах военные тральщики, и тогда можно было увидеть рядом с парусиновым макетом «неприятельского» корабля белые всплески океанских вод, потревоженных падающими у цели снарядами. В другой раз старенький двукрылый истребитель тянул высоко над морем на длинном тросе уже конусную мишень, и вокруг неё вспыхивали маленькие дымные облачка от разрывов зенитных снарядов. Однажды случился такой казус: видимо, снарядный осколок перерубил трос, на котором самолёт тащил мишень, и длинный парусиновый мешок тут же сразу скукожился и, хаотично кувыркаясь, упал в море. Неожиданно из какой-то скальной расселины (отец мне рассказывал, что там, рядом с батареей, есть маленькая и всегда спокойная бухточка, но сам я её никогда не видел – просто не было случая побывать там) выскочил небольшой военный катер и резво побежал к упавшей в воду мишени.

Однако чаще всего пушки батареи пристреливали каменистые пляжи бухты Саранной, вполне удобные для высадки возможного вражеского десанта. Тогда тяжёлые болванки снарядов шли высоко над заболоченной долиной Малого Вилюя и падали где-то на ягодниках Малой Саранной у самого подножия гряды высоких и, пожалуй, совсем непроходимых сопок, за которыми была моя маленькая родина – рыбацкий в то время посёлок Новая Тарья и всегда покойно дремала уютная бухта Крашенинникова, которую выбрали для своего постоянного приюта наши славные подводники. Тогда ещё не было никакого режимного военного городка Вилючинска на берегах этой просторной бухты, а на том месте расположился посёлок Советский с рыбацким колхозом имени Сталина.

Но, примерно к середине лета, и эти развлечения для местной детворы вдруг неожиданно для всех нас прекратились. Хотя, по-моему, в это же лето колхоз «Вилюй» где-то сумел приобрести первое самоходное плавсредство – до той поры колхоз их просто не мог иметь и арендовал для своих производственных нужд в государственной МРС (моторно-рыболовная станция), сходной с материковыми МТС, созданными для обслуживания техникой всех земледельческих колхозов на территории Советского Союза. В Вилюе это собственное водоплавающее механическое чудо предстало в облике маленького, пропахшего машинным маслом и бензином вельбота с мотором Л-6, занимавшим чуть ли не треть полезной площади всей посудины. Но, не смотря на этакую свою неказистость, этот моторный вельботик, на бортовых скулах которого красовалось очень близкое нам «рыбное» имя «Окунь», тоже несколько изменил к лучшему нашу сельскую жизнь: к нам теперь чаще стала приходить почта и приезжать кинопередвижка, которые летом стали доставлять на лошадке к Перевалку на северном берегу Большого Вилюя, а оттуда в село уже на моторном вельботе. Второе моторное плавающее средство в собственности рыболовецкого колхоза появилось только через год. Это был построенный в Сероглазке деревянный кавасаки, отличавшийся от одноимённых тресколовных мотоботов только окраской: с какими-то сиреневыми бортами и белой рубкой вместо чёрных бортов и охряной рубки промысловых судов. Это уже было довольно солидное судно, и имя у него было гораздо более звучное: «Максим Горький». Это низко сидящее судёнышко могло свободно заходить по приливу прямо в Вилюйку, маневрируя среди рифов, рассыпанных напротив устья протоки, и доставляя прямо к сельскому магазину на берегу Летника и товары, и пассажиров из города.

Так мы и жили эти летние мирные месяцы 45-го года, довольствуясь порой даже такой вот малой толикой радостей, и совсем не подозревали, что вот-вот эти мирные дни, пусть и на короткий срок, но снова так же неожиданно прервутся…

Фёдор Корнеевич Холенко, отец автора

Олимпиада Даниловна Холенко (Лобова), мама автора

Автор в детстве

Бригада камчатских рыбаков. Слева – бригадир Федор Холенко

В центре – Федор Холенко

4 класс начальной школы с. Вилюй Петропавловского района, автор – предположительно первый справа во втором ряду

«Камчатская правда», 1944 год, письмо рыбаков Сталину

Камчатка с моря

«Камчатская правда» 1944 год о рыбаках

Алексей Гнечко слева и Федор Холенко

Семья Труновых, будущая жена автора Ирина – стоит сзади

Федор и Олимпиада Холенко с родственниками Лобовыми

Автор – справа

С семьей брата отца по матери – Петра Носова, автор стоит

Отец, мама и брат Борис, январь 1958 года

Брат автора Борис Холенко

Виктор Холенко справа вверху, пос. Хрустальный, май 1955 г.

С друзьями

Свадьба у соседей в Лесозаводске, Виктор Холенко на фото первый справа, отец автора Федор Холенко – сидит второй справа

Автор – в центре

10

Утро туманное… Было…

Вряд ли я тогда слышал этот романс, хотя нередко крутил ручку домашнего патефона всего с полутора десятком пластинок в наличии, большинство которых были записи народных песен и оперных арий, но две-три оставшиеся из их общего числа были непременно и с образцами и этого классического камерного жанра. Но этот образ у меня связан только с одним днём в моей жизни – 9 августа 1945 года.

Да, это утро было на редкость тихое и одновременно туманное и солнечное. Скажете, такого не бывает никогда. Но так было. Туман низко расстилался над морем, окутывая лишь по пояс серые скалы, в которых затаилась невидимая 77-я береговая батарея. А огромный солнечный шар, вынырнув у горизонта из палевого туманного полога над необычно присмиревшим океаном, залил весь наш небольшой посёлок, окружённый с трёх сторон зелёными сопками, каким-то удивительно умиротворяющим и чудно-благостным тёплым светом. Деревенская детвора той поры просыпалась летом довольно рано и, если позволяла погода, долго не засиживалась под крышей: мы тут же выскакивали во двор, застеленный сплошным ковром мягкой ромашки, поседевшей от утренней росы. Замочив босые ноги в обжигающе холодной утренней росе, я тут же замер ошеломлённо, однако совсем по другой причине. Этот утренний солнечный свет вынырнувшего из тумана над морем огромного светила, до которого, казалось, уже можно было чуть ли не дотянуться рукой, какой-то необыкновенной, будто материнской лаской, одновременно согревающей и оберегающей от каких-то неведомых бед, обволакивал всё вокруг – так мне почему-то показалось тогда. От этого ощущения вдруг стало тревожно и немного не по себе. Вроде бы ничего не случилось: всё тихо, мирно, солнечно. Но вот этот густой, безмолвный в своей глухоте туман над притихшим морем…

С обострившимся чувством не осознанной ещё тревоги я напряжённо всматривался в этот необычный туман, будто интуитивно пытался в его непроницаемом чреве найти, наконец, разгадку этим своим тревожным ощущениям. И вскоре аж поёжился зябко от неожиданности: вдруг заметил в глубине тумана, где-то у самого подножия скал под береговой батареей совсем ещё слабое мельтешение лезвия светового луча. Туман, видно, стал уже редеть, и перемещавшийся в разных направлениях световой луч начал проявляться чётче. А совсем скоро там стал уже виден и тёмный корпус небольшого военного сторожевика, продолжавшего терпеливо обшаривать поднимающийся над морем туман лезвием луча прожектора. Невольно удивился: никогда раньше такого здесь ещё не бывало. Но примерно через час, когда туман над морем исчез совсем, и сторожевик перестал уже играть прожекторным лучом, небо над нами вдруг загудело от натуженных двигателей: тяжёлые самолёты, звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей, широким строем по три тройки сразу, прошли низко над селом, медленно набирая высоту, пока вся эта армада не скрылась совсем в южном направлении. Через некоторое время они вернулись, но шли уже выше и явно налегке, облегчившись от своего смертоносного груза. Потерь вроде бы не было: шли они всё тем же чётким строем – по три тройки друг за другом.

Так мы поняли, что снова началась война. Эту весть подтвердил и отец, который вскоре после пролёта самолётов прибежал, запыхавшись, домой. Он только что на катере прибыл с острова всего на минуту, взял свой семизарядный винчестер, несколько пачек патронов и, попрощавшись с нами, снова заспешил на берег, где на рейде за рифами его ждал катер «Смелый», обслуживавший островную бригаду рыбаков. Таким образом, единственным вооружённым человеком на острове Старичок, расположенном в океане на расстоянии трёх миль от восточного берега Камчатки, в те военные дни фактически был только мой отец. А всё население острова составляли всего двенадцать человек, и это были только члены его рыбацкой бригады. Правда, напротив острова, в тех же трёх милях по расстоянию, была замаскирована в скалах 77-я береговая батарея. Вот такие пироги…

Самолёты потом ещё летали несколько дней каждое раннее утро, но уже не очень нас тревожили: они больше не проходили над нашим селом, а забирали несколько правее от нас. И о подробностях освобождения Курил мы узнали только в сентябре, когда вернулись оттуда некоторые из непосредственных участников того лихого десанта. А что он именно был таковым, у меня, например, до сих пор нет никакого сомнения.

Впервые я узнал кое-что о десанте на первый остров Курильской гряды Шумшу от непосредственных участников тех боёв. Это были ребята с береговой батареи, которые ещё весной приходили в село по вечерам на спортивную площадку возле клуба, чтобы потанцевать с местными девчатами, а мы, пацаны, постоянно крутились возле них. Потом они вдруг куда-то совсем неожиданно исчезли. И вот примерно в середине сентября они снова появились у нас, но, как говорится, уже опалённые огнём боевых сражений. Некоторые из них были ещё в повязках после ранений. Особенно один из них – богатырского сложения и с забинтованной головой, на которой чудом держалась ухарски надетая бескозырка. Этот батареец был давно и хорошо знаком всем сельским жителям, в том числе и нам, пацанам. Честно скажу, мы его просто боготворили: он постоянно возился с нами, помогал осваивать единственный на площадке гимнастический снаряд – турник, учил некоторым приёмам борьбы, был хорошим рассказчиком. На белокурого рослого парня в флотской голландке засматривались все сельские девчата, но стоило ему появиться на нашей спортивной площадке, на которой по вечерам устраивались танцы, мы сразу его окружали, брали в плен, и девчата уже просто не рисковали прорваться к нему через нашу плотную блокаду и терпеливо ждали того момента, когда мы сами его отпускали, потому что надо было расходиться по домам. Звали этого старшину первой статьи Павлом, а фамилию мы у него никогда и не спрашивали.

А вот теперь, в сентябре, после Курильской операции, он был уже совсем другим: и прибаутки свои где-то там растерял, и во взгляде, где раньше всегда так и плясали весёлые смешинки, теперь появилась не то холодноватая строгость, не то настораживающая жёсткость, более похожая временами на непонятную нам отчуждённость. Мы уже стеснялись с былой безалаберностью виснуть на нём, только с каким-то особым уважением смотрели на белую повязку на его голове под флотской бескозыркой. Да и подойти к нему теперь было совсем непросто, поскольку обычно его сразу окружали наши односельчане, мужики и женщины всех возрастов, желающие хоть что-то узнать о той близкой нам войне, которую так долго в душевной тайне ждали, но которая так непривычно быстро закончилась – просто до неприличия быстро для давнего нашего врага на Востоке. И Павел рассказывал. Вот что я в сжатом виде до сих пор помню из его рассказов:

– Наша группа морской пехоты высадилась на берег первой. Конечно, пришлось прыгать прямо в воду, а она в августе совсем не тёплая – океан, однако. Высадились на небольшой пляж без единого выстрела: было раннее утро, зябко. Командир сказал: «Доставайте фляги, по глотку». Хлебанули спирту по глотку и крепости не почувствовали. А казарма японского поста над нами – на небольшом обрыве. Двое ребят поползли к посту, где должен был быть часовой. Скоро они совсем скрылись в густой траве, которая обычно растёт и у нас на морском берегу – жёсткая и острая, как лезвия ножей. Ребята нашли часового, задремавшего на зорьке, и сняли его бесшумно. Как? Ножами, конечно, – на поясе у каждого из нас по тесаку. Один из ребят махнул нам бескозыркой: мол, всё в порядке, выдвигайтесь. Командир прижал палец к губам, а потом тихо скомандовал: «Достать ножи и марш вперёд!» Мы рванули на обрыв к казарме, ворвались в полуоткрытую дверь, а там коек штук двадцать, и на них спят японцы… Никому из них не удалось проснуться… Да, ножами – нам было приказано взять пост без выстрела. А на пляж уже высаживался весь наш батальон морской пехоты… Тут из-за казармы выскочил японский солдат – до ветру его угораздило сходить, в гальюн, что ли. Увидел нас и рванул в глубь острова. И мы сгоряча пошли цепью за ним в глубь острова. Хотя командование перед высадкой приказывало нам закрепиться на берегу и ждать высадки всего десанта. За нами вслед пошёл и весь батальон морской пехоты. Где-то началась стрельба, десант был обнаружен. Начала бить артиллерия японцев, появились их танки. Морская пехота, ушедшая уже далеко от берега, начала откатываться назад. А тут ещё наши нам «помогли»: с вспомогательного крейсера «Охотск» увидели двигающиеся к берегу, где высаживался наш десант, танки и бегущих впереди них людей и приняли их за японцев тоже. Главный калибр крейсера тут же ударил по нашим морячкам, а японская артиллерия и танки добавили ещё – весь пологий скат сопки усеян был чёрными бушлатами. Много погибло наших ребят, пока кто-то из добежавших до берега не просемафорил двумя бескозырками на крейсер, чтобы там перенесли огонь на танки…

Подобного рассказа о первых минутах-часах Курильского десанта я потом не встречал в каких-либо доступных мне в будущем официальных сообщениях, в том числе и в эпоху Интернета.

Приведу ещё один подобный рассказ непосредственного участника тех событий, но теперь совсем другого человека, и случайно услышанного мною лет через десять – пятнадцать, когда мы жили уже в Приморье, в горняцком посёлке Хрустальный. Как-то к нам на ужин в воскресный день зашёл молодой ещё мужчина по фамилии Акулов или Окулов, не помню точно. Он работал на руднике в одной бригаде с отцом, и что-то у него, видно, в семье или на работе не ладилось. Одним словом, пришёл поговорить о чём-то очень наболевшем и, как водится в подобных случаях, выставил на стол бутылку водки – главный аргумент для поддержания разговора. Мне была не интересна тема их беседы, поэтому слушал я их как-то вполуха всего. Но незаметно они перешли на другие темы, и я услышал слова «Камчатка» и «Курилы» и сразу же навострил уши.

– …пулемёт из дота прижал нас к земле, пришлось зарываться. Грунт тяжёлый на острове, а пулемёт голову поднять не даёт. Однако жить каждому хочется, поэтому кое-как зарылись всё же. А пулемёт всё бьёт – у него там патронов немерено, шпарит, не жалея, траву-кустики бреет. Офицер кричит ближнему от него бойцу: «Закидать гранатами!» Парень только выбрался из окопчика и тут же лёг за бруствером. Офицер второго посылает, и его японец срубил очередью. Третьего – тот же результат. Офицер в бешенстве: командование требует, чтобы двигались вперёд, а дот как крепость неприступная. Прячет голову в каске за невысоким бруствером своего окопчика офицер и четвёртого посылает. И тут из одного окопчика сзади него взметнулась чья-то рука, и к офицеру в тесную ямку под ноги скатилась лимонка… Немного погодя ребята, уже без чьей-либо команды, сами подобрались с флангов к доту и сунули в амбразуру связку гранат, пока японец ленту менял… А кто лимонку закатил офицеру в окопчик, так никто и не сказал: снаряд, мол, накрыл. Но многие могли видеть, как я, например, видел сам. И я тоже держал язык за зубами. Вот так-то вот…

Ни в одной из официальных версий я не встречал подобных фактов. Но их, не сомневаюсь, было немало и на небольшом острове Шумшу. На войне как на войне…

Но дело, собственно, совсем не в этом, а в молниеносности операции и её удивительных, прямо скажу, результатах, за что командующий войсками на Камчатке генерал-майор Алексей Романович Гнечко, которому Ставкой было поручено непосредственно руководить Курильским десантом, получил звание Героя Советского Союза. Жестокое сопротивление японских войск на острове Шумшу практически было сломлено через несколько суток непрерывных боёв, считая с момента начала высадки первой группы советской морской пехоты на рассвете 18 августа 1945 года. Причём надо учесть хотя бы два таких существенных обстоятельства. Первое: в подавляющем большинстве своём участники десанта, как говорится, не были фактически совершенно обстреляны на тот момент, то есть не прошли даже минимальную закалку фронтами Великой Отечественной войны, как, например, в большинстве своём бойцы Дальневосточных фронтов, освобождавших от японских войск Внутреннюю Монголию и Маньчжурию, северную часть Кореи и наш Южный Сахалин, и накануне перед этим разгромившие в пух и прах фашистскую Германию. И второе: крайне слабое материально-техническое состояние Камчатского региона, на тот момент практически отрезанного от всей материковой части Советского Союза, и абсолютная слабость воинского контингента на его территории, вынужденного противостоять вооруженному до зубов и в десятки раз превосходящего численно противнику. Стоит напомнить также, что прямо-таки напротив камчатского мыса Лопатка, с его единственной 130-миллиметровой береговой батареей, на островах Шумшу и Парамушир находились две военно-морские базы Японии почти с 30-тысячным суммарным гарнизоном, что, прежде чем выйти в океан и затем разнести вдрызг весь Тихоокеанский флот США в гавайском Перл-Харборе, японская армада из броненосных линейных и авианосных кораблей, никем не замеченная, пряталась в многочисленных уютных бухтах именно Курильских островов. А вот наши военно-морские силы, базировавшие в те годы на Камчатке, не имели даже хотя бы единственного эсминца, не говоря уже о кораблях крейсерского или, тем более, линейного класса. Они состояли всего лишь из десятка подлодок типа «Щ» и «Л», немногих отрядов сторожевиков, фанерных (американской постройки) морских охотников и высокобортных торпедных катеров, а также тральщиков и вспомогательных крейсеров из переоборудованных гражданских судов. И теперь представьте нашу «армаду» десантных кораблей, состоящую из гражданских транспортов, дымящих чёрным дымом от сжигаемого угля, с десятком портовых самоходных барж и колхозных тресколовных мотоботов-кавасаки, способных приткнуться к островному пляжу чуть ли не в самой прибойной полосе, сопровождаемую разношёрстной и по сути «тюлькиной» флотилией из наличных воинских судов, способных хоть как-то держаться на воде.

И вот тихим туманным утром 18 августа 1945 года эта собранная с миру по нитке, по сути, совершенно авантюрная флотилия появилась как призрак на траверсе первого Курильского острова – Шумшу, и первая группа десантников в чёрных бушлатах и бескозырках ступила на древний русский берег, ровно сорок лет тому назад отчуждённый Японией от России по итогам Русско-японской войны. И в самом деле, при высадке передовой группы, а затем и всего батальона морской пехоты, причём единственного во всём этом десанте, противником не было сделано ни единого выстрела. Удивительно, но это так: японцы просто не ожидали такой наглости от малочисленного камчатского гарнизона, мелкими частями разбросанного по всему огромному полуострову, и по этой причине, как постоянно и вполне убедительно докладывала хорошо осведомлённая их военная разведка, совершенно не способного оказать какое-либо противодействие войскам священного микадо. А ведь и в самом деле, японцам довольно не сложно было держать Камчатку тогда под самым пристальным мониторингом, поскольку все годы Великой Отечественной войны на камчатских берегах, правда, главным образом на западном побережье, находились на многочисленных концессионных участках японские рыбаки. К тому же, в самом Петропавловске-Камчатском все годы войны находился японский консул со своим штатным аппаратом. А это, согласитесь, как минимум потенциальный разведывательный орган. Обычно японский консул по окончании промыслового сезона на зиму уезжал на родину, а вот в зиму 1944–1945 годов он почему-то остался зимовать в Петропавловске.

Однако не надо забывать, что наших генералов учат в наших военных академиях и именно нашей науке побеждать, истоки которой находятся где-то в дремучем веколетии скифо-сарматских времён. Именно тогда наши суровые предки, и это исторический факт, не пустили на бескрайние просторы Восточной Европы, Урала и Сибири, ставшие потом нашей сегодняшней родиной, непобедимые квадриги великого Александра Македонского и также непобедимые полчища великого перса Кира, лично сложившего свою царственную голову под их мечами-акинаками в жарком бою в среднеазиатской степи, а затем заставившие бесславно бежать от нашего тихого Дона к Босфору и далее в Центральную Азию бесчисленные полки его преемника, не менее великого и опять же непобедимого персидского царя Дария. Нам завещали науку побеждать и Вещий Олег, прибивший свой щит на врата Цареграда-Константинополя – столицы Восточной Римской империи, и Александр Невский, в жёстких боях заслонивший Древнюю Русь от железных рыцарей Швеции и всей прочей Западной Европы, и Дмитрий Донской, убедительно доказавший лихим джигитам Великой степи и Кавказских гор на буйном сабельном пиру Куликова поля, кто же на Руси, в конце концов, должен быть настоящим хозяином. До сих пор, например, не могут пережить обид заносчивые польские шляхтичи и их былые заднепровские украинские холопы, нанесённые им русским народным ополчением князя Дмитрия Пожарского и нижегородского купца Козьмы Минина в ноябре 1612 года: они очень неудачно попытались тогда, истинно по-европейски, порулить дремуче тёмной, по их мнению, Россией. Чем это кончилось, мы тоже помним: наше многонациональное российское ополчение в безжалостной рубке штурмом вломилось через Арбатские ворота в московский Китай-город и запёрло остатки незадачливых оккупантов в стенах московского Кремля, заставив их во избежание голодной смерти съесть не только всех своих лошадей, но и перейти, извините, на собственную человечину. Испытали на себе воинское искусство русских полководцев и отчаянные османские янычары, и стойкие гвардейцы Наполеона, и, наконец, чрезмерно самоуверенные и поэтому не очень-то дальновидные германские военные, от фельдфебелей до фельдмаршалов всех веков, время от времени забывающие довольно мудрый совет своего великого Бисмарка, предупреждавшего своих соотечественников, что в Россию лучше не надо ходить с боевым мечом.

Сделал я такое, возможно, даже несколько пространное историческое отступление лишь по одной причине: хотелось просто напомнить некоторым заштатным скептикам, что за плечами нашего многонационального государства такой огромный воинский опыт, равного которому не имеет абсолютно ни один другой народ планеты. Это уже истина, равноценная аксиоме, при игнорировании которой не раз уже жестоко обжигались любые наши недруги. Нет, случайных побед никогда и нигде не бывает, о чём постоянно напоминает всему человечеству мудрая дочь Зевса и Мнемозины – вечная покровительница истории Клио. И десантная операция на Курилах, которая кому-то может показаться этакой скоропалительной авантюрой, всё-таки не исключение из этой закономерности.

Честно признаюсь, я далёк от желания утверждать, что только генерал-майор А.Р. Гнечко был единственным автором этой гениальной по сути десантной операции, если, особенно, учитывать её конечный результат. Наверняка это коллективное творчество многих офицеров Камчатского гарнизона, довольно мизерного по количеству боевых штыков и пребывающего все военные годы на более чем скудном материально-техническом обеспечении и на строго жёстком по условиям глубокого тыла продовольственном довольствии. Но именно ему, назначенному Ставкой, удалось проявить железную волю, чтобы собрать в один кулак разбросанные по всей такой немаленькой Камчатке крошечные воинские части, в сомнительной боеспособности которых вполне справедливо была убеждена на тот момент и японская разведка. И проведена эта подготовительная часть всей операции по сути в молниеносно короткие сроки – с осени 1944 года, когда прибыл на полуостров генерал Гнечко и проинспектировал все наличные войска, и до середины августа 1945 года, когда, наконец, поступил конкретный приказ о начале высадки десанта. И всю долгую пуржистую камчатскую зиму 44–45 годов, вдали от жилых посёлков, в заснеженных горах и долинах шла непрерывная тренировка собранных по крупицам воинских подразделений, в некоторой толике, из-за крайнего недостатка людских резервов, пополненных из числа заключённых местных лагерей УЛОНа – из песни слова не выкинешь. А с ранней весны и до начала августа 45-го в нескольких удалённых от города и закрытых для чужих глаз бухтах тренировался сводный батальон морской пехоты, сформированный из наличных флотских подразделений. Там же, сменяя друг друга, укрепляли привычку к прибойной полосе и незнакомому берегу и многие пехотные роты. И всё это происходило незаметно от ликующего населения, празднующего Великую Победу. А ведь среди некоторой части местных жителей наверняка могли находиться и информаторы японской военной разведки, которая в результате и не заметила такой важной подготовительной к началу десанта работы.

Вторая часть этой операции началась с 9 августа 1945 года, когда три Дальневосточных фронта от Забайкалья и до Южного Приморья, а также на Северном Сахалине перешли государственную границу СССР и, исполняя союзнический долг, вступили в войну с Японией. С раннего утра 9 августа береговая батарея с камчатского мыса Лопатка начала методический обстрел северо-восточной береговой полосы острова Шумшу, а чуть позднее над этим островом и соседним с ним Парамуширом появился наш сводный бомбардировочный авиаотряд, насчитывавший всего 78 самолётов. Начиная с этого дня и вплоть до высадки десанта эти обстрелы и бомбардировки методично повторялись, что вынудило японцев проявить свою военную «хитрость»: они просто убрали с обстреливаемых территорий свои подразделения и отвели их ближе к основному укрепрайону, пряча свою живую силу в подземных казематах, некоторые из них находились на глубине 50 и более метров. Также незаметно от глаз японской разведки к северным островам Курил из бухты Крашенинникова, что находится в глубине Авачинской губы, вышли на боевое дежурство три подводных минных заградителей – «Л-8», «Л-9» и «Л-10», главной задачей которых было не позволить японцам перебрасывать подкрепления к острову Шумшу.

Говорят, что тогда же, 9 августа, когда стало известно о начале войны, находившийся в Петропавловске японский консул якобы нервно и коротко, с полной безнадёжностью в голосе так прокомментировал это сообщение:

– Это конец…

Уверен, он знал, что говорил.

Заключительная часть операции началась чётко в намеченное время. В 5.00 утра 17 августа из Авачинской губы в открытый океан вышли корабли с силами десанта: 14 транспортов, 16 десантных судов, две самоходные баржи, четыре мотобота-кавасаки, 8 сторожевых катеров, 4 катера-тральщика, минный заградитель «Охотск» (в других публикациях – вспомогательный крейсер «Охотск»), сторожевые корабли «Дзержинский» и «Киров». Общее руководство десантом возлагалось на командующего Камчатским оборонительным районом генерал-майора А.Р. Гнечко, получившего в 7.40 утра 15 августа приказ Военного совета 2-го Дальневосточного фронта о непосредственной высадке десанта на северные острова Курильской гряды. Командиром высадки был назначен капитан первого ранга Д. Г. Пономарёв, а командиром всего десанта – генерал-майор П. И. Дьяков. В состав передового отряда десанта были включены такие силы: сводный отряд морской пехоты (без одной роты) под командованием майора Т. А. Почтарёва (783 человека), пулемётная и миномётная роты 302-го отдельного стрелкового полка, рота противотанковых ружей и рота автоматчиков 138-го стрелкового полка, вторая рота 119-го отдельного сапёрного батальона, сводная рота пограничников 60-го Камчатского морского пограничного отряда под командованием капитана Н. И. Лашманова, взвод химической разведки 38-й отдельной роты химзащиты, взвод пеших разведчиков 302-го стрелкового полка. Всего в первом эшелоне десанта насчитывалось 1363 человека.

Никем не замеченные корабли десантного отряда появились в океанских предрассветных сумерках на траверсе острова Шумшу ранним утром 18 августа, и сразу в 4.22 началась высадка передового отряда десанта. Вот сжатая хроника начавшихся боевых действий, полученная из самых разных доступных мне источников. Вначале всё происходило именно так, как нам, пацанам, жившим тогда в селе Вилюй, рассказывал хорошо знакомый всем матрос с 77-й береговой батареи с перевязанной бинтами головой после этого десанта. Убаюканные ежедневными методичными утренними обстрелами и бомбардировками немногочисленные охранники пляжной полосы в северо-восточной части берега острова ещё безмятежно спали в безопасном подземном убежище, даже не подозревая, что многим из них так и не удастся досмотреть самые сладкие предрассветные сны. Но потом всё пошло совсем не по плану. Опьянённые не столько принятым на грудь спиртом после холодной купели в пенном океанском прибое, сколько таким относительно удачным боевым крещением, морпехи небольшой группой тут же ринулись в глубь острова, не дожидаясь высадки всего передового отряда. Часть из них пошла на захват мыса Котомари, другая (всего сорок человек) – на мыс Кокутан. И обе эти лихие группы сразу же напоролись на жёсткий отпор. Не замедлила вмешаться и корабельная артиллерия, бившая вначале даже по нашим десантникам, но одновременно всполошившая весь подземный муравейник японского гарнизона. И началось…

В результате, начавшаяся в 6.30 высадка первого эшелона основных сил десанта уже попала под плотный обстрел японцев, и на какое-то время вся эта группа оказалась практически неуправляемой. Остановленному сильным огнём японцев на подступах к высотам 165 и 171 передовому отряду десантников, которым командовал майор Шутов, было приказано закрепиться на северо-восточных склонах этих высот и удерживать их до подхода главных сил. И в 9.00 началась высадка уже второго эшелона десанта, которым командовал полковник П. А. Артюшин. Высадка этой части войск была закончена под сильным огнём противника только к 13 часам дня. Однако вся боевая техника практически оставалась на транспортах – сказывался острый недостаток непосредственно десантных средств. Причём многие из наличных десантных катеров и барж не могли под плотным обстрелом и из-за постоянного прибоя подойти на безопасной глубине к берегу, и десанту приходилось с тяжёлым вооружением на плечах, с миномётными плитами и трубами за спиной, с ящиками боеприпасов выбрасываться в воду на довольно глубоких местах. И многие из них, обременённые таким тяжёлым грузом, не могли достигнуть даже прибойной полосы и погибали на глубине. В этой ситуации особенно самоотверженно действовали экипажи десантных катеров и барж, перевозивших на берег боеприпасы и артиллерию, а обратно на корабли, маневрирующие на рейде, доставлявшие раненых. Особенно отличился экипаж самоходной баржи с Камчатморстроя, командир которого В. И. Сигов был потом удостоен звания Героя Советского Союза.

Жестокие бои разгорелись за высоту 171. Она несколько раз переходила из рук в руки. В 11.00 рота морской пехоты, под командованием старшего лейтенанта И. В. Кащея, предприняла новую атаку на склоне высоты. В ходе атаки на позиции японцев матросы Н. А Вилков и П. И. Ильичёв блокировали японский ДЗОТ, закрыв его пулемётные амбразуры собственными телами. Обоим этим ребятам было присвоено звание Героя посмертно. А в 14.00 японцы предприняли новую контратаку по всему фронту нашего наступления, выдвинув против десантников десятки танков. Японские танки уничтожались огнём корабельной артиллерии и из противотанковых ружей десантников. Причём, бронебойная пуля из ПТРа прошивала навылет такие танки. Кстати, одной такой пулей, прошившей броню танка навылет, был убит и командир японского танкового полка, участвовавший в той психической самурайской атаке лично. Колонну танков намертво остановили морские пехотинцы с помощью моряков из минно-подрывной группы под командованием техника-лейтенанта А. М. Водынина. Столкнувшемуся в поединке с японским танком старшему лейтенанту морской пехоты С. А. Савушкину было тоже присвоено посмертно звание Героя Советского Союза.

Вот таким был жестоким бой весь первый день после высадки десанта на остров Шумшу. Но он, этот непрерывный бой, не закончился и к исходу этого бесконечного, казалось, дня. Уже вечером десанту потребовалось подкрепление, и резервы подошли с полуострова Камчатка. Это были подразделения 198-го стрелкового полка, 7-го особого сапёрного батальона и двух артдивизионов. А к утру 19 августа штурмовыми группами десантников были, наконец, уже окончательно захвачены опорные пункты японцев на господствующих высотах мысов Кокутан и Котомари, что позволило начать выгрузку с транспортов и тяжёлой артиллерии. И в 9.00 этого второго уже дня в расположение наших войск пришли первые японские парламентёры и передали генерал-майору Дьякову, непосредственно командующему войсками десанта на острове, письменное сообщение командира японской 91-й пехотной дивизией о прекращении боевых действий. А уже вечером этого же дня был подписан первый акт о безоговорочной капитуляции этой дивизии, дислоцирующейся на островах Шумшу, Парамушир и Онекотан.

Но боевые действия на этом ещё окончательно не закончились. Продолжалась зачистка территории острова от отдельных групп вроде бы уже побеждённых японских войск, были, конечно, и потери. Более крупное столкновение, например, произошло во Втором Курильском проливе, когда группа наших кораблей попыталась на следующий день пройти на японскую военно-морскую базу Катаока. Обстрелянные мощным огнём береговых батарей, наши корабли понесли потери и вынуждены были вернуться к прежнему месту базирования. Кстати, серьёзные людские потери и повреждения от обстрела береговой артиллерии японцев получил минзаг (вспомогательный крейсер?) «Охотск»: было много раненых, корабль был обесточен, и экипажу пришлось переходить на ручное рулевое управление. И пока он медленно разворачивался в узком проливе, в атаку на него вышел японский самолёт-торпедоносец. Сброшенная торпеда прошла всего метрах в трёх от борта «Охотска» – не сбиться с прицела японскому асу помешал, видимо, плотный заслон корабельной зенитной артиллерии и крупнокалиберных пулемётов-спарок эрликонов, установленных как на самом «Охотске», так и на других кораблях сопровождения.

Военные действия на Курильских островах закончились только 23 августа 1945 года, когда командующий северной группой войск на Курилах генерал-лейтенант Цуними Фусаки подписал акт о капитуляции и отдал по радио своим войскам следующий приказ:

«23 августа 1945 года всем войскам северной части Курильских островов, включительно до острова Уруппу, по прибытии советских войск с представителями моего штаба немедленно складывать оружие и выполнять распоряжения советского командования».

К 5 сентября 1945 года все Курильские острова уже были заняты советскими войсками…

В заключение, видимо, надо сказать и о потерях противоборствующих сторон. Так, по вполне официальным сообщениям, японские войска на Шумшу потеряли убитыми не свыше 400 человек, а наш десант чуть более 1500 человек. Цифры вполне сопоставимы, если учесть довольно прочную оборону противника и достаточно слабую оснащённость специальными десантными судами наших войск. Их фактически вообще не было у нас, и десантникам приходилось прыгать в холодную океанскую воду далеко от берега. В результате многие из них просто утонули. А достигшие берега, мокрые и замёрзшие, оказались вообще без полевого артиллерийского вооружения, так как по той же причине все взятые в десант четыре противотанковые пушки-сорокопятки и чуть ли не все миномёты были утоплены при десантировании. И против 60 японских танков, хоть и с очень слабой бронёй, находилось всего несколько противотанковых ружей, которые десантники всё же сумели доставить на берег, да связки ручных гранат. Били по танкам и маневрирующие далеко от берега наши малочисленные корабли, но лишённые радиосвязи с берегом, поскольку все рации при десанте, побывавшие в морской воде, естественно, сразу же вышли из строя. По этой банальной причине наша корабельная артиллерия нередко накрывала своим огнём и наших морпехов, отступавших по склонам высот под плотным огнём японских пушек. И как теперь не поверить самим участникам тех событий, рассказывающим, пусть и с некоторым преувеличением, что «весь склон высоты был устелен нашими чёрными бушлатами морских пехотинцев».

Есть и такие, в общем-то, довольно курьёзные факты оценок подвигов некоторых десантников. Выше я уже рассказывал о героических поступках морских пехотинцев Вилкове и Ильичёве, которые закрыли грудью пулемётные амбразуры японских ДЗОТов, за что каждому из них вполне справедливо было присвоено звание Героя Советского Союза. А вот пулемётчик-пограничник младший сержант С. Е. Карев, скрытно подползший к амбразуре такого же ДЗОТа, не стал закрывать амбразуру своей грудью, поскольку у него не оказалось гранат, а просто подкатил к узкой огнедышащей щели каменный валун, прячась за ним же, и заклинил им амбразуру. Пулемёт замолк, и прижатые им к земле цепи десантников снова поднялись в атаку и успешно продвинулись вперёд. За этот свой подвиг пограничник Карев был награждён медалью «За отвагу».

Честно признаюсь, что немало интересных фактов я нашёл и в книге участника тех событий и журналиста Василия Акшинского, хотя она в целом была написана в идеологизированном стиле советской журналистики, намеренно затушёвывающем многие негативные факты действительных событий. Но как бы там ни было, эта книга, без всякого сомнения, представляет большую историческую ценность. По крайней мере, никакого другого печатного издания в нашей стране и даже в интернете по этому конкретному эпизоду Второй мировой войны, так обильно насыщенного рассказами о непосредственных участниках тех далёких уже от нас, живущих в XXI веке, событий, я больше и не встречал. Да его, пожалуй, и нет в природе. И уже не будет, конечно же, никогда. Правда, сам автор упоминает в своей книге, что в течение всей Курильской операции в войсках находился ещё и корреспондент хабаровской краевой газеты «Тихоокеанская звезда» писатель А. М. Грачёв, который затем на основании личных наблюдений и бесед с нашими военачальниками, японскими офицерами и солдатами написал вроде бы интересную повесть «Падение Тисимо-ретто» (по-японски это – архипелаг тысячи островов). Но я не помню такого писателя, хотя и прожил на Дальнем Востоке большую часть своей жизни, и книга эта никогда не попадала мне на глаза. Хотя, припоминаю, когда-то давно это название попадалось, видимо, в каких-то газетных публикациях…

Завершая рассказ о тех памятных, в какой-то степени, событиях и мне лично, хочу привести всего небольшой фрагмент из этой такой редкой сейчас книги всё-таки Василия Акшинского, где приводятся слова самого генерал-майора Гнечко:

«Вспоминаю наш разговор с Цуцуми Фусаки при его пленении и подписании им акта о капитуляции. Он спросил тогда у меня: „Какова была численность вашего передового отряда?“ Нарочно увеличив действительную цифру примерно вдвое, я ответил: „Три тысячи“. Глаза поверженного самурая вспыхнули звериной злобой. „Если бы я знал, что так мало, – сказал он, – я сначала перебил бы всех, а потом уже капитулировал“»…

Такой, истинно стрессовый ответ японского командующего войсками северной части Курил вполне понятен, поскольку он наверняка уже, хотя бы в общих чертах, знал соотношение сил японцев и американцев в борьбе за тихоокеанский остров Иводзима. Тогда, в феврале-марте 1945 года, в течение 27 суток американцы штурмовали этот остров, примерно в десять раз меньше по размерам острова Шумшу, но так же хорошо укреплённого в противодесантном отношении. В гарнизоне острова было около 23 тысяч японских солдат и офицеров, а с американской стороны в десанте участвовало 680 кораблей и вспомогательных судов, 1500 самолётов, более ста тысяч человек. Американцы взяли остров, но с неизмеримо большими потерями в живой силе и техники: более 20 тысячами убитых и раненых, двумя потопленными кораблями, 168 сбитыми японцами самолётами.

А вот суворовскую науку побеждать не числом, а умением, основанную на опыте наших древних земляков и предков, и скифов-сарматов, и победоносных воинов-князей Святослава Игоревича, Александра Невского, Дмитрия Донского и многих других наших славных военачальников, преподают только в наших военных академиях. А ещё мы все на Руси с самого детства помним завет наших предков, что смелость города берёт. Ну и острова с полуостровами тоже, к слову сказать…

* * *

Ну а для жителей нашего маленького рыбацкого посёлка Вилюй конец Второй мировой был встречен как-то уж очень буднично. Правда, большинство взрослого населения, пожалуй, с облегчением встретило вполне благополучное возвращение домой двух наших новобранцев, призванных в армию в самом конце зимы. Им повезло и в боях не пришлось участвовать, но на Шумшу побывали и вернулись, конечно же, с трофеями. Например, Фёдор Гурин, родом с Азова, хозяйственный обстоятельный мужик, привёз с острова, похоже, японский офицерский шерстяной мундир горчичного цвета и с зелёными металлическими пуговицами. А Цветков, которого в селе всегда почему-то считали недалёким и довольно простоватым человеком, привёз целый мешок каких-то мелких пластмассовых и резиновых вещиц непонятного для нашего разумения назначения и, радостно и совсем по-детски улыбаясь, щедро одаривал ими всю сельскую детвору. А ещё они оба привезли много небольших матерчатых мешочков с японскими рисовыми галетами и разноцветными конфетами. Долго ещё сельская детвора, да и взрослые тоже, грызли эти жёсткие галеты и удивлялись, обнаруживая в сладковатых на вкус драже вместо привычной нам джемовой начинки маленькие кусочки сухой рыбы…

Письмо четвёртое

Мир входящему

1

Итак, моё поколение детей войны, которое, практически, только в ходе её впервые в жизни начало осознавать себя в качестве несомненных представителей рода Homo sapiens, поскольку невоенного своего бытия многие из нас или не помнили вообще, или помнили совсем смутно, будто полузабытый сон, наконец-то, вступило в новую, совершенно альтернативную предыдущей, эпоху всеобщего благостного, интригующего удивительными своими перспективами мира. Правда, ушедшая эпоха ещё долго не отпускала нас. Мы какое-то время по-прежнему продолжали играть в военные игры, но потом как-то незаметно палитра интересов изменилась кардинально.

