Виктор Холенко

Ностальжи. О времени, о жизни, о судьбе. Том II

© В. Холенко, текст, 2020

© Де'Либри, издание, оформление, 2020

Письмо восьмое

Прибой океана

1.

Первым делом я решил заехать в Ворошилов. А всё потому, что поезд из Варфоломеевки приходил во Владивосток уже ночью, и болтаться до утра на вокзале просто не хотелось. А в Ворошилов поезд приходил под вечер, и можно было спокойно переночевать у ребят в общежитии. Так я и сделал.

Письмо моё до Никиты ещё не дошло, поэтому мой приезд был для него полной неожиданностью. Он обрадовался и сразу захлопотал с чаем. Оба Толика, Суслов и Гордиевский, ещё не пришли из института, но в комнате сидел Алик Смирнов: он с Никитой собирался сходить в кино. Пока пили чай, пришли и Толики, начались расспросы – что, куда и как. Но я не стал делиться своими планами с ребятами, отделывался шуточками и вообще уклонялся от какой-либо конкретики. Не стал говорить о том, куда и зачем я еду, так как и сам ещё толком не знал, куда меня прибьют житейские волны.

С Никитой и Аликом я ещё сходил на вечерний сеанс, посмотрел новый фильм «Высота» с Николаем Рыбниковым – он тогда уже входил в моду и стал всеобщим любимцем. Ночевал на собственной кровати, которая так и стояла на прежнем месте, и никто её ещё не занимал. А рано утром убежал на вокзал, даже не стал будить ребят. И к девяти утра был уже во Владивостоке – в то время ещё даже по пригородным поездам люди, бывало, сверяли свои часы. Мои первые ручные часы «Победа» Чистопольского часового завода, кстати, которые я купил по почте наложенным платежом ещё во время работы на руднике на первую свою зарплату, шли всегда точно – сверяй не сверяй. Но это так, к слову.

Офис Оргнабора (была такая вербовочная служба, набирающая работников на севера, на стройки, на таёжные и рыбные промыслы) нашёл довольно скоро. Он находился в косом переулке, врезавшемся в идущую от университета вниз к Золотому Рогу улицу Китайскую (сейчас это Океанский проспект). Название переулка совсем не помню точно: Краснознамённый или Красноармейский. Там мне сказали, что в данный момент идёт набор только в Магадан, для Дальстроя, и на рыбокомбинаты Приморья. А на Камчатку – увы. Это сообщение меня, конечно, расстроило сильно. И на Приморское побережье душа не лежала, а на Колыму вообще добровольно ехать почему-то совсем претило. Из двух зол выбрал первое, и мне сразу предложили заключить договор на три года работы на острове Путятин. Немалую роль сыграло и моё удостоверение электрослесаря шестого разряда. О, шестой разряд, самый высший по действующей тарифной сетке рабочих квалификаций! Такие люди нам нужны! И пошёл процесс: никто из принимающей стороны даже не обратил внимания на дату выдачи документа. А я, естественно, деликатно промолчал, чтобы не огорчать хороших людей разочарованием. За два дня благополучно прошёл врачебную комиссию, получил некую сумму денег на пропитание и билеты на проезд поездом до посёлка Екатериновка, где и располагался главный сборный пункт всех отъезжающих к местам назначения.

Ночевал я в гостинице «Золотой Рог» и, когда уже закончил все свои дела в городе, направился туда за вещами, чтобы поехать к дяде в Тавричанку. Однако в сквере на Ленинской улице, где слева внизу от неё был в то время раскинут шатёр цирка-шапито, неожиданно встретил свою одноклассницу Лиду Кулик. Мы тут же пристроились на скамеечке, и ей я уже рассказал всё о себе, как на духу. Она училась, кажется, в университете и мне тоже откровенно посочувствовала, посоветовала всё-таки не опускать руки и бороться за свою мечту до конца. В школе я её почти не замечал, была тихой как мышонок. А тут изменилась до неузнаваемости, похорошела. И поговорила со мной по душам, утешила хоть немного. Ещё ни одна девчонка не говорила со мной с таким тёплым участием. Мы расстались друзьям, однако больше наши пути ни разу не пересекались, хотя потом я почти всю свою жизнь практически прожил в Приморье. За малым исключением, правда…

* * *

Лирическое отступление…

Ещё в июле текущего 2015 года наши ребята: Лена с мужем Андреем Алексеевичем и сыном Георгием, а также с моей супругой Ириной Васильевной, – побывали в Дивеевском женском монастыре под Нижним Новгородом в сопровождении нашего сына Андрея Холенко, снимавшего там документальный фильм «Дивное Дивеево». Этот монастырь стал известен благодаря духовным стараниям преподобного Серафима Саровского. Он собственноручно положил начало знаменитой святой Канавке, по которой до сих пор ходят паломники с молитвами Божьей Матери. А ещё он говорил, что после смерти он будет лежать в Дивеевском монастыре, и оставил монахиням свечу, с которой его нужно встретить в Дивеево.

С тех пор прошло очень много лет, сменились поколения и государственные устройства страны. Старец был похоронен в Саровском монастыре, а в первые годы советской власти его мощи были вывезены в неизвестном направлении и, казалось, исчезли безвозвратно. Был закрыт и Дивеевский монастырь, а его послушницы пошли по тюрьмам и ссылкам.

Но через многие годы снова в стране сменилась власть, и монастырь был возрождён на прежнем месте. В Ленинграде чудом обнаружились мощи Серафима Саровского и были перенесены в Дивеево. И последняя оставшаяся в живых к тому времени послушница – схимонахиня Маргарита или, как её все назвали, матушка Фрося – всё-таки исполнила этот завет святого человека: она передала дивеевскому священнику ту самую свечу преподобного старца, тайно хранившуюся монахинями долгие десятилетия, для Крестного хода, когда раку с мощами Серафима Саровского из Ленинграда привезли в Дивеево и торжественно внесли в Троицкий собор Дивеевского монастыря. И это не легенда, это быль настоящая. Кстати, через месяц после перенесения мощей преподобного старца в Дивеево город Ленинград переименовали в Санкт-Петербург…

Все мои родственники вернулись из этих святых мест в настоящем благостном настроении и, конечно же, решили и меня туда же свозить в обязательном порядке. Не сразу, но всё же я не устоял перед их напором. И вот была назначена дата – 26 августа 2015 года. В очередную свою поездку на съёмки в монастырь сын Андрей взял и меня с матерью с собой. Мы поздно приехали с дачи на московскую квартиру накануне – где-то в десятом часу вечера. А вставать надо было полшестого утра, потому что уже в 6. 20 должен был подъехать Андрей на своей машине. Как всегда перед дальней поездкой, начинающейся рано утром, спалось плохо: часто пробуждался, чтобы взглянуть на стоящий рядом на тумбочке будильник. И перед самым последним пробуждением приснился мне какой-то сумбурный и непонятный сон. Вижу, будто мой зять Андрей Алексеевич в своём энергичном наступательном темпе убеждает какого-то очень солидного и незнакомого мне мужчину взять под опеку своего давнего друга Виктора Ивановича Пархоменко, который живёт и работает в Хабаровске. И тут же меня призывает подтвердить его весомые аргументы, выкладываемые его собеседнику. А я довольно хорошо знаю этого друга зятя, и тут же включаюсь в разговор, с горячей убедительностью говорю о том, что это просто замечательный человек, способный вытащить из беды любого, кто обратится к нему за помощью. И от искренних слов моих аж горячая слеза, явно чувствую, обжигает уголки глаз. А сам Виктор Иванович стоит в небольшом отдалении, смотрит на меня, кивает головой, будто соглашается с моими словами и благодарно улыбается…

Но это только первая серия этого предутреннего сна. Во второй – мы с Андреем Алексеевичем на каком-то рынке, он покупает какое-то странное хвойное деревце с обнажёнными и совсем без остатков чистыми корнями, скорее похожими на корни хрена или сельдерея, а не на древесные. И говорит: «Донеси его до дома и посади. Это приказ!» – «Хорошо, – отвечаю, – будет сделано, товарищ генерал!» Шуточно, как всегда в таких случаях. А сам думаю: зачем нам это странное дерево? Посажу-ка я его пока прямо здесь где-нибудь, а потом посмотрим…

И вот уже третья серия: мы тут же, в каком-то незнакомом мне месте, сидим всей семьёй за большим и шумным праздничным столом. Спрашиваю у Андрея Алексеевича: так как быть с его деревом, которое он вчера купил на рынке? Он смотрит на меня с удивлением: «Какое дерево? Ничего я не покупал…» И я в глубоком недоумении. Собираю какой-то мусор со стола перед собой в ладонь и думаю: «Сейчас пойду и спрошу у Ирины Васильевны, был ли я вчера с Андреем на базаре. Или это мне приснилось, или мы с Андреем были в то время в каком-то другом мире, потустороннем, что ли…»

И проснулся… с тем же тревожным недоумением и с какой-то вдруг настороженной тяжестью на сердце…

Мне очень и очень редко запоминаются сны, а этот прямо-таки врезался в память и оставил чувство какой-то неосознанной тревоги до сих пор. В таком вот разобранном состоянии я и отправился в дальнюю дорогу. Андрей к тому же заехал за нами не в обещанные 6. 20, а ровно на час позже. По проснувшейся уже Москве мы протиснулись кое-как в район ВДНХ и забрали оператора Юлю, промчались по МКАДу до выхода на Горьковское шоссе, постояли в пробке у Балашихи и, вырвавшись после неё на шоссейный простор, помчались в сторону Нижнего Новгорода. Но где-то сразу скоро стали ощущаться неполадки в машине: она периодически стала как-то странно подёргиваться на ходу. А потом как-то в один миг и на большой скорости неожиданно резко остановилась, и сразу запахло жжёным маслом. Машина сильно качнулась на заблокированных колёсах и чуть ли не выбросила нас из салона. Но всё обошлось. Мы ехали в крайнем правом ряду, и Андрею удалось без проблем скатить машину на обочину, переключившись на нейтралку. Открыли капот – откуда-то снизу потянул горячий масляный пар. Машина больше не заводилась – заклинило коробку-автомат. Наше путешествие закончилось. Случилось это на полдороге к городу Владимир, на Горьковском шоссе, прямо в городе Киржач.

Назад возвращались уже мы на такси, а Андрей со своей машиной на эвакуаторе – хорошо, что недалеко ещё отъехали от Москвы.

Так что это было? Сон в руку, как принято говорить в таких случаях? Или не полностью ещё исполнилось предупреждение этого непонятного сна? До сих пор я в глубоком недоумении…

Кстати, о машине. Андрюшкин пикап-вездеход «хонда», так категорически прервавший наше паломническое путешествие к мощам Серафима Саровского и наделавший некоторый переполох в наших кошельках (всё-таки новая коробка-автомат стоит 250–350 тысяч рублей), оказался просто осторожным и корректным японцем. Коробка его и не пострадала совершенно, но пунктуальные датчики всего лишь заблокировали её, потребовав тем самым заменить загустевшее от долгой эксплуатации масло на свежее. И на следующий день Андрей с оператором, но уже без нас с Ириной Васильевной, отправился туда же на съёмки праздника в честь Успенья Богородицы…

2.

Итак, продолжим прерванный рассказ. В старинном приморском селе Екатериновка, расположенном на западном краешке широкой в тех местах долины реки Сучан и где находился накопительный лагерь принятых по оргнабору рабочих для северов, мне пришлось прожить почти три недели. Жили мы в длинном кирпичном двухэтажном доме довоенной постройки в комнатах по три-четыре человека в каждой, раз в неделю меняли постельное бельё, ну а одежду свою мы уже сами стирали в душевых по необходимости. Нам платили какие-то деньги, рядом была недорогая столовая и медпункт – всё как и положено. Причём практически всё время мы были предоставлены сами себе и жили, если и не как на курорте, но уж точно чуть ли не в самом настоящем доме отдыха.

В нашей комнате мы жили втроём: как ехали в одном купе вагона, так и поселились вместе. Разные по характеру, интеллекту и вообще по прошлой своей жизни, мы как-то сразу сблизились и по-настоящему сдружились. Конечно, мы совсем мало чем отличались друг от друга и по возрасту, и, очевидно, по социальному происхождению, но главное было, пожалуй, не только в этом. Но, видимо, такие вот изолированные в некотором роде от основной массы населения сравнительно небольшие общности людей, но объединённые единой целью и местом пребывания, пусть и на короткое время, просто по природному инстинкту самовыживания в неординарных условиях нового бытия невольно стремятся сплачиваться в небольшие компактные группки особенно близкого товарищества. Таким небольшим микросообществам, естественно, гораздо легче держаться в общей массе практически совершенно незнакомых людей, страхуя и поддерживая друг друга, порой буквально плечом к плечу и спиной к спине, от любого негативного воздействия с внешней стороны, от кого бы оно ни исходило. Я заметил и ощутил не один раз на самом себе действие этого свойства человеческой психики, сохранившегося почти у каждого из нас с самых-самых пещерно-первобытных времён, потому что на генном уровне, даже не осознавая вроде бы этого: жить одному в этом, не всегда доброжелательном и уютном во всех отношениях, мире просто невозможно. По сути, в любом новом месте мы, порой даже незаметно для самих себя, обрастаем новыми друзьями и просто знакомыми людьми – по работе или по лестничной клетке, которые даже в небольшую трудную житейскую ситуацию всегда могут оказать хоть и мизерную помощь. Но особенно ярко это свойство психики или прирождённое чувство самовыживания, как его ни назови, проявляется именно на северах: там, в значительном удалении от материковой цивилизации, люди всегда были более сплочённы и доброжелательны друг к другу.

А в нашем супер небольшом коллективе в тот конкретный момент было только трое: я – бывший неудачливый вроде бы студент, Володя Глушко – демобилизованный солдат родом из Западной Украины а также Иван Чечень – зэк в недалёком прошлом, виртуозно игравший в карточное очко и при этом рассыпавший по ходу игры специфические приговорки типа «тузу в разрез пришёл валет, четыре сбоку – ваших нет», а также с длинным шрамом на животе от зажившей уже ножевой или бритвенной раны, которой он очень даже гордился. Вот такой неожиданный типажный компот получился: непонятный вроде бы по «купажу» характеров и судеб, но вполне приличный и даже приятный в «послевкусии» общения и взаимной поддержки друг друга. При всём при этом мы очень мало знали друг о друге, вернее, о прошлой жизни каждого, кроме того довольно скромного минимального уровня, который при первом же знакомстве каждый из нас считал необходимым выложить для взаимного информирования. Причём за всё последующее совместное проживание никто из нас, даже совсем не сговариваясь, деликатно обходил тему более глубокого погружения в биографии друг друга: мол, не хочешь сам рассказывать, ну и ладно. Володя, например, вообще был молчалив и погружён весь в самого себя. Он никогда ничего не рассказывал о специфических условиях жизни в Западной Украине того периода, где только к середине 50-х годов практически закончилась бескомпромиссная война с остатками бандеровцев. А мы и не задавали никаких наводящих вопросов по этой деликатной теме, хотя и до нас доходили слухи о кровавых зверствах в Закарпатье этих фашиствующих националистов. Но, несмотря на эту свою замкнутость, вынужденную или природную, он был всегда доброжелателен и по-братски делился с нами всем, что было у него из вещей или продуктов.

Иван же был полной противоположностью: он был необычайно разговорчив, так и сыпал безудержно прибаутками и жаргонными словечками. И к тому же чрезвычайно непоседлив, как живчик какой-то, всё время в движении и в общении с людьми, кто бы это ни был. В результате такой его постоянной суперобщительности и непоседливости наш обеденный рацион неожиданно стал более разнообразным за счёт свежих овощей, которые ежедневно и неизвестно где и как добывал наш Иван. Мы его об этом никогда и не расспрашивали, подозревая, что главными «снабженцами» его были именно те женщины, которые, как и мы сами, заключили договора по оргнабору, жили в таких же соседних корпусах, и которых было чуть ли не в два раза больше, чем мужчин. Но однажды, когда он приволок целую тарелку горячих и настоящих домашних пирожков с картошкой и капустой, то сам же и раскололся, с весёлым шутовством посмеиваясь, что нашёл в деревне сердобольную вдовушку чуть больше сорока лет по возрасту. Однако никогда он нам не рассказывал о собственной лагерной жизни. На этой теме тоже было табу.

И я тоже никогда не распространялся о своём прошлом. Все знали, что я бывший студент и что родился на Камчатке. И этого, видно, было вполне достаточно, потому что замечал, насколько уважительно относятся ко мне и другие, даже совсем не знакомые мне лично, люди. Относился я к этому вполне индифферентно, даже не заморачиваясь о причинах такого отношения, поскольку сам практически всегда не отличался особой общительностью. Но тем не менее… Ещё в детстве я заметил за собой такую неудобную по жизни в общем-то особенность – замкнутость, молчаливость. И всегда сильно стеснялся этого своего природного качества характера. Пока, ещё в юности, не прочитал в одной повести любимого мною в ту пору писателя Виктора Гюго о том, что, по его утверждению, окружающие люди к такому человеку всегда относятся на всякий случай с уважительной настороженностью, мучительно колеблясь во мнении: или он очень умный, или вообще круглый дурак. Прочитал и утешился: конечно, никогда не считал себя чрезмерно мудрым или умным и этим самым как-то отличным от среднестатистического человека, но уж считать самого себя круглым дураком, извините пожалуйста, просто душа не позволяет, и не только меня одного. Вот так-то, дорогие мои, читайте хорошие книги и примеряйте извлечённые из них мудрые мысли к себе самому: полезно, однако, – по себе сужу. Вот само содержание этой повести «Труженики моря» Виктора Гюго с трагическим финалом, прочитанной мною где-то на самой заре моей туманной юности, уже почти напрочь забыл, но силуэт этой мудрой, как мне тогда показалось, и утешившей меня, в конце концов, фразы, запомнился на всю жизнь.

За эти почти три недели вынужденного безделья и неопределённости такого скопища самого разного люда, кстати, не было ни одного неприятного происшествия. Все просто терпеливо ждали желанного часа «икс», когда будет наконец-то объявлен приказ покинуть эти гостеприимные места. А они, эти самые места, были очень даже привлекательны. Весна и ласковое солнце, нежная молодая зелень, захлестнувшая весенним прибоем всё вокруг – и широкую долину, и беленькие домики большого села, и вздыбившиеся на северо-западных его окраинах крутые склоны высоких сопок. И воздух, бодрящий и напоенный всеми пьянящими ароматами пробудившейся природы, будоражил души людей и побуждал их думать совсем уже не о предстоящей работе. И это вполне естественно: здесь было много молодых и крепких мужчин, а ещё больше таких же молодых, и даже очень юных, женщин. Поскольку поголовно все из них были лишены брачных уз, по крайней мере, хотя бы на словах, то тут же и очень быстро начинали складываться пары влюблённых, склонные к уединению непременно в зелёных кущах. Наша троица держалась, пожалуй, дольше остальных парней. Мы с утра забирались на самый верх крутой сопки, подступавшей чуть ли не к самым стенам нашего временного приюта, и там на верхотуре загорали на обомшелых известняковых глыбах. А когда становилось особенно жарко, залезали в тенистые щели небольших гротов, чтобы немного охладиться. Но на какое-то время и наша троица распалась: Володя и Иван нашли себе временных подруг и тоже стали стремиться к уединению. А меня, честно скажу, нисколько не трогали в тот момент все эти случайные увлечения, видно, голова была забита совсем другими проблемами, и я на время примкнул к таким же принципиальным «уклонистам». Правда, было их немного, но они были, и мы с азартом, достойным гораздо лучшего применения, целыми днями резались в домино, перемежая иногда эту увлекательную игру в «козла» задумчивым уединением за шахматной доской.

Но однажды утром, сразу после завтрака, прозвучало неожиданное объявление: желающие могут перезаключить договор для работы на Камчатке – приглашают на предприятия тралового флота и только исключительно мужчин. Здесь уж я был в первых рядах, и со мной записались на Камчатку и Володя с Иваном, тут же забыв о своих временных подружках. Как и многие другие парни и мужчины. Се ля ви, однако, как говорят французы…

3.

…Утреннее солнце из-за восточной гряды сопок только что с детским любопытством заглянуло в Авачинский залив и безмятежно улыбнулось. Там сонные ещё волны с лёгким шелестом ласкали мокрый песок, а на чуть колеблющейся изумрудной поверхности залива в убаюкивающей лёгкой зыби дремали белогрудые чайки. И нигде ни единой души: ещё спал на ранней летней зорьке маленький посёлок, и его жители в полудремотной неге досматривали самые сладкие сны. Кроме одного человека, который медленно шёл по песчаному пляжу, зябко поёживаясь от бодрящей прохлады. И этой ранней пташкой был не кто иной, как я собственной персоной.

Лишь сутками раньше грузопассажирский пароход «Азия» пришвартовался к причалу Петропавловска, где мы, новые работники Тралфлота, и сошли на камчатский берег. К вечеру на буксирном катере нашу группу доставили в бухту Большая Лагерная с одноимённым посёлком на берегу и поселили в одной из двух просторных палаток недалеко от причального пирса. Угомонились вновь прибывшие далеко за полночь, но мне почему-то не спалось, и я ещё долго крутился под одеялом на свежих простынях и не мог сомкнуть глаз. А чуть забрезжил рассвет, как я уже был на берегу: очень уж не терпелось поскорее познакомиться с новым местом моего обитания на этой далёкой окраине, где мне суждено было родиться.

Однако первое впечатление оказалось не из лучших: видно, зябкая тишина и безлюдье на пустынном берегу, замытый в песок почти под ватерлинию накренившийся фанерный корпус грозного когда-то боевого катера «Морской охотник» и безмолвные сонные чайки на зыбкой воде – всё это вместе взятое не вселяло в душу приятных эмоций, а, наоборот, даже как-то вопреки ожиданиям, настораживало смутным холодком непонятной мне отчуждённости.

Но вот любопытный лучик встающего из-за сопок солнца скользнул в дальний угол дуги пляжа, затемнённый отвесным скальным срывом сопки, и высветил прямо-таки удивительно сказочную картинку: на большом угловатом чёрном камне, с трёх сторон омываемом вялой волной, стояла босиком совсем юная девушка в пронизанном насквозь бесцеремонным солнечным лучиком воздушном алом платье, и лёгкий ветерок с залива разметал по спине её роскошные русые волосы до пояса. Она, сама непосредственность, вся радостно светилась в солнечных лучах и смотрела вдаль перед собой, будто там, за противоположным берегом широкого пролива увидела что-то необыкновенно прекрасное. Я кинул взгляд туда же, и там, за далёкой толчеёй зелёных сопок, моему взгляду предстала знакомая с самого раннего детства сахарно-белая и с яркой просинью по острым граням вершина вулкана родной Вилючинской сопки, щедро облитая золотыми лучами встающего, будто прямо из океана, земного светила. И мне тоже стало сразу тепло и радостно на душе. И невольно подумалось, что всё в моей будущей жизни сложится непременно хорошо, коль так прекрасна эта моя суровая малая родина, где суждено мне было появиться на свет. А ведь иначе и быть не должно.

Вот таким мне и запомнилось моё первое утро на Камчатке после возвращения. Наверное, это всё же очень здорово хоть иногда, пусть и через много лет, побывать там, где ты родился, и где прошло твоё детство – самая радостная пора жизни…

Ну а девушка эта, будто живая картинка из повести Александра Грина «Алые паруса», наяву оказалась просто угловатым подростком, совсем даже ещё невзрачным вблизи, как нераспустившийся бутон будущего цветка. Эта была дочь нашего бригадира грузчиков, в бригаде которого я в тот же день начал работать. Сухощавый, поджарый, с сухим смуглым лицом, всегда уравновешенный сорокалетний Юрий Гаджимухамедов остался на этом берегу после службы на флоте и всегда носил под одеждой матросскую тельняшку. Местные жители считали его татарином, но статью и обликом, да и собственно по фамилии, он больше походил на гордого уроженца кавказских гор. Свою оригинальную избушку недалеко от берега, чуть ли не по окна вросшую в песок, он самостоятельно сложил из обломков смолёных рыбацких кунгасов, списанных, видимо, за ненадобностью в послевоенные годы. В ней и жили они вдвоём с женой, кстати, русской женщиной, а их единственная дочь училась в городе в ремесленном училище или техникуме, не помню, и только на время каникул приезжала к родителям. Всё это я узнал гораздо позже. Но тогда издалека, ранним утром на берегу у морского прибоя, она показалась мне просто удивительно красивой…

База Тралового флота «Лагерная», расположенная в бухте Большая Лагерная на восточном берегу Авачинского залива и почти на самом выходе из него непосредственно в океан (до Петропавловского маяка от неё рукой подать – каких-то полчаса пешего хода по горной тропинке), состояла всего из нескольких складских и прикладных производственных помещений. Начиналась она с обычного деревянного пирса, какие строились в таких спокойных почти всегда бухтах на побережье ещё и в довоенные времена. К таким пирсам было удобно швартоваться небольшим буксирным судам, баржам, кунгасам, плашкоутам для погрузо-разгрузочных работ. Широкий деревянный настил вёл на берег, где под длинным навесом хорошо ещё сохранился от былых времён, известных всегда устойчивым богатым рунным ходом камчатского лосося в этих местах: так же, как и прежде, там всё еще стояли рыборазделочные столы и бетонные засолочные чаны. Недалеко от этого раритета недалёкого прошлого был маленький деревянный домик, в котором размещались кабинет директора базы и несколько необходимых канцелярских служб, а также постоянно работающая радиостанция, круглые сутки поддерживающая связь с главной конторой УАМР – Управления активного морского рыболовства. А немного дальше от берега, под самым склоном сопки на тундровой терраске, стояла вполне добротная конюшня с несколькими гривастыми головами самого древнего тягла в чистых всегда стараниями деда Куренцова денниках, числящегося там бессменным конюхом, и уютная, светлая и также всегда чистенькая комнатка с печкой для вполне приличного проживания главного опекуна-хозяина этого заведения, такого важного для вообще бездорожного посёлка. Да, дорог, связывающих этот посёлок с городом, до южной окраины которого было всего-то меньше десяти километров, не существовало вообще в принципе. Даже единственную механическую транспортную единицу для нужд предприятия трёхосную автомашину ЗИС-151, способную вполне сносно передвигаться по песку пляжа и по бездорожным направлениям внутри базы и посёлка в целом, завезли сюда по морю. И в город, если была нужда добраться, а попутный катер отсутствовал, люди ходили пешком. Для этого надо было по хорошо утоптанной тропинке перемахнуть через невысокую, но довольно крутобокую, сопочку в районе конюшни, пройдя мимо местного кладбища на пологой вершине, а там по берегу Малой Лагерной и Саловарки (в Малой Лагерной тогда проживало всего несколько пожилых семей в хилых домишках и под открытым небом обрастали мхами бетонные чаны для засолки рыбы, сохранившиеся с былых времён, а в Саловарке вообще никого и ничего не было, кроме вросших в песок полуразломанных старых рыбацких кунгасов с облупившимися смолёными бортами). Дальше тропинка перебегала низменный перешеек полуострова Завойко, заросший в основном низкими кустиками голубики и шикши, и выходила на берег Раковой бухты, на противоположном берегу которой раскинулся с современными по тем временам многоэтажками посёлок Индустриальный, с притулившимися на самом берегу корпусами судоремонтного завода и жестянобаночной фабрики. А тут ещё надо было докричаться до перевозчика на противоположном берегу, чтобы он на лёгкой лодке перевёз тебя за небольшую плату. Дальше – проще: недалеко от переправы – автобусная остановка, и автобуса долго ждать, как правило, не приходилось. Ну а если в городе случалось задержаться до вечера, как часто бывало по выходным, то ночевать шли на тралфлотовские катера, обычно пришвартованные к причалу в самом углу Ковша – это самая узкая часть портовой гавани, огороженная от всего Авачинского залива Никольской сопкой, которую в народе прозвали, и видимо, не без оснований сопкой Любви. В кубрике любого из «нашенских» катеров всегда находились свободные койки, поскольку почти весь экипаж, кроме дежурного матроса, предпочитал ночевать дома. И нам никогда не отказывали ребята – сам в этом убеждался не раз.

И ещё о посёлке. Кстати, он состоял из двух частей: прибрежной и другой, значительно удалённой от береговой полосы. Эта другая часть находилась в коротком южном распадке, считая по направлению к маяку. Единственная улочка из аккуратных типовых домиков с приусадебными огородиками пролегла небольшой подковой по обоим склонам сопок, образующим этот распадок, непосредственно над почти круглым озером с чистой пресной водой. Там находилась и начальная школа. Эта часть посёлка практически была полностью закрыта от всех господствующих ветров отрогами сопок, и эти домики не было видно даже с береговой полосы. И жила там в основном вся местная элита, на вершине которой стоял директор базы по имени Пантелей – отчества и фамилии я так и не запомнил, потому что между собой мы всегда называли его только по имени. И он этого вполне заслуживал.

Ну а мы, пролетарии, жили в береговой части посёлка, где, в общем-то, было у нас всё необходимое для более или менее сносного существования: магазин и клуб в добротных деревянных домах и с волейбольной площадкой между ними, с летней рабочей столовой-времянкой. В клубе регулярно крутили фильмы и устраивались танцы под гармошку, а в столовой нас, приезжих, довольно-таки сносно кормили, причём авансом, в счёт зарплаты. И это было очень удобно для нас – даже самые невоздержанные на счёт выпивки и других трат никогда не оставались голодными.

А ещё в этой части посёлка было с полтора десятка самых настоящих халуп-полуземлянок, сколоченных из того, что попало их хозяевам под руку, как и хижина нашего бригадира грузчиков, сооружённая им чуть ли не на самой береговой черте. Жили в этих хибарах и вели домашнее хозяйство самые простые работяги, как и мы сами, но обязательно семейные и, конечно же, приехавшие сюда на несколько лет раньше нас и вынужденные самостоятельно сооружать себе хоть какое-то пригодное жильё, поскольку в элитной части посёлка для них не оказалось места. Даже два опытных курибана жили в таких же неуклюжих самостроях, а ведь эта профессия на необустроенном камчатском побережье всегда считалась наиболее уважаемой и нужной.

На этой же песчаной террасе стояли два огромных металлических ангара, крытых волнистым оцинкованным железом. Основная часть из них предназначалась для хранения различного промыслового оборудования – сетей, дели, различных канатов, траловых досок и т. д. Но добрая половина одного из ангаров была выделена для размещения в нём бондарного цеха. И рядом с ним прямо на улице, под открытым небом, возвышались огромные штабеля из тугих пакетов клёпки для бочечной тары, изготовленной, судя по чёрным штампам на внешней стороне пакетов, из этих деревянных пластин-заготовок в приморском городе Иман (сейчас Дальнереченск) на местном бондарном заводе.

Для нас, только что прибывших, установили две большие палатки из белого брезента – недалеко от этих ангаров и совсем рядом с маленькой речкой, петляющей по просторной мари, заросшей чахлым кустарником, в самую её восточную глубь, где она вытекала из другого, но во много раз большего пресного озера, чем то, что было в элитной части посёлка. В ней была прохладная и чистейшая вода, которую мы брали для питья и прочих бытовых нужд. Устье речки прорезало берег бухты у южных скал, где начиналась по склону сопки тропа на маяк. По этой речке шла на нерест никогда раньше не встречающаяся мне рыба лососёвой породы. Она по раскраске и чёрным крапинкам по серебристым бокам и на хвостовом оперении была одновременно похожа и на горбушу, и на нерку, только что вошедшую с моря в пресную воду. Но только по размерам она была более чем в два раза меньше, чем та и другая. Позже я узнал, что это была не совсем удачная попытка работавших когда-то в этих местах учёных ихтиологов, попробовавших путём скрещивания вывести новую породу лососёвых. И получилось, что получилось.

Итак, нас, приехавших из накопительной базы в селе Екатериновка, что совсем рядом с Находкой, поселили в одну из этих палаток. А в другой разместили ребят из Имана, выпускников местного ремесленного училища, получивших нужную на побережье профессию бондаря. И среди них было даже несколько молодых семейных пар.

К осени же пообещали достроить для всех прибывших большое общежитие из бруса и на несколько подъездов. Причём добрая половина площади предусматривалась для семейных пар, которых к осени, и правда, заметно прибавилось…

4.

По прибытии на Камчатку наша дружная троица, сложившаяся волей случая ещё в Приморье, довольно быстро распалась. Володя Глушко был сразу же оставлен в Петропавловске и стал там работать шофёром в порту. Но мы с ним ещё долго время от времени встречались, когда я бывал в городе. Ну а Иван Чечень, как и я сам, был вначале зачислен в бригаду грузчиков. И в палатке мы, как и прежде, поселились рядом: я занял кровать возле торцовой стенки нашего брезентового жилища, а он через тумбочку – следующую. По-прежнему он был со всеми ровен и общителен, сыпал анекдотами и прибаутками, никого не задирал и, что особенно меня поражало, учитывая его уголовное, в общем-то, прошлое, не похабничал и не употреблял в общении с людьми даже малой толики матерных бранных слов, взятых из бездонных закромов Великого и Могучего. И именно так, потому что я уж, если б было иначе, сразу бы заметил это, поскольку сам никогда не использую в своей речи этот запретный лексикон, ещё в раннем детстве однажды наложив на него безальтернативное вето. С Иваном эти немногие месяцы мы и, правда, жили словно братья. С ним было легко и как-то очень надёжно, он был общителен, но не навязчив, и всегда доброжелателен и бескорыстен. До сих пор вспоминаю его по-доброму. И расстались мы с ним на удивление просто, будто всего на один день: ему неожиданно предложили работу матроса на рыболовном траулере, и он мигом собрался на отходящий в город катер, где стоял готовый к выходу в море его корабль. Ещё с одним парнем из нашей бригады мы забежали с ним в магазин. Молодая блондинистая продавщица, которая всех грузчиков уже знала в лицо, поскольку мы часто разгружали плашкоуты с товарами для её магазина, налила нам по стопке чистого спирта (других напитков в ту пору на северах ещё не держали) и развела руками: мол, воды в магазине нет ни капли. Мы переглянулись озадаченно, но Светлана (так звали продавщицу) тут же нас выручила ещё раз и положила рядом со стопками по московской шоколадной «Ласточке». Остальное было уже делом техники: задержать дыхание, проглотить стопку обжигающей горло жидкости и сразу же зажевать шоколадной конфеткой. И больше мы с Иваном никогда не встретились…

Кстати, об этом парне, с которым мы провожали Ивана, у меня в памяти не сохранилось ни фамилии, ни имени его, но хорошо помню его рассказ об одном из фрагментов его фронтовой жизни. Ему было чуть больше тридцати лет, и он двадцатилетним участвовал в Великой Отечественной в воздушно-десантных войсках. На одном из перекуров он и рассказал, как участвовал в освобождении Киева. Массовый десант сбросили в окрестности столицы Украины, но, видимо, ошиблись в расчетах, и очень много бойцов не приземлились, а приводнились в холодный осенний Днепр, и они погибли в его ледяных уже водах. В официальной печати и даже в мемуарах наших полководцев, чтением которых я увлекался в зрелые годы, мне никогда не приходилось встречаться с подобными упоминаниями, не говоря уже в мои юные годы. А тогда, хотя меня глубоко и поразил этот рассказ, всё же в глубине души отнёсся к нему с большим сомнением. Конечно, я вслух его не высказал, но червячок недоверия к этому рассказчику сохранился надолго. И только уже в очень зрелые годы, когда мне пришлось редактировать и готовить к печати книгу воспоминаний одного хорошо и много лет знакомого рядового фронтовика-десантника, тоже участвовавшего в том десанте, я уже поколебался в своих былых сомнениях. И утвердился в мнении, что не могли говорить одинаковую неправду через многие десятилетия два абсолютно незнакомых человека, участвовавших в одном и том же трагическом событии, как тот мой случайный товарищ из бригады грузчиков на камчатском побережье и этот сельский учитель из глубинки дальневосточного Приморья, уважаемый человек не только мною, Иван Павлович Четверик, все послевоенные годы, вплоть до нулевых двухтысячных, проработавший практически в одной школе в пристанционном посёлке Губерово, что почти на самом восточном краешке великого нашего Транссиба.

Но это так, по случаю. А вот если продолжить рассказ о нашей бригаде грузчиков, то можно с полной уверенностью утверждать, что в её составе было совсем немало очень интересных людей – этакий характерный срез представителей той удивительной, в общем-то, послевоенной эпохи, которой, и в чём я совершенно уверен, нет аналогов ни в прошлые, а также и во все последующие времена. Вот, например, два молодых стройных, поджарых бывших лейтенанта Советской Армии, попавших под сокращение во время знаменитой кампании, оставшейся в памяти того поколения под названием «Миллион двести». Они казались несколько растерянными от случившегося с ними такого неожиданного поворота судьбы и в то же время серьёзно обиженными на власть, бесцеремонно лишившую их избранной ещё в юности профессии. У обоих остались где-то у родственников на материке жёны с маленькими детьми, а они сами приехали на этот краешек земли, чтобы найти хоть какое-то место для более приличной жизни или, на худой конец, попытаться хотя бы что-то заработать для поддержания своих семей. Но Камчатка, довольно щедрая на большие заработки в былые годы, теперь, при резком сокращении подхода лососёвых, тоже переживала тяжёлые времена. И ребята эти назло судьбе держались всё время вместе, несколько обособленно от всех других, но трудились на этой нелёгкой и не очень уж денежной работе на равных со всеми, порой казалось, что даже с каким-то настоящим исступлением обречённых.

К ним тянулся высокий и хорошо сложенный парень интеллигентного вида – бывший воздушный гимнаст новосибирского цирка: получил травму на арене и тоже потерял любимую профессию. Он не успел ещё жениться, но мы знали, что у него на материке осталась невеста, и это его огорчало ещё больше. Он почти постоянно был замкнут, сам в себе, не очень общителен с остальными членами бригады, кроме как с этими двумя бывшими и совсем ещё молодыми офицериками, работал с ещё большим исступлением, чем они, а на перекурах всегда подсаживался к ним рядышком.

Бригада наша насчитывала в среднем двадцать «боевых штыков», но в отдельные недели это количество уменьшалось или увеличивалось сразу на три-четыре человека. Основное ядро бригады состояло практически из моих сверстников. Это были главным образом ребята, отслужившие на Камчатке свои сроки в армии или на флоте. Они и держались как-то по-особенному монолитно друг с другом, и совсем скоро и совершенно незаметно для меня самого и я влился в их дружную компанию. И почему-то они тоже приняли меня к себе совершенно естественно, без всяких там условностей, и как будто своего и сто лет им знакомого парня. Да я и не заморачивался тогда над этой проблемой: срослось-сдружилось, ну так и надо, значит.

Заводилой в этой озорноватой компании был бывший флотский старший матрос Толя Худяков, родом из Новгорода Великого. Жёлтоволосый, необычайно жилистый, с сухим удлинённым лицом он очень уж здорово походил на какого-нибудь шведа или северянина-норвега. Последний год долгой ещё в то время флотской службы он провёл, как оказалось, на Петропавловском маяке, но совсем не поэтому остался он после демобилизации рядом с этим своим местом службы. Оказывается, его приворожила улыбчивая молодуха из нашей рабочей столовой, и он решил бросить якорь на рейде бухты Большая Лагерная. Об этом мы узнали, правда, гораздо позднее, но, в то первое моё лето на этом берегу мы с ребятами, как только приходили на обед в столовую, сразу замечали особую симпатию друг к другу этих двух молодых людей – такой милой и розовощёкой поварихи, тут же становившейся к окну на раздачу, и нашего бравого матроса-альбатроса, безудержно сыпавшего в её адрес весёлыми комплиментами. Он почти всегда ходил в флотской голландке, но без гюйса, и в тельняшке, в разговоре с близкими друзьями довольно часто, подражая голосу Кадочникова в фильме «Подвиг разведчика», любил бросать реплики типа «Вы не правы, Штюбинг» и имел среди них кличку «Генерал». Не знаю, кто ему дал такую кличку, но в его непосредственной «свите», всегда следующей за ним, были ещё двое ребят из бывших армейских солдат, которым клички уже дал он сам. Так, всегда спокойный и приветливый, с умными и добрыми глазами Дима Никифоров добродушно откликался на кличку «Ефрейтор», а флегматичный и мужиковатый Толя Крысанов, сочинявший грустные стихи, необъяснимо почему получил роскошную кличку «Князь». Жили они в одной комнате местного общежития, а не с нами, приезжими, в одной палатке-времянке. С этими «тремя мушкетёрами» я довольно близко сдружился, но клички от Генерала так и не успел заслужить.

В орбите нашей особенно дружной четвёрки были ещё двое ребят: кряжистый парень с Урала и тоже бывший матрос Коля Кетов и его друг Слава Плитченко, родом из Новосибирска. Вячеслав был на голову выше Николая, сочинял стихи и, как две капли воды, был похож на своего кумира Сергея Есенина. Ещё в нашей двадцатиместной палатке жили двое из нашей бригады: рыжеволосый и с усыпанным веснушками лицом крепыш Толя Лакеев и астраханский татарин Сабиров по имени, вроде бы похоже, Сердар, заядлый шахматист и очень уж занудливый и к тому же непомерно язвительный собеседник, да ещё довольно взрывной по характеру. Кстати, именно он однажды в конце того лета сделал слепым на один глаз Николая Кетова: вспылил во время шахматной игры и ударил соперника шахматной доской по голове. Удар пришёлся острым углом доски прямо в висок, и был перебит какой-то важный зрительный нерв. А Сабиров так и избежал наказания, предусмотрительно перебравшись на работу в город.

Ещё в нашей бригаде работало несколько человек из местных жителей. Запомнились только двое: импульсивный и довольно горячий татарин Женя Файзулин, а также неисправимый скептик и несносный зануда по природе, которого в бригаде знали только по кличке Мордвин. И с бригадой ещё постоянно работали два курибана, или по-нашему береговые боцманы, в задачу которых входила обязанность швартовать к пляжу необорудованного причальными сооружениями берега плашкоуты, трюмные баржи или рыбацкие кунгасы, крепить их при сильной раскачке на прибойной волне прочными швартовыми растяжками и надёжно устанавливать на эти плавсредства трапы, необходимые для ручных погрузо-разгрузочных работ. Имена же этих двоих курибанов поистине богатырского сложения и немногословных в общении, к великому моему сожалению, так и не запомнились. А ещё за бригадой был закреплён на постоянной основе тальман, непосредственно ведущий учёт производимых бригадой работ. Этим в мою бытность в основном занималась круглолицая девчушка с кривым шрамом на лбу над правой бровью и с непременными блокнотиком и простым карандашом в руках. Звали эту девчушку Зина Сенина, но расскажу я о ней немного позже, если не забуду.

Так что вот, состав бригады был у нас такой самобытный и разношёрстный, что на перекурах можно было от каждого услышать немало интересного. Именно на одном из таких перекуров с пылом-жаром обсуждали мы эпохальную весть, которую с очередным плашкоутом привезла нам из города вместе со свежими газетами команда буксирного катера – о запуске в космос 4 октября 1957 года первого спутника Земли, причём нашего, советского. А почти через три с половиной года после этого памятного дня я услышал уже из уличного радиорепродуктора, установленного на фронтоне дома культуры в приморском городе Лесозаводск, об ещё более важном космическом событии – полёте Юрия Гагарина вокруг нашей, как оказалось, такой маленькой, голубой и самой красивой во всём Мироздании планеты. Мы проходили тогда вечером мимо этого дома культуры деревообработчиков с моей будущей женой – совсем юной ещё Ириной Васильевной: я провожал её в общежитие ИТР Уссурийского деревообрабатывающего комбината, где она жила, работая мастером в сушильном цехе. Этот день теперь помнит весь мир. А всего через два с половиной месяца после этого настоящего космического фурора мы уже создали свою собственную семью, расписавшись в местном ЗАГСе. Но это уже другая история, о которой я надеюсь рассказать несколькими главами позже…

5.

В бригаде грузчиков я проработал совсем немного. И причина вполне банальна: ностальгия о детских годах на Камчатке, отцовская рыбацкая бригада на острове Старичков и я, совсем ещё малолетний пацан, с ним почти каждое лето на той незабываемой рыбалке. А тут как раз случилась оказия: руководство базы решило установить в бухте Большая Лагерная, совсем недалеко от пирса, небольшой ставной невод. Для собственных нужд, так сказать. И объявили набор в создающуюся бригаду.

Из всех вновь приехавших на базу в том году согласился поработать в этой новой бригаде только я один, чем очень даже удивил директора. Но я сказал, что это дело мне с детства хорошо знакомо, и он, скептически хмыкнув, не стал возражать. Согласился взять меня в бригаду и назначенный бригадиром из местных жителей уже пожилой, но крепкий коренастый человек по фамилии Чердынцев. При первом же разговоре с ним я узнал, что он родом с Алтая и до войны приехал на Камчатку по оргнабору. И ещё он сказал, что хорошо знал моего отца по прежней работе в Новой Тарье на рыбокомбинате. Знал моего отца и дед Куренцов: в годы войны он бывал на острове Старичков, где с бригадой из города ловил сетями топорков и арочек для городских ресторанов и засаливал мясо этих морских птиц в бочках.

К нам присоединились ещё трое из бригады грузчиков: Генерал, Женя Файзулин и его вечный антипод-скептик Мордвин. Шесть человек – вот и вся рыбацкая бригада. Невод установили с помощью буксирного катера, надёжно закрепили на мёртвых якорях центральное крыло и ловушку. Но нам не повезло: не рассчитали наши командиры-вдохновители и выдали со складов 11-метровую по глубине ловушку, а там, где нам дали указание установить эту саму по себе тяжёлую рыболовную снасть, было всего чуть больше шести метров глубины до песчаного дна. Правда, узнали мы об этом лишь через несколько дней и тогда именно, когда мы вшестером с великим трудом только смогли оторвать мотню ловушку от дна, намертво замытую песком. Провозились долго, и ни одной рыбёшки, только песок «с тиной морскою», как у пушкинского старика из его знаменитой сказки. Почти неделю промучились, а результат всё тот же. Не помогла и едкая брань директора базы, как и настырной старухи всё из той же сказки великого русского поэта. Директор наш, тяжёлый упитанный и вечно краснолицый, но совсем не от ветра, мужик средних лет, тоже пострадавший под акцией «Миллион двести», конечно же, совсем не разбирался в тонкостях морского рыбацкого дела и материл нашего бедного бригадира, почём зря, а мы, стоявшие рядом с ним, только понуро молчали, не понимая собственной вины. И в самом деле, ведь не мы выбирали на складе ловушку, а нам дали лишь ту, которая была в тот момент в наличии, даже не сказав о её габаритах. И не мы выбирали центральное крыло, идущее от самого берега к ловушке: дали, какое только было. А вот если б оно оказалось хотя бы на десяток метров подлиннее, то там и глубина до дна морского была бы побольше, и не случилось бы такого постыдного фиаско.

В общем, когда наш директор Пантелей, как звали его здесь за глаза, успокоился и выслушал трезвые доводы сведущих людей, было принято самое разумное решение: отыскать в бездонных закромах Тралфлота более подходящую для местных глубин ловушку, а прежнюю списать как непригодную к эксплуатации. Но дело это оказалось не быстрым. И я попросил бригадира отпустить меня на эти несколько дней вынужденного простоя, чтобы съездить в Новую Тарью и навестить знакомых.

А повод и в самом деле был, и случай с простоем в работе оказался вполне кстати. Дело в том, что буквально накануне у меня произошла неожиданная встреча с одним из моих непосредственных земляков, живших когда-то со мной в селе Вилюй, которое после отъезда нашей семьи на материк так жутко пострадало от гигантского цунами. В тот день надолго задул противный западный ветер и при ясном солнечном небе взбаламутил всё море вдоль всего восточного берега Камчатки. Такой ветер неудержимо гонит мелкую волну с неисчислимой россыпью белых барашков и до аспидной зелени замутнённую поднятым со дна песком и илом. В такую погоду уходит от берегов подальше на чистую воду практически любая рыба, и, как говорится, рыбаки вынужденно сушат вёсла. Даже с берега просто неприятно смотреть на такое мутно-зелёное море.

На рейде нашей бухты бросил якорь малый рыболовный сейнер, чтобы переждать непогоду вблизи хоть какого-то населённого пункта, и несколько рыбаков из команды высадились на маленькой шлюпке на наш песчаный берег, нацелившись на местный магазин. И мы тоже были безработными по случаю всё той же непогоды, и я просто слонялся по пустынному берегу без дела. Маленький МРС, болтавшийся на мутных противных волнёшках, привлёк моё внимание, поскольку не часто в нашей бухте появляются не наши суда, то бишь тралфлотовские. Я подошёл к шлюпке, из которой выскочили трое парней и, поскольку был в таких же рыбацких сапогах, как и они, помог вытащить лодчонку на берег. Спросил, откуда они на таком «крейсере» прибыли? Рассмеялись в ответ, потом самый молодой сказал:

– Из Сероглазки мы. Колхоз имени Ленина…

– Надо же, – удивился я. – Помню, в этих местах были рыболовецкие колхозы «Вилюй», имени Сталина. А в Сероглазке была их общая МРС. Старицын там был директором…

– А он и сейчас там. Только теперь уже председатель одного большого колхоза. И из нашего Вилюя многие туда после цунами перешли…

– Во как! – ещё больше удивился я. – Земляк, значит?