С первого сентября 1945 года я пошёл уже в третий класс и стал, как мне тогда казалось, более самостоятельным, совсем и вполне по-взрослому человеком. Так, раньше нам выдавала книги для чтения только наша учительница, и мне удалось поэтому одному из первых в селе, как я уже говорил как-то выше, прочитать только что присланные из города две новинки: «Дни и ночи» Константина Симонова и «Они сражались за Родину» Михаила Шолохова. И с той поры военная тема стала одной из самых любимых для меня. К тому же я теперь уже сам выбирал книги в нашей маленькой школьной библиотеке. Как-то мне в руки попал толстенный фолиант воспоминаний участников боёв на Карельском перешейке во время советско-финляндской войны. Издана она была перед самой Великой Отечественной, то бишь в 1941 году, и, конечно же, рассказывала только о самоотверженных героических подвигах красноармейцев в жестоких зимних условиях в борьбе с коварными белофиннами, и эту немаленькую книгу я прочитал от корки до корки, иногда даже перечитывая её отдельные главы, особенно понравившиеся мне.

Но и помимо этих книг было немало напоминаний о прошлой такой большой войне. Сразу же в первые послевоенные годы на Камчатке стало появляться много новых людей, среди которых были и непосредственно фронтовики, опаленные большими и малыми боями, а также жители из разоренных оккупацией областей страны. Новые люди стали появляться и в нашем селе, некоторые из них даже начинали работать и в отцовской бригаде на острове Старичок. Лето я по-прежнему почти полностью проводил с отцом на острове, и в его бригаде застал первого такого новичка. Им оказался цыгановатый парень с кучерявой чёрной шевелюрой на голове, который говорил, что он всю войну бил немцев в партизанском отряде Ковпака. В то время, когда я впервые увидел его, я уже прочитал залпом книгу «От Путивля до Карпат» легендарного партизанского полководца и был просто пленён романтикой боевой партизанской жизни. Но парень этот мне совсем не понравился: потому что он не вписывался в уже сложившийся у меня образ героического партизана – народного мстителя. Он был какой-то уж очень нервный, порой до полной истеричности, особенно когда замечал, что окружающие не очень-то верят рассказам о его подвигах в тылу врага. В такие моменты он начинал грязно ругаться, бил себя в грудь кулаками и кричал в настоящей истерике, что, мы, мол, там кровь проливали, а вы тут в далёком тылу и горя не знали. Такое его поведение многим не нравилось, да и похвальба его о собственных подвигах скоро приелась рыбакам бригады. И работник он, видно, был совсем никакой, потому что, когда я в очередной раз после поездки домой вернулся к отцу на остров, его уже не было в рыбацкой палатке, и никто о нём даже не вспоминал. Как говорится, расстались с нервным новичком совсем без сожаления.

Однажды в нашем маленьком доме поселился совсем ещё молодой демобилизованный солдат. Мы с ним быстро подружились, и я узнал, что он был 27-го года рождения, попал на передовую в самом конце войны, и в одном из последних боёв был ранен: осколком снаряда начисто отрубило ему пятку. Он практически ничего не рассказывал о своих подвигах, чему я очень даже удивлялся поначалу. А когда я начинал его допекать своими приставаниями, он брал в руки свою потёртую гитару и под нехитрые её аккорды пел грустные песни фронтового солдатского фольклора. Однажды он дал мне свою толстую тетрадь, в которой химическим карандашом или чернилами были записаны многие десятки этих удивительных песен на уже хорошо знакомые мотивы, но совсем с другими словами и образами: о трудной судьбе солдатской на линии огня и в госпиталях, о потерях друзей-товарищей, о тоске по матери и родным местам, о вечной любви к женщине и долгой разлуке с нею. И что самое удивительное, в них не было даже малого намёка на какую-либо похабщину или скабрезность. На раз, запоем, я одолел этот своеобразный песенный альбомчик и потом долго ещё помнил некоторые из этих фронтовых солдатских песен, которых никогда не услышишь по радио или в кинофильмах о войне. И даже иногда сам напевал их про себя. Помню до сих пор, что только знаменитого «Огонька» Исаковского в тетрадке было сразу несколько вариантов. Забылось напрочь имя этого хромоногого солдатика, да и прожил он у нас всего несколько недель, а вот альбомчик его этот запомнился на всю жизнь. Как я жалею сейчас, что не хватило у меня тогда ума переписать хотя бы часть его в свою тетрадку.

Ещё гораздо раньше в нашей библиотеке я обнаружил и другие интересные книги. Как-то нашёл там несколько нетолстых книжек в мягком переплёте, практически ещё не побывавших в руках читателей. Эти книжки были изданы на двух языках – русском и коряцком, разделявших каждую книжку на две равные части. О том, что обе части одной книжки были идентичного содержания, говорили многочисленные рисунки, повторяющиеся в одном и том же порядке в каждой из частей. Естественно, коряцкого языка я не знал совершенно и только мог догадываться об этом, к тому же напечатан был второй текст нашими, русскими, буквами. Это были рассказы о наших казаках-землепроходцах, открывших Камчатку и начавших обживать её среди местного населения – таинственных мне до той поры народов, называемых ительменами и коряками. В других таких же книжках были сказки и легенды этих двух народов. Наверное, именно тогда ещё эти книжки и зародили мой первый интерес к истории народов Севера и всего Дальнего Востока вообще. А позже, как следствие этого начального детского интереса, и к истории всей былой России – от кавказских гор и среднеазиатской Кушки до наших северных морей и от Карпат до самой Чукотки и отделённой проливом от неё бывшей Русской Америки, которая в дремучие ещё века была открыта новгородцами, а уже вполне официально существовала в XVIII–XIX веках на зарубежной теперь Аляске…

2

После войны я прожил на Камчатке всего три года. Отец всё это время по-прежнему рыбачил – других отраслей экономики в ту пору на полуострове ещё практически не было. А мама осталась домохозяйкой, поскольку в колхозе для неё работы уже не было: молочно-товарная ферма к концу войны прекратила своё существование, и коров всех съели сами колхозники. Последний из колхозного стада парнокопытных бык-производитель был съеден ими во время заготовки сена для оставшихся на хозяйстве всего двух лошадок в лето 46-го года. Давно уже к тому времени не работал и детский сад-ясли, так как почти полностью отсутствовал в селе необходимый для него соответствующий детский контингент – за годы войны новорожденных здесь совсем почти не было.

А тут ещё одна беда, как на грех, случилась: вдруг резко сократились уловы лососёвых в прибрежных водах Камчатки, и у рыбаков сразу же, и так же резко, упали заработки. В одно из этих трёх лет отец поставил на острове сразу два больших ставных невода, и бригада его поэтому увеличилась тут же до 24 человек. Но эффект был всё равно плачевный. Во-первых, в бригаду пришлось набирать людей из новичков, ринувших с полуголодного материка на Камчатку за «большим рублём», как в былые довоенные времена, но, мягко говоря, ещё совершенно неумелых в рыбацком деле. Таким большим рабочим коллективом, наполовину разбавленным непрофессиональными кадрами, да ещё работавшим на двух ставных неводах сразу, естественно, управлять было довольно сложно. И, во-вторых, когда из-за сокращения подхода косяков лосося к берегам очень низкими оказались уловы рыбы и, соответственно, сократилась и величина трудового рубля рыбаков, в таком рыхлом из-за новоприбывших производственном коллективе начались совсем не рабочие брожения, и новички начали совсем скоро под разными предлогами разбегаться на поиски более доходных мест приложения собственных сил. Поэтому второй ставной невод на острове просуществовал только до середины путины, и его просто пришлось за ненадобностью снять. На первом ставном неводе остались работать только местные рыбаки да два-три человека из довольно упорных в освоении рыбацкой профессии новичков. И оставшиеся люди всё-таки не прогадали: на свой хлеб с маслом они всё же сравнительно неплохо заработали в тот сезон за счёт по-прежнему высокого подхода в августе-сентябре жирной нагульной тихоокеанской сельди и всё того же окуня-терпуга, которого в военные годы местные чиновники и за рыбу-то не считали.

Сначала грешили на всё те же нелёгкие военные годы: мол, пришлось вести наиболее интенсивный вылов лососёвых, что и подорвало их воспроизводство довольно основательно. Тем более, что живой и совершенно наглядный подобный пример был совсем рядом: практически исчезнувший просто умопомрачительный в прошлом птичий базар, представлявший из себя сплошные тучи морских птиц, топорков с нарядными косичками на головах и белогрудых кайр-арочек, которые гнездились каждое лето на отвесных скалах и крутых склонах моего любимого острова Старичок, с которым познакомился я ещё в самом раннем детстве и названного так по имени маленькой, всего с ладошку взрослого мужчины размером, тёмнокрылой морской птицы старичок, обитающей на нём. Лишь за один 44-й год всего было буквально опустошено это райское обиталище несчётного числа морских пернатых.

Однако вот с лососёвой проблемой в те годы на Камчатке, да и на всём Дальнем Востоке вообще, всё обстояло ещё более трагичней, чем эта по сути локальная печальная «птичья» история на острове Старичок, но была она опять-таки неизбежным следствием всё той же войны. Оказалось, что японские рыбаки, лишённые по результатам войны привычных промысловых участков на всех советских побережьях дальневосточных морей, которыми они пользовались перед этим совершенно легально и чуть ли не полвека к ряду, устроили нам по-настоящему иезуитскую каверзу: они забросали океанские воды на путях миграции лосося многокилометровыми порядками сетей. И вот результат: идущие на нерест к нашим берегам косяки рыбы в основной своей массе были просто отрезаны от родных нерестовых речек. Эту уловку наших «добрых» соседей дальневосточные промысловики быстро разгадали, но ликвидировать её удалось лишь десятки лет спустя, когда проблема эта была наконец-то решена окончательно и уже на международном уровне и когда и на наших берегах стали действовать лососёвые рыборазводные заводы. Но с конца 40-х годов и почти до конца всего прошлого столетия дальневосточный лосось всё ещё был редким гостем в российской продовольственной корзине.

Вполне понятно, что эти форс-мажорные обстоятельства не могли не сказаться и на нашем семейном бюджете, который незамедлительно тут же начал сокращаться. Причём довольно резко. Родители, конечно, пытались пополнить его разными приемлемыми в тех условиях способами, но давалось это им с великим трудом. Отцу, пропадавшему всё лето на морской рыбалке на острове, приходилось трудиться не менее, чем в предыдущие «рыбные» годы, но былых заработков так и не было. А другой работы в селе, особенно для женщин, не было вообще. Правда, нас по-прежнему щедро подкармливали наша добрая корова-пеструшка Люська и собственный огород. Мама моя, как и другие сельские женщины, державшие в хозяйстве коров, наготовив сметаны, творога, варенца, а то просто со свеженадоенным молоком раза два-три в неделю ходили к Перевалку, и там, на берегу Большого Вилюя, разворачивался импровизированный базар. Покупателями были в основном семейные офицеры обустраивавшихся неподалёку, по дороге в Новую Тарью, воинских частей, появившихся там уже сразу после войны. Маме было трудно ходить с больной ногой в такую даль, но правление колхоза, которое в то время уже возглавлял мой отец, стало предоставлять женщинам-колхозницам для транспортировки к торгу на Перевалке появившийся в селе моторный вельбот. Доходы, конечно, от такой торговли были не велики, но всё-таки какое-то подспорье в семьях появилось. Тогда, в 1947 году, мы познакомились впервые и с новенькими деньгами, ходившими по стране потом вплоть до очередной денежной реформы в 1961 году.

Мы, ребята, тоже старались хоть чем-то помочь родителям, причём, честно скажу, даже почему-то не считали это за какой-то утомительный труд. И на огороде работали, и по хозяйству помогали: пололи и окучивали картошку, не гнушались и коровник почистить, и воды из колодца наносить. Правда, мои родители совсем не «терроризировали» лично меня домашними заботами, поэтому они, эти домашние дела, наверное, и казались мне не очень-то и обременительными. Зато, до сих пор помню, с каким удовольствием мы, сельские пацаны, дружной гурьбой ходили в лес за черемшой и рябиной или кедровыми шишками, на дальние ягодники в Малой Саранной, а то и за диким луком, за которым идти было ещё дальше, по дороге в Большую Саранную надо было переправиться на утлом ялике через речку, и там, за сенокосом на правом берегу, на кочкарнике нас ждали настоящие чудо-плантации сочного зелёного дикого лука. Уставали, конечно, но не так уж и очень, но вот от осознания, что и ты сам смог помочь чем-то своим родителям, и про усталость как-то быстро забывалось. Зато всю зиму у нас на столе были варенья из голубики, жимолости и рябины, намороженная брусника и шикша, квашеная черемша, а мама заправляла свои супы и борщи ароматным сушёным диким луком.

Отец тоже, кроме основной работы на рыбалке, вносил свой дополнительный вклад в семейный бюджет. Его хобби была охота, и для занятия ею он всегда старался находить время. В результате в нашем рационе постоянно были и дикие утки, и мясо и жир морских животных – нерпы и сивуча, которых он обычно добывал по осени. Так и жили мы те первые после войны годы в этом Богом забытом селе Вилюй, ставшем к той поре уже хронически бесперспективным…

3

Где-то в середине зимы 47-го года случилось ещё одно памятное событие: состоялись первые послевоенные выборы в Верховный Совет СССР. Они вылились в ещё один, вроде бы и не запланированный, праздник, в котором активно участвовали и мы, школьники. Тот воскресный зимний день был на редкость безветренным и умеренно морозным, и над утонувшем в белоснежных сугробах селом светило необыкновенно яркое и по-весеннему радостное солнце, хотя был всего-навсего ещё февраль. И у взрослых, и у детворы было необычайно праздничное настроение, возле клуба, где шло голосование, играла гармошка, парни и девчата танцевали на утоптанной площадке, а пацаны вели жаркие снежные баталии. Как помню, жители Камчатки выбирали тогда в высший государственный орган страны двух достойных без всякого сомнения, пожалуй, безоговорочно для всех, как мне казалось, кандидатов в депутаты, портреты которых были расклеены на стенах клуба, школы и колхозной конторы. Это были командующий Дальневосточным военным округом генерал Пуркаев и командующий Тихоокеанским флотом адмирал Юмашев. Думаю, что это вообще были первые выборы депутатов в Верховный Совет СССР, поскольку до войны их здесь, по-моему, просто не успели провести после приёма новой Конституции СССР в 1936 году.

Ну а в сентябре того же 1947 года я пошёл уже в пятый класс. Но предшествующее этому значимому в моей жизни событию лето преподнесло ещё один удивительный сюрприз непредсказуемой океанской стихии: на Камчатку вдруг обрушилась самая настоящая тропическая гроза. Не знаю, правда, на весь ли наш полуостров, но над Вилюем, домики которого разбежались по донышку глубокой чаши, окружённой по периметру с трёх сторон крутыми сопками, а с четвёртой, восточной стороны, будто отколотой по неосторожности Мастером в момент творения мира этой части зелёной чаши, открывалась безбрежная синева океана, эта невидимая больше в моей жизни подобная гроза бушевала чуть ли не весь день. Чёрные клубки туч, из недр которых непрерывно извергались гигантские рваные молнии, ходили над нашим посёлком по кругу почти с полудня и до самой ночи, повергая всё живое в округе в жуткий трепет. Это была первая в моей жизни гроза, которую я видел воочию. И как говорили потом старожилы Камчатки, в этих местах даже маленькие грозы, по сути, невиданная редкость: можно прожить здесь десятки лет, да так и не встретиться хотя бы раз с подобным явлением природы. К тому же эта гроза лета 1947 года была какая-то уж очень особенная: хотя тучи над нашим селом ходили по кругу, но не пролилось, как помню, почти ни капли дождя. Не было и порывистого ветра, обычно сопровождающего такие проявления небесной стихии. Может быть, мы оказались тогда в самом центре воздушного вихря, именуемого глазом тайфуна, занесённого в наши северные края по воле стихии непосредственно из тропических океанских просторов? Не знаю. По крайней мере, не помню, было ли видно в центре зенита хоть маленькое небесное окошко, чистое от грозовых туч, как должно быть обязательно в таких случаях. А если оно и было, мы просто не могли его видеть, поскольку непрерывное полыхание молний совершенно не позволяло оторвать взгляда от этого жуткого чуда разбушевавшейся стихии.

Повзрослев с годами, я стал в полной мере уже осознавать, что подобные явления природы вполне могут быть какими-то особенно значимыми предупреждениями свыше всему сущему именно в данной местности, в которой они вдруг случаются. Не могла ли эта необычная гроза быть ещё одним из тех самых знаков природы, предупреждавших жителей непосредственно этого села о том, что всего через каких-то пять лет именно на это место обрушится страшная беда, именуемая явлением цунами. Видимо, некоторые люди просто воспринимают такие знаки чисто на подсознательном уровне, и в их душах поселяется какая-то неосознанная тревога, побуждающая, порой вроде бы и просто беспричинно, покидать эти ставшие для них вдруг проблемными места. И сейчас, достигнув уже достаточно зрелого возраста, я просто убеждён, что к подобным знакам природы всегда надо относиться с полной серьёзностью. Считаю и сейчас, что именно по причине неосознанной тревоги, вдруг поселившейся в душах некоторых жителей села, покинули эти места многие из них. Как, например, председатель колхоза Иван Иванович Добрычев со своими малолетними сыновьями-двойняшками, которые еще и в школу даже не ходили. Уехал он с семьёй в далёкий от Камчатки город Фрунзе – тогдашнюю столицу Советской Киргизии, а ныне город Бишкек: говорили, что он там раньше жил и даже вроде бы служил на границе. Так же вроде бы неожиданно покинули село и самые главные старожилы его совсем уже немолодые Филиппыч и Ивановна, поселившиеся в этом месте, наверное, ещё в начале XX века. И моим родителям стало совсем неуютно в селе: у мамы пораненная нога так и не заживала, а отца, по жизни самоучку, не окончившего даже одного класса хотя бы церковно-приходской школы, вдруг назначили исполнять обязанности председателя колхоза – как наиболее опытного рыбака и организатора лучшей рыболовецкой бригады и, по мнению колхозников и вышестоящих руководителей, как наиболее уважаемого и порядочного в селе человека. Но отец мой был вполне здравомыслящий человек и трезво оценивал свои способности и совсем недостаточную для руководства колхозом экономическую грамотность, согласился только на временное исполнение обязанностей председателя, несмотря на обещания помочь ему повысить образование и обеспечить надёжными кадрами колхозную бухгалтерию. Однако у него оказался непобиваемый козырь в запасе: в селе была только школа четырёхклассная, и мне уже негде было учиться.

И вот накануне 1 сентября нового учебного года отец отвёз меня на катере в Новую Тарью и устроил на жительство к моим крёстным – Гаврилу и Марии Горященко. В тот же день он возвратился в село Вилюй, где его ждали колхозные дела, враз обрушившиеся на него. Мы простились на пирсе рыбокомбината. Расставание было очень волнительным для меня: я впервые начинал жить вдали от родителей. Отец тоже, я видел по его лицу, был взволнован, даже вроде бы увлажнились глаза его. Видимо, чтобы как-то скрыть это своё волнение, он вынул из кармана свою металлическую ручку-карандаш, которая давно очень нравилась мне, потому что в ней сразу было и писчее стальное перо на одном конце, а на другом карандаш, и подарил её мне.

Это было первое моё расставание с отцом на длительный срок, но не последнее. В последующие годы, когда, став уже взрослым, я не единожды на очень долгий срок уезжал и очень надолго в довольно далёкие от родительского дома края, меня всегда провожал мой отец. И при прощальном рукопожатии я всегда замечал, как вдруг чуть заметно увлажнялись его погрустневшие в миг глаза. Так было всегда, и по молодости своих лет мне вначале было даже немного неудобно за отца за такие не мужские, как мне казалось тогда, его нежности. И только уже в довольно зрелые свои годы, когда и мне пришлось не один раз провожать в дальнюю дорогу уже своих детей, а потом даже и внуков и единственную и неповторимую мою внучку, я на себе самом испытал всю глубину отеческих переживаний при подобных обстоятельствах. И понял, что мне, как и моему отцу, наверное, когда-то, в такие моменты, может быть даже на бессознательном уровне, хотелось просто накрыть невидимым пологом родительской защиты от всех бед и прочих несчастий в дальнем и неведомом пути своих родных и любимых людей, сознавая при этом собственное бессилие сделать хотя бы толику чего-то подобного, понимая, что сам-то ты далеко не Всевышний или Божья Матерь…

4

Справедливости ради, хочу сказать, что в семье Горященко меня приняли, будто я был им самым что ни наесть близким родственником. Хозяина и хозяйку я называл крёстным и крёстной. В просторной их избе, добротно сработанной чуть ли не у самого крутого склона высокой лысой сопки, в одной из маленьких комнат была спальня самих хозяев, в другой такой же по размеру жили их две дочери. Старшая из них Нина, училась в шестом классе, младшая, Людмила, ходила то ли в третий, то ли в четвёртый. Мы с их братом Юрой, который когда-то привёз мне в Вилюй первый в моей жизни букварь, спали на широкой кровати прямо в просторном зале, отделённом от маленькой кухни большим печным обогревателем, который был сложен из кирпича и обмазан белой глиной: её местные жители обычно копали на южном берегу бухты Крашенинникова, как раз напротив матки подводных лодок, пришвартованной кормой к северному берегу этой же бухты. Как-то летом или по осени в тот же год мы с Юрой вдвоём съездили на лодке к этому месту и из широкого двухметрового по высоте чисто белого обнажённого пласта сами накопали пару вёдер этой удивительной породы, понадобившейся для хозяйственных нужд.

В Вилюе я после был только два последних раза. Первый раз – перед 7 ноября 1947 года (меня забирал на праздники отец – мы ехали до Перевалка на попутной военной машине с широкими открытыми кузовом и кабиной джипе марки «Додж три четверти», а дальше, до переправы через протоку Вилюйку шли пешком, причём не по восточному берегу Большого Вилюя – был большой нагон приливной воды, а с обратной стороны высокой сопки, отгораживавшей это озеро-лиман от другого, размером в два раза поменьше, озера, примыкавшего с северо-восточной стороны к скалам, в которых пряталась 77-я береговая батарея). А второй раз – месяцем позже, кажется, перед самым Днём сталинской Конституции того времени, 5-го декабря, когда мы ехали на собачьей упряжке с Гришей Ермольцевым, родственником Горященко, и мы провалились под лёд на самой середине Большого Вилюя. Я тогда вывалился в воду из нарты. Собаки рванули вперёд и выбрались с нартой и с понукавшим их в отчаянии Гришей на прочный лёд и понеслись галопом к селу, оставив меня барахтаться в полынье, забитой ледовым крошевом. Тогда я чудом не потерял самообладания и сумел потихоньку выбраться на более крепкий лёд, а потом, благо, что была чуть ли не плюсовая температура, добрался благополучно до переправы на не замёршей ещё Вилюйке, где меня, случайного в ту пору путника, также чудом увидел дед-перевозчик, и я, мокрый до самой головы, в стоявшем колом полушубке, скоро оказался на правом, жилом берегу села. Отец и группа односельчан, уже поверившие было в худшее, встретили меня на полдороге к Зимнику и буквально на руках донесли до дома и передали в объятия мамы, заливающейся горькими слезами.

Видимо, этот печальный случай ещё больше поторопил родителей срочно покинуть Вилюй. Рассорившись с вышестоящим руководством, представившим его накануне к награждению орденом «Трудового Красного Знамени» и по причине этой ссоры затем тут же исключившим его из списков награждаемых, он уже в конце января 1948 года перевёз семью в Новую Тарью. Работать он стал бригадиром рыбаков рыбкоопа, а поселились мы всё в той же квартирке, в которой жили ещё до переезда в Вилюй в 1940 году, рядом с гостеприимным домом Горященко у крутого склона лысой сопки, без единого дерева на нём. Я очень обрадовался переезду родителей: как говорится, хорошо в гостях, а дома всё-таки лучше. В школе я учился хорошо, с удовольствием, успел уже подружиться с несколькими ребятами, особенно с Васей Чайниковым и Лёвой Наркевичем. Мы сидели на задних партах и часто, тайком от учителей, занимались своими, далёкими от школьной программы делами. Кстати, увлеклись вдруг сочинением стихов и перебрасывались на уроках записками со своими опусами друг с другом. Вася был долгожителем Камчатки, а Лёва приехал с материка только прошлым летом, а во время войны он жил в оккупации на Украине. Никогда больше ни с кем из них с той поры я не встречался, как и с лучшим своим вилюйским другом Вовой Марасановым.

В школе был хорошо развит лыжный спорт, для старшеклассников и взрослых жителей посёлка часто устраивались многолюдные лыжные гонки по заснеженному льду залива Крашенинникова, ну а мы, мелкота, только болели за своих ребят. Иногда солдаты из моргородка выкатывали на лёд залива длинностволые пушки-зенитки и стреляли из них болванками по деревянным макетам, изображавшим вражеские танки. Зрелище было захватывающее для всех жителей посёлка, не говоря уже о детворе вроде нас. А ещё я почти каждое воскресенье, если не было пуржистой погоды, ездил с отцом на собачьих упряжках на выборку подлёдных сетей. Их рыбаки отцовской бригады ставили недалеко от берега в том месте, где мы с Юрой однажды добывали белую глину. Уловы были богатые, в основном в сети шла сельдь и крупная корюшка-зубатка, остро пахнущая свежими огурцами. Другой рыбы в этой глубоководной бухте просто в сети не попадалось.

Во время мартовских каникул в нашей школе устроили зимнюю военную игру. Всех ребят и девчат средних классов разделили на «синих» и «красных», поручили каждому из «пешпехотинцев» соорудить лично для себя подобие автомата или пулемёта с обязательной трещёткой, имитирующей стрельбу очередями или одиночными выстрелами, а юным санитаркам сшить сумки с красным крестом. А потом отряд «синих» (я как раз попал к ним) увели на лыжах в глухой распадок далеко от посёлка и заставили рыть в снегу глубокие окопы, блиндажи и пулемётные гнёзда по всем правилам оборонной науки и ждать нападения «красных». Несмотря на небольшую поземку, мы с азартом принялись за дело под руководством учителя физкультуры и совсем скоро и вполне неплохо обустроили свои «оборонные» позиции. В конце концов, мы спрятались от неутихающей позёмки в вырытые в снегу блиндажи и даже перекусили прихваченными из дома харчами, а потом стали ждать нападения «красных». Позёмка замела все наши следы сухим снегом, и ждать нападения пришлось довольно долго. Но вот разведка донесла: подходят! Мы приготовились. И только среди белостволых берёз замелькали фигурки наступающих, как всё вокруг огласилось грохотом разноголосых трещоток наших самодельных автоматов и пулемётов. А потом была встречная, с лихим криком «ура!» атака на наступающих и уже довольно притомившихся на переходе «красных», началась азартная рукопашная свалка – каждому требовалось сорвать красную или синюю нашивку на плече своего противника. Уже «поверженного» таким способом «бойца» тут же оттаскивали в сторону от свалки расторопные «санитарки» и начинали «врачевать» им полученные в «бою» «раны». Скоро сражение это закончилось к обоюдному ликованию нападавших и обороняющихся, и всех нас, «уцелевших» и «погибших» в отчаянной схватке, накормили тут же горячей гречневой кашей с тушёнкой из откуда-то из леса неожиданно для нас вынырнувшей походной кухни с дымящейся трубой на конских санях…

Были у меня в ту пору и другие развлечения. Летом мы подолгу купались в спокойных водах залива Крашенинникова. А также забавы ради ловили сачками рыбёшек, похожих на мелких селёдок, не превышающих размером балтийскую салаку или азовскую хамсу, с которыми я познакомился гораздо позже. Их в то лето здесь была тьма-тьмущая. Никогда, столько лет прожив на Камчатке рядом с рыбаками-промысловиками, я даже не слышал ни от кого о такой мизерной по размерам селёдочке. Недалеко от берега нашего вечно спокойного залива тогда ходили огромные косяки этих рыбёшек, обнаруживая себя будто вскипающей по поверхности водой. Мы черпали их с лодок мелкоячеистыми сачками, будто лапшу из кипящих кругов на поверхности воды, а потом раздавали приходящим на берег домохозяйкам или приносили домой. Для еды эта мелочь совсем не годилась, а вот куры её с удовольствием склёвывали. Подозреваю, что это всё-таки была молодь тихоокеанской сельди, выметавшей в конце зимы икру в сравнительно мелководной и поэтому вполне удобной для икрометания бухточке Ягодной, расположенной в самом юго-восточном углу залива Крашенинникова. Но спросить у старших, так ли это было на самом деле, почему-то постеснялся тогда: наверное, боялся показаться малосведущим в рыбных делах Камчатки, хотя уже прожил в этих местах на полуострове полные свои тринадцать лет. С детства раннего, не по какой-то прихоти, а скорее просто интуитивно, я всегда старался доходить до всего самостоятельно, не обременяя окружающих, на мой взгляд, довольно праздными вопросами о чём-либо мне в данный момент незнакомом. Не говорить, а внимательно слушать и подмечать, как и что говорят и делают другие – вот какое правило выработалось невольно у меня тогда, человека по природе своей от рождения очень замкнутого и стеснительного. Как ни странно, но это правило, сложившееся с годами, потом мне здорово помогало в моей журналистской работе, когда я зачастую давал немалую фору более общительным своим коллегам в качестве сбора и осмысливания информации, которая затем появлялась на газетных страницах в довольно приличных по форме и содержанию очерках, репортажах, статьях или достаточно острых фельетонах. Но это было уже далеко потом…

А ещё объектом наших летних развлечений была одномачтовая парусно-моторная шхуна «Самум», покинутая по неведомой нам причине экипажем, на время или навсегда. Она стояла на рейде залива совсем недалеко от берега с наглухо задраенными порожними трюмами и безлюдными рубками, высоко подняв над водой верхнюю отметку ватерлинии. Мы вплавь добирались до её высоких просмоленных бортов и по свисавшим над водой не убранным по забывчивости кранцам взбирались на выбеленную былыми штормами палубу и превращались в отважных покорителей морей или в отчаянных пиратов. Когда же эти игры начинали надоедать, мы просто лежали на просторной палубе и грелись на жарком даже на Камчатке июльском солнце, подставляя ему по очереди свои уже хорошо загоревшие спины и бока.

Ну а в августе, почти на весь месяц до сентября, отец снова забрал меня с собой на рыбалку. На этот раз его новая бригада рыбаков из рыбкоопа работала на Большом Вилюе – видимо, там им выделили промысловый участок. Палатку поставили прямо на берегу озера-лимана на Перевалке, куда подходила дорога из Новой Тарьи. Рыбу ловили закидным неводом, и обычно все с утра уезжали на работу, а я оставался один в палатке и занимался своими делами. Приключений было достаточно. Однажды забрёл в труднопроходимые заросли кедрового сланника – привлекли зелёные ещё шишки, в которых были совсем мягкие, недозрелые орешки, где вместо маслянистых ядрышек еще было сладковато-терпкое молочко. Уже набрал полные карманы смоляных шишек и не заметил, как потревожил осиное гнездо. Эти чёрно-жёлтые полосатые твари роем налетели на меня, а от них не так-то просто убежать через стелющиеся заросли сплошного кедрача, где каждая гибкая ветка как будто так и норовит спеленать твои ноги. В общем, осы тогда так крепко разделали мне затылок, что напрочь отбили охоту ещё раз соваться в облюбованные ими владения.

А вот другое приключение было поинтереснее. Однажды я увидел недалеко от берега плавающую утку. Какое-то время я просто наблюдал, как эта чёрная длинношеяя утка с оранжевыми косичками на голове ныряет надолго в воду, а на поверхности появляется уже в другом месте, причём даже нельзя было угадать, где она именно снова появится. Потом меня вдруг одолел настоящий охотничий азарт. Потихоньку я пробрался в палатку, взял отцовское двуствольное ружьё, зарядил его дробовыми патронами из висевшего рядом над кроватью патронташа и начал подкрадываться поближе к берегу. Это мне удалось нетрудно, поскольку почти у самого уреза воды вдоль берега были установлены вешала из длинных жердей, на которых сушились рыбацкие сети. Так что я подкрался незаметно совсем близко к воде. Раньше я стрелял только один раз и из винчестера, который одной рукой держал отец, смягчая отдачу при выстреле, но видел не раз, как стреляет по уткам он сам из ружья. И вот попробовал и я: прицелился, как он меня учил, и нажал сразу на два спусковых крючка. Отдача оказалась для меня, двенадцатилетнего пацана довольно сильная, да я ещё, видно, недостаточно крепко прижал приклад ружья к плечу. Одним словом, я отлетел в одну сторону, а ружьё – в другую. Хотя плечо моё достаточно сильно болело от удара приклада ружья при отдаче, но радости моей не было предела: первый мой охотничий трофей лежал неподвижно на спокойной глади озера метрах в двадцати от берега, уронив чёрную головку на длинной шее в воду. Был конец лета, и вода уже стала холодной, но я всё же не удержался и сплавал за своей первой добычей. Это оказался крохаль, который вечером был уже в супе, хоть как-то разнообразив наше скудное меню в полевых условиях. И самое удивительное, отец принял эту мою первую самостоятельную охоту как само собой разумеющееся, даже тени неудовольствия не мелькнуло на его лице, только посоветовал покрепче прижимать приклад ружья к плечу.

Как-то раз к нам приехал из Тарьи Юра Горященко. У него были свои сети, и он собирался здесь немного заготовить рыбы на зиму для своей семьи. Мы спустили на воду небольшую лодку, которую нам уступили на время рыбаки, и отправились на собственный промысел. Был уже вечер, и было удивительно красиво вокруг. Тёмные сопки по берегам, тёмное зеркало озёрной глади, и на нём, то тут, то там, стрелы разводов на гладкой воде, оставляемые плывущими у поверхности небольшими косяками крупной рыбы. Мы выставили сети, но эти рыбьи косяки, по три-пять особей в каждом, зряче обходили их к нашему великому сожалению. Юра горячился, шептал мне:

– Сейчас мы им устроим Сталинград…

И мы начали заворачивать одну из поставленных сетей в кольцо, надеясь окружить снующие совсем рядом косячки рыбы. Но все наши потуги обдурить ушлую рыбу оказались тщетными. И только когда совсем сгустились сумерки и на темнеющем небе всё ярче стали загораться звёзды, в наших сетях начались всплески запутавшихся рыбин. Наверное, десятка полтора-два крупных, ещё в серебряной чешуе кижучей, видно, лишь недавно зашедших в пресную воду с моря, мы выпутали в тот памятный вечер из сетей. Юра был очень доволен таким уловом. Утром он уехал с добычей на рыбкооповской машине, ежедневно забиравшей улов собственной бригады рыбаков.

Юра потом приезжал ещё несколько раз, чтобы заготовить на зиму рыбы в достаточном количестве – тогда ещё здесь на этот счёт не было каких-либо запретов или ограничений для местных жителей. Но рыбачил он уже без моего участия: начался сентябрь, и я пошёл в свой шестой класс. Но и там мне не было скучно. Начались новые предметы – геометрия, алгебра, физика, и было очень интересно постигать новые науки. Тем более, что идущая на класс старше меня Нина Горященко довольно здорово насторожила меня своими жалобами на то, что новые разделы математики для неё оказались просто непостижимыми. Поэтому я сразу же принялся за эти предметы основательно. И не пожалел, обнаружив сразу, что каждое математическое правило или теорема практически вытекают из предыдущих, и поэтому ничего в математике нельзя пропускать мимо своего внимания, чтобы не заблудиться напрочь в её таинственных дебрях. И это потом стало уже моим непременным правилом, поэтому до конца учёбы в школе по всем математическим предметам у меня были всегда только «пятёрки».

Но были в школе и другие интересные дела. Например, уборка клубней на картофельном поле местного рыбкоопа. Причём, при наличии одного весьма существенного нюанса. Нас как старшеклассников несколько раз выводили на это поле, расположенное за мелководной лагуной на перешейке полуострова Крашенинникова на пологом склоне справа от дороги, ведущей к базе дизельных в ту пору подводных лодок. Конечно, копаться в сырой земле, выбирая после копалки из неё грязные клубни, было не очень-то интересно, но вместе с ними через решета копалки высыпались на поверхность поля настоящие обсидиановые наконечники для стрел и копий. Этих довольно острых и правильных по форме изделий из чёрно-коричневого вулканического стекла были целые россыпи, и мы, школяры, уже хорошо познакомившиеся с древней историей, с неподдельным азартом набивали свои карманы этими удивительными предметами далёких времён. Не знаю, что было на этом поле в первобытные времена, мастерская древних умельцев или кровопролитное сражение племён былых аборигенов. Никто нам тогда и в школе не мог ничего вразумительного сказать об этом. Однако несколько таких маленьких наконечников ещё долго хранились у меня, пока окончательно не затерялись на бесчисленных путях-дорогах жизни.

Так начался мой шестой класс на Камчатке, который закончился уже на материке…

5

Камчатка навсегда осталась в моей памяти. Здесь всё-таки прошли первые тринадцать лет моей жизни, и я, особенно в первые годы после разлуки с моей малой родиной, сильно тосковал по ней. И мне всё время хотелось вернуться туда, где из зелёных волн сопок поднялись белоснежные, с лёгкой голубизной на острых гранях, пики вулканов, встречая каждый Божий день, будто встающий из океанских вод, огромный шар солнца. Там вечно в стены скал хлещут океанские волны, и тоскливые крики чаек кого-то оплакивают или зовут вернуться. И как-то, в минуты особенно томящей сердце грусти, ещё в школьные годы на материке, родились у меня такие бесхитростные ностальгические стихи:

Камчатка, Камчатка, мой край величавый,

Здесь детство моё беззаботно прошло

Средь сопок, одетых берёзой курчавой,

Под шум набегающих волн на песок.

Всё сопки и сопки, над ними – вулканы,

И солнце пылает на снеге вершин.

А в скалах грохочет волна океана

И чайка о чём-то печально кричит…

Только эти восемь строк остались в моей памяти – тетрадка со школьными стихами где-то затерялась в пору многочисленных переездов на просторах Дальнего Востока. А на Камчатке я всё же был ещё один раз – лет через десять после первой разлуки с ней. Но это была уже другая история и совсем другая Камчатка…

Письмо пятое

Здравствуй, Материк!

1

Повторюсь: Материк нас встретил солнечным морозным утром…

(Уточняю: слово «Материк» я пишу здесь именно с большой буквы и, надеюсь, вполне по полному праву, поскольку для всех коренных и пришлых жителей дальневосточных Северов оно всегда означало название той части нашей большой страны, которая начинается с морских причалов вначале Охотска, а потом и Владивостока и заканчивается на таких же причалах Балтики и Черноморья.)

Итак, Материк встретил нас солнечным морозным утром.

После многодневной штормовки в Тихом (ну и какой же он всё-таки тихий этот океанище?! Даже язык не поворачивается, чтобы выговорить такое!) океане вдоль снова наших теперь уже Курил, а потом и у японских берегов многострадальная наша «Чукотка» нырнула в Сангарский пролив и, благополучно пробравшись его извилистым фарватером, вышла в Японское море, удивительно спокойное и, я бы сказал, какое-то даже уж очень благодушное, как мне тогда показалось. И хотя мы впервые в ту ночь перед приходом к материку за всю неделю пути хорошо выспались на дощатых полатях пароходного твиндека, но когда вышли на вокзальную площадь Владивостока, у меня, по крайней мере, всё ещё качалась под ногами земля. И тут я услышал знакомую мелодию песни о крейсере «Варяг», но только слова у этой песни были совсем чужие, совершенно не понятные мне. И тут я увидел целую колонну тепло одетых японских военнопленных, браво марширующих по улице 25 Октября (теперь она снова Алеутская) в сторону Эгершельда и дружно, в такт слитного походного шага исполняющих на своём родном языке эту такую любимую нами, пацанами, в ту пору песню. И сам незабвенный Владимир Ильич, стоящий на постаменте с вытянутой в их сторону рукой, будто провожал проходящую мимо колонну с великодушием победителя, и, казалось, с его каменных губ вот-вот сорвутся всем известные его пламенные слова: мол, верной дорогой идёте, товарищи!

Конечно, этот ёрнический образ родился у меня только сейчас, в самой середине второго десятилетия XXI столетия, когда я вспомнил это первое своё утро на материке, продолжая мои ностальгические записки. А тогда, в ноябре 1948 года, я, тринадцатилетний мальчишка, с неподдельным интересом глазел на эту колонну пленных японских солдат, одетых в форменные шубейки горчичного цвета на заячьем меху и такие же тёплые шапки и браво шагавших мимо монумента с Лениным на пьедестале, и эта картинка совсем не казалась мне хоть в какой-то степени неуместной. Всё нормально: мы их победили, и нет к ним никакого зла теперь. Тем более, что они ещё и песню о гордом «Варяге» поют, который погиб в бою и не сдался им в той ещё давнишней войне. Так и должно быть, пожалуй…

Больше ничего мне и не запомнилось из того морозного солнечного утра во Владивостоке. А в следующее утро мы уже выгрузились с вещами из поезда на железнодорожной станции «Уссури» – почти на полдороге от Владивостока к Хабаровску. Там, на левом, низменном берегу дальневосточной реки Уссури вольготно раскинулся деревянный городок деревообработчиков Лесозаводск. Как позже я узнал, он был мне ровесником, потому что был основан в 1935 году, в котором я родился. В него вошли три местных села. Одно из них, непосредственно у железнодорожной станции, называлось раньше Лутковка, и его основали первые поселенцы ещё с дореволюционной Украины. А два других были бывшими казачьими сёлами: село Донское расположилось в пойме реки на левом берегу, а Медведицкое – на гористом правом. Как рассказывали старожилы этих мест, ещё в 20-х годах на льду замёрзшей Уссури в рождественские дни жители бывших казачьих сёл устраивали традиционные молодецкие кулачные бои. Зачинала обычно их детвора, к подросткам потом присоединялись парни повзрослее, а за ними в кулачную забаву включались уже и зрелые мужи. Лихо дрались только на кулаках, стенка на стенку и только до первой крови. А затем дружно шли в церковь, которая стояла на самом высоком месте в Лутковке, видно, чтобы замаливать грехи буйного азарта, присущего мужскому населению Руси ещё с далёких языческих времён.

Когда мы поселились там, об этих молодецких забавах вспоминали уже только пожилые люди. И церкви тоже давно уже не было здесь. Из неё, сломав колокольню, сделали кинотеатр со звучным названием «Темп» как дань эпохе сталинских пятилеток. Были и другие приметы нового времени. В наследство городу от военных, стоявших здесь гарнизоном в 30-е и 40-е годы на защите границы от недругов (до неё тут было всего каких-то тридцать километров), достался белостенный Дворец культуры – единственное в городе каменное здание в те времена. А возле деревянного здания самого вокзала, построенного ещё в начале века, был разбит ухоженный, огороженный невысоким заборчиком из побеленного штакетника, скверик, в котором находились две могилы, увенчанные обелисками. В одной из них покоились двенадцать красногвардейцев, захваченных белочехами в Гражданскую войну на застрявшей на мели у берега Уссури у села Донского канонерской лодке и безжалостно расстрелянных там же. Одна из улиц этого района города и до сих пор носит название: Имени Двенадцати. В другой братской могиле лежат бойцы Красной Армии, погибшие при штурме японского укрепрайона на левом берегу пограничного притока Уссури – Сунгача, вытекающего из озера Ханка. Там в августе 1945 года был жестокий бой с японским гарнизоном. Да и сам городок поучаствовал непосредственно в той войне. Как-то залетел сюда японский военный самолёт и попытался сбросить бомбы на железнодорожный мост через Уссури. Но его сбили наши зенитчики, батарея которых стояла на высоком правом берегу реки, и самолёт упал в воду, так и не долетев до моста.

Вот в каком городке, пусть и провинциальном, но со своей вполне достойной историей, нашей семье предстояло прожить, кстати, неполных три года…

2

Признаюсь, я до сих пор так и не знаю, почему мои родители именно этот маленький город выбрали для постоянного жительства после отъезда с Камчатки. Отца я никогда не спрашивал об этом, а он сам тоже на эту тему при мне не заговаривал. Вполне вероятнее можно было предположить, что они, мои родители, могли бы желать вернуться в свои родные сибирские места, где на берегах Иртыша и его притока Омки отец прожил до взрослой зрелости чуть ли не с младенческих лет, а мама, так вообще, со дня рождения. Но вот на тебе, взяли и остановились всего лишь на полпути Транссиба от Владивостока до Хабаровска на заштатной даже по тем временам железнодорожной станции Уссури, вокзал которой находился чуть ли не в самом центре города Лесозаводск. Думаю, у родителей просто не было денег на более дальнюю поездку: заработки рыбаков в конце 40-х резко упали, а уехать надо было срочно по причине серьёзной довольно болезни мамы. А, может быть, и кто-то из знакомых мог посоветовать отцу остановиться в этом именно городе, учитывая отцовское рыбацкое ремесло, успешно освоенное на камчатских берегах: мол, Уссури, конечно, не Иртыш, но тоже по тем временам ещё прилично рыбная река.

Как бы там ни было, но мы довольно быстро обустроились на новом месте, даже ни разу не переночевав с вещами на вокзале. Всего через пару часов, как отец оставил нас с мамой в пустом, но тёплом вокзальном зале, он вернулся к нам с коренастым и немолодым уже мужичком на пароконной бричке и объявил, что всё решено и с жильём, и с работой, но придётся несколько дней пожить у этого вот товарища. Этим «товарищем» оказался завхоз районного узла связи Кондратенко, а отца, после предварительного звонка из горкома партии, куда он прежде всего зашёл со своим партбилетом, сразу же приняли на должность обменщика почты, а также конюхом по совместительству, и, конечно же, с обязательным предоставлением жилплощади. И где-то уже через полчаса всего нас радушно встретила в своём домике с садиком довольно дородная хозяйка – жена завхоза и тут же захлопотала у печки, чтобы приготовить угощение для нежданных гостей.

Как сейчас помню, этот маленький домик стоял где-то на середине улицы Вокзальной, что в бывшем селе Донском, и почти рядом с деревянной одноэтажной начальной школой и возвышавшимся за её оградой высоким горбом загадочным курганом. Меня сразу же заинтересовала тайна этого большого кургана, возвышавшегося посреди абсолютно ровной на многие километры в округе речной поймы, где раскинулись в переплетении многочисленных улиц деревянные домики, пожалуй, целой трети жителей всего этого города. Но уже примерно через год всего, когда со своими новыми друзьями-сверстниками мы основательно обследовали эту горбатую горку на ровном месте, то с разочарованием убедились, что курган этот не что иное, как обыкновенная огромная скальная монолитная глыба, чуть прикрытая нетолстым слоем задернённой почвы, кое-где осыпающейся по его крутым бокам, и никакого таинственного древнего клада внутри него не может быть просто по определению. Но это так, просто к слову…

В этом приветливом домике семьи Кондратенко мы прожили всего не больше трёх дней и переехали на предоставленную нам узлом связи квартиру – маленькую, но, в общем-то, уютную. А я пошёл в шестой класс средней школы № 1, что была тогда на улице имени Дзержинского. Состояла она из трёх деревянных строений, а прямо напротив неё на другой стороне улицы находился армейский дом культуры. В самом большом, двухэтажном корпусе, обучались практически все наличные на тот момент школьные классы. А наш 6-й «а», и ещё один из начальных классов разместились в уютном одноэтажном флигеле, окружённом высоченными тополями. И в другом конце довольно большой по размерам спортивной площадки, сразу за финишной чертой грунтовой беговой дорожки-стометровки и ямой с опилками для прыжков, находился просторный школьный спортивный зал. Здесь, на спортплощадке и в спортзале, два учебных года я чуть ли не каждый Божий день занимался и лёгкой атлетикой, и игровыми видами спорта с мячом, и, главным образом, гимнастикой на всех традиционных спортивных снарядах, о чём, честно признаюсь, и до сих пор не жалею: четырёхкилограммовые гантели, например, всегда следовали за мной, когда я переезжал на новое место жительства, и использовались по прямому своему предназначению.

Здесь, в этой уютной школе рядом с бывшей церковью, превращённой в советское время в кинотеатр, случилось несколько памятных мне событий, в той или иной степени определивших мои основные интересы в последующие годы жизни. Некоторые из них были даже довольно курьёзные. Так, например, когда я учился ещё в шестом классе, размещённом в одноэтажном школьном флигеле, у нас нередко происходили горячие снежные баталии с учащимися из основного, двухэтажного, здания школы. Обычно они начинались во время большой переменки и в погожие зимние деньки, когда вся детвора высыпала на улицу. Солнце светило ослепительно, снег был чистым и мягким и будто бы сам собой слепливался в снежки в ладонях мальчишек, и начиналась весёлая заваруха. Нас было гораздо меньше, но со своими сверстниками мы ещё как-то справлялись. Но когда в баталию ввязывались старшеклассники из основного школьного здания, то нам уже приходилось туго. Однажды, отступая от превосходящих сил «противника», я влепил снежком прямо в лицо одному из великовозрастных старшеклассников и бросился наутёк. Но добежать до спасительных дверей нашего классного флигеля мне не удалось: вислоплечий увалень с тяжёлым шагом фантастического командора нагнал меня, и я, получив увесистый удар по шее, зарылся головой в мягкий сугроб. Тогда я не знал ни имени, ни фамилии этого парня, как и он не знал, как меня зовут. Но по прошествии многих лет самым удивительным образом мы встретились с ним снова, и я его сразу узнал в облике заведующего отделом промышленности Лесозаводского горкома партии Виктора Николаевича Коваленко. Мне пришлось даже несколько месяцев поработать под его началом в качестве инструктора отдела райкома, и мы с ним очень хорошо даже ладили.

В нашей школе в ту пору была сравнительно неплохо организована спортивная и краеведческая работа, действовали многочисленные кружки по интересам. В нашем классе мы с увлечением занимались выпуском стенгазеты, и я тоже с интересом участвовал в этом деле: впервые в жизни написал несколько небольших фельетонов на школьные темы, причём в стихотворной форме, хотя в то время я ещё и не подозревал даже, что стану когда-нибудь профессиональным журналистом. Правда, эти «вирши» были, например, такого рода:

Наш Боклаг в школу не идёт,

На стадион шагает,

Положит книжки у ворот

И в поле мяч гоняет…

Это было уже в седьмом классе, когда нас перевели в основной корпус да ещё на второй этаж, а меня неожиданно избрали групкомсоргом.

Однако с большим удовольствием я занимался тогда в историческом кружке, который почему-то возглавляла наша классная руководительница, совсем молоденькая учительница физики и недавняя выпускница пединститута. На первом же организационном занятии членов кружка я выбрал для своего доклада тему о Дмитрии Донском и Куликовской битве с ордой хана Мамая. Выбор был не случаен: как раз накануне я залпом прочитал завороживший меня на всю жизнь исторический роман писателя Сергея Бородина «Дмитрий Донской». Книгу эту, кстати, мне подарил одноклассник с турецкой, как он однажды сказал мне сам, фамилией Давшан. Почему именно турецкой, я тогда даже не заморачивался, просто это был первый мальчишка в классе, с которым я подружился на материке после переезда с Камчатки. У него дома оказалось много интересных книг, и это обстоятельство ещё больше нас сблизило. Благодаря этой удивительной книжке, так поразившей меня в ту пору, я подготовил, видимо, вполне достойный доклад о той далёкой эпохе. Ребята слушали меня внимательно, не перебивали, а я им рассказывал и о первой победоносной битве с татаро-монголами на невеликой по размерам реке Вожа за два года до Куликова поля, о Сергее Радонежском, главном вдохновителе великого князя московского Дмитрия на борьбу за освобождение земли русской от ненавистного ига, о самом князе и его соратниках в этой борьбе, и очень подробно непосредственно о легендарной Куликовской битве, нарисовав мелом на доске даже схему расположения русских войск и Засадного полка, решившего исход этой великой битвы. Наша миниатюрная белокурая классная руководительница Софья (так мы её обычно называли за глаза, поэтому отчество её и не запомнилось), изумительно похожая на Мэрилин Монро, даже зааплодировала мне по окончании доклада, видимо, сама впервые услышала такие подробности о тех далёких временах, которые я почерпнул из этой любимой мною до сих пор книги Сергея Бородина и добросовестно пересказал на одном из первых занятий нашего школьного исторического кружка.

Что же касается моего первого школьного друга на материке, подарившего мне такую памятную книгу, то, к великому сожалению, наша дружба продолжалась совсем недолго: в следующем году его уже не было в нашем классе. Прошёл слух, что его отец, служивший в местном райвоенкомате, оказался чуть ли не врагом народа, как и отец одной моей одноклассницы, первый секретарь горкома партии, якобы уличённый в том, что был он в прошлом белогвардейским офицером. Да, такое вот время было: двое хороших ребят из наших одноклассников неизвестно куда исчезли вместе со своими родителями из нашей жизни навсегда. Эта высокорослая красивая девочка с роскошной русой косой сидела за партой впереди нас с Смолярчуком из села Иннокентьевка, и мой сосед все донимал её, дёргая за косу. А рядом с ней, передо мной, сидела Лена Гацан, отец которой заведовал городским отделом народного образования. Её тёмно-русые косички были всегда аккуратно уложены на затылке, что лишало ребят соблазна из дурацкого озорства посягать на их безопасность.

Много хороших друзей у меня было в этом классе, у которых я мог брать книги из их личных библиотек. Помнится, Володя Вдовкин дал мне из его отцовской библиотеки огромный фолиант довоенного ещё выпуска с четырьмя томами шолоховского «Тихого Дона», и я его прочитал запоем. А другой одноклассник – Садовский, сын директора школы, сидевший за партой рядом с Давшаном, дал мне однажды почитать роман «Георгий Саакадзе» Анны Антоновской (тогда ещё однотомник), и эта эпопея под заголовком «Великий моурави», в 60-х годах ставшая уже шеститомником и уже несколько раз прочитанная мною за прошедшие годы, и сейчас стоит на полке моей собственной библиотеки среди моих любимых книг. На задней парте в нашем классе сидел сын одного из офицеров местного гарнизона по фамилии Меренков. Имя его забылось, а сам он запомнился довольно хорошо. Был он года на два старше любого из нас, учился хорошо и заподозрить его во второгодничестве из-за лени или просто нежелания постигать школьные науки было просто неразумно. Скорее всего, его причиной такого отставания от своих сверстников в школьной учёбе была кочевая жизнь его военных родителей. А запомнился он тем, что мы часто собирались на квартире в его собственной комнате, наполненной книгами и различными атрибутами воинской жизни, рассматривали висевшие на стенах красивые сабли и кинжалы, старинные пистолеты и ружья, будто оказались в каком-то музее. А потом пили чай, листали семейные фотоальбомы, книги и журналы, заводили патефон и слушали разные пластинки и говорили о самом разном, что было для нас интересно. А потом он брал в руки гитару, пел сам хорошие песни, и мы пели с ним вместе. И что самое интересное, хотя этот широкоплечий и рослый парень был гораздо взрослее нас и, очевидно, больше нас повидал и даже знал, у него абсолютно не было даже какого-либо элементарного высокомерия по отношению к нам, фактически малышам, по сравнению с ним. И что самое главное, при наших таких увлекательных встречах в этой роскошной комнате нашего одноклассника даже намёка не было на какие-либо пошлости, похабщину или просто скабрезности, не говоря уже об употреблении в речи матерщинных словечек, о желании покурить или попробовать алкогольные напитки – всё это было ещё так далеко за пределами нашего юношеского сознания. И что самое интересное, это было просто какой-то естественной нормой нашего бытия и не требовало никакого насилия над самим собой. Сейчас даже сверстники-первоклассники моего младшего внука Гошки, по крайней мере некоторые из них, когда вываливаются на улицу из школы, матерятся покруче самого заматерелого алкаша. Да и девчонки-пигалицы не уступают им, к сожалению. Говорят, родители сами виноваты, сами такие, мол. Неправда это. Мой отец, например, был искуснейшим мастером этого русского разговорного жанра, да и мама моя могла вгорячах одно-другое такое словечко или выражение. А вот я, кстати, и в детстве не признавал эту экзотическую лексику, и до сих пор она просто исключена из моего употребительного словесного запаса, как слова неприличные, использовать которые – самого себя не уважать. (В частности, все эти бранные слова из русской лексики, как уже давно доказали учёные-лингвисты и историки, в древности имели всего лишь своего рода ритуальное применение и только во время жестоких рукопашных схваток с врагами на воинском ристалище.)

Ну, а те мои школьные друзья, все эти ребята, которых я назвал выше и с которыми мне в ту пору всегда было приятно общаться, были, конечно, из интеллигентных семей, у них с довоенных лет копились личные библиотеки. У нас же в ту пору в моей личной библиотеке (подчёркиваю: в личной, а не в семейной) было всего несколько книжек и среди них – «Сердце Бонивура» Дмитрия Нагишкина, «Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России» Геннадия Невельского и ещё три-четыре о походах русских путешественников по Азии и русским северам. Приобретены они были, конечно, мною, но на деньги родителей, когда они имели возможность их дать мне. К этому, мне кажется, добавить больше уже нечего при характеристике социального положения и доходов нашей семьи. Но мы жили в советской стране, население которой недаром считали тогда самым читающим народом в мире. Прежде всего, для нас были доступны в каждом населённом пункте государственные бесплатные библиотеки, в которых можно было взять не только увлекательную беллетристику, но и практически свободно найти научно-популярную литературу по самым различным интересам. Кроме того, люди выписывали по многу изданий периодической печати. Даже в нашей малообеспеченной семье, в которой тогда было только двое читающих – я и мой отец, всегда выписывали две-три газеты из региональных и краевых, а также почти столько же журналов, причём почти всегда обязательно «Роман-газету» и «Вокруг света»…

Кстати, ещё раз об одноклассниках. Ни с кем из них за все годы после окончания школы я больше не встречался, кроме Лены Гацан, которая сидела за партой впереди меня. Когда около двух десятков лет спустя я был принят в редакцию газеты «Знамя труда» во второе моё пришествие в Лесозаводск на жительство, то не сразу узнал в смуглолицей молодой брюнетке свою одноклассницу за столом заведующей отделом сельского хозяйства. Но у неё была уже другая фамилия – по мужу она была уже Лена Лукина. К тому времени я уже объездил Приморье, ещё раз побывал на Камчатке и три раза пересёк Южный Сахалин поперёк с тяжёлым рюкзаком за плечами и тоже, конечно же, здорово изменился. Но и она меня тоже узнала. В общем, встреча эта была приятной для нас обоих. Она окончила агрономический факультет в сельхозвузе Уссурийска, вышла замуж за однокурсника с зоотехнического факультета и стала хорошим журналистом. Два года мы работали с ней в одной редакции, а когда меня перевели в другую газету, с той поры с ней мне больше не удалось никогда встретиться. Вот так-то вот: с одноклассниками жизнь развела меня навсегда. А сейчас и имена большинства из них забылись. Жаль, конечно…

3

В конце 40-х – начале 50-х мы всё ещё жили памятью о недавней войне. Да и она о себе к тому же нередко напоминала. И прежде всего обилием искалеченных войной людей, главным образом мужчин, и молодых, и пожилых уже. Повсеместно они встречались, чуть ли не на каждом шагу. С изуродованными шрамами лицами, руками, ногами, на деревянных протезах-култышках, с пустыми рукавами одежды, заправленными за пояс брюк, а совсем безногие – на самоделках-каталках. Жутко было на них смотреть – таких людей я не видел на Камчатке, а здесь, на материке, их было страшно много. И мы, пацаны-подростки, наверное, именно поэтому в войну уже не играли с былым азартом, хотя в кино ходили с удовольствием на военные фильмы. Пожалуй, уже взрослели.

Ну, и жизнь послевоенная на материке была нелёгкая, не в пример камчатской. Правда, там в последний год, когда у отца практически совсем не было заработка, дома порой не было ни рубля хотя бы на хлеб. Мама частенько с тазиком, наполненным морковью-коротелью и редиской, связанными в небольшие пучки, ходила к поселковому магазину, где всегда толпились люди, или в военный городок подводников и всегда выручала какую-то толику денежек. И мне приходилось иногда, когда у мамы начинала сильно болеть нога, стоять с тазиком у магазина среди бабушек-торговок и, сгорая от стыда, неуклюже пытаться, как и они, нахваливать свой скромный товар. На удивление мой тазик пустел гораздо быстрее, чем у бабушек, и я бежал на радостях в магазин, чтобы на вырученные деньги купить хлеба для дома, а себе – мягких конфет-подушечек. Наш маленький огородик таким образом нас здорово там выручал. А тут, на материке, приходилось совсем уж туго. На большом городском рынке и в магазинах было всего вдоволь из продуктов, но на мизерные родительские зарплаты приходилось еле-еле сводить концы с концами. А иногда и просто голодать. Правда, хлеб был, и его свободно уже можно было купить в магазине, совсем без былых карточек, но за ним приходилось часами стоять в длинной очереди. И люди порой даже не выдерживали на жаре и падали в обморок. Мне тоже раз не посчастливилось: голова закружилась, перед глазами круги чёрные, и сердце будто что-то тяжёлое придавило. Еле выбрался из очереди, присел в холодке на завалинке магазина и потихоньку пришёл в себя. Хорошо запомнился тот случай мне. И тогда я всё-таки тоже достоял в очереди до конца и купил две буханки чёрного хлеба – после отмены карточной системы его давали и по две в одни руки. Но не больше. Да и какой это был хлеб, ребята, назывался он пеклеванный: этакий тяжеловатый кирпич из ячменной муки, с желтоватым мякишем и с горчинкой. Вам, не дай Бог, такой хлеб когда-нибудь не только есть, но и пробовать. А мы и такому были рады.

Здорово выручала нас здесь в ту пору жаренная на домашних сковородках соя. Её выращивали тогда все в Лесозаводске, кто имел свои огороды. Мы, пацаны, всегда ходили на рыбалку, купаться и даже в школу с карманами, набитыми этими необычайно вкусными, как нам казалось, жареными бобами, хорошо утоляющими голод. Местные жители рассказывали, что в голодные военные годы эта самая ароматная, хрусткая жареная соя здорово здесь всех выручала. А без неё вообще бы дело было швах, потому что на одни карточки особенно не разгуляться.

С карманами, набитыми этим незаменимым продуктом, мы, табунок ребят с ближних улиц, ходили летом в дальние походы, в основном, на рыбалку. Поскольку по Уссури с весны до поздней осени сплошным потоком плыли брёвна к двум местным лесозаводам, расположенным на берегах реки напротив друг друга, то нам практически даже некуда было забросить свои удочки. Лес всю зиму готовили лесорубы в верховьях Уссури и её главных притоков Даубихэ и Улахэ, а сплавщики, сразу после весеннего ледохода, на сотнях километрах водного пути – сложную и громоздкую систему направляющих бонов. Сплав леса обычно начинался в середине последней декады апреля. Брёвна из кедра, ели и пихты, уложенные зимой огромными штабелями на наклонных покатах по берегам рек, просто сбрасывались в воду, выбив клинья из-под брёвен нижнего ряда штабеля, и они с пушечным грохотом ссыпались в бурный весенний поток. Плыли брёвна хвойных пород молевым сплавом, направляемые пикетами сплавщиков по всему руслу сплавных рек, но перед вторым железнодорожным мостом Лучегорска он тормозился огромным боновым заграждением в запани на базе Старая Уссурка – так назывались тогда здесь главный пикет сплавщиков на реке и их жилой посёлок. А оттуда небольшими партиями лес направлялся уже в приёмные запани двух лесозаводов и непосредственно Сплавной конторы, перерабатывающей часть древесины в железнодорожные шпалы, ну а остальной лес отправлялся потребителям кругляком по железной дороге. Ясень и берёзу для лыжного и мебельного цехов сплавляли только летом, непременно связывая брёвна в небольшие плоты вперемешку с брёвнами кедра и ели. А осину тогда ещё не заготавливали вообще.

Летом местная детвора с азартом бегала босиком по плывущим сплошным потоком по реке скользким и крутящимся под ногами брёвнам. Главная фишка, говоря современным языком, заключалась в том, чтобы за один приём перебежать по плывущим брёвнам с одного берега на другой и обратно. Затея эта была крайне опасная: не дай Бог, соскользнёт нога с крутящегося бревна, и выбраться из сплошного месива плывущих брёвен, трущихся друг о друга жёсткими боками и колючими пеньками срубленных сучков, будет уже проблематично. Один выход: ухватиться за задний срез плывущего бревна. А там уж как повезёт. Удастся тебе «успокоить» вертящееся бревно, и тогда ты, возможно, сможешь потихоньку выползти с торца на его поверхность, успокоиться самому, полежать на его колкой коре какое-то время, а потом попытаться осторожно, не раскачивая бревно, подняться на ноги снова. И если у тебя получится, то беги сразу к ближайшему берегу проворно, не задерживаясь ни на миг, и уж на берегу отдышишься, довольный проделанным фокусом. А если не удастся проделать всё это благополучно, не отпускай задний торец плывущего бревна и пытайся направить лесину из броуновской толчеи сплава к чистой воде или отмели. Главное, надо не теряться в любой такой каверзной ситуации и всё делать спокойно и осмысленно. Тогда непременно повезёт.

Но не всем удавалось выбраться благополучно при падении между плывущих брёвен, каждый год кто-то из подростков и даже взрослых парней погибал, затёртый ими. Случалось, что даже опытным профессионалам из сплавщиков не везло в этом плане, хотя многие из них были настоящими виртуозами, бегая по плывущим брёвнам не босиком, как ребятня, а в длинных резиновых сапогах, в брезентовой робе и с длинным багром в руках. Хотя именно этот багор, наверное, и помогал им держать равновесие на плывущих брёвнах.

Ну а нам рыбачить на реке было просто негде, и мы тогда ходили компанией по железнодорожным шпалам к разъезду Кауль, что между станциями Уссури и Шмаковка на приморском отрезке Транссиба. Там недалеко от насыпи путей перед входным семафором было много маленьких, соединяющихся друг с другом озерочков, топкие берега которых густо заросли камышом и остролистой болотной травой, которой можно было невзначай и порезать босые ноги. В озерках этих было множество довольно крупных бычков и жёлтобоких гольянов, и клевала эта болотная рыбёшка наперебой друг перед другом, только успевай червяка на крючок нанизывать. Так что после таких дальних походов мы возвращались домой с хорошим уловом, которого хватало и на уху, и на жарёху. Не сказал бы, что эта рыба с легко выраженным «ароматом» болотной тины была уж какая-то особенно вкусная, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. Особенно когда дома бывают такие моменты, что шаром покати от безденежья.

Походы такие, кроме всего прочего, были ещё и довольно познавательными. Позже, например, я узнал, что в Гражданскую войну у этого железнодорожного разъезда был жестокий бой местных красногвардейцев с белочехами, которые прорывались к Владивостоку, чтобы оттуда пароходами перебраться через Америку на свою родину. А с высоченной Чёрной скалы, что на обрывистом правом берегу Уссури, под которой мы любили летом загорать на горячем песке, переплыв реку во время спада воды, когда на какое-то время и сплав леса приостанавливался, те же братья-славяне чехи сбрасывали штыками пленных красногвардейцев. А там, возле вершины этой скалы, во время Великой Отечественной войны стояла батарея зенитчиков, охранявшая железнодорожные мосты через Уссури. Об этом как-то рассказал местный дедок, проходивший мимо и присевший рядом с нами на минутку погреться на солнышке.

Где-то в середине 80-х годов, когда я уже по редакционным делам заехал ненадолго в этот город, я увидел на расчищенной от кустарника площадке на верхотурье Чёрной скалы новенький православный храм, посвящённый жителям города, погибшим на фронтах войны с немецкими фашистами. Этот храм, подумал я тогда – достойная память и тем погибшим нашим красногвардейцам, потому что ничего на этом свете не бывает случайным.

4

Собственно, с этим небольшим городом на дальневосточной реке Уссури немалое связано в моей жизни. Здесь я в 1961 году нашёл себе жену – единую и разъединую на все мои годы, Ирину Васильевну, девчонкой приехавшую сюда из Вологды. Отсюда в 1962 году я поехал в вологодский город Сокол, где она у своей матери родила мне единственного сына Андрея. И попутно, на обратном пути на Дальний Восток домой уже втроём, впервые в своей жизни накоротке познакомился с Москвой. В 1963 году я здесь стал журналистом и начал работать в местной газете «Знамя труда». Я уезжал из города и возвращался в него, и снова работал в той же редакции. Во второй мой приезд здесь в 1969 году родилась моя единственная дочь Елена. Я безмерно, наверное, как и каждый отец, люблю этих двоих моих детей, подаривших мне прекрасных и удивительных внуков и внучку, а они уже и – правнуков. Это были памятные годы в моей жизни, и, возможно, если мне позволит Бог, я ещё расскажу здесь позже.

Сделал же я такой своеобразный анонс по следующей причине. Сегодня воскресенье 1 февраля 2015 года, и уже исполнилась неделя, как я нахожусь в 8 «б» палате 2-го урологического отделения клиники Первого Московского государственного медицинского университета имени И. Сеченова. Устроен я сюда по заботливому настоянию мужа моей дочери, а, следовательно, и зятя Синдяева Андрея Алексеевича, которого давно уже осознаю как удивительно чуткого родного сына. И все эти дни два опытных врача – профессор и заведующий отделением Михаил Эликович Еникеев и молодой, но достаточно опытный хирург Игорь Владимирович Фокин, только недавно приехавший на работу в Москву из Башкирии, старательно, методически готовят меня к довольно сложной операции. А сложность в некотором роде заключается в том, что симптомы онкологического заболевания есть – анализ крови, например, показывает, что наличие ПСО в десятки раз превышает норму, – а причину появления их никак выявить не могут в течение целого ряда исследований. В последующие за воскресеньем понедельник, вторник и среду ещё предстоят три очень неприятные исследовательские процедуры, а уже 5 февраля, возможно, состоится операция в области мочевого пузыря и чуть ли не вслепую. И что особенно интересно: я до сих пор не ощущаю каких-либо болезненных изменений в организме, а тревогу родственники забили после того, как в нашей куркинской районной поликлинике сделали обычный плановый анализ моей крови и вдруг обнаружили этот тревожный симптом. Перед тем как лечь в клинику я, по настоянию жены и дочери, сходил в Ильинский храм Рождества Христова к приятному и доброжелательному в общении священнику отцу Олегу и попросил исповедовать меня и дать причастие, сбивчиво объяснив причину своей просьбы. Как бы там ни было, а солидный уже возраст мой вселял в душу всё-таки тревогу, смогу ли я перенести обязательный общий наркоз.

На исповеди у меня чуть ли не хлынули слёзы из глаз и предательски дрожал голос, но батюшка Олег с присущим ему тактом успокоил меня и убедил, что всё будет хорошо, и надо надеяться на волю Господа. Я отстоял субботнюю вечернюю и утреннюю воскресную службы, и отец Олег тепло поздравил меня с причастием и благословил. И когда в конце утренней службы вдруг вместе с певчими запели заключительный псалом все заполнившие просторную церковь женщины, дети, молодые и пожилые мужчины, и в общий хор влились слитные трубные мужские голоса, какой-то необычный восторг наполнил всё моё существо и по спине побежали мурашки. И вдруг подумалось: наверное, именно с подобным слитным пением шли в решительный бой наши древние воины и непременно побеждали любого врага, «смертию смерть поправ». И всё это вместе взятое вселило в меня надежду на возможный положительный исход. Если на то будет воля Божия…

Теперь в этот чудный храм, исторический памятник XIX века в селе Ильинском, что недалеко от нашего загородного домика в селе Курово, что совсем рядом с спортивно-оздоровительным комплексом «Сорочаны», названного так в честь некоего армянина Сорочана, бывшего владельца этих земель, я буду ходить постоянно…

5

Ну, а сейчас я вернусь к тому первому моему периоду жизни в этом маленьком и тогда ещё совсем деревянному городу – первому городу на материке, в котором я жил, переехав сюда с родителями с Камчатки…

В результате одного из наших очередных «познавательных» походов ненароком нам аукнулось самое настоящее эхо былой войны. Это было ещё первое лето моё на материке. Наша небольшая ватага на этот раз выбралась ко второму железнодорожному мосту через Уссури. Называли его местные жители почему-то Бамовским мостом. Тогда, по малолетству, я ещё не знал, что его начали строить ещё перед самой войной с германцами – сразу после военного конфликта у озера Хасан, что на самом юге Приморья. И строили его, заключённые с БАМа – Байкало-Амурской магистрали, которую они же вели с середины 30-х годов от Транссиба и в обход с северной стороны озера Байкал через тайгу и мари прямо к строящемуся новому городу Комсомольск-на-Амуре. Всё это я узнал, когда стал совсем уже взрослым. Так же Бамовским назывался и автомобильный мост через железнодорожные пути сразу же за мостом железнодорожным на правом берегу реки, построенный уже после войны – там проходила автодорога от Лесозаводска к автотрассе, соединяющей Владивосток с Хабаровском. Работая в газете, я так же узнал, что недостроенный перед войной БАМ принял непосредственное участие и в обороне Сталинграда в 1941-42 годах: уже уложенные в сибирской тайге рельсы были сняты и переброшены к Волге, где из них в короткий срок выложили рокадную дорогу, обеспечившую сражающийся город необходимыми военными грузами. В результате фашистские войска были молниеносно окружены, а потом последовал их полный разгром в образовавшемся Сталинградском котле, что повергло гитлеровскую Германию в глубокий шок.

Но мы, пацаны, тогда всего этого в подробностях и не знали, и сам этот железнодорожный мост нас совершенно не интересовал. Тем более, что, как и все стратегические объекты, этот мост усиленно охранялся тогда, и нас бы и близко к нему не подпустила вооружённая охрана. А привлёк наше внимание самый настоящий бронепоезд, одиноко стоящий в отдалённом от моста тупике. Его-то мы и «захватили» и облазили все бронированные вагоны, где только могли пролезть. Конечно, всё вооружение с него давным-давно уже было снято, и не все вагоны поддались нашим попыткам открыть их. Но всё-таки кое-что мы сумели найти: замасленный танкистский шлём, поломанные очки сварщика, несколько пустых винтовочных гильз. Но это было ещё не всё. Один из самых младших мальчишек пролез в какой-то тесный закоулок в одном из вагонов и выгреб на белый свет настоящий клад: около десятка крупного калибра боевых патронов. Думаю, это были патроны зенитного пулемёта «эрликона», поставляемые во время войны к нам из Америки: из тяжёлых окислившихся уже огромных патронов торчали разноцветные пули, толщиной в палец взрослого мужчины. И мы, недолго думая, тут же развели из сушняка жаркий костёр и побросали в него эти увесистые патроны, а сами спрятались под вагонами бронепоезда. Фейерверк получился знатный. Причём мы не нашли после ни одной гильзы, хотя и обшарили всё вокруг, только на щебёнке насыпи тупика дотлевали несколько небольших головёшек…

В первую же мою зиму на материке (я тогда учился в шестом классе) в нашей школе организовали на зимних каникулах лыжный пробег до села Иннокентьевки, что напротив Шмаковского военного курорта, стоявшего на левом берегу Уссури. И я тоже записался. Группа была смешанная, от пятиклассников до десятиклассников. Старшие были хорошие лыжники, а мы, мелкота, на полпути, примерно через пятнадцать километров, уже здорово отстали от них. Главным с нами шёл наш физрук – высоченный и поджарый, бывший военный матрос. Обнаружив наше отставание, он оставил с нами двоих крепких ребят, а сам ушёл с остальными вперёд, чтобы успеть подготовить ночлег в селе. Мы, отставшие, еле доплелись к вечеру до этого села, домики которого, расположенные среди сопок, по крыши утопали в белом-белом снегу. Там нас распределили по крестьянским избам, хозяйки хорошо накормили нас и уложили спать. А утром всё тело болело, видно, с непривычки – я ведь никогда не ходил в такие дальние переходы, хотя всегда вроде бы чувствовал себя на лыжах хорошо. А тут будто руки-ноги вдруг стали какими-то чужими. Но после завтрака стало малость легче, и мы снова встали на лыжи. Назад шли не спеша, и засветло добрались до дома. Был солнечный безветренный день с крепким морозцем, но холод не ощущался, только пар от дыхания инеем оседал на наших шапках. Было очень красиво вокруг, деревья и кустарники лохматились серебряными гирляндами. А когда шли через колхозное поле, на котором под тяжёлыми снежными шапками дремали копны обмолоченной соевой соломы, то там, то здесь взлетали перед нами стайки фазанов в яркой раскраске.

Не ведал я тогда, что через несколько лет всего мои жизненные тропы снова пересекутся с этим затерянным в сопках селом. Но это уже другая история…

Осенью, когда я стал уже семиклассником, вся наша школа была брошена на уборку картофеля на полях тогда ещё колхоза имени Дзержинского, центральная усадьба которого располагалась на окраине города, на одноимённой улице. Нас отвезли на открытых грузовиках в поле за городом, и мы хорошо поработали, собирая клубни за тракторными копалками. И колхозники отблагодарили нас буквально роскошным обедом: горячим украинским борщом (в колхозе было много переселенцев с Украины ещё с царских времён), на второе подали вкуснейшую тушёную картошку с мясом, а на десерт – по кружке горячего молока и по полстакана свежего мёда. И хлеб был необычный, не похожий на магазинный, а подовый, будто домашней выпечки, и из собственной колхозной муки. Никогда я не едал раньше такого хлеба, да и мёда отведал тогда впервые. Навсегда запомнился мне тот день нашей шефской помощи колхозникам: как весело работали, а потом так же весело обедали под сенью развесистых ив на обочине поля, за наспех сколоченными из неоструганных досок столами, ещё пахнущими свежей смолой. И опять же, думать не думал я тогда, что через каких-то несколько лет всего я снова буду недалеко от этого поля жить целых три недели в армейских палатках во время военных учений в лето памятного для дальневосточников 1969 года. Но это тоже особая история…

Запомнилось мне и лето, когда я уже перешёл в восьмой класс. Это было наше «семейное» путешествие на лодке по Уссури. «Семейное» потому, что экипаж нашей большой плоскодонной удэгейской лодки состоял только из наших одноклассников, во главе с нашей классной руководительницей Софьей и с физруком (имя его уже забылось, к сожалению). Вся школа уже давно знала, что наш физрук настойчиво ухаживает за нашей Софьей, видно именно поэтому они и устроили для нас такой поход. И в самом деле, в тот же год перед ноябрьским праздником они и поженились. Ну а поход и правда был очень интересный. Мы шли вверх по реке, где на вёслах, где толкались шестами, а где и тянули лодку бечевой, как те самые бурлаки на Волге. Недалеко от села Глазовка остановились на повороте под обрывистым берегом, физрук достал из мешка брусок взрывчатки с вставленным запалом, поджёг от папиросы короткий бикфордов шнур и бросил дымящуюся шашку в омут. Немного погодя вспучилась в том месте зелёная вода, буркнул глухой взрыв, и вскоре на поверхность стала всплывать глушеная рыба, слабо шевеля плавниками. Ребята тут же попрыгали дружно в воду и начали собирать рыбу покрупнее и кидать её в лодку под ноги визжавшим девчонкам.

За весь день мы дошли на лодке только до села Тихменева. Там заночевали под полевым навесом у колхозного поля, сварили на костре роскошную уху из сазанов и голавлей и чуть ли не до утра пели у костра песни с нашей Софьей под гитару физрука. А утром, доев остывшую в студень уху, отправились в пеший поход к нарзановому источнику. Расположен он был недалеко от трассы Владивосток-Хабаровск, в нескольких километрах от районного посёлка Кировка. В болотистой низине утопал в вязкой земле огромный круглый чан, собранный из толстых досок и вместо обручей стянут прочно сантиметровой по толщине проволокой. А в нём, доверху наполненном, кипел и пузырился холодный нарзан, источая резкий запах углекислого газа. Мы полюбовались этим природным неустанным «кипятильником», попили холодного резкого нарзана и вернулись обратно к своей лодке, вытащенной нами на берег. В тот же день мы сплавились по реке вниз, до дому. Мы уже не гребли вёслами и не толкались шестами, а просто лениво загорали на жарком июльском солнце, а лодкой правили только сидящие на её корме надёжный физрук с нашей изящной Софьей, удерживая с помощью короткого весла наш кораблик на самой стремнине реки.

Давно уже нет этого необустроенного источника нарзана, сейчас он закован в бетон почти на том же месте и упрятан под крышей небольшого павильона. И чтобы набрать этой целебной минералки, вытекающей из железной трубы, нужно заплатить определённую денежку. Небольшую, конечно, но всё-таки…

6

Ещё что особенно запомнилось мне в Лесозаводске той далёкой послевоенной поры, так это наводнение. Оно выпало на конец лета 1950 года. Примерно, в конце июля или начале августа в горах Сихотэ-Алиня пролились обильные дожди, принесённые очередным шальным тихоокеанским тайфуном, и бесчисленные мегатонны воды вмиг переполнили через край долины приморских рек.

К Лесозаводску большая вода начала подходить только через несколько дней после того, как тайфун с тропическими ливнями уже ушёл далеко в другие дальневосточные места, а над нами в бездонном небе снова не было ни облачка и по-прежнему безжалостно палило жаркое солнце. Течение Уссури всё убыстрялось, но уровень воды вначале поднимался довольно медленно. Высокая насыпь железнодорожной ветки второго моста ещё как-то сдерживала напор воды, и она растекалась за этой рукотворной преградой по всей низменной долине левобережья вплоть до полустанка Кауль, где рельсы этой ветки соединялись с непосредственно стальными путями самого Транссиба и на такой же высокой его насыпи. Эта своеобразная плотина, протянувшаяся по низменной долине на десятки километров и чуть ли не до города Спасск-Дальний и озера Ханка недалеко от него, на какое-то время даже задержала немедленное затопление левобережной части Лесозаводска.

Началось затопление с самой низменной части Лесозаводска. Это была северная часть города – бывшее село Донское, отделённая от центра, бывшего села Лутковка, высокой насыпью Транссиба, заканчивающейся у первого железнодорожного моста через Уссури. Низменный левый берег реки в городской черте затапливался медленно и, казалось даже, как-то незаметно для глаз. Ещё с утра толпы любопытных зевак от пацанов до стариков по возрасту тусовались на улице Набережной, по восточной стороне бывшей Лутковки продолжавшей улицу Дзержинского и проходившей по наносной террасе с открытым видом на взбесившуюся после муссонных дождей Уссури. Среди них был, конечно же, и я собственной персоной. Под этим естественным уступом, в пяти-шести метрах ниже, в низменной части левого берега ещё безмятежно покоилось незамутнённое зеркало озера Черненко, окружённого непролазными куртинками пышно разросшегося ивняка, а переполненная от дождей в горах река уже затопила горячие пляжики из мелкого жёлтого песка, и вода уже алчно лизала закраинки зелёных лужаек над ними, покрытых мягкой густой травкой-мышейкой, на которой детвора и взрослые так любили позагорать, обсыхая на солнышке после купания, прежде чем расходиться по домам. До городских домов было ещё довольно далеко, метров сто-сто пятьдесят, не меньше. И люди, чувствуя себя в относительной безопасности перед вышедшей из-под контроля стихии, всё же с замиранием сердца, с аханьями и оханьями провожали взглядами плывущие по бурной реке обломки каких-то строений, смытых водой из затопленных селений в верху по течению. Иногда по реке плыли даже целые сараи, избушки или недостроенные срубы, на крышах некоторых из них были чётко видны сгрудившиеся домашние животные – куры, кошки, собаки, козы и даже поросята и более взрослые подсвинки. По некоторым из этих плывущих сооружений на подходе к железнодорожному мосту прямой наводкой били из длинноствольных зениток с высокого правого берега батарейцы, пять лет тому назад защищавшие этот мост от налёта японских самолётов. Теперь опасность к мосту надвигалась уже со стороны самой реки, и зенитчики разбивали в щепки любые крупные и громоздкие строения, чтобы не создавать заторов под фермами моста, что позволило бы реке даже разрушить его. Очевидцы рассказывали, что на крышах некоторых плывущих избушек находились даже люди, но их вроде бы предварительно спасали катера сплавщиков, но сам я этого не видел. Зато видел как от взрыва прямого попадания снаряда одна из таких избушек, на крыше которой сгрудилась какая-то не распознанная мною живность (уже тогда у меня развивалась близорукость, а очков я ещё не носил), вдруг распустилась в миг по брёвнышку, по доске и их обломкам по поверхности взбурлившей воды, и уже ничего живого нельзя было распознать среди этих обломков.