И мы разговорились. Я сказал, что тоже жил в этом селе – в годы войны и немного после. Начали вспоминать разные памятные случаи из той давней жизни. Парень был лет на пять моложе меня, и мы, конечно, в ту давнюю пору просто не могли пересекаться в каком-либо житейском общении. И каждый говорил о том, что сам лично помнил. Я, например, вспомнил о том, как погибла одна женщина при высадке с катера на берег: лодка перевернулась на крутой волне, и всё село сбежалось на тот галечный пятачок среди скал, где это случилось.

– Её фамилия была, кажется, Горюнова, – напряг я свою память.

– Так это была моя мама, – сказал он просто, с чуть заметной горчинкой грусти в голосе.

А мне почему-то стало как-то даже неудобно перед ним за это моё, как мне показалось, совершенно бестактное упоминание о том трагическом случае: мол, дёрнул же чёрт за язык.

Но всё оказалось иначе. Мы как-то сразу сблизились, будто знали друг друга уже не меньше, чем сто лет кряду. Его спутники уже вернулись с покупками на свой пропахший рыбой «крейсер», а мы всё не могли наговориться, вспоминая нашу жизнь в этом маленьком селе на открытом к океану берегу, мелькали знакомые фамилии и заповедные в детстве у каждого места. Я сводил его в столовую, где никого из столующихся уже не было, но обаятельная повариха нас щедро угостила вкусным обедом (заметьте, только на северах такая искренняя предупредительность и бескорыстная щедрость бытует), посидели в нашей палатке, укрывшись от неприятного западного ветра. И говорили, говорили, говорили. И никто нам не мешал, не перебивал. Да мы никого и не замечали, мы просто жили в каком-то совсем другом мире, совершенно не знакомом для всех, нас окружающих. Нечасто со мной, например, такое состояние почти полной отрешённости от всего сиюминутного и суетного случалось в прошлом, да и потом, и полное погружение в самое дорогое и прошлое. И что самое удивительное, мы даже единым глотком спиртного не пытались подогревать наш разговор, хотя до магазина было всего два шага, где недостатка в этом горячительном зелье никогда не было.

Вечером я проводил своего юного земляка на берег, где его уже ждали товарищи с сейнера. Забылось его имя, да и мы с ним больше так и не встретились никогда, к сожалению. Был он, и нет его, сел в шлюпку и уехал в свою современную жизнь. А я остался на берегу с растревоженной памятью о прошлом. И эта память снова звала в дорогу…

6.

Это было моё единственное самостоятельное путешествие по Камчатке, длившееся целых три дня…

Получив от своего бригадира Чердынцева неурочный отпуск на период замены ловушки ставного невода, я в тот же день с утра отбыл в город на попутном буксирном катере. Недалеко от Ковша зашёл в тралфлотовское общежитие к Володе Глушко – он был дома по случаю воскресенья. Объяснил ему, куда направляюсь. А он, заметив, что я слишком легко одет, предложил мне надеть его совсем ещё новую фланелевую куртку.

– Через бухту долго ехать, задубеешь, – сказал он. – На море ещё будет прохладно… И не возражай, здесь, в городе, мне проще купить такую же.

И проводил меня до морского трамвая – так здесь называли пассажирский катер, ходивший регулярно, вроде бы даже пару раз в сутки, на противоположный берег Авачинской бухты, где находился посёлок Рыбачий, а в прежние времена он назывался ещё Новая Тарья. Именно там я родился.

Сколько шёл туда катер, я уже не помню, но показалось очень долго. И было, в самом деле, очень зябко даже в застеклённом салоне с деревянными лавочками, как и в обычном городском трамвае той поры. Так что я не раз добрым словом вспоминал Володю, заботливо подарившего мне свою тёплую куртку. Почти всю дорогу я стоял на палубе и с волнением смотрел на причудливые очертания скалистых берегов, до боли знакомых мне с раннего детства. Не один раз в ту пору я бывал маленьким пассажиром на деревянном рыбацком катере, проходившем мимо этих серых скал, смотрел на них с искренним детским восторгом, и рядом со мной стоял молодой и сильный мой отец. Вот там далеко слева, ближе к выходу в открытый океан, всё так же рядышком стоят на страже знаменитые кекуры Три брата, неусыпно стерегущие ворота Авачинской губы. А почти прямо, напротив этих окаменевших братьев, у другого уже берега, в задумчивости забрела от скал в морские воды дородная каменная глыба кекура Баба. Потом также слева, медленно проплыли еле угадываемые среди зелёных сопок берега скрытой от людских глаз бухты Богатырёвка – там во время войны, помнится, стояла небольшая флотилия высокобортных торпедных катеров американской постройки. А вот, уже справа показался невысокий обрывистый берег полуострова Крашенинникова, где совсем недалеко от скального срыва были наши огороды – там мы с мамой в последние годы жизни на Камчатке выращивали картошку, репу и морковь. И знакомый с детства причал…

Вроде бы ничего не изменилось, всё по-прежнему привычно. Те же производственные помещения рыборазделочного цеха на галечной косе и галерея бетонных засолочных чанов под навесом. А сразу за ними – обязательная рукотворная гора намороженного за зиму технологического льда, надёжно укрытая от летнего солнца своеобразной шубой из крапивных мешков, освободившихся из-под соли. Ну а в самом конце косы, где уже начинаются откосы полуострова Крашенинникова, всё так же дремлют на деревянных катках какие-то промысловые судёнышки, отслужившие уже свой рыбацкий век. Однако что-то особенно привычное в этой пейзажной картинке на этот раз отсутствовало напрочь. И только ступив на истёртые плахи причала, я понял, чего здесь самого существенного не хватает: не было у пирса под разгрузкой просмолённых кунгасов, до краёв наполненных свежей выловленной рыбой – лососем или сельдью, и размеренной суеты рабочих в оранжевых спецовках возле них. Да, уловы лосося на Дальнем Востоке сразу после войны резко сократились, а нагульная сельдь в такую раннюю летнюю пору, и я это знаю с самых детских лет, ещё не подходит к берегам. Как и жирный осенний окунь-терпуг.

Вместе с другими пассажирами катера я свободно прошёл в посёлок через распахнутые настежь ворота рыбокомбината, и, честное слово, как-то особенно учащённо забилось моё сердце: я узнавал места, в которых родился и потом прожил последние мои детские камчатские годы, как будто и не уезжал отсюда совсем. Да и прошло, собственно, всего-то каких-то девять лет с той памятной поры. Вот слева, на плоской терраске у крутого склона сопки, одиноко стоит длинное одноэтажное здание из потемневшего бруса, в пазах между венцами которого, как и всегда прежде, всё ещё видны серые жгуты утеплительной пакли. Это местный клуб, где работал киномехаником Юра Горященко, а я в его кинобудке через маленькое окошечко бесплатно смотрел кинофильмы – редкая привилегия по тем временам для простого мальчишки, ведь не каждому судьба дарила такого старшего друга. А дальше неширокая улица через весь посёлок проходит мимо старенького уже, но по-прежнему крепкого приземистого здания школы-десятилетки, где я проучился весь пятый класс и одну четверть шестого. Вместе с нами учились и несколько ребят из посёлка базы подводных лодок, расположенной на южном берегу полуострова Крашенинникова, но они держались от нас, детей рыбацких, несколько особняком, и никто из них так и не задержался в моей памяти. Зато до сих пор помню как живого нашего строгого и доброго директора, белоголового солидного человека, ходившего всегда в тёмно-синем костюме и при галстуке. Он преподавал математику, и у него были удивительные разные глаза: один карий, а другой синий. Причём один глаз смотрел на нас всегда со строгим прищуром, а в другом также всегда пряталась лукавая улыбка. Никогда больше я не встречал людей с такими удивительными глазами, видимо, обладающими сильным разнополюсным магнетизмом, взгляд которых одновременно удерживал на расстоянии и тут же притягивал тебя к себе. Конечно, мы немного побаивались своего директора и в то же время очень его любили, и практически любое его слово, даже случайно обронённое, было для нас истиной в последней инстанции. А вот фамилии, или хотя бы имени-отчества предательница-память моя так и не сохранила, бумажки же с записями тех лет также развеяло по долам и весям неумолимым ветром быстро летящего времени.

А вот и тот самый магазин с высоким крылечком, где я несколько раз торговал пучками редиски и морковки, сгорая поначалу от стыда, но получая зато некий утешительный бонус в виде кулёчка липких конфет-подушечек за часть вырученных от торговли денег. Недалеко от этого памятного мне магазина и прямо слева под сопкой приютилась усадьба моего крёстного, куда я и направил свои стопы. Хотя видел уже сразу за ней длинный домик, в котором одна из четырёх квартир когда-то была нашей, но теперь в ней жили уже незнакомые люди, и мне там делать было нечего. Виделась за нашим бывшим домом и большая усадьба многодетной семьи Ведерниковых, но я уже знал, что все они тоже давно живут где-то на материке. Ну а дальше дорога почти спускалась к берегу бухты Крашенинникова, но, не доходя до него, она сразу за усадьбой Ведерниковых круто сворачивала на юг и в сторону бухточки Ягодной, где, как мне уже рассказывал кто-то из местных жителей ещё в Лагерной, теперь была военная база гидросамолётов. А туда мне тоже было не надо.

И вот пишу я сейчас всё это и диву даюсь: как чётко я всю эту географию местного масштаба вижу и сейчас, буквально всего за месяц до своего 80-летия! Так что впору покаяться за свои уж очень несправедливые слова в адрес собственной памяти и снова с искренней благодарностью сказать, какая она у меня всё-таки умница…

У Горященко меня приняли как родного. Правда, ребят я у стариков не застал. Нина и Люда уже повыходили замуж, вроде бы даже за местных военных, и давно оставили дом родителей. А Юра к тому времени был ещё не женат, по-прежнему жил с родителями и работал всё в том же клубе киномехаником, и пришёл он домой только поздно вечером. Крёстный и тётя Мария меня сразу усадили за стол ужинать, налили мне и себе по стопке разведённого водой спирта и начали расспрашивать меня о родителях, а также и о своём житье-бытье рассказывать. Говорили и о недавнем жутком цунами, от которого пострадали многие рыбацкие сёла на восточном побережье. Поведали мне некоторые жуткие подробности того страшного бедствия, вызванного разбушевавшейся стихией. Кстати, от них я и узнал, что Варлаковы, с которыми в Вилюе дружили мы семьями, живут теперь в посёлке на западном берегу бухты Крашенинникова, который теперь уже носил имя Советский, а раньше там был просто рыболовецкий колхоз имени Сталина. Когда мне сказали, что добраться туда по-прежнему довольно проблематично, если только вдруг не подвернётся какая-либо оказия, то я очень расстроился. Но, когда пришёл с работы Юра, и мы обнялись с ним как родные братья, он меня успокоил: мол, есть один верный вариант, но только ранним утром. И мы снова с ним дружно спали на одной кровати, будто родные братья…

В то время ещё не была надёжно развита телефонная связь не только на Камчатском полуострове, но и по всей стране, не говоря уже о сегодняшней ситуации, когда компактный мобильник лежит в кармане практически у каждого жителя России почти с детсадовского возраста. Поэтому сообщить Варлаковым о моём приезде к ним было просто невозможно. А добирался я на противоположный берег залива Крашенинникова в посёлок Советский, домики которого с тарьинского берега и не различишь простым глазом на фоне зелёных сопок, увенчанных вечно белым с просинью пиком вулкана Вилючинского, на тихоходном моторном вельботике не один час. Это был местный почтовый водный транспорт, на котором туда пару раз в неделю доставляли почту, а Юра отправлял в тот поселковый клуб железные коробки с лентами сменных кинофильмов. Где-то на середине почти всегда спокойной бухты ещё досматривали дремотные сны привычные с детства субмарины – всё те же «Щуки» и «Ленинцы». А по правому борту у причала базы, приткнувшись кормой к бетонной стенке, также безмолвно и неподвижно лежала на гладкой воде высокобортная матка этих подводных лодок, провожая нас почти отвесным острым форштевнем.

У Варлаковых я был совсем недолго: к середине дня подворачивалась очередная оказия – катер, следующий в Сероглазку. Но удалось поговорить, обменяться вестями. Тётя Дора накормила вкусным обедом и своими по-прежнему неподражаемыми пирогами, а дядя Максим рассказал подробно о той беде, которая обрушилась на ничего подобного не подозревающих жителей рыбацкого села Вилюй, стоявшего на берегу, непосредственно лицом к океану. Он рассказал, как буквально в мгновение гигантской волной были смыты все домики Летника, вместе с почтой, магазином и стоящими на косе на катках старыми кунгасами, и разметало их обломки по тундре до Зимника и по заболоченной долине Малого Вилюя. И погибли все жители этой низменной части села. По счастливой случайности в живых остался только старик Подкатов, в огородике которого мы подкреплялись редиской и морковкой, когда загорали на пляжике Вилюйки: накануне он уехал по каким-то делам в город.

Дядя Максим, уже немолодой, но всё ещё крепкий мужчина, давно оставил работу на ставных неводах и, видно, перебивался другими и совсем непрофильными заработками на новом месте. Рыбалка для него теперь носила чисто прикладной характер: вместе с соседями ловили закидным неводом рыбу в бухте – для собственной кухни, для корма свиньям, курам и… для удобрения огорода. Об этом он мне сам рассказал, усмехнувшись с горькой грустинкой о былой лихой морской рыбалке. Да и вся теперешняя его усадьба выглядела довольно убого: старенький каркасный домик, обшитый вагонкой, небольшой дворик с сарайчиками. А на вскопанных грядках огородика среди пробивающейся из почвы картофельной ботвы сплошь и рядом из чёрной земли выступали рыбьи кости и чешуя, а то и целиком мелкая рыбёшка, отчего с огорода несло крутой вонью. Ну, а там, у нас в Вилюе, эта семья жила в половине добротного дома под цинковой крышей, самом лучшем в селе. И вот такая метаморфоза. Но я и вида не показал, насколько эта теперешняя картинка произвела на меня удручающее впечатление. Одно меня немного утешило: его ребятки-двойняшки, которые были меня моложе лет на пять-шесть, сейчас были в городе, учились в техникуме и работали на судоремонтном заводе в Раковой бухте, там и жили в заводском общежитии. Дядя Максим дал мне их адрес, и я пообещал к ним зайти на обратном пути. И слово своё сдержал на следующий же день.

Проводил меня дядя Максим до причала, где стоял катер из Сероглазки, а по пути рассказал, что в соседней с селом бухточке Сельдевой собираются строить сухой док для ремонта подводных лодок. Мол, вон до них – рукой подать: прямо напротив села через пролив, на берегу полуострова Крашенинникова. «Вроде бы и город для подводников здесь собираются построить», – сказал дядя Максим. Но я, каюсь, тогда, в начале лета 1957 года, нисколечко ему не поверил. А когда, уже много лет спустя, я услышал вдруг о новом камчатском городе под именем Вилючинск, то сразу же вычислил его месторасположение и порадовался за семью моих вилюйских земляков: надеюсь, что и в их судьбе теперь тоже случились хорошие перемены.

До Сероглазки путь оказался недолгим. Или, может быть, мне только так показалось, потому что всю дорогу разговаривал ещё с одним знакомым моего отца. Это был главный инженер из Сероглазки по фамилии, кажется, Блинов. Всем знакомым моего отца хотелось узнать, чем сейчас занимается на материке знаменитый в былом камчатский рыбак Фёдор Холенко. Этот же вопрос задал мне и председатель нового рыболовецкого колхоза, теперь уже в Сероглазке, Старицын. Главный инженер сразу же провёл меня к себе в кабинет, секретарша принесла тарелку печенья и стаканы с чаем, мы пили чай, и я снова рассказывал об отце. В конце беседы Старицын предложил устроить меня рыбаком на один из колхозных сейнеров, но я сказал, что уже работаю на ставном неводе в Лагерной. На том мы и расстались. Меня усадили в попутный грузовик, и я с комфортом доехал до города.

Переночевав в общежитии у Володи Глушко, я утром на автобусе доехал до посёлка Индустриальный, что на северном берегу бухты Раковой. Там нашёл в общежитии судоремонтников братьев Варлаковых, передал им приветы от родителей. Они жили вдвоём в одной комнатке, мы поболтали «за жизнь», попили чаю с какими-то сладостями. Потом они проводили меня до переправы через залив. Там мы попрощались, одного, кажется, звали Валя, а другого Володя. И больше мы уже не виделись никогда. И до сих пор я ничего не знаю о их судьбе. Как и о судьбах всех других моих камчатских знакомых: встретились, поговорили и разошлись, каждый по своей стезе. Забылись имена и лица многих из них, но какой-то след в душе от этих встреч всё-таки отпечатался и как-то, видимо, повлиял на мой дальнейший жизненный курс…

Дальше до Лагерной я добирался пешочком и в одиночку. Так закончилось моё единственное в ту пору путешествие по Камчатке, после которого остался не очень радостный осадок на душе…

7.

К моему возвращению ребята уже установили новую ловушку ставного невода, и началась размеренная рыбацкая жизнь. Рыбы было мало, но всё же она была: начинался летний ход горбуши, идущей к нерестовым речкам. А за ней следом шли косяки сопутствующих хищников – гольцов и кунжи (кумжи), пожирающих икру лососёвых рыб и их мальков. Говорят, другой пищи эти ближайшие родственники дальневосточного лосося и не признают. Я знал эту вкусную рыбку с детства, но никогда раньше не встречались мне такие крупные экземпляры – в наши мелководные речушки они, видно, не заходили. А тут, в море, эти стремительные и гибкие торпеды с круглыми телами просто поражали своей величиной. Как на подбор: до метра и даже больше. В руках такую сильную живую рыбу не удержать. Заходила в невод и другая рыба. В начале камчатского лета попадались уже первые разведчики из приближавшихся из океана к берегам косяков кеты, нерки, которых местные жители обычно называют гонцами. Много было и разнорыбицы, вроде молодой трески, бычков, камбалы и прочей мелочи. А однажды в ловушку забрёл поистине гигантский палтус, и, когда его начали загружать в шлюпку, он так боднул головой в живот нашего грузного Мордвина, что тот, к всеобщему нашему восторгу, чуть было не вывалился за борт от такого коварного удара.

Когда этого буйного обитателя морских глубин мы потом взвесили на пирсе, то он потянул почти на 45 килограммов. Судьба его была печальна: мы его практически даром отдали в флотскую столовую ОВРа (Охрана внешнего рейда), что была тогда совсем недалеко от Лагерной – на полуострове Завойко, где он и закончил своё существование в желудках морячков Камчатской флотилии ТОФ. Честно говоря, мы частенько совершали свои торговые походы в этот флотский городок на самом выходе из города Петропавловск. Конечно, основную часть улова мы обычно выгружали на пирс нашей базы, и там её потрошила и засаливала в бетонных чанах небольшая бригада рыбообработчиков из местных женщин. На засол шли только породы лососёвых рыб, а весь нестандартный прилов и прочий мелкий частик разбирало просто население базы и совершенно бесплатно. Зарплату нам платили совсем мизерную, поэтому мы вынужденно и с молчаливого согласия руководства базы регулярно занимались этаким своеобразным приторговыванием. Эта роль обычно выпадала на долю нашего бригадира и деда Куренцова. Пару раз в неделю, сразу после дневной переборки невода, нашу шлюпку, наполненную уловом, брал на буксир приписанный к нашей бригаде буксирный катер и, в сопровождении бригадира и деда, отводил её к посёлку на полуострове Завойко. Как они там торговали, кто у них был покупателем, мы не интересовались. Даже въедливый обычно Мордвин не задавал неудобных вопросов нашим нештатным торгашам. Назад они возвращались с обильными покупками, приобретёнными там в местном военторговском магазине. А вечером собирались в маленькой комнатушке в конюшне у деда, пили коктейль «Северное сияние», состоящий всего из двух ингредиентов – спирта и красного шипучего вина под названием «Цимлянское» (сейчас почему-то его нигде не видно, как и чистого спирта, в продаже в магазинах), закусывали купленными деликатесами и вкуснейшей дедовой ухой из свежайшей разнорыбицы собственного улова и разговаривали «за жизнь».

Откровенно признаюсь, это были самые приятные дни из тех, что я провёл тогда на Камчатке. И зарплата была невелика – хватало её только на самое необходимое, и жил я по-прежнему в палатке, где вместо пола был под ногами истоптанный песок, а чтобы помыться или постирать хоть раз в неделю, надо было выбрать погожий денёк и сходить на речку, берега которой не были заболочены только в одном месте – в устье, где она, прорезав песчаный пляж, впадала в бухту. И был я молод и крепок телом и душой, обогащён уже солидным багажом творческих замыслов и идей, озабоченный лишь одной проблемой, как всё это призрачное богатство, хотя бы частично, но всё-таки материализовать. А ещё всё же было свежо в моей памяти детское воспоминание об отце, сильном, ловком и очень добром ко мне человеке, с которым я каждое лето жил в большой рыбацкой палатке, приютившейся на единственном да ещё к тому же галечном пляжике крутобокого и скалистого острова Старичков, обдуваемого всегда и всеми довольно свежими океанскими ветрами. Именно там я хорошо познакомился с тяжёлым рыбацким трудом в открытом море, потому что практически каждый день своих летних школьных каникул проводил с отцовской бригадой на ставном неводе, и, хотя меня никогда и не подпускали к переборке тяжёлого невода, я постоянно был рядом с этими крепкими мужиками на валком просмолённом кунгасе и видел, как и что они делают с этой огромной морской рыбачьей снастью. А ведь детские наблюдения и впечатления самые живучие, поэтому мне было так легко и охотно работать на этом, по сути, совсем небольшом, по сравнению с океанским отцовским, неводе, да ещё не в пример тихой бухточке Авачинской губы. Хотя совсем уж смиренной она тоже иногда не была. Особенно когда задували западные или восточные ветры. И этот, последний, мне запомнился на всю жизнь.

Случилось это где-то в начале августа. Тайфун пришёл ночью и к утру разыгрался вовсю. Обрушился он на побережье полуострова с востока, но с этой стороны Лагерную несколько прикрывал довольно высокий горный хребет. И жить вроде бы было можно, однако о рыбалке в этот день даже и мечтать было нечего. В горло Авачинской губы океанские волны врывались под острым углом и с привычной безжалостностью громили противоположный от нас скалистый и совершенно безлюдный берег этой губы. А отражённая от этих высоких скал волна уже шла к берегу нашему заметно усмирённой, потому что восточный ветер, легко перевалив закрывающий наш низменный берег хребет, невероятно тугой и неудержимый, удивительным образом сглаживал невидимым утюгом эту отражённую волну от противоположного от нас скалистого берега, у основания которого, не в пример берегу нашему, непрерывно кипела белая пена. У нас же на песчаный пляж волна подходила с заметной натугой и накатывалась на утрамбованный песок совсем без пенных гребней и неслышного плеска, будто униженно преклонённая перед могучим демоном океанской стихии.

Судя по непогоде, мы и не предполагали выезжать на переборку невода, но бригадир поднял нас как солдат по боевой тревоге. Когда мы собрались на берегу, одетые по-штормовому в свою рыбацкую робу и в сапоги-бродни с высокими голяшками, похожими на ботфорты, то поняли причину, непомерно встревожившую нашего бригадира. Оказалось, что ближний со стороны берега угол ловушки оторвался от фала, удерживающего её как на растяжке на мёртвом якоре, и она сразу скукожилась, удерживаемая только тремя оставшимися якорями. И можно было с полным основанием уже предположить, что если срочно не восстановить статус кво, то есть не закрепить оторвавшийся угол ловушки на якоре, то по принципу домино могут оборваться под тугим напором ветра и все другие оттяжки мёртвых якорей. А тогда уж совсем прощай ловушка, да и вся наша рыбалка в этом сезоне.

Бригадир обвёл нас пытливым взглядом и сказал:

– Мне нужен один человек…

И все, как один, промолчали. А Мордвин подобрал на берегу обломок доски и бросил его в приглаженные ветром волны, без плеска падающие на песок. И она стремительно поплыла от берега против набегающих на берег беспенных штормовых волн, подгоняемая тугим напором неудержимого ветра.

– Вот, – просто сказал Мордвин, а Татарин передёрнул зябко плечами и только покачал головой.

– Нет, братцы, я пас, – усмехнулся, поёжившись, и Генерал. – Не хочу я оказаться там, уж лучше я женюсь…

И все посмотрели на скалы противоположного берега с широкой белой пенной каймой у подножия – именно туда довольно ходко удалялся от нас обломок брошенной Мордвином доски.

– Эх, был бы я помоложе, – укоризненно вздохнул Дед, собственно, ни к кому персонально не обращаясь.

Тронув угрюмо молчавшего бригадира за рукав брезентовой куртки, я полуутвердительно спросил:

– Пойдём?

И мы пошли вдвоём к перевёрнутой на берегу утлой шлюпчонке с гордым именем «Норд-Ост», крупными оранжевыми буквами выведенное на её смолёном борту. Ребята, какой-то момент потоптавшись нерешительно на месте, тоже молча пошли за нами вслед. Так же молча они помогли нам столкнуть шлюпчонку на воду, удержали её на то время, пока мы с бригадиром усаживались – я на вёсла, он на кормовую банку, и, не сказав ни слова, оттолкнули нас от берега. Ветер тут же подхватил лодку и стремительно погнал её от берега вдоль центрального крыла к повреждённой ловушке. Мне пришлось только несколько раз всего махнуть вёслами, чаще всего притабанивая левым, чтобы помочь рулившему веслом на корме бригадиру выдерживать направление и не промахнуться мимо скукоженной на трёх оставшихся якорях ловушки. И нам удалось это сделать.

А потом уже началась размеренная аварийная работа. Мы закрепили лодку на балбере оторванного от ловушки фала, потом подтянулись, правда, с некоторым трудом преодолевая отбивающий нас ветер, к свернувшейся в неуклюжий треугольник ловушке, а уже затем, перебираясь по её балберам, подобрались и к оторвавшемуся от якоря углу её. Куском каната, предусмотрительно взятым бригадиром ещё на берегу, мы с великим трудом надёжно закрепили ловушку на фале её родного мёртвого якоря, предварительно немного выправив подтягиванием ломаную конфигурацию скукожившегося невода, решив остальное доделать уже в хорошую погоду.

Осталось теперь лишь благополучно добраться до берега, где ждали нас оставшиеся ребята. И тут мы, на радостях от успешно проведённой операции по спасению невода, совершили роковую ошибку, которая могла бы для нас обоих окончиться непоправимой трагедией. Нам бы просто, перебираясь по балберам центрального крыла, добраться до берега, преодолевая тугой напор встречного ветра. Правда, тяжело, неудобно, но зато надёжно. А мы, даже не подумав о таком возможном варианте, понадеялись на привычные вёсла. Но на полдороге от берега, это метров 20–25, лодка практически остановилась. Или ветер усилился, или у меня уже не хватало сил преодолеть его напор, но мы почти не двигались. Спас наше катастрофическое, по сути, положение всё же опытный бригадир: он бросил на дно лодки своё рулевое весло и кинулся ко мне на помощь. Но даже удвоив усилия, мы с величайшим трудом только и смогли приблизиться к берегу. А там нас уже ждали ребята, стоя почти по пояс в воде. Они подхватили лодку и мигом вытащили её на берег.

Никто не сказал ни слова по поводу этого происшествия, будто ничего необычного не случилось. Только бригадир молча протянул деньги Татарину – Жене Файзулину, и он так же молча их взял и сразу пошёл к магазину. А мы, все остальные, не сговариваясь, направились, не спеша, к деду. У меня же на всю жизнь остался в памяти этот коварный восточный ветер…

8.

После того памятного шторма мы полностью исправили повреждённую ловушку только с помощью буксирного катера, пришедшего из города буквально на следующий день. И потом ещё почти месяц мы без происшествий отработали на неводе. Рыбалка же наша закончилась окончательно только в начале сентября, и мы все, кроме деда и бригадира, вернулись в прежнюю свою бригаду грузчиков. Состав бригады практически не изменился, и нас приняли как своих, будто мы и не отсутствовали в ней несколько месяцев кряду. Лето подходило к концу, и в моей новой камчатской жизни начиналась новая полоса открытий и разочарований. И, прежде всего, в себе самом. Да, я рвался снова увидеть свою далёкую родину моего детства, но увидел совершенно чужую мне страну, неустроенную и будто с опустошённой душой. И люди, населяющие её, были уже совсем не похожими на тех, среди которых прошло моё детство. Но надо было жить среди них и продолжать искать собственную тропинку к исполнению своих сокровенных мечтаний, которые всё ещё еле-еле просматриваются в туманной дымке бытия будущих лет. Только море-океан да зелёные летом сопки, обрывающиеся неодолимыми каменными стенами в его пенные волны, а ещё сахарные головы вулканов над ними оставались прежними – знакомыми, понятными, родными. И сразу стало очень уж грустно от осознания дикого диссонанса воспоминаний о далёком детстве с сегодняшними реалиями этого края огнедышащих гор, у подножия которых на берегу Тихого океана мне суждено было родиться. И, кажется, впервые я в эту на редкость промозглую осень с безжалостным сарказмом подумал, что моей судьбе пришлось в воспитательных целях ещё раз как несмышленого котёнка ткнуть носом в его же собственную лужицу, возникшую от недержания сладостных эмоций о минувшем лучезарном прошлом. И, пожалуй, впервые за эти месяцы пребывания в этом убогом посёлке с таким жутковатым названием, которое ассоциируется скорее с вездесущим и мрачным советским ГУЛАГом, чем с праздничным красногалстучным пионерским лагерем, которого и по определению не могло быть никогда в этом унылом месте с заболоченной тундрой между сопок сразу за береговой чертой, меня пронзительной искрой ослепила мысль о полной бессмысленности моего пребывания здесь.

Но я был молод, и меня всё ещё не оставляли надежды на более удачный расклад в моей судьбе, возможно, даже совсем в недалёком будущем. Собственно, настроение менялось в ту пору довольно часто, порой просто от перемены погоды или каких-то иных и совсем незначительных даже причин. Вот на смену холодной мороси и хмари вновь засверкали в ярких солнечных лучах уже целиком побелевшие в осень вершины далёких вулканов, а сонная волна в нашем заливе, меланхолично набегая на утрамбованный во время недавнего шторма песок пляжа, уже загадочно нашёптывает тебе что-то своё сокровенное, и сразу становится теплее на душе от более радостных красок в настроении. И так постоянно, если и не каждый день, то через несколько уж обязательно.

Именно в один из таких дней у меня неожиданно сложились довольно тёплые отношения с тальманом нашей бригады Зиной Сениной. Эта юная девчушка, не скажу что красивая и статная, но удивительно миловидная, несмотря на подковообразный шрамик на лбу у виска, и не по возрасту достаточно мудрая, не для меня одного в бригаде была привлекательна. Но никому она не отвечала на ухаживания. А замужние девчонки, однокурсницы по ремесленному училищу в городе Иман (теперь это город Дальнереченск Приморского края), приехавшие сюда с мужьями, тоже однокурсниками, но бондарного отделения, уж очень настойчиво опекали свою всегда почему-то очень грустную подружку. Эта их постоянная и очень уж пристальная опека, вполне понятно, оказалась настоящим холодным душем для разгорячённых сердец незадачливых ухажёров, и даже на танцах в клубе не каждый из них отваживался пригласить её на вальс, фокстрот или, тем более, на томное танго. И, увидев как-то, что наш уважаемый всею бригадой зоркоглазый тальман танцует в основном только с девчонками или просто стоит молча в сторонке, я пригласил её на танго, и мы протанцевали весь вечер, пока, основательно взбодренный к концу спиртным, гармонист мог ещё удачно попадать пальцами по нужным пуговкам-клавишам. Потом мы ещё долго гуляли по пляжу под яркими звёздами и чуть слышный шёпот спокойной волны. И говорили, говорили, говорили о са-мом-самом разном, как будто мы давно уже были старыми добрыми друзьями и встретились после долгой разлуки. Я проводил её до самого крылечка общежития, куда уже переселили всех иманских ребят и девчат, а сам пошёл в нашу палатку, в которой мы ещё жили почти до поздней осени, пока и нам не достроили новый дом.

Ещё несколько раз мы так же вот прогуливались по ночному пляжу после танцев, и однажды она с неожиданной доверчивостью рассказала о себе такое, чего не каждая девчонка отважилась бы поведать постороннему человеку. Оказывается, у неё было трудное детство с матерью-одиночкой в отдалённом колхозном селе и потом с ненавистным отчимом, который её ещё подростком изнасиловал, находясь в крепком подпитии. С той поры она и ушла из семьи и поступила в ремесленное училище в Имане. Видимо, об этой её девичьей беде знали и её самые близкие подруги, поэтому и опекали её так строго, пытаясь оградить от возможных похотливых поползновений мужиков. А я сам после того неожиданного откровения Зины стал относиться к ней с ещё большим участием и практически чисто по-братски.

Однако совсем скоро эти наши прогулки прекратились, и совсем не по моей вине. Как-то раз мой тамошний друг Толя Крысанов, предварительно помявшись, неожиданно выдавил из себя:

– У тебя как… с Зиной, серьёзно?

Был воскресный день, и мы с ним возвращались из города пешком, в который уехали утром на попутном буксирном катере. Переправившись через Раковую бухту на лодке на перешеек полуострова Завойко, мы дошли по натоптанной тропинке до чахлого ягодника и присели передохнуть среди низких голубичных кустиков на мягкой подстилке сплошного ярко-зелёного ковра из игольчатых веточек шикши. Местные жители и прочие пешеходы из Саловарки и Лагерной ещё в августе успели основательно истоптать эту просторную полянку, но ещё можно было насобирать по горсточке крупной переспелой ягоды голубики и похожей на блестящие чёрные жемчужины бусинок водянистой шикши, чтобы хоть немного смочить их прохладным соком пересохшее от долгой дороги горло. И вот именно здесь наш Князь и задал мне этот неожиданный вопрос.

Я пожал плечами и усмехнулся, подбирая подходящие слова для деликатного по возможности ответа, и не находил их. Поэтому сказал несколько уклончиво, но всё-таки честно:

– Мы просто хорошие друзья…

И он мне поверил. Наверное, очень хотел поверить…

С искренним любопытством я смотрел на него, уже догадываясь о причине его вопроса. Но промахнулся: суть оказалась значительно серьёзней, потому что он, снова предварительно помявшись, – таким уж он был стеснительным, этот мой друг, – выдохнул, наконец:

– Хочу ей предложение сделать, а тут ты с ней…

И тут уже как-то сами собой нашлись у меня нужные слова.

– Попробуй, – говорю. – Но только если серьёзно. И постарайся не обидеть её. Она хорошая девчонка: уверен, будет хорошей женой…

И мы крепко пожали друг другу руки…

Конечно, я ни словом, ни малым намёком не открыл ему ту сокровенную тайну Зины, которую она однажды почему-то доверила мне, может быть, как старшему по возрасту и доброму другу. Не знаю. Как не сказал никому другому до сих пор. А вот сейчас уже, пожалуй, можно. И то лишь доверив бесстрастной бумаге и в назидание всем, чтоб помнили, сколь горя может принести один человек другому в порыве необузданных низменных страстей…

Ну а тут всё закончилось хорошо. Через месяц они уже поженились, а местный профорг Вахрушев им сразу же выхлопотал маленькую квартирку, и я искренне был рад за них обоих, моих друзей-молодожёнов.

Так расстался с холостяцкой жизнью последний мой друг по Лагерной – Толя Крысанов, по кличке Князь. Самым первым совершил такой отважный подвиг наш Ефрейтор – Дима Никифоров, и мы втроём – с Князем и Генералом – ранней осенью уже копали на огороде его тёщи картошку. У меня до сих пор ещё сохранилась фотография, где мы всей компанией обедаем на лесной поляне, где был их дальний огород. Потом сдержал своё обещание, данное в ту памятную нам троим штормовую погодку Генерал – Толя Худяков. Только я один из четверых остался в прежнем холостяцком положении. Причём вполне сознательно: рано мне ещё было обзаводиться семьёй.

Но и худа без добра, как нередко бывает, не случается: нас, палаточников, тоже расселили по комнатам нового, только что отстроенного общежития. Мне повезло: комнатка была на троих, и никого из прошлой «палаточной братии» в ней не оказалось, кроме меня. Моими сожителями на зиму стали двое уже пожилых и серьёзных степенных мужчин. Один из них – механик с траулера – остался на берегу до весны, и я его помню только по отчеству – Максимыч. И этот старый рыбак-мореман научил меня правильно чистить и жарить навагу и камбалу. А второй, немного помоложе, был из пермяцких краёв, с фамилией, окончанием на сибирское «-ых» – типа Седых, Белых. Но его я тоже помню по отчеству – Петрович. И оба, на редкость трезвые люди, всё время по-отечески, но не навязчиво, опекали меня, неразумного. К тому же Петрович, по профессии бондарь, уговорил меня пойти к нему учеником. И я почти до самой весны проработал под его приглядом в бондарном цехе, в котором работали и все молодые бондари из приморского города Имана, приехавшие вместе со мной сюда на пароходе «Азия» минувшей весной. Со всеми этими ребятами я сразу сдружился, и они мне тоже стали помогать, где советом, а где и наглядным примером, хорошо освоить эту новую для меня профессию. И даже сейчас, на девятом десятке, будь у меня необходимый инструмент, я, пожалуй, бы наверняка сладил добротную звонкую бочку.

Правда, ещё до перехода в бондарный цех, в самом начале зимы, я немного поработал и на заготовке дров для нужд посёлка – меня снова взял в свою бригаду Чердынцев, когда грузчики остались до весны без работы. На конной тяге мы выезжали по тундре в самый конец дальнего озера и там на склонах сопки пилили из берёз дрова. От этой работы у меня до сих пор остался на правом колене белый шрам от полотна двуручной пилы – сорвалась по снегу поджатая нога, и чиркнула острыми стальными зубьями по колену пила, даже тёплые брюки вмиг прорезались, будто масло под горячим ножом. Но, слава Богу, всё зажило быстро – рана оказалась неглубокой. Кстати, сразу же по возвращении из леса мой напарник с другой стороны пилы, помню только, что фамилия у него была украинская, затащил меня к себе домой, и там его жена какой-то мазью густо смазала мне порез, а потом и забинтовала рану. Меня там ещё и вкусным борщом накормили, да не каким-то привычным, а с солёным кижучем. До сих пор мечтаю сварить для своих ребят такой же борщ, да никак не отважусь, боюсь, что не поймут они, современные да городские, такого необычного изыска.

А ещё в тот памятный для меня вечер заработал я нечаянно необычный комплимент. У хозяев, где меня так оперативно лечили и кормили довольно оригинальным борщом, был маленький пацанёнок лет трёх отроду. И так я с ним разыгрался, пока хозяйка собирала ужин, что хозяин мне сказал с улыбкой: «Жениться тебе пора, брат, вон как ты детей любишь!» Чем загнал меня в густую краску. А случилось это всё в одну из суббот, которая так запала мне в память. А в понедельник утром я уже снова отправился в лес пилить дрова…

* * *

Лирическое отступление…

Заканчивая эту подглавку, я уже прожил первые почти три недели своего следующего, 81-го, года рождения. На этот раз ребята устроили наши с Ириной Васильевной юбилеи, её 75-летие и моё 80-летие, в один день – 4 ноября 2015 года, в день моего фактического рождения в 1935 году. А день рождения моей супруги, с которой мы вместе уже 55-й год (этот юбилей семьи мы надеемся отметить 1 июля 2016 года), сама предложила в этом году совместить празднование дней рождения каждого из нас. И наша молодёжь согласилась.

И правильно сделала, потому что праздник получился просто изумительный! Гостей было более 50 человек – наши дети Андрей и Елена, зять Андрей Синдяев, внуки Александр Холенко, Михаил Кузнецов, Георгий Синдяев, правнуки Андрей Холенко и Фёдор Кузнецов, мой брат Борис с Сахалина, на 8 лет младше меня, его сын Максим с женой Анастасией и дочерью Ариной, сестра жены Любовь Ивановна Шишкина из Тольятти и другие родственники, и хорошие друзья. Не все из родных, правда, смогли приехать, но поздравили нас по телефону. Это Людмила Холенко – первая жена нашего сына Андрея, внучка Антонина с сыном Дмитрием и мужем Александром Белокобыльские – все живут во Владивостоке, брат Ирины Васильевны Дмитрий Трунов с женой Ниной из города Сокол Вологодской области и дочь Любови Ивановны Маргарита с мужем Сергеем из Тель-Авива. Вот какая у нас получилась большая семья.

Собрались в селе Ильинское в ресторане «На холмах», что от нашего дачного домика в Сорочанах всего в трёх-четырёх километрах. На столах было обилие хороших закусок и пития, но не было ни одного пьяного. Просто всем было весело, много музыки, песен, танцев, удивительных аттракционов, так что скучать было некогда. Органично вписался в праздничное веселье казачий ансамбль песни и пляски «Вольница» города Москвы, который, кстати, даже совершил, между прочим, обряд посвящения меня в казаки в память о моей казачьей родовой и обязал выпить из серебряной рюмки водку с сабли, которую я держал плашмя в руках. А ещё были иллюзионисты с их сказочными и совершенно, казалось, невозможными номерами. И закончился вечер грандиозным салютом, который мы все с восторгом смотрели с просторной веранды ресторана: взлетали в небо непрерывные фонтаны огня, рассыпающиеся высоко вверху мириадами разноцветных звёзд. А вели программу праздника всего два человека: два Андрея – сын и муж нашей Лены, тоже ставший нам уже настоящим сыном. Спасибо всем нашим ребятам и гостям за такой бесценный подарок!

Итак, праздник завершился, а память о нём навсегда осталась не только в наших сердцах. По этому поводу вспомнился мне недавний трагикомичный, наверное, случай, произошедший сразу после юбилея в нашем дачном домике. Мой внук Гоша должен был вот-вот вернуться из школы, и я, несколько запоздав, торопливо готовил для него и его мамы обед. А блондинка лет тридцати из недавних гостей, приехавшая к нам ещё раз уже после юбилея, взялась помогать мне мыть посуду. И вот я спешно разделываю рыбу, которую готовлю для тушения, а она рядом гремит в мойке тарелками – вроде бы все заняты каждый своим делом. И вот я слышу неожиданный вопрос от неё, на какой-то момент поставивший меня даже в тупик:

– Виктор Фёдорович, вот вы достигли такого возраста, а у вас не осталось ощущение, что вы что-то не успели сделать?

Ох, как я не любил подобных наивных вопросов, которые часто старались задавать молодые начинающие журналисты в моё прошлое газетное время своим интервьюированным, да и сейчас ещё такие вопросы нередко звучат с экрана телевизора. И в этот раз, чуть не порезав палец, я только и нашёлся в ответ досадливо буркнуть:

– Вот рыбу не успел пожарить, а ребята сейчас придут обедать…

Молодая женщина стушевалась и с нескрываемой лёгкой обидой сказала:

– Да нет, я в философском плане…

– Ещё не вечер, – говорю. – И что не успел, то стараюсь сделать. Да и какая тут философия? Надо просто жить и всегда вовремя делать всё, что необходимо: любить, работать, заводить семью, поднимать на крыло детей… Как на Руси заведено? Любить – так любить, стрелять – так стрелять. Ну а остальное – так, суета сует. А если уж утки летят высоко, то, как поётся в одной популярной песне, ты помаши им рукой. Пусть летят, потому что и у них такие же заботы и проблемы. Как и у людей. Вот и вся философия…

А сам, ещё раз вспомнив про юбилейный вечер, подумал про себя: нет, не напрасно мы прожили с Ириной Васильевной свою жизнь. Но итог подводить ещё, ой, как рано…

Впрочем, поживём – увидим…

23.11.2015 г. Сорочаны, Московская область.

9.

Весной я снова перешёл в бригаду грузчиков: хотя и научился делать бочки, но у меня не было ещё такой скорости и качества, как, например, у опытных мастеров и даже иманских ребят, освоивших профессию во время учёбы в ремесленном училище. Да и не собирался я всю жизнь посвятить этому делу – были у меня совсем другие планы, к осуществлению которых, правда, я ещё не знал, как и с какого боку приступить. И заработок был мизерный, потому что выработка была ещё низкой. А в бригаде грузчиков всё было проще: руки, спина, ноги – и вперёд по трапу с плашкоута, пляшущему на вечно неспокойной волне под ногами, и по песку пляжа с мешком или ящиком на плечах к трёхосному грузовику на берегу. Одним словом, ума не надо, и бери больше да неси дальше. Но здоровье, слава Богу, позволяло, и зарабатывали грузчики гораздо больше других. Хотя и во много раз меньше, чем в былые времена, когда на камчатском побережье пришлось поработать моему отцу, о чём он мне рассказывал уже повзрослевшему.

А вот традиции остались прежние. Отец, например, вспоминал, что при работе на необорудованном побережье в его время все повреждённые грузы тут же списывались. И грузчики этим постоянно пользовались, особенно при разгрузке продовольственных товаров. Уронил вроде бы нечаянно на шатком трапе ящик с копчёной колбасой или фруктовыми консервами, полетели щепки от тары. И всё – списание по акту, а грузчикам на обед. Только и тут уже некоторые перемены наступили. Например, ещё в самом начале работы бригадир договаривается с заведующим магазином, принимающим груз, сколько и чего можно условно повредить для обязательного списания. Сговаривались по-божески, не нахальничали и получали после работы несколько бутылок спирта и ящик с колбасой или тушёнкой, якобы разбитые при разгрузке. А потом всё делили по-братски между членами бригады.

Но не каждый день были грузы для магазина. В основном приходилось принимать на склады для хранения и отправлять по необходимости на плавбазы промысловое снаряжение – сети, канаты, траловые доски, соль, бочки для засолки сельди, цемент в мешках, строительные материалы и даже крашеные доски трюмных сепараций.

Весной изменился и состав жителей в нашей «каюте», как называл комнату в общежитии механик Максимыч. Он и выбыл первым – снова ушёл на промысел механиком на траулере. А на его место пришёл новичок, крепкий молодой парень, рыжий и веснушчатый до изумления. Его списали с траулера, где он работал матросом, и, видно, за дело. Потому что с первой же получки запил он по-чёрному и на несколько дней. Звали его Володя Левкоев, был он молчалив и всегда спокоен, а когда бывал трезв, то работал как двужильный. Но стоило получить зарплату, как снова уходил в запой и даже ночевать домой не всегда приходил. А потом снова молча трудился до следующей получки и в столовой кормился под запись, с последующим вычетом из зарплаты: трезвый был спокойный и работящий человек.

Кончил он очень плохо. Однажды, оказавшись в очередном запое, он поздно ночью, а вернее – почти на рассвете, еле-еле добрался домой и как был в одежде, так и плюхнулся в неразобранную постель. Утром, когда мы уходили с Петровичем на работу, он – в бондарку, я – к конторке базы, где обычно собиралась бригада перед началом рабочего дня, Володя, с опухшим малиновым лицом на подушке, ещё беспробудно спал. Петрович, как обычно в таких случаях, заботливо поставил на его прикроватную тумбочку кружку с водой, и мы ушли. Обедали мы в столовой, перерыв на отдых оставался короткий, до общежития тащиться было далековато, и я никогда туда в обед не ходил, предпочитая расслабиться перекуром с ребятами перед второй половиной рабочего дня на нагретом летним солнцем песке пляжа, где мы обычно разгружали плашкоуты. На работе я задержался, потому что надо было завершить разгрузку баржи, – мы никогда не оставляли до следующего дня незаконченную работу. А когда подошёл вечером к общежитию, то увидел на нашем крылечке несколько взволнованных женщин и непривычно взъерошенного Петровича, пришедшего домой раньше меня. Тут я и узнал, что Володя неожиданно умер. Молодой, крепкий парень…

– Сгорел от спирта, – доложили мне соседки по общежитию. – Отмаялся, сердешный…

А вышедшая из нашей комнаты фельдшерица в белом халате грустно добавила:

– Был бы кто ещё в комнате, может, и помог бы…

Мы с Петровичем переглянулись, будто спрашивали друг друга в растерянности: кто ж мог даже подумать, что такое может случиться?..

10.