А вода прибывала всё быстрее, и вскоре уже весь низменный берег перед нами был как-то незаметно затоплен, и над водой только зеленели многочисленные шапки-островки ивняков, – этакий своеобразный архипелаг в вдруг образовавшемся перед нашими глазами новом море-океане. И само озеро Черненко уже исчезло, слившись с единым потоком этого жуткого наводнения. А люди на улице Набережная, где и я ещё задержался, начали почему-то вдруг гадать, смогли ли успеть спасти пантонный паром, обычно обеспечивающий переправу жителей и транспорта города с одного берега на другой, потому что, как оказалось, никто и не заметил, куда он подевался. Одни предполагали, что сплавщики его где-то вытащили тракторами на кручу правого берега, но никто этого не видел. Но другие уверенно убеждали, что его ещё ночью, видимо, сорвало с троса, по которому он передвигался с берега на берег, и теперь он давно уже где-нибудь застрял безнадёжно на затопленных просторах соседнего с нами Китая, не иначе. Однако узнать, чем закончился этот праздный по сути спор, мне так и не удалось, потому что вода уж как-то очень быстро подобралась к самой верхней кромке наносной террасы, по которой проходила улица Набережная, и так же быстро под водой без следа скрылся недавний зелёный ивовый архипелаг. И толпа зевак в миг поредела, да и я сам посчитал за благо побыстрее унести свои ноги под крышу нашего домика, притулившегося посерёдке улицы Маяковского, параллельной улице Набережной и второй после неё по отношению к озеру Черненко.

Добежал до дому я довольно скоро, поскольку эти две улочки ровно по середине соединялись небольшим проулком, начинавшимся возле находившегося ещё в ту пору здесь же, над озером Черненко, райотдела милиции. И сделал я это, наверное, очень даже вовремя, потому что сложилось впечатление, что вода прямо по пятам следовала за мной по тому же проулку. Но так только казалось, а было всё совсем по-другому. Дело в том, что сразу после нашего домика № 15 улица Маяковского резко понижалась в сторону городского рынка, и там, в низинке справа, находилось совсем маленькое озерко с заболоченными бережками, заросшими невысоким камышом. Озерко это было неглубокое, и рыба в нём какая-нибудь вряд ли водилась, но зато всё лето в нём неугомонным хором, особенно по ночам, квакали лягушки. А наш маленький огородик возле дома полого спускался прямо к этому озерку, из которого мы обычно черпали воду для полива овощей. И вот, только что я появился во дворе дома, как озерко прямо на глазах стало переполняться водой, которая быстро поднималась к нашим грядкам. Причём не было ещё совсем заметно каких-либо внешних притоков воды, но зеркало озерка увеличивалось буквально с каждой секундой. Оставалось лишь одно предположение: паводковая вода просачивалась в него непосредственно со дна, поскольку всего в каких-то сорока-пятидесяти метрах от нас разлившаяся Уссури уже поднялась до уровня улицы Набережной. Отец был на работе, а мы втроём – мама, я и семилетний Борька, тут же кинулись спасать урожай от затопления. Подъём воды всё ускорялся, и, если два первых коротких картофельных рядка мы успели выбрать полностью, то последующие не успевали уже выбрать только на треть, наполовину, а самых верхних – вообще выбирали клубни из грязи или просто из воды. Больше ничего из овощей мы просто не смогли спасти от затопления. А вода всё поднималась, она уже затопила наш маленький дворик, перепуганные куры колготились на пологой крыше курятника. Когда же накрыло водой низкое крылечко и струйки её потекли через порожек в сени, мы стали в темпе затаскивать все домашние вещи на чердак. Тут прибежал отец с почты, где он работал, и спасение вещей наших заметно ускорилось, благо, что их было не так уж и много. Убрали на чердак одежду, постели и бельё, книги с учебниками, продукты и спасенный картофель. Но самое главное сокровище – небольшой ламповый радиоприёмник, который у меня работал постоянно, если я был дома и даже когда делал школьные уроки, я самолично затащил его на чердак и в первую очередь. А всё лишь потому, что в ту пору на одной из средних волн круглосуточно работала, как говорили старшие, навигационная радиостанция «Маяк», на которой день и ночь непрерывно звучали популярные музыкальные произведения и песни всех стран и народов, но преимущественно наши, с понятными нам словами. И эта постоянно звучащая музыка дома совсем не мешала мне и уроки готовить, и интересные книги читать.

И вдруг вода сплошным валом ринулась по улице в сторону городского рынка и в миг затопила наш домик по самые окна. Оказалось, что половодье, размыло в нескольких местах насыпь путей, ведущих ко второму железнодорожному мосту на юге от города, и вся масса воды, доселе сдерживаемая этой насыпью, будто плотиной, сразу неудержимо хлынула на городские улицы. Удивительно, но только единственный сухой пятачок остался во всём городском центре, на который совсем не посягнул этот гигантский паводок. На этом месте стояло здание кинотеатра «Темп» – в дореволюционном прошлом здание православной церкви, построенной ещё в начале века первыми поселенцами этих трёх сёл, из которых в 1935 году был сформирован и учреждён советской властью город Лесозаводск.

Вода в затопленном городе стояла, по-моему, три дня, и всё это время мы жили на чердаке. Раза два за это время к нам подъезжали люди на лодке, давали кое-какие продукты и хлеб с водой. Ещё мы узнали в те дни, что предыдущее большое наводнение здесь было в 1927 году. Но отметка, зафиксированная тогда на стене железнодорожного вокзала станции Уссури, во время наводнения летом 1950 года была превышена чуть ли не на метр. Когда вода спала совсем, в городе ещё долго стояла невыносимая вонь от гниющих в огородах овощей и от осевшего после паводка ила.

Кстати, окончание наводнения приоткрыло для меня лично новые исторические и природные особенности этих новых для нас мест. Так, в самом начале улицы Набережной, на крутояре прямо над озером Черненко, стоял добротный деревянный дом, в котором располагался городской народный суд. Вода сорвала его с фундамента, но унести не смогла, а только приподняла, он развернулся к обрыву градусов на тридцать и накренился. Когда его начали ставить на место и ремонтировать, я узнал от старожилов, что это был дом бывшего мельника по фамилии Черненко. Оказывается, в прежние времена прямо под обрывом, где стоял дом мельника, была протока Уссури. И этот Черненко построил на протоке плотины с мельничным колесом и молол для всей округи зерно на муку. Человек он, видимо, был довольно зажиточный. Ремонтники, например, когда начали исправлять поврежденные при перекосе дома потолки, обнаружили на них под чердачным настилом слежавшиеся связки добротной, хорошо выделанной кожи, припрятанной, наверное, хозяином в смутные времена от чужого глаза. От бывшей плотины осталась только насыпь, напрочь заглушившая речную протоку. По этой насыпи в те годы шла из города дорога к паромной переправе, соединявшей берега Уссури. А на месте перегороженной насыпью протоки образовалось под улицей Набережной озеро, сохранившее над собой имя бывшего мельника.

А вот и второй казус, теперь уже природного характера. В нашем огородике после ушедшей воды стояли почерневшие бодылья кукурузы и подсолнухов, а оставшаяся в невыкопанных рядках картошка превратилась в зловонную кашу. Одно было благо: в маленьком озерке в конце нашего огорода появилась настоящая рыба. Отец соорудил сачок, и мы с ним в первый же раз наловили целое ведро вполне приличных карасей, а ещё «затралили» почти килограммового сазанчика и небольшую щучку. Вот такая получилась нечаянная «компенсация» после этого наводнения.

Родители сразу же занялись налаживанием порушенного хозяйства, а нас, старшеклассников, позвали в школу спасать подмоченную библиотеку. Она находилась на первом этаже, и в ней было довольно много хороших книг. Именно там я познакомился с книгами знаменитых русских путешественников Пржевальского, Козлова, Миклухо-Маклая и некоторых других. А теперь мы выносили из библиотеки намокшие книги и раскладывали их на спортивной площадке на досках для просушки. Сильно повреждённые книги шли на списание, и учителя разрешили нам забирать их себе. Помню, я тогда взял три или четыре разбухшие от воды и с отвалившимися обложками книги, но только одну смог привести в «читабельный» порядок. Это была повесть «Холоп-ополченец» о событиях 1612 года, когда польские интервенты пытались закрепиться в Москве, за что и жестоко поплатились потом. Уже смутно помню содержание, совсем не помню автора, да и книга сама вскоре совсем потерялась при многочисленных наших переездах, но название хорошо врезалось в память.

Кстати, о многочисленных переездах в последующие годы: они начались уже в следующем, 1951-м году, и, думаю, окончательно закончились только в августе 2006 года, когда мы с супругой по зову наших детей и внуков и неожиданно для себя самих бросили якорь в златоглавой столице нашей Родины Москве…

+ + +

Лирическое отступление…

Заканчивая эту главку-письмо, хочу поставить точки над «i» по поводу одной из тем, мимоходом означенной примерно в середине выше стоящего текста. Дело в том, что за этот сравнительно небольшой срок с конца января 2015 года и к середине марта произошли некоторые довольно важные события в моей семье и, в том числе, в моей личной жизни, о которых не хотелось бы забыть, с мягкой тактичностью говоря, в обыденной бытовой суете.

Очень важное событие, по моему убеждению, случилось 6 марта – в канун Международного женского дня. В этот довольно благоприятный во всех отношениях пятничный день (уже много лет моя единственная дочь Алёна каждую неделю ходит на воскресные занятия к известному достаточно многим в нашей стране астрологу Тамаре Глоба – на её курсе, к стати, всего полтора десятка москвичек) Елена Викторовна и Андрей Алексеевич наконец-то исполнили своё однажды произнесённое публично, а затем так же публично и ежегодно повторяемое обещание всё-таки узаконить свои супружеские отношения. Произошло это без какого-либо преувеличения по-настоящему эпохальное событие для нашей семьи во второй половине дня в первом Московском Дворце бракосочетаний на Чистых Прудах, что дало полное право моему семилетнему внуку Георгию Андреевичу Синдяеву с искренней гордостью во всёуслышанье заявить, что теперь у его мамы будет такая же фамилия, как у него самого и его папы. Да и для нас с Ириной Васильевной этот памятный день оказался не только очень радостным на 54-м году нашей совместной жизни, но и как-то особенно благостным и умиротворяющим наши души. Тем более, что глаза и лица, по-праздничному нарядных наших теперь уже узаконенных молодожёнов, светились таким же радостным солнечным светом искреннего счастья и доброты друг к другу. И ещё нам с бабушкой Ирой было особенно приятно осознавать то обстоятельство, что это праздничное действо происходит в том же Дворце, в котором четыре года тому назад мы отмечали наш собственный золотой юбилей, нашу золотую свадьбу. И сегодня, как и тогда, было много цветов и гостей и почти полностью два породнившихся рода Холенко и Синдяевых, проживающих не только в Москве, но и приехавших даже из довольного далека. Как, например, племянник Андрея Алексеевича Илья Зубков с женой Олесей, прибывший на короткий срок с места службы в Астрахани, а также наш первый и самый старший внук рок-музыкант Александр Холенко, прилетевший утром из Лондона и улетевший туда же вечером, где он участвовал в концерте известной в мире от Австралии до Америки рок-группы «Мумий-Тролль» Ильи Лагутенко. Завершился этот наш большой праздник недалеко от Дворца бракосочетаний в ресторан-гриле с очень близким моему сердцу именем – «Ностальжи», потому что именно так называется вот эта самая моя повесть-эссе «О времени, о жизни, о судьбе», которую я пишу потихоньку уже несколько лет. Вряд ли стоит считать подобные совпадения случайностью. Эта мысль пришла мне в тот момент, когда под мягкую джазовую мелодию живого оркестра мы с Ириной Васильевной танцевали со всеми вместе в ресторанном зале, и, растроганные ещё и этим неожиданным совпадением, мы подошли к танцующим рядом Андрею с Леной, обняли их и поцеловали. А ещё я вполне искренне сказал, что они самая красивая пара «в новом тысячелетии». Именно такими они и были, по моему чистосердечному мнению, в тот самый момент. А почему именно «в новом тысячелетии»? Не знаю, так вот просто выскочило. Значит, так оно и было на самом деле. Ведь я никогда никого не обманываю…

Ну а второе особенно памятное для меня событие связано с моими медицинскими «приключениями». С 26 января меня всё-таки уложили в урологическую клинику Первого Московского государственного медицинского университета под патронаж заведующего этим отделением довольно молодого профессора Михаила Эликовича Еникеева и лечащего врача Игоря Владимировича Фокина, тоже молодого, но очень толкового медика. Пробыл я там десять дней, в течение которых меня усиленно готовили к операции. Потом меня на две недели отпустили домой, озадачив добросовестно пить назначенные таблетки, прежде чем они договорятся с другой клиникой университета, в которой должны были проверить перед операцией моё сердце и сосуды: высказывалось опасение, что мне, по причине моего возраста, однако, будет сложно выдержать возможный общий наркоз. Недели через полторы мне позвонил Михаил Эликович и сказал, что «добро» получено, и что я должен с медицинской карточкой появиться в терапевтической клинике университета. Был вторник 17 февраля, когда перед обедом я появился на пятом этаже этой клиники и попал в руки лечащего врача, кандидата медицинских наук Ирины Сергеевны Щедриной, довольно молодой и очень тактичной и доброжелательной женщины. Она очень серьёзно занялась исследованием моего сердца, сосудов, печени, почек и прочих внутренностей. Утром 27 февраля, когда была пятница, и оставалось завершить исследование ещё только по двум позициям, я попросил Ирину Сергеевну отпустить меня на выходные дни домой. И добрая Ирина Сергеевна не стала возражать. А дома на меня дружно насели дорогие мои женщины – и Алёна, и Ирина Васильевна. Они были против хирургического вмешательства в области мочевого пузыря и простаты. Я и сам-то был не рад этому, поскольку совсем не чувствовал в этой области каких-либо болезненных ощущений и других трудностей. Как раз в это время в Химках, совсем недалеко от нашего дома в Куркино, снова начал практиковать китайский доктор-травник, профессор Харбинского медицинского центра Лян, у которого я был осенью на приёме, когда он принимал ещё на Сретенке. Тогда он всего лишь по пульсу и чётко определил степень «засорённости» бляшками моих шейных сосудов, посоветовал срочно сделать УЗИ в этой области, а для «прочистки» сосудов выдал пакет с шариковыми пилюлями с травными экстрактами по цвету и форме похожими на известные Болюсы Хуато, чтобы в течение месяца я их мог исправно пропить. Я выполнил все его указания. УЗИ, сделанное в Куркинской поликлинике, подтвердило диагноз доктора Ляна, а пропитые в течение месяца его пилюли в значительной степени уравновесили моё артериальное давление. Поэтому, когда супруга предложила мне ещё раз сходить к китайскому доктору, чтобы посоветоваться с ним на предмет необходимости предстоящей операции, я совершенно не стал возражать.

Перед обедом я был уже дома, а Ирина Васильевна к этому времени успела уже договориться с переводчицей доктора Юлей (профессор из Харбина не говорил на русском и общался с пациентами только через переводчика) о том, что он сразу после обеда примет меня. Так и случилось. Он снова взял мою руку и стал слушать пульс. Затем что-то стал мне очень горячо и быстро говорить, и Юля еле успевала переводить. Доктор Лян говорил, что русские врачи только и знают резать, когда есть и другие способы лечения. Тем более, что в этой области оперативное вмешательство вообще опасно: стоит попасть в этот крайне чувствительный аппарат, сказал он, и может случиться непоправимое. Его категорическое мнение: никакого оперативного вмешательства. По его опыту и ощущениям в данный момент можно вполне прожить без опасности пять-десять лет, а после операции счёт может пойти только на несколько месяцев жизни. По его мнению, опухоль, которая сейчас еле ощущается, вполне может быть и доброкачественной. Поэтому для более точного диагноза он хотел бы посмотреть выписку из урологической клиники. И тут же предложил мне пройти несколько сеансов лечебного массажа.

До понедельника я принял три сеанса довольно оригинального по своей специфике массажа, порой даже очень болезненного. Делал его довольно старательно крепкий парень с очень чуткими руками по имени Джо или Чжо, но ни слова не говорящий по-русски. И мне захотелось ещё хотя бы пару сеансов принять, так сказать, для убедительности процесса лечения. В понедельник, сославшись на симптомы начинающегося гриппа (слабые ощущения ОРЗ и в самом деле появились как по заказу, а в отделении в это время уже было обнаружено несколько случаев этой болезни, и все ходили в марлевых повязках), я попросился у Ирины Сергеевны на время излечения выписаться из клиники, а оставшиеся исследования пройти уже амбулаторно. И снова добрая Ирина Сергеевна не отказала в моей просьбе. Поэтому я прошёл ещё два сеанса, но больше уже выдержать бы не смог. Да и доктор уже со своими массажистами уезжал в Питер. Алёна к тому времени уже взяла выписку у Михаила Эликовича и показала её доктору Ляну. Я снова пришёл к нему, и он опять же категорически заявил о крайней опасности и вообще ненужности этой операции и по обещал мне во время очередного заезда в Москву в сентябре привезти для меня специальные травные препараты для излечения. И совершенно бесплатно дал мне пакет с новыми шариковыми травными пилюлями, на этот раз тёмно-горчичного цвета, и сказал, что они общеукрепляющего плана. И вот вчера я уже окончательно взял выписку и у Ирины Сергеевны и поблагодарил её за хорошее лечение. Тут же позвонил уже и Михаилу Эликовичу, тоже поблагодарил его за лечение и, извинившись за доставленные хлопоты, отказался от операции. На мой отказ Михаил Эликович реагировал довольно доброжелательно и даже предложил всегда обращаться к нему по необходимости. Случилось это 13 марта и опять же в пятницу.

Вот так закончились и мои больничные приключения на этот раз. Но, к сожалению, они начались у моей дорогой и многострадальной супруги Ирины Васильевны. В четверг, 12 марта, по предварительной моей записи она пошла в поликлинику к нашему районному терапевту Алаевой – уж больно достала её бронхиальная астма, даже привычные «дыхалки» перестали помогать. И наша любимая Зульмира Карагуловна, проявив изумительную изобретательность, настояла на немедленном направлении её в Боткинскую больницу, что на Беговой. Была вызвана «скорая», и нас вместе тут же увезли в приёмно-диагностическое отделение, что на улице Поликарпова этой же клиники. Ожидая определения записи, мы промаялись несколько часов на диване в вестибюле и насмотрелись на столько различных человеческих страданий молодых и пожилых людей: одну за другой бригады «скорой помощи» доставляли к окнам диспетчерской каталки с лежачими больными и пострадавшими от различных травм, аж жутко становилось самому.

Только к вечеру жену определили в палату диагностического отделения на этом же первом этаже – в трёхместную палату № 1146 «а». Вчера, 13 марта, когда я привёз ей всё необходимое из белья и других вещей и кое-каких продуктов, то она ещё находилась в этой палата. Но вечером уже позвонила, что её перевезли уже в отделение пульмонологии, что на Боткинском проезде № 11. Теперь Иринушка моя на втором этаже этого довольно старого корпуса в палате на десять человек и с туалетом в конце коридора. А куда денешься, лечиться же надо, в конце концов. Будем терпеть, однако…

А в завершение этой части и в качестве своеобразного анонса, хочу упомянуть об утреннем нечаянном умозаключении, оказавшемся так созвучным с тематикой очередной и не написанной ещё главы. Привычно включив ранним утром свой радиоприёмник, я вдруг узнал о том, чего не знал и не мог даже предположить раньше. Это рассказ о больших группах исторически давно уже православных татар, проживающих с 17–18 веков среди огромного ареала татар мусульманского вероисповедования на Урале и в Западной Сибири. Это кряшены в сельском окружении Казани и нагайбаки на территории Челябинской области. Последние, кстати, по сути, были натуральными уральскими казаками, и столица у них до сих пор называется именем Париж в честь былых воинских походов в эпоху наполеоновских войн. Только говорили на привычном татарском языке.

И вот что меня в этот момент вдруг «гениально» осенило. Если мои, так я их назвал, «медицинские приключения», имеют лично для меня, в основном, практическое значение, потому что многое и удивительно разное узнал я о здоровье собственном и моей супруги, в частности, а также о возможностях его поправки в некоторых знаменитых лечебных заведениях столицы, то, как ни крути, вот эти мои нечаянные новые историко-национальные знания о православных татарах, по-моему, было бы просто сомнительно расценивать хоть с какой-либо стороны в качестве практических познаний. Однако узнал и неожиданно даже порадовался за себя самого такого не по возрасту всё ещё любознательно: истинно, познавать непознанное, учиться и учиться – в любые годы не поздно. И очень даже интересно и, думаю, просто необходимо: пока тебя волнует не познанное, даже не имеющее вроде бы какого-либо практического применения сейчас и немедленно, то абсолютно забываешь о собственном возрасте. Одним словом, пока ты мыслишь и тебе интересно доселе ещё тебе неведомое, ты невольно, может быть, даже бессознательно, на подкорковом уровне, по-прежнему ощущаешь себя в возрасте юном. И так же невольно забываешь сразу о всех своих недугах и прочих болячках. Ты живёшь прежней творческой жизнью, мыслишь и радуешься, что это состояние остаётся так же безгранично, как и в юности. Разумеется, ты одновременно, где-то в глубине своей души остаёшься вполне адекватным реалистом, понимая, что ты не можешь быть вечным и что рано или поздно наступит тот момент, когда всё кончится. Но это состояние всё равно несказанно волнует и вдохновляет на стремление жить и желание по-прежнему быть полезным и, прежде всего, твоим близким.

А ведь это наша советская школа всегда настойчиво вколачивала нам в юные головы знаменитый ленинский завет: учиться, учиться и учиться. Вот такие школьные заветы на всю жизнь запечатлелись в моём юном сознании и наполнили моё существование в земном мире вполне достойным содержанием. Низкий ей поклон за это…

Так и назвал я эту очередную главу своей повести:

Письмо шестое

Низкий поклон тебе, школа!

1

В школе № 1 города Лесозаводска, которая в те отдалённые времена располагалась ещё в левобережной части города в комплексе деревянных зданий, я получил первый в моей жизни документ о собственном образовании: свидетельство об окончании неполного, семилетнего, среднего образования. В то время обучение по программе полного среднего образования начиналось только с восьмого класса. Не помню, какие оценки я получил по всем предметам, но знаю точно, что, как всегда, по математике, литературе, русскому языку и истории было «хорошо» и «отлично», а по физике и английскому языку – довольно уклончивое «удовлетворительно». Как-никак, а в ту пору даже такой скромный документ позволял юношам страны в полной мере определяться в настоящей взрослой жизни. Некоторые ребята из нашего класса, например, так и сделали. Кто-то из них поступил в Лесозаводский лесотехникум, двое-трое пошли в Находкинскую мореходку, несколько девчонок – в Спасское педучилище или в культпросветучилище в городе тогда ещё Ворошилов-Уссурийский. Все эти средние профессиональные учебные заведения находились тогда в Приморье и относительно недалеко от нашего города, что позволяло «семиклассникам» к совершеннолетию уже получить довольно неплохую профессию. Один из моих одноклассников, по фамилии Галкин, с которым я тоже хорошо дружил, уехал в Находку и меня приглашал поехать с ним в мореходную школу. И я тоже было загорелся желанием приобщиться к моряцкой жизни, как-никак, а я ведь родился на самом берегу Тихого океана и всегда уважал эту суровую и своенравную водную стихию. К тому же хотелось хоть как-то облегчить жизнь своим родителям, определившись на полное государственное обеспечение в мореходке. Но мои практически безграмотные отец и мама категорически сказали «нет»: мол, сначала закончи «десятилетку» и попытайся получить высшее образование, а они помогут, как бы трудно ни приходилось. До окончания средней школы оставалось всего два года, и я сдался. К тому же я не совсем был уверен, что меня возьмут в мореходку, потому что уже в те годы заметил у себя заметное ослабление зрения. А у моряка, как известно, оно должно быть стопроцентным. Как и у лётчика, кстати сказать.

А летом 1951 года мы уже уехали из Лесозаводска. Причина по тем послевоенным временам была вполне объяснима: мы, дети, подрастали, расходы в семье, естественно, росли, а доходы родителей только желали быть лучшими. Оклады работников городского узла связи, где отец работал обменщиком почты, а мама – уборщицей, были в те трудные годы очень и очень скромные. Поэтому их совместная ежемесячная заработная плата в нашей семье, привыкшей за годы жизни на Камчатке, даже во время войны, по возможности ни в чём себе не отказывать, частенько заканчивалась ещё задолго до начала срока выдачи очередной получки. И тут вдруг возникла оказия значительно улучшить качество жизни нашей семьи. Отец, всегда лёгкий на подъём в любых полезных для семьи делах, не стал долго раздумывать и сразу же решился в очередной раз схватить подвернувшуюся удачу за её хвост. Забегая вперёд, скажу, что ему и в этом случае удалось оседлать норовистую эту скакунью. Однако, следует оговориться сразу, произошло это желанное для всех нас событие далеко не в один момент, как хотелось бы. Были на новом месте многие месяцы очень трудной для нас жизни, когда не редко и даже неделями приходилось делить для каждого члена семьи во время завтрака, обеда и ужина в виде пустого чая только по одному куску хлеба, и мама ещё умудрялась от своего куска половину отдать своим детям, утверждая, что «она уже покушала раньше нас всех». Помню хорошо, что несколько раз приходилось пообедать даже совсем без хлеба и только, стыдно в этом признаться, сваренной картофельной кожурой, не выброшенной мамой днём раньше на помойку, и собранными ею на новом месте жительства и засоленными какими-то непонятными лично для меня грибами. Так мы не жили даже в самые трудные военные годы.

Но всё, однако, по порядку.

Нашему переезду на новое место жительства поспособствовал один из заместителей начальника городского узла связи, под непосредственным руководством которого мой отец и работал все эти первые годы на «материке», то есть в Лучегорске. Фамилия у него была Рычков. Он был гораздо моложе моих родителей, а детей в его семье, кроме племянницы примерно моего возраста, ещё не было тогда вроде бы. Жила эта молодая семья совсем рядом с нами, по соседству в ведомственном четырёхквартирном деревянном доме. К нам они всегда относились доброжелательно, помогали в трудные дни, будто мы были их ближайшими родственниками, причём без каких-либо просьб с нашей стороны. Видимо, родители мои, люди спокойные, общительные и безотказные в работе (отец, как я уже упоминал, занимал сразу две должности – был обменщиком почты и конюхом одновременно, а зимой ещё отправлялся с бригадой связистов в тайгу на заготовку столбов для проводной связи, летом же – на сенокос в пойму пограничной реки Сунгач), оказались для них довольно симпатичными. Как бы там ни было, но именно этот человек, назначенный весной 1951 года начальником узла связи в Кавалеровский район Приморского края, уговорил и моих родителей переехать в этот горняцкий край: мол, там люди хорошо зарабатывают на оловянных рудниках.

Отец уехал туда один сразу по весне, а когда я закончил учёбу в школе, то и нас всех перевёз на новое место жительства. Оно оказалось чуть ли не в самом центре приморской части хребта Сихотэ-Алинь, берущего своё начало почти с правых берегов Амура в Хабаровском крае и протянувшегося параллельно восточному берегу Татарского пролива и Японского моря через всё Приморье до Находки и многочисленных живописных бухт на северных берегах залива Петра Великого. А сам горняцкий посёлок Хрустальный, в котором мои родители и братишка Борис потом прожили чуть ли не десять лет (я оставил его намного раньше), расположился в толчее узких распадков восточных отрогов этого знаменитого горного хребта, который не единожды пересекал со своими спутниками известный исследователь Дальнего Востока России Владимир Клавдиевич Арсеньев, и даже где-то именно в этих местах он впервые встретился со своим удивительным таёжным следопытом и охотником удэгейцем Дерсу Узала.

Привёз нас отец на самую восточную окраину посёлка, где в начале длинного узкого и извилистого распадка он уже заложил наш новый семейный дом. По дну распадка в тени великанских кедров, елей и полного набора пород приморских лиственных деревьев (были здесь вперемешку с хвойниками и дуб, и липа, и ясени с клёнами, белая и чёрная берёзы, и маньчжурский орех, и т. д., и т. п.) протекал весёлый ручей с чистой, всегда холодной и вкусной водой. Ручей этот, как оказалось, не замерзал даже в крутые морозы, и мы потом брали из него воду и летом, и зимой, так как до ближайшего колодца у домиков в устье распадка было больше сотни метров, а выше нас по распадку вообще другого жилья не было совсем. Кому-кому, а мне лично, чьё детство прошло в сопках среди чудных камчатских белых и каменных берёз, честно скажу, сразу и очень понравилось.

Однако особенно любоваться природной экзотикой этих новых для нас мест не приходилось: надо было обживаться практически на голом месте, а для этого пришлось всё лето основательно потрудиться. До нашего приезда отец успел венцы нашего будущего дома выложить только по окна, а для временного жилья соорудил лёгкий сарай, стены и крыша которого были сделаны из тонких пластин кедровой дранки. В этом бунгало, как мы сразу с Борисом окрестили это причудливое сооружение, пришлось нам прожить до самой осени, но оно нас надёжно укрывало от дождей, жаркого солнца и ветров. Отец, наш главный мастер на все руки, соорудил железную печурку, склепал из жести высокую трубу и вывел её на пологую односкатную крышу, и мама с первых дней уже могла готовить нам всем пищу не под открытым небом.

А дом строился довольно медленно. Хотя отец и заготовил тут же рядом, в распадке, необходимое количество кругляка из кедровых стволов (тогда ещё никаких заморочек в этом плане не было), подтащил брёвна к месту стройки с помощью арендованной в хозцехе рудника лошади и ошкурил их, но до укладки в сруб их надо было ещё хорошо просушить. Да и строить дом отцу приходилось только в свободное от трёхсменной работы время, а делать это, если кто знает, очень даже непросто. Но мама и я, помогали ему, как только могли. Кроме того, у отца в первый год работы на новом месте заработки были очень уж мизерными. Его здесь приняли в бригаду слесарей, занимающихся в основном ремонтом вагонеток, которыми вывозили на поверхность из забоев руду и породу. Работали слесаря на поверхности, и оплачивался их труд на порядок меньше, чем даже в бригадах откатчиков, для которых предназначались эти самые вагонетки, не говоря уже о бурильщиках и взрывниках, работающих непосредственно в горных забоях. У них, понятно, оплата труда была особенно высокая, поэтому и пробиться туда на работу было очень и очень непросто. А расходы, связанные не только со строительством дома, но и элементарно с пропитанием, были немаленькие, ведь у нас в это лето не было даже собственного огородика, без которого в те годы практически для подавляющего большинства жителей нашей страны прожить было ещё просто немыслимо. Но тут и нам с мамой подвернулась посильная работа, дающая для семьи тоже некоторый доход.

Дело в том, что строились здесь не только мы одни. Молва о высоких заработках на горных работах заманивала сюда всё новых и новых людей, однако поскольку жилья для них никто здесь не готовил, приезжим приходилось его строить для себя самим. И мы тут оказались в довольно выигрышном положении, так как не каждому удавалось поселиться непосредственно в лесу, как нам, например. Дело в том, что для кровли домов в этих лесных местах, за неимением тогда ещё другого подходящего материала, использовалась в основном только кедровая дранка. Мы сначала готовили её только для себя: огромные кедры стояли совсем рядом и по руслу ручья, и на склонах распадка, и ходить далеко не надо было. Отец выковал в кузне мехцеха рудника из широких мазовских рессор прочные ножи для выработки дранки, из дубовых чурбаков сделал увесистые колотушки и наглядно показал нам с мамой, как надо делать эту самую дранку. Из всех пород деревьев для изготовления дранки в основном использовался только кедр с его мягкой древесиной, у которой всегда почти на две трети ствола практически не было глубоко вросших сучков, как, например, у той же ели. Надо было двуручной пилой свалить как можно более толстое дерево, распилить ствол на чурки размером 100–120 сантиметров, расколоть чурки с помощью колуна, топора, дубовых или берёзовых клиньев и тяжёлой колотушки пополам, а потом каждую половинку надо также расколоть на сегменты с шириной по внешней дуге в 10–12 сантиметров, и только потом каждый такой сегмент с помощью толстого и широкого ножа из рессорной стали и более лёгкой берёзовой колотушки расщеплялся на ровные пластины толщиной 10–12 миллиметров. Вот и вся недолга. Потом готовая дранка укладывалась в аккуратные стопки, один слой поперёк следующего, сверху вся стопка придавливалась чурбаками из оставшихся отходов. Через несколько дней просохшие и ровненькие кедровые пластинки были уже готовы и для кровли вместо дефицитного тогда шифера, или для оград вместо так же ещё дорогого в то время и в тех местах, поскольку никто его там тогда и не готовил, а привозной издалека был довольно не дёшев.

Совсем скоро я довольно неплохо освоил это дело, и помощь мне нужна была только при валке деревьев и последующей их разделке на чурки. Довольно быстро у нас появились и заказчики, а за ними новые и новые. Для семьи это было немалое подспорье. К концу лета у нас появились даже постоянные заказчики на заготовку дров, для чего мы использовали в основном отходы от производства дранки, а также повреждённые при валке кедра и елей деревья лиственных пород. Кроме того, в лесу стояло немало добротного сушняка разных пород, из которого получались тоже хорошие дрова. Распиленные на чурки деревья я раскалывал на поленья и укладывал в длинные поленницы. Приезжал заказчик, замерял поленницу, платил наличные и уезжал восвояси.

Вот так мы общими усилиями и выживали. С сентября, правда, мои заработки практически закончились. Но по воскресеньям, когда не надо было идти в школу, мы по-прежнему с мамой уходили в лес с пилой и топором, чтобы хоть немного заготовить дров на продажу – спрос был большой. Так продолжалось до глубоких морозов. А там и у отца появился неплохой заработок. Как-то ему удалось отремонтировать надёжно и быстро погрузочную машину, работающую на сжатом воздухе в проходческих забоях на погрузке в вагончики отбитой породы. Отец неожиданно для всех проявил довольно рациональный подход при ремонте рабочих поршней этих машин – самого больного места у этого агрегата в ту пору. Главный инженер рудника крайне удивился простоте и надёжности этого неожиданного решения, и с той поры ремонтировать погрузочные машины доверяли только отцу. А через год его уже взяли в комплексную проходческую бригаду, занятую пробивкой новой штольни под рудным телом в сопке, навстречу уже действующей штольне. Жизнь, как говорится, стала налаживаться. Но первый год всё-таки был ещё очень трудным. Правда, зимовали мы всё же под крышей в собственном доме, хотя вместо струганных половиц на балки над подвалом были уложены временно толстые плахи, наколотые из стволов пихты, и вместо нормальной печи была тоже временная – железная, которую всю зиму приходилось топить почти беспрерывно, благо в дровах недостатка не было. И электричество к зиме так и не смогли подтянуть к дому, и пришлось для освещения использовать только керосиновую лампу и шахтёрскую карбидку, с которой горняки обычно работали в забоях. А зимой ночи длинные, и начинаются они очень уж рано, а читал я в ту пору достаточно много, и делать это приходилось только при таком допотопном освещении, поскольку другого просто не было. И, следовательно, глазам моим в этих еженочных бдениях, и без того уже начинавших слабеть в те годы, доставалось немало. Но это всё тогда уже казалось какими-то незначительными мелочами.

А 1 сентября 1951 года я пошёл в девятый класс единственной тогда на весь горняцкий Кавалеровский район средней школы, которая находилась в двенадцати километрах от нашего дома. И только через два месяца с небольшим мне должно было исполниться шестнадцать мальчишеских лет…

2

Как я уже говорил, в ту пору во всём этом отдалённом районе в самом сердце Сихотэ-Алиня была всего одна полная средняя школа. Собственно, она и построена-то была именно только к сентябрю этого года. Причём в новенькие, ещё не обжитые школярами классы, первого сентября из старшеклассников пришло всего девять человек – поначалу таким и был наш девятый класс. А десятого класса в том году вообще пока не было. Восемь ребят из нашего класса жили с родителями непосредственно в самом райцентре – посёлке Кавалерово. И только я один проживал на «периферии» – то есть в горняцком посёлке Хрустальный, находившемся в двенадцати километрах от райцентра.

Школу, эту двухэтажную белоснежную красавицу, построили здесь заключённые, которые жили тут же, в посёлке, в бараках за высокими заборами. Лагеря было два. Один из них находился за околицей на пустыре, справа от дороги, идущей в сторону Хрустального. Другой, с колючей проволокой поверх трёхметрового забора красовался в самом центре Кавалерово и совсем недалеко от школы, которую и построили эти его режимные жители. Каждое утро распахивались широкие ворота этого особого микрорайона райцентра, и на его центральную улицу выходили длинные колонны заключённых, сопровождаемые бравыми автоматчиками с ППШ на груди, нацеленными на их подопечных. Колонны неторопливо проходили мимо нашей школы, а параллельно им по тротуару резво спешили на уроки мальчишки и девчонки с тяжёлыми портфелями и просто сумками, набитыми книгами и тетрадями. Они, казалось, совсем не замечали этих людей в колоннах, одетых в однообразную лагерную форму, даже вроде бы и не смотрели в их сторону. Но эти, одинаковые, на первый взгляд, люди, совсем из другой и прямо-таки совершенно потусторонней жизни, возводящие в этом глухоманном посёлке жилые и общественные здания для его законных жителей, просто поедали глазами всех этих пробегающих мимо нарядных школьников, причём каждый по-своему, как говорится, в меру испорченности своей собственной натуры. Иногда и реплики двусмысленные слышались из глубины этих слитных колонн. Какой-нибудь балагур-самоучка, заметив справа на тротуаре стайку возрастных девчонок-подружек из старших классов, спешащих к школе, например, с лихой безбашенностью вдруг весело спрашивает:

– Девочки, вы ещё учитесь?

И одна из девчоночьей стайки, заглотив опрометчиво потайную наживку, искусно спрятанную в прозвучавшей фразе, жеманно отвечает:

– Да, учимся!

– А мы думали, что вы давно уже…

И охальные слова концовки фразы заштатного лагерного весельчака тут же тонут в обвальном хохоте всей колонны.

Строгие охранные автоматчики прячут улыбки «в пшеничные усы», а сконфуженные девчонки наперегонки бегут к школе, обгоняя злорадно ухмыляющихся им вдогонку мальчишек-одноклассников.

Но это так, к слову, своеобразная картинка с натуры…

А новая школа, действительно, была красивая и уютная, с большой спортивной площадкой на заднем плане. Нас, девятерых девятиклассников, определили в просторный класс на солнечной стороне второго этажа. Двери из учебного класса выходили прямо в большой спортивный зал, занимавший всю северную часть второго этажа с окнами на задний школьный двор со спортивной площадкой на нём. По праздникам и другим торжественным общешкольным дням этот спортивный зал превращался в актовый. Здесь же ребята писали письменные экзаменационные работы по математике, русскому языку и литературе, а также проводились по окончании экзаменов выпускные вечера.

Буквально через неделю в школу пришло пополнение. Правда, думаю, его заметили в основном только старшеклассники. Так, появился сразу ещё один класс – десятый, хотя в нём было всего 9-10 человек. Однако особенно внушительно пополнился наш девятый класс – у нас сразу прибыло почти два десятка одноклассников. Были это, главным образом, дети офицеров артполка, размещённого в посёлке Кенцухе, и работников единственной на весь район электростанции, действовавшей там же. Эта дизельная электростанция снабжала электроэнергией райцентр и все горняцкие посёлки в районе, а также единственный в округе колхоз имени Чапаева. Позже, ближе к весне, нас всем классом как-то возили на экскурсию на эту электростанцию, и там я впервые увидел в работе огромные дизели знаменитой ленинградской марки «Русский дизель». Через много-много лет, когда я уже работал на Славянском судоремонтном заводе, я снова встретился с этими огромными энергетическими махинами, которыми были снабжены в ту пору многие советские морские пассажирские и транспортные суда, приходящие на ремонт в бухту Славянка на юге Приморья. Тогда они уже не производили на меня такого потрясного впечатления, как в годы школьной юности. Упакованные в стальное чрево огромного океанского лайнера, они казались вполне естественной частью этого гигантского судна. А вот здесь, в тайге среди дремучих островерхих гор, они и в самом деле просто поражали юное воображение своим величием и прямо-таки богатырской могутностью.

Этот посёлок Кенцухе, сейчас он носит совсем другое название, был расположен километрах в пятнадцати от Кавалерово, и этих новеньких наших одноклассников каждый день возили в школу специально выделенным для них автобусом. Было заметно сразу, что большинство из них из довольно интеллигентных семей. Они были довольно хорошо эрудированы по всей школьной программе и более прилично одетые в отличие от нас, детей простых рабочих, горных инженеров и обычных служащих. И никто из них совсем не кичился этим, даже не было минимального проявления с их стороны какого-либо превосходства над нами, детьми этих по сути самых глухоманных мест. Нас, «аборигенов», сразу рассадили среди новичков, и тут же все различия между нами как-то незаметно стерлись. Меня посадили на первую парту первого от двери ряда вместе со Славой Логайко, так мы с ним и просидели до конца учебного года. Этот рослый, спортивного телосложения парень хорошо разбирался в математике, я был тоже не слабак по этим предметам, и мы вдвоём сразу стали любимцами нашей самой лучшей в школе математички и одновременно удивительно умной и доброй классной руководительницы Виргинии Иннокентьевны Зарубиной.

В школу я пошёл тоже в довольно приличном наряде. Мама перелицевала старый морской китель отца, купленный ещё в войну на городском рынке в Петропавловске-Камчатском, и сшила из него хорошую куртку по мне, с карманами и с настоящими моряцкими пуговицами в ряд. Одним словом, выглядел я в ней совсем уж и неплохо. Но до школы было всё-таки далековато – как-никак, а двенадцать километров, и рейсовые автобусы между Хрустальным и Кавалерово тогда ещё не ходили. Да их в ту пору и в природе-то не было там в ту пору. Поэтому родители определили меня на жительство в семью начальника районного узла связи Рычкова, по инициативе которого мы и переехали в этот район. Жил я у них в отдельной комнатке шесть дней в неделю, а в субботу, по окончании занятий в школе, уезжал домой. Конечно, уезжал, это уж очень громко сказано. Приходилось просто цепляться прямо на ходу сзади за борт кузова проходящего порожнего грузовика и залазить в него, потому что «голосовать» было бесполезно, так как большинство водил вообще не имели привычки останавливаться, в лучшем случае предпочитая немного лишь убавить скорость. Но ничего, я скоро наловчился довольно виртуозно взбираться в кузов, даже если шофёр наоборот увеличивал скорость (были и такие, благо хоть не сгоняли, если заберёшься уже в кузов), и так же ловко соскакивать на ходу в нужном месте.

Однако прожил я у Рычковых всего чуть больше месяца, и уже в начале октября стал ходить в школу в основном пешком. Вставать в пять утра стало как-то сразу нормой, и даже не приходилось делать каких-либо усилий над собой. Скорее всего, потому что было НАДО, поскольку другие варианты просто отсутствовали. Вот и вставал я чуть свет и за три часа до начала первого урока, скромный завтрак на скорую руку, полевую сумку через плечо, набитую книгами и тетрадями, и вперёд, какая погода ни была бы. Ранним утром попутных грузовичков можно было совсем редко встретить, поэтому зачастую большую часть дороги в двенадцать километров надо было одолевать на своих двоих. Осенью светлая часть дня совсем уж коротка, и дорога в кромешней темноте начиналась от нашего домика, бывшего последним в узком распадке, в котором жили ещё несколько староверческих семей – их взрослые мужчины в основном работали на руднике крепильщиками. Нигде ни огонька – спят ещё люди, и только крупные холодные мигающие звёзды, если небо не закрыто тучами, робко высвечивают узкую каменистую тропку, виляющую по дну распадка между невысокими заборами обжитых уже усадеб староверов, поселившихся здесь задолго до нашего приезда. Потом надо было перебежать по шаткому бревну через неширокий ручей и подняться к грейдеру, по которому день и ночь с грохотом и звериным рыком то и дело проносились взад-вперёд высокобортные самосвалы-МАЗы и их меньшие братья самосвальные ЗИСы – с рудой на обогатительную фабрику, а порожняком обратно на рудник.

Поднявшись на кромку каменистого грейдера, можно было увидеть прямо перед собой на противоположной стороне дороги местное кладбище, разумно устроенное первожителями здешних мест на пологой подошве высокой и крутобокой сопки непосредственно на стыке двух посёлков. Так, справа начинался горняцкий посёлок Хрустальный, и тянулся он чуть ли не до самой вершины огромного и широкого распадка, где почти сразу за немногими административными зданиями открывался в стене горного хребта зев главной штольни оловянного рудника. Ну, а слева среди расступившихся вширь сопок по берегам шумливого горного ручья рассыпались деревянные домики-самоделки посёлка Лудьё, в которых жили в основном работники обогатительной фабрики. Одинаковые коробки производственных помещений этой фабрики, кажущиеся огромными даже издалека, ступенями сбегали по крутому склону к подножию сопки, и к самой верхней её «ступеньке» из-за отрога соседнего горного хребта тянулись слегка провисшие над долиной тросы подвесной дороги, и по ней бесшумно плыли маленькие вагонетки не менее как на стометровой высоте. Это с другого далёкого рудника, расположенного за грядой сопок в посёлке Лифудзин, доставлялась к фабрике тоже оловянная руда. Процесс обогащения руды двух рудников начинался в самой верхней «ступеньке» фабрики. Там глыбы рудных камней дробились до мельчайших фракций, промывались водой, и по «ступеням» цехов эти рукотворные водопады доставляли на выход внизу только россыпь темно-фиолетовых, чуть ли не до абсолютной черноты, мелких кристаллов оловосодержащего минерала касситерита. А пустая порода, вымытая водой и именуемая теперь «хвостами», отправлялась в специально оборудованное «хвостохранилище». Оно было сооружено в соседнем распадке, перегороженном высокой насыпной плотиной. Эти самые «хвосты», по утверждению геологов, содержали ещё массу разных других ценных цветных металлов, как например, медь, серебро, цинк и даже редкоземельных. Но концентрация их была совсем незначительная, а извлечение их в ту пору было ещё довольно трудоёмко и, следовательно, нерентабельно. Поэтому решение проблемы перекладывалось на плечи отдалённых потомков, которые, можно было надеяться, при неизбежном истощении ресурсов полезных ископаемых непременно поднатужатся и обязательно найдут необходимые и не затратные технологии для переработки и этих, так называемых «хвостов». Ну а само хвостохранилище, кстати, в горняцкой лексике обозначалось как раз именно словом «лудьё», от которого и пошло название этого посёлка работников обогатительной фабрики…

Так вот, в пять утра по глубокой осени ещё совсем темным-темно и на противоположной стороне грейдера, конечно же, не увидишь ни надмогильного креста, ни какого-либо другого деревянного или металлического памятника с традиционной в те официально атеистические годы красной звездой над навершием, если только не высветит их на короткий миг свет фар промчавшегося тяжёлого самосвала. Но после такого мимолётного освещения темнота сгущалась ещё больше, и обманутым ярким светом промелькнувших фар глазам уже кажется там, где утонуло в непроглядном мраке кладбище, шевеление каких-то призрачных теней. И невольно становилось немного не по себе, будто кто-то плеснул за ворот куртки пригоршню ледяной воды, разбежавшейся по спине мелкими мурашками. Благо, что в такой ранний час, предшествующий очередной пересменке на руднике, машины на грейдере появлялись очень редко, и можно было шагать по укатанной каменистой дороге легко и свободно, не зацикливаясь на соседстве мифических обитателей могильных покоев.

Но однажды со мной именно на этом месте произошёл по истине самый настоящий трагикомический случай. Кажется, ранней весной, задержавшись в школе после каких-то вечерних общешкольных мероприятий, я возвращался из Кавалерово домой уже около полуночи. В это время как раз начиналась ночная пересменка (рудник и обогатительная фабрика работали в три смены), и на ночном грейдере было пусто, а в окнах разбежавшихся по распадкам деревянных домиков было давно уже темно. И подойдя к кладбищу, не видимому во тьме ночной, я вдруг разглядел впереди перед собой призрачно белое шевелящееся пятно. Ей-Богу, мне сразу стало жутковато. И одновременно вместе с нахлынувшим вдруг страхом стало бороться обыкновенное мальчишеское любопытство: а что же это такое может быть и кто это в белом разгуливает возле кладбища? В прежнем темпе, но с леденящим холодком в груди, я упрямо шёл навстречу этому двигающемуся неслышно белому существу, и только ладони невольно сжались в кулаки. И вот я уже совсем рядом, и в миг пропал обуявший было меня страх, и с облегчением я рассмеялся в душе: впереди меня по мягкой обочине грейдера медленно передвигался совершенно мирный белый конь со связанными верёвочными путами передними ногами и общипывал с нависших над кюветом ивовых кустов сладковатые весенние побеги.

Но были и по-настоящему жутковатые моменты на этой длинной дороге к школе. Как-то тоже поздним вечером, возвращаясь домой, я благополучно забрался на ходу через задний борт в кузов попутного грузовика, доехал на нём без помех до посёлка Лудьё, и там он неожиданно остановился перед сгрудившейся на дороге толпой. Из кабины вышел шофёр, и я тоже спрыгнул на дорогу. В свете фар нашего грузовика на левой стороне дороги перед толпой лежал недвижимо молодой парень, и возле его головы по камням расплывалось тёмное пятно. И ещё я, замерев от охватившего меня настоящего ужаса, заметил возле его разбитой головы чуть подрагивающие, как мне тогда показалось, студенистые и розоватые в свете фар блестящие кусочки. Кто-то рядом бесстрастно вымолвил: «Мозги…» Но я и без него уже догадался, что это такое было. А кто-то другой и также бесстрастно добавил: «Цеплялся за борт самосвала…» Наверное, именно после этого случая я признался самому себе, что никогда не стану хирургом, которым хотел быть вначале. Так поразила меня вдруг эта ужасная картинка.

А вот другие моменты. Дорога от кладбища в сторону Кавалерово шла через всё спящее Лудьё, и только в конце посёлка светились огоньки в окнах ступенчатых цехов обогатительной фабрики. От фабрики дорога резко поворачивала влево и ещё восемь-девять километров тянулась через лес по широкой пойме до первых кавалеровских строений. И вот здесь я впервые услышал поздней осенью волчий вой. Первый раз я даже подумал, что это просто мне показалось – видно, звери были далеко. Но на следующее утро волчий вой был уже очень явный и совсем близко от дороги. Но когда я однажды увидел недалеко от дороги в чаще леса зеленоватые огоньки волчьих глаз, мне уже по-настоящему стало жутко. Ведь кроме палки или камня, подобранных на дороге, у меня в руках ничего больше и не было. Да и не помогло бы мне такое горе-вооружение. Но Бог миловал меня от встречи с этими с детства уважаемыми мною лесными странниками, с которыми я довольно хорошо познакомился, когда с увлечением читал рассказы и повести Джека Лондона и Эрнеста Сетона-Томпсона. Правда, продолжались эти их ночные свадебные концерты совсем недолго – с неделю, не больше. Потом эта стая, видно, переместилась в другой распадок. Но я ещё долго с опаской проходил весь этот отрезок дороги, пока не показывались на окраине Кавалерово огоньки второго лагеря заключенных – слева от дороги и производственной базы с автомобильными гаражами строителей горнообогатительного комбината – справа. И весь свой девятый класс я ходил в школу за двенадцать километров от дома, где пешком, а повезёт на ходу взобраться в кузов попутки, то и на автомашине. И не пропустил ни одного учебного дня. А на каникулах и в воскресные дни ходил с собственным ружьём в соседние глухие распадки, стрелял белок, рябчиков, ставил петли на зайцев, а высушенные шкурки потом сдавал в охотничий магазин в Кавалерово и на вырученные деньги покупал порох, дробь и прочие охотничьи припасы.

И что самое удивительное, этот, в общем-то, исключительно трудный в моей школьной жизни год мне совершенно не показался уж очень трудным. Я ни разу не заболел даже банальной зимней простудой, хотя не имел в ту пору достаточно тёплой одежды и обуви. Зато у меня за этот нелёгкий период поразительным образом развилось и потом закрепилось на все последующие годы какое-то особое чувство времени: я до сих пор, даже не глядя на часы, ощущаю его течение. А во время сна меня всегда разбудит в намеченный заранее час какое-то неведомое мне внутреннее реле, и оно мне всегда очень помогает по жизни и до сих пор…

3

Кстати, почему я ушёл с квартиры в Кавалерово, куда меня в начале учебного года поселили к своим знакомым мои родители? История эта довольно занимательная и в то же время немного грустная. Дело в том, что ещё в Лесозаводске, где я заканчивал восьмой класс, наша классная руководительница Софья организовала нам общение по переписке с одноклассниками из западных областей России. Мне досталось письмо с приглашением о переписке из города Елец от сверстницы Аллы Барской, в котором она очень подробно рассказывала о своём городе и истории родного края, а также о своих увлечениях и занятиях. Историей своего родного края, то бишь Дальнего Востока, в то время уже и я с интересом занимался. И в первом же письме я ей достаточно подробно рассказал об этом своём увлечении. Видимо, мой рассказ о бохайцах и чжурчженях в Приморье и о русских землепроходцах Дежнёве и Атласове, открывших для России Чукотку и Камчатку, заинтересовал и мою новую знакомую. Она мне ответила сразу же и рассказала подробно о соседнем в её краях городе Козельск, о который в своё время обломали зубы разноплемённые воины Бату-хана, а затем и великого хромца Тимура. Я ей ответил тоже подробным описанием битвы на Куликовом поле русского воинства под водительством московского князя Дмитрия Ивановича со сборным воинством Великой Степи, Северного Кавказа и в ту пору ещё генуэзского Крыма, которое привёл с мечом на Русь золотоордынский хан Мамай.

Так мы переписывались в течение всего учебного года. Но с переездом в Кавалеровский район, о чём я свою заочно знакомую одноклассницу из Ельца уведомил в последнем своём письме, пообещав написать сразу же, как освоюсь на новом месте, переписка прекратилась. И не по моей вине, кстати: её оборвала племянница хозяев квартиры Рычковых, у которых я жил с начала учебного года в девятом классе. Эта девчонка была старше меня на год-два, закончив восьмой класс, уже больше нигде не училась, а сидела днями в своём углу за вышиванием или вязанием. Я с ней никак не общался по причине своей извечной «разговорчивости» с неинтересными для меня людьми. Даже имени её я не помнил. Но у неё, наверное, был какой-то особый, скорее, типично бабий интерес к моей особе. Письма от Аллы Барской я хранил в толстом томе избранных сочинений Александра Николаевича Радищева. Эту книгу я купил в книжном магазине, когда нужно было прочитать по школьной программе его знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву». К своему удивлению я обнаружил в этом томе довольно интересные другие сочинения этого русского писателя XVIII века и стал с увлечение их читать. Так вот, в этом томе, который я всегда с интересом листал в свободную минуту, я также хранил от любопытных глаз и письма моей далёкой заочной знакомой – с ней мы ещё даже и фотографиями обменяться не успели. Ну, а моя любопытная соседка по квартире в моё отсутствие нашла эту скромную пачку писем, видимо, перечитала их, а потом, в отместку за моё равнодушие к её собственной особе, банально бросила в печку. Так я подумал, представив в яви её возможные действия, и не стал даже допытываться, так ли всё было на самом деле. Мне просто стало противно такое подленькое соседство, и в следующую за этим печальным днём субботу я собрал свои скромные вещички в заплечный мешочек и уехал домой. А родителям сказал, что мне просто неудобно стеснять хозяев квартиры своим присутствием. Думаю, они всё-таки поверили моим словам, зная о моей природной стеснительности, и не стали даже возражать. С той самой поры я каждый день ходил в школу и возвращался домой – где пешком, а где и взобравшись на ходу в попутный грузовик. А переписка с Ельцом оборвалась, поскольку вместе с письмами пропал и адрес той далёкой моей знакомой, указанный на конвертах.

Написать же очень хотелось, чтобы рассказать об этом новом и для меня уголке Приморья, что в самом сердце Сихотэ-Алиня. Например, об основателях посёлка Кавалерово несколькими участниками русско-японской войны в самом начале XX века, оказавшимися георгиевскими кавалерами. Хотелось рассказать и об основании в предвоенные годы нашего рудника «Хрустальный» на богатейшем месторождении оловянной руды, и о кровавом восстании на нём в зиму 1942 года сотен китайских рабочих, подавленном нашими солдатами, пробившимися по январским снегам на танках из Кенцухе. И ещё о многом другом, что удалось узнать от старожилов этих таёжных мест, а также о своих первых житейских шагах здесь и поступках. Но не судьба, однако…

4

Десятый, последний по школьной программе той поры, класс заканчивался для меня в более комфортных условиях. Однако не сразу, поскольку и тогда нередко во всей своей красе проявлялась та зловредная наша и извечная закономерность, так гениально по своей простоте сформулированная только в 90-х годах XX века мудрейшим и действующим ещё в то время премьер-министром новой России Виктором Степановичем Черномырдиным: хотелось как лучше, а получилось как всегда. А ситуация сложилась такая, что и в наш достаточно просвещённый век приходится порой только диву даваться дремучей безалаберности некоей части российского чиновничества, которые иногда даже при решении простейших, пусть и локальных, но всё же насущных житейских задач, могут тупо дожидаться известной стимуляции в собственную задницу от жареного петуха.

Всё вроде бы казалось просто и вполне объяснимо: страна после победного завершения тяжёлой четырёхлетней войны как-то сразу пришла в движение. Жители многих областей и республик, наиболее пострадавших от разрушительных военных действий, массово ринулись за Урал – в Сибирь, на Дальний Восток и Севера страны, где бурно стартовавшая ещё в годы первых пятилеток экономика в выросших буквально на пустом месте городах среди тайги и болот остро нуждалась в притоке свежей рабочей силы. Людей же привлекала возможность хорошо здесь заработать, чтобы как-то поднять на ноги обнищавшие за годы войны собственные семьи. И народ двинулся на Восток обживать новые места и обустраивать свою жизнь. Кавалеровский горнорудный куст в восточных отрогах Сихотэ-Алиня тоже оказался таким же привлекательным местом для людей, которые массово прибывали из порушенных войной областей. Мы, школьники, сразу же ощутили это, как говорится, на собственной шкуре. Так, когда первого сентября нового учебного года мы пришли в свою школу, то с некоторым удивление обнаружили, что её ребячье население вдруг сразу увеличилось чуть ли не вдвое. Например, наш десятый класс, сложившийся к концу предыдущего учебного года и насчитывавший около тридцати учеников, теперь уже значился под литерой «А». Ну, а параллельно ему появился ещё один десятый класс, но уже под литерой «Б», и в нём находилось почти сорок человек. Причём большинство ребят были на год-два взрослее любого из нас – явно все они были с временно оккупированных территорий, где им пришлось по известным причинам просто прерывать на время учёбу. Многие из них были совсем взрослыми по сравнению с нами, старожилами, и интересы у них были уже совершенно отличные от наших. Поэтому близких контактов у нас с ними практически не было совсем, хотя соседствовали мы с ними всегда вполне мирно.

Примерно так же почти удвоилось население и остальных классов, особенно старших – восьмых и девятых. Но наша школа была просторная, и все удобно разместились. Правда, пришлось заниматься уже в две смены. И всё вроде бы ничего, если бы только все из вновь прибывших жили с семьями в самом посёлке Кавалерово. Но вдруг оказалось, что сразу около двадцати новых старшеклассников, кроме меня одного год назад, жили от единственной в округе средней школы за 15–20 километров, а также единственный в своём роде школьный автобус ходил только из посёлка военных и работников электростанции, который тогда назывался ещё Кенцухе. Вот тут-то как раз и возникла проблема. Причём совсем на ровном месте. Но к решению которой никто из местных властей совершенно не оказался готов.

Дело в том, что наш Кавалеровский куст в ту пору ещё не был отдельно выделенным административным районом и являлся всего лишь составной частью Тетюхинского района Приморского края, и законная советская власть фактически здесь присутствовала тогда ещё чисто номинально. Так, чтобы хотя бы съездить по каким-то неотложным делам в районный центр Тетюхе (сейчас, после переименования в 1962 году, он называется Дальнегорск), нужно было потратить не один день. Ещё будучи пацаном, я всего однажды ездил туда, но запомнил эту, наверное, стокилометровую горную дорогу на всю жизнь. Дело было в студеном декабре с самыми короткими световыми днями, а мне нужно было всего-навсего получить лишь приписное свидетельство в райвоенкомате. И я, совсем ещё мальчишка, один добирался туда на попутном грузовике по старой ещё горной дороге, потому что не было там ещё никакого автобусного сообщения. Эта старая горная дорога шла на север через крутой перевал, взбираясь на его вершину зигзагами по многоходовому серпантину. Натуженно ревел двигатель тяжёлого грузовика, я глянул из окна кабины с кручи на оставшиеся далеко внизу уже пройденные зигзаги дороги и сразу почувствовал, что закружилась голова. Зато на самой вершине, когда водитель остановил на небольшой передых свой грузовик, передо мной открылся изумительный вид: раздвинулись ребристые гребни заснеженных волн сопок, и вдруг между ними блеснул в лучах закатного солнца треугольничек чистой синевы далёкого Японского моря.

Уже в сумерках мы спустились к горняцкой Тетюхе с его горным комбинатом Сихали, зажатым в тесном ущелье с крутыми безлесными стенами. Я не знал даже, куда идти дальше. Но водитель подвёз меня к самому райвоенкомату, и там всё уже устроилось. Переночевал я в какой-то гостинице, потом со мной побеседовал райвоенком и выдал мне приписное свидетельство. Возвращался я домой на таком же грузовике. Одним словом, поездка в райцентр превращалась в целую эпопею. Теперь там нет уже этой старой дороги с её головоломным серпантином, а по новой ходят удобные комфортабельные автобусы. Но было, как было…

Однако дело даже не в этом. А в том, что в этом Кавалеровском кусту, объединявшем всего несколько небольших рабочих посёлков и фактически отрезанном от своего районного центра (а краевой центр – город Владивосток, так он вообще за горами-долами за многие сотни вёрст), вся власть сосредотачивалась в руках руководства Хрустальненского горно-обогатительного комбината, сокращённо ГОКа, все предприятия которого в этих посёлках и размещались. А у этого самого руководства, ещё сохранившего инерцию мышления военного времени, естественно, и приоритеты оставались такими же. Как и пели, например, главные герои известного кинофильма времён Великой Отечественной: мол, «первым делом самолёты, ну а девушки – потом». То есть, главное – это производство, ну а разные там нюансы социального плана – это уж как получится. Вот и получился…скандал местного значения.

Вначале, видимо, по настоянию родителей, проживающих и работающих в ГОКе на его предприятиях, расположенных в посёлках на приличном удалении от Кавалерова, руководство комбината выделило для таких учеников, как, например, и я, пустующий старый домик рядом со своей главной конторой и всего в 100–150 метрах от школы и успокоилось на этом, решив, что проблема решена. В этом брошенном домике раньше, видимо, размещалась какая-то контора. Теперь в нём убрали все перегородки между бывшими отдельными комнатами-кабинетами, и всё внутреннее казённое пространство превратилось в один большой жилой зал с двумя-тремя печками-голландками и одной большой печью с плитой и вмурованным в неё ведёрным чугунком для подогрева воды. Вдоль стен расставили железные койки со старыми ватными матрацами и бэушными одеялами на них, а посередине комнаты установили длинный дощатый стол, за которым мы должны были делать уроки и принимать пищу. Постельные принадлежности и всякие там кастрюльки-тарелки надо было привозить из дома, и пищу для себя мы готовили сами на печи с плитой, и топили её тоже мы, поскольку нас уже, наверное, считали вполне взрослыми людьми. А было нас полтора десятка мальчишек-старшеклассников – от восьмого по десятый классы. Как мы позже узнали, что почти с десяток девчонок-старшеклассниц, таких же горемык, как и мы сами, родители расселили среди своих знакомых, проживающих в Кавалерове.

Большинство из ребят наших, как и я сам в том числе, были совсем не избалованы каким-либо приличным комфортом. Поэтому приняли это казённое жилище как вполне достойный дар заботливых представителей высоких местных властей. Однако не прошло и месяца, как у нас уже начали пробиваться некоторые сомнения на этот счёт. Правда, с тем, что носить воду из колодца, топить печь с плитой, готовить на ней пищу для себя и заниматься всеми прочими бытовыми услугами мы как-то смирились. Но когда кончился запас дров, сделанный перед нашим вселением неведомо кем, и пополнять его никто, похоже, и не собирался, стало очень даже неуютно в подаренном нам «тереме». Мы начали экономить остатки дров и топили только печь с плитой. А когда к концу сентября вдруг резко похолодало, стало вообще туго, и мы стали каждый вечер вы ходить на заготовку дров сами, чтобы можно было протопить и голландки. Один из таких походов мне особенно запомнился. Наш домик стоял рядом с поселковым базарчиком-толкучкой, и возле киосков, с утра до вечера торгующих всякой всячиной, в том числе и водкой на розлив, всегда можно было найти пустые деревянные ящики из-под разных товаров или обломки каких-либо досок – хоть какое-то да топливо. Однажды в каком-то тесном закутке, слабо освещённом фонарём на столбе, мы вдвоём с одним парнем обнаружили совершенно голого человека, сладко спящего на холодной уже земле. От него крепко разило сивухой. Мы в испуге попятились от него, но тут у моих ног что-то блеснуло и привлекло моё внимание. Нагнулся и поднял с земли тяжелый металлический предмет: нож не нож, кинжал не кинжал и с наборной из разноцветного эбонита рукояткой. Это я потом уже рассмотрел, а тогда меня напарник уже тащил за рукав, и я механически сунул находку за пазуху. Конечно же, мы быстро оттуда смылись – с перепугу, да и от греха подальше. А утром, перед школой, и будто невзначай, я прошёл мимо того самого места, но там уже никого не было. Ну а сам этот самодельный нож-кинжал с толстым ромбическим лезвием из белого металла ещё долго хранился у нас дома на крыше под стрехой, пока мой подрастающий братишка не нашёл его там и не утерял в своих лесных забавах.

Место это в посёлке было довольно бойкое: там и торговля на барахолке шла, и попойки с драками нередко случались, поскольку рядом с двумя наличными лагерями заключённых в те послевоенные годы среди жителей был, однако, то ещё…

Одним словом, злоключения эти наши закончились только тогда, когда мы однажды все полтора десятка старшеклассников, не сговариваясь, не пошли на занятия в школу. А это происшествие по тем строгим временам было из ряда вон выходящим – правящая партия, единая-разъединая наша ленинская партия, тогда ещё ВКП(б), в те времена была ещё в незыблемом авторитете у народа и терпеть не могла даже намёка на какие-либо забастовки, пусть и недозрелых несовершеннолетних пацанов. И стоило только директору школы доложить по нужным инстанциям об этом ЧП, как сразу всё и закрутилось. Видимо, кто-то из руководства комбината, устроивших нам такое «тёплое» проживание, получил серьёзный втык на полную катушку, и у нас появились не только дрова в изобилии, но и постоянный истопник с хозяйкой-уборщицей. Они и порядок наводили, все печи топили, и водой нас обеспечивали. А сразу после праздника Великого Октября, т. е. 7 ноября, нас и вообще переселили в совсем роскошные палаты, иначе и не скажешь. Половину гостиницы ГОКа для приезжих прикомандированных выделили под школьный интернат, в котором мы жили в тёплых комнатах по два-три человека. У нас с той поры была общая кухня с титаном всегда горячей воды, красный уголок, воспитатель и уборщицы, нам раз в неделю меняли постельное белье, и в каждой комнате говорило радио. И ни с нас самих, ни с наших родителей за такое гостинично-интернатское обеспечение никто не требовал даже единой копейки. Правда, мы по-прежнему готовили себе пищу сами, но это уже было полбеды. Ну и как тут не скажешь об искренней и щедрой заботе партии и правительства о своём сиром народе?

Собственно, уж если и быть честным до конца, то следует откровенно признаться, что это вот сейчас только, через шестьдесят с небольшим привеском лет от той поры, безвозвратно канувшей в Лету, пишущий эти ностальгические строки может этак вот, казалось бы, даже несколько со скептического старческого высока и вроде бы даже через губу, говорить о том далёком прошлом. А кто-то дотошный может и ядовито спросить: мол, а где ты раньше был, и почему тогда молчал в тряпочку? А всё довольно просто. Взрослые, кто уцелел в те суровые годы и кто сумел сохранить свои семьи, помнили более счастливые времена и верили, что и у их детей жизнь обязательно будет лучше, чем у родителей. Надо только пережить вместе со страной все эти послевоенные невзгоды. И именно поэтому многие люди молчали и упорно трудились до седьмого пота, чтобы приблизить светлое будущее своих детей. Потому что они были реалистами и знали, что без труда не выловишь и рыбку из пруда, и потому что они были уверены, что на пустом месте сразу и сейчас никогда и ничего не сможет появиться. Ну а мы, пацаны, только делающие первые свои шаги, по наивности своей ребячьей и знать не знали ещё никакой другой жизни. И всё вокруг принимали как данность и беззаветно верили только своим родителям, нашей любимой стране и лучшему в мире вождю народов Иосифу Виссарионовичу Сталину. И ведать не ведали мы ещё тогда, что будет у власти в нашей стране ещё и уважаемый и мудрейший Виктор Степанович Черномырдин, который откроет человечеству, и нам вместе с ним, великую сакральную тайну русского характера, так сказать, причинную суть всех наших бед и побед, и всего-то навсего лишь двумя гениальными фразами, но равноценными томам великих мыслителей мира: «Хотели как лучше, а получилось как всегда» и «Лучше водки хуже нет!»

Да, были времена, однако, да на заре туманной юности. А я им всё-таки очень и очень благодарен: ведь это тоже была для меня школа. Хорошая школа жизни!..

5

Ну да ладно, вернёмся к нашим баранам, говоря англицкой поговоркой. То бишь, к последним годам школьным.

По крайней мере, для меня лично, это было очень даже удивительное время. Во-первых, вдруг как-то сразу поразительно яркими красками засветились наши киноэкраны. На них сплошным потоком пошли так называемые «трофейные» фильмы, среди которых было немало прекрасных голливудских картин, особенно поражавших неискушённое воображение подрастающего поколения детей войны Страны Советов. Например, Тарзан и Джейн, сошедшие с киноэкранов, в миг покорили сердца чуть ли не всех мальчишек и девчонок, особенно подросткового возраста, и заставили их влезать на деревья с трубными криками красавца джунглей, призывающего свою неповторимую подругу, и лихо раскачиваться на верёвках-тарзанках. Для ребят постарше более интересными были фильмы о приключениях справедливого мифического пиратского капитана Питера Блада и героического и вполне реального народного предводителя мексиканских повстанцев Санчо Вильи. А многих повзрослее просто завораживали цветные музыкальные фильмы вроде австрийского «Дочь полка» (я ходил на него пять или шесть ряд подряд) и германского «Девушка моей мечты», особенно поразивший настоящим фейерверком красок, выпущенный, кстати, в 1944 году в Берлине и, как говорили тогда ещё, ставший любимым фильмом Адольфа Гитлера. Но, если честно признаться, сюжетик этого красочного фильма показался мне тогда совершенно легковесным по содержанию, и он тут же, наверное, именно по этой причине и забылся. Много десятков лет спустя я снова посмотрел этот пустенький музыкальный водевиль (помог «товарищ» ИНТЕРНЕТ со своими неистощимыми ресурсами) и пожал плечами в недоумении, чем же мог поразить меня, мальчишку, тогда этот и в самом деле трофейный немецкий фильм. Сейчас, с высоты прожитых лет, я расценил этот «шедевр» киноискусства военной поры уже не иначе как обыкновенное истеричное представление на пиру во время чумы. И в самом деле, поражал он всего лишь яркими красками, поскольку цветных фильмов у нас в ту пору ещё просто не было. А вот увиденный мною тогда же, или, может быть, чуть позже, обыкновенный чёрно-белый аргентинский музыкальный фильм «Возраст любви» с неподражаемой в главной роли певицей Лолитой Торрес меня покорил на всю мою жизнь: до сих пор он бережно хранится сразу на нескольких жёстких дисках в моей домашней фильмотеке. Это уже был настоящий шедевр: и актриса удивительная, и сюжетная интрига волнующая, и музыка прекрасная, и танцы зажигательные. Аргентина, однако ж…

И всё же с великим удовольствием я смотрел тогда все эти и многие другие появившиеся у нас зарубежные фильмы. Но это увлечение в ту пору уже было не главным. Мы уже взрослели, заканчивали школу и готовились к самостоятельной жизни, и интересы у нас были, вполне естественно, уже соответствующие. Например, практически все ребята и девчата из нашего 10-го «А» рассчитывали продолжить учёбу в вузах или техникумах. В том числе и я, грешный. Тем более, что именно так же были нацелены и мои родители.

Летние каникулы перед последним учебным годом я также провёл в привычных уже трудах: вместе с родителями готовил на продажу дрова и драл из кедра дранку. Мама и отец помогали мне валить деревья и распиливать стволы на чурки нужного размера: для дранки – по метру или метр двадцать (какой размер закажет покупатель), для дров – в основном в полметра. Ну а остальную работу уже делал я сам. Колол клиньями кедровые чурки на длинные поленья, потом специальным ножом расщеплял их на тонкие пластины и готовую продукцию укладывал в аккуратные штабели ровными рядами крест-накрест друг к другу, чтобы при высыхании дранка не коробилась. На дрова шли в основном берёза, дуб, ильм – этих пород деревьев тоже было много в нашем распадке. Полуметровые чурки я сам раскалывал колуном и укладывал готовые поленья в длинные поленицы. Не очень-то велик был доход от этой работы, но всё-таки какая-никакая, а помощь родителям. Да и работа эта была мне ещё с детства знакома – ещё на Камчатке, когда я уже начал ходить в школу, мы всей семьёй в погожие зимние дни готовили дрова впрок, чтоб не было в них недостатка круглый год. И, что удивительно, никогда я не уставал от этой домашней работы, она мне даже нравилась. Так что всегда я работал в охотку, без какого-либо напряга: надо – значит надо.

Но были у меня и другие занятия и интересы в летнее время. В нашем классе учился один из кавалеровских парнишек, и был он очень увлечён радиотехникой. И в орбиту своих увлечений втянул и многих своих одноклассников. В том числе и меня, конечно, хотя я в общем-то никогда не испытывал особого пристрастия к этой области знаний. Однако сблизила нас одна общая в ту пору мечта. Я скажу о ней несколько позже, и вы сегодняшние, живущие в XXI веке, наверняка будете немало удивлены, когда узнаете, о чём же это мечтали мальчишки в начале пятидесятых годов века двадцатого.

Имя этого парня было Лев Князев, а по отчеству – Николаевич, и мы его в шутку называли поэтому «Лев Николаевич, но не Толстой». Наверное, с той самой поры, когда ещё в девятом классе изучали творчество этого гениального русского писателя. Видно, для нас, ребят-одноклассников, чуть ли не таким же гениальным в ту юную нашу пору казался и этот наш высокий белокурый сверстник и по совпадению тёзка автора «Войны и мира» и ещё целого ряда других мировых бестселлеров. Когда я впервые попал в его личную комнатку в небольшой родительской квартире в длинном бараке, расположенном у самого крутого склона сопки сразу за поселковым базарчиком-толкучкой, то был просто поражён количеством самых разнообразных радиодеталей, почти заполнивших буквально всё жилое пространство. Самые разные по размеру и назначению конденсаторы, сопротивления, радиолампы, катушки с проводами различного сечения, разобранные панели старых радиоприёмников и ещё многие другие и не совсем понятные мне специфические детали были хаотично разбросаны на столе, на полках этажерки среди книг и журналов и просто на полу по углам тесной комнатки. Для кого-то всё это причудливое скопище могло показаться самым настоящим хламом, ну а вот для меня оно оказалось настоящим сокровищем. Дело в том, что, как я уже и оговорился выше, в нашем распадке, где мы первые два года жили в недостроенном ещё доме, не была проведена не только электросеть, но также отсутствовала привычная в то время проводная радиосеть. А как жить без радио, если оно уже стало неотлучным спутником по жизни? И я невольно задумался о сооружении хотя бы простейшего детекторного радиоприёмника, который может работать вообще без какого-либо внешнего источника электропитания. О такой конструкции я прочитал в популярном в то время журнале «Радио», который начал выписывать ещё в Лесозаводске. Однако в магазинах и Хрустального, и Кавалерова из всего перечня необходимых деталей и материалов для изготовления такого радиоприёмника я смог найти только 30-метровый медный шнур выносной радиоантенны. И тут, как нельзя кстати, оказалось это прямо-таки роскошное богатство моего школьного товарища Лёвки Князева, то бишь Льва Николаевича. И он действительно мне здорово помог тогда: порывшись в своём хламе-сокровище, он подобрал всё необходимое – конденсатор, сопротивление, катушки с проводом двух разных диаметров, а также радионаушники двух видов, угольные и пьезоэлектрические, если не изменяет мне память. Из этих материалов и деталей я изготовил сначала один детекторный радиоприёмник – с контактным варьенометром для поиска нужных радиоволн, а потом и второй – с катушечным варьенометром, позволяющим делать более плавной настройку по радиоволнам. Потом дома натянул между двумя деревьями на десятиметровой примерно высоте медную антенну, подключился к ней и надел наушники. И первое, что я услышал сквозь слабый треск помех, была божественная ария Кармен из одноименной оперы Бизе. Вот уж действительно была радость необыкновенная!..

А ещё у нас, ребят из этого самодеятельного кружка по интересам, где безусловным лидером был наш белокурый одноклассник Лев Николаевич, появилась к концу выпускного класса ещё одна объединившая нас всех тема интересов. Это был Его Величество Космос со всеми его волнующими юные души тайнами. В те годы начала пятидесятых в ряде популярных журналов чуть ли не в массовом порядке пошли публикации о знаменитом Тунгусском метеорите, упавшем в сибирской тайге в начале XX века, а также о Сихотэ-Алинском, который ровно через сорок лет после него взорвался в западных отрогах одноимённого хребта в верховьях приморской реки Бикин. И если с Сихотэ-Алинским небесным посланцем было всё вроде бы ясно, поскольку его железные осколки можно и до сих пор найти в районе его падения (кстати, один из таких обломком весом почти сто граммов хранится и у меня на книжных полках после журналистской командировки в Красноармейский район Приморского края в 90-х годах – мне подарил его один местный житель), то тайна Тунгусского и до сих пор не раскрыта. По крайней мере, на месте его гигантского взрыва не обнаружено за сто с лишним минувших лет ни грамма небесного вещества, хоть косвенно принадлежавшего ему, кроме будто выкошенных на огромной площади вокруг воронки вековых деревьев в дремучей сибирской тайге. На этот счёт и тогда ещё было множество самых разных версий, но в нашем «тайном» кружке (кстати, о его существовании никто из учителей и наших родителей ничего и не знал) на полном серьёзе восприняли только одну: мол, это было не что иное, как звёздный корабль инопланетян, потерпевший аварию над сибирской тайгой в районе реки Подкаменной Тунгуски. Конечно же, мы начитались самой разной научной фантастики. Но, как бы там ни было, многие из нас по-настоящему заболели этой «звёздной» болезнью: мы, выпускники 1953 года в дальневосточной таёжной глухомани, уже мечтали о строительстве больших межпланетных кораблей, на которых можно было бы долететь до самых отдалённых миров нашей бескрайней Вселенной. Но для начала надо было ещё поступить на учёбу в какой-нибудь авиационный институт – так думали многие из наших ребят, в том числе и автор этих строк. Да, тогда, в юности, нам казалось, что в жизни нет ничего невозможного для нас.

Тогда же, в этот мой последний школьный год со мной случилось ещё одно удивительное потрясение. Фантастические рассказы и повести Ивана Ефремова я с удовольствием читал и раньше. Но одна его повесть, попавшая мне в руки именно зимой 53-го, когда я жил в кавалеровском интернате, и которую буквально за пару вечеров «проглотил» от корки до корки, потрясла меня просто невероятно. Нет, она была не о глубинных мирах Космоса, она, наоборот, увлекла меня на этот раз в бесконечную и доселе мне практически ещё неведомую и, по сути, бездонную пучину древней истории народов нашей собственной планеты. Эта удивительная повесть просто ошеломила меня, и даже гораздо больше, чем первый прочитанный мною в детстве рассказ о маленьком кролике Рваное Ушко, после прочтения которого я тайно возмечтал впервые, что когда-нибудь и сам напишу хорошую книгу. Повесть эта называлась «На краю Ойкумены», с главным героем которой, молодым древнегреческим скульптором, я чуточку прикоснулся к таинственной крито-микенской культуре, о которой и древние греки знали уже очень и очень мало, потом познакомился с финикийскими корабелами и пережил рабство в древнем Египте. Мы вместе бежали из рабства через ливийскую пустыню, но всё-таки были снова захвачены египетскими воинами и возвращены в узилища. Нас, беглецов, не казнили, а великодушно приговорили к фараоновой охоте на свирепых белых носорогов в верховьях Нила, которых мы должны были пленить практически голыми руками. Уцелевшие после такой смертельной охоты рабы ушли в центральную Африку и там познакомились с неведомой им ранее высокой культурой древнего африканского народа. Главный герой повести после всех этих приключений всё-таки смог вернуться на родину и изваять из крупного прозрачного, зелёно-голубого кристалла берилла, который мог бы быть добыт лишь где-то в недрах Южной Африки, изумительную по красоте гемму. А изобразил он на этом необычном камне изящную фигурку своей любимой, которая все эти годы ждала его, проглядев все глаза, на берегу моря, в которое когда-то проводила его, но и себя с двумя друзьями, с которыми сумел преодолеть все невзгоды в неведомых землях. Три мужские фигуры, искусно вырезанные на прозрачном камне, стоят, обнявшись как символ настоящей мужской дружбы: в центре стоит богатырского сложения негр, положив мускулистые руки на плечи своих друзей, стоящих по его бокам с копьями в руках, – древнего грека и этруска.