Кого как, а меня этот трагический случай прямо-таки потряс. Да, я не был ангелом никогда раньше и особенно здесь, во время второго моего явления на берега Камчатки. Выпивал с приятелями по случаю и без, порой даже довольно крепко, но никогда не впадал в подобные провальные запои. Больше того, никогда не допускал по этой причине прогулов в работе, как бы ни было ужасно томительно утром после затянувшегося до полуночи весёлого воскресного застолья. И никогда не похмелялся, если надо было идти с утра на работу, считая, что лучше промучиться до полудня, потому что уже после обеда непременно станет гораздо легче. И этому незыблемому правилу я следовал практически всю свою жизнь. Хотя, сказать по совести, даже здесь, в Лагерной, где, казалось, воля вольная для беззаботного холостяцкого бытия, как-то сложилось так, что большинство из ближнего мне по интересам и работе круга друзей и товарищей вообще крайне редко заводил среди рабочей недели хмельную дружбу с «зелёным змием». И не потому, что все и всегда мы были такие правильные или сознательные. Просто работа наша, грузчиков побережья, совсем не способствовала предаваться таким застольным развлечениям практически во все рабочие дни недели. Достаточно было раз-два всего побегать в похмельной тяжести да с грузом на плечах несколько часов кряду с железной палубы пляшущего на прибойной волне плашкоута по снующему ходуном под ногами трапу на песчаный берег, сразу и надолго отобьёт тебе охоту повторять когда-нибудь ещё такие сомнительные эксперименты. Вот только в выходные да в штормовые дни чаще всего рубили мы, как говориться все швартовы многодневной трезвости.

А вот после похорон Володи Левкоева, которого я знал совсем короткое время, меня, пожалуй, впервые за весь этот год основательно встряхнула, будто знакомый уже не раз жгучий удар электрического тока, пронзительная мысль: до окончания срока договора ещё целых два долгих года… Да, два длинных года таких, пусть и эпизодических, попоек, повторяющихся с привычной периодичностью… И сердце неожиданно больно сдавило от безысходности и осознания, что тебя уже начинает затягивать какая-то мерзкая холодная пучина. Зачем мне это? И этот вопрос уже постоянно назойливым дятлом долбил мне мозг.

Из нашего сложившегося круга любителей бесед за стаканом спирта, разведённого сырой водой или «Цимлянским», шипучим красным вином, как-то незаметно после женитьбы вывалились мои старые друзья Князь, Ефрейтор и Генерал. Ребята как-то сразу резко изменились, стали собраннее, что ли, даже вроде солиднее. Нет, они по-прежнему оставались моими хорошими друзьями, но наших холостяцких застолий уже сторонились, у них появились уже какие-то другие интересы и заботы. По крайней мере, мне так казалось. Иногда по воскресеньям они приглашали меня в гости, и я с удовольствием отвечал на их приглашения. Мне нравился их скромный ещё семейный уют, отношения друг к другу молодожёнов, и в глубине души я им даже завидовал, однако совсем не хотел оказаться на их месте именно здесь, в унылой и безнадёжно неперспективной моей родной Камчатке, ставшей такой в 50-е послевоенные годы. Жёны моих друзей хорошо готовили и были всегда доброжелательны ко мне, а при таком отношении и выпивать уже не хотелось, как-то и неудобно было даже. А каждый из ребят вёл себя соответственно складу своего характера. Дима Никифоров, например, отличался от остальных своей особой домовитостью, Толя Худяков – хлебосольством, Толя Крысанов, видно, под благотворным влиянием Зины, стал удивительным аккуратистом и чистюлей, даже галстук начал носить. И на меня эти встречи тоже влияли вроде бы благотворно. Честное слово, после таких семейных вечеринок так не хотелось возвращаться в нашу холостяцкую бытовуху. Но что делать, се ля ви.

А в этой прежней жизни остались только Слава Плитченко и Коля Кетов, с которыми ещё можно было по-дружески поговорить. Коля постоянно и по-братски опекал нашего поэта, похожего так на Сергея Есенина. Кряжистый уралец практически никогда не пьянел, сколько бы он ни принял на грудь, а Слава уже после второй стопки как-то сразу раскисал и начинал говорить косноязычно, будто ему что-то мешало во рту. Причём почти ничего не ел и совсем быстро выключался из наших общих застольных разговоров.

Ну а я сам тоже здорово изменился. Стал необычно нервным, резким в суждениях, несдержанным. Хотя по-прежнему никогда не употреблял матерных выражений, даже в подпитии. К этой напасти у меня ещё с детства сложилось устойчивое отвращение. Но и без матов у меня находилось тогда немало довольно сочных слов и выражений, способных допечь или осадить любого не понравившегося мне собеседника, а чаще всего какого-нибудь очередного незадачливого вития-пустослова, отважившегося публично и с жаром рассуждать на темы, о которых имеет всего лишь чисто приблизительное представление. Особенно от меня доставалось директору нашей базы, который любил каждое утро проводить с нашей бригадой планёрки, переходящие в политлетучки на темы дня. Наверное, до своего назначения директором базы Лагерная он служил где-то замполитом, не иначе. Сейчас, вспоминая эти мои дерзкие и чуть ли не ежедневные пикировки с Пантелеем, как мы пренебрежительно называли между собой этого неистощимого и довольно неуклюжего словоблуда, каким он предстоял перед нами во время этих утренних планёрок, убеждаюсь, насколько глупым и безбашенным я сам был в ту пору. Но остановиться я уже не мог, да и не хотел: меня, как говорится, уже понесло. Тем более ребятам мои язвительные реплики-эскапады нравились, а это обстоятельство ещё больше подстёгивало мой критический энтузиазм.

В своё время, причём гораздо позже, эта моя обличительная черта характера, основанная на прирождённом чувстве справедливости, воспитанном в семье, наверное, с самых пелёнок, оказала мне хорошую услугу в профессиональном становлении. С её помощью в немалой степени я пришёл в журналистику, сделал неплохой карьерный рост в этой непростой профессии и, скажу откровенно и без какой-либо ложной скромности (да простит меня моя заступница Богородица!), по-настоящему доброе имя. И пусть всё это произошло всего в одном регионе нашей огромной страны, но и совсем не хилом в общегосударственном масштабе и, кстати, значившемся в административном реестре территорий под номером 25 и носящем волнующее сердца миллионов юных сограждан имя – Приморский край. Немногим из сотен моих коллег той поры удалось пройти благополучно в целом такой же путь и сохранить своё честное репортёрское имя в памяти многих тысяч своих читателей, работая порой на самом лезвии бритвы. Но мне, к счастью, удалось сделать это: вступив в профессию журналиста в середине 1963 года простым литработником объединённой газеты «Знамя труда» (город Лесозаводск и Кировский район), вышел из неё в середине 2006 года, пережив вольнодумные 60-е годы, застойно благодушные 70-е, закатные 80-е, сумеречные 90-е и предрассветные нулевые, последовательно проработав редактором ещё четырёх районных газет («Заветы Ленина» – Ольгинский район, «Сельский труженик» – Яковлевский район, «Приморец» – Хасанский район, «Победа» – Пожарский район) и собственным корреспондентом трёх краевых газет – «Красное знамя», «Владивосток» и «Красное знамя Приморья», ежедневные тиражи которых в мои времена достигали до 300 тысяч экземпляров, а также редактором ведомственной краевой газеты «Энергия Приморья».

Но всё это будет потом, а в лето 1958 года была совсем другая ситуация, и я, совсем не понимая этого (о, эта бесшабашная и самоуверенная юность!), уже закусил удила. Конечно, я нутром чувствовал, что ничего хорошего этакая дерзкая моя тактика не сулит, но мне уже было на всё наплевать. Собственно, так оно, в конце концов, и случилось.

Наступил август того памятного лета, и к берегам Камчатки подошли огромнейшие косяки жирной тихоокеанской сельди. Рыбы было столько много, что некоторые сейнеры черпали её кошельковыми неводами чуть ли не в самой Авачинской губе. В том году в Лагерной директор базы, наш незабвенный Пантелей, не пожелал устанавливать ставной невод, как, например, прошлым летом. А то бы местные рыбаки тоже смогли бы потрудиться по-ударному. Ну а вот сейнерный флот колхозных рыбаков и Тралового флота, работая круглосуточно, буквально завалил рыбокомбинаты побережья крупной деликатесной сельдью. На помощь им пришли плавучие рыбозаводы, поскольку береговые базы уже не справлялись с переработкой добытой рыбы. Одна из них встала на рейде недалеко от нас – прямо в Авачинском заливе, на траверсах полуострова Завойко и Саловарки. Это был обыкновенный утюг-сухогруз под именем «Томск», переоборудованный под рыбную плавбазу.

Сначала мы его видели только издалека, занятые на погрузке бочкотары для него. За зиму наши бондари наделали несколько высоченных штабелей 100-120-литровых новеньких бочек, среди которых была и моя небольшая доля. Трёхосный трудяга грузовик «ЗИС-150» беспрерывно подвозил на берег эти жёлтобокие бочки, а мы также непрерывной цепочкой заносили их на палубу плашкоута – каждый по две штуки за раз, на специальных коромыслах с зацепами из полос обручного железа по концам, захватывающих каждую из двух бочек за кромки торцов. Бочки сухие, лёгкие, так что носили их почти бегом – по песку и ползающему на волне трапу. А уже на плашкоуте сбросишь их на гулкую железную палубу и бегом обратно на берег. Ну а четверо наших ребят ловко и быстро укладывают на палубе плашкоута принесённые бочки в новый высокий штабель. Только успеем загрузить одну баржу, как тут же два курибана швартуют очередную и устанавливают на неё шаткий трап. Лишь в этот короткий перерыв и перекурить успеваем. И так несколько дней кряду и без передыху – в такую путину выходных не бывает.

Но вот наступил долгожданный момент, когда штабеля бочек у бондарного цеха исчезли, а последний загруженный нами плашкоут-буксир взял к борту на швартовы и повёл в такой плотной связке к плавбазе. Мы уже и вздохнули с облегчением – всё, мол, долгожданный длинный перекур. Но не тут-то было. Случилось это перед самым обедом, и мы, расслабившись, присели на что придётся и блаженно задымили в чистое бездонное небо над головой, ожидая, когда, наконец, вернётся из конторки бригадир и разрешит нам отправиться кому в столовую, а кому по домам. А он вернулся и нас «обрадовал»:

– Быстро перекусить, и через полчаса буксир вернётся и нас всех заберёт на плавбазу. Народу там не хватает. А вечером доставят обратно…

Но вышло совсем не так: мы вернулись домой только к вечеру следующего дня, голодные и злые как черти.

Однако вначале ещё ничто не предвещало такого непредвиденного расклада. В работу мы включились сразу, с неостывшим ещё азартом.

Первый и последний раз в жизни я лично участвовал в производственном процессе на рыбной базе. Конвейер работал чётко, слаженно, без какой-либо ненужной суеты. С одного высокого борта базы один за другим подходили и становились под разгрузку улова сейнеры. Стрела одной из лебёдок базы беспрерывно поднимала на стропах из трюмов сейнеров сельдь, и живое серебро непрерывным потоком тут же расплывалось по огромному лотку, установленному на палубе парохода. Здесь рыба смешивалась в крошеве льда, вырабатываемого в одном из трюмов парохода, и крупнозернистой соли и ссыпалась в бочки с вкладышами из пластиковых мешков. Всё это делали, практически вручную, шустрые и ловкие девчата из команды плавбазы, облепившие лоток со всех сторон. Бондари, в основном наши иманские ребята, сразу же запечатывали бочки, а матросы палубной команды незамедлительно отправляли их с помощью стрелы второй лебёдки, казалось, в совершенно бездонный пароходный трюм. А с другого борта базы и тоже непрерывным потоком на палубу парохода подавались порожние бочки и тяжёлые китайские мешки с крупной солью. Это была уже наша забота. Бочкотара и соль бесперебойно доставлялись на плашкоутах с других береговых баз и складов. И мы тоже работали в размеренном быстром ритме, увлечённые заданным общим темпом.

От этой практически беспрерывной суточной работы остались в памяти только отдельные фрагменты. Вот, например, один из РС, трижды за сутки подходивший к борту плавбазы на разгрузку улова, видно, забрасывал свой кошельковый невод где-то совсем рядом с нами. Но вряд ли именно из-за этого он запечатлелся в памяти. И, наверное, не только потому, что когда у нас в бригаде кончилось курево, то ребята из его команды щедро поделились с нами папиросами-сигаретами из своих запасов. А вот благодаря имени на его борту всё это вместе взятое и запомнилось мне, пожалуй, навсегда. «Память Азова» – так был назван этот сейнер. А ведь это имя, знал я уже тогда, не раз было начертано на бортах прославленных боевых кораблей русского флота ещё с петровских времён. Вот как бывает, однако…

И всё же самое довлеющее над всеми другими воспоминаниями об этой суточной безостановочной работе осталось в памяти чувство обиды и какой-то тупой злобы на нашего директора базы Лагерной – Пантелея, такого особо «заботливого» по отношению к своим работникам. Ведь это он нас отправил на плавбазу, якобы всего на несколько послеобеденных часов, а работать пришлось целые сутки, без сна и почти без пищи. Спать, правда, и не хотелось почему-то. Видно, общий ритм работы гнал дремоту. А вот без пищи к утру уже в голове гудело. Ведь то, что некоторые из нас прихватили из дома, мы «оприходовали» сообща ещё вечером. И только утром следующего дня нам организовали на плавбазе завтрак с горячим чаем, да и то лишь по инициативе девчат-засольщиц, узнавших от кого-то из наших ребят, что мы остались без ужина. А вот к полудню мы уже сами организовали себе обед: вытрясли из карманов всё, у кого какие деньги были, и отправили своего гонца в магазин с попутным буксирным катером, уходящим к одной из береговых баз с пустой баржей за очередным грузом соли или бочкотары. «Гонец», естественно, проявил инициативу и вернулся не только с едой. «На сдачу», как он объявил весело, ему дали «взбадривающего». А на побережье в ту пору (сейчас, правда, не знаю) «оно» называлось только словом «спирт». Инициатива «гонца», конечно же, была тут же всей бригадой одобрена, и мы с аппетитом хорошо пообедали. Ну а после обеда, где-то часа через два, к нам пришла смена из города, и нас на том же катере отправили домой в Лагерную.

Конечно, ещё во время обеда мы основательно перетёрли косточки нашему директору. С этим же боевым настроем мы и сошли на наш пирс, где на свою беду нас вышел встречать Пантелей. Ему даже слова сказать не дали и высказали всё «хорошее», что было на уме у каждого. Даже всегда осторожный Мордвин не сдержал своих эмоций, не говоря уже о таком горячем парне, как Женя Файзулин. Ну и я, само собой, дал волю своим едким комментариям. Пантелей молча слушал с налившимся кровью лицом, а потом резко повернулся и ушёл, так и не вымолвив ни слова в своё оправдание.

А на утро вышел приказ: кому выговор, кому замечание, а мне – увольнение по 47-й статье. Допёк я его окончательно, видно. Несколько дней я не ходил на работу вообще. Валялся бездумно в общежитии на койке. Меня утешал по вечерам Петрович, когда приходил с работы. Приносил что-то поесть, потому что я даже в столовую не ходил. Забегали друзья и тоже с утешениями: мол, всё утрясётся как-нибудь. Предлагали выпить, да мне уже и не хотелось. И Петрович, по-стариковски разворчавшись, старался выпроводить прочь добросердечных соблазнителей – сам он вообще никогда не прикасался к спиртному. За все эти унылые дни молчаливого самобичевания в моём дневнике осталась лишь одна короткая запись, саркастическая, но честная:

«Вот проснёшься однажды утром в глубоком похмелье, оглянешься вокруг себя и вдруг поймёшь: а жизнь-то кончилась! И ничего хорошего ты так и не успел сделать… Нет, тикать надо отсюда поскорее, родная ты моя Камчатка! Иначе сопьёшься здесь совсем…»

Но по прошествии этих нескольких дней мне вдруг принесли вроде бы утешительную весть: в приказ внесли изменение. Оказывается, в защиту меня вступились бригадир Гаджимухамедов и профорг базы Пётр Михайлович Вахрушев, который работал в бондарном цехе мастером. В исправленном приказе меня переводили из бригады грузчиков на должность электрослесаря, соответственно договору, по которому я приехал сюда на работу, и с издевательски низким, в 700 рублей в месяц, окладом. Меня это известие совсем не обрадовало. И в дневнике осталась ещё одна запись:

«2 сентября 1958 года, вторник: Восстановили, но дали такую работу, что сам откажешься: туда никто идти не хочет. В общем, директор лежачего ударил, прямо поддых. Он поставил вопрос так: или иди на этот нищенский оклад, или уходи совсем. Лучше выбрать последнее, хоть и по 47-й. Надоела эта склока. Взъелся, сволочь, на меня, дела не будет… Ну и пень же ты, Пантелей, каких я ещё не видывал. Грубая работа…»

Но на следующий день я всё же пошёл в бездействующий засолочный цех, чтобы хоть глянуть, в каком состоянии там электрооборудование. Однако на новой должности я проработал ровно полдня. Утром механик местной и совсем небольшой дизельной электростанции познакомил меня с «фронтом» работ. Это оказался пустой засолочный цех, а всё его электрооборудование состояло из проржавевших мокрых электронасосов, покрытых застарелой коркой пыли пускателей к ним и обвисшей электропроводки под крышей навеса над пустыми засолочными чанами. Всё это работало последний раз, и то, помню, кое-как ровно год тому назад, когда я ещё был ловцом на ставном неводе, и здесь засаливали кое-какую выловленную нами рыбу. И этот никому уже ненужный хлам я должен попытаться привести в рабочее состояние? Нет ничего несуразнее, чем делать никому ненужную работу. А через несколько дней всего, кажется, отходит во Владивосток пассажирский пароход «Азия». И, если я на него опоздаю, то придётся ждать «Советский Союз»…

И сразу после обеда я уже молча положил на стол Пантелея заявление с просьбой об увольнении. Он молча прочитал его и, не сказав даже одного слова, тут же подписал.

В трудовой книжке в память о неуютной Камчатке осталась такая загадочная запись: «24 августа 1958 г.: Уволен из УАМР (Управление активного морского рыболовства) по Указу от 14 июля 1951 года. Заместитель начальника кадров УАМР А. Александров». Меня потом ещё не раз спрашивали в других отделах кадров при приёме на работу, что же означает этот Указ? Я только пожимал плечами, потому что и сам до сих пор не знаю. Могу только догадываться: может, за отказ от работы по договору во время путины? Так оно, по сути, и было…

К отходу «Азии» я всё-таки успел, покончив со всеми делами и получив незамедлительно расчет. Попрощался с друзьями по Лагерной, а к посадке на пароход меня проводили в город Толя Крысанов с женой Зиной, Слава Плитченко и Коля Кетов. До города мы доехали на попутном буксирном катере. Володи Глушко в городе не оказалось: в общежитии сказали, что он оказывает шефскую помощь в загородном совхозе. Успел ещё забежать в гастроном и купил там две фунтовые банки кетовой икры – в подарок родителям. Обнялись и поцеловались у пароходного трапа с ребятами, пожелали друг другу всех благ.

И – гуд бай, родная страна Вулкания! Навсегда…

Больше ни с кем из этих ребят я не только не встретился ни разу, но даже не обменялся хотя бы парой писем: они навсегда для меня остались в той прошлой жизни. И до сих пор я ничего не знаю об их дальнейшей судьбе…

Письмо девятое

Костры под звёздами

1.

Очередной день рождения я отмечал уже дома. Однако дом-то этот был уже совсем другой. Свой, так и не достроенный до конца, родители продали, а поселились в другом, временно пустующем, тут же недалеко от бывшего своего, на выходе из нашего распадка. Дело в том, что отец выработал свою льготную пенсию – с учётом северного и горняцкого стажей. Пенсия получилась очень хорошей по тем временам – 1200 рублей в месяц, и родители решили снова переехать в Лесозаводск, где и климат получше, да и жить полегче. Правда, переезжать они собирались только по весне, но нашёлся хороший покупатель нашего дома, и, чтобы не потерять его, решили продать сразу, а зиму перебиться в этом, пустующем. Да, народ из этого горняцкого высокогорного уголка на Сихотэ-Алине уже начинал разъезжаться по более удобным местам.

Уже не было здесь многих прежде знакомых людей, почти никого не осталось из одноклассников, уехал во Владивосток Вася Суховольский и, не помню куда, Иван Устинов – мои давние друзья. На работу устроиться здесь стало ещё труднее, чем было раньше. Но и уезжать куда-то в неизвестность в суровую в здешних краях зиму тоже не хотелось. Остался до весны. Так что гулять по гостям особо было некуда, да и не хотелось. Ходил на охоту как и в прошлые годы, но уже другой дорогой, более длинной и в обход нашего распадка, только чтобы не проходить мимо нашего бывшего дома. Почему-то тоже не хотелось на него даже смотреть. Он стал совсем для меня чужим, как будто бы он, в который и я вложил немалую часть своего мальчишеского труда, изменил мне. Ходил в основном в кино, читал «Роман-газету», которую родители по-прежнему выписывали, – почта приносила каждый месяц два номера с новыми повестями и романами, в основном хороших советских писателей. Пытался и сам писать – делал наброски, небольшие миниатюры. Так родилась одна из них – «Два солнца», которую потом с двумя другими напечатал «Тихоокеанский комсомолец». Но до этого памятного события надо было ещё дожить.

Какое-то разнообразие внесла сестра отца Татьяна, Иванькова по мужу. Она приехала совсем неожиданно из далёкого от нас Омска, без предварительного предупреждения. Никогда не бывая в наших местах, эта отважная сибирячка отправилась в дремучее дальневосточье, куда не только поезда, но даже автобусы не ходят, ориентируясь только по скупому адресу с конверта отцовского письма. И свалилась на нас как ком снега с ёлки с большим чемоданом в руках, плотно набитым добротной копчёной колбасой. Оказывается, она работала там в охране на мясокомбинате и на проходной обязана была трясти работников, уходящих домой с припрятанной колбасой. До этой «хлебной», то бишь колбасной, должности она долгие годы трудилась в цехах мясокомбината, сама умудрялась проносить через проходную утаенный деликатес. Так что укрыть от её глаз другим несунам колбасу или копчёные свиные рёбрышки уж никак не удавалось, поэтому, хочешь, не хочешь а делиться с бдительной охранницей невольно надо было, чтоб и домой хоть часть принести. Моя весёлая тётушка в красках расписывала все эти свои щадящие реквизиции, нисколько не заморачиваясь в законности или справедливости их осуществления. Видно, у переживших войну взрослых людей были совсем иные понятия о моральных нормах.

От тёти Тани я узнал, что у меня есть двоюродный брат – её сын Толя Иваньков, примерно моего возраста. Он уже отслужил в армии танкистом, вернулся к родителям в Омск, женился на немке-сибирячке очень даже симпатичной на фото, работает. Только вот беда: пьёт неумеренно.

– Как придёт домой в крепком подпитии, так и кричит: «Мама! Мама!» – с тёплой слезинкой в голосе рассказывала тётя. И лезет целоваться со мной…

Подумалось тогда: может, и мне уже пора жениться? Я ведь тоже выпиваю, и порой довольно крепко. Только вот не лезу к родителям с поцелуями и всуе слово «мама» не произношу, особенно в пьяном виде. Как-то перед самой мамой неудобно даже. Да и нет здесь в ближайшей округе подходящей девчонки, пусть и немки, на крайний случай, – вот незадача какая…

Вот так поиздеваешься над самим собой, и как-то сразу немного веселее становится на душе. Даже если на улице дождь нудный и грязь непролазная, или метель колючая метёт.

Мои родители постоянно выписывали несколько газет, среди них чаще всего были «Правда», приморское «Красное знамя» и «Советская Россия» – чуть ли не с первых номеров как она стала выходить. Однажды в одной из столичных, видимо, газет, где речь шла о Новосибирском строительном институте и его гидротехническом факультете, прочитал такие строки и дословно вписал их в свой дневник:

«Удовлетворённым вышел из деканата, где шло распределение, отличник Василий Тихоненко. Просьбу его удовлетворили – направили работать в Приморский край…»

И сразу вспомнился этот мой одноклассник – мы с ним учились с шестого по восьмой класс в Лесозаводске: всегда аккуратный, чистенький, ухоженный. Сидел он на первой парте и был тоже отличник и активист, всегда первым тянул руку на вопрос учителя. Но почему-то меня, всегда тоже в чистых, но застиранных рубашках, в восьмом классе избрали классным комсоргом, а не его, всегда такого правильного, хотя я в тот момент даже и не был ещё комсомольцем. Карма такая, как сказал бы сегодня несравненный Армагедоныч – мой любимый в последнее время учёный и публицист, специалист по странам Востока, ближнего и не очень, и вообще поразительный умница и неистощимый виртуоз яркого слова в любой полемике Евгений Янович Сатановский, книги которого всегда стоят на самых ближних ко мне полках в моём сегодняшнем московском жилище.

Нет, не стал я завидовать моему бывшему однокласснику, который когда-то давал мне почитать хорошие книжки: у него уже тогда была хорошая личная библиотека, а у меня всего две-три книжки на этажерке, но зато самые любимые и прочитанные по нескольку раз. Просто принял эту информацию к сведению, подумав, что у меня ещё все впереди, и оно, ожидаемое, непременно исполнится. Только не знал я ещё тогда, к великому своему сожалению, что же это оно на самом деле такое и каким же будет конкретно…

Между тем:

Сегодня, 12 декабря 2015 года, в День Конституции Российской Федерации, мой внук Георгий Синдяев, восьми лет отроду, стал чемпионом города Дмитров по плаванию в своей возрастной категории…

Вечером мы собрались за праздничным столом – приехали Власовы, подруга Азата Ирина с сыном Алёшей, друг Андрея, бывший генерал Алексей Фёдорович. Не было только моей Ирины Васильевны – она ходила в Москве на лекции Сергея Сергеевича Коновалова. А вместо неё занималась с дядей Фёдором мама Тани Черныш Зоя Александровна.

Посидели на редкость хорошо. Папа Андрей сказал тост в честь чемпиона, и все дружно прокричали «ура!». Наш Гоша сиял ярче своей медали. Но тут я ему подпортил настроение и по совету Ирины Васильевны после телефонного разговора с ней попросил тоже слова. Я сказал:

– Гоша, ты сегодня имеешь полное право спать со своей «золотой» медалью, как и обещал. Но! Тебе помогали её завоевать твои папа, мама, бабушка и я, твой дед, который каждое утро тебе готовит завтрак. А это значит, что с завтрашнего дня с твоей медалью будем спать мы все по очереди. Договорились?

Егорий, конечно, несколько стушевался от такого нахального дедова предложения и даже опрокинул в волнении свой стакан с соком на стол. Но тут все снова прокричали дружное «Ура!», а мама побежала на кухню за полотенцем, чтобы промокнуть пролитое на столе.

Мы пили в этот вечер принесённую Алексеем Фёдоровичем венгерскую водку-палёнку, настоянную на груше (хорошая мягкая водка). А когда ей пришёл кирдык, я принёс из бара-холодильника недопитую бутылку-штоф французской 58-градусной водки «Высшие пития» на тмине, изготовленную по русским рецептам XVIII века. Когда я рассказал об этом своим собутыльникам (к нам с Алексеем Фёдоровичем примкнули ещё Володя Власов и Азатова Ирина), Алексей Фёдорович засомневался:

– А откуда ты знаешь, что именно по этим рецептам?

– Ну, как же, – отвечаю, – сидим, бывало, с князем Потёмкиным за таким вот столом, принимаем эти «Высшие пития», он и говорит…

– Ну, ежели так, то и вопросов нет, – соглашается удовлетворённо Алексей Фёдорович, и мы, следуя написанным на бутылке рекомендациям, залпом опрокидываем свои стопки.

А в это время Лена Власова расчленяет кости бараньей ноги с остатками мяса, которую приготовил к столу Володя, и спрашивает меня:

– Виктор Фёдорович, вам дать косточку? Вы ведь любите косточки…

Отвечаю тут же:

– Лена, я мясо люблю!

И тут за столом грянул гомерический хохот… Ох, и язва этот Вихтур я Васильевна, когда он вдруг ляпнет нечто подобное в разговоре…

Да нет, хорошо прошёл вечер – Гоше, думаю, запомнится. Ну а если кто и обиделся ненароком, то и вида не подал…

2.

Но вернёмся к основной канве… Одним словом, в Хрустальном и Кавалерово «ловить» мне, как и прежде, было нечего: надо было снова куда-то уезжать. И только пригрело мартовское солнышко, я снова отправился в неведомое. Снова отец проводил меня до Кавалерово, усадил в попутный грузовик, идущий к станции Варфоломеевка, и опять я увидел его грустные увлажнившиеся глаза. Думаю, он понимал, что ничем мне помочь уже не может, и это родительское бессилие угнетало его особенно сильно. Но он ещё по-прежнему верил мне и надеялся, что его любимый сын всё-таки найдёт свою дорогу в жизни.

Сначала я собирался в Лесозаводск, куда намеревались переехать родители, – вроде бы на разведку. Но в последний момент мои планы почему-то изменились, и я взял билет до Уссурийска. До сих пор не пойму, по какой же это причине мои планы так резко изменились. Видно, и, правда, – карма такая. Но я и не жалею, что именно так случилось, а не иначе.

В Уссурийске на первой же доске объявлений я сразу же нашёл подходящую организацию. В УНР-287 (УНР – это Управление начальника работ) стройтреста № 34 приглашались рабочие по самому широкому профилю специальностей, причём сразу же предоставлялось общежитие. Это и подкупило меня главным образом. В отделе кадров долго ломали голову над загадочной записью в моей трудовой книжке, но я инспектору тоже ничем не мог помочь. В конце концов, мне предложили должность самую скромную – разнорабочего в отдел снабжения и выдали направление в общежитие. Так что в день приезда в город я сразу же нашёл работу, познакомился со своим новым начальником и ночевал уже в чистенькой комнатке на свежих простынях. В комнатке жили ещё двое парней, которые приняли меня вполне доброжелательно.

Одно было неудобство: контора УНР была практически в центре города, а общежитие – на дальней окраине, за виадуком ЖД-станции, в посёлке железнодорожников. Так что приходилось вставать пораньше, чтобы к восьми утра добраться на автобусе к конторе, где и находился кабинет начальника отдела снабжения. Начальник отдела, фамилию его, к сожалению, запамятовал, оказался стройным поджарым человеком лет 35 из той же печально известной когорты «Миллион двести», попавших под сокращение армейских офицеров в середине 50-х годов ХХ века. В Управление он, видимо, пришёл совсем недавно, на работу так и ходил в добротной, хорошего сукна шинели и доверенный ему отдел представлял собственной персоной в единственном числе. А я, следовательно, уже своей персоной собственной, сразу увеличил число кадров отдела в два раза.

Первые дни я в одиночестве с утра направлялся в кабине грузовика на базу стройматериалов и, получив по накладной груз для какой-то конкретной бригады, доставлял его на стройплощадки города. Тогда в Уссурийске возводилось много жилых домов, а также производственные корпуса кожевенного комбината и завода холодильников. К начальнику я, видно, сразу вошёл в доверие, и когда в отдел пришли через неделю ещё несколько новичков из совсем молодых ребят, он тут же назначил меня старшим над ними, вроде бригадира. Начальник был на удивление тактичным интеллигентным человеком, и с ним легко и приятно было работать.

Примерно через месяц ко мне в Уссурийск неожиданно приехал отец. По адресу на конверте моего недавнего письма домой он вполне свободно сориентировался в незнакомом городе и пришёл прямо в общежитие. Было воскресенье, и я находился дома, просто лежал на койке и читал какую-то книжку. И вот открывается дверь, и входит он. И первый мой вопрос к нему, вполне естественный: что случилось? Да нет, ничего, отвечает, мол, просто решил проповедовать. А я подумал невольно: наверное, решил проверить, в каких условиях и с кем я живу. Ну, что ж, проверил и успокоился: комнатка, как и всё общежитие, чистенькая, тёплая. И ребята, с которыми я живу, вполне порядочные на вид: один парень, бородатый, но всего лет на пять меня старше, другой – на столько же примерно лет меня моложе, и бритва ещё не касалась его лица. Мы с ним сходили в столовую недалеко от общежития, выпили за обедом по бокалу хорошего пива (в те годы Уссурийск ещё славился своим пивоварением), за обед мне не разрешил платить – сам рассчитался. Спросил, как у меня с деньгами, а когда я ему сказал, что до получки хватит, он не поверил и впихнул мне в карман некую сумму, сказав, на всякий случай, мол.

В тот же день я его проводил через виадук к поезду. На прощанье он сказал, что был в Лесозаводске, нашёл там своего друга Александра Шевстюка, с которым работал раньше на узле связи, и подыскал участок земли соток в пять-шесть – будет строить дом там, на правом берегу Уссури, в Медведицком. Понял я, что в Кавалеровском районе мне уже делать нечего, поскольку родители теперь будут жить в Лесозаводске. С этим и расстались.

В Уссурийске я прожил совсем немного – два месяца всего с небольшим. И за это время так ни разу и не побывал у своих недавних однокурсников. Просто не хотелось встречаться с ними, отвечать на их неизбежные вопросы – где, как, почему. Рассказывать, как я блуждаю в потёмках, пытаясь найти свою тропинку по жизни? А им это надо? Конечно, будут сочувствовать, что-то советовать и т. д. А мне это надо? Как-нибудь сам разберусь, не маленький уже, небось. Так думал я тогда и обходил студенческое общежитие, как говорится, десятой дорогой.

Но всё-таки одна встреча случилась, как я ни старался избежать её. В одно из воскресений я гулял бездумно по центру города и, остановившись у знакомого кинотеатра, в котором, будучи ещё студентом, раз пять-шесть подряд смотрел фильм «Карнавальная ночь» с Людмилой Гурченко в главной роли, начал разглядывать новую афишу. И неожиданно слышу, что кто-то рядом назвал моё имя:

– Виктор?

Я повернулся на голос и увидел перед собой… Валю Гуляренко! Когда-то мы с нею не один раз бывали в этом кинотеатре – он совсем недалеко от студенческого общежития. А теперь в её глазах читались удивление и, может быть, даже неподдельная радость от такой неожиданной встречи. Однако я, ничего лучшего не придумав, ответил сухо и холодно:

– Извините, вы обознались…

На её лице мгновенно отразились искренний протест и недоверие моим резким словам. Но я уже отвернулся и зашагал прочь от своего прошлого.

А несколько недель спустя в моей судьбе наступили новые перемены и позвали в дальнюю дорогу. Видно, генная память моих неусидчивых на одном месте предков настойчиво напомнила о себе…

3.

Самый молодой парень, который жил в нашей комнате, был Валя Килин. В город он приехал со станции Ружино и, когда узнал от меня, что я несколько лет жил в Лесозаводске, назвал меня земляком. Обменялись некоторыми детскими воспоминаниями о тех сопредельных местах, о просторных плёсах реки Уссури, в которых всё лето и практически безвылазно полощется вся местная детвора, и на этой почве как-то незаметно сблизились. Был он хлопец крепкий и рослый, школу закончил на восьмом классе, но ни в техникум, ни в профтехучилище не пошёл, потому что, сказал он, мать-одиночка просто не могла поддержать его материально. Он любил читать книжки не меньше меня самого, так что у нас было о чём поговорить, когда мы оставались в комнате вдвоём. Именно он, мой новый друг-попутчик Валентин, и оказался тем самым вестником судьбы, через которого она, молчаливая, но всё знающая о моём будущем провидица, так вот ненавязчиво напомнила мне, что, по её мнению, уже настала пора торить тропу по новым жизненным маршрутам.

Однажды вечером он объявил, что записался полевым рабочим в геологическую партию, которая всё лето будет работать на Южном Сахалине. И мне предложил составить ему компанию: мол, ещё есть вакансия. На следующий день, выкроив на работе время, я по его наводке нашёл эту геологическую базу Экспедиции IV района – пришёл просто из чистого любопытства. Там, на пятачке, почти в центре города и недалеко от старой церкви, огороженном по периметру складскими помещениями с распахнутыми настежь дверями, кипела предотъездная суета. Валька встретил меня и сразу потащил знакомиться к начальнику партии.

Высокий молодой мужчина, лет 30–35, с вьющимися тёмно-русыми волосами, зачёсанными назад, назвался Валентином Павловичем Мытаревым. Окинув меня внимательным взглядом проницательных чёрных глаз, он пытал меня совсем немного. И тут же без перехода рассказал о многомерных обязанностях полевого рабочего: во время маршрутов носить рюкзак, набитый недельным запасом продуктов на двух-трёх человек отряда, с палаткой и спальным мешком, четырёхлитровым алюминиевым котелком и образцами пород, с сапёрной лопаткой, оцинкованным промывочным лотком, а также с туристическим топориком в чехле на поясе и с геологическим молотком на длинной рукояти в руках вместо посоха, рыть шурфы, ставить палатку, уметь разводить костёр в любую погоду, два-три раза в сутки готовить еду. Ну и вообще делать в походе всё, что понадобится, например, собирать сухой валежник для костра или нарубить мягкого пихтового лапника под палаточное ложе, чтобы не было сыро и жёстко во время сна. И только после этого такого длинного перечня спросил:

– Ну и как? Сможешь?

А мне уже вскружила голову романтика походной жизни после всего услышанного. Пожав плечами для порядка, ответил коротко:

– Наверно. В лесу рос…

– Хорошо, приходи завтра…

И записал мою фамилию в блокнотик.

Я тут же побежал к своему начальнику. Объяснил ситуацию, попросил сразу уволить, без задержки. Он, мой начальник, был действительно хорошим человеком: расчёт и трудовую книжку я получил в тот же день и уже утром следующего пришёл на базу геологов. Так я стал полевым рабочим геологической партии № 409 Экспедиции IV района…

Недели две мы ещё работали на базе: комплектовали оборудование, необходимое снаряжение и всё это надёжно упаковывали в ящики различного размера. А также знакомились друг с другом. Почти каждый день подъезжали новые специалисты. Собственно, это для нас, рядовых работников, нанятых в Уссурийске, они были новыми. А в самом деле большинство кадровых работников уже работали вместе не один год. В основном это были дипломированные специалисты из Ленинграда, где в межсезонье полевых работ вели камеральную обработку дневниковых маршрутных записей, сделанных за лето, образцов породы, их шлифов и промывочных шлихов в специализированных лабораториях. Но было и несколько москвичей, которые ту же работу делали в своих лабораториях по месту жительства. Как я узнал позже, наша геологическая партия, работавшая уже несколько лет кряду на Сахалине, выполняла заказы сразу нескольких серьезных организаций Центра, в том числе научных, исследовательских, технических и даже Генерального штаба. Об этом говорил и широкий перечень основных специальностей штатных работников партии, среди них геологи, геофизики, географы, химики, гидрологи, биологи и разных направлений лаборанты, занимающиеся предварительной камеральной обработкой и отбором для последующих исследований образцов породы и промывочных шлихов и воды горных рек. На положении практикантов в партии находились и несколько студентов старших курсов университетов Москвы, Ленинграда и Урала.

Сбор коллектива и упаковка снаряжения и необходимых расходных материалов для лабораторных работ закончились только в начале июня. Последней прибыла из Ленинграда главный геолог партии Лидия Петровна Ботылева, похоже, одного возраста с начальником партии и, как я потом понял, его однокурсница по Ленинградскому университету. Кстати, большую часть полевого сезона на Сахалине я проработал именно в её отряде. Но об этом до отъезда на остров я тогда ещё даже и не догадывался.

Во Владивосток мы отправились автоколонной на нескольких грузовиках в холодный пасмурный день, из низких туч моросил неприятный дождичек – обычная приморская погода в начале лета. В этот же день погрузились на грузопассажирский теплоход «Приморье», работавший на Сахалинской линии, и вечером уже вышли из бухты Золотой Рог через пролив Босфор Восточный в Японское море, оставив по правому борту залив Петра Великого. Нас ждал впереди Сахалин, гигантская рыбина-кит на картах дальневосточных морей.

Море отнеслось к нам вполне благосклонно, немного покачивало, но даже для женской части нашего небольшого коллектива всё обошлось вполне благополучно. В портовый город Холмск мы прибыли в первой половине второго дня. Сразу выгрузили закреплённый на палубе теплохода приписанный к партии грузовик-вездеход военного образца ГАЗ-63 (?), побросали в кузов с высокими бортами собственные вещи и необходимое на первый случай снаряжение, например, спальные мешки, натянули на дуги брезентовый полог, чтобы укрыться от моросящего дождя и холодного ветра с моря, и тут же отправились из города на север по скользкой дресвяной дороге по левому сахалинскому берегу. Нашу небольшую группу вроде квартирьеров, во главе с заместителем начальника по хозчасти, направили к месту будущей дислокации партии в довольно удалённый от Холмска прибрежный посёлок Орлово. Дорога была тряской и нудной, и любоваться достопримечательностями как-то даже не приходилось, больше пытались вздремнуть хоть немного, кое-как приткнувшись на скрутках собственных спальных мешков.

Пару раз останавливались по пути в небольших населённых пунктах, чтобы перекусить в местных харчевнях типа столовых-чайных или просто передохнуть от трясучки в кузове машины. И что поразило нас в первую очередь особенно в этих обычных пунктах общепита, удалённых на сотни километров трудных дорог от более обустроенных в экономическом и культурном плане городских поселений острова, так это непременное разливное пиво, причём очень даже неплохого качества. В Приморье же в ту пору, например, такое роскошное питиё можно было встретить только в таких крупных городах, как Владивосток и Уссурийск, где пивоваренное производство сложилось ещё с дореволюционных времён. А тут в любой захолустной деревушке, зажатой на узком пятачке между сопками и морем, нате вам, пожалуйста, пенное да разливное, свежее и сколько хошь. Пьём мы это пиво, загрызаем бодрящую его горечь сухим, как прокаленная на жарком солнце еловая щепка, спинками вяленого минтая, подаваемых вместе с этим деликатесным для нас напитком, и не скрываем своих восхищений. А кто-нибудь из местных «аборигенов», сидящих за соседними столиками с такими же тяжёлыми пивными кружками, тут же просвещает нас: мол, здесь чуть ли не в каждом небольшом посёлке есть своя пивоварня, оставленная сахалинцам в наследство японцами, уехавшими после августа 45-го года в своё самурайское отечество. Другой тут же высокомерно добавит, что почти в каждом южно-сахалинском городе, даже не таком уж и большом по размерам, есть своя бумагоделательная фабрика, и это тоже японское наследство. А на советском Дальнем Востоке, да и в Сибири вплоть до Урала таких, мол, необходимых стране производств и днём с огнём не сыщешь. Надо же, невольно удивляемся мы, а ведь и правда.

Сам посёлок Орлово оказался довольно крупным поселением, вытянувшимся вдоль береговой черты, пожалуй, на километр, если не больше. Было здесь немало деревянного новостроя привычной советской архитектуры. Но среди этих прочных брусчатых одноэтажных домов разной величины уже послевоенной постройки оставалось ещё немало и построек, покинутых японцами. Склёпаны эти, в основном, каркасные домики были из удивительно тонких досок, не более десяти миллиметров толщиной, и комнаты в них всё ещё оставались обклеенными, вместо обоев, газетами с иероглифами, видимо, ещё их бывшими хозяевами. Причём в них даже не было и намёка на какое-либо наличие печного отопления. Домики эти уже, наверное, давно пустовали, и именно в них и довелось нам всем жить вплоть до зябкой осени.

Две достопримечательности были в этом поселении. Первая из них – это не очень большой Г-образный бетонный мол, построенный японцами ещё в довоенные годы, видно, для стоянки малогабаритных плавсредств. Только вот за все месяцы нашего пребывания в посёлке в этой рукотворной гавани не было замечено нами даже захудалой лодки, лишь местные пацаны одни всё лето сидели с удочками на изъеденных прибойными волнами и временем замшелых бетонных плитах. Вторая достопримечательность была тоже японского происхождения. Это двухметровая, пожалуй, по ширине гладкая гранитная плита с овальным верхом с вырезанными на её тёмной лицевой поверхности крупными иероглифами. Стояла эта врытая в землю толстая плита на опушке леса и совсем недалеко от нас, но никто из местных жителей так и не смог нам сказать, что же на ней было написано. Правда, в то время ещё жила здесь одна японская семья, как говорили, отказавшаяся уезжать в Японию: моложавая женщина работала в местной парикмахерской, а её муж, кажется, шофёром на райповской хлебовозке. Но и они не могли или просто не хотели удовлетворить наше любопытство.

Посёлок этот находился километрах в тридцати от города Углегорск, в который мы частенько ездили в свободное от маршрутов время, чтобы прошвырнуться по магазинам. В первую же такую поездку, совпавшую с первой получкой в геологической партии, я купил себе фотоаппарат «ФЭД-2», который прослужил мне верой и правдой более тридцати лет – до самого появления цифровых камер в свободной продаже.

В маршруты мы начали ходить только в начале июля, а весь июнь был занят чисто подготовительными работами. Руководство партии нанимало из местных жителей полевых рабочих, поскольку из этой категории членов коллектива приехали из Приморья я да Валя Килин, а шофёром единственной нашей транспортной техники был Коля Татаринцев: мы с Валей новички, а Коля уже несколько сезонов работал в этой партии. Из постоянных кадров партии, проработавших вместе с нашим начальником, причём на Сахалине, были только главный геолог Лида Ботылева из Питера и геофизик Миша Маевский из Москвы, а также несколько женщин в летах – ведущих лаборантов из камералки. Все остальные были новобранцами, поэтому до конца июня надо было сформировать маршрутные отряды, освоить и подогнать снаряжение, ознакомить новичков с особенностями полевых работ в горной части Южного Сахалина, научить работать их с массивным радиометрическим прибором, который каждый член маршрутного отряда должен был носить на поясе во время похода постоянно. Кроме того, каждый из нас подбирал персонально для себя специальную маршрутную одежду и обувь – на резинках, обжимающих кисти рук и щиколотки ног, энцифалитки с капюшонами и шаровары из чёрной ХБ-материи и резиновые сапоги до колен. Других вариантов просто не было, и, хочешь или не хочешь, ко всему этому надо было привыкнуть и обносить.

За это время я особенно близко сошёлся с Мишей Маевским. Он был старше меня лет на десять, но общался со мной на равных, без какого-либо амбициоза. Охотно рассказывал об особенностях работы в полевых условиях, о взаимоотношениях, принятых в партии, и о таких вроде бы мелочах, как правильно укладывать походный рюкзак со всем необходимым в маршруте, для чего на поясе у каждого из нас в походах непременно будет висеть тяжёлая коробка радиометра и зачем каждому понадобится геологический молоток на длинной рукояти. Конечно же, были и другие темы бесед – о литературе и кинофильмах, о истории и политике и т. д. Кстати, от него я впервые с удивлением узнал, что о нашем любимом генсеке Хрущёве по Москве уже ходит масса самых каверзных слухов и анекдотов, а мы здесь, на периферии, его до сих пор чуть ли не боготворим.

Однажды, ещё в начале июня, я помог ему вскрыть картонную коробку с канцелярскими принадлежностями. Когда он начал выкладывать из неё содержимое – простые карандаши и общие 96-листовые тетради в клеточку и в клеёнчатой обложке, я полюбопытствовал, зачем столько много всего этого писчего добра здесь понадобилось. Он тут же объяснил:

– Для полевых дневников. Каждый специалист в маршруте обязан вести полевой дневник по своей специальности. И писать его необходимо только простыми карандашами – для большей сохранности текста, особенно от сырости. И писать надо только на одной стороне каждого листа…

Скептически повертев одну из таких толстых тетрадей в руках, я засомневался, что её в этом случае вряд ли надолго хватит. А он рассмеялся в ответ и сказал:

– А ты попробуй хоть одну из них исписать связным текстом…

Меня эта его реплика почему-то задела, и я выдал:

– Хочешь, я за один месяц заполню её связным текстом?

Он опять усмехнулся и протянул мне руку:

– Спорим!

– На что?

– На бутылку шампанского!

И мы ударили по рукам, а сидевший рядом с нами начальник, с улыбкой наблюдавший за нашим спором, тут же закрепил это пари.

Ровно через месяц я вернул немало удивлённому Михаилу эту тетрадь, исписанную связным текстом от корки до корки. Причём сделал это в присутствии Валентина Павловича.

Писал я обычно вечерами, после работы, когда из нашей коморки ребята уходили в местный клуб в кино и на танцы. Все как-то сразу узнали о нашем споре, и мои соседи старались мне не мешать. Особенно предупредительно ко мне относился Валя Килин, ограждая меня от любых помех. А меня вдруг одолел настоящий творческий азарт, пожалуй, впервые в моей жизни. И я довёл начатое до логического конца. Этот первый мой творческий экспромт, родившийся непонятно как, но в изумительно волнующей радости, я решил привести здесь полностью. Надеюсь, что тот, кто осмелится прочесть этот опус, будет снисходителен к его автору. Как, собственно, и его товарищи по геологической партии № 409 Экспедиции IV района. Он, автор этих строк, очень старался уложиться в оговоренные при заключении пари сроки.