Но я не вернулся из этого удивительного путешествия, потому что Иван Антонович Ефремов, учёный и поразительный фантаст, с той самой поры стал одним из любимейших моих писателей. Как и американский писатель и учёный-натуралист Эрнест Сетон-Томпсон, автор первой моей прочитанной в жизни книжки. Чудесная же повесть Ивана Антоновича «На краю Ойкумены» с тех пор непременно была всегда со мной, куда бы я ни поехал и где бы ни жил – я просто выпросил её у моего друга-одноклассника Гриши Овечкина, который и дал мне почитать этот потрёпанный уже томик. В конце концов он всё-таки где-то затерялся на перекрёстках моих жизненных дорог. Но потом, уже в довольно зрелом возрасте, когда в нулевые годы XXI века я уже жил с семьёй в Москве и стал часто посещать богатейшие столичные книжные магазины и книжные развалы на Арбате, мне снова в руки попала эта удивительная книжка. Ещё не читая, а просто бегло пролистав этот томик в экономичном по советским временам картонном переплёте, я практически до мельчайших подробностей вспомнил всё содержание этой повести, будто в этих неповторимых приключениях древнегреческого юноши участвовал лично и я сам. Кстати, и сейчас эта книга рядом со мной, она стоит на книжной полке среди многих других таких же изумительных и мудрых книг Ивана Антоновича…

6

Где-то в конце третьей четверти выпускного, десятого, класса наша «литераторша» Людмила Петровна Руснак задала нам сочинение на свободную тему. Однако эту самую «свободную» тему она всё же, хоть и довольно схематично, но обозначила. За два спаренных урока, на которых мы обычно писали тогда сочинения, мы должны были изложить в своих школьных тетрадях по русскому языку, кем же всё-таки мы хотели (или мечтали) стать во взрослой уже своей жизни.

В начале этого последнего для нас школьного года к нам пришли сразу три молодых учителя, только что закончивших обучение в пединститутах. Были они абсолютно разными людьми и по характеру общения со своими учениками, и, видимо, даже по уровню знания предмета, а также педагогического опыта и, естественно, таланта. Так, совершенно бездарно, на мой взгляд, преподавал физику молоденький учитель по фамилии Гопа. На его уроках мы откровенно отдыхали и занимались своими делами: кто-то с кем-то играл в морской бой, другие перебрасывались записками, переговаривались друг с другом, третьи делали домашнее задание по другим предметам или просто читали какую-нибудь интересную книгу. Одним словом, никто не слушал его монотонный пересказ материала очередной темы – слово в слово по учебнику, хоть проверяй. И точно, проверяли даже некоторые из нас и практически почти не ошибались. Он чувствовал наше негативное отношение к себе и так же неприязненно относился к нам, поскольку не мог не знать о злословии учеников из всех школьных классов за его спиной по поводу произношения неблагозвучных вариантов его короткой фамилии. Так же скучно преподавала свой предмет и химичка, которую мы звали только по имени – Нина, нередко доводили её до слёз, в общем-то, довольно неумными репликами по ходу урока. В таких случаях наши девчонки сразу начинали её успокаивать, а на ребят осуждающе шикать. Кстати, Нина никогда на нас не жаловалась директору, кроме единственного случая. Тогда мы тёплым весенним деньком и перед самым звонком на урок химии почти в полном составе, причём вместе с девчонками, выпрыгнули в распахнутые настежь окна (в десятом классе мы учились на первом этаже школы) и убежали на сопку за школьным стадионом собирать подснежники. В классе остались только несколько уж очень прилежных школьниц. На следующий день, естественно, после предварительной нелицеприятной беседы с нашей извечной заступницей Виргинией Иннокентьевной, к нам пришёл на внеочередной классный час директор школы и к всеобщему удивлению довольно мягко пожурил нас за этот проступок. И в самом деле, за что нас, выпускников, было наказывать: был уже месяц май, тёплый солнечный день, зеленеющий лес за окном, и до выпускных экзаменов совсем уже рукой подать.

А вот третью молодую учительницу, Людмилу Петровну Руснак, преподавателя русского языка и литературы, мы как-то сразу приняли как свою. На её уроки, чаще похожие на содержательные вузовские лекции, мы всегда шли с удовольствием. Когда она вызывала ученика к доске, будь то урок литературы или русского языка, у нас сразу разгоралась общая горячая дискуссия по обсуждаемой теме. И Людмила Петровна своими короткими репликами по делу ненавязчиво направляла наши порой сумбурные речи в более разумное русло. А сколько нового и интересного, чего не найдёшь в школьных учебниках, мы узнали о творчестве русских и советских писателей! Особенно о тех, о которых в наших учебниках было напечатано очень коротко и очень мелким шрифтом, как о необязательных к изучению по программе. Она научила нас, так сказать, работать с книгой, а также конспектированию прочитанного, будь то статьи Белинского или Добролюбова, Горького или даже Плеханова, и других авторов. Это умение потом здорово пригодилось мне, и не только когда я учился в вузах. Одним словом, мы очень полюбили нашу молодую «литераторшу» и зауважали по-настоящему. Почти так же, как и нашу «классную маму» Виргинию Иннокентьевну Зарубину, которая «водилась» с нами аж целых два года. Только этих двух учительниц я до сих пор помню полностью по имени, отчеству и фамилии, да ещё свою первую учительницу, которую в нашем камчатском селе Вилюй все жители уважительно называли по имени-отчеству Анна Ивановна и за глаза по прозвищу почему-то именно – Татарка. Просто не знаю, с чем это было связано – с её фамилией или просто с национальностью…

Ну, так вот, об этом необычном сочинении, которое в марте 1953 года задала нам Людмила Петровна. Конечно, она хотела узнать о нас побольше. Например, кто мы такие, новое для неё поколение, о чём мечтаем, кем хотим стать, о чём думаем. Ну и примерно такую наводку она и предварила перед началом нашего самодеятельного сочинительства. В общем-то, все ребята, как потом выяснилось, восприняли её напутствие в полном смысле буквально: каждый писал о профессиях, которые он намеревался выбрать по окончании школы, и подробно рассказывал о них. Только вот я схитрил и не стал рассказывать о собственных сокровенных планах и мечтах. А написал я фактически от имени всех моих одноклассников и выпускников школ по всей стране: не важно, кто из нас, выпускников школы, какую профессию для себя выберет. Главное, чтобы каждый из нас стал достойным гражданином нашей любимой Страны Советов, многонациональный народ которой восемь лет тому назад победил фашистскую Германию. И нам всем, где бы мы ни стали работать, надо помочь стране побыстрее восстановить порушенное войной народное хозяйство. Одним словом, что-то вроде этого. И получилось нечто вдохновенное, этакое вполне искреннее размышление о смысле жизни всего моего поколения, как я его тогда себе представлял.

Эффект получился ошеломительный, чего я совсем даже не ожидал. Моё сочинение было признано лучшим по школе, а потом и по всему тогда ещё нашему Тетюхинскому району Приморского края. Его даже читали вслух по всем другим школьным классам, и я за один день стал сразу знаменитым человеком. А пережил я эту свою нечаянную славу, в общем-то, довольно легко. Мне было просто смешно, потому что сумел таким вот неожиданным даже для себя самого сочинительским финтом и свои собственные сокровенные мечты сохранить в тайне, и задание уважаемой мною учительницы вполне удачно, как получилось, выполнить. И я только отшучивался, как мог, когда меня начинали похваливать за мой опус одноклассники. Но уважительное внимание сверстников было, конечно же, приятно, да и сама Людмила Петровна стала как-то с особенной задумчивой внимательностью ко мне относиться.

А закончилась вся эта эпопея для меня лично тем, что с той самой поры меня в классе, а потом и все окружающие называли уже «Виктором». Ну а Лёвка Князев, видно, в отместку за собственное прозвище, ехидненько добавлял: «Виктор, но не Гюго!»…

По этому конкретному случаю в моей юной ещё жизни хочется сказать следующее. Довольно часто мы, случись с нами что-либо приятное или не очень, непременно с некоторой обречённостью вздыхаем: судьба, мол, злодейка, не иначе. А ведь эта, по сути, считай, виртуальная загадочная особа нам по жизни, если присмотреться, нередко даёт вполне конкретные намёки на будущее. Или, так сказать, предупреждает нас о будущих жизненных поворотах. Вот это своё школьное сочинение я сейчас с высоты своего профессионального опыта расцениваю не иначе, как первое в моей жизни настоящее эссе, хотя в юности я даже знать не знал такого публицистического жанра, да и журналистом стать вообще даже не думал. А вот подишь ты, был мне в юности такой знак по жизни, и через много-много лет свершилось всё-таки это не замеченное мною тогда мимолётное, но значимое предсказание. Судьба, однако ж…

7

В начале марта 1953 года, кажется пятого числа, умер Иосиф Сталин…

Для многих людей в нашей стране его смерть явилась глубоким потрясением. Конечно, не знаю, как в Москве и прочих городах в центре, но у нас на дальневосточной периферии – точно. До нас, дальневосточников, эта весть дошла только на следующий день, и это был для всех поистине чёрный понедельник. Сразу после звонка на первую переменку к нам в класс вошла заплаканная Виргиния Иннокентьевна и срывающимся голосом объявила об этом событии, тут же повергшем всех нас в шок. У девчонок в миг стали мокрыми от слёз глаза, ребята замолкли, будто перед вызовом к доске. При виде всего этого я еле сдержал вдруг прихлынувший к горлу позыв истеричного смеха, но из растянувшихся в идиотской улыбке губ вырвался только глухой всхлип. Я тут же выскочил в коридор, и только там справился со своими эмоциями. Занятий в этот день у нас уже не было.

В день похорон я был уже дома и вместе с родителями слушал по нашему радиоприёмнику (ещё осенью мы протянули к дому электролинию, и наш старенький ламповый приёмник, привезённый ещё из Лесозаводска, снова заработал) трансляцию из Москвы о похоронах «вождя всех народов», но не смотря на сегодняшнюю эту иронию, всё равно очень уважаемого в то время человека. Вместе с Молотовым и, кажется, Маленковым со скорбной речью выступал и Лаврентий Павлович Берия, тогда министр внутренних дел и, по официальной версии, старый соратник и друг товарища Сталина. А через несколько месяцев, как гром среди ясного неба, громыхнуло на весь мир сообщение, что он оказался очередным высокопоставленным «врагом народа», и в конце этого же года он был расстрелян…

Но были и другие памятные для меня события весной того года. К примеру, вот одно из них: однажды я попал в самый центр буйствующего лесного пожара и еле-еле выбрался из него вполне благополучно. Наверное, была суббота, и я после последнего урока (мы занимались в первую смену) ехал домой в кузове попутки, привычно забравшись через задний борт прямо на ходу. Но до входа в наш распадок, где на повороте у кладбища я также на ходу обычно соскакивал на дорогу, доехать не удалось. Машина остановилась метров за сто до моего поворота: там, где после Хрустального начинался посёлок Лудьё, влево от дороги втягивался в горы длинный распадок. И в нём, по обе стороны ручья, среди высоченных кедров и елей были разбросаны домики местных жителей. Пламя лесного пожара стремительно скатывалось в распадок с вершины хребта, где с ним упорно боролись горняки Хрустального, спасая от огня высоковольтную линию на П-образных деревянных опорах, протянутую от электростанции в Кенцухе к руднику. Шофёр выскочил из машины и кинулся к домикам в распадке – видно, он там жил. Туда же бежали и люди со всего посёлка Лудьё – с вёдрами, топорами, баграми. Побежал и я из любопытства: сумку с учебниками за спину и – вперёд. Языки пламени уже охватывали домики с обеих сторон распадка. Сильный ветер гнал огонь к домикам, пламя в распадке гудело как в трубе, ели и кедры в момент вспыхивали как свечи, и от них летели к деревянному жилью полыхающие сучья и целые ветви, охваченные огнём. Люди пытались сбить пламя внизу, из ручья бегом таскали вёдрами воду. Но всё было тщетно: верховой пожар летел быстрее людей. Стало очень жарко. На ближнем к линии огня домике стала коробиться и лопаться от высокой температуры кедровая дранка на крыше. Вдруг по тонким сухим пластинам откуда-то взялась и бесшумно заструилась к коньку рыжая дымная прядь, и через мгновение вся кровля будто взорвалась. Высокие языки пламени тут же охватили и крышу соседнего домика – на сухую кровлю упали горящие обломки хвойных ветвей. Воздух в распадке раскалился до невозможности, даже дышать было нечем, и люди начали отступать, обрекая оставшиеся домики на верную гибель. А выбраться можно было уже только по руслу ручья, по сторонам которого не было хвойных деревьев, а лиственные всегда более стойки к огню. Ушёл и я вместе с ними. До сих пор стоит перед глазами эта яркая картина разбушевавшейся стихии огня. Много видел я в жизни других пожаров, но этот оказался самым памятным.

Другой казус со мной случился на выпускном экзамене по письменному русскому. Писал, как сейчас помню, на тему о «маленьком человеке» по произведениям Гоголя. И тему раскрыл совсем слабо, хотя за содержание и «четвёрку» поставили, и ошибок понаделал, за что заработал «трояк». А ведь за весь год у меня по сочинениям ни одного «трояка» ни разу не было. Переволновался, однако. Зато на всю жизнь запомнил, что в слове «аттестат», которое на титульном листе сочинения я написал, должно быть всегда только четыре буквы «т», а я написал почему-то всего лишь с тремя. До сих пор не пойму, почему я тогда вдруг таким экономным оказался?

Ну а потом был выпускной бал. Кстати, без родителей. Мы сидели за столиками в актовом зале, пили чай и смотрели школьную самодеятельность. К этому дню родители купили мне новый костюм. Для меня он, правда, оказался чуть-чуть на вырост, но я в нём выглядел совсем по-праздничному. И не думайте, что мы скучновато отпраздновали свой выпускной экзамен. К тому времени мы были уже достаточно взрослые – почти все восемнадцатилетние. После школьного вечера из нашего класса все кенцухинские ребята, а их было большинство, уехали на своём автобусе домой. А оставшиеся, жившие в Кавалерово и, как мы, жившие в интернате, собрались у нас в «красном уголке». Было красное вино, приготовленные нашими девчатами закуски и танцы до утра под патефонную музыку.

А на следующий день узнали, что ребята из параллельного десятого, которые были постарше нас и праздновали отдельно своей взрослой компанией (никогда у нас с ними не было тёплых отношений), приняли на грудь гораздо больше и покрепче нашего красненького, потом до утра гуляли по окрестностям посёлка. И где-то на тёмной улочке им повстречался наш бедный физик Гопа. Ему не повезло, когда он попросил ребят вести себя попристойней. И на следующий день он пришёл в школу с забинтованной головой.

Вот так закончилась наша послевоенная юность. И с той поры началась уже вполне взрослая жизнь – время исканий и находок, труда, радостей и разочарований. Из всего этого и складывается наша жизнь…

Часть вторая

Дорогу осилит идущий…

Письмо седьмое

Мои университеты

1

1 июля 2015 года, открыв по привычке ИНТЕРНЕТ, я увидел целый букет поздравлений с Днём рождения Елены Степановны Барковой, вот уже много лет являющейся бессменным редактором владивостокской газеты «Золотой Рог». Кажется, в начале 70-х эта девочка из таёжного села Бельцова пришла к редактору яковлевской районной газеты «Сельский труженик», которым был я собственной персоной в то время, и попросилась на работу, чтобы попрактиковаться перед поступлением в университет. Сразу оговорюсь, что я был дружен с её братом Виктором, заядлым любителем охоты и рыбалки, работавшим тогда инструктором одного из отделов райкома партии, но о том, что они находились в родстве (у них были фамилии от разных отцов), стало известно мне гораздо позже моего первого знакомства с этой юной журналисткой. Да, тогда в местных редакциях существовала такая нештатная должность – юный корреспондент, а сокращённо – юнкор. Ещё со школьной скамьи Лена присылала небольшие заметки из своего отдалённого от райцентра села, которые требовали совершенно незначительной правки, и мы их всегда с удовольствием и без задержки ставили в печать. У редакции нашей газеты было много таких юных корреспондентов, но, в мою бытность там редактором, Лена была единственная из них, которая попросилась поработать в редакции. В районках той поры всегда был недобор кадров, и мы её, конечно же, приняли временно в штат.

Проработала она у нас, правда, совсем немного – подходила пора приёмных экзаменов в университете. И мы проводили её в стольный город Приморья Владивосток с самыми искренними добрыми пожеланиями и с вполне хорошей творческой характеристикой, которую лично и также искренне и честно писал я сам. В общем, Лена ушла в большую журналистскую жизнь именно с подачи нашего редакционного коллектива – яковлевской районной газеты «Сельский труженик». Потом, получив диплом журналиста в Дальневосточном университете, она несколько лет работала в Приморской краевой газете «Красное знамя», пройдя путь от рядового литработника до заведующего отделом сельского хозяйства этой в ту пору одной из лучших в первой десятке самых многотиражных газет нашей страны. А вот счёт годам её в бессменном руководстве авторитетным на Дальнем Востоке экономическим еженедельником «Золотой Рог» пошёл уже на третий десяток.

Всегда, конечно, приятно осознавать, что именно ты в течение собственной многолетней журналистской практики, вроде бы даже как-то незаметно для себя самого, дал путёвку в творческую жизнь многим начинающим журналистам, ставших затем тоже редакторами газет. А таких, и правда, было немало. Но честно скажу, что самой первой ласточкой в этом благом деле, да к тому же ещё и самой удачливой и удивительно талантливой, стала именно она – совсем ещё юная девочка Лена из таёжного села Бельцова, что стоит у слияния рек Улахе и Даубихе (так они назывались до переименования в 60-х годах прошлого века), от которого всегда раньше считалось непосредственное начало приморской красавицы Уссури. Да, была когда-то Лена-Леночка, а стала теперь всеми уважаемая Елена Степановна Баркова. Се ля ви, говорят французы в таких случаях: мол, такова жизнь…

Кстати, я тоже отправил своё поздравление Елене Степановне. Вот его текст:

«Здравствуй, Лена! Я тебя помню ещё по Яковлевке и очень рад, что ты по-прежнему верна нашему ремеслу. Но никогда не знал, что 1 июля – День твоего рождения. А ведь первое июля и для меня очень значимая дата, потому что ровно 54 года тому назад родилась наша семья с Ириной Васильевной – мамой моих Андрея и Елены. Крепкого тебе здоровья, девочка из таёжного Бельцова, удач в делах и личной жизни. Поднимаю бокал „пенного вина“ за твою вечно юную улыбку и за всех „яростных и непокорных“!!!»

И прикрепил к нему наше фото с моей несравненной подругой по жизни Ириной Васильевной, сделанное Андреем Викторовичем на дачной веранде в Сорочанах, что на севере Подмосковья. А прихлынуло всё это ко мне потому, что мои «университеты» были совсем иными…

2

Да, далеко непохожими. И не у меня одного…

Выпуск десятиклассников 1953 года в целом по стране оказался чуть ли не в два раза большим, чем за все предыдущие годы. Но мы об этом ничего не знали и ориентировались на прошлогодние итоги выпуска, обеспечившего во многих вузах страны даже ощутимый недобор абитуриентов. Один из одноклассников из кенцухинской группы, по фамилии Нойкин, у которого в Куйбышеве (ныне снова Самара) жил дядя, например, уверял нас, что там в прошлом году никакого конкурса при поступлении во всех вузах не было. Мол, так утверждал его дядя. И этот аргумент оказался для нас, мечтающих о космических кораблях, конечно же, решающим, потому что в этом городе находился ближайший к нам авиационный институт.

Из всего нашего нелегального кружка «космонавтов» отважились туда поступать только двое – я и Володя Стукалов, тоже из кенцухинской группы. В Куйбышев с нами поехали ещё двое ребят: Нойкин решил поступать там в медицинский институт, а Листницкий из параллельного класса – в строительный. Многие из наших ребят также ринулись в западные города. Так, Слава Логайко поехал в Киев, решив поступать в университет, Коля Шульгин, с которым я сидел за одной партой в десятом классе (он тоже из кенцухинской группы), отправился в Ленинград, чтобы поступить в мореходку и стать полярным капитаном, а Лёва Князев почему-то ринулся в Алма-Ату, в политехнический. Кстати, все эти вузы, кроме авиационного, находились и во Владивостоке, но вот западные оказались более привлекательными. Или уж наше послевоенное поколение оказалось таким отважным, что никто не побоялся ринуться из отчего дома в неведомое за многие тысячи километров. А, скорее, были мы тогда чуть ли не поголовно мечтателями-романтиками, которым казалось всё нипочём и даже море по колено.

Ну, а девчонки, видно, мыслили более конкретными категориями и не заморачивались всякими там заоблачными мечтами. Поэтому некоторые из них решили поступать в пединституты Уссурийска, Хабаровска, Благовещенска, другие – в техникумы, в педучилище города Спасска-Дальнего или культпросветучилище в Уссурийске (тогда он ещё назывался Ворошилов-Уссурийский почему-то, хотя нога легендарного маршала ни разу не ступала на дальневосточные земли). И только двое из наших ребят проявили себя здравомыслящими реалистами, как и девчонки. Так, Женя Хвостов (тоже из кенцухинской группы) пошёл на судостроительный факультет ДВПИ во Владивостоке, а мой друг Гриша Овечкин поехал поступать в геологический техникум в Магадане. Он и меня приглашал туда же, да не послушался я его рационального совета: чего греха таить, уж больно оно мне показалось тогда сугубо приземлённым и мелкотравчатым. И, пожалуй, я правильно тогда поступил, потому что, как говорится, нутром чувствовал, что судьба приготовила для меня совсем другой и гораздо более увлекательный путь. Правда, я ещё даже не знал, что же такое это будет на самом деле. Но верил. И, кажется, не ошибся…

Но сначала я направил свои стопы в авиационный институт в волжском городе Куйбышев. Мои родители, не имеющие даже начального образования, настойчиво убеждали меня поступить в любой по выбору вуз, и даже не стали возражать, когда я робко заикнулся о своей дальней поездке аж на Волгу. И они без разговоров собрали меня в дальнюю дорогу, пообещав ежемесячно высылать мне энную сумму денег, необходимых для проживания в большом городе. Отец проводил меня до Кавалерова, сам нашёл для меня попутный грузовик до станции Варфоломеевка (автобусы в ту пору в наших местах ещё не ходили, как я и упоминал раньше). На прощанье отец, будто извиняясь, сказал:

– А если не повезёт с поступлением, то возвращайся домой. Деньги на дорогу вышлю сразу, как дашь телеграмму…

Мы даже не обнялись. Но когда, уже сидя в кабине грузовика, я кинул на отца прощальный взгляд, то увидел, как вдруг увлажнились его глаза…

На станции Варфоломеевка я встретился со своими ребятами, которые тоже добирались попутным транспортом. Там мы сели в местный поезд и доехали до станции Манзовка (теперь это станция Сибирцево), которая стояла уже на Транссибе. Билеты взяли в один вагон поезда «Владивосток-Харьков», который шёл на Украину через Куйбышев.

Вагон был общий (решили экономить), но мы были молоды, впервые вырвались из-под родительской опеки, всё было нипочём, и теснота, конечно же, нисколько не утомляла. Да и народ набился нам под стать: ехали абитуриенты в разные города по Транссибу, как и мы сами, возвращались в родные места на каникулы студенты из вузов Владивостока и Ворошилов-Уссурийска. Все быстро перезнакомились, нашлась гитара и не одна, и было много весёлых рассказов, анекдотов, приколов. Ну, и, конечно же, песен – как же без них в дороге и дружной компании? Особенно сблизились с нами студентки из Политехнического института. Они уже перешли на второй курс и как старшие по сравнению с нами а, скорее всего, по извечной женской натуре, принялись сразу нас по-матерински опекать. А мы и не возражали, потому что нам это даже очень нравилось. Скоро совсем мы вообще разбились по парам – по общим симпатиям и интересам. До сих пор помню имя и фамилию черноглазой и смуглолицей девчонки из Забайкалья, которая вдруг по-настоящему влюбилась в меня, а я, признаюсь честно, всегда был довольно любвеобильный, и просто не мог не ответить ей взаимностью. Три дня, которые мы ехали до Читы, мы расходились по своим местам ко сну с опухшими и прямо горящими от бесконечных поцелуев губами. Сначала мы целовались только в тамбуре, когда оставались там одни. А потом уже и стесняться перестали окружающих. Это какое-то сумасшествие было, честное слово. Но очень приятное…

Раньше вообще вагоны поездов были чудесные: можно было ехать даже сидя на подножках и при открытой вагонной двери. И мы часто, обнявшись и отдыхая от поцелуев, сидели на этих подножках, говорили о всяком разном, или просто молча любовались убегающими от нас в даль пейзажами. И проводники не прогоняли нас. Нередко наш поезд вдруг останавливался где-то в степи, и тогда ребята выскакивали из вагона и после бодрого призывного паровозного гудка возвращались бегом с букетами полевых цветов для девчонок. Некоторым из запоздавших приходилось даже вскакивать на подножку, когда паровоз, шумно пыхая чёрным дымом из трубы и шипящим паром из-под колёс, уже медленно набирал ход.

С второкурсницей электромеханического факультета ДВПИ Валей Басовой мы последний раз поцеловались перед её выходом на перрон в Чите. Прощаясь, мы обещали писать друг другу, а Валя в память нашей горячей трёхдневной любви приколола мне на рубашку белого голубка, которого до этого она носила на своём беретике. Больше мы с ней не виделись никогда. Виноват был, конечно, я: не написал ей письмо первым, потому что хвалиться было нечем, а она моего адреса не имела. И голубка её у меня обманом выманила цыганка в Новосибирске, где я при возвращении осенью в Приморье ждал пересадки на следующий на Восток поезд из Москвы, поскольку на Харьковский, идущий туда же напрямую, билетов мне не досталось. Вот и снова судьба всё переиначила по-своему…

В Куйбышеве наш абитуриентский десант встретили родственники нашего одноклассника Нойкина. Это были его двоюродные сестрёнки-двойняшки, весной перешедшие в десятый класс. Их имён я так и не запомнил. Конечно, при первом знакомстве ещё на перроне они представились нам, но я тут же забыл, кому какое имя из двух названных принадлежит, настолько они, эти девчонки, были похожи друг на друга. И практически никогда не называл их по имени, так как всегда боялся ошибиться. Кстати, в нашем классе тоже были сестрёнки-двойняшки – Эра и Клара Бородины. Мы, да и учителя тоже, различали по именам их, только когда они сидели за партой: Эра – слева, а Клара – справа. Но на переменках их различить было уж просто дохлым номером. Они это прекрасно знали и ради хохмы иногда и за партой менялись местами. По-моему, только одна наша Виргиния Иннокентьевна их никогда не путала. Хорошие были девчонки, весёлые, они сидели за партой впереди нас с Колей Шульгиным и тоже были из кенцухинской группы ребят.

Но с этими самарскими сестрёнками-двойняшками мы тоже быстро сдружились. Они оказались удивительно гостеприимными и сразу же всех нас пригласили домой к себе на обед в честь нашей встречи. Как мы сразу узнали, их отец работал главным инженером на местной мебельной фабрике. А за городом, в легендарных для нас Жигулях, была их дача, куда из города регулярно ходил трамвай. По воскресеньям мы постоянно уезжали на эту дачу, расположенную на высоком волжском берегу. Там купались в Волге и загорали на огромных плотах из строевого леса, ловили на удочки колючих ершей, из которых всегда получалась очень ароматная уха.

Хорошо нас встретил и авиационный институт, перед парадным входом в который стоял на бетонном постаменте устремлённый ввысь самый что ни на есть настоящий реактивный истребитель МИГ-15. Мне он показался уж очень лёгким и миниатюрным, и даже трудно было поверить, что именно этот дюралевый малыш, за штурвалом которого сидел легендарный лётчик «Ли-Си-Цин», смог обеспечить кошмарную жизнь американским «сейбрам» в небе над горами Северной Кореи. Нас с Володей Стукаловым, как и всех других иногородних абитуриентов, расположили на время сдачи экзаменов в огромном зале на первом этаже главного корпуса, где разместилось, наверное, больше сотни железных коек. Но штудировать учебники в таком многолюдье было довольно проблематично. И большинство из ребят обычно разбредалось по тенистым скверам этого удивительно зелёного города, в котором, казалось, никогда не бывает дождливой погоды, и солнце жарко светит с утра до вечера практически всегда. Но я как-то раз забрёл в читальный зал роскошной прямо-таки областной библиотеки, что на главной площади этого города, и с той поры занимался уже только там, в необычно уютной прохладе и абсолютной тишине.

И всё-таки результат получился неудовлетворительный. Поступал я на факультет самолётостроения, а Володя Стукалов – на факультет моторостроения. И оба мы не поступили. Сдал я все экзамены на «четвёртки», но чтобы пройти рогатки конкурса, этого не хватило. Очень низкий конкурс был на третьем факультете – эксплуатационном, и мне даже предложили перейти на него (у меня было больше баллов, чем у Володи, и ему такого предложения не было сделано). Но я отказался, потому что мне это уже было не интересно: ведь рухнула мечта о космических кораблях и возможных полётах в космос! Попытался с Володей и ещё несколькими такими же неудачниками устроиться на работу в один из авиационных заводов, которых был целый каскад на противоположном берегу Волги. Там нам предложили стать учениками штамповщиков и место в общежитии. И это оказалось для меня не интересным. Да и очень уж захотелось домой, в Приморье, где, как говорится, и стены помогают.

Домой отправился уже в сентябре. Денег было мало, и ехал в общем вагоне с пересадкой в Новосибирске. В Улан-Удэ на перроне увидел, что продают копчёного байкальского омуля. Вспомнил, как рассказывал отец, как вкусна эта рыбка: он только раз её попробовал, когда проезжал Байкал в 1937 году с мамой и со мною-двухлеткой по дороге в Омск во время длинного камчатского отпуска. И решил сделать родителям хоть такой подарок на последние деньги: мол, до дома уже совсем близко, и можно поголодовать немного. Поэтому забрался на верхнюю полку и читал книжку да спал под убаюкивающий перестук колёс. Но спутники по купе меня раскусили уже на следующий день, заметив, что я ни разу не спустился вниз, чтобы перекусить хотя бы. А ехали там пожилая женщина к сыну в гости во Владивосток, моряк-пограничник после отпуска возвращался на Чукотку и ещё какие-то попутчики. По настойчивой просьбе пожилой женщины и пограничника и при доброжелательном молчании остальных я вынужден был спуститься к ним за общий стол. Так и ехал три последних дня под опекой попутчиков. Зато как я их всех развеселил однажды: казалось, что от их дружного обвального смеха ещё больше стал раскачиваться вагон, бегущий по стальным рельсам. А всего-то делов было: на одной из остановок, кажется уже в Амурской области, попросила меня эта женщина, моя благодетельница, сбегать и купить коробку помадки. И денег дала. Ну, я и рад стараться, чтобы уважить добрую женщину, резво выскочил на перрон и ринулся на поиски этой самой коробки с помадкой. Но не знал я ещё в ту пору, что это специальный сорт конфет, и в самом конце перрона нашёл какой-то ларёк и увидел на витринке за стеклом маленькую коробку с помадой с подходящей ценой. Удивлённая продавщица дала мне нераспечатанную коробку, и я довольный, с чувством исполненного долга, побежал к своему вагону.

Вытирая выступившие от смеха слёзы, добрая женщина только и сказала:

– Ну, спасибо, сынок! Никто мне такого подарка ещё не делал! Теперь мне этой помады до конца дней хватит!

Я же, сконфуженный в конец, под новый взрыв смеха после её слов мигом ретировался на свою верхнюю полку…

Расстался я со своими весёлыми попутчиками на станции Манзовка (сейчас – Сибирцево), чтобы пересесть на местный поезд до Варфоломеевки. Поезд пришлось ждать долго. Нащупал в карманах остатки мелочи, и хватило её на стакан подсолнечных семечек, чем и подкрепился.

А копчёного омуля я всё-таки довёз до родителей, чему они, по-моему, были искренне рады…

Вот так закончилось моё первое самостоятельное путешествие за мечтой. И только через много-много лет, когда я наконец-то ухватил свою настоящую удачу за хвост, я с удивлением узнал, что очень уважаемый приморцами многолетний первый секретарь краевого комитета КПСС Виктор Павлович Ломакин, который трижды утверждал меня на заседании краевого бюро в номенклатурных должностях – редактора районной газеты «Сельский труженик» Яковлевского района и затем редактора газеты Хасанского района «Приморец», а ещё позже и собственного корреспондента краевой партийной газеты «Красное знамя» (первый номер её вышел, кстати, ещё 1 мая 1917 года!), закончил именно этот самый институт, в котором я потерпел фиаско. Но это уже так – информация по ходу…

3

Вчера (20.07.2015) по радио «Вести FM», а потом и по ТВ прошла информация о том, что группа наиболее развитых стран начинает 10-летний эксперимент с использованием современных технологий по поискам в Космосе внеземных цивилизаций. Причём с серьёзной уверенностью в получении положительного результата. А мы, наивные мечтатели середины XX века, тоже вознамерились этим же заняться прямо-таки на собственном дилетантском уровне. О, юность, как же ты бываешь самоуверенной и… отважной!..

Да, удар по моему самолюбию был потрясающим. И всё же я принял его достойно: спустился, так сказать, на землю и сразу же стал думать о поступлении в какой-либо другой вуз, но, конечно, попроще и уже на нашей дальневосточной земле. И только в следующем году. Однако по приезду домой я получил ещё один серьёзный удар, но уже по своим социально-политическим устоям. В сентябре пришло письмо от Володи Стукалова, с которым мы вместе поступали в авиационный институт и также вместе провалились на приёмных экзаменах. В своём коротком письме он с радостью сообщал, что в Куйбышев к нему приехал его папа-полковник и всё-таки сумел устроить своего сына-неудачника в тот самый институт. Эта весточка потрясла меня больше, чем собственный провал при поступлении в институт, чем смерть Сталина 5 марта 1953 года и неожиданный арест в начале июля этого же года его друга и соратника Берии, вдруг оказавшегося врагом народа. Наверное, именно с этого момента я впервые с искренним удивлением начал понимать, что в нашем родном королевстве не всё так славно, как нам говорят учителя и пишут в газетах.

Незаметно для самого себя я несколько ожесточился, стал резок в суждениях на внутриполитические темы и в отношении к людям. Володе же я, конечно, не написал ответного письма, и с той поры вообще ничего не знаю о его судьбе. Мне прислал письмо Коля Шульгин из Ленинграда, он всё-таки поступил там в мореходку. Написал мне из Киева и Слава Логайко, ставший студентом университета. Ребята утешали меня, само собой. А Женя Коробов, поступивший в ДВПИ на строительный факультет, писал из Владивостока, что на его факультете не было вообще конкурса, а на горном факультете на каждые семь мест было всего восемь претендентов. Но и этим ребятам я тоже не ответил на их письма: на судьбу жаловаться было унизительно, а больше вроде бы и писать было не о чем. Только своему школьному другу Грише Овечкину, приславшему письмо из Магадана, я незамедлительно ответил, потому что он был таким же пролетарием, как и я сам. Только более приземлённым в мечтаниях и гораздо практичнее меня самого, что ли. Но и с ним переписка вскоре оборвалась: у каждого из нас появились уже новые друзья и совсем уже из новой жизни.

Этот первый послешкольный год прошёл уж очень как-то сумбурно, в новых мечтаниях-шатаниях. На работу никуда не поступил – с этим делом в наших таёжных местах было довольно сложно. Просто помогал родителям в хозяйственных и строительных делах, по-прежнему были востребованы для продажи заготавливаемая вместе с родителями дранка и дрова. Осенью и зимой часто уходил в лес со своей одностволкой 16-го калибра. И не столько за какой-либо добычей, хотя практически всегда возвращался домой не с пустыми руками: рябчики, белки, зайцы встречались достаточно часто. Но в лесной уединённой тиши просто хорошо думалось, и никто не мешал вести бесконечный диспут с самим собой о жизни, о бытии вообще и, конечно же, о собственном месте во всех этих вселенско-философских материях земного существования. И по-прежнему много читал, добывая книги разными путями у знакомых ребят, постоянно выписывал «Роман-газету», толстые литературные журналы «Знамя» и «Дальний Восток». По вечерам часто ходил в кино в поселковые клубы Хрустального и Лудьё и смотрел там всё подряд, что только показывали.

А честно признаться, и в голове был полный сумбур. То я собирался в новом году поступать в ДВПИ на горный факультет, то в Дальрыбвтуз, то в университет на исторический или даже философский факультет. И ни на чём не мог остановиться окончательно. К тому же с новой силой возродилось давнишнее детское желание непременно стать писателем, как и те авторы первых прочитанных мною в жизни книг. Иногда просто хотелось забраться куда-нибудь в таёжную глушь или на пустынный берег моря, построить там простенькую хижину и жить в ней вдали от людей, чтобы никто не мешал думать и писать, а, мол, тайга и море прокормят своими природными дарами. Собственно, точно такое же тайное желание нередко пробуждалось у меня и в будущей довольно взрослой уже жизни. Но никогда и никому я не решался говорить об этих своих тайных желаниях и устремлениях, потому что всегда боялся быть непонятым и поэтому поднятым на смех. Только собственному дневнику я доверял все эти свои размышления, а его я начал писать сразу, как только пришёл несколько в себя после возвращения домой с волжских берегов, отторгнувших меня навсегда.

Однако такой сумбурный разлад в голове был не только у меня одного. Встречался с одноклассниками, живущими в Кавалерово и тоже не поступившими в вузы в 53-м году, и сам убедился в этом. Подавляющее большинство из них были из параллельного десятого «Б» класса, где почти все парни оказались старше нас, из десятого «А», на год-два. Вот моя запись в дневнике почти год спустя после выпускных экзаменов:

«21 мая 1954 года, пятница.

Большинство ребят думают во Владивосток, в ДВПИ. В этом году там будет уйма народу. Все наши старички, храбрившиеся осенью (мы-де сможем, мы полны сил и энергии, покажем, где раки зимуют!), сейчас приуныли, пали духом. Постоева сложила оружие с середины зимы, Бородина Эра сейчас не знает, что делать, Стёпа Карчевский подумывает о техникуме, но у него ещё есть желание сопротивляться. Полная паника в наших рядах. Не горюют Стасевич и Замула, но эти прощелыги уже пропили своё настоящее и будущее, их горизонты сузились до основания».

(Кстати, эти два великовозрастных парня были как раз именно из той компании, при встрече с которой после выпускного вечера так не повезло нашему физику Гопе.)

А вот моё резюме там же по поводу этой паники «в наших рядах»:

«Ещё два месяца впереди. Подготовлюсь спокойненько и – в Дальрыбвтуз. Может быть, и выгадаю по сравнению с остальными…»

В этот вуз я хотел поступить по двум причинам. Первая: как рассказывал неоднократно отец, в нём должен работать учёный-ихтиолог Кизеветтер, который ещё в 30-х годах проводил научные наблюдения в рыболовецкой бригаде моего отца на Камчатке. А это обстоятельство меня даже в некоторой степени вдохновило почему-то, как очевидный плюс. Ну, а вторая причина вполне понятна: мне хотелось снова побывать на Камчатке, где под шум прибоя Тихого океана прошло моё детство. И эта ностальгическая тяга, кстати, всю жизнь не оставляла меня.

Однако всё рухнуло с первого же моего знакомства с этим институтом. В главном корпусе его на улице Ленинской (сейчас снова Светланская, как названа она была ещё при основании города в XIX веке) шёл ремонт, и абитуриентов поселили в каком-то загородном помещении на берегу Амурского залива на 14 километре, совершенно не приспособленном для нормального проживания, причём холодном, продуваемом всеми ветрами. С таким же холодным равнодушием встретили нас и работники приёмной комиссии, вместе с прочей институтской обслугой. И это всё как-то сразу ощетинило меня и оттолкнуло от былого желания связывать свою будущую жизнь с этим институтом. Я забрал документы и подал их в ДВПИ на горный факультет. Там у меня была хоть и мизерная, но всё-таки гарантия, что я буду принят, поскольку детей горняков по сложившейся к тому времени практике принимали туда практически вне конкурса. А у меня как раз и была такая своеобразная индульгенция, поскольку отец заранее взял эту самую полезную справку в рудоуправлении, и она, конечно же, была со мной.

Но и тут судьба не позволила мне стать студентом: я заболел. Дело в том, что за неделю до начала приёмных экзаменов я банальным образом просто простудился. Как часто бывает в эту пору во Владивостоке, пришёл с океана очередной тайфун с дождями и холодными туманами, а нашу группу абитуриентов ДВПИ поселили в полуподвальном помещении, сыром и холодном, в старом каменном корпусе по левой стороне улицы 25-го октября, идущей от железнодорожного вокзала к центру города (сейчас она снова стала называться Алеутской). В первую же ночь я основательно продрог на влажных простынях и к утру почувствовал, что дело худо. И в тот же день я забрал в приёмной комиссии документы и отправился домой. Вот так снова бесславно закончилась и моя вторая попытка приобрести высшее образование.

Домой добирался на этот раз опять же с приключениями, и довольно неприятными. В Варфоломеевке как назло не оказалось сразу попутного транспорта до Кавалерова, и пришлось потерять несколько утомительных часов, прежде чем подвернулся ЗИСок, кузов которого почти полностью был загружен тяжёлыми мешками. В кабинке уже сидели два пассажира, а мне шофёр предложил место среди мешков в кузове. Выбирать не приходилось, так как других попуток не предвиделось. Кое-как устроился сзади кабинки среди мешков со своим чемоданом, тщетно пытаясь укрыться от зябкого встречного ветра и мерзкой мороси куском брезента, закрывавшего мешки в кузове. А уже где-то примерно через час пути грузовик неожиданно свалился правыми колёсами в кювет, и я вылетел вместе с чемоданом в мокрые кусты. Это было моё второе в жизни автопроисшествие с вполне благополучным в общих чертах исходом.

Шофёр выскочил из кабинки и ко мне с тревогой в голосе:

– Ну, как ты, парень, цел?

– Да вроде бы, – отвечаю из кустов. – Даже не поцарапался…

– Понимаешь, встречная лайба чуть бортом не зацепила. Еле увернулся от неё… А вот и он, сукин сын!

К нам задом сдавал порожний грузовик, и выглядывавший из кабинки водитель приветствовал нас залихватскими матюками. И наш водитель тоже тут же ответил ему не менее забористыми комплиментами. Обменявшись колкими эпитетами, они вдвоём размотали трос, и скоро наша машина уже снова была на твёрдой дороге, водители пожали друг другу руки, а грузовики разъехались каждый в свою сторону.

Но это была только часть программы, намеченной судьбой на этот промозглый ненастный день. Как только дорога вошла глубже в горы, погода стала ещё хуже. Усилился холодный ветер и пошёл настоящий дождь. Правда, он, этот мерзопакостный дождь, продолжался не очень долго, но промочил меня основательно, даже угол брезента, которым я пытался хоть как-то укрыться, не спас меня от небесного душа. Одним словом, когда мы подъехали к селу Уборка, которое стояло на берегу бурной в этих местах Улахэ (теперь на неё также распространяется название – Уссури) и находилось примерно на полпути до Кавалерова, у меня не только зуб на зуб не попадал, и я дрожал как промёрзший до костей бродячий пёс, но даже слова одного выговорить не мог. Машина остановилась возле придорожной столовой, и водитель, крепкий мужичок лет сорока, буквально вытащил меня продрогшего в конец из кузова – без его помощи я практически просто не смог бы выбраться самостоятельно, и довёл меня с заплетающимися ногами до этой харчевни. Потом усадил меня за свободный столик и сказал в окошко подавальщице:

– Нам самого горячего борща и по сто граммов водки…

Дородная женщина в кухонном окошке понимающе кивнула головой, и скоро передо мной уже стояла большая тарелка с горячущим борщом и полстакана водки. Мой неожиданный опекун поднял свой стакан с водкой и сказал приказным тоном:

– Пей до дна и сразу!

Я выпил и даже не почувствовал, что это была водка, будто полстакана воды обыкновенной проглотил.

– А теперь ешь борщ, – удовлетворённо сказал шофёр и так же залпом выпил и свою порцию водки.

Эта необычная лечебная процедура на удивление оказалась довольно эффективной: почти сразу я почувствовал, как по всему телу у меня разливается благодатное тепло.

Вторую половину дороги до Кавалерова я ехал уже в кабинке рядом с шофёром и был единственным пассажиром – двоё моих попутчиков, ехавших до меня в кабине, вышли в Уборке. Высадил он меня по моей просьбе недалеко от квартиры Рычковых и даже денег за проезд и «лечение» в придорожной харчевне не взял. Время было уже позднее, и я решил переночевать у своих лесозаводских знакомых – больше мне не к кому было податься в Кавалерове. Встретили меня там по-прежнему хорошо, поистине как родного. Я даже подивился такому радушному гостеприимству, помня, как ушел от них, ни слова не сказав. И только несколько лет спустя отец как-то оговорился, что на меня положила глаз их, Рычковых, свояченица, так коварно выкравшая из томика сочинений Радищева стопку писем от моей заочной знакомой из далёкого Ельца. А я в то время ни слухом, ни духом даже не ведал об этой стратегической задумке наших лесозаводских знакомых и, как прояснилось позже, моих любимых собственных родителей. Конечно, они все желали нам только добра, да только одного не учли: были у меня лично в ту юную пору совсем иные планы, в сумбуре которых я и сам-то не скоро сумел разобраться. Но, как бы там ни было, даже не догадываясь об истинных тайных течениях мыслей моих неожиданных радетелей, мне всё же было приятно доехать утром до родного дома в тёплой кабинке почтовой полуторки, любезно предоставленной хозяином приютившего меня дома в такую зябкую непогодь. А дома меня уже окончательно отпоила мама ароматным чаем с липовым цветом.

Так закончилась моя вторая одиссея в желанный мир храмов наук. Печально, конечно, но всё же и с хорошим плюсом: благодаря нечаянной заботе чужих мне по сути людей, встретившихся на пути в такую слякотную погоду, я так и не смог заболеть вопреки собственным прогнозам. Как говорят, нет худа без добра. И, считаю, никогда не надо укорять судьбу за собственные неудачи, чтобы не огорчить её невзначай неучтивостью. Она всегда знает, что делает. И по твоим делам и поступкам прокладывает твой личный жизненный курс по навигационным картам, только ей одной ведомым. Будь лишь терпелив в ожиданиях и стоек в поиске единственно верного маячка твоей судьбы. Будь чуток к направляющим знакам судьбы и никогда не опускай рук в достижении уже определившейся цели. Так я думаю сейчас, на пороге своего 80-летия. К сожалению, в далёкой своей юности я шёл по жизни, скорее, наугад, как, собственно, и многие люди в такие годы. И только методом проб и ошибок постигал все эти древние прописные истины. В конце концов, именно они и вывели меня на единственно верный путь, начертанный судьбой при рождении или ещё раньше. Поэтому верю: всё плохое в жизни каждого из нас – это только по вине нас самих, а всё хорошее – от мудрой волшебницы судьбы. Которая не бывает доброй только по нашей собственной вине…

4

Все первые послешкольные годы, в которые я ещё проживал в посёлке Хрустальный, у меня сохранились хорошие отношения с ребятами из интерната. Когда я там жил вместе с ними в свой последний учебный год, они ещё были восьмиклассниками. Теперь они стали на год старше и перешли в девятый класс: Аня Алексашина, Коля Буянов. Осталась на осень только Лида Черкавская, из посёлка Лудьё – что-то у неё там с математикой не склеилось. Она мне тогда очень нравилась, и мы подружились как-то сразу, на зависть всем другим нашим интернатцам. Но после моего провала в Куйбышеве наши отношения вдруг так же сразу и разладились. Скорее всего, по моей собственной вине, вернее, из-за моего глубоко уязвлённого самолюбия по причине непоступления в авиаинститут, о котором так много мечтал в десятом классе. Хотелось, конечно, помочь подготовиться ей по математике к осеннему экзамену за восьмой класс (тогда мы ещё ежегодно сдавали экзамены, начиная с четвёртого класса), хотя бы в память о нашей былой дружбе. Но какая-то глупая гордость моя не позволила сделать первый шаг навстречу. А потом я узнал, что ей взялся помогать её одноклассник Коля Буянов, или просто Буян, как мы его между собой называли. Между прочим, первой мне сообщила об этом Аня Алексашина с какой-то, как мне показалось, ехидцей даже: мол, вот твоя Лидия Николаевна теперь дружит с нашим Буяном. И стала настойчиво приглашать к себе домой на чай и в кино сходить. Сейчас все эти интриги Мадридского двора кажутся если и не смешными, то уж вполне наивными. Таким, наверное, и было наше послевоенное поколение юных провинциалов, бесконечно увлечённых книгочеев и киноманов, сохранивших практически до конца своих дней устойчивую зависимость и неистребимую тягу к этим двум удивительным, извините, неизлечимым наркотикам, если можно так назвать книги и кино.

Одним словом, Аня, видно, добилась того, чего тайно желала, или просто, что тешило её собственное женское самолюбие: я влюбился и в неё. Стал приходить к ней в гости, и мы гоняли чаи с её подругами и друзьями, ходили в кино, обменивались книгами. Как-то зимой, от избытка любви, видно, к ней, я вырубил на замороженном стволе ясеня в лесу её имя. Да, было такое дело. Но также быстро и эта любовь закончилась. Однажды на очередном домашнем чаепитии Аня познакомила меня со своим новым другом – симпатичным парнем с татарским именем, которого я так и не запомнил. И попросила с нами обоими сфотографироваться. Я пожал плечами и согласился. Кто-то из ребят щёлкнул нас лейкой (а может, это был наш советский «ФЭД»), и дело на этом кончилось: больше я в гости к Ане не ходил. И в кино тоже, да и совсем, кажется, больше не встречались мы с ней. Ну а фотография эта, которую она потом передала мне с кем-то из ребят, до сих хранится у меня в семейном фотоархиве.

Иногда я встречался и со своими одноклассниками в Кавалерове. В том числе и с сестрами Бородиными, и Стёпой Карчевским из параллельного класса. Но появились и новые друзья.

Выше я уже говорил, что мы жили в Хрустальном, как тут говорили, в «староверческом» распадке, поскольку они поселились здесь первыми. В самом устье распадка, на небольшой терраске у сопки справа, стоял добротный дом семьи Суховольских. А напротив, на другой стороне расширившегося здесь устья распадка, находилась не менее добротная и за прочным забором усадьба Каравановых. В первой семье было четверо детей, во второй – двое. Собственно, истинными староверами, видимо, были только Каравановы. Хозяин и хозяйка, хотя и были очень доброжелательны в отношениях с соседями, но любому гостю давали даже воду попить из той посуды, которой сами не пользовались. И хозяин, крепкий и ладно сложенный сорокалетний мужик с аккуратной рыжей бородкой, не курил, хотя от стопки водки никогда не отказывался. А глава семьи Суховольских дядя Миша был постарше, регулярно сбривал чуть отросшую чёрную с серебром щетину и постоянно махрой дымил нещадно.

Самой старшей из детей Суховольских была Татьяна. Она уже где-то работала и вскорости вышла замуж. На её свадьбе и я присутствовал как друг её брата Василия, с которым мы как-то незаметно для меня крепко сдружились. Он был на год-два моложе меня, закончил семилетку, мечтал поступить в местное ремесленное училище, но в первый год после школы туда не смог пробиться: уж очень большой был конкурс, и в первую очередь брали только кавалеровских ребят, потому что училище было расположено в Кавалерове, а общежития в нём пока ещё не было. На работу тоже не смог сразу устроиться, поэтому болтался с год безработным, как и я сам. Мы оба любили бродить с ружьями по тайге, гоняли на велосипедах в Кавалерово, поскольку автобусы так и не ходили.

А однажды по весне махнули на велосипедах аж в соседний Ольгинский район за 70 с гаком километров за диким луком. Там, в районе солёного озера Топауза (сейчас оз. Известняк, названного так из-за известняковых гор в округе), соединяющегося узким проходом в неширокой косе с Японским морем, мы нарвали по мешку сочного дикого лука. Заночевали у костра на верху пологой безлесной сопки, недалеко от бывшего села Крещатик, стоявшего раньше на берегу речушки Брусиловка, впадающей в озеро Топауза, и брошенное жителями сразу после войны. На следующий день вернулись домой на велосипедах. Правда, в районе Чапаево, совсем недалеко от Кавалерова, нас нагнала машина с знакомым шофёром. Он подбросил нас уже почти до дома. А мы за два дня в общей сложности отмахали почти 150 километров. На велосипедах…

(Кстати, Чапаево – это был колхоз имени Чапаева в долине реки Тадуши, а само село называлось, кажется, уже тогда Устиновка. А река впадала в одноимённую бухту Японского моря. Сейчас эта река и бухта носят общее имя – Зеркальная. Может, сейчас она, река, и в самом деле до чистоты зеркальная, как и во времена Арсеньева, проходившего здесь с казаками и удэгейцем Дерсу Узала, но во время моего пребывания там она несла уже довольно густую голубую муть с хвостохранилища в посёлке Лудьё, и рыба в ней никакая не водилась совсем. Лудьё теперь посёлок Фабричный, Кенцухе – Горнореченский.)

Ну а третьим «мушкетёром» в нашей компании стал Иван Устинов, друг Василия ещё по школе, но уже работавший на руднике помощником взрывника. Был он наиболее уравновешенный из нас троих, от него так и веяло какой-то особенно доброй силой, спокойствием и надёжностью. В конце концов, он уговорил и Василия тоже пойти в помощники взрывника. Иван, немногословный и рассудительный, сразу стал лидером среди нас и часто просто сдерживал нас от необдуманных поступков и, особенно, от увлечения спиртным. А этим зельем в то послевоенное время поголовно увлекались практически все – и взрослые, и подрастающее племя. И мы с Василием не были исключением. Но Иван для нас обоих в те дни всегда был сдерживающим примером. И, может быть, именно по его авторитетному влиянию никто из нас по жизни всё-таки так и не стал неизлечимым забулдыгой, как, например, немалое число наших сверстников.

Но жизнь моя дальнейшая сложилась так, что наши дороги совсем скоро разошлись. И если с Василием мы ещё раз совершенно случайно встретились через несколько лет и совсем уже в другом месте, то мои пути-дороги с Иваном больше никогда и нигде не пересеклись…

5

На работу мне всё же помог устроиться мой отец. На руднике он к тому времени уже зарекомендовал себя толковым слесарем на ремонте шахтного оборудования, хорошо разбирающимся в технике и электрике. Он был всё-таки очень талантливым самоучкой, практически всего лишь с первым классом церковно-приходской школы. И умело разбирался в любых конструкциях и агрегатах того времени в самом замысловатом металлическом исполнении, и которые способны были работать с помощью каких бы то ни было известных в ту пору источников энергии. К нему не гнушались ходить за советом даже высокообразованные технари, видно, не имеющие ещё достаточного опыта практической работы. В общем, отец очень скоро стал на руднике довольно авторитетным и полезным работником, каких всегда ценят на любых предприятиях от рядовых рабочих до руководителей высшего звена. Поэтому, помня, что ещё в школьные годы я, к его удивлению, из обыкновенных медных проводов минимального сечения и простеньких деталей в виде сопротивлений и конденсаторов собственными руками соорудил аж два детекторных радиоприёмника, работающих без какого-либо электротока, он решил устроить меня по электро-слесарной профессии. И главный энергетик рудника Осипов не отказал ему в просьбе и придумал для меня посильную, на его взгляд, специальность. Случилось это важное, не побоюсь этого слова, событие в моей юной тогда ещё жизни в начале августа 1954 года. Об этом у меня даже есть запись в дневнике:

«2 августа 1954 года. Понедельник:…устроился на рудник. Пока с месяц буду учеником электрика, а дальше буду работать самостоятельно. Осипов кое-что предлагает. Сегодня первый день отработал в бригаде монтажников. Разбирали электромотор в компрессорной: меняли подшипник, изоляцию колец, заливали мастикой высоковольтную проводку. Кое с чем познакомился. Профилактика…

8 августа 1954 года. Воскресенье: Уже неделю отстукал. Работаю в бригаде монтажников или под руководством Осипова. Два раза был на подстанции. Большей частью работаю в компрессорной с моторами, реостатами, сборками, проводкой. Мишка Редьков на работу ещё не устраивался, гуляет. Это мы с ним вместе сбежали из дальрыбвтузовского общежития на 14-м километре Владивостока, где человек на человеке сидел, и света нет по ночам, а днём – шум, гам, и готовиться совсем нельзя. Он тоже с 35-го года. Сегодня, может быть, схожу к нему…

24 августа 1954 года. Понедельник: Итак, друзья весёлые, простились мы со школою. Живу, работаю – учусь. С первого сентября буду уже самостоятельно. Здесь у нас организуется техучёба – три месяца. Буду ходить. Надо стать настоящим электриком…»

Вот о чём я уже думал тогда. Но всё же первым подтолкнул к этой мысли именно мой шеф и настоящий в моём тогдашнем понимании электрический бог и не иначе. Честное слово, я был в него тогда просто влюблён – в этого всегда спокойного, корректного и интеллигентного человека, знающего об электричестве практически абсолютно всё. Да, сначала, как я и записал в дневнике, он направил меня учеником в бригаду электрослесарей, занимающихся ремонтом практически всего рудничного электрооборудования. В бригаде меня приняли как своего и сразу включили в общую работу. Первый мой рабочий день начался в огромном корпусе загадочного для меня в ту пору компрессорного цеха, куда посторонним заходить было категорически запрещено. В высоченном и просторном светлом зале цеха стояли в ряд огромные под потолок литые корпуса мощных германских компрессоров, производивших сжатый воздух, который по трубным магистралям нагнетался в забои рудника. Там, в горных забоях, только на сжатом воздухе работали бурильные станки-перфораторы и погрузочные машины, загружающие отбитую взрывами проходческую породу в вагонетки. Электричество под землёй использовалось только в технологических штреках – для освещения, вентиляции и транспортировки породы, руды и крепёжного леса.

В этом вечно гудящем зале мы проработали недели две: разбирали огромный электродвигатель одного из компрессоров, чтобы заменить рассыпавшиеся подшипники, и один из генераторов постоянного тока, вышедший из строя. Здесь я впервые на практике понял разницу между постоянным и переменным токами. Оказалось, что все эти гигантские компрессоры и их двигатели работают только на постоянном токе, а переменный ток используется только для освещения и для двигателей генераторов, вырабатывающих этот самый постоянный ток. Впервые увидел, как чёрные угольные контактные щётки снимают с быстро вращающегося ротора почти бесшумно работающего генератора этот эксклюзивный для приборных агрегатов компрессоров постоянный ток. Потом ещё недели две проработал в самом электроцехе, где помогал ремонтировать электромоторы и шахтные пускатели к ним. Так я познавал на личном опыте азы своей первой рабочей профессии.

Кстати, по-прежнему не оставлял меня без своего внимания и сам главный энергетик рудника Осипов. Он время от времени выдёргивал меня из электроцеха, и мы шли с ним на рудничную подстанцию, где он меня подробно знакомил там со всем оборудованием, показывал, как с помощью контрольной лампочки отыскивать в сборках перегоревшие предохранители и как их менять. Оказывается, он между делом готовил меня на должность дежурного электрика подстанции, которая практически безнадзорно стояла на отшибе от рудоуправления, а от безопасности её зависела вся деятельность рудника. Я сразу же завёл и свою контрольную лампочку и всегда её носил на работе с собой. В конце месяца Осипов уже просто обязал меня не менее двух раз ходить на подстанцию и самому проделывать все контрольные операции по проверке нормальной загрузки всех работающих фидеров.

По окончании первых двух месяцев такой учебной работы я получил первый в своей жизни профессиональный документ. Осипов совсем буднично вручил мне удостоверение электрослесаря 6-го разряда, которое хранится у меня до сих пор. Хотя по действующей ещё в те годы 8-разрядной квалификационной рабочей сетке это был не очень высокий разряд, но буквально через пару лет всего эта самая сетка была в корне изменена, и мой записанный в удостоверении шестой разряд стал сразу высшим. И совсем скоро это моё удостоверение однажды мне вдруг неожиданно помогло в одной жизненной ситуации.

Но это было уже потом. А тут жизнь двигалась всё ещё своим порядком. Получив такой важный на самом старте моей взрослой жизни своеобразный рабочий диплом, каким мне тогда, не скрою, и в самом деле показалось это скромное удостоверение, я даже несколько возгордился, потому что ещё никто из моих друзей к тому времени не имел такого значимого документа. И Всевышний мне тут же с отеческой улыбкой погрозил пальчиком: не зазнавайся, мол, мальчик. А случилось вот что. Уже вообразив себя чуть ли не настоящим асом в освоении профессии электрика, я как-то однажды, насвистывая мотивчик какой-то легкомысленной песенки, уверенной походкой вхожу в тесное помещение подстанции, наполненное бодрящим, густо ионизированным воздухом от бесшумных микроразрядов работающих под постоянной нагрузкой силовых кабелей, протискиваюсь в узкую щель между кирпичной стенкой подстанции и тыльной стороной всего порядка сборок с абсолютно обнажёнными контактами всех находящихся под напряжением фидеров, вытаскиваю из кармана свою контрольную лампочку и начинаю проверять исправность мощных предохранителей: контакт – заземлённый корпус сборки, снова контакт – корпус и т. д. Процедура, вообще-то, необязательная, поскольку не было в данный момент ни одного сигнала об отказе работы какого-либо отдельно взятого фидера. А так просто, видимо, чтобы себе самому показать: вот, мол, каким я уже умелым специалистом теперь стал. И вдруг, где-то на середине всего порядка сборок, глядя на мощные контакты очередного фидера под рабочим напряжением в 380 вольт, я всего на секунду отвлёкся и вторым проводком своей контрольной лампочки, вместо корпуса сборки, прикоснулся ещё и к другому из трёх контактов силового кабеля. Двухсотдвадцативольтовая лампочка буквально взорвалась прямо перед моими глазами: короткое замыкание! Ослеплённый яркой вспышкой, я прямо-таки спиной по стене сполз на холодный бетонный пол и закашлялся от едкого дыма с привкусом горелых металлов и пластмассы, заполнившего всё помещение подстанции.

Конечно, я был здорово ошарашен таким неожиданным происшествием. Но тут же полыхнул в мозгу вопрос удивления: а вот почему автоматически не сработал настенный рубильник, к которому подключён главный силовой кабель, идущий от расположенных на улице трансформаторов, понижающих электрический ток от напряжения в 32 тысяч вольт, идущий по ЛЭП от электростанции к руднику, до необходимых рабочих 380-ти вольт? Ведь Осипов говорил, что при любом коротком замыкании автоматический рубильник должен сработать моментально. А свет горит, и силовые шины на верху сборок по-прежнему мерно гудят. И дыма едкого полно, и глаза невыносимо режет, и слёзы по щекам ручьём бегут, и кашель неудержимый замучил. Может, уже и пожар начался, а я тут сижу на полу и ничего не вижу.

Пересилил себя, поднялся в этой узкой щели по стенке, почти на ощупь добрался по той же стенке до автомата, нашёл сквозь жгучие слёзы большой рычаг рубильника и резко рванул его вниз. Разом погас свет, замолкли шины, исчез привычный слитный гул снаружи от работающего над входной штольней главного вентилятора рудника и мощных агрегатов в компрессорном цехе, нагнетающим сжатый воздух в горные забои. Рудник остановился…

Когда на подстанцию прибежал запыхавшийся главный энергетик, он увидел меня снова сидящем на бетонном полу с мокрым от слёз лицом и сразу всё понял. Осипов моментально заменил сгоревшие на фидере предохранители и вновь включил главный рубильник. И только потом занялся моей собственной особой. Причём, что было сверх моего ожидания, от него я не услышал ни слова упрёка, а только отвёл он меня под руку к медикам, которые тут же сделали мне примочки к глазам. Затем он отвёл меня к отцу, работавшему рядом с компрессорным цехом, и попросил отвезти меня, практически ничего не видящего, домой. До нашего распадка мы доехали в кабине ЗИСа-самосвала с рудой в кузове, которую тот вёз на обогатительную фабрику в Лудьё.

Отец оказался неплохим лекарем. Он сказал матери заварить крепкий чёрный чай и остудить его, а сам пошёл в магазин за водкой – он знал, что надо делать в подобных случаях. Когда он вернулся домой, мама уже промывала мне воспалённые глаза крепким холодным чаем, но их по-прежнему сильно резало, и текли неудержимо слёзы, а я почти ничего не видел сквозь жгучее оранжевое облако в глазах. Как помню, отец сразу налил мне полный стакан принесённой из магазина перцовки – как раз полбутылки, и заставил выпить до дна. Потом дал немного покушать и вылил из бутылки в стакан остальные 250 граммов перцовой настойки. И уже круто пьяного уложил в постель, а сам не принял в тот раз вообще ни грамма.

На всю жизнь мне запомнилось это лечение, оказавшееся и в самом деле довольно эффективным. Утром я встал даже без намёков на головную боль, исчезли сильная резь и оранжевая пелена в глазах. Но они ещё пару дней слезились, и мама их часто промывала крепким холодным чаем. А затем, совсем как-то незаметно, вообще исчезли все болевые ощущения, я снова стал видеть нормально и пошёл на работу. Но уже совсем на другую, хотя и не менее ответственную. Определили меня на должность подземного дежурного электрика: думаю, что он тогда посчитал, что уж больно эффектно закончил я учёбу и стажировку, и в дальнейшем уже просто не рисковал меня оставлять одного на подстанции. Это я сейчас так думаю, потому что тогда мне показалось совсем иное. Вот что я записал в своём дневнике:

«12 октября 1954 года. Вторник: Работаю на первом участке дежурным электриком. Осипов еле отпустил. Хорошо что Галкин, это начальник участка, был хорошо знаком с моим отцом и отстоял меня. Зарплата по восьмому разряду 1158 рублей и спецталоны на бесплатные обеды в рабочей столовой – за работу под землёй. Работаю со вчерашнего дня. Всю эту неделю с 16-ти часов до 24-х. Отстоял свою первую смену самостоятельно. Никаких происшествий не произошло. В одном месте ввернул лампочку, подтянул растяжку траллеи, опробовал вентиляторы. Остальное время отдыхал.»

И, что особенно примечательно, в дневнике нет ни слова о том поистине трагикомичном случае на подстанции, когда я разом вырубил весь рудник. Наверное, хотелось навсегда забыть это позорное фиаско в самом начале моего трудового пути. Ан нет, до сих пор помню, будто случилось это происшествие только вчера.

Новое место меня вполне устраивало: и зарплата стала повыше, и работа попроще. И на людях всё время. Главной моей обязанностью было обеспечение бесперебойной работы бригады откатчиков в главном рудничном штреке, доставляющей руду в поездах из вагонеток на электровозной тяге к опрокидам на поверхности, где она выгружалась в бункеры, а из них – в кузова самосвалов. А это значит, чтобы в главном штреке и на опрокидах всегда было хорошее освещение, чтобы не болтались оборванные растяжки, на которых держалась подвешенная троллейная линия, питающая электровозные двигатели. Ну а зимой дополнительно надо было поддерживать надёжно электропитание в специальных подземных тепляках, в которых отогревались вагонетки с намёрзшими по бортам остатками рудного крошева. Откатчики работали в три смены, с ними в три смены дежурил и я.

Из трёх штатных бригад откатчиков, работавших посменно, наша была особенно на хорошем счету. У неё и рабочие показатели были наиболее высокие постоянно, и микроклимат в коллективе сложился довольно благоприятный. Работали дружно, без скандалов, помогали друг другу. И ко мне относились очень благожелательно, по-родительски, одним словом. Мне без просьб помогали, если с чем-то я не мог справиться самостоятельно, а я – им, когда видел, например, что соскочила вдруг с рельсы гружённая рудой вагонетка, и её требовалось снова поставить на место. Руководил бригадой очень уважаемый на руднике человек – Герой Советского Союза, башкир по национальности. К сожалению, его имя-фамилию не запомнил, и в дневник свой тогда не записал: понадеялся на свою всегда крепкую память, а она в последнее время уже вроде бы стала подводить. На одном из бригадных перекуров в ночную смену я его спросил, за что его наградили Золотой Медалью Героя. Он ответил совсем коротко:

– За форсирование Дуная… Из первого десанта на противоположный берег выбралось всего нас трое. Но с двумя «дегтярями». Закрепились на плацдарме и помогли переправиться второй волне десанта. Всех нас троих и представили к званию Героя.

И больше ни слова…

В общем, я нисколько не сожалел о своём новом месте работы. Одно лишь несколько напрягало: один-два раза в месяц, когда выдача на руднике получки или аванса совпадала с нашей третьей сменой работы – с 16 до 24 часов, бригада откатчиков обязательно скидывалась на маленький, как бы сейчас сказали, корпоратив… без отрыва от работы. А самый свободный в смене человек кто? Разумеется, дежурный электрик. Ему и карты в руки… то бишь собранные для этого мероприятия деньги. Он, электрик, ещё засветло должен был переодеться в раскомандировке и сбегать в магазин, который находился в посёлке, примерно метрах в 150 от рудника, и там сделать все необходимые покупки из расчёта одна бутылка водки на двоих, а на остаток денег приобрести закуску. Так делал мой предшественник, такая же доля выпала и мне. К первому такому «корпоративу» я принёс из магазина водку, как и было запланировано. А вот на закуску денег хватило только на копчёную корюшку в масле в плоской овальной баночке – что-то вроде сегодняшних шпротов, были тогда такие популярные рыбные консервы.

В первый же такой перекус в середине вечерней смены меня и посвятили в шахтёры: налили полный тонкий стакан водки до краёв, ровно полбутылки, и дали кусочек копчёной корюшки на закуску, поскольку на всех была только одна маленькая баночка. Не дыша, я добросовестно проглотил эту водку и зажевал её кусочком рыбки в масле, и мне на удивление стало очень хорошо. Бригадир даже крякнул от удовольствия, оценив таким образом мой подвиг, и сказал:

– Молодец, это по-нашему! – Был он, башкир по национальности, но по характеру всё-таки русским человеком. И добавил безапелляционно: – А теперь иди в тепляк и поспи, в конце смены мы тебя разбудим…

Всего один раз в жизни я смог вот так вот единым махом одолеть 250 граммов водки и, сверх ожидания, вполне благополучно. Больше никогда я даже не пытался повторить этот свой рекорд…

6

Вот в таком плане и проходил мой первый в жизни трудовой год. Никаких особых происшествий не случилось, кроме некоторых и совсем незначительных случаев. Например, однажды, когда я копался с отвёрткой во внутренностях шахтного пускателя на замолчавшем вентиляторе и, видимо, что-то нечаянно закоротил, пускатель неожиданно прямо-таки взорвался, и его тяжёлая крышка так двинула мне по голове, что я так и сел перед ним на заднюю точку. Каска, конечно, слетела с головы и далеко откатилась по штреку, но зато голова осталась целой. Другой раз меня крепко шарахнуло током, когда я, следуя инструкции, проверял в тепляке тыльной стороной ладони есть ли в сборке напряжение в сети, идущей к спиралям нагревательных «козлов», вдруг погасших. Отделался небольшим испугом просто. А когда проработал однажды с какой-то проводкой непосредственно под мощной струёй главного рудничного вентилятора, то с неделю как минимум оставался безголосым. Нередко приходилось помогать и взрывникам: ползал с ними вместе в узких щелях рудных блоков с сумкой со взрывчаткой за спиной. Страшновато показалось только первый раз: ползёшь по отбитой руде с лампочкой на каске к груди забоя, а в вершке над спиной всего основательно потревоженное взрывом искристое рудное тело восстающего штрека, которого над тобой ещё несколько сотен метров тяжёлого монолита. Одна такая запись осталась в дневнике:

«19 ноября 1954 года. Пятница: Сегодня помогал взрывнику. Сам зарядил тридцать шпуров. Только не подпаливал. Ничего страшного нет. Шнур в два с половиной метра горит 8-10 минут. Успеешь и поджечь, и уйти подальше…»

Оставшееся после работы время, в основном, тоже было плотно занято. Дружил с ребятами, девчонками – соседскими, которые тоже работали на руднике. Ходили в кино, играли в волейбол, собирались в компании, просто прогуливались по вечерам и в хорошую погоду. По себе знаю, как сильно в этом возрасте ребят, практически повсеместно и во все времена, одолевает пылкая влюблённость в представительниц противоположного пола. Причём, главным образом, в своих сверстниц и в приближающихся к ним по возрасту младших девчонок. Хотя бывают и исключения, когда некоторые из ребят не менее пылко влюбляются и в более возрастных девушек и даже зрелых женщин, которых в нормальной мальчишеской среде ехидно именуют просто «мамочками» или вообще «старушками». Слава Богу, меня минула подобная неравная влюблённость, у которой, всегда интуитивно считал в юности и сейчас продолжаю считать так же, достигнув довольно взрослых уже лет, совершенно не может быть какого-нибудь благополучного будущего. Однако, признаюсь, не редко и в юности замечал обращённые в мою сторону откровенные приглашающие взгляды молодых женщин, старших меня на десять-пятнадцать лет. В какой-то момент от таких манящих взглядов вдруг кружилась голова и сладко замирало сердце, но тут же где-то в глубине души возникал более благоразумный «второй я» и укоризненно грозил пальчиком мне настоящему. И сразу же откуда-то из неведомых глубин души поднимался леденящий вал, о который бесследно разбивалось опутывающее сознание колдовство искушающих взглядов пусть и мимолётных зрелых соблазнительниц.

Как я и говорил уже выше, дружил я в разное время в те годы с несколькими девчонками. Да простят нас, мальчишек юного возраста, наши строгие мамы и отцы за такую вот порой просто безбашенную влюблённость в своих хорошеньких сверстниц – все мы в ту пору были такими. Я совершенно уверен, как и наши собственные родители, когда они тоже были такими же юными. Так вот, две из них – Лида Черкавская и Аня Алексашина, когда я завершал учёбу в школе, учились только ещё в восьмом классе. С ними я сдружился, когда мы все в Кавалерове жили в интернате. Мы просто были хорошими товарищами, хотя я лично к ним обеим иногда испытывал более пылкие чувства. А вот в последний мой год жизни в Хрустальном я, честно говоря, почти потерял голову от младшей сестры моего друга Васи Суховольского. Эту улыбчивую круглолицую девчушку с вечно весёлыми карими глазами и толстой русой косой до пояса звали Надей, а я, воспылав вдруг сердцем к этой юной моей обворожительной соседке, мысленно называл её только Надюшей или даже Надийкой – вот до чего дело дошло. В тот 54-й год она только перешла в восьмой класс, как и её подружка – соседка Леночка Караванова, в которую влюбился мой друг Вася. Сначала мы вчетвером подолгу гуляли вечерами, ходили вместе в кино. Но потом почти одновременно девчонки вдруг охладели к нам обоим, стали подчёркнуто избегать общения с нами. Не знаю, чем обидел Леночку Вася, а я вот вообще оригинально отличился. На свадьбе старшей сестры Василия – Татьяны я, основательно подогретый чистейшим и вкуснейшим самогоном, сваренным стариками-староверами (никогда больше за всю свою жизнь мне не пришлось ещё раз откушать такого чудного веселящего напитка), и взбодрённый до жизнерадостности им, откровенно поведал матери Нади о своей горячей любви к её меньшей дочери. Очень хорошо мы поговорили с ней тогда, и она с той поры с очень трогательным вниманием стала относиться ко мне. Но, видно, о нашей тёплой беседе за свадебным столом поведала и своей дочери. Потому что уже на следующий день после свадьбы, когда я пришёл пригласить Надю в кино, каким гневным пламенем обожгли меня её всегда прежде лучезарные глаза. Одним словом, мы с Василием разом получили отлуп у своих подружек, а они к тому же и вполне демонстративно завели новых кавалеров из своих одноклассников.

Такая холодная война продолжалась почти до конца зимы, но я по-прежнему по вечерам частенько приходил к Суховольским, где всегда со мной приветливы были старшие. Мы с Васькой пристрастились вдруг к игре в домино, составив компанию его отцу – дяде Мише и его соседу бородачу Семёну Караванову – отцу Леночки. До позднего вечера обычно мы рубились с переменным успехом в этой азартной игре со стариками, а наши девчонки в это время в другой комнате занимались какими-то своими девчоночьими делами и на нас с Васькой никакого внимания не обращали. Обидно было, конечно, и оставалось только платить им той же монетой: мы тоже стали с ними подчёркнуто холодны. Как-то приехала к Каравановым из Кавалерова погостить старшая сестра Леночки, чуть старше меня по возрасту. Однажды я из чистой галантности проводил её из кино до дома, и мы почти час с ней проболтали у калитки, приплясывая на морозце. А на следующий день узнаю от Васьки, что её родители всыпали своей старшей дочери по первое число за то, что я её проводил до дома. Смешно и грустно стало. А Васькина мама при каждой встрече угощает меня чем-нибудь вкусненьким, а когда к случаю нальёт нам с Васькой по стопочке, то начинает расхваливать меня и рассказывает, как я поведал о своей любви к Надюшке. А от этого ещё грустнее становится.

По-прежнему много читал – и классиков, вроде Толстого, Герцена, Лермонтова, Марка Твена, Болеслава Пруса, так и советских авторов – Шолохова, Николая Толстого, Тендрякова, Илью Эренбурга и многих других. Очень понравились мне романы латвийца Виллиса Лациса, особенно его «Сын рыбака». Впервые прочитал повесть Джеймса Олдриджа «Охотник» и нашёл в нём для себя ещё одного удивительного зарубежного писателя. Но всё так же нет определённости с выбором института. Как-то воспылал стать агрономом, тем более что меня всегда очень интересовала биология, но такой институт был только в Благовещенске. Университет с литературным факультетом – самый ближайший в Иркутске. А на журналистский факультет надо было ехать аж в Москву. Ох, как всё далеко. А как-то загорелся желанием поступить в Заочный институт иностранных языков. Пришёл даже к учителю английского языка Борису Трофимовичу и попросил немного подтянуть меня для поступления. С ним мы давно дружили. Он был холостяком, преподавал в хрустальнинской семилетке и жил на квартире у родителей моего приятеля по интернату и по имени Виктор, а во время войны служил в армии переводчиком. Он дал мне несколько полезных советов и подарил толстый словарь английского языка. Этот увесистый томик в скромном картонном переплёте, с убористым шрифтом на таких же сереньких тонких страничках из плохой газетной бумаги был издан в 42-м или 43-м году, не помню сейчас точно. Я так и не стал знатоком английского языка, но этот словарь был со мной почти всю мою жизнь, он прошёл через руки моих детей и почти всех моих внуков, пока не затеряли они его в университетских общежитиях или аудиториях.

Проводил в армию всех своих друзей по интернату 53-го года. Мишка Редьков в Амурской области, направляют в военное училище. Коденков тоже где-то там в авиационном училище, Тарзан (не могу даже вспомнить его имя или фамилию) в Хабаровске учится на топографа, Буян – в ДВПИ поступил. Стёпа Карчевский работает в управлении 501, но не знаю кем. Аня Алексашина уехала в Ворошилов (сейчас это Уссурийск) на курсы бухгалтеров. Разошлись дорожки у ребят наших во все стороны и по всему Союзу. А меня не взяли даже в армию – по зрению. Сказали, что буду годен к нестроевой службе только в военное время. Послал несколько своих стихов приморскому поэту той поры Георгию Халилецкому. Других я тогда ещё в Приморье не знал, а тоненькую книжечку стихов этого морского офицера-тихоокеанца я купил ещё в ноябре 1948 года во Владивостоке, когда только что сошёл на берег Большой земли с борта парохода «Чукотка». Вскоре пришло от него ответное письмо, в котором он в пух и прах разнёс все мои юношеские вирши и напрочь отбил охоту браться ещё раз за перо. Настроение вообще опустилось ниже нуля, до сплошной беспросветности. Даже немного приболел. В дневнике впервые появились такие записи:

«Хриплю. Чувствую, что нелады с сердцем, с головой. Малокровие. Надо достать рыбий жир…»

«Есть мечта уехать весной куда-нибудь к северу, к Тихому океану, поселиться где-нибудь одному года на два на лоне природы, подлечиться, подумать и с новыми силами начать жить по-новому…»

«Непостоянный у меня характер. Я мгновенно влюбляюсь и так же быстро разочаровываюсь, мгновенно берусь за дело. С таким характером я вряд ли сделаю что-нибудь сногсшибательное. А, скорее, вообще ничего не сделаю. Иной раз бывает мыслишка сбежать куда-нибудь, исчезнуть вообще. Но жаль родителей. Если б не они, меня бы здесь давно уже не было…»

«Поработаю до отпуска здесь, а потом поеду к себе на родину, на Камчатку. Устроюсь там в газету кем угодно на первое время. Потом, думаю, можно будет стать сотрудником её. Думаю, что в родном краю будет больше вдохновения. А то ещё есть думка: устроиться простым рыбаком или матросом на кавасаки, сейнер, тральщик, подзакалиться. Тоже неплохо. В общем, летом буду на Камчатке. Там много знакомых, да и край с детства знакомый, родной…»

Все эти грустные записи относятся по времени к зиме с 54-го года на 55-й. Но ближе к весне настроение стало меняться к лучшему. В немалой степени помогали кинофильмы, которые регулярно демонстрировались в нашем поселковом клубе. Далековато было ходить туда, но я старался не пропускать любой новой картины и в дневнике делился своим мнением об увиденном. Вот, например, как-то посмотрел, кажется, узбекский фильм «Бай и батрак», таки написал в дневнике коротко: «Ересь не русская». А вот когда посмотрел двухсерийный индийский фильм «Бродяга», то запись была совершенно иная уже: «Картина замечательная. У нас такие ещё не научились делать. Когда смотрел вторую серию, так чуть слеза не пробила. Радж и Рита. Он – сын судьи, но волею судьбы стал вором, бродягой, убийцей. Она – дочь тоже судьи, адвокат, честная девушка. Картина весьма поучительная, а артисты играют просто гениально. Отец с мамой и то пошли – впервые с 1948 года…» Кстати, копия этого легендарного фильма с Раджом Капуром в главной роли и сейчас у меня хранится на одном из жёстких дисков – удалось найти его в сети ИНТЕРНЕТ и скачать на память.

К весне подобрели к нам с Васькой и наши недавние подружки – Надя и Леночка. Когда я приходил поиграть в домино к Суховольским, они вдвоём о чём-то шушукались и постреливали в нашу сторону своими лукавыми глазками. И Надя была такая же весёлая, как и раньше, и даже песенки стала напевать, как и прежде. А если долго я не приходил к ним, она стала присылать ко мне Ваську или меньшего брата Петьку за какой-нибудь книжкой – по школьной программе или просто почитать от скуки. Если что и было у меня, я передавал ей с её же братьями, а сам уже и не ходил на свидание. А ведь ещё полгода тому назад, если б она только заикнулась о чём-то подобном, я бы кинулся сломя голову лично исполнить её просьбу. Как-то вдруг перегорело всё, не увлекали больше их всё ещё детские забавы. Даже от самого Васьки я стал незаметно отстраняться, потому что практически каждая встреча с ним и его компанией заканчивалась выпивкой, а поговорить-то было не с кем и не о чем.