Вот он:

* * *

В. Ф. Холенко

«ДОРОГИ ЖИЗНИ» (Повесть)

Примечание издателя

Сие произведение предлагается вниманию читателей младшего школьного и дошкольного возраста, ибо в противном автор подвергнется безжалостной критике. «О, Боже! – думает он. – Как ни крути, ни верти, всё равно из десятка почитателей найдётся один принципиальный критик, который назовёт сей месячный труд макулатурой». Неведомы пути судьбы, никогда нельзя знать наперёд, что скажет или подумает о тебе, как отнесётся к твоему «труду» искушённый читатель.

Сахалин – Орлово

Июнь – июль 1959 года

Издательство партии № 409

Экспедиции IV района

«На жизнь взгляни разумным оком,

Не так, как прежде ты глядел.

Жизнь – это море.

Плыть желаешь —

Построй корабль из добрых дел…»

Абульхасан Рудаки.

Глава первая

1.

Куда ни кинешь взор, всё сопки и сопки без конца. Раскинулись они причудливыми волнами застывшего сказочного моря, на гребнях и склонах их закипает пышная пена молодой зелени. Издалека она, действительно, казалась пеной, клубящейся и дымящей под жаркими лучами июльского солнца. А лёгкий летний воздух так и струил пряный аромат разомлевших листьев берёз и хвои кедров.

– Красота! – вполголоса выдохнул поражённый увиденным Анатолий.

Его тонкие ноздри раздувались, жадно вдыхая пьянящий лесной воздух, мечтательные чёрные глаза восторженно озирали развернувшуюся картину девственной, нетронутой природы.

– Это просто прелесть, Серёжа! – снова вырвалось у него невольное восклицание. По его красивому и совсем юному лицу блуждала счастливая беспричинная улыбка, какая может родиться лишь у людей неискушённых, открывших вдруг что-то замечательное, из ряда вон выходящее, неподражаемое.

– Ты прав, дружище, – глуховато ответил его спутник, снимая увесистый рюкзак с натруженных плеч.

Они стояли рядом на ребристой вершине водораздельного хребта, от которого змейками разбегались распадки, густо заросшие смешанным лесом. Они впадали в неширокую, утопающую в пышной зелени долину, в которой сквозь непролазные заросли нет-нет да проблескивало ослепительное серебро таёжной речки. По ту сторону долины возвышался новый водораздельный хребет, зубчатый гребень которого таял в голубоватой туманной дымке.

Сергей присел на снятый рюкзак, закурил; его серые задумчивые глаза с тихой грустью смотрели туда, за хребет, в заманчивую и загадочную голубую даль.

На вид ему можно было бы дать лет двадцать пять – тридцать за счёт густой щетины, украшавшей его сухощавое лицо, а, может быть, даже и больше, но пышная русоволосая шевелюра и тёплые серые глаза изрядно молодили его и разбивали в пух и прах это первое впечатление.

Он сидел и молча курил в полной задумчивости, в то время как его впечатлительный семнадцатилетний спутник продолжал восторгаться, украшая свои реплики всевозможными красочными эпитетами.

Из задумчивости Сергея вывел жаркий шёпот Анатолия:

– Смотри, смотри! Сюда смотри! Видишь?

Он указывал рукой вниз, где начинался перед ними распадок. Там, в метрах двадцати по пологому склону, разбрелись редкие дубы вперемешку с кедрами и ёлками, а дальше начинался крутой спуск в распадок, и не было видно ничего, кроме густо сплетённых вершин деревьев.

– Видишь? – не унимался Анатолий.

Но Сергей ничего не видел и непонимающе пожимал плечами.

– Вон, белка на кедре, а внизу бурундук. Видишь? – с досадой прошептал Анатолий, указывая рукой куда-то вниз.

Сергей кивнул головой. Теперь он тоже видел, но не понимал, что же здесь занимательного, и озадаченно глянул на юношу.

– Смотри, что бурундук делает! – горячился Анатолий.

Сергей всмотрелся повнимательней и тихо рассмеялся.

– Вот бессовестный. Недаром зовут лесным воришкой…

По длинной ветви кедра не спеша расхаживала чёрная белка, выгнув дугой жидкий летний хвост, и сбрасывала на землю засушенные ею впрок грибы. В то же время юркий бурундук, воровато оглядываясь, подбирал их и прятал невдалеке под валёжиной.

Белка, видимо, посчитав, что скинула достаточное количество грибов, неторопливо спустилась на землю. Она долго шарила по траве и, ничего не отыскав, присела, озадаченная и изумлённая исчезновением своей пищи. Потом она снова стала метаться и крутиться по траве, но безрезультатно. Белка злобно фыркнула, зацокала и вновь быстро поднялась на кедр. Некоторое время она нервно похаживала по ветви, сердито дёргая раздвоенными губками. Потом она сняла с ветки новый гриб и, бросив его вниз, притихла, внимательно следя за ним. Беспечный бурундук не заставил себя долго ждать. Он тут же вынырнул из-под валёжины и схватил лапками свалившееся с неба лакомство. Белка, воинственно фыркнув, сорвалась с сука и упала прямо на незадачливого воришку.

Ребята покатывались наверху со смеха, наблюдая за расправой. Разозлённая белка безжалостно трепала воришку, а тот, не сопротивляясь, лишь ошалело свистел и пищал. Наконец, изрядно поцарапанный и искусанный, он вырвался из цепких лапок белки и юркнул под спасительную валёжину. Белка не смогла пролезть за ним и металась по валёжине, торжествующе фыркая, разгорячённая дракой.

– Так и надо тебе, бродяга, не будешь воровать, – заключил Анатолий.

Сергей, утирая слёзы и давясь от смеха, проговорил:

– Ко-комедия!..

2.

Пламя жаркого костра горячими языками тянулось к холодным далёким звёздам, косматые тени бродили по лицам сидящих около него людей. Плотная непроницаемая темень вплотную подступала к костру, молчала тайга, засыпая. Доносились лишь унылые стоны лесной курочки: «Нужно спать, нужно спать…» Но не спалось ребятам: Сергей продолжал свой рассказ…

– …Я стоял около кинотеатра и рассматривал фотовитрину. От очереди у кассы отделилась девушка и прошла совсем рядом, мимоходом заглянув мне в лицо. Была она в чёрном пальто и в голубенькой, такой симпатичной шапочке. Я тоже взглянул на неё краем глаза – черты её лица показались мне знакомыми. Какое-то время в голове теснились обрывки воспоминаний чего-то далёкого, полузабытого. Я невольно напряг память, силясь связать это впечатление с неясными образами, проявляющимися в мозгу.

«Валя!» – мелькнуло, наконец, неожиданное.

И, действительно, это была она. Да, я не узнал её сразу, и удивляться нечему: с тех пор, как мы расстались, прошло пять лет, мы тогда были совсем юными – вот как ты сейчас. У меня не было её фотокарточки, а за это время мы здорово изменились оба…

Она стояла в отдалении и внимательно, как-то пытливо смотрела на меня. Её тонкие губы дрогнули в едва заметной улыбке удивления и даже радости, как мне показалось. Я не ожидал, что наша встреча будет такой, между прочим, я даже боялся и не хотел этой встречи – ведь я не сдержал своего слова. Пришлось призвать на помощь всю свою волю. Я сделал равнодушное лицо и снова уставился в фотовитрину, не видя, что в ней изображено.

Несколько раз она прошла около меня, и я ловил обращённый ко мне её пытливый, недоверчивый и одновременно разочарованный взгляд. Но я так и не раскрылся.

Позже я пожалел об этом. А всё это моя никчёмная гордость во всём виновата она. Эта встреча вызвала кучу воспоминаний о давно и безвозвратно прошедших днях, лёгкая грусть и сожаление больно сжали моё сердце…

Как сейчас помню: тихая лунная ночь, в посёлке давно уже спят все, и лишь мы с ней вдвоём идём по широкой улице, взявшись за руки. Стройные тополя кидают нам под ноги длинные неверные тени, а в бледно-фиолетовом небе плавает задумчивая луна в туманном ореоле. В эту ночь мы прощались с Валентиной и, как обычно бывает в таких случаях, говорили друг другу ничего не значащие слова. Мы тогда даже не подозревали, что расстаёмся на долгие годы, а, может быть, так никогда больше нам и не придётся встретиться. Не думали мы, что жизнь так бесцеремонно разрушит наши мечты, разобьёт наше первое, такое красивое и, пожалуй, неповторимое чувство, которое называется – первая любовь.

…Я не поступил в институт, в котором желал учиться. Не буду говорить, как я переживал это событие. Одно скажу: тогда я совсем растерялся. Не знал я, куда податься, за что взяться. Ведь в школе нас пичкали лишь отвлечёнными науками, говорили, что жизнь прекрасна, что для нас, молодёжи, все двери открыты. Нам не прививали любви к труду, не понимали наши педагоги, что человеку в жизни, кроме знания алгебры и литературы, нужно уметь ещё строгать, пилить, водить и ремонтировать машины. Вот и выходило, что мы, покидая школу с аттестатом зрелости, совершенно не были подготовлены к жизни. И не один я, нас было таких сотни тысяч, и каждый по-разному пережил этот период. У меня же первое знакомство с жизнью началось неудачно.

Моя трагедия в том, что я, отправляясь в долгое путешествие по жизни, не взял с собой главного – воли. Не имея твёрдого характера, я связался с «весёлыми» ребятами, увлёкся пьянкой. И результат налицо – меня уволили с первого места работы с нелестной характеристикой. После этого, правда, я сразу хватился и начал срочно перестраиваться…

Так бывает другой раз в походе: идёт человек, а жара страшная. Пот льёт с него градом, во рту пересохло, а вокруг ни капли воды. И вот на пути, казалось бы, спасительный источник. Человек с жадностью припадает к нему воспалёнными губами. В эту минуту он забывает обо всём, совершенно не думает о последствиях. Лишь одно желание – скорее утолить жажду. А после, когда отказываются идти ноги, и человек падает на землю обессиленный, он горько раскаивается в содеянном. И, действительно, пересиль себя, послушайся мудрого совета товарища, и было бы всё в порядке…

Валентине я написал в письме всё честно и сказал, что постараюсь воспитать в себе настоящего человека, найду своё место в жизни, осуществлю свою мечту. Я писал, что бросаюсь в этот безбрежный океан и пока ещё не знаю, к какому берегу прибьёт меня. Я поклялся не писать ей, пока не вынырну на поверхность, т. е. пока не добьюсь исполнения своей мечты, о которой она знает. А если ничего не выйдет, пусть она не думает обо мне, ведь такой я, как есть сейчас, никому, даже себе, не нужен…

Вот так, дружище, все мы в юности горячие, часто делаем необдуманные поступки, а потом приходится раскаиваться…

Вскоре меня взяли в армию, там уж мне дали настоящую закалку. Но ещё не исполнилась моя мечта: я хотел поступить в институт, чтобы стать геологом. После армии я остался на Камчатке, чтобы подготовить материальную базу для этой цели. Но непредвиденные обстоятельства снова спутали мои планы…

Да, о Валентине… Нужно отдать ей должное: она на протяжении всех этих лет сохранила верность первому незабываемому чувству. Через моих родителей она постоянно находила моё местопребывание, где бы я ни находился, и преследовала меня своими письмами. Но я из упрямства, стремления сдержать своё слово не отвечал ей. Только изредка, по праздникам уведомлял её открытками о своём существовании.

Кстати, она два года проработала на стройке, а потом поступила в педагогический институт. Сейчас уже на четвёртом курсе.

…Так вот, о Камчатке. Случилось там следующее…

* * *

Костёр уже почти догорел. Сквозь седой налёт пепла тускло мерцали остывающие угли, как бы бросая последний безнадёжный упрёк далёким недоступным звёздам. Темнота плотнее обступила беседующих, мрачная, непроницаемая. Лишь на фоне тёмно-фиолетового неба с узорными кружевами созвездий выделялись чёрные и бесформенные вершины великанов кедров.

Сергей бросил в догоревший костёр лист бересты и приготовленного заранее сушняка. Береста в миг свернулась в трубочку, защёлкала, потемнела, вспучилась. И вдруг вспыхнул сначала робкий, но с каждым мгновением крепнущий огонёк, и вскоре костёр с новой силой весело заплясал пламенем. Плотная темень испуганно шарахнулась в сторону молчаливых кедров, высвободив из своего плена лица ребят.

Суховатое лицо Сергея было задумчивым, затуманенное дымкой воспоминаний. Анатолий сел поближе к костру и, казалось, сосредоточенно наблюдал за весёлой игрой пламени.

Сергей продолжал свой рассказ…

Глава вторая

1.

Весна и первая половина лета на восточном побережье Камчатки неприветливы. Откуда-то с юго-востока, как из гнилого угла, тянутся низкие свинцовые тучи, и почти каждый день сыплет мелкий, как изморось, дождь. Лишь иногда по утрам небо бывает чистое, как взгляд новорождённого, и солнце встаёт из океана свежее, молодое как будто умытое его холодными водами. Тогда преображается всё вокруг до неузнаваемости: вечно колеблющаяся поверхность океана весело играет солнечными бликами, мрачноватые ранее сопки наряжаются в радостную кипень молодой зелени пробудившейся природы, мириадами разноцветных искр рассыпаются снежные вершины вулканов, суровая краса далёкой восточной окраины.

Но ближе к полудню откуда-то с океана, воровски прижимаясь к серым скалам, подкрадываются белые полчища тумана. Они заволакивают всё вокруг непроницаемой пеленой. Стоит чуткая тишина, нарушаемая лишь глуховатыми завываниями маяков, вязнувшими в тумане, как в вате.

Однако проходит некоторое время, и туман, уплотняясь, отрывается от потускневшей поверхности моря, и снова стоит день без солнца, сырой и холодный…

2.

Сопки красивым полукругом огибают бухту, прижав небольшой посёлок к прибрежной полосе. На берегу, в стороне от бревенчатого пирса, работают грузчики. Плашкоуты, поставленные рано утром по полному приливу береговыми боцманами, которых здесь зовут на японский лад курибанами, сейчас были осушены, как выражаются местные жители. Они на половину стояли на плотном мокром песке обнажённого отливом морского дна, и к их бортам беспрепятственно подходили трёхосные грузовики, груженные новенькими желтоватыми ещё бочками. Грузчики, в большинстве своём молодые крепкие ребята, работают быстро и слаженно. Они выкидывают бочки из кузовов машин на гулкую железную палубу плашкоута, а там другая группа членов бригады проворно укладывает их в аккуратный штабель, который, казалось, растёт прямо на глазах. Временами моросил надоедливый мелкий дождик, но грузчики не замечали его: они давно уже поскидывали ватники и брезентовые куртки, полностью отдаваясь быстрой ритмичной работе.

В стороне одиноко сидела закутанная в пальто и платок девушка и ставила карандашом в тетрадке точки и палочки по количеству заброшенных на плашкоут бочек. Это была тальман грузчикам или иначе учётчица Ирина Терновец. Однообразная сидячая работа уже надоела девушке, она давно бы бросила её, но не делала этого по двум причинам. Во-первых, уж очень весело было среди грузчиков, молодых ребят, когда бригада устраивала перекур. Шуткам и смешным рассказам не было конца. Кроме того, не было недостатка в претендентах на особое внимание девушки, а это, естественно, льстило её самолюбию, как и любой другой женщине. А во-вторых, и самое главное, среди грузчиков был парень, при одном виде которого в тревожном волнении робко сжималось неискушённое сердце девушки. Она исподтишка следила за этим парнем с пышной русой шевелюрой и тонкими красивыми чертами лица. Лишь про себя и в глубокой тайне она осмеливалась называть его имя и поспешно отводила взгляд своих горячих чёрных глаз, когда они случайно встречались с его всегда холодноватыми серыми глазами.

И напрасно она хранила свою тайну, потому что в бригаде давно уже знали все о увлечении девушки и часто даже подшучивали над этим. Только он ничего не замечал или, может быть, делал вид, что ничего не замечает. Когда приходил почтовый катер, Ирина шла за свежими газетами и письмами для всей бригады. Ребята обычно встречали её шумной вознёй. А она заставляла счастливцев откупиться: сплясать или спеть что-нибудь. Только один Сергей Дружинин, этот сероглазый красавец, казалось, не ждал писем. С равнодушным видом он сидел рядом со своим другом Гришкой Северцевым, тяжеловатым крепышом, перебрасываясь с ним редкими словами, или с улыбкой слушал бесконечные побасенки Сашки Ховрина, бессменного бригадного балагура. Вот уж два месяца как работает он после армии в бригаде на базе, а Ирина ни разу не приносила ему писем. И чуткое сердце девушки чувствовало, что всё это неспроста, и всё больше она привязывалась душой к нему, желая разгадать, кто он, что мучает его.

И вот сегодня наконец-то пришло письмо и для Сергея. На сером конверте вместо обратного адреса стояла неразборчивая роспись. Иринка сначала обрадовалась письму, но потом вдруг сникла, увяла. А если это пишет ему любимая девушка, далёкая и незнакомая ей? Парень, конечно, обрадуется, и вряд ли сбудутся тайные надежды девушки – он уже никогда не обратит на неё внимание. Чёрные глаза Иринки так и лились тихой грустью, предчувствие чего-то недоброго тоскливо сжимало её сердце.

А парень не знал совершенно, что думает о нём девушка. Он весь отдавался быстрому ритму слаженной работы. Ребята хватали катящиеся по палубе плашкоута к их ногам звонкие бочки и упругими толчками кидали их наверх в штабель. Там их ловили на лету двое других их товарища и укладывали в красивый штабель ряд за рядом.

«Ну и пусть», – отречённо думала Иринка и, нахмурив тонкие чёрные бровки, поправила выбившуюся из-под платка непокорную прядку волос. Когда же объявили очередной перекур, она подошла к Сергею и протянула ему письмо, даже не потребовав обычного «выкупа».

– Тебе письмо, Серёжа, – тихо сказала она, пряча печальные глаза.

Парень, ещё разгорячённый только что оставленной работой, удивлённо взглянул на неё насмешливыми серыми глазами.

– Мне? От кого?

Он быстро схватил конверт и пробежал его глазами. И тут же губы его дрогнули в благодарной улыбке, а его насмешливые серые глаза приняли сразу тёплый голубоватый оттенок.

– Спасибо…

А Гриша потянулся к письму, спросил тоже:

– От кого?

И, отходя на своё место, Иринка уловила брошенные торопливо слова Сергея:

– От нашего сержанта. На Алтае работает…

Девушка сидела на низком железном фальшборте плашкоута и, улыбаясь чему-то своему, сокровенному, смотрела в набегающие внизу на песок лёгкие ласковые волны…

3.

На одном из перекуров к грузчикам пришёл посидеть-поболтать Емельяныч. Весёлый старичок с молодыми смешливыми глазами на сморщенном, но аккуратно выбритом лице, любил поговорить, порассказать о своей жизни, богатой всевозможными приключениями. Сейчас работал Емельяныч на базе возчиком. Была под его личным руководством рыжая и ленивая кобыла Манька. Едет, бывало, Емельяныч по посёлку, клюёт старческим носом на козлах после выпитой за обедом чарки, и тут находится какой-нибудь шутник. Крикнет он «Тпру!», и кобылка моментально реагирует на приятный для её слуха клич. Очнётся от толчка Емельяныч, обложит кучерявым матом насмешника и хлестнёт легкомысленную Маньку что есть силы кнутом. Долго он ещё будет трястись в телеге и ругаться, поминать обидчика разными непотребными словами и качать удручённо головой. Не любил таких шуток Емельяныч, и решил он перевоспитать свою ленивую кобылу. И в конце концов он добился своего. Стоит крикнуть кому-то своё шутливое «Тпру!», как понурая Манька, до этого еле-еле переставлявшая ноги, взбрыкнёт задом, как в далёкой молодости, крутнёт облезлым хвостом и понесётся вскачь неровным тряским галопом. А Емельяныч, усмехаясь, погрозит шутнику кнутовищем. Жил старик со своею старухой одиноко, пустил троих своих сынов по белу свету на простор. Один в Москве осел, другой уже десятый год служит в Средней Азии на границе, а третий, самый младший, моряком заделался – бороздит моря и океаны, в загранку ходит, как любил похвастаться старый. И хоть не забывали они отца вроде бы, писали письма и подарки присылали, невесело жилось старику в полупустой квартире на пару со своею старухой. Жизнь прошла, как говорил он, незаметно и уже подвела свою черту – итог налицо. Что оставалось делать, к чему стремиться? Дети определены, и в доме достаток. Оставалось лишь ждать конца да вспоминать былое, прошедшую молодость. А старуха плохой слушатель, её уже мало чем удивишь. Вот и тянулся старый к людям, особенно к молодёжи, тешил её своими рассказами, больше похожими на небылицы. А им и конца не было.

Смотрел Емельяныч на крепких гибких ребят и крякал с завистью, чесал седой затылок.

– Да, – говорил он, – были и мы молодыми когда-то. Наша порода вся была отчаянная. Мой дед Матвей у генерала Скобелева служил, с турками воевал. Три креста из Болгарии принёс, а их ведь тогда тоже недаром давали. Мой отец был рыбак и охотник, и безбожник отпетый. Соберутся, бывало, старики праздник церковный справлять: молятся, Евангелие читают. А отец, подвыпив по этому случаю, затянет вдруг «Раскинулось море широко…»

Или вот ещё был случай. В нашей деревне обычай был такой: как бы сосед с соседом ни ссорились, а перед тем, как идти в церковь исповедоваться, обязательно мирились друг с другом. Так и тут, приходит как-то сосед, приносит бутылку самогона и говорит:

– Давай, Емельян, выпьем, и обиды все в могилу свалим. Как-никак, а соседи всё-таки…

Сели друзья, распили бутылку, потом вторую и третью и под конец набрались добре. Отправились в церковь с песнями и на ногах еле держались.

Первым исповедовался сосед. Спрашивает его поп, а он чуть языком шевелит: грешен, мол, батюшка, и всё тут. Поп покачал так укоризненно головой и говорит нравоучительно: нехорошо, мол, раб Божий Семён, в церковь пьяным приходить. Как ни пьян был Семён, а всё-таки попробовал поправить положение.

– Я ещё ничего, батюшка, – отвечает. – Ты вот на Емельяна посмотри: вот-вот на пол свалится…

Услышал это, отец, плюнул в сердцах и обложил соседа трёхэтажным матом, призвав в свидетели Божью Матерь и всех святых вместе. Повернулся и ушёл без исповеди. А церковь так и дрогнула от хохота – полно в ней было народу…

Да, отчаянным был отец мой. Охотился он и ловил рыбу с товарищами в камышах Семиречья, что возле озера Балхаш. Приходит он однажды в землянку, где хранились у них продукты, и видит: всё перекопано, развалено, и натоптаны следы кабанов. Выругался он, но делать нечего. Зашёл в землянку и начал искать, что уцелело. Вдруг слышит шорох. День был тихий, солнечный, а вокруг одни камыши и песок. Оглянулся отец и видит: в открытую дверь землянки вползает огромная бесформенная тень, а за дверью страшное рычание какого-то крупного зверя.

Сначала растерялся отец – оружия никакого под рукой, кроме охотничьего ножа на поясе. Шмыгнул он за дверь и притаился там. Видит, пятится задом в землянку огромный секач и хрюкает злобно. А с улицы слышен страшный рык другого зверя – тигра, не иначе. Водились там в тех камышах-тугаях они тогда. Делать нечего: ударил со всего маха отец кабана прямо в пах. Тот взревел с хриплым визгом и рванулся из землянки навстречу своему противнику.

Спустя некоторое время, когда уже утихли на улице рыки и визги зверья, вышел отец осторожно из своего убежища и обомлел: лежит с разорванной шеей мёртвый кабан, а под ним на последнем издыхании тигр с развороченным боком…

Да-а, таким был отчаянным мой отец. Но всё-таки недолго ему пришлось землю топтать: убили его по пьяной драке артельщики…

В этом месте обычно смолкал старый Емельяныч. Закручивал он толстенную сигару из самосада, затягивался крепким табаком. И только после этого, если позволяло время, он уже начинал не спеша рассказывать о самом себе любимом.

– …Детство и юность мои прошли в батраках. Жил я в основном у своих дядьёв, богатеньких мужиков. Особенно любил меня бездетный брат отца дядя Демьян. Озорник я был добрый тогда, часто досаждал дяде, но он долго не сердился на меня. Добродушный был человек.

Помню однажды, дело на сенокосе было. Вечерело. Только что управились, крепко умаялись за день, но мне всё нипочём было: крепкий был хлопец, вроде вас, молодцов.

И вот, значит, дядя мой кашу варить взялся на ужин, а я пошёл к ручью за водой для чая. Гляжу – висит на кусту полушубок дядин, он им укрывался на ночь. Уже темнело. Дай, думаю, подшучу над стариком. Вывернул полушубок наизнанку и снова повесил на куст. Прибежал к шалашу и шепчу дяде: там, мол, у ручья зверь здоровый стоит. Лохматый, на волка похож. А он был страстный охотник. Без разговоров хватает ружьё, загоняет два патрона с волчьей дробью в стволы, два патрона в руку – и туда. Подкрадывается, значит, поближе, видит и правда – стоит какой-то зверь, а кто именно – разобрать в сумерках невозможно. Недолго думая, прикладывается дядя – бабах! Сразу из обоих стволов. Закачался «зверь», но ни с места. «Раненый!» – кричу. Дядя быстро перезаряжает ружьё и снова – бах! А «зверь» качается и не падает. Что за чертовщина? Взяла его оторопь, аж вспотел бедняга. Ну, я тут уже не вытерпел: схватился за живот от смеха.

Когда принёс ему изрешечённый крупной дробью полушубок, ох, уж и понёс он меня по кочкам! Жарко было. Но отходчив был старик: ужинали мы уже вместе, мирно разговаривали, и он сам над собой посмеивался – надо ж было так опростоволоситься.

Другой раз, уже после революции, занялся дядя самогонкой – как валюта она была тогда. Время было смутное, ненадёжное. Варил он самогонку за деревней, в лесочке, для самозащиты брал с собой централку. Там и колдовали они с тёткой над аппаратом.

Я тогда совсем от рук отбился. Собралась нас компания отчаянная – Федька Косой, Яшка Седых и я. Лазили мы по чуланам кулаков, таскали кур и самогонку. Особым шиком считалось украсть и продать что-нибудь одному и тому же хозяину. Однажды у эстонца-хуторянина вытащили из сарая копчёный окорок свиной и в ту же ночь продали ему по дешевке. Жадный был мужик, за копейку мог удавиться.

Дядя знал все наши проделки и только посмеивался – сам когда-то был молодым. И вот он похвастался однажды, что у него-то никто не сможет украсть самогонку, а кто попробует, так соли в задницу получит. Тогда мы и поспорили с ним на четверть самогона.

Операцию мы с ребятами продумали сообща и не торопились с её выполнением – занялись подготовкой. Выбрав момент, я разрядил в его патронташе все патроны, потом снова зарядил их песком. Повесил на место и был таков.

Подкрались мы ночью к месту, где стоял аппарат, и залегли с Федькой в кустах. А Яшка ушёл на дорогу – было у него особое задание. Смотрим, слил дядя в бочонок первач, попробовал и крякнул – хорош! Попробовала и тётка – ей тоже понравилось. Сидят они и разговаривают мирно. Вдруг слышат – на дороге рожок заиграл. Это Яшка начал действовать. Дядя вскочил как ужаленный, за ружьё и в кусты. «Милиция!» – кричит. Перепуганная тётка на бочонок села и прикрыла его широкой юбкой. Тут и мы выскакиваем из кустов: я тётку за бока, Федька за бочонок и рвать. Дядька щёлк, щёлк – осечка вроде. Матерится! Перезарядил – снова та же песня. Подумал, наверное, что порох отсырел.

Пришли мы к нему домой, сели за стол, выпиваем. Через некоторое время вернулись домой и дядя с тёткой. Дядя сел на лавку у входа и молчит понуро. А тётка как увидела нас, так и понесла по кочкам. Еле угомонили её: мол, вот бочонок, забирай, мы только четверть отлили. Успокоилась и огурцов ещё солёных принесла. Дядю приглашаем к столу – не идёт, снова зовём – молчит. Привёл я его силком, усадил. Выпил он стакан и как заплачет с досады. «Изверги, – говорит, – разве так воруют? Это форменный грабёж…»

Вот так мы по молодости дурачились. Сейчас не та пошла молодёжь, нет в ней того задору. Да и время сейчас другое, между прочим…

Да-а, были дела. Всё-таки я подвёл однажды под монастырь, крепко подвёл. Вот как получилось. Была у нас в деревне немка-портниха. Красивая баба, молодая была и жила одна. Похаживал и я к ней частенько по вечерам. Увидел её как-то дядя со мной под ручку, и глаза у него разгорелись. «Как, – спрашивает, – познакомиться с ней?» – «Что ты, старый хрыч, – говорю, – в своём ли уме? Тебе ведь за шестьдесят уже…» – «Брось, Федотка, – отвечает, – причём здесь годы? Не смотри, что стар, я тебя ещё на этом деле за пояс заткну». И действительно, старик был ещё крепкий, жилистый. Пристал ко мне, отбою нет. Ну, думаю, ты у меня ещё попляшешь, старый чёрт. Договорился я с ним за четверть самогона свести его с немкой. Но с условием: плату вперёд. Старик и согласился. Распили мы с ребятами его самогонку, добре погуляли вечерок. На следующий день говорю ему: «Всё в порядке, она согласна. За деревней у речки кусточки есть, прячься в них, а я приведу её…»

Не успело солнце закатиться, дядя был уже на условленном месте. Только он ушёл, я и говорю тётке: «Тётя Маша, дядя совсем с ума свихнулся». – «Как так?» – «С немкой любовь крутит». – «Брешешь, – говорит, – сукин сын!» – «Не веришь – не надо. Я предупредил. Ты можешь захватить их сегодня даже на месте преступленья». Поверила старуха, страшно ревнивая была. За хворостину и туда: рассказал я, где дядя скрывается. Настропалил я её, значит, а сам к портнихе. Поболтали мы с ней, потом говорю ей: «Пойдём, Ильза, прогуляемся немного – вечер-то хорош». Привожу её к речке, к тем самым кустикам. Идём и разговариваем о всяких пустяках – она-то ничего не подозревает. Заметил нас дядя, выползает из кустов и мне сигналит: можешь, мол, уходить, теперь я сам управлюсь. Я отстал немного на обочине. Только старик выпрямился на дороге перед Ильзой, тут и старуха с хворостиной появляется. Сначала на старика налетела, отхлестала его как следует, а он домой скорей бежать. Потом на Ильзу налетела тётя. Но та девка крепкая, вырвала из тёткиных рук хворостину и сломала её. Сама понять ничего не может и смеётся только. Тут и я подхожу из тени. Увидела тётка меня и, видно, разгадала уже мою подлянку. Погрозила мне кулаком и засеменила следом за дядей.

Крепко досталось дяде тогда, я уже и сам не рад был своей шутке, оказавшейся очень уж злой. Но дядя Демьян так и не догадался, что это я всё устроил. Пришёл я домой с вечорки, дядя слазит с койки, кряхтит. Присел со мной на крылечке, охает, синяки потирает. «Всё бы в порядке было, – говорит, – но как моя хрычовка пронюхала? Вот старая перечница!» И вздыхает озадаченно. Я, конечно, благоразумно не раскрыл ему этого секрета. Видно, и тётка ему ничего не сказала. Только с неделю она со мной не разговаривала.

Вот какие дела бывали, да-а…

Снова завернёт Емельяныч самокрутку, окутается едким дымом, помолчит некоторое время, собираясь с мыслями, и опять продолжает свой рассказ.

– Пришлось в Гражданскую войну попартизанить даже. Сначала меня, молодого совсем да рослого, мобилизовали к Колчаку. Это сейчас я согнулся стручком, а тогда – о-го-го был!.. Так вот, побыли у него немного, офицеры-бары помуштровали нас и скоро собирались на фронт отправить. Видим с ребятами, не родня они нам – сибиряки никогда холопами не бывали. Выбрали момент и сбежали по своим деревням, хорошо недалеко от них ещё были. А там скоро и в партизаны пришлось податься. Правда, и не по своей охоте. Вот как было дело…

Был у нас в деревне Петька Горлов – настоящий бандит. Желчный был человек, ни с кем не мог ужиться. За его зловредный нрав никто у нас не любил этого баламута. Когда началась эта заваруха, подался он к Колчаку добровольцем. Втесался в его личную охрану каким-то образом, а может, и врал, не знаю. Но до старшего урядника быстро как-то дослужился – был раньше такой чин. И вот, когда только появились мы с ребятами в своей деревне, прибыл и он к своим на побывку. Было с ним ещё несколько человек, таких же головорезов. Пронюхал он, что в деревне есть несколько дезертиров – мы то есть, причём его давнишние враги, – раньше ещё мы с ним чуть ли не на ножах жили, считай, с детства. Вот он и решил, значит, перед своим начальством отличиться и начал охотиться за нами. Федьку и Яшку соседи предупредили, и они успели спрятаться на дальних заимках. А я жил как раз рядом с Петькой, ну и влопался сразу, значит. Схватили меня, дяде Демьяну плетей всыпали для порядка, а меня с собой взяли и в город повезли. Деревня наша от Омска километрах в сорока, дорога дальняя. Едем мы неходко, они в сёдлах, а я в телеге, по рукам-ногам связанный. А дело к вечеру уже. Петька с двумя дружками впереди в лёгкой таратайке пылит, о чём-то спорят – мне не разобрать. Конвоиры мои перед дорогой выпили изрядно, носами клюют в сёдлах.

Потом слышу, кричит Петька: «Стой!» Мы остановились. Подходит он ко мне шаткой походкой, приказал распутать меня, а сам и не говорит, а будто сквозь зубы цедит: «Ладно, помилую тебя, сопляка, на первый раз. Проваливай…» И к такой-то матери послал. А сам на меня не смотрит, косит в сторону своими жёлтыми глазами. У меня по спине будто табун муравьёв пробежал – страшно стало. Прибьёт, думаю: вокруг лес, сумерки – гиблое дело. Молчу. А он уже на крик перешёл: «Беги, дурак, не то на месте пристукну!» И маузер вытаскивает. «До трёх считаю! Раз…»

Ну, думаю, была ни была – два раза не умирать. Шагнул в сторону ближних кустов. Слышу: «Два!» Оглянулся – целится, гад. Пригнулся и что было мочи кинулся бежать зигзагами. Он и до трёх не досчитал, начал стрелять в меня. Пули надо мной с противным посвистом жужжат, я ещё быстрее припустил. До кустов оставалось метров десять, когда меня пуля всё-таки зацепила: лопатку мне словно калёным чем-то обожгло и вперёд толкнуло. В мозгу только и успело промелькнуть – конец! И сознание выключилось.

Очнулся я, когда уже совсем темно было. Вокруг орешник густой; как я в нём очутился – ничего припомнить не могу. Совсем рядом слышу голоса, – видно, меня ищут. Притих я совсем, чуть дышу и губу закусил до крови. А под правой лопаткой словно шурупы раскалённые вкручивают.

Походили они вокруг, пошумели, так ни с чем и уехали. А следом за ними я на дорогу выполз. Там меня и подобрал мужик из соседней деревни. Провалялся я у него месяца полтора, пока на ноги встал. Потом этот же мужичок меня и с партизанами свёл. Как сказал: от греха подальше. А мы крепко солили колчаковцам: на обозы нападали, били их оптом и в розницу.

Затаил я страшную злобу на Петьку Горлова, но никак не попадался, сволочь, под горячую руку. Но рассчитаться нам пришлось всё-таки. В деревне нашей остановились каратели, начали народ грабить, хлеб, коней забирать. Ну и мы решили выбить их оттуда. Меня послали в разведку. Пробрался я, значит, в деревню, разнюхал всё, надёжных людей порасспросил. И на обратном пути решил заглянуть к моей немке. Она мне страшно обрадовалась, засуетилась, выпивка и закуска на столе мигом появились. Сидим мы с ней, толкуем о всяком. Я уже было решил остаться у неё до зорьки, как вдруг слышу – стучат. Голоса мужские, грубые. Побледнела моя Ильза. «Белые!» – шепчет испуганно. А я уже и сам чувствую, что дело пахнет керосином. Но делать нечего. Говорю: «Иди, открой». Из оружия у меня были только наган да граната бутылочная. Думаю, так просто не возьмут, если прицепятся. Сижу и продолжаю спокойно кушать. Смотрю, и на тебе: входят трое, и первый из них – Петька Горлов. Я так и обомлел. И в то же время злоба страшная закипела во мне – вспомнил, как он стрелял в меня, безоружного. Ну, думаю, гад, теперь и я не ягнёнок, сам могу тебя на тот свет отправить.

Увидел он меня, заржал как лошадь. «Ага, попалась, перепёлка!» – кричит. «Ну, что ж, – говорю, – садись, Петька. Выпьем напоследок – больше нам не придётся, наверно, встретиться. На том свете разве?» – «Не возражаю», – усмехается он и пасть до ушей разевает, зубы прокуренные показывает. «Сейчас уже не уйдёшь от меня, Федотка!»

Послал он одного солдата у окна на улице сторожить, а второго у двери посадил. Я налил по стакану, чокнулись – выпили. Наган у меня под рукой лежит, на коленях, Петьке не видно – он на другом краю стола сидит, напротив меня. Говорю ему как можно спокойнее: «Не задумывался ли ты, Петька, о жизни своей? Сволочная твоя жизнь. Гоняешься за нами, а не знаешь, что ты уже пропащий человек. Проиграно твоё дело. Ведь с народом воевать – бесполезное дело. Сотню расстреляешь, а сто первый тебе голову свернёт. Знаешь, что со змеёй получается, когда она в муравейник заползёт?»

Он покосился на меня злобно: «Не читай мне проповедей, – говорит, – я знаю закон жизни. Это закон тайги: человек человеку – волк. Переведём мы вас, красную чуму, а которые уцелеют, до смерти на нас свой хрип будут гнуть. И детям вашим та же судьба…»

Смотрю на него: рот перекосился, глаза злые, так и мечется в них жёлтый огонёк безумия. Не по себе стало. Спрашиваю: «А доживёшь ли ты до того времени?»

Он заржал снова нервным смехом: «Ты, ягнёнок, вздумал волку проповеди читать? Не причащай меня заранее – я ещё потопчу землю. А вот ты свободно сегодня можешь отправиться к праотцам. Доживу или нет, а сейчас я царь и бог. Мне всё доступно: хочу тебя помилую, хочу – убью. Ясно?»

Усмехнулся самодовольно и к бутылке потянулся: «Давай выпьем по последней да пойдём», – говорит. Солдату тоже налил, к столу пригласил. И только начали они пить, я вскочил и обоих из нагана в упор. Свалил наповал. Тут же гранату схватил – и в окно. Взрывом раму вышибло, лицо мне осколками стекла ободрало, но я даже не заметил этого. Крикнул Ильзе, чтоб пряталась, а сам в окно. Во дворе на третьего солдата наткнулся – лежит с разорванным животом, воет нечеловеческим голосом. В деревне стрельба началась, паника. А я в огороды, задами к речке пробрался, переплыл её, а там и лес рядом. Так и ушёл. А следующей ночью выбили мы карателей из деревни…

Потом Красная Армия пришла, взяли меня в кавалерию. Колчака до Иркутска догнал, с бандитами потом воевал, с басмачами. Помню, у Семипалатинска иртышских казаков били. Прижучили мы их у реки, лавой развернулись. Но и они нас встретили. У них были пушки самодельные, как у партизан в Гражданскую. Сколачивали из толстых плах трубы, стягивали обручами. Дура здоровая – человек поместится. Забьют туда полмешка пороху, а вместо картечи – булыжников да крупной гальки. Подпустили они нас почти вплотную и как чесанут из нескольких таких игрушек: вой, свист адский и дыму как на пожаре. Половину нашего передового эскадрона будто косой снесло. Озлобились мы, ворвались на их позиции и пошли крошить. Рубка была страшная. Когда кончилось это дело, понимаешь, друг друга не узнавали: глаза дикие, кровью налитые, руки дрожат как у паралитиков. Смех и разговоры нервные. Потом усталость пришла, да такая, словно с самого утра косой махал без передышки – руки и ноги свинцом налились. Едем мы по степи, а кругом порубанные лежат: мы так озверели, что никого в плен не брали, да они и не сдавались. И наших много тоже там. Лежат без голов, с разрубленными черепами, разваленные до пояса, раненые стонут, искалеченные кони ржут и бьются в агонии. И кругом кровищи, как на бойне. На всю жизнь я запомнил этот вечер: солнце закатывалось, как кровью обрызганное, и с земли поднимался розовый туман. Да, ужасная эта штука – встречный сабельный бой, никому не пожелаю видеть такое…

Потом Емельяныч расскажет, как строил Днепрогэс, как занесло его на эту далёкую Камчатку и много другого интересного. Вся его жизнь – ненаписанный роман, и он рассказывает с удовольствием, смакуя каждый интересный эпизод. Смотришь на него и думаешь порой: неужто этот сморщенный поседевший человек был когда-то удалым молодцем. Как жестока и неблагодарна природа, отпустившая человеку такой малый срок жизни! Вздохнёт другой раз старик, на какой-то миг затуманятся его весёлые глаза, но тут же растает печальная дымка, и снова они молодо смеются. «Я прожил жизнь, поглядел, походил, – говорят они, – и мне есть что вспомнить. А вы?» И многие задумаются, скажут про себя: «Что ж, и я постараюсь жить так же, чтобы, передавая эстафету жизни новому поколению, было что вспомнить и похвалиться перед такими же молодыми парнями и своим временем…»

Таким был дед Емельяныч. Конечно, всё это, выше перечисленное, он выложил своим постоянным доверчивым слушателям не одним махом, а по малым частям во время коротких перекуров в бригаде грузчиков и не за один день даже. Но эти молодые парни притягивали его будто магнитом, и дед использовал практически любую свободную минуту, чтобы побывать у них: во время перекуров – он рассказчик, а между ними, если позволяли его собственные дела, он любил сидеть рядом с тальманом Иринкой, которая старательно ставила в своей тетрадке карандашные точки-палочки.

Но вот сегодня дед ушёл от грузчиков кровно обиженным и не стал в этот день ничего рассказывать. И причиной тому был языкастый Сашка Ховрин. Только пришёл старик, завернул свою традиционную самокрутку и пристроился на связке канатов, как Сашка, стрельнув в его сторону плутовскими глазками, завёлся.

– А знаете, хлопцы, какой номер выкинул Емельяныч в субботу? – спросил он, посмеиваясь.

Дед беспокойно заёрзал на месте и усиленно задымил цигаркой.

– Ладно уж, не буду рассказывать, – лукаво смилостивился Сашка, но было уже поздно – заинтригованные слушатели потребовали продолжения.

Сашка, заранее улыбаясь, начал:

– Как вы знаете, я живу с ним рядом и всю эту картину наблюдал своими глазами. Отправляясь в баню, попросил Емельяныч у старухи своей на сто граммов. Но та ни в какую – не дам, и всё тут. Как ни упрашивал её дед – бесполезно. Так ни с чем и отправился дед в баню, в конец обескураженный. Но, как говорится, без выходных положений. Минут через пятнадцать ворачивается он домой и к старухе: «Слышь, Ганя, там парень из палатки кальсоны продаёт – совсем новые и недорого, всего тридцать рублей просит. Давай купим?» Женщины ведь народ бережливый, старается каждую копейку с толком истратить. Старуха, конечно, согласилась. «Неси, – говорит, – посмотрю». Дед минут через пять ворачивается, приносит кальсоны. Повертела их подслеповатая бабка – придраться вроде бы не к чему, только раз, видно, стиранные. «За двадцать пять, – говорит, – можно было б взять». А Емельяныч таким ласковым голоском: «Я, – говорит, – Ганя, с ним и договорился за двадцать пять, а пятёрку на сто граммов употребить. Да уж ладно, потерплю. Сам понимаю, лучше вещь приобрести – ведь смотри, кальсоны совсем новые». Доверчивая старуха протянула ему четвертак и только было хотела спросить, а как же того мужика зовут, как Емельяныча и след простыл. Приходит Емельяныч из бани в дым пьяный и никак не может дверь в свою хату найти. Стучится в закрытый коровник и кричит: «Открой, Ганька!» Я как раз у себя на крылечке сидел, курил. Вижу, заблудился человек, надо помочь. Зашёл к нему во дворик, в хату веду. Он меня обнимает, целоваться лезет. Ну, кое-как, с горем пополам, завёл его в комнату. Старуха увидела, ахнула: «Где ты нализался, старый хрыч? Погибели на тебя нет!» И понесла, понесла. Емельяныч сидит на стуле и бормочет извинения. «Ладно, – говорит старуха, – я с тобой завтра поговорю – сегодня от тебя толку не добьёшься. Раздевайся и спать ложись!» – «Не буду», – ворчит Емельяныч и сопротивляется руками и ногами. Но старуха действовала решительно: расстегнула ремень, приподняла немного деда и сдёрнула с него штаны. «А где же твои кальсоны, изверг?» – спрашивает удивлённая старуха. Дед сидит на стуле голый, колени стыдливо сжимает. «Вон они», – отвечает он, безмятежно улыбаясь, и показывает кивком головы на спинку кровати, где висела бабкина покупка. Я тут сразу всё понял: схватился за живот, и – бежать из хаты. А старуха схватила злополучные кальсоны и давай возить ими деда по голой заднице… Так что ли дело было, Емельяныч? – закончил под смех окружающих Сашка Ховрин.

Старик плюнул с досады и выругался затейливо.

– Ну и трепло ж ты, Сашка, – проворчал он обескураженно. – У тебя язык, что у моей кобылы Маньки хвост, бестолку болтается…

С окончательно испорченным настроением старик ушёл в этот день от грузчиков. Отсмеявшись, ребята всё же пожурили Сашку за его рассказ в присутствии самого занятного деда…

4.

Возбуждённая, в ожидании чего-то необычайного, пришла сегодня Иринка на танцы. В ярко освещённом зале клуба кружились пары в лёгком жизнерадостном фокстроте. Остановившись на пороге, она окинула зал глазами и на миг потускнела. Но, глянув случайно на клубную сцену, снова повеселела: там за столами среди играющих в домино и шахматы сидел и Сергей Дружинин. Иринка улыбнулась своим затаённым думкам, легко впорхнула в зал и растворилась в толпе танцующих.

Когда объявили дамский вальс, она смело подошла к Сергею и, холодея от решимости, пригласила его танцевать. Он повернулся к ней, смерил своим обычным насмешливым взглядом серых глаз её стройную фигурку в весёлом белом платье, густые брови его изогнулись в удивлении. Жаркий румянец вмиг залил щёки девушки, тонкие бровки её панически нахмурились. А чёрные глаза уже влажно заблестели, зовущие и растерянные, умоляющие и раскаивающиеся. Казалось, она не выдержит томительного ожидания, расплачется и убежит сейчас же, оскорблённая в своих лучших чувствах, уткнётся в подушку в своей комнате и будет ещё долго плакать, горько и безудержно. Но Сергей уже узнаваемо улыбнулся, только что холодноватые серые глаза его вдруг приняли тёплый голубоватый оттенок. Он глянул на шахматную доску с неоконченной партией, на недовольную физиономию Гришки Северцева и бесшабашно тряхнул русыми кудрями.

– Сдаюсь, – сказал он, смеясь. – Не везёт мне сегодня в шахматы…

– Зато в любви везёт, – поддел его Гришка и многозначительно усмехнулся.

Сергей с шумом вылез из-за стола, посыпались с клетчатой доски шахматные фигурки прерванной неожиданно партии…

Ещё никогда для Иринки не было вечера чудеснее, и никогда она, казалось, с таким упоением не танцевала. Целиком отдавалась она лёгкому, захватывающему ритму вальса. И, то ли от чарующей, жизнерадостной мелодии или от чего другого, её чёрные затуманенные глаза так и лились счастьем, алые губки раскрылись, обнажая кипенно-белые влажные зубки. Беспричинно улыбаясь, она беззаветно кружилась, откинувшись назад, и вместе с нею кружились в вихре танца её непокорные кудряшки.

Сергей с удивлением и каким-то новым, ещё не оформившемся до конца чувством смотрел на её возбуждённое счастливое лицо и чувствовал, что помимо своей воли попадает под власть её чёрных зовущих глаз. Он бережно обнимал её за тонкую талию, и Иринка кружилась в его сильных руках, лёгкая, как ветер, почти не касаясь пола каблучками туфель. И когда кончился танец, и остановились в углу, чтобы отдышаться, Сергей не в силах был говорить о чём-либо и молчал, растревоженный и подавленный.

Зазвучала мелодия нового танца, и их глаза встретились в безмолвном вопросе. И они снова вышли в зал и начали танцевать, не обращая внимания на окружающих, увлечённые немым разговором взглядов и прикосновений рук, понятным лишь только для их двоих.

В этот вечер Гриша Северцев пошёл домой один, без друга: Сергей провожал Иринку. И хотя до женского общежития было совсем недалеко, они шли долго-долго. Они шли по берегу бухты, взявшись за руки, и снова молчали: он – удивлённый сделанным открытием, она – целиком захваченная не изведанным ещё чувством, нежным и желанным, которое уже не нужно ни от кого скрывать. У их ног тихо плескались тёмные воды бухты, и с противоположного скалистого берега им лукаво подмигивал огонёк далёкого маяка.

Расставаясь у крылечка, Сергей нерешительно поцеловал её в холодные твёрдые губы, и Иринка не оттолкнула его. Она прижалась к нему, и их губы снова слились, но теперь уже в долгом и нежном поцелуе…

5.

Под впечатлением только что прошедшего вечера шёл домой Сергей. Он тихо открыл дверь палатки и остановился на пороге: все спали. Только в дальнем углу в неверном свете коптилки – электростанция уже не работала – качались две длинные уродливые тени. «Опять в очко режутся», – неприятно отозвалось в мозгу.

Сергей присел у печки, осторожно открыл дверку. Огонь давно погас, и сквозь толстый налёт пепла еле-еле мерцали остывающие угли. Он бросил на них горсть сухих стружек, чиркнул спичкой. Робкий огонёк несмело лизнул стружки и медленно пополз по ним, сворачивая их в трубки. И вдруг они вспыхнули все разом, и снова заплясало весёлое пламя. Сергей подбросил щепок, дров, и скоро в печке заметалось уже настоящее жадное пламя, пожирая топливо, тоненькую песенку завёл чайник.

Закурив, он ещё некоторое время посидел у открытой дверки. Его глаза недобро сузились, и плотно сжались тонкие губы, на посуровевшем лице заходили тугие желваки: он уже принял решение.

Стараясь не шуметь, он подошёл к играющим и остановился в сторонке, наблюдая за ними. А те, увлечённые, не замечали его или просто не обращали на него внимание. Между двух коек, одна из них была Сергея, стояла табуретка, и на ней топорщилась горка смятых денег. Костя Чечень сидел на своей койке, поджав под неё ноги, и банковал. Его лицо пряталось в тени, и только азартно блестели и непрерывно бегали маленькие беспокойные глаза, и слегка дрожали от волнения тонкие нервные руки, тасовавшие карты. На койке Сергея сидел с растрёпанной головой щуплый мужичонка из соседней палатки – забулдыга и картёжник. Его лицо, хорошо освещённое пламенем коптилки, было красное и потное, несоразмерно большие грубые руки, принявшие карту, трясла крупная дрожь: он явно проигрывал.

Сергей затянулся пряным папиросным дымком, продолжая наблюдать за играющими. Костя Чечень действительно играл артистически: его руки ни минуты не знали покоя, в удобный момент незаметно выдёргивая из середины колоды нужную карту. Нервно посмеиваясь, он по ходу комментировал игру, награждая своего партнёра затейливыми прозвищами.

– Ну что, олень рогатый, ещё тебе? – ехидно спрашивал он, бросая карту.

Мужичонка, схватив её жадно, прикинул что-то в уме и с надеждой в голосе попросил:

– Дай одну…

Костя быстро метнул карту, предварительно передёрнув колоду.

– Кому что нравится, – посмеивался он, – одни любят мандарины, другие – тару из-под гуталина…

– Перебор, – упавшим голосом ответствовал мужичонка, трясущимися руками отсчитывая смятые купюры.

– Стук, – безжалостно объявил Костя, уже заметивший Сергея, стоявшего сбоку у своей койки.

– На все, – прохрипел в отчаянии мужик, приняв новую карту.

– Держи, сохатина…

В руках у мужичонки быстро рос веер мелкой карты. Его лицо ещё больше побурело и взмокло, одичавшие глаза жадно уставились на колоду.

– Вскрой, – глухо прошептал он с проблеском надежды.

– Тузу в разрез пришёл валет, четыре сбоку ваших нет… Съел, кастрюля?

– Десятка!.. – ахнул мужичонка и вытер трясущейся рукой мокрый лоб.

Костя сгрёб с табуретки деньги и швырнул их на свою койку. Мужичонка потянулся за колодой, но Сергей опередил его: он взял карты и быстро сунул их в карман пиджака.

– Ты што? – злобно прошипел бурый мужичонка. – В морду хошь?

Он привстал со своего места, злобный, скрюченный, растрёпанный. Сергей схватил его за воротник куртки, встряхнул.

– Отпусти… – захрипел тот обиженно. – Дай доиграть…

– Чтоб твоей ноги здесь больше не было, – бросил ему резко Сергей.

Он отпустил воротник мужичонки и так внушительно посмотрел на него, что тот тут же испуганно попятился к двери.

Костя сидел на своей койке, по-калмыцки поджав под себя ноги, и безучастно наблюдал за разыгравшейся сценой.

– А с тобой мы завтра поговорим, – пообещал ему Сергей и тяжело опустился на собственную койку. Настроение было окончательно испорчено: вечер, так хорошо начавшийся, закончился грязной потасовкой.

Костя промолчал. Он потянулся за спину в тёмный угол и снял с гвоздя, вбитого в угловую палаточную стойку гитару. Дрогнули струны первым аккордом, рыдающим приглушённым голосом запел Костя:

Мне нужно спать,

Но мне не спится,

Закрыв глаза, я вижу сон:

Я вижу лес, я вижу горы,

Я вижу табор мой родной.

Я вижу табор мой родной…

Он швырнул гитару на койку и опустил ноги на пол.

– Что ж, поговорим завтра, – усмехнулся он. – Только о чём, Серёга? Снова лекцию будешь читать? Не надо…

– Ты уже пять дней не ходишь на работу. Хорошо?

– Прав ты. Но учти, – Костя рассмеялся с хрипотцой, – работа дураков любит. Вроде тебя, – лениво добавил он.

– Ну-ну, давай, – усмехнулся Сергей в свою очередь.

– Да, – продолжал Костя, – один умный человек сказал: жить нужно так, чтоб, оглянувшись назад, можно было увидеть гору порожних бутылок и толпу обманутых женщин…

– Ты далеко пойдёшь со своей теорией, – мрачновато ответил Сергей.

Костя ничего не ответил. Откуда-то из-под койки достал бутылку, посмотрел на свет содержимое и, довольно хмыкнув, налил в стакан.

– Давай, Серёга, выпьем на прощанье – ведь завтра я покину сии края. Почему? Уволили меня по сорок седьмой… Достукался.

Сергей с отвращением отодвинул стакан.

– Нет, дружище, так не пойдёт. Я уважаю сильных и честных людей, вроде тебя. Может быть, потому, что они лучше меня в сотню раз. И не хочу, чтобы ты думал обо мне только плохо. Я ведь тоже когда-то мечтал только о хорошем, была и у меня своя добрая цель. Но, видно, не той страницей пошевелил ветер судьбы и покорёжил мою жизнь…

И помолчав, в задумчивости, добавил:

– Вот смотрю я на тебя и вижу самого себя в прошлом…

Он грустно вздохнул, но тут же тряхнул бесшабашно головой.

– Ну, что ж, что прошло – не вернёшь, не поправишь, – почти весело проговорил он. Давай, Серёга, тяпнем спиртяги на прощанье и на покой. Поздно уже…

6.

После этого вечера часто захаживал Сергей за Иринкой в женское общежитие.

Ещё месяц тому назад купили девчата сообща радиолу, условившись, что достанется она той из них, которая первой выйдет замуж. И в первый же раз, когда пришёл к ним Сергей, пухлая белобрысая Соня огорошила его.

– Ну, Ирка, твоя радиола, – с завистью пропела она и, прыснув в кулак, выскочила на улицу.

Сергей усмехнулся, не найдя что ответить, а Иринка зарделась как мак. Тягостную паузу смяла высокая строгая Дина.

– Слушайте вы её, дурёху, – сказала она просто и улыбнулась приветливо.

Сергей и Иринка часто гуляли по тёмным уснувшим улицам посёлка или по берегу бухты. Выбрав укромное местечко, они сидели вдвоём, обнявшись, и говорили о разном. Чаще всего говорила Иринка, и Сергей слушал её немудреные рассказы о семье, детстве, школе. Так шли дни за днями, и влюблённые даже не догадывались, что их встречам скоро придёт конец…

В тот памятный день грузчики не работали – погода как будто сбесилась. Откуда-то с юго-востока, как из гнилого угла, сильный ветер гнал низкие тяжёлые тучи, и из них лился проливной дождь. Плотная завеса дождя скрывала сопки, затуманила горизонт. Тихий океан разошёлся не на шутку. У входа в бухту, где ниткой тянулась гряда камней, кипели белой пеной буруны разбивавшихся океанских волн. Они прорывались через эту преграду уже потрёпанные основательно, но не менее грозные, тянулись по бухте длинными рядами, лениво переваливаясь. У самого берега они вздымались высокой стеной, будто становились на дыбы перед прыжком на берег, яростно загибая растрёпанные ветром гребни. Здесь стоял несмолкаемый гул от разбивавшихся о берег волн, дрожала земля от титанических ударов.

Незадолго до шторма холостяков из палаток переселили в новое, только что отстроенное общежитие. Сергей был в комнате один, два других его соседа бродили в этот день неизвестно где. Он торопливо разорвал конверт только что принесённого письма и вздрогнул: из конверта выпала фотография красивой девушки с чуть строгим лицом. Несколько справившись с волнением, он пробежал глазами письмо, но тут же выронил его на стол и отошёл к окну, растревоженный и растерянный.

На улице быстро темнело. Ветер дико завывал в трубе, беспощадно хлестал в стёкла окон тугими потоками дождя. Беспокойные, путаные мысли теснились в голове Сергея. Из дымки памяти, из неведомых её глубин возник полузабытый образ далёкой девушки: тонкие чёрные брови крыльями стрижа прочертились над необычайно голубыми и постоянно задумчивыми глазами, тугие косы покоились на высокой груди… Валентина!.. Далёкая, милая, желанная, верная своему слову, необычайно постоянная в своих чувствах…

Щемящая тоска, вызванная воспоминаниями прошлого, угнетала сознание; где-то в глубине души рождалась и тихо звучала печальная мелодия о давно утраченном, безвозвратном. Валентина… Чудесная, неповторимая в своём роде девушка, вызвавшая давным-давно в неискушённой ещё душе юноши светлое чувство первой любви, незабываемое. Пройдут, может быть, ещё долгие годы, будет много всевозможных встреч с другими красивыми и хорошими девушками, о многом сотрутся следы в памяти, но каждый раз он с тихой грустью или волнением будет вспоминать свою юность, жаркий трепет взволнованных рук любимой и первый восхитительный поцелуй, похожий, скорее, на робкое прикосновение лёгкого ветерка к разгорячённым губам. И ещё долго будет вспоминаться задумчивый свет луны, тихий шелест листвы тополей, будут выплывать из глубин памяти и другие немые свидетели той чудесной ночи, когда-то автоматически запечатлённые мозгом и сохранённые на долгие годы, дополненные и разукрашенные воображением. Такое бывает один лишь раз, и поэтому память так бережно сохраняет это на всю жизнь…

Долго стоял Сергей у окна, слушая дикую симфонию разгулявшейся во всю свою силу стихии, растревоженный всколыхнувшими чувствами. На лице его печать сожаления и необратимого желания вернуть всё утраченное, и в то же время осознания бессилия сделать это…

Природа-матушка, ты, наверное, допустила непростительную ошибку, отпустив человеку лишь только одну весну за всю его жизнь, да и ту безжалостно короткую…

7.

Иринка всё чаще и чаще замечала, что с Сергеем творится что-то неладное. Все последние дни он был каким-то тусклым, рассеянным и невнимательным к ней. Она терялась в догадках, но ничего так и не приходило на ум. На перекуре сядет Сергей в сторонке, задумчивый взгляд его тянется куда-то вдаль, за сопки в зелёном убранстве, чуткое ухо ловит шёпот прибойной волны. Иринка чувствовала, что в такие минуты он бродит в своих мечтах где-то далеко-далеко от неё, и тревожное предчувствие больно сжимало сердце девушки.

Однажды вечером, когда сидели они вдвоём в своём укромном местечке на берегу, Иринка, решительно блеснув антрацитовыми глазками, спросила его с тревогой:

– Что с тобой, Серёжа? За последние дни не узнать тебя…

Она ласково погладила его руку, пытливо вглядываясь в его лицо в ожидании ответа. Он нервно сжал её тонкую ладонь и вздохнул.

– Не знаю, Иринка, – ответил он, – не знаю, как и сказать…

И вдруг он заговорил, взволнованно и торопливо, чего с ним не было никогда раньше.

– Понимаешь, когда я кончал десятый класс, мне хотелось сделать для людей что-то большое, красивое, доброе, но что именно, я ещё не знал тогда. Но я не унывал: я был уверен, что сделаю это непременно, ведь жизнь только начиналась, и впереди был непочатый край времени. Так нас воспитали в школе… Но всё сложилось как-то неладно. Мечты так и не сбылись, так и остались только мечтами. Ведь, понимаешь, хочется жить так, чтоб постоянно чувствовать, что ты нужен людям, ну просто необходим им, что ты делаешь полезное дело. Однако я так и не выбрал до сих пор дела по душе. Вот и мечешься из края в край, ищешь и не находишь удовлетворения совести. А годы идут, идёт жизнь…

Иринка рассмеялась.

– Чудак ты, Серёжка! Строишь из себя Печорина наших дней. Смешно. – И заговорила горячо: – Оглянись вокруг – жизнь кипит. Нужно только желание, чтобы влиться в неё, и тогда удовлетворена будет твоя совесть, и сбудутся твои мечты. Я знаю, они хорошие. Так зачем грустить и петь печальные песни? Нужно действовать и немедленно.

Сергей усмехнулся в темноте.

– Нужно действовать, нужно влиться… Громкие слова. Ведь тогда лишь будешь чувствовать себя превосходно, когда будет дело по нраву. А работа грузчика меня совсем не устраивает – не для этого надо было кончать десять классов…

– Работа любая хороша, – взвилась Иринка. – Ведь кому-то надо быть и грузчиком или землекопом. Живут люди всю жизнь и не стонут, не ропщут, как ты, чудак. А если чувствуешь, что способен на большее, – учись… – Она споткнулась и добавила тихо, заметно смутившись: – Будем вместе учиться, заочно…

Сергей улыбался задумчиво и снисходительно. Он смотрел на тёмную колеблющуюся поверхность бухты, прислушивался к тихому шелесту набегающих волн на песок…

– Я уйду в море, – сказал он немного спустя, – там поищу своё дело…

Иринке вдруг стало холодно. И звёзды на тёмном небе, до этого такие привлекательные, манящие своим таинственным светом, сразу как-то показались ей тусклыми, равнодушными.

– А я? – потерянным голосом тихо вымолвила Иринка и неожиданно расплакалась. – Слёзы прорвали ненадёжную плотину девичьих чувств.

Сергей растерялся. Первую минуту он даже не знал, что делать, что говорить. Он обнял её за плечи и привлёк к себе.

– Всё будет в порядке, – заговорил он успокаивающе, сам веря в эту минуту своим словам. – Всё будет хорошо…

Иринка обвила его шею руками и прижалась к нему трепетной девичьей грудью.

– Милый, любимый… – шептали её губы и искали встречи с губами Сергея.

Он почувствовал, что тело девушки необычно потяжелело в его руках, а его самого колотит горячая неудержимая дрожь…

Из-за тёмных сопок в любопытстве выглянул серебряный рожок молодого месяца, но тут же, почему-то вдруг смутившись, торопливо нырнул в набежавшую тучку…

Глава третья

– Всё же мы расстались с Ириной, – продолжал свой рассказ Сергей Дружинин. – Была осень, увядала природа. Сопки вокруг раскрасились в печальные тона. Мы прощались с Иринкой на причале – я уходил в море на рыболовном тральщике. Она не плакала, но была грустна, видно, уже смирилась с нашим расставанием. Не скрою, мне было жаль расставаться с этой обаятельной доверчивой девушкой. И хотя всё ещё я пытался убедить себя, что мы встретимся с ней здесь же, не пройдёт и полгода, но в то же время меня с прежней силой влекла Валентина, первая моя любовь. Но встретиться с Ириной мне так и не пришлось больше. Когда весной я снова пришёл на базу, её уже там не было. От знакомых я узнал, что уехала куда-то на материк к своим родителям. Не было и девчонок, с которыми она жила в общежитии и которые могли бы знать её адрес…

На море я пробыл неполный год. Мне полюбилась эта непокорная стихия, но я чувствовал, что не здесь всё-таки моё место. И там, в море, я мечтал стать геологом и окончательно решил поступать в институт. Рассчитался я в начале июля и на пассажирском теплоходе отправился до Владивостока, прощаясь с морем. Оно было на редкость спокойным. В начале короткой летней ночи я вышел на прогулочную палубу и залюбовался изумительной лунной дорожкой до самого горизонта. Ленивые волны, неслышно перекатываясь, искрились таинственным зеленоватым светом. Надо мной на шлюпочной палубе грустно вздыхал баян, и сильные спевшиеся голоса демобилизованных матросов выводили задумчивую песню о море.

И от ощущения этого необычайного ансамбля – искрящегося в лунном свете моря и широкой матросской песни – в душе моей рождалось какое-то новое, удивительно красивое чувство к этой непокорной стихии. Оно сначала робко плескалось где-то в глубинах души, росло, ширилось, распирало грудь и, казалось, вот-вот сейчас уже вырвется на волю и полетит чайкой над волнами с колеблющейся лунной дорожкой, обнявшись с матросской песней.

– Красиво… – невольно вырвалось у меня негромкое слово.

– Да, вы правы, – донеслось неожиданно в ответ.

Я оглянулся невольно: рядом со мной, облокотившись на высокие леера, стоял незнакомый мне мужчина довольно плотного сложения. Его широкое мускулистое лицо казалось в лунном свете высеченным из бронзы.

– Вы не верьте ему, – продолжал он, – притворяется старик. – Он кивнул в забортную сторону: – Тихоня… Да что там! Десять лет уже плаваю, другой раз попадёшь в такую свистопляску, что всё на свете проклянёшь. Стоишь в такое время на мостике, штурвал держишь на волну, а тебя швыряет во все стороны. И ругаешь себя нещадно: мол, какой чёрт сунул тебя в эту неверную солёную стихию, не нашлось разве дела на берегу. Люди там спокойно чаи распивают дома, ходят с жёнами в кино и театры, а тут болтаешься как щепка в открытом море, сутками порой не сходишь с мостика, мокрый с головы до ног, невыспавшийся, полузамёрзший. И такие зло и обида берут другой раз, что невольно думаешь: плюнуть бы на всё, списаться на берег да пожить по-человечески. А съездишь в отпуск, побываешь на Кавказе или в Крыму и снова забываешь про все невзгоды, снова рвёшься в море, как будто там и в самом деле маслом и мёдом намазано. А ведь и правда, стоишь в такую вот ночь где-нибудь не на мостике, а на палубе, и вдыхаешь полной грудью такой чистый, совсем не похожий на земной, морской солоноватый воздух. А вокруг волны играют зеленоватыми искрами и шепчутся ласково у борта, а луна, тихая, задумчивая, плавает среди редких звёзд. И на душе так тепло и приятно, что невольно прощаешь ему все былые коварства, не можешь сердиться на него просто. Смотришь на такую картинку и каждый раз находишь в ней новые краски, оттенки. И, что особенно удивительно, никогда эта панорама не похожа на все предыдущие, остаётся единственной в своём роде, неповторимой. Вот так и живёшь…

Он щёлкнул портсигаром, потом чиркнул зажигалкой и задымил хорошей папиросой.

– Привычка, – сказал я, сделав попытку поддержать его слова.

– Привычка, говорите? – охотно отозвался мой нечаянный собеседник. – Может быть, и не совсем так. Пришёл ко мне на судно прошлой осенью молодой парень матросом. Жилистый, плотный парнишка – демобилизованный солдат. Спрашиваю его: где родился? «В Тамбове», – отвечает. «А море-то видел хоть?». – «С берега, – говорит, – рядом служил. Штормы там, солёная вода – знаю, читал. Но меня это не пугает – человек я привычный». Уходили мы как раз на камбальную путину, в зиму. Ну, думаю, трепанёт тебя штормяга настоящий в Беринговом или Охотском, а то и в самом Тихом, – узнаешь потом почём фунт лиха. Спросил его ещё, зачем он идёт в море. Он сначала застеснялся, немного помялся, а потом отрубил прямо: заработать, мол, хочу, а потом уж домой на Тамбовщину махну. Ну, взял я его: парень оказался понятливый и весёлый, а у нас на море любят компанейских ребят.

Вначале всё шло благополучно, погода стояла сносная. Временами случались хорошие шторма, но мы убегали от них в закрытые бухты или в ледовые поля и там пережидали. Но однажды всё-таки прихватил нас ураган в открытом море, пришлось поболтаться несколько суток кряду. Было это в конце декабря, в один из самых штормовых месяцев. Море в седых бурунах будто кипело в огромном котле. Сильный ветер гнал низкие тучи, рвал в клочья шипящие гребни волн, гудел разноголосо в обледеневшем такелаже. Иногда налетал снежный заряд, и всё вокруг погружалось в белую мглу. Из рубки нельзя было выйти: мокрый колючий снег залеплял лицо, забивал дыхание. Судно то подбрасывало вверх чуть ли не на высоту десятиэтажного дома, то резко бросало вниз, в пучину. Форштевнем зарывался тральщик в серые волны в белых кружевах пены, стонала, трещала стальная обшивка под их немилосердными ударами. Волны как хозяева разгуливали по палубе, обшаривая по-воровски все закоулки, тянули свои длинные косматые щупальцы на мостик. Судно постепенно обрастало льдом, теряло маневренность, не слушалось руля. А это опасная штука: в любой неудачный момент оно может перевернуться вверх килём. И тогда – конец, ничто уже не спасёт. Поэтому матросы, обвязавшись тросами, спускались в это месиво и на скользкой палубе скалывали лёд, борясь с ураганным ветром, пургой и водой.

И вот в один из таких моментов, когда судно вдруг бросило резко на левый борт, на палубу обрушилась огромная зеленоватая волна и слизнула за борт человека, работавшего на самом баке. Я видел, как в крутящейся пене мелькнули голова и одна из рук его. Крик потонул в симфонии шторма. Я стоял в это время на штурвале и на какой-то момент даже растерялся. Штурвал вдруг вырвало у меня из рук, и судно рыскнуло в сторону. Тут другая такая же гигантская волна обвалилась на палубу и, схлынув с шипением через шпигаты, оставила на обледеневшем люке трюма неподвижного человека. Это была редкая и самая неожиданная щедрость моря, отпустившего свою жертву. Матросы, работавшие возле трюма, тут же унесли пострадавшего на камбуз. Всё это случилось в какие-то считанные секунды, и я даже не успел как следует осмыслить случившееся.

Спустя некоторое время, я передал штурвал помощнику, а сам спустился на камбуз взглянуть на спасённого. Это был тот самый демобилизованный солдат, Яшка-артиллерист, как прозвали его ребята за весёлый нрав. Он сидел в кругу товарищей и, балансируя на уходящей из-под ног палубе, обжигаясь, пил горячий чай. Он был уже переодет в сухую одежду и, нервно посмеиваясь, делился с друзьями только что пережитым. Под его левым глазом лиловым пятном расплылся огромный синяк, след неласковой шутки разыгравшегося не в меру моря. Я справился о его самочувствии. Он ответил бодро, чуть заикаясь: «Порядок, товарищ капитан! Теперь мне можно всю жизнь плавать: как-никак, а довожусь я сейчас крёстным сыном старика океана…» Вот что сказал мне тогда этот парень, чудом избежавший пасти пучины…

…Мой собеседник смолк, в задумчивости раскуривая вторую папиросу. Я сам знал хорошо море, не раз переносил подобные штормы. И об этом удивительном случае слышал уже несколько месяцев назад – писали о нём тогда областные газеты. Из любопытства я спросил моряка, где сейчас тот парень. Он, раскурив папиросу и выпустив клуб сизого дыма, тут же подхваченного и развеянного лёгким ветерком, ответил значительно:

– Тот парень сейчас во Владивостоке – поступает в высшее мореходное…

Долго ещё стоял я на палубе после того, как мой случайный собеседник ушёл к себе в каюту. Я любовался морем в призрачном лунном свете, причудливой игрой мерцающих зелёными бликами волн и дорожкой, проложенной ночным светилом, серебряной и зыбкой, до самого горизонта. На шлюпочной палубе слитные мужские голоса, под аккомпанемент грустящего баяна, пели гимн таинственной стихии, пленившей непонятной силой и красотой человеческие души. Щемящая сердце душевная мелодия на мотив второй части «Киевского вальса» парила как чайка над волнами в лунных бликах:

Ой, ты, море, море,

Нет конца и края,

Низко ходят тучи,

Грозный шторм ревёт.

В голубые скалы

Бьёт волна крутая,

Да порою чайка

Мне крылом махнёт…

Кто на море не был,

Тот его не знает

И матроса душу

В жизни не поймёт.

Где-то там далёко

Девушка страдает,

В ожиданье долгом,

Может, слёзы льёт…

Не грусти, родная,

Встретимся мы скоро,

Я к тебе с победой

Мчусь издалека.

Здравствуй, милый город,

Принимай швартовы,

Обнимай покрепче,

Милая моя…

Матросы пели в ночной тишине, и море, лениво пошевеливая сонными волнами, казалось, прислушивалось к этим непритязательным новым словам песни неизвестного самодеятельного автора и улыбалось добродушно и самодовольно, искрясь таинственным зеленоватым светом.

Я прощался с морем…

* * *

…Уже давно угас костёр, и забрезжил ранний летний рассвет, когда, наконец, заснули ребята маленького маршрутного отряда. А над ними шумели тёмными вершинами великаны кедры, разбуженные предрассветным ветерком. Они, казалось, тихо шептались между собой, делясь впечатлениями о подслушанном ими рассказе одного из этих двух незнакомых им существ, забредших в такие глухие таёжные дебри…

Глава четвёртая

1.

Целый день ребята шли вниз по ключу, продираясь сквозь завалы бурелома, через густой и тёмный пихтач, через хитросплетения лиан лимонника и дикого кишмиша. Сергей брал пробы образцов породы в разных местах, Толя мыл шлихи в быстром горном ручье. К вечеру вышли к бурливой таёжной речке, серебряную нитку которой видели вчера с перевала. Сбросив рюкзаки под сенью бледнокорых ильмов и ясеней, они с наслаждением распрямились, оглядываясь вокруг.

В зарослях густого черёмушника шумели светлые воды речушки, перекатывались через валуны и валёжины, подмывали крутой берег. А вокруг непроходимые заросли, напоминающие тропические леса: великаны ильмы и бересты, весёлые берёзы и стройные как свечи осины с вечно дрожащей листвой. Подлесок хитро переплетали гибкие лианы лимонника, кишмиша и дикого винограда с начинающимися уже наливаться гроздьями ягод. Густая листва переплетённых крон деревьев скупо просеивала лучи заходящего солнца, ограничивала до минимума горизонт. Лишь по ту сторону реки можно было видеть зубчатый хребет водораздела, и именно к нему спускалось солнце. Весь запад обложили низкие тяжёлые тучи, и солнце, спускаясь к ним в раскалённой белой дымке, окрашивало их сверху золотисто-огненными красками. Закатные лучи, просеиваясь сквозь эти свинцовые тучи, окрашивали теневые склоны сопок водораздела в фиолетовые тона, отчего они казались особенно неприветливыми и даже отпугивающими.

– Будет дождь, – предположил Толя.

Сергей покачал головой.

– Завтра не будет. Послезавтра – может быть. Но мы уже будем на базе…

Когда разбили палатку, Сергей занялся своими записями в полевом дневнике, а расторопный Толя начал готовить ужин. Скоро уже весело пылал костёр, длинные языки пламени жадно лизали подвешенный на палке закопчённый вместительный котелок. А сам походный повар лежал на боку и рассеянно шевелил длинной веткой поленья сушняка в костре.

– Ты уже старшекурсник, Серёжа, – сказал он, не отрываясь от своего занятия. – Уже не первый год работаешь с геологами, каждое лето с рюкзаком за плечами. И тебе нравится эта профессия? – Любопытные глаза юноши уставились на Сергея.

Тот поднял голову от толстой тетради в клеёнчатой обложке, в которой он делал записи карандашом, и улыбнулся, его серые насмешливые глаза теплились голубоватым светом.

– Пожалуй, – сказал он, пожав плечами. – Профессия геолога-поисковика давнишняя моя мечта. Мне нравится эта походная жизнь, непроторенные тропы, ночёвки у костра и многое другое, связанное с нашей профессией. Романтика вроде бы, как ещё в детстве мне казалось. Она и сейчас для меня такая же, только с некоторой поправкой. Узнавать, что в этих недрах земных, над которыми мы живём и ходим, – это ведь тоже романтика. Романтика познания неведомого доселе… Вот такие пироги, дорогой. – Улыбаясь только уголками своих тонких губ, он спросил: – А ты сам-то о чём мечтаешь? Что тебя-то влечёт, дружище?

Толя порывисто поднялся со своего места, тряхнул вихрастой головой.

– Мне нравится всё, – с жаром проговорил он и обвёл вокруг себя рукой. – Вся жизнь вообще и… и, понимаешь, хочется петь обо всём об этом, слагать красивые стихи, чтобы люди радовались и видели, как хороша жизнь и как хорошо это – жить!

Он смутился и снова присел на корточки у костра. Его тонкое лицо было возбуждено, чёрные горячие глаза так и искрились светом вдохновенной мечты. Чтобы скрыть смущение, он стал насвистывать мотив какой-то песенки и задумчиво смотрел в пылающий костёр.

– В чём смысл жизни, Серёжа? – спросил он немного погодя, не отрывая глаз от пляшущего огня.

– Трудно, наверное, сказать однозначно. – Сергей повертел в руках хорошо заточенный карандаш, задумчиво глядя куда-то вдаль. – Каждый человек понимает этот вопрос по-своему. По-моему, это стараться шагать в ногу со временем, жить его идеями. – Он пожал в нерешительности плечами, усмехнулся. – Не знаю даже, как и выразить это словами… У таких, как, например, Костя Чечень, о котором я тебе рассказывал, совсем другое понятие…

Тонкое лицо Анатолия дрогнуло при упоминании этого имени, исказилось неприятной усмешкой.

– Ты давно с ним расстался? – спросил он неожиданно севшим голосом и нервно сломал палку, которой мешал угли, и бросил обломки в костёр.

– Давненько уже, как были тогда на Камчатке, – ответил Сергей и с удивлением глянул на юного товарища. – Ты знаешь его, что ли?

– Из твоего рассказа, похоже, что да. Это такой тип! – Толя нервно куснул губу. – Я тебе расскажу о нём, если хочешь…

Сергей отложил журнал в сторону и тоже присел у костра, предварительно раскурив папиросу…

Глава пятая

1.

Стоял пригожий сентябрьский день золотой приморской осени. Солнце купалось в мареве, раскалённое до бела, асфальт под ногами прохожих был снова, как и в жарком июле, мягким и горячим. Пожелтели парки и скверы, и кое-где деревья и кустарники уже начали ронять отжившие печальные листья.

На привокзальной площади возле автобусной остановки стоял в нерешительности юноша с тонкими чертами лица и пышной шевелюрой. Его горячие впечатлительные глаза поблескивали антрацитовыми искорками, выдавая некоторую растерянность. Потолкавшись среди прохожих, он присел на скамейку, занятый какими-то своими мыслями. Этот юноша в яркой ковбойке и был не кто иной, как Анатолий Савчук, или попросту Толька, как звали его знакомые ребята…

2.

…Так начал свой рассказ Анатолий.

– Вот так я появился впервые в городе после окончания десятилетки. Со мной было несколько сотен денег, которые мне дал отец для устройства на первый случай, и маленький чемоданчик с вещичками. С родителями я жил хорошо, и они никогда не навязывали мне свою волю, давали мне возможность всё делать по собственному усмотрению. И, естественно, когда я закончил школу, то был перегружен всевозможными романтическими мечтами, идеями. Вот эти-то самые мечты и ещё привычка быть всегда и везде самостоятельным в своих действиях и поступках и звали меня к новой жизни, к незнакомым местам, желанным и таинственным, будоражили мой мозг. Мне хотелось как можно больше всего увидеть и узнать, самому участвовать в кипучей и многогранной жизни, жить среди строителей коммунизма, быть одним из значимых винтиков машины жизни… Вот так, – смущённо закончил свою пылкую речь Толя, коротко взглянув на Сергея.

Тот сидел в задумчивости у костра, курил и разгонял рукой время от времени табачный дым и мошкару.

– В городе я был впервые, ну и, разумеется, немного чувствовал себя не в своей тарелке. Нужно было устраиваться на работу, искать жильё – в общем, устраивать свою жизнь. Но как это делать, я ещё не знал. Дома как-то было всё просто и понятно, а здесь, чтобы узнать что-либо или найти нужную улицу, необходимо было постоянно спрашивать у прохожих, или не отходить от справочного бюро. А его ведь за собой не потащишь. Вот, значит, сижу я на автобусной остановке и думаю: куда податься да с чего начать?

Ко мне на скамейку подсел мужчина лет тридцати, попросил прикурить, и мы разговорились. Оказывается, он тоже недавно приехал в эти места и тоже ищет работу. Мне как-то сразу не понравились его юркие цепкие глаза и косая чёлочка с напуском на бровь. Но весёлый доверчивый смех, добродушные шутки над собственными неудачами сглаживали первое и довольно негативное впечатление. Так встретился со мной человек, тоже по имени Костя Чечень.

Мы с ним устроились на стройку и, так как мест в общежитии не было, поселились на окраине города у четы стариков. Правда, жили мы у них совсем недолго, всего с месяц, и переселились в город, поближе к работе, когда освободилась комнатка в общежитии. С Костей мы быстро сдружились. Был он парень весёлый и вроде бы вполне честный, хорошо играл на гитаре, пел песни-романсы, легко заводил знакомства и мог достать всё, что только было ему угодно. Но скоро он всё же показал своё истинное лицо: в нашей комнате он открыл настоящий карточный притон. В карты он играл артистически, с шутками-прибаутками обдирал своих «клиентов», как липку. Но у него, между прочим, всё же было своё понятие о честности, о порядочности, что ли: проигравшемуся до гола он всё-таки давал некоторую сумму денег, чтобы тому хватило на хлеб до получки.

Но такое, понятно, долго продолжаться не могло. Слухи о постоянных пьянках и драках, картёжной игре в нашей комнате скоро дошли до начальства. Костю как главного участника и организатора сразу уволили с работы, мне, хотя я и не участвовал никогда в этих забавах, видно, по молодости лет вкатили только выговор. Кроме того, меня чуть было не исключили из комсомола и не приняли в бригаду содействия милиции, куда я горел желанием вступить.

Наши дороги с Костей разошлись на некоторое время, но потом мы снова с ним встретились. Я увидел его в расцвете воровского искусства, был свидетелем и заката его…

3.

Ранние зимние сумерки. Вася Волоков положил газету на тумбочку, встал с койки, потянулся и снял с вешалки полупальто. Одевшись, он долго разглядывал своё лицо в зеркале, приглаживал ершистые волосы рукой. Толя следил за ним с завистью.

– На дежурство?

– Да, – коротко уронил через плечо Вася.

Голос Толи стал просительным:

– Слушай, Вася, возьми меня в свою бригаду. Вот увидишь, я не подкачаю.

Вася, который теперь жил с Толиком в одной комнате, усмехнулся и пожал мощными плечами.

– Молодой человек, вы не оправдали доверия коллектива, – с шутливой строгостью ответил он. – Потерпите. Подумайте над своей ошибкой. А там посмотрим. Ясно?

Он повернул широкое добродушное лицо к Толику, его прищуренные глаза смеялись. Этот снисходительный насмешливый тон угнетал Анатолия, но ничего не поделаешь, приходилось терпеть.

Вася не стал больше читать своих шутливых нравоучений, ушёл на вечернее дежурство на городские улицы, и Толя остался один в пустой комнате. Настроение было испорчено, и даже книга не лезла в голову. Чтобы как-то развлечься, решил сходить в кино.

Толя, обиженный и оскорблённый, вышел на улицу. Пускай, они ещё вспомнят его, он им ещё докажет, думал он о себе, задетый за живое. Но что и как именно доказать Толя не знал, и это его ещё больше злило.

На улице морозный ночной воздух несколько развеял его чёрные мысли. Снежок бодро поскрипывал под ногами, мороз шаловливо пощипывал уши и щёки, дышалось приятно и вольготно. Задумавшись, он незаметно добрёл до центра по освещённым улицам и около гастронома нечаянно столкнулся с какой-то старушкой. Она выронила на снег какие-то бумажные свёртки. Толя извинился и поднял их.

– Шпашибо, шпашибо, – прошамкала благодарно старушка и, всмотревшись в него, вдруг ахнула: – Толинька! Шдравштвуй, дорогой…

Толя пожал в удивлении плечами, но, пригнувшись к ней, узнал и улыбнулся приветливо.

– А, Марья Петровна! Как поживаете? – весело спросил он.

– Плохо, ох плохо, шынок. Наш Потапыч-то приказал долго жить…

Старушка всхлипнула и, прижав одной рукой свёртки к груди, другой промокнула концом пухового платка глаза. Толя, ошарашенный печальным сообщением, молчал. Ему было жаль старика. За месяц, что они прожили вместе, он порассказывал много разных историй, весёлых и грустных. Ведь старики так любят поговорить. К тому же, суетливый, с шутливой сварливостью, тот чем-то напоминал родного деда Анатолия, которого он очень любил.

– Взял бог-то нашего Потапыча, взял шердешного, – старуха вздохнула и перекрестилась. – Ну, што ж поделаешь, все там будем. Бог дал, бог и взял. Но меня другое мучит, Толинька…

Она притронулась свободной рукой к груди Анатолия:

– Третьего дню, ночью, читаю я ивангелью, житие Николы Угодника – ведь мой Потапыч-то его именем был наречён. Прочла я о всех благодеяниях швятого, молитву шотворила, штоб он, Никола Угодник жаштупилша на том швете жа мого штарика. И вдруг шлышу: штучит кто-то в дверь. Шпрашиваю: кто там? Шлышу, говорят мне, как в церкви, дьяконовшким голошом: «Это мы, раба божия Мария, пошланц ш того швета от твоего штарика – вештники!» Шомлела я вначале. Но потом подумала: наверно, дошла моя молитва до бога, пришлал он ко мне швоих пришлужников райшких. Перекрештилашь я, дверь открыла. Только дверь рашпахнулашь, как шражу влетели в комнату три ангела ш крылами, в белых одёшках до полу, ш большими крештами в руках и начали пляшать, швященные гимны петь. Упала я на колени, поклоны им бью, молитву читаю, благодарю гошпода жа такую благоштность. Покружились они по комнате, перекрештились вше ражом на иконы в левом углу, и штарший иж ангелов говорит мне: «Пришли мы к тебе, раба божия Мария, ш недоброй вештью к тебе – шупруг твой ришкует попашть вмешто рая в пекло адово жа грехи ево жемные. Но можно ижбежать этого. У тебя ешть на шберкнишке шорок тышач денег. Так вот, наш пошлал твой шупруг, штоб ты дала нам тридчать тышач, тогда он и шможет откупитца перед привратниками ворот райшких». И шнова жакружилишь, жапели молитвы. Обещали прийти пошлежавтра…

Старушка вздохнула, утомлённая длинным рассказом, и снова всплакнула.

Удивлённый Анатолий не мог ничего и сказать в ответ. Смеяться было нельзя – старушка обидится, но и на веру её слова он принимать не собирался.

– А вам не приснилось всё это, бабушка? – улыбнулся он мягко.

– Што ты, што ты, – замахала на него рукой старушка, – ништо глаж у меня нету? Штарший иж их мне руку даже протянул, и её пошеловала. Вшё иштино… Вот те крешт!

Старушка истово перекрестилась.

– Ходила я в шберкашшу, не дают мне штолько денег. Говорят, нету шейчаш. Што и делать не придумаю…

Анатолий не знал, как отнестись к услышанному. Его выручило время – пора была идти в кинотеатр. Он тепло попрощался с религиозной старушкой, сподобившейся божьего чуда. В кинотеатре он совсем забыл о разговоре, фильм был очень интересный. Но, придя домой, снова вспомнил о нём. А потом пришёл Вася с дежурства, и Толя, уже лёжа в постели, изложил ему всю эту историю с ангелами.

– Анекдот, – равнодушно заключил Вася.

– Честное слово, Васька, – заверил его Толя. – Старуха сегодня рассказала…

Вася помолчал некоторое время, видимо, размышляя над услышанным и взвешивая в уме все «за» и «против». А потом уже высказал своё авторитетное мнение:

– Если старуха не бредит, то это чистая уголовщина. Значит, работа предстоит…

– Возьмёшь? – загорелся сразу Толя.

– Спи, Шерлок Холмс! Может, это ещё вздор просто…

Вася добродушно усмехнулся и начал тоже раздеваться, давая понять, что всем пора спать…

4.

На следующий вечер Толя неожиданно встретился возле ресторана с Костей Чеченем – тот садился в машину с девушкой в ультрасовременном стиле. Усадив свою спутницу в кабинку, он сразу двинулся навстречу Анатолию, улыбаясь с подчёркнутой доброжелательностью.

– Гуд ивнинг, Толик! – приветствовал он сходу. – Как жизнь, старина?

Анатолия эта встреча нисколько не обрадовала, но ничего не поделаешь, пришлось изображать радость, хотя и сдерживаемую, говорить ответные комплименты. Почти силком усадил Костя его в такси.

– Поедем, развлечёмся малость. Девочек наших посмотришь, музыку послушаешь. Эх, девочки! Пальчики оближешь! – Он с наслаждением даже причмокнул губами.

Толя хотел сразу же выйти из машины, но Костя удержал его за рукав пальто.

– Нам поговорить надо, – сказал он внушительно, глаза прищурились при этом, а в голосе послышались металлические нотки.

Машина тронулась, и шины мягко зашелестели по заснеженной дороге.

– Сейчас лабаю в ресторане на гитаре, – продолжал Костя как ни в чём не бывало. – Чуваки подобрались что надо – понимают вкус жизни… Башли. – Он выразительно пощёлкал пальцами. – Башли не переводятся… Не жизнь, а малина! Не то что на стройке – цемент лопатой кидать… Могу и тебя пристроить. Хочешь? Ты ведь на аккордеоне неплохо лабаешь, у тебя богатое чувство ритма, – заливался Костя.

Толя же большей частью молчал или кидал короткие односложные ответы: да, нет, не знаю…

Машина остановилась в тёмном переулке. Костя сначала вышел сам, потом выпустил свою спутницу, и уже за нею неохотно вылез Анатолий. Расплатившись с водителем, Костя повёл их куда-то через двор среди тёмных маленьких домиков. В комнате, в которую они вошли с Костей и девицей, их встретили дикие звуки джаза, исходящие из радиолы, и приветственные возгласы сидящих за столом, уставленном бутылками и закусками.

– Хеллоу, бойс энд гёрлс! – подняв руку, приветствовал всех сидящих за столом Костя. И, очевидно, исчерпав весь запас англицких слов, закончил:

– Принимайте в свою компанию!

Навстречу, отшвырнув стул ногой, вскочил рослый белобрысый парень в расписанной яркими цветами рубашке и кричащем галстуке почти до колен.

– Дорогая Нинон, прошу раздеться. – Услужливо подскочил он к спутнице Кости.

– Пупсик, вы уже налакались, – капризно сморщила она свой маленький носик.

– Да нет, приняли по самой маленькой, – горячо уверял тот, помогая ей снять пальто.

Повесив пальто на вешалку, он повернулся к столу, где среди жеманно улыбающихся девиц в лёгких нейлоновых блузках сидели ещё двое парней.

– Чуваки, мьюзик! – крикнул он весело, взмахнув руками.

Загремел бешеный фокстрот, ему в ритм вторили «чуваки» и «чувихи» за столом, выстукивая звонкую дробь вилками и ножами.

«О, Сан-Луи,

город больших реклам,

Там буги-вуги

лабает джаз…»

Радиола исходила дикими звуками джаза, неистовствовала компания за столом:

«Сан-Луи,

Лос-Анджелос

Объединились

в один большой колхоз…»

Один из парней, соскочив в экстазе со своего места, закричал оглушительным голосом:

– Буги-вуги-и!!!

Капелла продолжала:

«Колхозный сторож

Иван Кузьмич

Продал корову,

купил «Москвич…»

– Буги-ву-у-ги-и-и!!!

От этой какофонии диких звуков закружилась голова у Анатолия. Он взглянул на Костю: тот стоял и улыбался, отбивая такт ногой. Толя испытывал смущение и неловкость.

– Видал? – повернулся к нему Чечень. – Весёлая компания!..

…Было уже далеко за полночь, когда вся эта компания укаталась в дым. Один из парней, грустно свесив голову с края стола, исполнял арию «Риголетто», терзаемый мучительными судорогами. Его подруга, потная и раскисшая, обнимала Анатолия и дышала ему в лицо винным перегаром вперемешку с ласковыми и матерными словами. На обширной кровати, со смятым и скомканным покрывалом, громоздились сразу четыре тела, переплетённые между собой: они исторгали сочный храп с мелодичным посвистом. Облокотившись на стол, сидела Нинон, спутница Кости: её причёска была сбита набок, а синие печальные глаза бездумно смотрели куда-то в пространство. Из утомлённой радиолы лился лёгкий томный блюз.

Костя сидел напротив Анатолия и, улыбаясь сквозь табачный дым, говорил что-то ему, что никак не могло дойти до сознания Анатолия. В голове по-прежнему всё шумело и кружилось, мысли были вялыми, спутанными, обрывочными. Голова никак не держалась на плечах и всё время клонилась к столу, залитому вином и забросанному огрызками закуски и смятыми окурками папирос. Девица томно прижималась к нему и шептала какие-то слова, но даже ей не в состоянии был внимать Анатолий.

– Эх, брат Толька, упился вконец, – говорил с сожалением Костя. – Салага…

Он потрепал его ласково за шевелюру.

– А ты отойди от него, телега, – бросил он насмешливо девице. – Видишь, не в себе парень…

Та, обиженно поджав губки и картинно вильнув бёдрами, отошла, пошатываясь, к радиоле…

На улице было морозно, но Анатолий не чувствовал холода. Он шёл по улице, еле переставляя ноги, земля качалась и плыла под ним как палуба штормующего корабля. Но Костя, придерживая за локоть, помогал сохранять равновесие.

– Главное – башли, – философствовал он. – Будут башли – будут вино и девочки, а, значит, и жизнь в своё удовольствие.

Толя остановился в задумчивости у фонарного столба.

– Что стоишь как умирающий лебедь? – с дружеским укором сказал Костя и снова вывел его на широкую пустынную улицу.

Немного погодя, он снова продолжил:

– Наметили мы тут одно дело. Если удастся – будет у нас куча денег. Но дело это очень тонкое. Пошёл бы ты с нами?

– Пойду, я с тобой пойду, куда хочешь. Ты хороший парень, Костя, – бормотал Анатолий, обнимая своего заботливого провожающего.

– Не-ет, ты телёнок ещё в таких делах, – покачал головой Чечень. – Можешь и дров наломать по неопытности…

Прощаясь у подъезда общежития, он продолжал гнуть свою философию:

– В чём жизнь заключается человеческая, знаешь ты, соловей андалузский? Весь мир бардак, все люди – соответственно… И отсюда вывод: человек человеку – волк. Один закон царствует на свете: обмани ближнего, ибо он тебя обманет и возрадуется… А живём только раз, – втолковывал Костя, – и нужно прожить так, чтоб было что вспомнить. Но для этого нужны деньги, много денег. А на нашей планете распределены они не совсем справедливо. Допустим, какая-то столетняя старуха имеет сто тысяч на книжке. Зачем ей столько? Да и праведно ли она их накопила? У неё нет родных, наверное. Сама она скоро загнётся. И пропадут денежки, в то время как мы, молодёжь, нуждаемся в них, как в воздухе. Вот и приходится исправлять такие ошибки распределения денег…

Костя Чечень ещё долго пытался развивать эту свою любимую тему, в конце концов заметив, что Толя слушает его совсем невнимательно и буквально засыпает на ногах, вздохнул с сожалением, открыл ему дверь в тамбур общежития и распрощался…

5.