Больше всего в то время меня тянуло к Трофимовичу. Он не только подарил мне словарь английского языка, но и заставил больше читать английские тексты и, кроме запоминания грамматических правил, просто заставил меня заучивать наизусть целые выражения из этих текстов. И компания у него была поинтересней – более взрослых людей, интеллигентных, начитанных, и поговорить с ними или просто их послушать очень хотелось. И однажды у него на квартире произошла одна мимолётная встреча, может быть, в самом корне повернувшая мою жизнь в нужном направлении, о чём я сам тогда ещё даже и не догадывался. В общем, я как-то пришёл в субботу к Трофимычу, чтобы поговорить об очередных занятиях, а попал на настоящий бал: мой интернатский товарищ Виктор, на квартире родителей которого и жил Трофимыч, справлял свой день рождения. Конечно, меня сразу усадили за стол, раз оказался груздем, как говорится, и пошло веселье. Рядом со мной оказалась подруга Виктора, лет на пять старше его, кстати. Звали её Рита, она только что закончила пединститут в городе Ворошилов и теперь работала преподавателем русского языка и литературы в хрустальнинской семилетке. Она хорошо танцевала, и между перерывами между танцами мы с ней практически проболтали весь вечер. Много и очень красочно она рассказывала мне о студенческой жизни и о институтских педагогах, многие из которых во время войны были вывезены из блокадного Ленинграда и остались работать в нашем приморском институте.

Мы не всегда замечаем знаки, которые нам время от времени подаёт судьба – я уже не раз говорил об этом. Но в том, что эта короткая встреча с совершенно незнакомой мне до той случайной вечеринки Ритой, была именно тем указующим знаком моей судьбы, я сегодня абсолютно уверен. Хотя тогда я по сути вроде бы и не придал ему значения, да и с Ритой больше никогда не встречался. Но, видно, где-то в моём мозгу на подкорковом уровне что-то щёлкнуло, и компасная стрелка судьбы незаметно сдвинулась в конкретном и только мне одному в данный момент необходимом направлении. Я твёрдо решил летом 55-го поступать в педагогический институт. Это моё желание еще больше усилила попавшая мне через несколько дней повесть Юрия Трифонова «Студенты», которую я просто залпом проглотил от корки до корки.

Хотя… Жизнь продолжалась, и каждый новый день подкидывал какой-нибудь неожиданный поворот. Возникли вдруг трения на работе. У нас на 5-м участке сменился начальник, человек непредсказуемый и очень конфликтный. У меня в дневнике даже сохранилась небольшая запись по этому поводу:

«2 марта 1955 года, среда: Сегодня опять поругался с Коркиным. Собака, а не человек. Да и вообще много ещё несправедливости на белом свете. Понимающих начальников снимают, а на их место бюрократов сажают…»

Да, видно, не меня одного допёк этот новый начальник Коркин. Вот какая запись появилась ещё вскоре:

«18 апреля 1955 года, понедельник: Сегодня прихожу в раскомандировку из столовой, а учётчица говорит: „Звонил мастер. Велел в забой бежать немедленно“. Я туда, а он навстречу. В чём дело? „На четвертную, сбегай в магазин за водкой“. Пошёл. Водки не было. Занял у ребят ещё четвертную и взял бутылку коньяку. А на закуску – традиционную корюшку в масле. Зашли в тепляк на „18-м Севере“ и культурненько распили её, поговорили по душам: я, мастер Илья Петрович Иванищев и Пашка Туленков – дежурный слесарь. Дела?…»

А Осипов снова неожиданно предложил перейти работать на подстанцию, мол, там будет спокойнее. Надеется он, что я всё-таки пойду на электро-механический факультет в ДВПИ. Но мы уже с отцом накануне переговорили на эту тему. Я сказал ему, что меня не тянет к технике. Да и зрение не для подземной работы: недавно прошёл в военкомате перекомиссию, меня признали негодным к несению службы в Советской Армии и выдали «белый билет». И сказал, что поэтому пойду в пединститут на литфак. Хотя в тот момент я ещё не был окончательно уверен в этом своём решении. Но готовиться уже начал, собрав необходимые учебники.

Тем не менее и другие мысли всё ещё будоражили голову. Снова появилась запись в дневнике на прежние мотивы: «Как пойду в отпуск, сразу же еду на Камчатку. И даже, может быть, останусь там на жительство. Тянут к себе природа северная, море, вулканы…» Даже письмо написал своему крёстному. Первое за шесть последних лет. И фото всей семьи приложил. А четвёртого июня получил от него ответное письмо. Горькое письмо. Написал, что было сильное цунами и на побережье смыло несколько посёлков. Было много жертв, среди них есть и знакомые. А горе людское всегда отрезвляет. И я отложил свою мечту на неопределённое время.

Но тут же неожиданно для самого себя занялся другим увлекательным делом: решил всерьёз стать садоводом. Дело это, в общем-то, было тоже бесперспективное, поскольку в нашем климате сихотэ-алинского высокогорья не вызревали даже самые обыкновенные помидоры. Зимы бесснежные – лыжи здесь без надобности, потому что выпавший только что редкий снег тут же почти полностью сметался неведомо куда ветрами, а жуткие морозы на большую глубину промораживали практически всегда голую землю. Но в нашем посёлке завёлся всё-таки заядлый фанат садоводчества, по фамилии Курбатский. На руднике он работал взрывником, а всё свободное от работы время полностью отдавал претворению в жизнь мечты по превращению горняцкого посёлка, как бы сказал Маяковский, в город-сад. Место для своей садовой усадьбы он выбрал на терраске, несколько защищенной рельефом местности от господствующих зимних ветров, раскорчевал участок, убрал лесные деревья и кустарник и достаточно хорошо окультурил почву. Саженцы плодовых деревьев и ягодников завозил из Сучанского питомника, который был расположен в наиболее благоприятной для этих дел речной долине на юго-востоке Приморья и недалеко от Находки. За несколько лет непомерных усилий он всё-таки добился некоторых, пусть и скромных довольно, результатов. И у него сразу появилось много таких же энтузиастов садоводства, как и он сам. Одним из них, правда, совсем на короткое время, стал и я личной персоной.

Кстати, сам Курбатский, по природе своей человек очень замкнутый и необщительный, но когда разговор с людьми заходил о секретах садоводчества, он удивительным образом преображался и щедро делился собственным опытом и знаниями с любым заинтересованным в этом плане человеком. К тому же он всем желающим за небольшую плату, лишь покрывающую необходимые расходы, привозил саженцы из далёкого от наших мест Сучана (ныне – Партизанск). Еще в апреле и я ему сделал такой же заказ. А в дневнике записал:

«12 апреля 1955 года, пятница: Думаю заняться серьёзно садоводством. Подписался на приобретение саженцев: пять ранеток, пять полукультурок, пять крупноплодных, десять вишен войлочных, десять смородины, десять крыжовника. Всего 45 кустов. Сначала посмотрю, как расти будут эти, а потом привезу какой-нибудь южный сорт и скрещу с сучанской крупноплодной. Южный – стелющаяся форма… Надо основательно осесть на землю и заняться этим делом. Хватит дурака валять, надо трудиться и в поте лица добывать хлеб насущный. Я уже свыкся с мыслью, что не удастся поступить в институт. А раз так, то значит надо по-другому приспосабливаться к жизни. Читаю „Плодоводство и ягодоводство“ Колесникова В. А. Числу к двадцатому должны привезти саженцы. С завтрашнего дня займусь разбивкой сада, забором и вообще подготовкой…»

Вот такой случился поворот. Отец с мамой одобрили моё начинание, и я принялся за дело. Огородил участок около дома, вскопал его собственноручно и без родительской помощи, удалил все оставшиеся в земле после прежней корчёвки корни. На Первомай всё в округе накрыло мокрым снегом, и Курбатский как раз в это время привёз саженцы из Сучана. Я не стал дожидаться, когда снег растает, и за праздничные дни высадил все привезённые саженцы – земля под мокрым снегом была талая. Однако совсем скоро и это моё увлечение бесследно растаяло, как и тот майский снег.

Дело в том, что, наверное, именно в эту свою двадцатую весну я впервые и всерьёз почувствовал: беззаботная юность, со всеми её сумбурными мыслями и безотчётными поступками и увлечениями, закончилась безвозвратно. И на моём жизненном пути реальная действительность уже расставила опасные вешки, не заметив и переступив которые преждевременно, я рискую навсегда похоронить свою главную и с детства заветную мечту, которая родилась с первой прочитанной мною книжкой и которую я глубоко и всегда хранил в тайне от всех окружающих, в том числе и от родителей. А началось всё с одного довольно грустного события: уезжал к себе на родину в Пензу мой единственный в ту пору старший друг и наставник Борис Трофимович, и я пошёл его провожать. А на этой мимолётной вечеринке я от кого-то из ребят вдруг узнал, что Аня Алексашина вышла замуж.

Нет, я нисколько не расстроился от этого сообщения. И даже мысленно и вполне искренне пожелал ей счастья. Я уже знал, что она вернулась с курсов бухгалтеров в Ворошилове, и хотел как-то забежать к ней домой, чтобы попроведовать и поинтересоваться о городском житье-бытье. Давно уже минуло то время, когда я настолько вдохновенно и трепетно был влюблён в Аню, что не только боялся поцеловать её, но даже к руке прикоснуться не осмеливался. А теперь мы были просто хорошими друзьями, практически последними могиканами из нашей интернатской гвардии 1953 года. Так сильно меня не затронуло, например, даже замужество моей одноклассницы Тамары Дуловой и её подруги Дины, работавшей в аккумуляторной на руднике, с которой я всего несколько раз сходил в кино. Но тут дело было совсем в другом: я невольно подумал, что и по возрасту, и по некоторым сопутствующим признакам, особенно по откровенным намёкам родителей и другого старшего окружения, которые я обычно принимал лишь как повторяющуюся шутку, меня вдруг осенило, что я и сам уже нахожусь у той же самой черты. И тут меня будто обухом по голове приласкали, и я в явь увидел перед собой ту самую опасную для себя вешку, которую просто не замечал ещё никогда раньше. Перед моим мысленным взором, как на киноплёнке, пробежали события последних месяцев и даже лет, начал скоренько их анализировать, и мне кое-что прояснилось.

Да, у моих родителей были хорошие, практически родственные почти отношения с семьёй Валентина Рычкова, начальника районного узла связи. Они были очень благодарны ему за то, что именно он помог нам переехать из Лесозаводска в эти денежные места и всегда, чем только мог, поддерживал в обустройстве. По крайней мере, те дрова, которые мы с мамой готовили здесь летом на продажу, покупались в основном именно узлом связи для отопления помещений почтовых отделений. И я какое-то время жил на его квартире, начав девятый класс в кавалеровской школе. Да и потом он не раз просто выручал нас в трудную минуту. Даже я и в последнее время довольно часто, бывая по выходным в Кавалерове и задерживаясь допоздна, приходил к ним запросто как домой, чтобы переночевать. И они всегда принимали меня как своего родственника, всегда хорошо угощали, и хозяйка в таких случаях непременно выставляла к ужину нам с Валентином бутылочку «Московской». Они с женой были ещё довольно молодыми, где-то в пределах тридцати лет, или чуть больше, поэтому и поговорить нам было о чём. Но никогда не задумывался над вопросом, например, что может быть общего между четой Рычковых, образованных и, в общем-то, интеллигентных людей, и моими родителями, простыми рабочими, вышедшими из крестьянской среды и не имеющими даже начального школьного образования. Может быть, те и другие, находясь практически в разных социальных плоскостях, просто испытывали друг к другу вполне обычные человеческие симпатии истинно доброжелательных людей, сблизившихся в течение довольно немалого времени тесного общения, допустим, в работе плечом к плечу – я не знаю. Но у меня в мозгу, будто из каких-то его туманных глубин, медленно и робко выплыло сначала расплывчатое предположение, которое совсем скоро материализовалось в вполне конкретное подозрение: свояченица Рычковых! Да, та самая девица с какой-то странной сыпью на лице, с которой я впервые познакомился три года назад в их квартире и даже подозревал в краже писем моей заочной подружки из далёкого Ельца. Сейчас она уже совсем другая, похорошела и лицом, и фигуркой, и уже давно и Рычковы, и мои родители вроде бы в шутку величают нас женихом и невестой. А однажды и отец, будучи в некотором подпитии и испытующе глянув на меня, неожиданно заявил:

– А ведь мы с Рычковыми сговариваем вас с их свояченицей!

Но мама тут же сердито отреагировала:

– Мели Емеля – твоя неделя! Ему учиться ещё надо, какие там сговоры…

Отец скептически хмыкнул и не стал продолжать тему. А я, как и мама, тоже подумал: а мне это надо? Тем более, что я по-прежнему часто ходил по вечерам играть в домино со стариками. И лишь потому, что там была Надя. Мы всё также почти не общались, но она, как и раньше, тянет меня к себе каким-то волшебным своим магнитом. Чувствуешь её рядом, слышишь её смех и мягкий шепоток с подругой, видишь хоть краем глаз её тяжелую косу, перекинутую через плечо на грудь, и лукавые искорки в её очах, и на душе становится легче, исчезает чувство одиночества. Так какая ещё там свояченица?

Все эти мои размышления, в конце концов, материализовались в конкретную цель: я окончательно решил, что буду поступать только в Ворошиловский пединститут. И девятого июля, в субботу, отправил туда документы. И никому из друзей не сказал об этом ни слова. Даже Васылю, хотя он часто почему-то спрашивал меня об этом. Но я молчал как партизан. И почти совсем перестал ходить играть в домино. На работе мне предоставили отпуск, и я плотно сел за учебники. А 26 июля, во вторник, пришёл ответ из пединститута: приёмные экзамены начинаются с 10 августа.

«4 августа 1955 года, четверг: Вчера последний раз играли в домино со стариками: дядя Миша, Семён Караванов и мы с Васылём. Отыгрались за всё: счёт 7:5 в нашу пользу. Завтра еду в 4 часа 30 минут в пединститут»

И вот последние мои записи в дневнике на эту тему:

«23 августа 1955 года, вторник: Экзамены сдал на стипендию. Принят. Занятия с 1 сентября. Сейчас пойду рассчитываться…»

«25 августа 1955 года, четверг: Вчера вечером выпили с отцом и Васькой. Последний раз. Потом играли в домино с девчатами. Все уже знали о моём поступлении. Похвастался сам: сочинение написал на „четыре“, литературу тоже сдал на „четыре“, географию на „пять“, английский на „четыре“, историю на „пять“. Таким образом набрал 22 балла из 25 возможных. Стипендия и общежитие есть…»

В общем, простился со всеми своими друзьями и девчонками-подружками, как в песне Тухманова «Из вагантов»: мол, вспоминайте иногда вашего студента. Хотя тогда ещё я об этой песне и слыхом не слыхал…

7

Нас, парней с первого курса литфака, было совсем ничего. Двое, Лёвка Севастьянов и Адольф Смирнов, но мы его между собой называли Алик (в те, ещё недолгие послевоенные годы, у моего поколения ещё была крепкая антипатия к этому «фюреровскому» имени), жили в городе, остальных троих, иногородних, как и меня, поселили не куда-нибудь, а в женское общежитие первокурсников напротив городского универмага. А сам институт, основной корпус, находился в старом здании, ещё дореволюционной постройки, строгом и красивом. А в его дворе всё время стояла чёрная чешская «Шкода» воздушного охлаждения и, видимо, ещё довоенного производства. Она принадлежала директору института, но за полтора года, которые я провёл там, я ни разу не видел эту машину в движении.

Сразу оговорюсь, в этом институте я провёл всего полтора учебных года. Честно скажу, что ни грамма нет сожалений, что я так рано покинул этот институт. Наоборот, убеждён, что очень вовремя это сделал. Как и в том, что время, проведённое в его стенах, оказалось для меня чрезвычайно полезным. И этому, конечно, в большой степени способствовали и очень насыщенный учебный процесс, и, особенно, эрудиция, квалификация и опыт преподавательского состава, основное ядро которого, как я уже не единожды оговаривался выше, состояло из преподавательских кадров старой ленинградской школы, прибывших на Восток из блокадного города во время войны. Взять хотя бы Сердобинцева, который читал нам лекции по старославянскому языку и современному русскому, а также и по введению в языкознание, просто удивительной науке. Его лекции я слушал чуть ли не с открытым ртом. Великолепное знание предмета и завораживающее волшебство изложения материала безраздельно увлекали слушателей в бездонные смысловые и исторические глубины безбрежного океана Великого русского языка. До сих пор и без какого-либо усилия над памятью я вижу этого удивительного человека за институтской кафедрой с поднятым вверх указательным пальцем и произносящим свою коронную фразу, подчёркнуто нажимая на звуки «о»: «Так вот оно что! Так вот оно откуда пошло!»

Или вот другой такой же волшебник лекционного искусства – психолог Василий Иванович: экзамен ему можно было сдавать, даже предварительно ни разу не заглядывая в учебник. Его удивительные лекции прочно впитывались памятью почти дословно, и чтобы воспроизвести их чуть ли не дословно, надо было только прочитать поставленный в билете вопрос. Сам однажды в этом лично убедился и получил в зачётку «отлично» за его подписью. За эти три семестра я прослушал и другие увлекательные курсы: диалектологии, латинского языка, античной, древнерусской и зарубежной литературы Средних веков. Настоящим откровением для меня оказались изумительные просто лекции по введению в литературоведение, где я впервые услышал об архитектуре построения литературных произведений и о необходимом родственном согласии их формы и содержания. И многое отложилось в памяти на всю мою жизнь, сделав её более осмысленной и целеустремлённой. Не знаю, что и как преподают сейчас в наших педагогических институтах, но я до сих пор благодарю свою судьбу, подарившую мне эти три полновесных семестра.

Благодарен я судьбе и за то, что окружила меня на этот период хорошими друзьями. Все трое, которые жили в одной комнате со мной, были из Спасска-Дальнего: Толя Суслов, Толя Гордиевский и Никита Маленков. Оба Анатолия были в одной группе со мной на литфаке, а Никита, или Микиша, как мы называли его по-домашнему, был первокурсником на физико-математическом факультете. Точно знаю, что учителем из этой троицы потом стал только Никита: в 61-м или даже 62-м я был на свадьбе у него и девочки из нашей группы по имени Лина – они оба уже работали в одной из школ Спасска-Дальнего. Сомневаюсь, что учителем мог стать по окончании института Толя Суслов: одарённый музыкант, виртуозно играющий на саксофоне и, особенно, на аккордеоне и, чуть похуже, на баяне, вполне хорошо на фортепиано, гитаре и других музыкальных инструментах, ярый поклонник джаза, он наверняка стал этим заниматься и по жизни. А с Толиком Гордиевским я как-то в 64-м или 65-м году неожиданно встретился на грузопассажирском теплоходе «Григорий Орджоникидзе», курсировавшем тогда вдоль побережья Приморья – он работал там администратором ресторана. Комната у нас была очень весёлая и как магнитом притягивала других ребят с нашего курса, которые жили в городе. А ещё потому, наверное, что в этом общежитии во всех комнатах, кроме нашей, жили исключительно девчонки да ещё с первого курса литфака. Особенно часто застревали у нас в комнате интеллигентный, профессорского вида Алик Смирнов – он потом учительствовал в Тернее, и Лёва Севастьянов – любвеобильный жизнелюб авантюристического склада. Где-то на третьем курсе вроде бы он, несомненно, обладавший природным даром Великого Комбинатора из знаменитых «12 стульев» и «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова, вдруг крепко прокололся в своём лукавом творчестве, и этот поистине талантливый молодой человек был немедленно выставлен из института по требованию разъярённого партийно-комсомольского актива и прочих алчных архиморалистов. Но это всё было уже без меня.

Жили мы дружно, всё из продуктов, что привозили из дома, было общее, никто ничего не прятал под подушку. Сами готовили завтраки и ужины, а обедали обычно в недорогой столовой на соседней улице или в институтском буфете. Душой компании и заводилой во всех развлекательных делах был, конечно же, Толя Суслов. Он, сын офицера авиационного полка, перевёз из дома в общежитие собственные музыкальные инструменты. Сначала в нашей комнате появилась его гитара, которую Толик взял с собой, когда нас послали на уборку картофеля в подшефный совхоз. Потом, сразу после возвращения из совхоза, привёз свой аккордеон «три четверти» и, каждый день без исключений тренируя свои музыкальные пальцы, развлекал нас настоящим каскадом забористых аккордов. Особенно виртуозно он исполнял знаменитую «Карусель». Следом пришли саксофон и кларнет, и в музыкальной программе нашей комнаты зазвучали соло на темы джазовых мелодий. А фортепиано было институтское – оно стояло в актовом зале на том же этаже, где и наше общежитие располагалось, и на нём Толик тоже нередко разминал пальцы. Идеей фикс этого несомненно очень одарённого парня было создание собственного инструментального ансамбля. В первую очередь он обратил внимание на нас, живущих с ним рядом. Но из нас троих только Гордиевский умел немного бренчать на гитаре. Никита сразу отказался наотрез, сказав, что ему достаточно слышать, как играют другие. Толик хотел меня научить играть на аккордеоне, но я сказал, что ещё в школьные годы пытался самостоятельно освоить баян, но из этой затеи так ничего и не получилось. Тогда он обратил внимание на остальных однокурсников, но нашёл только одного парня с физмата, боксёра-спортсмена, самостоятельно освоившего кларнет, потому что тоже очень любил джаз. Так что при мне свою задумку Толику так и не удалось осуществить.

У меня тоже появилось оригинальное увлечение: я стал регулярно записывать в дневник услышанные где-либо и понравившиеся мне диалоги или рассказы. Получались этакие миниатюрные зарисовки с натуры, которые можно было бы когда-нибудь использовать в собственном литературном творчестве. Кстати, потом, в недалёком будущем, эта моя затея здорово выручила меня в одном довольно принципиальном споре, о чём я расскажу несколько позже. Но тогда, делая такие записи, я даже не осознавал ещё, что во мне начинает уже рождаться… журналист. И не иначе. Правда, это сейчас я пришёл к такому выводу на пороге собственного восьмидесятилетия. Вот парочка таких записей:

«6 января 1957 года, воскресенье: Жили-были старик да старуха. Жили они, не тужили, на чёрный день деньжат имели на книжке прилично. Но вот старик умер. Похоронили его с почётом. Старуха горевала-горевала да и смирилась: что поделаешь, ведь все умрём, все в землю ляжем. Живёт старуха одна, ждёт своего часа, когда она встретится со своим стариком, на том свете уже.

Однажды ночью, часов за двенадцать, слышит старуха стук в дверь. Что такое? Пошла открывать. Мимо обомлевшей старухи проскочили с дробным стуком копыт три чёрные рогатые тени с белыми крестами на спинах. Заглянула старуха в комнату, а там ералаш: три адских образины устроили дикую пляску. Побесились они минут десять, потом притихли. Один из них представился старухе: мол, они посланцы загробного мира, старик потребовал денег. Они пообещали прийти следующей ночью и назвали сумму, которую требовал „старик“ – 40 тысяч.

На следующий день старуха пошла в сберкассу требовать нужную сумму. Там как раз не было денег, давали только пять тысяч. Старуха пошла до начальника требовать и рассказала, зачем ей нужны деньги: мол, пришли ангелы с того света – старик просит денег. Начальнику показались подозрительными эти посланцы, и он сообщил об этом подробно в МГБ. Те приказали найти нужную сумму и отдать старухе. Довольная, она вернулась домой, не подозревая, что кроме неё „ангелов“ с нетерпением, может, большим, чем она, дожидаются работники МГБ, устроившие засаду рядом со старушкиным домом.

В назначенный срок всё повторилось, как и в первый раз, лишь с тем изменением, что „посланцы с того света“ ушли под конвоем милиционеров, а ошеломлённая не меньше, чем в первый раз, старушка слушала разъяснения начальника угрозыска этого загадочного дела, связанного с загробными представителями». Быль…

Это действительно быль, случившаяся как-то в этом городе и рассказанная кем-то из городских ребят, отец которого работал в милиции. А вот другой пассаж с натуры, свидетелем которого был я лично сам:

«16 января 1957 года, среда: Я стоял у окна оплаты переводов. Передо мной стояла пожилая женщина – она получала деньги.

– Девушка, – заговорила она слабым просительным голосом, – посмотрите там, адрес есть обратный?

– Есть, мамаша, – ответила кассир.

– Спишите его на бумажку мне, пожалуйста. – И ни к кому конкретно не обращаясь, продолжала: – Вот ведь дети какие пошли сейчас – выслала денег немного и адреса своего не сообщила даже. Наверное, чтоб не просила больше. А ведь муж полковник, – дребезжала она обидчиво. – Хоть бы пару слов черканула – ведь мать я ей всё-таки…»

Или такая фраза: «Я на медведя не хожу – слишком страшный зверь. То ли дело заяц. В него промажешь, так он убежит, а не полезет на тебя драться…» Это любил повторять в шутку отец. Хотя, в самом деле, на медведя он ходил не один раз, ещё на Камчатке, и не безуспешно.

И много других подобных этюдов, которыми можно было бы заполнить здесь не одну страницу. Кроме того, написал небольшую новеллу, навеянную этими наблюдениями. Года через три-четыре я опубликовал её в «Тихоокеанском комсомольце», наряду с двумя другими, написанными позже. А ещё увлёкся записями цитат и мудрых мыслей из прочитанных книг, газет или просто услышанные где-нибудь. Вроде таких: «Если ты один день провёл в бездействии, значит, ты умер на день раньше». Гулиа. И эта привычка сохранилась у меня надолго.

А ещё мне запомнилась наша первая поездка на картошку, сразу через неделю после начала занятий. Весь наш первый курс увезли в совхоз, расположенный в Октябрьском районе, где-то недалеко от села Покровки, районного центра. Ребят в пединституте было мало, и нас всех направили в ящичный цех ремонтировать тару для картофеля и овощей. А девчат в большинстве своём возили каждый день на поля собирать клубни, помидоры, огурцы, морковь. Из наших же девчат была сформирована и кухонная команда. Надо отдать должное, готовили они хорошо, кормили сытно. А на поле вместе с нашими девчатами работали первокурсники из высшего мореходного училища из Владивостока. Жили они от нас отдельно, была у них и собственная кухня. И с нами они не общались: как первокурсники они, видно, ещё не решались нарушать дисциплину. А командиры держали их строго. Но по вечерам как здорово они пели! Заслушаешься. Тогда я впервые услышал, как оказалось, довольно известную в 30–40 годах песню, сочинённую кем-то из политзаключённых, «Ты помнишь тот Ванино порт». Слитные мужские голоса с трогательной грустью выводили волнующие душу простые слова этой песни, рассказывающей об одном из наиболее горьких эпизодов нашей современной истории:

Ты помнишь тот Ванино порт

И гул парохода угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные мрачные трюмы.

От качки стонали зэка,

Обнявшись, как родные братья,

И только порой с языка

Срывались глухие проклятья…

И заканчивалась эта песня, кажется, такими словами:

Их ждал впереди Магадан —

Столица колымского края…

На всю жизнь запомнил я эти слова легендарной песни из эпохи, в которой начинало жить моё поколение. И честно скажу, никогда больше мне не приходилось услышать её в лучшем исполнении…

Сейчас я уже не помню дословно всё содержание этой грустной песни. Но зато до сих пор жива в памяти одна саркастическая прибаутка на эту же тему, видимо, тоже сочинённая каким-нибудь таким же опальным поэтом, побывавшим в тех местах не по своей воле:

Колыма ты Колыма,

Чудная планета:

Двенадцать месяцев зима,

А остальное – лето!..

Институт я оставил по вполне уважительной причине. Дело в том, что врачи обнаружили у меня обострение гастрита, который в последнее время довольно здорово допекал. И порекомендовали срочно перейти на нормальное домашнее питание. Тогда я решил перейти на заочное отделение, посоветовавшись предварительно с Сердобинцевым, которого очень уважал, а потом и с деканатом.

Вот какую запись я оставил в своём дневнике:

«23 января 1957 года, среда: Наконец-то покончено с неопределённостью – Сердобинцев подписал заявление: „Декану литфака – подготовить документы к переводу на заочное отделение после зимней экзаменационной сессии, от зачёта по английскому языку освободить как по специальности…“»

А вот следующая запись:

«31 января 1957 года, четверг: Аминь – я на заочном. Причём по собственному желанию. А с физмата пятерых выгнали на заочное за несдачу зачётов. Я сегодня получил зачёт по английскому. Второго буду сдавать историю КПСС. Завтра переговорю с Сорокиным, деканом, хотелось бы ускорить сдачу экзаменов…»

После некоторых размышлений мне даже предложили кратковременный отпуск от учёбы после сдачи экзаменов за третий семестр. Но когда на очередной встрече я сказал об этом врачу, она покачала головой с сомнением и объяснила, что от этой цепкой болезни так быстро не избавиться. И деканат дал добро. Обострение случилось во время зимних каникул, когда все уехали по домам, а я остался в общежитии совсем один и почти без денег после празднования Нового года. Ехать было домой в жуткий зимний холод неохота, и я решил перебиться эти две недели на скудных харчах. Мой дневной рацион в эти мужественно проведённые каникулы был даже по-спартански довольно скромным: буханка хлеба, пол-литровая банка соевых бобов в томате (очень вкусные и питательные консервы из сои делал в то время местный масложиркомбинат, и 50 копеек банка!) и чай с сахаром – это уж сколько угодно. И вот следствие, так сказать. Увы и ах.

Все экзамены я сдал без «троек», меня перевели на заочное отделение, простился с ребятами и уехал домой. До вокзала меня проводил Алик Смирнов, там, в буфете, мы ещё распили на прощанье бутылку красного. А в вагоне я вдруг увидел третьекурсницу с физмата. Знакомы с ней мы были чисто визуально, потому что часто встречались в студенческой столовой. Ну а тут уж познакомились по-настоящему и проболтали до утра, сидя в общем вагоне за столиком у окна. Она ехала к родителям в Антоновку, что по дороге в Кавалерово, и мы снова с ней вместе ехали потом по трассе от Варфоломеевки до её села в автобусе (прогресс – в нашу дремучую таёжную глухомань уже стали ходить автобусы!), а Нина, так звали мою новую знакомую, проспала всю дорогу на моём плече. В Антоновке мы расстались уже как давние друзья, я даже пообещал ей как-нибудь при случае заглянуть на пельмени или блины. И разошлись, как в море корабли, позабыв даже фамилии друг у друга спросить. У Алика потом узнаю – подумалось мимолётно, но и это желание совсем скоро растаяло бесследно как дымок погасшей сигареты.

А дома меня поджидал уже новый удар – буквально дня через два после моего приезда. Мама шла с авоськой в руках из магазина, и недалеко от дома её сбили пацаны, катавшиеся с горки на санках. Перелом голени, и моя многострадальная мама надолго осталась с загипсованной ногой. Как говорится, пришла беда – отворяй ворота. Заботы по хозяйству сразу же легли и на мои плечи, хотя отец и 14-летний братишка тоже старались помочь по возможности. Но отец ещё работал на руднике, а брат ходил в школу. А у родителей к табунку пёстрых кур добавилась ещё и дойная корова. Но как раз, наверное, эти самые ежедневные заботы, в том числе и по уходу за больной мамой, да парное молоко и мои любимые яйца всмятку от домашних кур, считай, всего за три месяца и меня самого излечили от надоедного гастрита. Правда, в отдельных случаях в последующие годы ещё вспыхивали кратковременные рецидивы – жизнь ведь ещё долго была холостяцкая да кочевая – по палаткам да общежитиям, но я уже знал, как с ними справляться.

Почти до самого лета я не только усиленно откармливался под чутким приглядом медленно выздоравливающей мамы, но и искал какую-нибудь работу, связанную со школой. Но найти что-либо стоящее в конце учебного года оказалось бесперспективным делом. И на будущее ничего конкретного не обещали. И друзей почти не осталось: кто служил в армии, кто работал в горе, а кто вообще уже уехал. Сидел дома, хандра одолевала, книги валились из рук. И стыдно было мне, взрослому уже парню, сидеть на шее у родителей как какой-то убогий калик. На рудник идти не хотелось, ведь возвращаться – плохая примета. Да и неловко как-то. Правда, ещё когда я был в институте, мне пришёл ответ на мой запрос из Москвы из Литературного института имени Горького, в котором извещалось, что для поступления туда нужно пройти обязательно творческий конкурс. Но для этого надо было изобразить на бумаге что-нибудь вразумительное в любом из литературных жанров. Сразу по возвращении домой я взялся за это дело, решил написать хотя бы пару рассказов или небольшую повесть. Однако совсем скоро убедился, что и эта благая затея на данный момент была просто безнадёжна. Все начатые опусы получались наивными и неуклюжими, как по форме, так и по содержанию. Вдруг меня как обухом по голове ошарашило открытие, что я совсем ещё не знаю жизни, что не столько по книжкам она познаётся, сколько по непосредственному пребыванию в её бурно кипящем котле. Как-то попалась на глаза записанная в моём дневнике знаменитая цитата из текстов одного из моих самых любимых писателей – Алексея Николаевича Толстого: «Писатели всегда должны галлюцинировать, т. е. научиться видеть то, что вы описываете. Чем отчётливее вы будете видеть призраки вашей фантазии, тем точнее и вернее будет язык вашего произведения». Но тут же подумалось, чтобы успешно «галлюцинировать» и видеть призраки своих фантазий, нужно обладать опытом жизни в самой гуще людей и во всех её проявлениях и неожиданных поворотах. И тут же появляется запись восточной мудрости: «Капля – это ничто, её легко может развеять ветер и высушить солнце. Но когда она падает в море, она уже не капля, она уже море. И нет такой силы, которая могла бы сокрушить её».

А ведь твой опыт – это и есть то самое море, которое тебя самого может из мизерной капли превратить в могучую волну, для которой нет никаких преград. Но ещё это море – не что иное, как твоя личная семья, если она удачно сложится. Она тоже может превратить тебя из слабенькой капельки в вполне успешного и удачливого человека. А у тебя, кроме пожилых уже родителей и малолетнего братишки, больше никого и нет.

Все эти раздрайные мысли стали особенно одолевать меня после неожиданных встреч в Кавалерове, куда я время от времени выезжал по разным делам, благо, что теперь туда постоянно курсировал рейсовый автобус. Вот очередные записи:

«21 марта 1957 года, четверг: Вчера видел в Кавалерово Людку Полякову из нашего класса. Живёт в Лифутдзине. Разговорились о ребятах, девчатах наших. Стёпка Карчевский, оказывается, женился, и уже дети есть. Юрка Кампаев учился в каком-то московском институте, но его оттуда не то выгнали, не то он сам ушёл. Сейчас работает в райкоме ВЛКСМ, заведует каким-то отделом. Надо к нему забежать. Он, Людка говорит, был в Москве женат, но развёлся и сейчас холостяк. Крымова и Постоева давно замужем, и по двое детей у каждой. В Лифутдзине, говорит, никто из девчат ещё не замужем, и она тоже. Чувствует моё сердце, что из всех ребят наших я один только не пробовал ещё семейной жизни. Она порассказала столько всякой всячины на эту тему, что мне самому и прямо сейчас захотелось жениться на ней самой, но она, к счастью, вряд ли придерживается такого же мнения. Была на курсах минералогии, кончила курсы бухгалтеров, сейчас ищет работу…»

Вот когда меня впервые проняло. А ведь ещё год назад, когда был в институте на первом курсе, была у меня чуть ли не настоящая любовь с однокурсницей с литфака Валей Гуляренко, родом из Ружино. Но с вешними водами и любовь ушла – позвал её школьный друг Виктор Кузьменко, студент с судостроительного в ДВПИ. А что удивительного? Уже 22-й год пошёл, пора и о создании собственной семьи подумать. А тут всё ещё полный раздрай в голове.

И на следующий день ещё один камушек всё в тот же огород:

«22 марта 1957 года, пятница: Умер Иван Кузьмич Азовцев. Мы с ним вместе работали. Жаль старика, хороший человек был. А тебя, охломон несчастный, кто пожалеет, случись что? Кроме отца и мамы, да братишки, и некому больше…»

В начале апреля попал в Кавалерово на митинг комсомольцев, призывающий на целину. Там встретился и с Юркой Кампаевым, да в суете митинговой перебросились только парой слов. Сказал, что на самом юге Приморья, недалеко от легендарного озера Хасан, создаётся овцеводческий (?) совхоз «Тальминский», и только в одном Кавалеровском районе (он к тому времени уже выделился из Тетюхинского в самостоятельный) уже записалось почти 150 молодых ребят и девчат. Будут, мол, отбирать только достойных – тоже конкурс своего рода. У меня тоже, было, шевельнулась мыслишка: а не поехать ли туда и самому? Да Бог миловал и своей дланью отвёл меня и от этой беды: всего немного лет прошло, и рухнул этот совхоз, а люди, которых отбирали вроде бы среди лучших, разбежались из него, бросив на произвол судьбы все эти новенькие, прямо с иголочки, постройки жилья и производственных помещений. Почти лет двадцать спустя, когда я работал в том Хасанском районе редактором районной газеты «Приморец», мне удалось ещё увидеть остатки этих «исторических» развалин. Я никогда не был овцеводом, и об этой отрасли животноводства имею самое приблизительное представление, но до сих пор безнадёжно ломаю свою седую уже голову над единственным вопросом: а у кого же из наших перегретых на полную голову тогдашних советско-партийных правителей Приморья родилась под костью такая авантюрная мыслишка вбухать многие миллионы народных рублей в эти вечно туманные, сырые озёрные и безлюдные просторы, где, кроме камыша с осокой и таких же жёстких кустарников, ничего больше и не растёт. А ведь кто-то просто и всего лишь хотел бравурно отчитаться, видно, перед ЦК и самим любимым Никитой Сергеевичем о том, что и они честно бдят линию партии: вот, мол, и у нас, на Дальнем Востоке, нашлась благодатная Целина! И сколько же судеб человеческих было поломано или загублено безвозвратно – молодых, сильных и готовых на добрые дела людей. Как, например, мой дядя Пётр Васильевич Носов, брат моего отца по матери. Проработавший всю войну на транспортных судах, перевозивших для фронта и голодающей страны грузы по знаменитому ленд-лизу на линии Сан-Франциско – Находка, молодой коммунист, обзавёдшийся к тому времени большой семьёй, поверил этой аховой затее кабинетных мыслителей и поехал разводить овец в полуболотных местах южного Приморья. Он чуть ли не последним сбежал через несколько лет из тех гиблых мест и с полуголодными детьми, которых было чуть ли не десять душ, кое-как пристроился в Чкаловском районе, недалеко от приморского города Спасск-Дальний. Но это был уже совсем пропащий человек, как и его жена: оба безвольные, запойные, в конец опустившиеся алкаши. Сейчас, вспоминая всё это, невольно опять думаешь о собственном Ангеле-Хранителе, который непременно есть у каждого: наверняка это он, а больше и некому, кроме материнских и отцовских молитв, тогда, весной 1957 года, шепнул на ушко Богу, что у его непосредственного подопечного жителя планеты Земля, то есть у меня грешного, совсем иная планида намечена его Всевышним Величеством.

И в самом деле, тут сразу и снова, и, как всегда, слава Богу, вовремя, перед глазами моими предстала моя Камчатка, и потянуло опять в страну далёкого уже детства с неумолимой силой. Родители не возражали, правда, мама немного всплакнула: опять, мол, родное чадо куда-то в неведомое засобиралось.

И я снова собрал свой старенький фанерный чемодан, благо, коварный гастрит уже заметно притих. «А как же учёба?» – хмуро спросил отец. Ответил: там тоже есть педагогический, переведусь и туда на заочное отделение. Но это была, как говорится, всего лишь ложь во благо, чтоб уж совсем не добивать родителей. А в дневнике перед самым отъездом оставил такую запись:

«11 мая 1957 года, суббота: Пошёл на рискованный шаг: решил бросить институт и поехать работать куда-нибудь, чтобы через год, через два на живом материале написать несколько рассказов или повесть и попробовать поступить в институт литературы. Здесь одно из двух: или выйдет что, или нет. Педагога же из меня совсем не получится. Уверен. Да и душа не лежит. Возможно, буду вербоваться или пойду на строительство высоковольтной линии электропередачи. В крайнем случае – в колхоз или совхоз. Родителей уговорил – была целая баталия. Ничего, сейчас собирают. Поеду жизнь смотреть, учиться, „лечиться“»…

Вот такое честное признание самому себе.

Накануне написал письмо Никите Маленкову, с которым мы очень сблизились в институте, объяснил, почему уезжаю, и пообещал по пути забежать к нему в общежитие. А 16 мая, в четверг, отец снова провожал меня до Кавалерова очень ранним утром. Усадил в попутную машину ещё затемно, пожали мы друг другу руки на прощанье, и вновь блеснули слёзы в уголках отцовских глаз: очень меня непутёвого любили мои родители. И вот я опять со своим неразлучным спутником-чемоданом и с четырестами рублями в кармане отправился в далёкий путь на поиски счастья, не ведая даже, где ж оно заплуталось…

Задать вопросы по книге и отправить отзывы можно Ирине Васильевне Холенко по почте:

kholenko@mail.ru

Content

Виктор Холенко
Ностальжи. О времени, о жизни, о судьбе. Том I
Повесть-эссе
(Письма из XX века)

Зачин Одинокий пастух

Часть первая Любая дорога начинается с первого шага…

Письмо первое Корни рода моего

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Письмо второе Прибой океана

1

2

3

4

5

6

7

8

Письмо третье Шла война народная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Письмо четвёртое Мир входящему

1

2

3

4

5

Письмо пятое Здравствуй, Материк!

1

2

3

4

5

6

+ + + Лирическое отступление…

Письмо шестое Низкий поклон тебе, школа!

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая Дорогу осилит идущий…

Письмо седьмое Мои университеты

1

2

3

4

5

6

7