Утром Толя проснулся с сильной головной болью. Голова была будто налита свинцом и, казалось, готова была расколоться на части. Он попробовал вспомнить, что же было прошедшей ночью, и напрасно: мозг ничего не соображал. Мысли расплывались как глина под сильным дождём. А на душе отложился осадок чего-то неприятного, угнетающего.

В этот день он не пошёл на работу, сказавшись больным. А немного отлежавшись, всё-таки восстановил в памяти, с большим трудом, правда, некоторые слова у подъезда общежития. Тот говорил про девочек, деньги и ещё какую-то старуху. Тут же, по совершенно непонятной ассоциации, из глубин памяти выплыл недавний рассказ Марьи Петровны, что вызвало новую волну беспокойства.

Целый день провёл Толя в своей комнате в одиночестве, размышляя над причинами своего собственного беспокойства, вызванного словами этих двух знакомых ему людей. И к вечеру уже принял окончательное решение немедленно навестить старушку. Так сказать, на всякий случай. И в ранних зимних сумерках ушёл из общежития, не дождавшись возвращения с работы Васи Волоков…

На автобусе Толя доехал до окраины и постучался в маленький синенький домик старушки. Та встретила его с распростёртыми объятиями как родного. Она засуетилась вокруг него, помогая раздеться, потом провела в комнату и усадила за стол, а сама шмыгнула на кухню.

Толя огляделся. Всё в этой комнатке было ему знакомо и в то же время непривычно. Маленькая гостиная сияла строгой чистотой. В переднем углу красовались иконы, масляно мерцали в свете лампадки лица святых – старушка была очень набожна. Мелко семеня натруженными к преклонным годам ножками, с кухни вышла Марья Петровна с самоваром. Толя проворно поднялся ей навстречу и помог водрузить солидно попыхивавший чайный агрегат на середину стола.

Как приятен бывает чай в зимние вечера, когда человек, намёрзшийся на улице, присаживается к такому самовару! Озябшими ладонями держит он горячий стакан в ажурном подстаканнике и чувствует, как по всему его телу плывёт благодатное тепло. Недавний озноб покидает тело человека, мелкими мурашками он ещё пробегает по спине, но после третьего или четвёртого стакана уже нет его и в помине. А каким уютным кажется стол, если украшен он весёлым самоваром и узорной вазочкой с аппетитным домашним смородиновым вареньем! Наполняется стакан за стаканом, млеет и добреет душа, а беседа течёт бесконечно, приятная, добродушная.

Не заметили, как время подкатило к полуночи, и разговор стал постепенно увядать. И настроение у Марьи Петровны заметно изменилось. Старушка становилась всё более и более рассеянной, вскакивала при каждом шорохе, прислушивалась к чему-то и отвечала Анатолию зачастую невпопад. Её тревога тут же передалась и ему самому. Толя тоже невольно прислушивался к шорохам на улице, ожидание чего-то неприятного, страшного угнетало его сознание. В мозгу всё чаще и чаще больно колотилась беспокойная мысль: «Придут или нет "ангелы"?» По выражению лица старушки замечал Толя, что ей не очень-то хотелось встречаться с «посланцами с того света» при свидетеле, каким оказался он сам, но её добрая мягкая душа не позволяла сказать об этом гостю. Сам же Анатолий твёрдо решил, что из этого синенького домика он не уйдёт до утра, не смотря ни на что.

И правда, примерно через полчаса после полуночи в дверь постучались. Старушка вздрогнула непроизвольно, по спине Анатолия пробежали холодные мурашки. «Пришли!» – мелькнуло в его мозгу. Как будто что-то оборвалось у него внутри – надвигалась неведомая опасность. Весь организм юноши приготовился к схватке, пусть там будут хоть все черти ада. Мышцы его сжались в тугой комок и напряглись, обострились все органы чувств.

Старушка медленно засеменила к двери и дрожащим голоском спросила:

– Кто там?

Ей ответил густой замогильный голос:

– Открывай, раба божия Мария! К тебе снова пришли посланцы святого угодника!

От звуков этого жутковатого голоса стало не по себе Анатолию, омерзительный страх закрадывался в душу. Пришлось призвать на помощь всё своё самообладание. «Бога нет, значит, нет ни чертей, ни ангелов», – старался убедить он самого себя, по крайней мере, как убеждали учителя в школе и устав комсомола. Но страх не проходил, а только ещё сильнее сжимал холодной лапой сердце. Толя встал в углу, прикрывшись портьерой, и стал ждать, что же дальше будет.

Старушка дрожащей рукой сбросила крючок, и в распахнувшуюся дверь тут же и мимо неё вместе с паром морозного воздуха ворвались три страшных чудовища и закружились по комнате с дикими воплями. Развевались чёрные мантии, а не белые, как рассказывала старушка, адские ухмылки искажали мерзкие лица, испещрённые чёрной краской, топорщились рожки в взлохмаченных волосах на голове.

Толя почувствовал, что у него обрывается сердце и падает куда-то вниз. «В пятки», – подумал он с нервной усмешкой и невольно попятился дальше в угол за портьеру.

Немного погодя он услышал ликующий и невероятно знакомый голос:

– Порядок, старая телега! – громыхал один из «бесов». Можешь надеяться, что твой дед не будет кипеть в смоле огненной!

Его слова потонули в дьявольском хохоте и визге, снова послышался громкий топот. «Костя!» – вдруг мелькнула ужасная мысль в голове Анатолия. «Его голос!»

Толя решительно откинул портьеру и шагнул на середину комнаты – троица «бесов» в крайнем недоумении попятилась от него к двери. В руках одного из них была сетчатая авоська с каким-то бумажным свёртком.

– Что ж ты струсил, Костя? – звенящим голосом спросил Толя. – Значит, прибыл «исправлять» ошибку общества? Валяй! Старуха тебе по силам. Но я думаю, что общество тоже исправит свою ошибку: хватит тебе бродить на воле и воздух смердить!..

От этих дерзких слов гневом исказилось испятнанное чёрной краской лицо одного из «бесов», согнулась его длинная змеиная фигура в чёрной мантии.

– Гадёныш! – зашипел он с присвистом. – Я удавлю тебя этими руками, чтоб не звонил ты своим легавым языком! И старуху заодно!

Его гибкая фигура качнулась, и он двинулся лёгким звериным шагом к Анатолию, вытянув перед собой свои длинные цепкие руки. Чёрные глаза его горели безумным огнём. Толя схватился за стул, тигром метнулся Костя. От удара стулом по голове свалился бандит на пол, но на помощь ему спешили ещё двое. Лопнула задетая стулом лампочка, и драка продолжалась в могильной темноте. Толя стойко отражал натиск «посланцев с того света», но силы были не равны, к тому же плохо было ориентироваться в тёмной комнате. Свалив ещё одного, Толя метнулся в сторону, но тут неожиданно зацепился за что-то ногой и со всего маху грохнулся на пол. В ту же секунду на его голову обрушился тяжёлый удар, выключивший сознание юноши…

…Очнулся Толя от прикосновения чего-то влажного и холодного к лицу. В голове звенело, будто в пустой бочке, мозг ничего не соображал. Какие-то люди сидели за столом, освещённые неярким огоньком свечки. Чья-то знакомая добродушная физиономия склонилась к лицу Толи. Губы этого парня шевелились беззвучно, о чём-то спрашивая.

– Жив, Шерлок Холмс? – наконец чуть слышно, будто бы через стену, донеслось до Анатолия.

Он сделал попытку приподняться, но только сумел опереться на локоть.

– Вася, где они? – прошептал Толя глухо, узнав, наконец, своего товарища.

Тот рассмеялся и махнул рукой в тёмный угол.

– Лежат, голубчики, связанные как бараны… Отпрыгались…

Толя облегчённо вздохнул и снова опустил голову на подушку, которую кто-то уже подложил ему.

Губы Василия шевельнулись в неуверенной смущенной улыбке:

– Я не думал, что встречу тебя здесь. Полагал, что ветерок у тебя в голове, а ты, оказывается, настоящий парень…

Похвала друга согрела Анатолия, и он благодарно улыбнулся в ответ.

* * *

– Вот и вся история с Костей, – закончил свой рассказ Толя и отвернулся к костру, пора было снимать котелок с готовым ужином.

Сергей сидел в сторонке и в задумчивости вертел в руке ивовым прутиком.

– Доигрался парень, – сказал он наконец. – Что ж, туда ему и дорога…

Сгущались сумерки…

Глава шестая

1.

Восходящее солнце позолотило верхушки деревьев, весело затрепетали чеканные листочки осин. От близкой шумливой реки веяло холодом, сыростью. Сергей потянулся с удовольствием, хрустнули суставы. Он оглянулся вокруг: Анатолия нигде не было. Лишь шумела река, и на месте вчерашнего костра была небольшая горка холодного пепла. Сергей, достав из рюкзака полотенце и мыло, не спеша направился к горному потоку. Раздвинув кусты лозняка, он вдруг замер: метрах в двадцати на противоположном берегу сидел неподвижно косматый мишка. Подняв правую лапу, будто отдавая кому-то честь, он пристально смотрел в струящийся поток немигающими глазами. Он резко ударил по воде лапой и что-то выкинул на берег. Потом, проворно повернувшись назад, понюхал свою добычу и довольно заурчал – на гальке билась серебристая рыбёшка. Медведь снова восстановил прежнюю позу – замер над потоком с поднятой лапой.

Резкий свист нарушил утренний покой, звонко раскатился над таёжной рекой. Медведь ошалело крутнул головой и завертелся на одном месте в растерянности, затем подпрыгнул мячиком на всех четырёх лапах и проворно метнулся в заросли, забыв о своей добыче. В той стороне, куда исчез зверь, ещё долго качался потревоженный кустарник, а из чащи доносился треск ломаемых сучьев. Сергей весело рассмеялся и с удовольствием облился жгучей холодной водой. На душе было легко и просторно, как в бездонном безоблачном утреннем небе, которое голубым куполом накрыло сопки.

Возле палатки раздувал костёр взъерошенный и чем-то недовольный Толя. У него никак не ладилось дело: всё валилось из рук, не разгорались отсыревшие в росе дрова. Толя ругался с досады шёпотом, его припухшее со сна лицо выражало крайнюю беспомощность. Сергей снова рассмеялся.

– Эй, землепроходец, проснись! – весело крикнул он, подходя к палатке.

Толя в сердцах дунул на вялый огонёк, взвихрившийся пепел запорошил его лицо, волосы, рубашку. Костёр совсем зачах, лишь струился лёгкий сизый дымок. Толя откинулся в сторону и закашлялся, видно, хлебнув изрядную порцию дыма, и отполз от костра, горестно вздыхая. Это рассмешило Сергея ещё больше.

– Иди, умойся, деятель, – добродушно посоветовал он, наклонившись над строптивым костром.

Скоро, разведённый умелой рукой, он весело заиграл пламенем, шипели и трещали смолистые сучья.

Сергей сидел на свёрнутой палатке и изучал карту, Толя помешивал ложкой в кипящем котелке, сохраняя прежнее недовольное выражение лица, и молчал.

– Что с тобой сегодня, старик? Сон приснился страшный, что ли? – полюбопытствовал Сергей.

– Не выспался, – буркнул неохотно Толя, усердно размешивая кашу.

Спустя некоторое время, он поднял растрёпанную голову и спросил с проблеском интереса:

– Скоро будем дома?

Сергей махнул рукой на хребет за рекой, залитый золотом восходящего солнца.

– Перевалим этот водораздел, а там на машине два часа ходу.

– Так и будет нас там дожидаться машина, – буркнул Толя.

– Обязательно, – заверил Сергей и добавил весело: – Не горюй, старик, вечером на танцы пойдём, кино посмотрим…

– Кино, кино, – брюзжал Толя, – ещё дойти надо…

Они шли по руслу ручья, вьющемуся между склонов распадка к вершине водораздела. По крутым склонам теснилась девственная тайга, не тронутая человеком, величаво качали вершинами молчаливые кедры. И снова были непролазные завалы бурелома, хитросплетения лиан, огромные мшистые валуны и колючие заросли элеутерококка, ценного в медицинском отношении, но весьма недружелюбного к таёжным странникам. Солнце палило немилосердно, воздух, парной и горячий, в этом высокогорье мало давал кислорода напряжённым до предела лёгким. Люди задыхались на крутом подъёме, липкий пот заливал лица, бешено колотилось сердце, оттягивали плечи тяжёлые рюкзаки – ребята шли ускоренным темпом. Толя, проснувшийся сегодня в скверном настроении, вызванном вчерашними воспоминаниями, спотыкался сзади о камни и коряги, чертыхаясь вполголоса. В мозгу, увлечённом благополучным преодолением препятствий, бездумно и непроизвольно колотились назойливые ритмичные слова незамысловатой песенки:

«Радж Капур, Радж Капур,

Посмотри на этих дур…»

И ещё:

«Даже бабушка моя

Всё поёт: «Бродяга я»…

И так, чередуясь, без конца повторялись почему-то только эти строчки.

В верховьях ключа в зарослях березняка вспугнули семейство рябчиков. Облезшая линяющая курочка, издав предостерегающий крик, метнулась в сторону, жалобно квохча и волоча крылья по земле. Цыплята, похожие на пушистые жёлтенькие шарики, мигом рассыпались в разные стороны и исчезли в высокой траве. Ребята прошли это место осторожно и не останавливаясь, боясь ненамеренно наступить на какого-нибудь из притаившихся птенчиков.

Наконец, вершина перевала. Прохладный ветерок лёгким опахалом коснулся разгорячённых лиц, сразу стало легче дышать, веселее зашагали ребята…

6.

На базе встречали вернувшихся из маршрута весёлой суматохой. Партия была в основном молодёжная, ребята горячие, с фантазией. Коля, всеобще признанный балагур, играл на губах туш, размахивая руками, будто дирижируя сам себе, больно стискивали ладони рукопожатиями, хлопали по плечам, без конца спрашивали, как прошли маршрут. Даже Гоша Иванов, флегматичный тяжеловес и неисправимый соня, добродушно улыбался. Было странно видеть улыбающимся его обычно каменное неподвижное лицо с постоянной гримасой недовольства, как будто кто-то помешал ему выспаться. А сейчас его толстые губы на грубо вытесанном лице разъехались бесподобно почти до ушей, а в глубоких колодцах глазниц ласково искрились глазки небесной голубизны. Прибывшие ребята, прорвавшись сквозь толпу встречающих, отправились прямо на кухню, где ждал оставленный ужин. Сопровождал их только неугомонный Коля, сообщая на ходу новости, случившиеся в партии за время их отсутствия: события, в которых или участвовал он сам, или слышал ещё от кого-нибудь, в то же время переработанные и дополненные, усовершенствованные до уровня анекдота самим рассказчиком.

– Вчера мы учудили, – рассказывал он, обращаясь к Сергею как к «старослужащему». – Ты знаешь ведь Гошку. Так вот, это дитя природы уж очень любит поспать, да при том ещё так, что утром его и из пушки не разбудишь. Что делать? Решили мы сыграть с ним злую шутку в воспитательных целях. Ночью, когда он уже спал своим традиционным сном и аппетитно похрапывал тяжёлым носом, мы перенесли его вместе с койкой в палатку к девчонкам. Ну и весит же он! Но вчетвером мы всё же справились, да так тихо, что и девчата не услышали. Утром слышим шум, крик, визг в палатке девчат, ошалело взирающих на нового жильца и видя в этом попытку покушения на их честь. Как известно, когда кричат женщины, могут подняться из могил даже мертвецы. Но наш Гоша, хоть и соня страшный, был покамест живой. Он поднял от подушки свою вечно сонную физиономию и глянул непонимающими глазами на возмущённых девчат. «Чего орёте? – буркнул, наконец, своим недовольным голосом он. – Поспать человеку не дадут». И снова погрузился в забытьё, лишь только прикоснувшись головой к спасительной подушке…

Коля сам посмеялся своему рассказу, и без всякой связи с предыдущим продолжил:

– А сегодня у нас танцы шикарные: приехали девчонки из пединститута. Сила, люкс! Девочки – что надо, пальчики оближешь, – продолжал хвалиться Коля. – Пойдёшь?

– Обязательно, – усмехнулся Сергей.

Анатолий тоже согласился немного «попрыгать»…

7.

Геологическая партия стояла на окраине одной из таёжных деревушек. Беленькие домики, разбросанные вдоль реки, утопали в зелени садов, сопки, ограничивающие широкую долину, казались снизу скученным стадом овец в мягкой, но неестественно тёмно-зелёной, шерсти. Вокруг, казалось, царила первозданная красота, мир и довольство немудреной сельской жизни. Днём беленькие домики с разомлевшей под жарким солнцем зеленью будто покоились в расслабленной дремоте, даже линяющих собак не было видно. А вечером всё оживало. Заросшие низенькой густой травкой широкие сельские улицы оглашались сытым мычанием коров, возвращающихся с пастбища, и щёлканьем длинных пастушьих кнутов. Хлопали двери, бренчали вёдра, суетились хозяйки, пришедшие с полевых работ, и встречали отяжелевшее стадо, важно двигающееся по середине главной улицы.

Вечерами на спортплощадке около клуба организовывались танцы. Стайками подходили смешливые местные девчата, с независимым выражением лиц и несколько надменной походкой шли деревенские ребята, небрежно попыхивая папиросками. Девчата весёлым табунчиком обычно сбивались в дальнем углу площадки, о чём-то шептались и звонко смеялись, либо, обнявшись, вполголоса пели свои извечные девичьи песни, задумчивые и хватающие за сердце, пожалуй, каждого из ребят. А они, эти самые ребята, толпились в противоположном углу площадки и делали вид, что совершенно равнодушны к девичьим песням, а только подчёркнуто важно курили, неспешно разговаривали или с лёгким юмором вышучивали друг друга. И все ждали только одного: когда клубный киномеханик установит под открытым небом на столике радиолу.

И вот уже звучит первый вальс. Ребята разом, как по команде, но с непременным достоинством, направляются не в девичью сторону. И все сразу перемешались, закружились первые пары – танцы начались. В тёплом ночном воздухе плавают пряные запахи тайги, невидимо парят влекущие мелодии музыки, задумчиво улыбается с бледного неба полная луна, непременный спутник влюблённых.

Сергей, пришедший на танцы со своими ребятами, вдруг остановился, не доходя до площадки, удивленный, недоумевающий.

– Видишь? Вон, на лавочке сидят девчата из пионерлагеря. Студентки. Симпатичные, правда? – шептал ему на ухо возбуждённый Коля.

Он видел. Конечно, он видел всё. Но прежде всего его зрение выхватило из стайки девушек только одну – стройную и лёгкую, с вьющимися тёмно-русыми волосами, аккуратно уложенными на голове.

«Валентина! – чудесной мелодией прозвучало в сознании. – Валя!»

Стало сразу необычайно жарко и тревожно. Невыносимая тоска больно сжала сердце – Сергей вспомнил их последнюю встречу уже годы тому назад. Как он был глуп и неблагодарен тогда, сколько грубейших ошибок наделал за свою недолгую жизнь! Недалеко от него сидела любимая девушка, единственная и несравнимая ни с какой другой, беззаветно преданная своему первому, тогда ещё совсем юному чувству, ждущая, верящая и ничем не вознаграждаемая за свою любовь. Ведь все эти годы он был занят лишь только самим собой, своими мечтами. «Эгоист, – думал он отрешённо. – Ты ничего почти не знаешь о её жизни за всё это время, ты был увлечён лишь своим личным, позорно оставив свою первую любовь. Захочет ли она после всего этого даже говорить с тобой. Может ли она простить нанесённую ей обиду?»

Воспоминания, сменяясь одно другим, тёплой волной набегали в взволнованном мозгу, будоражили душу. Нельзя вернуть прошедшее, не всегда можно исправить ошибку, но никогда не надо терять надежду исправить её. Так говорят, вроде бы, мудрые люди…

– Пойдём, пригласим студенток, – тронул его за локоть Толя, – пока сельские их не расхватали…

Сергей стоял в нерешительности, бездумно и грустно улыбаясь чему-то своему, сокровенному.

– Что ты цветёшь как роза, – подозрительно покосился на него Толя. – Знакомую увидел, что ли?

Сергей рассмеялся и хлопнул младшего друга по плечу.

– Пойдём, старик. Двум смертям не бывать, – сказал он как-то непонятно.

Твёрдым шагом подошёл к девушке и, учтиво склонив голову, пригласил её на танец. Она поднялась со скамейки, но тут же села снова. Её чёрные тонкие брови в крайнем изумлении взметнулись вверх, расширились тёмные в лунном свете глаза.

– Сергей! – приглушённо выдохнула встрепенувшаяся грудь. – Серёжа!

Она поднялась навстречу, протянув к нему матовые в свете полной луны руки, чувственные губки неуверенно улыбались. Они стояли так некоторое время, глядя друг другу в глаза, не в силах справиться со своим волнением, и молчали. Первой нашлась Валентина. Она решительно тряхнула кудряшками и весело, но всё-таки с некоторой укоризною, рассмеялась.

– Пойдём танцевать, что ли, неуловимый? – И погрозила шутливо пальчиком: – Наконец-то попался!

Она снова звонко рассмеялась и положила тёплую лёгкую руку на его плечо. Горячая дрожь пронизала всё тело Сергея, электрическим током ударила в сердце, заставив его бешено колотиться. Обняв девушку за тонкую гибкую талию, он увлёк её в толпу танцующих в лёгкий жизнерадостный фокстрот…

8.

Ночь была необычайно тихая и казалась сказкой. Неподвижные дубы как спящие великаны стояли, обнявшись могучими ветвями-руками. Сквозь их густую тёмную листву пробивался призрачный лунный свет, тихо шелестела трава под ногами, о чём-то шепталась между собой в полудреме.

Шли они по берегу реки, взявшись за руки, над ними приветливо качали ветвями пряные черёмухи. Не было для них другого мира, только эта лунная ночь-сказка властвовала над их чувствами. Бесшумно перекатывались глянцевые струи реки, темнели далёкие сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледно-фиолетового неба. Они остановились под кряжистым дубом, широко разбросавшем могучие ветви, с радостным удивлением смотрел Сергей на девушку. Она стояла перед ним, лунный свет озарял её гибкий стройный стан и взволнованное, в жарком румянце лицо. Тёмные глаза мерцали загадочными искорками, часто дышала высокая девичья грудь, с пульсирующей жилкой в вырезе платья. Желанная, родная, потерянная и вновь обретённая! «Валентина! – звучала ликующая мелодия в его груди, переполненной бушующими чувствами. – Валентина!» Казалось, нет песни чудесней, не надо никакой другой – прелестной мелодией звучит только имя любимой.

Как хорошо осознавать, что тебя кто-то ждёт, кому-то ты нужен, что можно верить, а не только надеяться – есть на свете настоящая любовь, испытанная в муках многолетней разлуки. И эти вера и надежда делают человека необыкновенно сильным. Он обретает сказочные крылья уверенности в себе и людях, поднимается с помощью их на вершину своего счастья, как будто хлебнул чудесного эликсира жизни…

Он привлёк к себе Валентину, и она доверчиво прижалась к его груди. Жаркая дрожь её рук электрическим током переливалась в тело Сергея, наполняя его томной теплотой. Он чувствовал через тонкую ткань платья, как в трепетной груди колотится горячее девичье сердце. Он закрыл глаза, переполненный счастьем.

В туманной дымке памяти, из неведомых её глубин вдруг возник печальный образ Иринки. И вспомнилось вдруг всё: и тёмная звёздная ночь, и сварливый шелест прибоя на прибрежном галечнике, и тёмные гладкие волны бухты с расплывчивыми отражениями далёких звёзд…

Но это была последняя ассоциация взволнованного чувства, дань давнему прошлому. «Не суди меня строго, Иринка, – подумал он с тихой грустью. – Такова наша жизнь, с неведомыми нам кроссвордами судьбы. От всего сердца желаю тебе найти настоящее счастье, как нашёл его я. Наверное, тебе это будет нелегко сделать – жизнь с первых шагов так безжалостно обманула тебя в лучших, может быть, чувствах твоих. Но не отчаивайся: на свете много хороших людей, и я совсем не лучший из них. Уверен, найдешь ещё человека по сердцу, и он найдёт тебя непременно. Верь, надейся, жди…»

Образ далёкой девушки таял в туманной дымке, его вытесняло из памяти реальное, близкое, желанное, обретённое наконец-то счастье…

Они сидели под сенью дремавшего дуба. Голова Сергея уютно покоилась на коленях любимой. Ласково поглаживая его русые волосы, Валя рассказывала о себе. Он слушал её тихий голос, и казалось ему, что нет чудеснее музыки, нет красивее слов, произносимых его любимой.

– Я знала, что мы с тобой встретимся, рано или поздно. Когда – не ведала, но была уверена и потому ждала. Все эти годы преследовал меня со своими предложениями Лёвка Бакинский, наш с тобой одноклассник. Помнишь его? Такой грузный и высокий, всегда сидел на задней парте. Он учится сейчас в медицинском. В конце концов, мы с ним поругались основательно. Было это ранней весной – я тогда увидела тебя возле кинотеатра. Обрадовалась я очень и хотела уже подойти к тебе и поздороваться. Но ты прошёл мимо, равнодушный, холодный. Я не допускала мысли, что ты не узнал меня: когда наши взгляды встретились, ты вздрогнул непроизвольно, в удивлении и растерянности приподнялись твои брови. Но это было лишь минутное замешательство: ты надел на себя маску отчуждённости и отвернулся. Мне стало обидно и горько. Я не понимала, почему ты избегаешь меня, чем провинилась перед тобой я. Может, увидел, что я была там вместе с Лёвкой? Он был тут же и наблюдал со стороны за этой сценой. Лёвка тоже узнал тебя. И потом, когда мы уже шли из кино, он злорадствовал бесподобно, измывался над тобой и насмехался над моей привязанностью к тебе. Он говорил о тебе с пошлым высокомерием, что ты конченый уже человек, окончательно оформившийся бродяга и неудачник. А я в его представлении рисовалась этакой простушкой, дурочкой, верящей в единственную и неповторимую любовь. Он называл это ребячеством, пустым идеализмом, замком на песке. «К жизни нужно подходить с критической точки зрения, – говорил он, – выбирать наиболее лучший путь. Счастье одних всегда строится несчастье других – за счёт их счастья. Такова жизнь, и это испокон веков. Так было и будет. Ты пойми, что он может дать тебе, если вы даже и встретитесь? Он, вероятно, уже забывший даже таблицу умножения, – тебе с высшим образованием, воспитанной в интеллектуальной среде. Этого никогда не будет. Я знаю его – он слишком гордый, чтобы брать себе в жёны девушку, стоящую гораздо выше его в интеллектуальном отношении и положении в обществе. Ему легче повеситься, чем сделать это». Я понимала, что, может быть, он в этом и прав – только в этом, единственном, и ни в чём более. Я чувствовала, что если ты не добьёшься своего, то нам никогда не встретиться и не быть вместе. Такой у тебя характер. И я сильно желала, чтоб осуществилась твоя мечта скорее… В тот же вечер он предложил мне своё сердце, но я прогнала его и нагрубила ему страшно. Он ушёл взбешённый и даже не попрощался. И долго я лежала на койке, зарывшись в подушку, и плакала горько, безудержно…

Сергей слушал тихий голос Валентины и ругал себя нещадно. Было ему очень стыдно за своё, почти ничем не оправдываемое поведение в эти последние годы. Сколько же ошибок может натворить человек из-за личного своего упрямства, порой непоправимых. Сергей вспомнил, как сидел он в поезде после той злополучной встречи и раскаивался в глупой на этот раз своей гордости. Навсегда запомнилось ему то раннее утро. Он сидел у окна вагона и смотрел на мелькавшие голые кустики, на щетинящиеся перелесками холмы и на огненный шар встающего солнца, упругим шариком мелькающим за бегущим поездом. Мысли, одна другой чернее другой, лезли в голову. Казалось ему, что всё потеряно навсегда и нет уже никаких надежд, что все пути назад отрезаны…

Он отогнал от себя все эти навязчивые и уже совсем ненужные воспоминания. В глубине души закипало как неожиданная изжога злорадство по отношению к Лёвке Бакинскому, оказавшемуся пошловатым человечишкой. Наверное, таким он был всегда. Сергей представил себе его низкий лоб и ершистые волосы ёжиком, бегающие и никогда не смотрящие прямо глаза. Вспомнилось ещё, что тот в школе совсем не любил уроки анатомии и перебивался по этому предмету с тройки на двойку. Как же он попал в медицинский, каким ветром занесло его туда? Не иначе только одно желание – получить хоть какое-то высшее образование. «Что ты понимаешь в жизни, философ несчастный? – подумал о нём Сергей. – Видел ли ты её хоть раз по-настоящему? Кто из нас прав – рассудит время. Ты пошёл в институт не по призванию, а хочешь лишь выбиться "в люди". Ты не будешь счастлив по-настоящему. Твоя жизнь с нелюбимой работой так же занудна, как и с нелюбимой женой. Да и будет ли у тебя любящая жена, так как любить тебя просто не за что. И никогда не изведать тебе прелести творческого труда, чёрствая, бескрылая твоя душа. Мне жаль тебя – ты плохо кончишь…»

Медленно плыла к тёмным сопкам луна, длиннее становились резные тени дубов. На востоке быстро светлело. Ниже склонялось лицо любимой, участилось её дыхание. Сами собой сплелись их руки, слились их губы в долгом горячем поцелуе.

– На всю жизнь вместе, – сказал Сергей.

– Да, милый, любимый, – приглушённо шептала Валентина…

Они стояли, обнявшись, на крутом берегу и задумчиво смотрели на алеющий восток, приветствующий начало новой жизни. Сергей выпустил руки любимой, быстро разделся и упал в прохладные воды реки. Он плыл сильными бросками к стремнине, искрящиеся струи переливались через его тело. Ликующий клич переполненного счастьем человека птицей парил над рекой.

Валентина смотрела на любимого с крутого обрыва, глаза её были затуманены слезами обретённого счастья…

Кончилась сказка, начиналась жизнь…

Finish

9 июня – 6 июля 1959 года.

О. Сахалин – п. Орлово.

* * *

4.

Этого не может быть, потому что не может быть никогда. И этот артефакт есть жизнь!?

(Прим.: Артефакт – искусственно + сделанный)

Да, это был первый мой опус, доведённый до логического конца. Причём я выиграл, по сути, сразу пари по двум позициям: раньше срока на три дня, а по объёму – в два раза больше. Дело в том, что я писал на обеих сторонах каждой страницы, в то время как полевой дневник в маршруте пишется только на одной стороне страницы. Но я тогда не знал этого, потому что ещё ни разу не ходил хотя бы в один маршрут. Они, кстати, только к десятому июля и начались. Лишь тогда я увидел, как пишется полевой дневник, к тому же ещё обязательно и простым грифельным карандашом. Я же писал шариковой авторучкой. Но этот пункт пари мы и не оговаривали предварительно.

Итак, 196 страниц рукописного текста за 27 календарных вечеров уместились всего-навсего на 48 машинописных страницах. Хотя, если быть точнее, из этих 27 вечеров надо вычесть ещё как минимум четыре: наш массовый поход на сопку Орлова в середине июня и мой первый трёхдневный маршрут в самом начале июля – в эти дни я, что вполне понятно, практически вообще не мог заниматься своим творческим экспериментом. И за все эти фактические 23 свободных вечера, в которые я находился непосредственно на базе, я ни разу не сходил ни в кино, ни на танцы: днём был на работе, вечером писал. Все ребята в партии знали уже о нашем пари, никто меня не отвлекал и не мешал, но я чувствовал, что за мной все внимательно и с любопытством наблюдают. Потом эта тетрадь, отданная Мише Маевскому, прошлась по кругу среди всего коллектива и вернулась ко мне только в конце сезона. Никто не сказал мне ни слова о качестве содержания и его изложения, но отношение ко мне заметно изменилось, причём в лучшую сторону. Тот факт, что до конца сезона я единственный из всех полевых рабочих ходил в маршруты только с начальником партии или с главным геологом, говорит уже о чём-то.

Но мне всё же было немного обидно, что никто так и не сказал ни слова об этом моём первом в жизни опусе. Конечно, я и сам понимал, что он очень далёк от должного совершенства и очень даже наивен по фабуле, и примитивен по форме, но всё-таки… Даже Миша, с которым я потом много раз тоже бывал в маршрутах и очень сдружился с ним, ни разу так и не заикнулся и о проигранном пари, и обещанной по этому случаю бутылке шампанского. Но и я тоже не стал ему напоминать об этом.

Однако позже возник неожиданно один, пожалуй, совершенно трагикомический момент, заставивший меня подумать о том, что, видимо, мой опус, а так же, как следствие этого факта, вполне заметное выделение меня из всей массы коллектива со стороны руководства партии – начальника партии, главного геолога и главного геофизика, всё-таки кое-кого задело за живое. А главным фигурантом этого случая оказался студент МГУ (в партии проходили практику несколько студентов из Московского, Ленинградского и Уральского университетов) Боря Федулов, парень вроде бы спокойный и вполне адекватный. В одном из первых маршрутов, скорее тренировочным, чем плановым, мы были с ним даже в одном отряде, состоявшем из трёх человек, и провели две ночи вполне по-братски в глубине тайги, а световыми днями отважно штурмовали крутые склоны сопок, покрытых густыми зарослями сланника сахалинского бамбука высотой в рост человека. Кто хоть раз ходил по таким склонам, тот до конца своих дней не забудет их. Сплошным ковром этот бамбук, с острыми, как наконечники копий или стрел жёсткими листьями, стелется по склону вершинами вниз. И если идти сквозь эти густые заросли по склону вверх, то эти бесчисленные копья и стрелы нацелены тебе прямо в лицо, а ноги в резиновых сапогах (других мы в маршруты не надевали) скользят по стелющимся над почвенным покровом, будто железным, стеблям этого экзотического растения. Вот и ползёшь вверх по склону, скользя и падая, хватаясь за упругие стебли бамбука с нацеленными в тебя острыми, как стальные ножи, листьями: шаг вперёд – два назад, чуть ли не буквально. Но зато спускаться по такому склону, особенно под впечатлением недавнего адского предыдущего штурма, одно удовольствие: садишься на «пятую точку», за спиной тяжёлый рюкзак и, как с ледяной горки, без остановки до самого подножия.

Так вот, этот поход, довольно нелёгкий, нас даже как-то сблизил, если не вполне сдружил. По крайней мере, отношения были вполне товарищеские, доверительные. И вот такой неожиданный фокус. Дело было уже чуть ли не в конце лета. Все полевые отряды вернулись из очередных маршрутов, мы все отдыхали, каждый по-своему. Я сидел в одиночестве в нашем каркасном домике, где мы жили по-землячески вдвоём с Валей Килиным (студенты, кстати, жили в другом таком же), и читал какую-то книгу, а это занятие, как я помню, всегда было моей страстью, и ему я до сих пор отдаю каждую свободную минутку. И вот, уже под вечер вваливаются в нашу комнатку, обнявшись как «родные братья», этот москвич Боря и мой земляк Валя, оба пьяные в драбадан. Они прибыли на базу на день раньше нашего отряда, и вот – пожалуйста: где-то набрались зачем-то до такого безобразия и, нате вам – нарисовались.

Валька, парень всегда спокойный, даже в пьяном виде, и только увидел свою койку, так сразу и отрубился – уткнулся в подушку и засопел с присвистом. А москвич почему-то полез на меня в драку. Был он послабже меня, да ещё в таком разобранном состоянии. В общем, я увернулся от его кулаков и, как сидел на кровати, так и поймал его шею в захват, и крепко зажал подмышкой. Только ослаблю захват, он снова начинает за моей спиной кулаками махать и что-то неразборчивое мне втолковывать. Снова прижму покрепче – утихнет и лишь ногами дрыгает. Чуть отпущу – он опять начинает своё. Мне смешно и выхода нет – не хватало ещё драться с ним. Вот так и возился с ним с полчаса. Потом на шум пришёл другой студент – Серёга-ленинградец. Крепкий парнишка и трезвый – я его выпивающим вообще ни разу не видел. Говорю, мол, забери его, надоел. Он принял бузотёра из моих рук, ухватил его под микитки и уволок в свой домик.

А утром протрезвевший Валька немного прояснил для меня ситуацию. Оказывается, Боря-москвич во время их затянувшегося застолья на лужайке возле японского камня с иероглифами настойчиво пытал его, откуда же я списал этот текст, с какой книжки, ведь не может же какой-то неуч-работяга всё так ладно придумать-изложить, да ещё за такой короткий срок. А я ведь за весь этот почти месяц даже ни одной книжки в руках не держал – некогда было просто, и Валя всё это знал хорошо. Вот такие дела.

Да, это был первый в моей жизни опус, доведённый до логического завершения. Думаю сейчас, что именно этим делом, сам того не ведая, а просто по какому-то наитию, родившемуся в подсознании, я напросился на пари с Мишей Маевским и тем самым самому себе доказал, что не зря всё-таки меня волнует сочинительский зуд. Но тогда это для меня была лишь азартная игра, и я совсем не думал о том, что через каких-то четыре года всего это станет уже моей основной профессией аж на целых сорок два года. Поэтому я и решил его полностью и без изменений поставить в эту книгу, если она когда-нибудь и будет напечатана. Правка – в основном орфография, пунктуация…

5.

Где-то в середине июня был у нас массовый выход на вершину господствующей в округе сопки Орлова. Валентин Павлович, сверившись с картой, сказал, что это самая высокая сопка на Сахалине. Он даже назвал точную её высоту, указанную на карте, но я не записал и забыл эту трёхзначную цифру, но помню, что далеко за восемьсот метров над уровнем моря. Её вершину было видно из нашего базового посёлка, но пройти к ней напрямую очень сложно из-за целой гряды отрогов Камышового хребта, протянувшейся к самому берегу Японского моря, или, точнее – Татарского пролива, из-за которой она и выглядывала. Но наш начальник партии выбрал другой путь, обходной, хотя и более длинный, однако несравненно лёгкий. Отъехав немного по автомобильной трассе на север, в сторону города Углегорск, мы свернули направо в одну из горных щелей между двух гряд сопок и по удобоваримому проселку на нашем вездеходе доехали сравнительно быстро прямо к подножию этой знаменитой сопки. Потом начался затяжной подъём. Чем выше поднимались, тем тяжелее становилось дышать. Менялся и растительный мир. Большие деревья, стелющийся бамбук по мере высоты быстро уменьшались в росте, их сменил широкий пояс кедрового сланника, который ближе к вершине превратился в карликовый до такой степени, что казался уже чем-то вроде густого и мягкого зелёного мха, перемежаемого порослью брусничника.

Это было незабываемое чувство победы и над самим собой, и над труднодоступной высотой. Мы стояли на просторной неровной площадке рядом с геодезическим знаком среди громадных глыб габбро, прямо через нас холодный сильный ветер гнал рваные хлопья сизо-бурых облаков, учащённо бились наши сердца, и до радужных кругов в глазах буквально плыла от головокружения голова. Конечно, этот поход был чисто экскурсионный и очень не лёгок, но, я думаю, вряд ли кто из нас пожалел об этом восхождении на самую высокую точку острова Сахалин. Например, я до сих пор уважаю самого себя за это нерядовое действо в юности. И долгие годы после этого события у меня хранился осколок камня, покрытого светло-жёлтыми и чёрными вкраплениями по всей поверхности, который я отколол геологическим молотком от одной из глыб габбро на вершине этой сопки. Ну а практическая ценность этого похода всё-таки была: я, например, понял, что геологический молоток на длинной прочной рукояти является не только инструментом для добычи образцов породы, но и надёжным посохом для идущего по маршруту геолога…

В самом начале июля я ушёл в первый свой маршрут – уже настоящий. В нашем отряде из трёх человек, кроме меня любимого, шли ещё Валентин Павлович и Миша Маевский. Маршрут был очень трудный. В узкой долине ручья по мари, продираясь через сплошные заросли лопуха, любимое блюдо местных медведей, потом был всё тот же злополучный бич пешеходов в сахалинском горном бездорожье стелющийся бамбук. И особая прелесть на закуску – бесконечная старая лесная гарь, на которой хаотически поваленные безумным пламенем гигантского пожара обгорелые останки суковатых деревьев сплошь заросли густой крапивой и колючим малинником чуть ли не в рост человека.

Вымотались мы, конечно, за эти три дня крепко, но лично для меня, впервые столкнувшегося с этим новым делом, школа оказалась отменная. Я научился быстро ставить палатку и разводить костёр, варить вкусную походную кашу из риса или гречки с говяжьей тушёнкой и не дать ей пригореть на жарком пламени костра, а затем, мигом вымыв в ближайшем ручье освободившийся после трапезы котелок, тут же заварить в нём довольно крепкий чай. Этот чай, сваренный в четырёхлитровом котелке утром и вечером, казался особенно вкусным, и мы после завтрака или ужина обязательно осушали его до донышка. Да, Валентин Павлович с самого начала определил собственный распорядок работы и темп движения: мы уходили со стоянки ранним утром и шли без обеда до 16–17 часов вечера, останавливаясь только на точках съёмки местности и взятия образцов породы, грунтов и промывочных шлихов. Начальник не курил, и нам с Мишей приходилось оставлять свои табачные удовольствия на вечер да утро. Правда, одно смягчение он всё же соизволил предложить, разрешив нам двоим, при желании, конечно, перекусить чем-нибудь накоротке в полдень. Естественно, мы дружно отказались от такого гуманного послабления: Миша, как оказалось, давно уже привык к такому режиму в походах, а мне ничего не оставалось, кроме как присоединиться к привычкам большинства. Кстати, я никогда потом, уже в своём доме, не мог соорудить такой же вкуснейший чай или банальнейшую кашу с тушёнкой. Наверное, и чёрный байховый чай, со слоном на пачке, да и наша советская тушёнка тогда были совсем другими. А может, просто дома не хватает всегда дыма жарко пышущего костра да настоянного на пряных запахах тайги чистейшего горного воздуха…

После второго маршрута, в котором я ходил в одном отряде с упомянутым выше Борей Федуловым, мне вдруг объявили, что теперь я буду ходить в отряде с главным геологом Лидой Ботылевой. Даже догадываться я не мог, что все эти дни ко мне внимательно приглядывались, подбирая напарника к Лидии Петровне: как-никак, а женщине в одной тесной палатке с малознакомым мужчиной да среди глухой тайги находиться, скажу честно, очень даже непросто. Видимо, я всё-таки прошёл испытание на вшивость успешно, и начальство партии приняло такое решение. И я ни разу, по-моему, не подвёл своих тайных экзаменаторов, потому что проходил с Лидой спокойно и практически до самого конца сезона, был всегда с нею тактичен и предупредителен – одним словом, верным Санчо Пансо.

Первые три-четыре маршрута с нами третьим всё-таки ходил Миша – так сказать, для закрепления сложившегося обо мне мнения у начальника партии, а заодно хотели, видимо, ещё раз проверить, как сама Лида будет реагировать на моё присутствие в отряде: мол, всякое может быть. Тогда я ещё не знал о всех этих тайных ходах начальства, просто добросовестно исполнял обязанности полевого рабочего, которые хорошо усвоил в двух первых маршрутах, и тем самым окончательно всех успокоил.

Однако в первом же маршруте, в который мы вышли вдвоём, произошёл несколько комичный случай, немного развеселивший меня. Как обычно, после ужина и вечернего чая я вымыл в ручье пучком травы и с песочком единственную нашу посуду – котелок (ложку и кружку свои каждый споласкивал сам), заготовил на утро сухого валежника для костра и отправился на ночлег в палатку. Лида уже спала справа от меня в своём спальном мешке, вернее, в байковом вкладыше, вставленном в водостойкий чехол от спального мешка (летом мы не брали с собой громоздкие ватные спальные мешки), или притворялась спящей, а с левого бока её между нами многозначительно лежал геологический молоток на длинной рукоятке. Это-то меня и развеселило: вспомнил я, что именно так средневековые рыцари клали в постели свой меч между собой и дамой, с которой вынуждены были спать, но не желали иметь с нею каких-либо интимных отношений. Намёк я понял, но утром не стал ей говорить об этом. Видимо, и она сама убедилась, что её красноречивый намёк был мною понят правильно, и успокоилась. На следующий вечер молотка между нами уже не было.

С той поры мы с нею спокойно работали до конца сезона без каких-либо недоразумений, понимая друг друга с полуслова. Общались на разные, в основном, интеллектуальные, темы – о литературе и даже философии, и спорили порой отчаянно. Она, конечно, знала больше моего и в спорах обычно побеждала. И много рассказывала о своей профессии, когда я задавал ей вопросы по ходу каких-то дел. Однажды в одной из горных долин мы вышли на отвесное скальное обнажение вздыбленных пластов древних морских отложений, и перед нами предстали в яви гигантские окаменевшие спиральные раковины моллюсков, наподобие наших современных улиток, только по метру в диаметре, а то и больше. И, буквально разинув рот, с удовольствием выслушал я вдохновенную лекцию о дивных допотопных геологических эрах, когда эти моллюски ещё жили в донных водах древних морей, пока демонические силы земной энергии не вздыбили все эти многовековые отложения в высокие обрывистые горы, чтобы через многие миллионы лет двое любопытных землян могли полюбоваться на их изумительную стать и прочесть ещё одну страничку бесконечной по дали истории нашей удивительной планеты.

Были и другие занимательные, а порой и тревожные встречи. Нам, например, ни разу не приходилось воочию увидеть хотя бы одного медведя. Но мы знали, что их на Сахалине очень много. Да и следы их встречали часто, и близость этих зверюг ощущалась практически постоянно. Однажды в конце дня мы вышли на сырую падь. Солнце скатывалось к закату, пора было подумать и о ночлеге. Но не ставить же палатку чуть ли не в воду да среди сплошных зарослей медвежьих дудок чуть ли не в рост человека. Однако скоро замаячил справа от нас невысокий мысок, покрытый густым пихтачом. Свернули и сразу попали на свежую тропу, промятую среди зарослей сочных дудок. Тут же засосало под ложечкой: не мог человек оставить такой плотный след – он бы не ломал и не сминал, утаптывая по ходу дудки, а просто раздвигал их руками. Кроме того, стали попадаться вырванные из сырой почвы дудки, но от сочных корней их оставались только мелкие белые крошки. А это уж самая верная примета, что здесь проходил медведь и не устоял, чтобы ни полакомиться на ходу вкусными корешками.

С Лидой я не стал делиться своим открытием, да она и сама, похоже, всё прекрасно поняла, ведь не первый год ходит по дальневосточной тайге, где полноправный хозяин и одновременно прокурор только медведь. И так вот молча, не сказав друг другу ни слова, мы вышли по этой тропе на пихтовый мысок, где медвежий след тут же потерялся на мягкой, пружинящей под ногами подстилке из накопившейся с годами опавшей хвои. Мы не стали углубляться в хвойные заросли, поскольку обнаружили небольшой ручеёк, сбегающий с мыска в пойму и теряющийся в её травянистых зарослях. Лучшего для лагеря места нельзя было и пожелать: вода рядом, мягкого лапника пихты под палатку сколько угодно, да и за сухим валежником далеко ходить не надо. Да и вечернее солнце уже сонно смотрелось за вершинами деревьев. Быстро поставили палатку, я занялся костром и приготовлением ужина, а Лида пристроилась возле костра со своим обязательным полевым дневником.

После ужина я пошёл на ключ, чтобы помыть котелок для приготовления чая, и неожиданно увидел на намытом водой песчаном островке чёткие отпечатки медвежьих лап. И снова я ничего не сказал Лиде, только стал внимательнее присушиваться к лесным звукам и постоянно держал под рукой свой туристический топорик, не очень убедительный аргумент при возможной беседе с глазу на глаз с лесным хозяином. Пока вода в котелке не забурлила, а сумерки ещё не совсем сгустились, я подтащил поближе к костру более крупных сухих валежин, решив поддерживать огонь в костре всю ночь. После чая Лида сразу же заползла в палатку, а я ещё долго сидел у костра, курил, и мне всё чудились в какофонии ночных звуков в лесу какие-то подозрительные шорохи, трески и вздохи непонятных мне существ. Несколько раз за ночь я выползал из палатки, чтобы поддержать костёр и послушать ночную тайгу, а потом снова забирался в свой спальник, стараясь вздремнуть хотя бы вполглаза. Вот такая была эта тревожная ночь. Утром Лида сказала, что ей показалось, что я всю ночь просидел у костра. Я показал ей совсем свежие медвежьи следы на песке у ручья, и она призналась, что тоже спала неспокойно.

Но были случаи и повеселее – никогда ведь не знаешь, что увидишь в пути прямо за следующим поворотом. Вот как-то шли мы в высокогорье по узкому распадку с говорливым ручейком на донышке, невысоких крутых склонов в виде буквы V, заросших травой и низкими кустиками, чуть ли не плечами касаемся. И вдруг на правом склоне – пятачок с начисто сорванным дерновым покровом – всего-то метров 10–15 квадратных. Но какой же это пятачок! Чёрная под сорванным дёрном сыпучая почва была в хаотическом беспорядке, будто нерадивым дачником, усажена зелёными кустиками настоящей садовой клубники с сочными ягодами величиной с большой палец крупной мужской руки. Откуда она взялась здесь, если до самого ближнего жилого места километров под 150, и никаких даже намёков на какие-либо дороги, кроме еле угадываемых звериных троп? Чудеса да и только, иначе и не скажешь. Мы, конечно же, достойно оценили этот удивительный дар природы, полакомившись вкусными ягодами, и пошли дальше своим путём.

Другой раз мы неожиданно вышли на плантацию заготовщиков опиума – наверняка она была разбита здесь в глуши сахалинскими корейцами. Соток двадцать, не меньше, хорошо прогреваемой солнцем поляны густо щетинились сухими уже в конце лета маковыми бодыльями с крупными коробочками на макушке. Каждая коробочка, видимо, ещё летом была аккуратно подрезана по окружности острым ножом. Выступающий в надрезах густой белый сок макосеи потом старательно собирали и уже из него готовили опиум. Мы заглянули в хилую сараюшку, в которой, очевидно, и жили в страдную пору собиратели макового сока. Но сейчас в ней никого уже давно не было, кроме видимого застойного запустения. Сорвали несколько сухих головок, потрясли как детскую погремушку над ухом и услышали слабый шелест пересыпающихся маковых зёрнышек в них. Продегустировали осторожно – вкусно! Ну и пошли крошить коробки. Одним словом, потрапезничали неплохо, но скоро начала одолевать сонливость. Еле продержались до постановки на ночлег, зато спали всю ночь без сновидений.

В конце лета часто стали попадаться кусты черники и знаменитого сахалинского клоповника, усыпанные сочными лесными ягодами. Не знаю как сейчас, но в те годы берега и даже русла больших и малых рек были густо загромождены многими тысячами осушенных бревен после молевого сплава по малой воде. Это было очень печальное зрелище останков безвозвратно загубленного строевого леса. А на маленьких горных речушках стояли в заброшенном состоянии многоступенчатые каскады рукотворных из таких же брёвен плотин, в которых по весне накапливалась вода, необходимая для сплава заготовленного зимой леса. Сейчас все эти забытые плотины разрушались постепенно, и речная вода водопадами разной величины лилась через их порушенные створы. В узостях напор воды был очень силён, и можно было подолгу смотреть завороженно, как по этим крутым водопадам, преодолевая напор горного течения, шла на нерест в верховья неутомимая горбуша.

А однажды мы прямо носом к носу столкнулись с самой историей этого дальнего русского острова сокровищ, как называют его и сейчас ещё местные жители. В самой таёжной глухомани мы вышли… на старое русское кладбище. Небольшой лесной массив, заросший вековыми елями и пихтами, а между ними – могучие надгробные кресты, будто совсем недавно вытесанные из лиственничных брёвен, а на них ажурной славянской вязью вырезаны русские имена и даты усопших во второй половине XIX и начале ХХ века. И даже японцы, за все 40 лет пребывания на этой части русского острова, не осмелились потревожить прах усопших его первых хозяев…

Особенно запомнился мне наш последний совместный с Лидой осенний уже маршрут. Мы шли по просторной долине на некотором удалении от берегов сравнительно немаленькой реки. По пути попадались заселённые деревушки, но в них мы старались не заходить, чтобы без надобности не привлекать к себе досужее внимание местных жителей. Но в предпоследний уже день маршрута Лида решила переночевать у кого-нибудь в селе. Хозяева одного из просторных сельских домиков приняли нас с гостеприимным радушием, накормили сытно и вкусно домашней едой, напоили приятным тонизирующим напитком из ягод клоповницы тогда я его впервые попробовал, и выделили для ночлега отдельную комнатку. Хозяйка, устраивающая нас на ночлег, спросила из вежливости:

– Вам как стелить – вместе на кровати?

Это она у меня спросила. А я по простоте душевной ляпнул:

– Да какая разница? Можно и вместе…

Ох, как обожгла меня гневным взглядом Лида! Никогда я её такой не видел ещё. И тут же решил исправить свою ошибку, сказал:

– Да я уж лучше на полу пересплю – жарко у вас тут…

В общем, эту ночь мы спали не в тесной палатке, а в вполне приличной комнате: я на мягком матрасе на полу, Лида на кровати с пышной периной. И без обид-недоразумений, как всегда…

6.

После этого маршрута наш тандем с Лидой распался: она, видимо, уже выполнила свою программу, и всё остальное время до окончания полевого сезона работала только на базе. А меня припахал Миша Маевский в свою команду геофизиков, и мы провели целую серию электромагнитного зондирования глубинных пород сахалинской земли в нескольких долинных местах: Миша убеждал, что таким способом можно определить, какие металлы-минералы находятся глубоко под нашими ногами. Ну а потом меня забрал в свой отряд Валентин Павлович: с ним я прошёл два последних маршрута.

Первый из них запомнился тем, что нам пришлось идти на целых два дня дольше, чем планировали раньше. И у нас кончились продукты – хлеб, рис, тушёнка, и остались только соль, сахар и чай. Третьим с нами шёл Миша Маевский, и мы с ним на речном перекате с помощью ног и своих геологических молотков удачно выловили одну крупную горбушу, обеспечив себе тем самым ужин и даже завтрак. А на следующий день нас выручили местные охотники – не такая уж она безлюдная оказалась сахалинская тайга. В глухих предгорных дебрях к концу этого второго полуголодного дня мы неожиданно вышли на вросшую в землю избушку, а около её двери сидели на чурбачках два немолодых уже корейца: они в руках держали свои слабо дымящие трубки с длинными чубуками и молча смотрели на нас с удивлением и некоторой тревогой. Мы представились, и они сразу приветливо заулыбались. А когда узнали, что у нас кончились продукты, то тут же без слов презентовали нас из своих запасов мешочком хорошо промытого и высушенного риса и свежим окороком кабарги – это такой маленький дальневосточный горный олень. Я тут же сварил рис, хорошо сдобрив его мелко нарезанным кабарожьим мясом, и мы пригласили охотников отужинать с нами. Они сначала отнекивались, но потом всё же согласились, видно, просто из вежливости попробовать моё варево. Попробовали, переглянулись, заулыбались, и старший из них что-то сказал на своём языке, второй перевёл с несколько сконфуженной улыбкой:

– Он говорит: вы испортили рис. Его не надо варить с мясом и солью. – Потом добавил уже от себя, вежливо закивав головой: – А мне нравится. Хорошо…

Но ложку отложил тоже и поблагодарил за угощение. Ну а мы уплетали варево с великим удовольствием, недоумевая, почему же всё же не понравилось оно корейцам.

После ужина охотники-корейцы пригласили нас переночевать в их фанзе, как они назвали свою избушку. Валентин и Миша согласились, а я отказался: не понравились почему-то мне эти два корейца. Насторожило их настойчивое приглашение, подумалось даже, а не придушат ли они нас ночью всех или прирежут, чего доброго. Ребята тоже меня уговаривали, но я отказался наотрез и разбил у костра нашу палатку, плотно застегнул полог и залез в спальный мешок, положив рядом свой походный топорик. Спал я довольно чутко, слышал чуть ли не каждый шорох в тайге. А, встав чуть свет, сразу расшевелил угасающие угли в костре, подёрнутые пушистым пеплом, и снова заварил рисовую кашу с мясом кабарги. И, закончив свои поварские хлопоты, поднял от костра голову: у двери фанзы снова молча сидели два корейца и дымили своими длинными трубками. Скоро из избушки, вросшей в землю, выбрались и ребята, бодрые и невредимые. За завтраком они уведомили меня, добродушно подшучивая, что корейцы из-за моего каприза всю ночь не спали. Оказывается, у них тут понаставлены кругом самострелы на дичь, и они опасались, что я могу ночью куда-нибудь отойти в сторону и, следовательно, попасть под выстрел настороженного самострела. Но я, вроде бы спавший довольно чутко, так ни разу и не услышал, как корейцы выходили ночью из фанзы, и увидел их только тогда, когда уже закончил приготовление завтрака. Чудны дела твои, о Боже!..

И всё же особенно мне запомнился наш самый последний маршрут с начальником партии. Маршрут начинался в районе города Лесогорск на берегу Татарского пролива и заканчивался в городе Макарово, что на берегу уже Охотского моря. Это было моё третье пешее пересечение Южного Сахалина. Два других начинались в районе более южных сахалинских городов – Красногорска и Углегорска. Больше меня в тот сезон никому не удалось сделать то же. Из всего состава нашей партии только Валентин Павлович пересёк Сахалин дважды – это был наш первый маршрут, и мы шли тогда из Красногорска, третьим с нами был Миша Маевский. И этот заключительный. Третьим с нами шёл на этот раз Володя Бардюк, студент-географ из Уральского университета. Это был очень трудный маршрут. Мы шли чётко по параллели, только по азимуту, пересекая попадающиеся на пути горы, реки, болота, никуда не сворачивая, не выбирая более удобные направления. Наверное, именно поэтому он особенно мне и запомнился. Вот что я записал в дневнике на свежую голову:

«11 октября 1959 года, воскресенье:

Последний маршрут был идеальнейшим во всех отношениях – я в таких ещё не бывал. Ушли мы втроём на восточное побережье: я, начальник и Володя Бардюк. Маршрут начался неплохо. Первый день благоприятствовала погода, хотя и чувствовалось, что в скором времени будет дождь – так было душно и парно. На второй день поднимались на гору Отважную на одном из западных отрогов Камышового хребта – более восьмисот метров над уровнем моря. Сразу за началом истока горной речки начался непролазный кедрач. Мы ползли на вершину со скоростью черепахи, делая частые остановки – так изматывала силы борьба с кедровым сланником. Воздух опять был парной, по небу ползли тёмные тучи, трудно дышалось. На вершине нас встретил холодный, пронизывающий до костей ветер. Быстро наползавший туман закрывал долину и сопки вокруг. На вершине вокруг нас и над карликовым кедрачом (30–50 см) мела рваными хлопьями настоящая туманная метель. Это напоминало зимнюю пургу, вьюгу, когда свистящий, завывающий ветер несёт с безудержной скоростью мелкий снег. Только это был холодный водяной пар, но он обжигал лица и обнажённые кисти рук не слабее колючего снега. Так что на мягком карликовом кедраче, устилавшем вершину, мы долго не усидели, отдыхая после подъёма, скоро совсем замёрзли и снова тронулись в путь.

Спустившись метров на 20–30 с обратной стороны сопки на продолжение этого малого хребта, увенчанного горой с таким геройским названием, мы снова попали в непролазный кедрач и опять поползли с черепашьей скоростью, падая, ругаясь, проклиная всё на свете. Начальник разбил часы при падении, и время теперь осталось только у меня. А было уже пять часов вечера, и погода всё ухудшалась. Впереди снова был кедрач, и неизвестно, где и когда он кончится. А нам ещё нужно было идти по этому западному отрогу Камышового хребта на сам этот хребет и там свалиться в речку, текущую уже на восток. Неизвестно, какая будет долина той речки впереди и можно ли будет там поставить палатку. Кроме того, по этому западному отрогу нужно было идти ещё несколько километров, и всё по кедрачу. Мы созвали «военный совет» и решили остановиться на ночлег прямо сейчас, в седловинке этого отрога, потому что вечер был уже совсем близко.

Палатку поставили прямо в кедраче, закрепив её за корявые стволы невысокой каменной берёзы, разожгли костёр с помощью свечного огарка, которые всегда были у меня в рюкзаке на случай непогоды. Однако воды здесь не было совсем. Сориентировались по карте и определили, что с одной стороны хребта к ближайшему ручью надо спускаться метров 150, а с другой – все 500. И это всё по кедрачу. Володя Бардюк как самый молодой вызвался сходить за водой, а мы занялись заготовкой дров. Сверх ожидания, Володя довольно быстро нашёл воду, и мы, сварив вермишель с тушёнкой, наконец-то согрелись горячей пищей. Не было только традиционного вечернего чая – никому не хотелось снова идти за водой, да ещё в потёмках. Мы лежали в палатке в ватных спальных мешках, ветер выл и свистел, беспощадно трепал наше ненадёжное убежище. Но нам было тепло в палатке, она не протекала, и мы с удовольствием думали, как хорошо всё-таки, что в этот маршрут мы взяли с собой ватные спальники. При свете свечи мы по очереди читали вслух повесть Виктора Кина «По ту сторону», восхищались Безайсом…

Утром я встал в семь часов. Было очень холодно, и не хотелось вылезать из спального мешка. Ветер свистел по-прежнему. Кроме того, ночью прошёл дождь, и всё вокруг было мокро, лило с лап кедрача. Володя отправился вновь за водой, а я стал разжигать костёр из мокрого валежника. С горем пополам мне удалось сделать это – опять-таки с помощью свечки. Снова сварили вермишель с тушёнкой и даже вскипятили чай в кружках.

Снова мы шли на Камышовый хребет, мокрые с головы до ног. Бешеный ветер гнал мелкую водяную пыль, пронизывал до костей. Скоро мы спустились с Камышового хребта в речку Александровку, но от этого нам нисколько не было легче. Крутой головокружительный спуск, узкая долина с крутыми склонами сопок, будто ущелье, частые водопады, которые приходилось обходить по этим крутым каменистым склонам, буквально карабкаясь по ним и цепляясь за редкие и ненадёжные кустики, рискуя сорваться на камни в десятке метров внизу. Дождь не переставал. Мы шли весь день, без обеда как всегда. К вечеру долина стала ровнее, и мы разбили лагерь уже под пихтами. Развели большой костёр и в первую очередь высушили свою спасительницу палатку. Потом поужинали и начали сушить собственную одежду. Дождь практически уже перестал, и мы бегали в одних трусах вокруг костра как дикари, а от наших вещей, развешанных на сооружённых нами вешалах, валил густой пар. В этот вечер, как и в последующие, мы снова читали Виктора Кина. Да, перед сном мы на этот раз выпили сразу два котелка горячего чая, и, может быть, этим самым избавили себя от простуды. Правда, все остальные дни похода нас мучил надоедный насморк.

На следующий день, прокладывая курс по азимуту и чётко по параллели курсом на восток, мы пересекли четыре водораздела из восточных уже отрогов Камышового хребта. Вторую половину дня шли по старой гари. Представление о ней: сопки щетинятся сухими ёлками и пихтами, сплошь завалены обгорелыми стволами поваленных деревьев, и вся эта прелесть заросла густым пыреем и малинником. В этот день мы сошлись во мнении, что малина хороша только дома за чаем…

Потом был другой день и другое знаменательное событие. Мы перешли вброд речку Макаровку, в том месте шириной метров сорок. Течение после дождей сумасшедшее и жгуче холодная вода. Мы шли с Володей, раздевшись по пояс, а Валентин Павлович как разведчик шёл первым и совершенно голый. Шли, с трудом переставляя ноги, борясь с быстрым течением, рискуя на каждом очередном шаге быть сбитым с ног. Но всё обошлось благополучно. Выйдя на противоположный берег, сразу же надели сухую одежду и начали разбивать лагерь. Вечером за ужином Валентин Павлович достал из своего рюкзака фляжку со спиртом, о которой мы даже не подозревали, и налил каждому в кружку на благо здоровью.

На последней реке Кринке ждала нас ещё одна неожиданность: на каждом шагу встречались сероводородные источники, и даже в самой речушке вода была с запахом тухлых яиц, и пить её было просто неприятно. А деревья и кусты в долине этой речушки были редкими и совсем чахлыми. Мы не знали об этих сюрпризах долины Кринки и шли по ней, изнывая от жажды. Кроме того, на этом переходе мы испытали холод первых морозов, а на одном из перевалов на нас сыпалась из туч настоящая снежная крупа…

Ещё перед началом маршрута кто-то из местных жителей охарактеризовал Макарово как город пьяниц и красивых женщин. Но, войдя в него сразу после последней ночёвки на маршруте, мы не обнаружили ни того, ни другого. О городе самом осталось такое впечатление: страшный холод и ветер, мы бегаем целый день по его улицам и не можем найти хоть какую-нибудь захудалую забегаловку, чтобы перекусить, – ведь не разводить же посреди пыльной городской улицы бивуачный костёр и варить всё ту же обрыдшую кашу с тушёнкой. Под вечер наконец-то нашли пельменную, но и в ней по закону подлости не оказалось пельменей. Так голодными и уехали на поезде из Макарово…

О сахалинских поездах: лучше идти пешком, чем ездить на них… Вышли мы из этой вялобегущей колесницы на железном ходу ночью на какой-то маленькой станции, где нас уже ждала наша машина с адским водителем Колей Татаринцевым и к утру уже мы были дома, в Орлово…

В общем, маршрутом я вполне доволен…»

Вот такие записи я оставил тогда в своём дневнике.

7.

После этого памятного маршрута уже полным ходом начались сборы по возвращению на материк. И только некоторые из нас, вроде меня, Миши Маевского и ещё трёх-четырёх человек, продолжали выходить в поле, так сказать, подскребая недоработки летнего периода. Было холодно, слякотно, ведь конец октября – это не самое приятное время на дальневосточных северах, однако с этим приходилось мириться. И вот несколько характерных записей этого зябкого осеннего периода, сохранившихся в моём потрёпанном дневнике:

«18 октября 1959 года, воскресение:

Только что вернулся из очередного маршрута – сейчас работаю с геофизиками. Жили в поле, в палатке, делали профилирование долины, детально обследовали район предполагаемой аномалии. Ничего нет. Стало очень холодно: спим в ватных спальных мешках с чехлами и тёплыми вкладышами, в одежде и всё равно замерзаем. На вершинах сопок уже лежит снег. Стоят чудные лунные ночи. Время близится к отъезду. Скоро скажем: прощай, Сахалин, здравствуй, материк! Скорей бы уж, надоело…»

И тут же не совсем понятная приписка в скобках: «(Письмо на дороге, перочинный нож в костре.)» Хорошо помню, что мы как-то в одном маршруте палкой и крупными буквами вывели на обочине дороги какую-то важную фразу для идущих за нами ребят. Но о чём, по какому поводу, и в какой именно период – напрочь всё это забылось. А вот про ножик в костре помню хорошо: это был мой надёжный перочинный ножик, побывавший со мной и в Приморье, и на Камчатке, и вывалившийся из кармана в костёр, когда мы сушили свою мокрую одежду после трудного перехода через сахалинский Камышовый хребёт. Хороший был нож, и только утром я обнаружил его останки, разгребая холодный уже костёр…

И ещё одна запись:

«24 октября 1959 года, суббота:

Вчера пришёл из последнего маршрута. Работал с геофизиками. Теперь всё, конец. Собираемся. Уезжаем из Орлово 29 октября, пароход отправляется 1 ноября. Скорее бы. К 7 ноября хочется добраться домой.

Холодно, ох и холодно было в палатке! Особенно под утро. Даже чехлы спальных мешков покрывались инеем. А палатка снаружи покрывалась коркой льда…»

«25 октября 1959 года, воскресенье:

Написал последнее письмо домой. 29-го уезжаем из Орлово, 1-го отходит пароход из Холмска. Получил на Сахалине два письма от Никиты Маленкова. Пишет, что Севастьянова, Прокопенко, Дурнева отчислили из института. Подозреваю, что по делу «Гремучей змеи». Суслов Толька перевёлся в Хабаровск, но его отчислили и там тоже…»

«9 ноября 1959 года, понедельник:

Дома! Ура! Наконец-то добрался. Ехали двое суток пароходом «Приморье». С 4-го по 6-е торчали на базе в Уссурийске. Шестого получили деньги. Поехал на вокзал. Народу битком, еле-еле достал билеты на Губеровский поезд. Миша Маевский сдержал всё-таки слово и вместе с В. П. приехал на вокзал с бутылкой шампанского. Распили в ресторане, пожелали друг другу всего наилучшего. Валентин Павлович пригласил на следующий год снова в свою партию, оставил свой адрес и попросил, чтобы я написал ему. Взял мой тоже. Миша тоже дал свой московский адрес и даже нарисовал схему, как добираться к его дому от станции метро «Белорусская».

В Ружино приехал в пять часов утра, с горем пополам нашёл своих…»

И вот уже совсем иного порядка запись:

«22 ноября 1959 года, воскресенье:

Где найти пишущую машинку? Проблема. «Пронблема!» – как сказал бы Никола Татаринцев. Это просто связывает мне руки…»

Начиналась новая полоса моей жизни. Качественно новая…

Письмо десятое

Розы и грозы

Примечание по поводу: Зима, Москва, 28 января – идёт дождь, тает снег после глобального потепления. Март, да и только. Видно, там, в небесной канцелярии, что-то опять перепутали. А сегодня, т. е. 29 января, с утра снова всё повернулось на зиму: пошёл обильный снег. Наверное, там тоже ручное управление, как и у нас, в России: пока Всевышний, то бишь Президент, не накрутит хвоста кому надо, министры и не почешутся…

А ещё вчера умер Миша Духин – главный инженер фирмы, строившей наш дом в Сорочанах. Ему не больше пяти десятков отроду. Очень печально, Исидорович. Говорят, сердце, сосуды, всё откладывал операцию…

1.

Ну да ладно, продолжим тему…

Итак, в очередной раз я вернулся домой из дальних странствий, с багажом призрачных мечтаний о творческих начинаниях. На этот раз на новое, хотя, в принципе, и старое, место – то бишь в Лесозаводск. Пока я бродил по сопкам Сахалина, отец, мама и брат Бориска перебрались сюда на правый берег Уссури, в бывшее казачье село Медведицкое, ставшее районом этого молодого дальневосточного города. В прежней своей жизни я был здесь только один раз, да и то проездом на пароконке, управляемой завхозом районного узла связи Кондратенко. И для этого необходимо было переправиться через полноводную ещё в те годы реку на пароме с дизельным моторчиком, где «капитанил» довольно шустрый дедок. На окраине этого села в густом берёзовом леске, пронизанном косыми солнечными лучами в ароматном майском разнотравье и многоцветье, под аккомпанемент птичьего многоголосия, мы срубили несколько стройных берёзок для хозяйских нужд. Рубил, конечно, сам завхоз, а я, мальчишка, с неизбывной жалостью смотрел, как падают от его топора эти деревца, как писал поэт, «в нарядных сарафанчиках, с платочками в карманчиках», только что радостно встретившие нас ласковым шёпотом нежной весенней листвы. Честное слово, с той самой поры и за всю мою некороткую жизнь я почему-то не срубил сам ни одной такой же молоденькой берёзки. Даже когда приходилось заготавливать дрова в лесу, для себя и на продажу – выбирал только зрелые и старые деревья. И отец с мамой так делали, по-моему. По крайней мере, сколько я помню…

И вот ранним ноябрьским утром я сошёл с поезда на перрон вокзала станции «Ружино» и с великим трудом впрессовался в маленький тогдашний, кажется, автобус-газик. А когда доехал, наконец, до указанной отцом автобусной остановки «Улица имени 9-го января», то выходить пришлось уже не из единственной для пассажиров двери, что справа от водителя, а из окна в конце автобуса, благо, окна там достаточно раздвигались. Ну а «чумадан» мой многострадальный кто-то из пассажиров вытолкнул также в окно вслед за мной. Спустившись, согласно указанному адресу, вниз по улице, где она и заканчивалась к тому же, и в сторону Уссури, уголок плёса которой хорошо просматривался с этого места, я увидел маленький и довольно аккуратный оштукатуренный и побелённый извёсткой домик с огородиком, обнесённые аккуратным штакетником. Идти дальше было некуда, и осталось только догадаться, что именно здесь теперь и живут мои родители, переехавшие в начале лета из горняцкого Хрустального. Так оно и оказалось на самом деле: отец мне писал, что ему именно в этом месте городские власти выделили участок для индивидуального строительства собственного дома, причём при содействии живущего здесь же неподалёку его старого знакомого ещё по работе в узле связи. За лето отец с мамой соорудили из горбыля этот каркасный засыпной домик, для чего использовали опилки, почти даром приобретённые на местном деревообрабатывающем комбинате, оштукатурили стены с внутренней и внешней сторон, накрыли кровлю толем и сложили из кирпича печь. У домика было всего два окна. Одно из них выходило прямо во двор, где уже был заложен фундамент для нового большого дома из сухой лиственницы на бетонных стульях и высился целый штабель кедрового ошкурённого кругляка для его будущих стен. А второе окно смотрело в огородик и через дорогу, спускающуюся в овраг, дальше на большой увал, где когда-то и был тот памятный с детства берёзовый лесок, где я и получил неожиданно и на всю жизнь настоящую прививку бережения всех молоденьких берёзок. А теперь там уже не было этого берёзового леса, и на его месте выросла целая группа крупногабаритных домов, огороженных по периметру глухим забором: как сказали мне родители, это был городок воинской части.

По площади это временное жилище родителей было совсем мизерным. На семнадцати с половиной квадратных метрах, перегороженных на две комнатки печью, расположились кухонька с маленьким обеденным столиком и три кровати. Две из них принадлежали родителям и моему брату Борису в возрасте шестнадцати лет, школьнику, а третья, что у самой входной двери, как я уже смог догадаться, предназначалась моей собственной персоне. Теснота, одним словом, неимоверная. А я-то ехал сюда с твёрдой уверенностью, что к весне сумею здесь подготовиться к поступлению в какой-нибудь заочный вуз: мол, буду работать и одновременно добывать диплом о высшем образовании. Однако мечте моей сразу определился полный облом: я просто представить не мог, как можно было осуществить её в таких условиях. Правда, к домику была небольшая пристройка из холодных сеней и кладовки, и в этой кладовой можно было вырезать хоть маленькое окошко, и вполне получилась бы уединённая комнатка для занятий, но до самой весны об этом и думать было нечего.

Отец занимался обтёсыванием брёвен для будущих стен нового дома, орудуя только топором и ножовкой, а нас с братом даже близко не подпускал к себе в помощники. А ещё он увлекался рыбалкой: соорудил древнюю сибирскую рыболовную снасть под названием паук и частенько в ночь уходил в пойму Уссури неподалёку на тихие заливчики и старицы этой реки. Без добычи никогда не возвращался, и караси, щуки, сазанчики и прочая разнорыбица постоянно присутствовали на нашем столе в варёном и жареном виде. А ещё у него появилась устойчивая навязчивая задумка, во что бы то ни стало женить меня непременно. Вот какая запись появилась совсем скоро в моём дневнике:

«19 января 1960 года, вторник: Дело стоит на мёртвых якорях. Столько было надежд, когда ехал я домой, и все они развеялись в дым. Нет условий, негде заниматься. А ещё отец проходу не даёт: женись, и всё тут. Что для меня равносильно камню на шее для пловца. Придётся, видно, дождавшись весны, снова куда-нибудь отправиться. Надоело до чёртиков, но и здесь делать нечего. Может, весной будет больше возможностей. Облюбовал я кладовку, как потеплеет переберусь туда. Может, там никто мешать не станет. Чёрт возьми, как повернуть жизнь свою в нужную сторону?»

Даже невесту отец мне уже подобрал. Жила у соседа напротив рыженькая, круглолицая, усыпанная россыпью веснушек девчушка-сиротка с испуганными глазами по имени, кажется, Рая или Зоя – помню только, что имя было такое же короткое. Она доводилась соседу племянницей, и её уже пора было замуж пристроить. А отец мой, давно уже сдружившийся с соседом, как-то в гостях у него за бутылкой предложил: вот, мол, приедет мой сын с Сахалина, мы их и сведём обоих. И свели, ёлки-палки, как и задумали. Перед самым новым годом у соседа была свадьба – выдавали они замуж одну из собственных дочерей. Свадьба была многолюдная, по старинным народным обычаям и обрядам, и с дружками-подружками, и с кражей невесты, и её непременным выкупом, и с ритуальными песнями, частушками и прибаутками – были тогда такие весёлые свадьбы, без всяких сегодняшних дворцов бракосочетаний. А какая тогдашняя свадьба, если она не закреплена, пусть и предварительным, даже вроде знакомства, но всё же союзом хотя бы ещё одной пары, причём прямо во время этого свадебного торжества. Примета была такая: мол, у брачующихся всё ладно в жизни сложится, если такое знакомство состоится. Вот и нам, двоим, такое чисто ритуальное знакомство обеспечили тут же, на свадьбе: оставили на короткое время одних в комнатке, мы посмотрели друг на друга, обменялись ничего не значащими словами, и каждый остался при своём мнении. Не знаю, какое было у неё на этот счёт мнение обо мне, но вот у меня оно оказалось какое-то нейтральное, что ли: вроде добрая девочка, но всё-таки что я о ней знаю?

После свадьбы мы ещё раз с нею встретились, но и опять какого-либо общения снова не получилось. А больше мы уже и не встречались – мне с ней было просто неинтересно. Ну а через некоторое время у меня в дневнике появилась такая довольно многозначительная запись:

«12 февраля 1960 года, пятница: В бледно-фиолетовом небе среди редких ярких звёзд круглой льдинкой блестит луна. В её призрачном свете голубыми искорками мерцает снег, прозрачные тени деревьев пересекают дорогу…

Иринка…»

Да, в моей жизни появился вдруг настоящий лучик надежды, как для моряка в штормовом море долгожданный огонёк маяка…

2.

На работу я устроился ещё в ноябре 1959 года – на Лесозавод 1–2. Меня приняли рабочим в сушильный цех № 1 на 1-й лесозавод, который расположен был на нашей, правобережной стороне Уссури, а 2-й находился на противоположном берегу, рядом со сплавной конторой. Наш цех, а попросту сушило, обеспечивал работой сразу три ведущих цеха этого завода – мебельный, лыжный и ящичный. Заводские межцеховые специальные лесовозы подвозили к нам из лесопильного цеха стопки сырых пиломатериалов хвойных и твёрдых пород древесины, мы укладывали их на специальные тележки, отделяя ряд от ряда реечной сепарацией. Стопка получалась высотой чуть ли не в два с половиной метра. И потом уже образовавшуюся на двух тележках вагонетку с помощью траверсной лебёдки подтягиваем по рельсам напротив ворот сушильных камер и уже вручную закатываем в эти самые камеры. Работа была вроде бы нетрудная, но требовала определённой ловкости и аккуратности. Об этом красноречиво говорит одна из записей в дневнике, появившаяся почти через месяц после моего прихода в этот цех:

«21 декабря 1959 года, воскресенье: Два дня назад я чуть было не стал жертвой несчастного случая: трос на лебёдке попал в шестерню, и траверсная с полного хода резко пошла назад. От сильного толчка вагон качнуло, и четыре кубометра сырых досок, ровно половина уложенных в стопку на тележки, в миг повалились на меня. Я едва успел отскочить, и только одна доска больно ударила по ноге. Я даже не успел испугаться – так быстро всё случилось.

"Я люблю тебя, жизнь,

И надеюсь, что это взаимно… "»

А в середине января произошёл ещё один неприятный случай: трос на траверсной лебёдке натянулся как струна – где-то его опять «закусило». Он звенел тонко, угрожающе. Я побежал рядом с ним к месту защемления, и вдруг блеснули в вечерних сумерках искры, раздался треск, резкий свист. Трос лопнул, и рваный стальной конец его больно хлестнул по моей левой руке, оставив на тыльной стороне кисти три кровоточащие резаные раны. Бригадир Боченин, работавший на лебёдке, не растерялся, быстро принёс из каптёрки мастеров аптечку, промокнул рваные раны раствором йода и плотно замотал бинтом. Зажило как на бобике, с годами даже шрамы исчезли почти бесследно.

Однако все приёмы и хитрости новой работы я довольно быстро усвоил, чему в немалой степени способствовал мой недавний ещё камчатский опыт грузчика на побережье. Одним словом, работалось легко, без какого-либо напряга. Угнетала только трёхсменная работа: после вечерней и ночной не всегда удавалось хорошо выспаться, не говоря уже о том, чтоб заняться учебниками или писательским творчеством, к которому постоянно испытывал особую тягу. Но с этим уж приходилось мириться, потому что более подходящей работы для меня здесь просто не находилось. Но однажды случилось то, что, наверное, случается только один раз в жизни – это было настоящее чудо. Во время ночной пересменки, когда мы, обе бригады, пришедшая на смену и уходящая домой, дымили почём зря сигаретами, папиросами, а кто и махрой, оно вошло к нам в курилку в валенках, в длинной до пят коричневой шубке из искусственного меха и такой же шапочке и закашлялось от висевшего облаком дыма, и потом о чём-то спросило бригадира уходящей бригады. Но я совсем не слышал, о чём идёт речь, а только заворожённо слушал необыкновенную мелодию девичьего голоса, поразившую меня до глубины души. Да, это была она, единственная и неповторимая, которая грезилась, наверное, мне постоянно, а вот встретилась впервые в яви только в этой пропитанной табачным дымом курилке.

Скоро я уже узнал от ребят, что она недавно совсем пришла в сушило работать мастером, что зовут её Ирина Васильевна Бызова, что родилась она 20 октября 1940 года в Вологодской области и приехала в Лесозаводск после окончания учёбы в техникуме по распределению только в конце прошлого лета. А потом по скользящему графику она стала приходить и в нашу смену, и я уже повнимательнее стал к ней присматриваться. Она тоже, видимо, заметила меня, выделив как новичка среди знакомых ей уже работников. И где-то уже в самом конце зимы я впервые отважился пригласить её в кино.

Видимо, был уже март или конец февраля, снег на дорогах, по крайней мере, уже превратился в голубовато-грязную кашицу. К кинотеатру «Темп» на левом берегу Уссури я пришёл первым, купил два билета и стал ждать, в глубине души переживая, мол, придёт – не придёт. Одет я был по тогдашней послевоенной моде, удержавшейся в провинциальной глубинке ещё и до начала 60-х годов: в начищенных кирзовых сапогах с подвёрнутыми голенищами, в шерстяных брюках с напуском на сапоги, в ватную куртку наподобие танкистской и в меховую шапку из овчины. Собственно, тогда у нас все ходили в кинотеатры в таком главным образом прикиде, лишь бы он был чист и аккуратен.

Скоро пришла и она, причём в более приличном наряде, чем у меня – девчонка всё-таки, подумалось мне невольно. Мы немного потолкались в фойе среди подходящих зрителей, ожидая, когда откроются двери в кинозал. Меня, никогда не отличавшегося особым красноречием, тут совсем будто заколодило, и мы стояли в основном молча, благо из репродуктора лилась хорошая музыка. Уже в зале, когда погас свет и замелькали первые титры на экране, я потихоньку достал очки и водрузил их на положенное место, украдкой поглядывая боковым зрением на свою спутницу слева, ожидая возможную реакцию с её стороны – в очках она меня ещё не видела. Но никакой реакции не последовало, и я спокойно досмотрел фильм, содержание которого так и не запомнилось. По окончании фильма я галантно проводил ей до общежития ИТР, которое находилось на правобережье в посёлке Дальлеса, совсем недалеко от конторы и главной проходной лесозавода, где мы и работали.

С этого вечера мы с ней уже подружились, ходили в кино, гуляли по вечерним улицам, рассказывали каждый о себе. И стал разговорчивее я – ведь много читал и не только одну художественную литературу, было о чём интересном поговорить. Однажды, помню ещё, рассказал, как мы, пацаны, в военные годы не знали другой игры, как только в войну. Мы обычно делились на две равные группы – «наших» и «фрицев». Но никто не хотел быть «фрицем», и всё тут. Все хотели быть только «нашими». И тогда мы на «военном совете» двух сторон пришли к мудрому решению: фрицем будет тот, кто окажется побеждённым. И мы дрались отчаянно, не обращая внимания на синяки и разбитые носы, так как никто не хотел оказаться побеждённым. И с интересом слушал её рассказы о детстве, как она убегала от сурового отчима с краюхой хлеба в сосновый бор за соседней речкой с певучим названием Махреньга на своей родной Вологодчине и до вечера собирала там грибы, боясь возвращаться домой. Разное у нас с ней было детство, и я искренне сочувствовал в душе, хотя никогда не говорил ей об этом, стеснялся собственных чувств. Её родной отец, не успев расписаться с матерью, был призван перед самой войной в армию и погиб, кажется, под Сталинградом. Поэтому Иринка так и осталась с материнской фамилией – Бызова, взяв отцовское отчество – Васильевна. А её отчим, Иван Иванович Трунов, бывший детдомовец на Харьковщине, с самого начала Великой Отечественной воевал под Ленинградом в разведроте морской пехоты, весь израненный попал в госпиталь прифронтового города Сокол, что в тридцати километрах к северу от Вологды, и после выздоровления был освобождён по состоянию здоровья от дальнейшей воинской службы где-то в 1943 году. Там и пересеклись их дорожки с матерью Ирины – Александры Зиновьевны Бызовой. Иван Иванович был мужиком мастеровым, но с характером жёстким, и Иринка говорила, в детстве её он всегда попрекал куском хлеба, чего сам я, например, никогда не испытывал.

Как и я, Иринка охотно рассказывала о своей большой семье Бызовых. Её дед, Зиновий, к которому она нередко бегала поплакаться в жилетку, был в 1918 году ходоком из Сибири к Ленину. С любовью рассказывала о своих многочисленных дядьях, некоторые из них тоже бывали на фронтах, а один из них воевал даже на подводной лодке Северного флота с литерой «Щ» на рубке. Многие из них, потом уже в мирное время, работали рыбаками в Мурманске и, приезжая в гости на родину, привозили в подарок жирную рыбу зубатку, с которой Александра Зиновьевна пекла вкуснейшие пироги. Это были для маленькой Иринки, как сама она говорила, самые счастливые дни, когда приезжали в гости её дядья.

Общаться с Иринкой мне было интересно, и на душе становилось как-то сразу и надолго очень отрадно. Думалось даже: вот она, наконец-то, долгожданная, единственная, с которой любо связать свою судьбу на всю оставшуюся жизнь.

И вдруг – неожиданность… в дневнике осталась такая паническая запись:

«20 марта 1960 года, воскресенье: На лирическом фронте затишье. Это, кажется, конец. Вернее, это уже конец. Чутьё меня никогда не обманывало. Теперь осталось только одно и, пожалуй, основное – сохранить достоинство или, выражаясь военным языком, вовремя и в порядке отступить. Суворов и отступлением выигрывал сражения. Смешно, но факт».

Примерно в этот же период появилось сообщение в газетах, что с этого года в Дальневосточном университете на филологическом факультете открывается отделение журналистики. И я снова воспрянул духом немного и записал в дневнике:

«28 марта 1960 года, понедельник: Решил поступать в ДВГУ на заочное отделение журналистики. Берусь за английский, литературу – это два основных предмета, по которым нужно подготовиться основательно. Думал сначала в технический, но это очень трудно – многое забылось. А тут такая оказия. На этом факультете будет легче – на первый курс почти полностью обеспечен учебниками, пригодятся и пединституцкие конспекты лекций. За дело, дружище. Это близко к моей мечте. Зачем ехать в Москву, когда почти такую же специальность можно получить и здесь рядом».

Но Иринка по-прежнему не выходила из головы, и в дневнике запечатлелось моё отчаянное самобичевание – откровенный монолог на нескольких страницах. Приведу его почти полностью, так как он довольно чётко отражал моё тогдашнее душевное состояние:

«7 апреля 1960 года, четверг: Не разведав сил противника, не изучив его тактику – не выиграть сражения. Это старая истина. Нечто подобное и случилось со мной. Я не разобрался в характере Иринки, не изучил её стремлений, не понял, чем она живёт, о чём мечтает, а увлёкся лишь самим собой, замкнулся только на своих чувствах. Получилось что-то вроде лобовой атаки вслепую. И результат – явное поражение. Она права, я оказался величайшим болваном, причём с очень большой буквы. Да ещё вдобавок – напрочь отказало элементарное красноречие: говорил с ней суконным языком обыкновенного деревенского дурочка стыдно вспомнить.

Завтра попробую исправить положение, хоть и мало уже надежды. А как всё хорошо у нас уже было наладилось! Девушка моей мечты, та, которую я, быть может, искал всю жизнь, сейчас может уйти навсегда. И тогда снова одиночество, тоска. Неужели ничего нельзя сделать? Хоть вешайся. Вот положение…

Единственная девчонка, которой я писал стихи. Это уже любовь, настоящая…

Вот что я хотел бы сказать ей завтра:

– Видишь ли, Иринка, я не хотел обидеть тебя, я не желаю тебе плохого. Понимаешь, я просто не сумел как следует выразить свои мысли, вот и получился у меня какой-то детский лепет. Ты обиделась, сказала, что это оскорбительно для тебя. А дело в том, что у меня сейчас просто безвыходное положение. Если я хочу поступить учиться в вуз, мне нужно сначала устроить свою личную жизнь. Так как в тех условиях, в которых я сейчас нахожусь, я совершенно не смогу подготовиться к поступлению, а, тем более, потом заниматься на заочном обучении. Живём мы вчетвером в небольшой комнатке 5 на 3, 5 метра – можно считать, что негде повернуться даже. И вот представь такую картину: только сел заниматься – читать или писать, и тут приходит какой-нибудь сосед или соседка. А к нам они ходят часто, особенно женщины к матери. Ну и пошло: сидят час, второй – не выгонишь ведь человека. Вот и нервничаешь, мечешься, психуешь – дело-то не клеится. Уйдут, а там уже и настроение пропадает заниматься. Другой раз такое настроение бывает, что хоть сбегай куда-нибудь. А куда побежишь? Мне ведь надо усиленно заниматься, многое забылось. Если я снова уеду из дома, то совсем никогда не поступлю. А что будет, когда начнутся занятия на заочном? Ведь тогда не только день, каждый час будет на счету. Вот это всё, Иринка, в основном и послужило поводом к вчерашнему разговору. Если бы не это, я бы год, два ходил вокруг тебя, прежде чем осмелился бы сказать, что люблю тебя. Ты не веришь мне, боишься? Не бойся, не укушу. Понимаешь, Иринка, я и сам не верил никогда, что может существовать любовь с первого взгляда. А когда увидел тебя впервые, поверил. С тех пор я потерял покой, забыл, что есть на свете много других девчат, – ты мне затмила весь свет. И раньше ведь я дружил со многими девчатами в разных местах, но так и не нашёл по сердцу. А ты пленила меня сразу, с первого дня. Никому я раньше не писал стихов – не получались, не было вдохновения. А тут как откуда что взялось. Понял я, что ты и есть девушка моей мечты, та единственная, которую я так долго искал и не мог найти. Сначала я вообще боялся даже подойти к тебе – ведь ты мастер, а я простой работяга, чёрная кость. Станет ли она разговаривать со мной, думал я. От любви, говорят, глупеют, вот и я стал ходить за тобой как привязанный. Потом был пожар в сушильной камере, а когда начались там ремонтные работы, ты наравне со всеми нами работала там. Тогда я увидел, что ты простая милая девчонка, не кичишься своим образованием, как многие, не брезгуешь чёрной и грязной работой, к рабочим относишься душевно. И после этого я, наконец, набрался смелости и пригласил тебя в кино первый раз. С тех пор, понимаешь, Иринка, моё чувство к тебе всё больше и больше крепло, и я не находил себе места, если мне иногда казалось, что ты ко мне совершенно равнодушна. Я узнавал тебя всё больше с каждым новым днём. И вот, когда ребята в сушилке стали нас разыгрывать, я вдруг испугался, что могу тебя потерять. И это был второй повод моего такого поспешного объяснения. Я хотел лучшего, а получилось так несуразно.

Видишь ли, Иринка, я думаю, что для нас обоих будет лучше, если мы всегда будем вместе. А каких хороших дел мы можем натворить, если мы будем вместе, ты и представить сейчас не можешь…

Сказать бы ей всё это, было б очень здорово. С чем я вернусь завтра? Со щитом или на щите? Тяжёлый случай…»

Так я закончил это своё мысленное послание. И, конечно же, при следующей встрече я не смог его повторить так же «красиво», как написал в дневнике. Но суть его всё же постарался доходчиво объяснить. Разговор состоялся, но вначале он не клеился. Она была настроена очень агрессивно и даже не хотела со мной разговаривать. Я уже хотел плюнуть на всё и уйти – это всё, что я мог придумать в тот вечер. Потом неожиданно всё наладилось. Я попросил её проводить меня, и мы прогуляли ещё целый час. Она сначала отчитала меня порядком, потом всё-таки поговорили по душам. В этот вечер она впервые пооткровенничала со мной, рассказала о тяжёлом положении в семье матери и отчима: мать лежит в больнице, семья на грани развала. А тут я ещё со своими чувствами, подумал я. Рассказал ей о собственных проблемах – с подготовкой к экзаменам для поступления в университет. Она оттаяла немного и даже предложила приходить заниматься к ней в общежитие, где она жила вдвоём со сверстницей Тамарой Зверевой, родом из Бурятии, которая тоже после окончания техникума в Улан-Удэ приехала по распределению сюда и работала здесь мастером, кажется, в ящичном или лыжном цехе. В общем, после этого вечера мы стали с ней гораздо ближе друг к другу, даже, мне казалось, роднее, что ли.

Однако радоваться мне было рановато, в чём меня ещё не раз смогло убедить последующее развитие наших отношений. Вот именно, поскольку отношения эти были, время от времени и, мягко говоря, очень уж даже неопределёнными: то мы ссорились окончательно и навсегда, то снова мирились – последний раз и на всю жизнь. Причины были самые разные: неудачное слово, испорченное кем-то настроение, неполадки в работе, проблемы в родительских семьях, просто кто-то из нас двоих утром не с той ноги встал и т. д., и т. п. Но были и более специфические причины. Например, одним из сменных мастеров в сушило был довольно пожилой дядька, которого мы между собой звали дедом. Фамилия у него была Щербаков, и он как опытный кадровый работник в первые месяцы работы Иринки на лесозаводе даже был вроде неофициального наставника её. А у него был сынок, тоже недавний выпускник местного лесотехникума, который работал мастером в другом заводском цехе. И моя Иринка им обоим очень понравилась тоже, и они, видно, вполне серьёзно положили на неё свой глаз, поскольку сынок-то по молодости лет был ещё неженатым. Их «боевые действия» скоро стали вполне очевидными для всей бригады нашей смены. Папаша стал вдруг до приторности ласков с нашим симпатичным мастером, подолгу задерживался в каптёрке мастеров во время пересменок и Иринку завлекал какими-то разговорами наедине, когда вся наша бригада уже полным ходом работала на погрузочной площадке или в сушильных камерах. И сынок его зачастил к нам в сушило по делу и без. Когда самый авторитетный в нашей смене человек, бригадир Боченин, очень уважительно, скорее просто по-отечески всегда относившийся к нашему молоденькому мастеру, в шутку намекнул ей на такую явную заинтересованность к её персоне со стороны четы Щербаковых, старого и молодого, она только развеселилась. А тут и я скоро появился около Иринки, сначала, правда, только в качестве добродушного и терпеливого Санчо Панса. И, по-моему, они оба ещё долго не теряли надежды, что наступит момент, когда, наконец-то, им удастся переманить её на свою сторону.

Потом был ещё один претендент на её взаимность. Молодой инженер-деревообработчик, круглолицый веснушчатый парнишка, немного ниже меня ростом. Он жил тоже в этом же итээровском общежитии, и, когда я приходил туда на свидание, а он мне встречался на пути, на тротуаре или уже в коридоре, как-то всегда бочком и молча обходил меня почему-то стороной. Мы с ним, кажется, даже ни разу не перекинулись хотя бы единым словом, оказавшись на единственной вечеринке в общежитии по случаю какого-то праздника, на которую я попал по приглашению Иринки. Вначале я на него и внимания не обращал, но когда её подруга Тамара Зверева мне с откровенной ехидцей в чёрных восточных глазах намекнула на его уж очень заботливое внимание к её подружке по комнате, мне, честно скажу, стало довольно не комфортно на сердце. Но и эта пулька просвистела мимо.

И всё же, в конце концов, нашёлся конкурент и посерьёзней. У директора лесозавода Будника Моисея Ивановича, довольно авторитетного не только в Приморском крае человека, сынок заканчивал во Владивостоке учёбу в Дальневосточном политехническом институте. И он как заботливый отец своего единственного, кажется, сына тоже остановил предварительный свой выбор на Иринке как возможной кандидатуре на должность своей будущей снохи. Не знаю, так ли он именно думал на самом деле, но слух такой прошёл по заводу. Собственно, ничего в этом плохого и нет, ведь, наверное, каждый родитель не прочь поучаствовать в подборе достойной пары своему любимому отпрыску – на себе испытал такое горячее желание моих родителей, например. Но, действительно, с самого начала директор завода очень уж заботливо и подозрительно по-доброму опекал Иринку, и его близкое окружение тут же обратило свое внимание на этот странный поворот в поведении своего шефа, человека жёсткого, требовательного и сугубо практичного, не способного даже пальцем шевельнуть, если лично ему это совсем не выгодно. Кроме того, всем было известно, что к молодым специалистам, приходящим на завод, он никогда не относился с такой подчёркнутой заботой, и они из его кабинета выходили не обласканные начальством, а вылетали часто чуть ли не со слезами на глазах. А тут – нате вам, пожалуйста, нонсенс, да и только.

Но практически ровно через год эти отеческие настроения Моисея Ивановича вдруг резко изменились на сугубо официальные, он стал холоднее и требовательнее по отношению к ней. Это тоже сразу стало заметно многим. Тем более, что к этому времени, в лучшие дни наших отношений, мы с Иринкой нередко даже на работе не скрывали от окружающих своего доброго отношения друг другу. Может быть, кто-то из доброжелателей и донёс директору об этаком возмутительном поведении его подчинённых на рабочем месте: мол, какой-то работяга вьёт круги вокруг своего мастера, а она благосклонно принимает его ухаживания. Подозреваю, что это мог сделать и старый мастер Щербаков, давно известный в коллективе сушило как мелкий пакостник и пасквилянт. Но могла об этом оповестить уважаемого директора и сама Тамара Зверева – ведь многие даже лучшие подруги на такое способны из элементарной зависти. А к этому времени я часто уже посещал их комнатку в общежитии, и мы оба не скрывали своих взаимных чувств даже в присутствии Тамары, о чём она после моего ухода иногда выговаривала Иринке своё возмущение. Иринка как-то сама мне сказала об этом, а у меня в дневнике появилась такая вот совсем по-детски целомудренная запись:

«Оказывается, Тамара на меня сердится, косится, когда я к ним прихожу. Наверное, потому, что и в её присутствии даже мы целуемся иногда. Вот ведьма, завистница. Жалко ей наших губ, что ли?»

И вот грянул гром: в сушило однажды в ночь случилась, в общем-то, незначительная авария. Даже не помню какая – наша бригада работала в тот день у другого сменного мастера. Только одно осталось в памяти: такие мелкие происшествия случаются чуть ли не в каждую смену: то ли траверсная тележка с загруженными на неё восемью кубометрами сырого тёса сойдёт с пути, и попробуй её скоро снова поставить на рельсы, если всего четыре-пять пар рабочих рук в наличии, или ещё что-нибудь подобное прямо в сушильной камере. Всё это в порядке вещей было, вполне привычно, поскольку и техника, и оборудование, как и само здание сушило имели своё рождение где-то в начале 30-х годов. Но на этот раз с чьей-то услужливой подачи крайней оказалась Ирина Бызова, работавшая ту неделю в этой смене. Был жёсткий разбор в кабинете директора, следом вышел не менее жёсткий приказ о расследовании этого происшествия и строгого наказания виновных. Иринка вышла из директорского кабинета в слезах и надолго впала в беспросветную депрессию. Пытался я её как-то поддержать, успокоить, но она замкнулась, не подпускала даже близко к себе, просто гнала меня прочь прямо с порога.

Только через неделю, наверное, она отошла немного, и я снова смог с нею встретиться. Но она не обрадовала меня, а, наоборот, категорически заявила, что, как только закончится расследование, она рассчитается и уедет к родителям в Вологду. Оказывается, мать её давно уже зовёт вернуться домой на родину. Вот такая тупиковая для меня ситуация вдруг возникла, а ведь у нас уже начали складываться вполне хорошие отношения, и всё более прорисовывалась перспектива объединения наших судеб. Честное слово, я и сам даже растерялся на какое-то время. Но, как оказалось, что время и в самом деле лечит. Тем более, и расследование не установило прямой вины сменного мастера. Однако Ирина, наверное, с месяц ещё не могла выйти из своей депрессии, одолевшей её после этого жёсткого административного пинка, последовавшего после элементарного предательства кого-то из нашего близкого окружения…

3.

Однако жизнь шла своим чередом. С горем пополам я всё-таки смог подготовиться к вступительным экзаменам в ДВГУ и, взяв положенный по этому случаю отпуск, уже в середине августа 1960 года отправился во Владивосток. И как раз накануне этой поездки в дневнике я с облегчением написал три короткие фразы:

«9 августа 1960 года, вторник: Был только что у Иринки: дулась, смеялась, расстались примирёнными. Гроза миновала. Теперь за дело… Она редкая девчонка. Считаю, что мне здорово повезло. Я люблю её, и она, мне кажется, отвечает тем же. Чёрт возьми, жить становится интересно!»

Одним словом, на экзамены поехал в приподнятом настроении. Видимо, именно это обстоятельство и помогло в немалой степени добиться, в общем-то, положительного результата. Вот что записал в дневнике по возвращении домой:

«5 сентября 1960 года, понедельник: Вчера прибыл из Владивостока. Можно кричать «Ура!». Сверх ожидания, я поступил в университет. Горячая была драка. Из 203 поступающих на оба отделения филологического факультета сдали экзамены только 77 человек, а мест было только 75. Не удалось поступить только на отделение журналистики – там было всего 25 мест. Это был первый приём на это отделение, брали только тех, кто в какой-либо степени был уже связан со средствами массовой информации. Меня оставили на отделении русского языка и литературы, сказав, что можно специализироваться как литературный работник… Домой написал три письма, одну открытку. Иринке – пять писем и две открытки…»

Именины Иринки дружно отметили в общежитии, пришли почти все из полутора десятка живущих в нём девчат и ребят, кто не был занят на работе. А на мой день рождения пригласил её к себе домой. В глубине души я очень боялся, как поведёт себя на этот раз отец. Он долго не мог мне простить мой, так сказать, натуральный «отлуп» его фактически второму выбору невесты для меня, грешного, почти год тому назад. И очень негативно с самого начала относился к моему личному выбору. По этому поводу мы с ним однажды даже крепко поругались, и я тогда привёл ему самый убедительный аргумент: мол, сам он себе самостоятельно выбрал невесту и, вопреки согласию родителей с обеих сторон, увёл её тайком по-сибирски – убёгом, а мне, видишь ли, почему-то нельзя сделать самостоятельный выбор. Чем я его даже развеселил тогда. Но на этот раз родители и брат Борька встретили нас очень доброжелательно, и Иринка держалась молодцом, с достоинством и непринуждённо в одно и то же время.

Где-то в середине ноября к Иринке в гости приехал её любимый брат Дима из её родного города Сокол, о котором она мне очень много рассказывала раньше. Она всего на четыре года старше него, и они взрослели практически вместе, будто дружные погодки. У них были разные фамилии и отчества, поскольку и отцы были разные. Семнадцатилетний Дима и мой брат Борис, которому уже стукнуло восемнадцать, сразу сдружились и сразу, практически с первого дня, освободили всех нас от особых забот о госте. Его устроили на работу, кажется, туда же, где работал и Борис, учившийся в вечерней школе рабочей молодёжи спустя рукава последний год, а Дима школу окончил дома ещё весной. Ирина устроила брата в своё общежитие. Пробыл он у нас до марта и уехал домой с исполненной «мечтой нанайца»: я помог ему купить недорогое, но довольно хорошее ружьё-двустволку 16-го калибра – тогда это можно было сделать совершенно свободно.

Накануне нового года попытался подвести итоги своему 25-летию. Выводы были неутешительные: топчусь на месте. Да и весь этот 1960-й год Мыши и в самом деле был характерен какой-то мышиной суетой практически во всех отношениях. Но без худа и добра не бывает. Как и добра без худа. Летом пришло приглашение на свадьбу от Никиты Маленкова и Лины Родиной: их по окончании пединститута направили в одну из школ Спасска-Дальнего. С Лесозаводском это совсем рядом, поехал. Повстречался с ребятами, поздравил их с бракосочетанием. Свадьба была многолюдная, весёлая. Эта была моя последняя встреча с ними. Забегая вперёд, должен с сожалением сказать, что через несколько лет они почему-то развелись, причём Никита, как писали ребята, уехал куда-то на Урал. Затерялся где-то и след Лины.

Летом у нас была ещё одна неожиданная гостья – из Омска приехала старшая сестра моей мамы Антонина, по мужу Жилина. Тётя Тоня, мудрая и добрая седая женщина, многое рассказала нам, кстати, и о деде моего отца, которого очень хорошо знала лично. Наш адрес она не знала и приехала сначала в Тавричанку, что под Владивостоком, – туда на дальневосточные угольные шахты в военном 1943 году уехали из села Борки Омской области вместе с матерью Марией Ивановной Лобовой юные ещё совсем брат Афанасий и сестра Евдокия. К этому времени в Тавричанке в живых остались там только брат Афанасий и дочь Евдокии Лена. От них тётя Тоня приехала вместе с братом. Надо было видеть мою маму: каким подарком для неё был этот неожиданный визит её любимой сестры, с которой она последний раз виделась почти тридцать лет тому назад!

В актив уходящего года можно было бы записать и моё поступление на заочное отделение университета. Но поступить ещё не значит его закончить. Так оно и случилось в последующие годы, к сожалению. Хотя сам факт моего обучения на начальных курсах этого вуза для меня в будущем ещё не раз сослужил добрую службу. Но об этом расскажу позже.

Но и самое главное, что произошло к исходу этого памятного года, – это то, что наконец-то устаканились мои собственные сердечные дела, и в наших с Иринкой отношениях уже более-менее определилась перспектива желанного логического завершения. Примерно за неделю до Нового года мы даже обговорили примерный день создания нашей семьи: не позже 20 октября 1961 года – дня её рождения. Но, сказала Иринка, она обязательно должна получить согласие своей матери. У своих родителей я даже и не думал спрашивать согласия – они и так всё хорошо видели.

Новый год мы встретили с Иринкой вдвоём, и этот 1961 год Быка стал уже по-настоящему нашим с ней годом. В новогоднюю ночь мы танцевали вокруг ёлки в доме культуры и целовались. Потом гуляли почти до утра по улицам ночного города, снова целовались и были бесконечно счастливы. Мы расстались только у порога её общежития с полной уверенностью, что и весь наступивший новый год будет для нас обязательно счастливым. И, забегая вперёд, честно скажу: мы ни на капельку не ошиблись в своих ожиданиях. Были, конечно, и мелкие негативные моменты, но их всегда и с лихвой перебивали неизбывные потоки радости и благодати – таким необычным был и запомнился мне этот год. Иринке, уверен, тоже. Кстати, именно в это время я впервые начал называть её понравившимся мне ласковым именем Илька или Иля, Иль, как в детстве её называл маленький ещё тогда братишка Дима. С этими тремя вариациями детского ещё её имени до сих пор я к ней так только по-домашнему и обращаюсь…

После Нового года Иринка стала практически постоянным гостем в нашем временном домике в самом конце улицы Имени 9 января. Мои родители, особенно мама, принимали её уже как свою, пусть пока ещё и будущую, невестку, и в их глазах явно читался немой вопрос: когда же вы, милые голубки, наконец-то объявите нам долгожданную весть. Но мы будто и не замечали этого и продолжали жить своей жизнью чисто по-детски влюблённых друг в друга людей, не изведывавших ещё всех прелестей и тягот супружеского бытия. В погожие выходные дни мы прямо в нашем дворе становились на лыжи и мимо военного городка уходили в сторону базы «Старая Уссури», где ещё сохранились радостно весёлые даже зимой лиственные леса. Там мы катались с горок, лавируя среди деревьев, падали на крутых виражах в снег, фотографировались, и никого, кроме нас двоих, больше не было как минимум в километровой округе. Только стайки красногрудых снегирей, обычно прилетающих в те места с северов на зимовку, с шустрой деловитостью порхали среди деревьев или, усевшись красными яблоками на какую-нибудь берёзку и стряхнув с веток снег, с любопытством глазели на этих двух непонятных существ с палками на ногах и в руках, бегающих зачем-то по зимнему лесу.

Удивительная была пора – влюблённости и доброй дружбы. Да, я и, правда, посвящал Иринке свои стихи, только ей боялся показывать. Вот одно из творений той поры, которое я нашёл совсем недавно в своих бумагах:

«У заводской проходной…»

Не спеша к проходной завода

Ты шагаешь из утренней дымки,

Серебрятся в лучах восхода

На ресницах твоих снежинки.

Ты смеёшься: «Ну, как ночная?

Спать, наверное, хочешь, дружище?»

Я в ответ: «Посмотри, какая

Зорька красками радуги брызжет…»

Наплевать на мороз трескучий,

Что на зорьке сильнее злится —

На щеках твоих огненно-жгучих

Уж улыбка опять резвится.

«Ты становишься, парень, поэтом», —

Говоришь ты, лукаво щурясь.

Что ответить тебе на это?

Я в ответ лишь досадливо хмурюсь.

Где найти мне слова такие,

Чтобы тайну мою открыли,

Чтобы были на редкость простые,

Чтобы были легки, как мысли.

Раз любовь твоё сердце греет,

Кто бы ни был ты, друг, при этом,

Если прямо сказать не смеешь —

Поневоле не станешь поэтом?

Если в сердце тревога и радость

Уживаются дружно вместе,

Слов обычных отбросив вялость,

Разве ты не ответишь песней?..

Ну, а ты улыбаешься снова,

Озорная девчонка Иринка.

Серебрятся в лучах восхода

На ресницах твоих снежинки…

07.02.1960 г»

Разумеется – не Пушкин или Лермонтов, но тем не менее стихи рождались и у меня. И серенькая пташка-соловей по весне разливает трели…

Чтобы убедительнее проиллюстрировать моё тогдашнее состояние безграничной влюблённости, приведу только одну дневниковую запись, датированную началом февраля 1961 года. Видимо, был выходной день, и я ранним утром прибежал в общежитие, чтобы пригласить Иринку на лыжную прогулку. Девчата ещё сладко спали, когда я постучал в их дверь. Открыла Тамара Зверева. Увидев меня, она возмущённо фыркнула, тут же снова нырнула под одеяло и отвернулась к стенке. Для меня такое её неприветливое поведение давно уже стало привычным, поэтому я даже не обратил внимания на её негостеприимные эмоции и подошёл к кровати Иринки. Первый раз я увидел её только-только проснувшейся, и так близко от себя. Как раз накануне она получила письмо из Имана (сейчас Дальнереченск) от своей лучшей подруги Светланы Калининой, с которой они обе по распределению по окончании техникума в Соколе Вологодской области приехали в Приморье, – она работала в Имане, в Вагутоне, на домостроительном комбинате. Светлана писала, что выходит замуж, это известие Иринку почему-то очень расстроило, и она тут же поехала к подруге, благо что здесь совсем рядом. Вот сама эта запись:

«9 февраля 1961 года, четверг: Ира уехала в Иман – Светка написала, что вышла замуж. Илька рассердилась страшно. И даже, как мне кажется, растерялась… Почему? Опять загадки…

А вот какой я увидел её последний раз, когда ранним утром пришёл приглашать на лыжную прогулку:

…В полумраке матово вырисовывались в вырезе её майки припухшие девичьи груди, мягкая овальность плеч, рук. И вся она, ещё только что проснувшаяся, была такой милой, по-детски безмятежной и красивой. Иринушка, если даже судьба разлучит нас, и не мне, а другому придётся целовать тебя, ты навсегда останешься в моей памяти как чистое небесное создание, моей богиней… Что и думать, не знаю. С чем вернёшься?»

Но мои тревоги были напрасны: Иринушка вернулась успокоенной. И сказала, что мы вместе едем на свадьбу её подруги. Пришлось отпрашиваться на работе на пару дней.

Не знаю почему, но в своём дневнике я не оставил и строчки об этой свадьбе. А она мне очень понравилась. У Светланы, кстати, почти такая же судьба, как и у Ирины: её растил тоже неродной отец, но он совсем был не похож на жёсткого отчима Ильки. И, по её рассказам, семья была более обеспеченная и климат семейный был вполне доброжелательный. А мужем Светланы стал рабочий комбината (ДСК) Володя Медведев, потомок первых русских поселенцев в Приморье, даже, по-моему, из рода уссурийских казаков. Приятно было смотреть на сидящих за свадебным столом молодожёнов: коренастый жгучий брюнет Владимир и рядом с ним – стройненькая светловолосая Светлана, очень похожая на уроженку Литвы или даже Латвии.

Свадьбу играли по старым местным обычаям – очень похожим на своеобразный конгломерат, сложившийся из русских обычаев выходцев из самых разных краёв и областей необъятной России, украшенный при этом ярким местным колоритом. Нас с Иринкой встретили как самых почётных гостей и сразу вовлекли в общее свадебное веселье. Играли свадьбу на хуторе в доме родителей Володи, который находился на высоком берегу протоки реки Тудо-Вака (сейчас река Малиновка). Как раз на заснеженном льду этой протоки и разыгралась первая часть представления. С высокого яра на санках с прибаутками и смехом скатывались на лёд одна за другой весёлые компании, а на льду протоки, изображавшей в данный момент пограничную реку Уссури, царские русские таможенники захватили китайских браконьеров, ловивших у наших берегов рыбу, и главный таможенный инспектор, которого призван был изображать я собственной персоной, вёл торг с браконьерами, желавшими избежать наказания. Главный инспектор был строг и неумолим, но «китайских браконьеров» выручила весёлая свадьба, скатившаяся с крутояра на лёд: инспектору поднесли чарку водки и уговорили не наказывать «китайцев», а те, избежав так легко наказания, на радостях подарили пойманную рыбу, десятка полтора самых настоящих замороженных речных краснопёрок, и инспектору, и всей свадьбе…

Никогда больше не встречались мне подобные свадьбы, похожие скорее на настоящие народные гуляния. На две ночи нас устроили ночевать в женском общежитии ДСК – Иринку забрали в свою комнату девчата, а мне поставили раскладушку в «красном уголке».

Конечно, эта свадьба нас ещё больше сблизила, и, вернувшись домой, мы уже всерьёз стали планировать и свою. Но приближалась экзаменационная сессия, и я вдруг обнаружил, что не успеваю подготовиться к ней: надо было написать и отправить срочно в университет ещё несколько контрольных и курсовых работ, а времени не хватало. Попросил отпуск без содержания, но мне отказали. И в конце марта я уволился с завода и прочно засел за подготовку к экзаменам. Дело сразу пошло на лад. 22 апреля, в день рождения Ленина, мы снова встретились с Иринкой и уже окончательно решили создать свою семью. А чтобы больше не отступать назад, договорились перед Первомаем отнести заявление в ЗАГС. В этот же вечер мы вычислили, что первое свидание у нас было 14 февраля 1959 года, когда мы первый раз пошли с ней в кинотеатр «Темп» и смотрели фильм «Огненный мост», который нам обоим не понравился (сейчас даже не помню его содержания). Тогда мы и думать не думали, что через много-много лет вдруг узнаем про День всех влюблённых и праздник Святого Валентина. И даже не предполагали, что именно в этот праздничный день и всего через восемь лет у нас появится на свет наша единственная и бесконечно любимая дочь Лена-Алёнушка. Вот такие бывают значимые и приятные совпадения в жизни…

В канун 1 Мая мы вместе пришли в городской ЗАГС и оставили там своё заявление. Правда, незадолго до этого дня от матери Иринки пришло письмо, в котором она категорически запрещала наш брак и звала её возвращаться домой. Но мы сделали свой выбор, и я даже сейчас, на пороге нашего 55-летия совместной жизни, нисколько не сожалею об этом. А тогда – тем более. Я в темпе закончил последнюю курсовую работу и уже 8 мая снова устроился работать на Уссурийский лесозавод к коварному Буднику. Меня приняли на этот раз на биржу сырья разнорабочим второго разряда, и первый же день работы мне показался просто каторжным, а прежняя работа в сушило, по сравнению с этой, – по-настоящему райской. Здесь мы бесконечно и весь день разбирали железными крючьями штабеля брёвен, толстые лесины вручную по покатам скатывали на непрерывно движущуюся стальную ленту транспортёра, доставляющего их к пилорамам лесопильного цеха. Короткий перекур у бочки с песком, и снова за дело: ненасытные пилорамы с вертикальными полотнами пил безостановочно пожирают бревно за бревном, в считанные минуты превращая их в разные по толщине обрезные пиломатериалы – доски и брусья. Но выбора не было – деньги нужны, тем более, что платили на этой работе побольше, чем в сушило.

В середине июня мне дали отпуск без содержания на период экзаменов на летней сессии. Через пару дней ко мне во Владивосток неожиданно приехала Иринка: для поддержки, так сказать. Мы зашли в ГУМ на Ленинской и купили там две чайные мельхиоровые ложечки. Это была наша первая совместная покупка для будущего семейного очага. А ночевать поехали на электричке в Тавричанку, где жила семья маминого брата Лобова Афанасия Даниловича. Приняли нас там очень тепло, накормили и спать уложили, правда, как неженатых ещё – целомудренно врозь, хотя и в одной комнате: Иринку на кровати, а мне рядом на полу постелили. Утром я проводил Иринку на поезд, а сам остался сдавать экзамены.

Домой вернулся без хвостов в пятницу 30 июня, а на следующий день, в субботу 1 июля 1961 года пошли в ЗАГС. Этот день мне запомнился на всю жизнь – как сейчас его помню. В то время ещё не было здесь автомобильного моста через Уссури, но, по-моему, летом 60-го к северной стороне ферм железнодорожного моста была пристроена пешеходная дорожка, которая очень облегчила сообщение горожан, проживающих на обоих берегах этой реки. А чуть позже началось и строительство первого автомобильного моста (второй, около Шмаковского курорта, будет построен позже). И вот мы с Иринкой в тот субботний день, взявшись за руки, как обычно ходили в первые годы нашей совместной жизни, в приподнято-решительном настроении прошли по этой специальной дорожке на железнодорожном мосту и ступили на левобережную часть, где в то время и были сосредоточены все городские административные службы. День был пасмурный и ветреный, по небу ползли рваные мрачные тучи, обещающие приближение грозы. Но мы не обращали внимания на эти совсем непраздничные настроения погоды, как не волновал почему-то и вполне закономерный вопрос о том, в какое жильё я приведу свою невесту после регистрации брака. Да его вообще ещё попросту не было в наличии, если не считать комнатки в общежитии, где Илька жила на пару со своей подругой Тамарой Зверевой, или той же не более просторной родительской коморки-времянки. Не было совсем этого совершенно житейского вопроса тогда в моей голове, занятой, видимо, другими и более важными в данный момент проблемами. Вот именно, она, одна такая особенно важная, как мне показалось, действительно возникла в моём мозгу: мол, я веду невесту в ЗАГС, а у моей невесты нет даже букета цветов. Не порядок, подумал я. Но где его взять сейчас? Но тут я увидел слева на железнодорожной насыпи, мимо которой мы шли по деревянным мосткам, ступив на левый берег, буйную куртинку из кустов цветущего шиповника, сбегающую прямо к нашим ногам негаданным подарком судьбы. И я, недолго думая, тут же наломал колючий ароматный букет и вручил его Иринке. С той самой поры цветы шиповника стали негласным символом нашей семьи.

Ну а дальше всё пошло вообще легко и просто. По пути в банке я заплатил три новеньких ещё после недавней реформы рубля пошлины, которую тут же окрестил выкупом невесты у государства (а как ещё иначе можно назвать этот обязательный сбор с каждого жениха?), а в ЗАГСе лихо поставили свои подписи в пухлом гроссбухе, причём без всяких сегодня традиционных свидетелей – тогда такой традиции ещё не было, получили гербовый документ, узаконивший на весь наш век только что рождённую семью, выслушали дежурные слова поздравлений женщины-регистратора, и необыкновенно счастливые, с чувством исполненного долга, с гордостью отправились к моим родителям, чтобы их несказанно обрадовать о свершившемся событии. По пути мы, конечно, зашли в магазин, из всех карманов вытряхнули остатки денег, и их хватило как раз на бутылку наливки «Рябина на коньяке». С нею мы и пришли к родителям. Крайне изумлённый, Фёдор Корнеевич виртуозно матюкнулся от такого пассажа с нашей стороны, Олимпиада Даниловна на радостях всплакнула и тут же захлопотала над немудреными закусками. Вот такая была у нас тихая домашняя свадьба. Скромно, однако, памятно. И никто из нас двоих не огорчился, что нам не кричали «Горько!», потому что мы уже знали, что целоваться гораздо слаще, когда мы наедине друг с другом. А вот коньячная рябиновая наливка с той самой поры для нас с Ириной Васильевной стала поистине памятным семейным напитком. Но никогда после этого события мы не вкушали такой же вкусной «рябиновки», как 1 июля 1961 года.

Ну а настоящая наша свадьба случилась через 50 непростых лет – в 2011 году и в центре Москвы, в Дворце бракосочетаний на Чистых прудах, которую устроили для нас зять Андрей Алексеевич, дети Андрей и Елена, внуки Георгий, Михаил и Александр, внучка Антонина, правнук Андрей, многочисленные наши родственники со всех уголков России, кто смог приехать, и близкие друзья. А одно из поздравлений, с хорошим подарком в придачу, было от самого московского мэра Сергея Собянина. И закончились торжества там же, на Чистых прудах, в ресторане с удивительно чудным названием – «Дед Пихто»…

Кстати, в некоторое оправдание самого себя по поводу того, что, собравшись жениться, я даже не задумался о квартирном вопросе: мол, даже в голове не щёлкнуло ничего подобного. А ведь не зря такое случилось: надо учитывать то немаловажное обстоятельство, что жили мы в то время и с первых пелёнок воспитывались под заботливым покровом совершенно иной государственной политики. В детский сад или ясли – без проблем, учиться в школе, в вузах-техникумах и прочих академиях – бесплатно, для детворы в школе всякие там кружки спортивные и по интересам, и даже лыжи-коньки с выдачей на дом при необходимости, лишь бы ребятня спортом занималась – тоже никакой дани с родителей не брали. А чуть ли не в каждом дворе зимой хоккейная коробка, а летом городошная, волейбольная или хотя бы банальный турник – всё это было как само собой разумеющееся. То же самое и с квартирным вопросом: даже в самые трудные времена, например, для молодожёнов всегда находился угол и крыша над головой, а для молодых специалистов, приезжающих по распределению, так и вообще в первую очередь. Всё это было нормой в той самой стране, которую мы бездумно потеряли на самом исходе ХХ столетия. Поэтому мы с Иринкой и не заморачивались над этой проблемой: мы не были тунеядцами, честно работали на государственном предприятии – значит были на этот счёт защищены надёжно.

Так оно, в конце концов, и получилось. На первый случай нас поселили в деревянном домике, предназначенном под снос в застраиваемом микрорайоне – его, видно, ещё в начале века построил для своей семьи какой-нибудь переселенец с территории Войска Донского, по имени одной из древних его казачьих станиц и названа была правобережная часть города – Медведицкое. Квадратный, почти что старый домик-пятистенок был настолько добротно сработан из хорошо просушенного леса, что простоял бы ещё не один десяток лет вполне свободно. Но подходили к нему уже близко кирпично-бетонные новострои, и он, опустевший и заброшенный, с грустью вспоминал, наверное, как в былые времена под его кровлей жило многоголосное семейство, игрались весёлые свадьбы. И вот подходит к концу и его век. А тут вдруг и мы появились – расстелили постель прямо на полу, а на обшарпанной табуретке пристроили электроплитку. И повеселел вроде бы сразу старик, порадовался будто с нами вместе обретённому нами, пусть и временному, но всё же доброму приюту.

Всего недели три мы прожили в этом стареньком доме, пока для нас не нашлась уже постоянная квартира. В микрорайоне Дальлеса, что совсем недалеко от главной заводской проходной, в длинном бараке из потемневшего бруса нам выделили двухкомнатную угловую квартирку с тремя окнами во двор. Вообще-то, уж очень громко это сказано – двухкомнатная. Первая комната с дровяной печью, с обогревателем и плитой – это одновременно кухня, столовая и прихожая. Вторая – и зал, и спальня. Общая площадь – квадратов 35–40, и не больше. Но это была первая, НАША. Примерно на первые четыре года нашей совместной жизни. Поначалу и она нам казалась чуть ли не райским уголком. Тем более, что совсем рядом был очень даже неплохой продовольственный магазин, в котором я последний раз видел в конце ХХ века в свободной продаже солёную кету и горбушу, а также красивые пирамидки на полках из нарядных баночек с вкуснейшим камчатским крабом – сейчас по вкусовым качествам такого консервированного краба и близко нет. Всё это изобилие прелестных морепродуктов вдруг исчезло буквально в один миг с прилавков где-то сразу после 1961 года, а в народе, помнится, прошёл утешительный слух, что уж очень полюбился весь наш дальневосточный лосось, да с крабами в придачу нашим многочисленным друзьям из знойной Африки. А ведь ещё Корней Чуковский предупреждал нас об этих бармалеях: мол, не ходите, дети, в Африку гулять. Читал я эту сказку и своему сыну Андрею, который родился в городе Сокол Вологодской области в том же родильном доме, где когда-то родилась и его мама, в воскресный июльский день 1962 года, совпавший с Днём Военно-морского Флота СССР, потом первые три года своей жизни провёл вместе с нами именно в этой маленькой и уютной квартирке. Читал и своей дочери Алёнке, которая родилась уже в другом и более приличном доме, мимо которого по прошествии всего двух недель, как вернулась она с мамой из лесозаводского родильного дома, однажды всю ночь грохотали танки и БТРы в сторону советско-китайской границы в памятные мартовские дни 1969 года во время событий в районе острова на пограничной реке Уссури, названного именем русского военного геодезиста Даманского. Поэтому, видно, они и не поехали «гулять» в Африку, а полюбили все моря и океаны вокруг России, а сейчас оба живут достойно в Москве и её окрестностях.

Но, замечу всё же в заключение темы, и во все последующие годы у нас не было, практически, никаких проблем с крышей над головой: мы, например, за 15 лет, с 65-го по 80-й год, умудрились исколесить чуть ли не всё Приморье вдоль и поперёк, и везде нас ждала вполне приличная квартира. Последнюю, трёхкомнатную и со всеми коммунальными услугами, полученную в Лучегорске в 1980 году, мы честно приватизировали. И уже в 2008 году продали её в связи с переездом к детям в столицу нашей родины, где и живём по сей день. Но это так, к слову. Потому что это уже совсем другая история…

И всё же я по-прежнему не оставлял мечты о творческой работе. И это своё устойчивое желание я зафиксировал в своём дневнике как кредо, как весь смысл своей жизни в новых, уже семейных обстоятельствах:

«22 июля 1961 года, суббота: Итак, Иринушка, мы стоим у заветной двери в новую нашу жизнь. Путь будет труден, долог, но интересен. Важно не испугаться первых трудностей и не сойти с дорожки. Прежде, чем сделать первый шаг, очистим свои дорожные рюкзаки от ненужного груза – сомнений и страха перед неизвестностью – и возьмём с собой лишь уверенность в том, что наше дело правое, что мы осуществим свои мечты.

Если человек уверен, что он достигнет вершины горы, то ему легче шагается. И даже если он вдруг не достигнет её, по пути сорвавшись с обрыва и разбившись о камни, всё равно он останется победителем, так как до конца был уверен в осуществлении своей мечты, в своих силах. Всякое может случиться с человеком, но гораздо приятнее выходить из игры с сознанием, что ты не был лишним винтиком в машине жизни, отдал всего себя её движению. Гораздо хуже, когда чувствуешь, что ты тоже необходимый винтик, но болтаешься где-то в пространстве, явно не на нужном месте, порой даже мешаешь общему поступательному движению, и понимать, что ты медленно и неуклонно покрываешься ржавчиной. Ведь ничто не вечно. Идёт время, и мы, находясь в бездействии, постепенно теряем свои способности, не развивая дальше свои творческие задатки. Поэтому ещё более решительно и даже просто незамедлительно нужно сделать этот первый шаг в нашу новую жизнь, в которой мы давно уже находимся мысленно…»

Одним словом, программа жизни оставалась неизменной. Кстати, в эти именно июльские дни я отважился наконец-то прийти в местную районную газету «Путь Ильича» и даже попроситься на работу. Редактором в ней был тогда пожилой и уже с седой головой человек по фамилии Грищенко. Принял он меня приветливо, внимательно выслушал, но в ответ только развёл руками: мол, нет свободных мест в штатном расписании. В общем, ушёл я, не солоно хлебавши. Но мечту свою давнишнюю существенно изменить собственную жизнь всё-таки так и не оставил. И скоро сделал ещё один шаг в этом направлении.

4.

Да, совсем скоро мы оба ушли с так облагодетельствовавшего нас в начале семейной жизни завода. Ушли без всяких угрызений совести. Ирине нашлась работа по её специальности плановика в управлении Кировского леспромхоза, пока его контора была ещё в Лесозаводске. А когда управление переехало в районный центр Кировский, она перевелась, и тоже по своей специальности, тут же рядом в научно-исследовательскую лабораторию по научной организации труда, созданную на базе уссурийских лесозаводов и Кировского леспромхоза – такие были организации в памятные годы «экономной экономики». Ну, а я как студент-заочник университета решил попробовать себя на более интеллектуальной стези, совсем не похожей на тупо банальную раскатку брёвен из штабелей. И пошёл я в местное роно – районный отдел народного образования. Надеялся в глубине души, что мне дадут хоть какую-нибудь скромненькую учительскую должность в одной из городских школ. Но получил предложение поработать учителем русского языка и литературы с пятого по седьмой класс в неполной средней школе села Иннокентьевка. Согласился – что было делать.

От города до этого села: по хорошей дороге до села Лесное, далее по автотрассе в сторону Владивостока до села Глазовка, потом поворот на грунтовую налево, перевал с крутым подъёмом и затяжным спуском, и вот тебе просторная пойма левобережья Уссури с белостенными домиками самого села на высокой террасе среди сопок. Километров 50, если не больше, и рейсовый автобус туда и обратно, да не каждый день. Но была и покороче дорога: по проселкам через село Курское срезался угол километров на 20 – гипотенуза всегда намного короче суммы двух катетов, с выходом на ту же автотрассу, но значительно ближе к повороту на Иннокентьевку. Именно по этой дороге я ездил несколько раз на собственном транспорте – то есть на велосипеде, да и то если позволяла погода. Квартиры в селе для меня не нашлось, и меня поселили в домик к одной семейной чете, уже выпустившей собственных детей из родительского гнезда. Семья была приветливая и чистоплотная, жил я у них на полном обеспечении от роно – денег с меня не брали ни за еду, ни за проживание.

Школа работала шесть дней в неделю. В субботу вечером я обычно уезжал домой в город на автобусе или на своём велосипеде, а в воскресенье вечером возвращался в село. Было очень утомительно, однако приходилось терпеть. Меня сразу же назначили классным руководителем в пятый класс, с ребятами у меня как-то уж очень быстро наладился неплохой контакт. Хорошо меня принял и преподавательский состав, в основном учителей с солидным стажем. Я уже писал где-то выше, что один раз уже побывал в этом селе в школьные годы во время зимнего лыжного похода. Но за прошедшие десять с лишним лет оно неузнаваемо изменилось: появилось много новеньких домов, добротный и просторный клуб. И жителей заметно прибавилось, потому что на месте захудалого в прошлом колхоза здесь вырос крупный плодоводческий совхоз – единственный на всю северную часть Приморья. Создал его незаурядный организатор и толковый специалист в этом деликатном на Дальнем Востоке деле человек по фамилии Евтин, назначенный его директором и сумевший сколотить коллектив из умелых людей, увлечённых ещё тогда непривычным в этих местах промышленным плодоводством.

С первых же моих уроков русского языка я вдруг обнаружил, что забыл практически все правила грамматики. Поскольку я с детства очень много читал, а наши советского издания книги были в ту пору всегда отлично откорректированы в соответствии с действующими правилами русского языка, то все нормы правописания просто автоматически отпечатывались в памяти. И я, вроде бы не зная правил и не умея их толково объяснить, писал всегда практически без ошибок. Но ребятам надо было на уроках всё по полочкам раскладывать, внятно и доходчиво объяснять все изучаемые по программе правила орфографии и пунктуации. Поэтому с первого же дня своего нечаянного учительства я основательно засел за учебники, чтобы не попадать на уроках впросак и, не дай Бог, не опростоволоситься перед своими подопечными. Так что свободного времени у меня практически не было вообще во время моего пребывания в деревне. Даже в местный клуб не ходил, когда там демонстрировались фильмы.

Но один раз я всё же побывал там, но это был особый случай. Тогда в сельском клубе был вечер встречи с необычайно интересным человеком – участником легендарного и практически мало кому известного пешего перехода группы молодых ребят из Москвы во Владивосток в конце 30-х годов ХХ века. Цель перехода – испытание на прочность армейской обуви, в которую обували красноармейцев накануне Великой Отечественной. Не помню имени этого человека и подробностей его рассказа об этом необычном испытании, но в памяти осталось, что было их пять или шесть человек, один из них трагически погиб при переходе железнодорожных путей, а остальные всё же дошли до бухты Золотой Рог во Владивостоке.

Ни до этой встречи, ни за все прошедшие годы после я никогда не читал нигде и не слышал ни одного слова об этом удивительном переходе. И я тут же решил написать об этом в районную газету. Тем более, что накануне в Иннокентьевку приезжал её редактор Грищенко и заходил в школу. Увидев меня там, он поздоровался со мной как со старым знакомым и был приятно удивлён, что я в ней учительствую, и предложил мне стать пока нештатным корреспондентом. И я, конечно же, тут же согласился.

Заметка моя была без какой-либо правки напечатана в конце октября в газете «Путь Ильича», и это, по сути, был первый мой шаг в журналистику. А в начале ноября я был вынужден прервать свою учительскую деятельность: совсем неожиданно серьёзно простудилась Иринка во время поездки в один из колхозов района с шефской помощью на уборке урожая и с воспалением почек надолго слегла в больницу. Написал заявление на увольнение, и мою причину посчитали уважительной: по окончании первой учебной четверти я оставил школу в селе Иннокентьевка и уехал домой в Лесозаводск.

А 17 ноября 1961 года пришла, наконец-то портативная машинка, которую я выписал через «Посылторг», потратив почти половину денег – целых 180 рублей из той суммы, которую нам смогли дать на приобретение мебели мои родители. Сбылась мечта нанайца: у меня теперь была собственная пишущая машинка «Москва-6», а это уже второй шаг к осуществлению задуманного. Однако ещё идти и идти было к намеченной цели, и путь был по-прежнему неблизок: весной 1962 года началась в стране очередная реформа местной печати, и районная газета «Путь Ильича» прекратила своё существование. Так неожиданно и закончилось моё первое в жизни знакомство с журналистом лицом к лицу…

5.

По возвращении из Иннокентьевки на завод устраиваться уже не хотелось – просто было уже неинтересно. Устроился в УНР-284, попал в бригаду строителей, специализирующуюся на сооружении фундаментов будущих зданий. Город строился, причём теперь только на высокой, никогда не затапливаемой паводками правобережной стороне. Бывшее казачье поселение выходцев с притока Дона – реки Медведицы до этого было застроено только деревянными домиками, утопающими в буйной зелени плодовых садов, ягодников и палисадников с неизменными развесистыми над оградами из штакетника черёмухами и сиренью, по весне щедро одаривающими всех окрестных влюблённых ароматными букетами цветов, которые всегда можно было мимоходом и тайком от хозяев наломать и подарить даме сердца. Раньше здесь было только одно кирпичное здание – Дом культуры деревообработчиков, построенное, скорее всего, ещё в 30-е годы. А год назад рядом с ним, вверх по Калининской улице, появился первый двухэтажный многоквартирный дом и второй такой же, стоявший напротив дома культуры и на самом начале спуска от него к железнодорожному переезду, за которым располагались и сам Лесозавод № 1, и небольшой жилой массив Дальлеса. А дальше вверх по улице Калининской велось строительство здания средней школы, и рядом с первым, уже обжитым домом, закладывался фундамент второго такого же. Все эти новострои и положили начало застройке этого микрорайона, в который местные власти окончательно решили перенести административный центр города.

Бригада, в которую меня назначили, состояла в основном из молодых ребят, как уже отслуживших срочную армейскую и флотскую службу, так ещё и допризывного возраста. Но было и несколько человек более солидного возраста и с многолетним семейным стажем. Народ был дружный, работящий, выпивки в рабочее время категорически исключались – как оказалось, бригада боролась за входящее тогда в моду почётное звание «Коммунистического труда». Бригадиром был толковый хлопец Геннадий Срединь, демобилизованный из армии два или три года тому назад, его неофициальным замом и авторитетным помощником был бывший флотский старшина первой статьи – к сожалению, забылись его имя и фамилия, помню только, что его жена была заместителем управляющего местным банком. Третьим самым авторитетным членом бригады был Николай Пугачёв, бывший в недалёком прошлом пограничником на одной из уссурийских застав. С этими тремя ребятами совсем скоро я очень крепко сдружился. А у бывшего флотского старшины я даже несколько раз бывал дома и брал почитать из его семейной библиотеки книги. Познакомился и с его молодой женой, миловидной приветливой женщиной, награждённой редким природным сюрпризом, иначе и не скажешь: на одной из её рук, не помню какой, было шесть пальцев!

Эта бригада, в которой я потом проработал почти два последующих года, во время моего появления в ней занималась закладкой ленточного фундамента для двухэтажного восьмиквартирного дома, второго после дома культуры. И я думать не думал тогда, что пройдёт каких-то чуть больше трёх лет, и в одной из квартир этого дома буду жить я со своим семейством…

Всего за время работы в бригаде строителей я участвовал в закладке или монтаже из бетонных блоков трёх фундаментов: два под жилые дома, в одном из которых буду потом жить, и один, особенно сложный из-за глубокого залегания и поэтому с подвальными помещениями, для здания местного КБО. И каждый раз, когда в последующие годы мне не раз ещё приходилось бывать в этом городе, я невольно и с некоторой даже гордостью искал глазами среди многочисленных уже новостроев, неузнаваемо изменивших облик правобережной стороны, именно «свои» дома, в возведении которых когда-то принимал личное участие.

В Приморье остался ещё один памятный для меня объект, который сооружала наша бригада с моим участием. Это два огромных бетонных бака в седловинке сопки над корпусом санатория «Изумрудный», построенном внизу у её подножия, для забора воды для бытовых целей из Уссури, омывающей противоположный склон этой же сопки. Мы плели арматуру, делали опалубку, и на этом наша миссия была закончена. Бетонировала уже другая бригада, а нас вернули в город. А на прощанье закатили пир горой. Дело в том, что жили мы там в какой-то хатёнке, предназначенной под снос, готовили пищу себе сами на печке-развалюхе, продукты брали в местном магазинчике, в котором, кроме круп с макаронами-рожками и консервов, ничего больше не было. Столовой в посёлке работников трёх местных санаториев, действующих и строящегося, не было вообще, а в «кормоцехи» на территории уже работающих санаториев нам, естественно, доступ был закрыт категорически. Готовил нам еду наш же член бригады, которому ещё в бытность службы в армии посчастливилось покухарить. Спиртного за всё время работы здесь мы вообще не употребляли: во-первых, и бригадир наш Гена Срединь был очень строг на этот счёт (всё-таки боролись за звание «Ударник коммунистического труда», а во-вторых, и соблазнов не было, поскольку любое питиё, кроме томатного сока, в местном магазинчике вообще отсутствовало. Но по завершении заданных нам работ мы всё же позволили себе немного расслабиться.

Наш армейский повар, заморивший нас в течение месяца своими кашами с макаронами, на этот раз проявил настоящую солдатскую находчивость. Дело в том, что рядом с нами была ферма военного санатория, размещённая на территории бывшего Шмаковского монастыря, закрытого ещё в начальные годы советской власти. Содержалось на этой ферме, огороженной аккуратными кирпичными стенами, наверное, невидимое количество кур, потому что весь народившийся и подросший молодняк не вмещался уже за оградой, и многие сотни их голов приходилось куроводам просто выпускать до поры на вольные хлеба. Большими стадами они бродили по сопкам рядом с санаториями, шебуршали опавшими с деревьев и кустарников осенними листьями в поисках пропитания и были на вид даже вполне упитанными. Немало было этих полудомашних кур и вокруг нашей стройки. И вот наш повар собрал оперативно команду охотников, и ребят пять отправились на сопку ловить кур. Без особого труда они добыли десятка полтора нагулявшихся кур-молодок, ободрали их там же вместе с перьями, выпотрошили, забросали следы преступления охапками опавших листьев. А к этому времени двое других смотались гонцами до железнодорожной станции Шмаковка и обратно на автобусе – только там можно было купить питьевой спирт в бутылках, а другого «горячительного» в ближайшей округе в страдную пору на селе вообще не было. Ужин прощальный получился на славу: и выпили, и повеселились хорошо, и песни попели. А утром за нами пришла машина, и мы вернулись в город. Кстати, это была первая и последняя наша общая бригадная вечеринка. Случилась она уже осенью 1962 года.

Однако 1962 год стал особо памятным для меня совсем не этим в общем-то вполне банальным событием: в июле у меня родился сын Андрей. Ещё в июне, будучи уже на последнем месяце беременности, моя Иринушка уехала в свой родной город Сокол к матери, чтобы под её родительской опекой могли состояться роды. К тому времени я уже полностью убедился, что с моей заочной учёбой ничего не получается, и решил бросить её до более лучших времён. И объявил об этом Иринке перед самым её отъездом. Она, конечно, была против, но я заявил категорично: педагогика, мол, не для меня – попробовал раз и хватит. А литературным трудом можно заниматься и без университетского образования. По крайней мере, заочного. Она, видимо, рассказала об этом конфликте своей матери, потому что вскорости получил гневное письмо от Александры Зиновьевны, моей единой-разъединой тёщи вологодской, в котором она меня ярко охарактеризовала как самого гнусного подонка, загубившего её любимую якобы дочь, в чём, кстати, по прежним рассказам самой Иринки, и я сам давно уже сомневался. Но мать есть мать, любила она или не очень свою старшую дочь-сироту, но в чём-то, быть может, и права она была в принципе. Но тон её письма показался мне крайне оскорбительным, и я ей тут же ответил в такой же манере. Больше я ей никогда не писал писем, настолько она меня обидела, усомнившись в моих искренних чувствах к Иринке. А вот своей милой жене я слал письмо за письмом, но ответа от неё почти месяц не было ни одного.

Я уже не знал, что и подумать, в голову лезли самые страшные предположения: неужели и сама Иринка такого же мнения обо мне? Не знал я тогда, что она по приезду сразу заболела почти на три недели, и не до писем ей было. Где-то в середине июля от неё наконец-то пришло первое письмо, в котором она меня отругала и за мой ответ её матери, и за моё решение бросить университет, и за мои волнения по поводу её молчания. И я немного даже успокоился. А потом от самой тёщи пришла сразу помирившая нас поздравительная телеграмма о рождении нашего драгоценного первенца. Я сразу же написал Иринке радостное благодарственное письмо и предложил назвать нашего сына Фиделем в честь героя кубинских повстанцев, ставшего в это время самым популярным, после Юрия Гагарина, человеком. Сказал об этом своём лихом решении и своим родителям, но они почему-то удивлённо переглянулись, потом как-то загадочно улыбнулись и ничего не сказали в ответ. Только сразу же собрали на стол и пригласили соседей по случаю рождения первого своего внука. На работу я, конечно, не пошёл в этот день, был радостно возбуждён не столько от выпитого, сколько от самого долгожданного сообщения с загадочной для меня Вологодчины, родины моей Иринки.

В самый разгар веселья вдруг пришли к нам неожиданные гости – мой старый хрустальнинский друг Вася Суховольский со своим братом Петькой. Я увидел их, когда они у калитки разговаривали с встретившей их моей мамой, и бросился к ним с объятиями, громко поделившись с ними своей радостью. Пригласил их тут же за стол, но они почему-то сразу засобирались уходить: мол, боялись опоздать на автобус, идущий со станции Ружино в посёлок Шмаковского курорта. Пропустив мимо ушей их сообщение, я даже не подумал, почему это они едут именно туда так срочно, и, прощаясь, только посожалел, что они не могут разделить со мной мою радость. И мы расстались так же неожиданно быстро, как и встретились после пятилетней нашей разлуки. Только на следующий день мама немного приоткрыла мне тайну неожиданного визита братьев Суховольских. Оказывается, они все со своей большой семьёй переехали с Хрустального в посёлок Шмаковского курорта, купили там дом и уже обжились. А нас Вася и Петька нашли в Лесозаводске и приехали в тот радостный для меня день почему-то по просьбе их сестрёнки Надийке, за которой в юности я пытался ухаживать. Но на этот раз у меня даже ничего не щёлкнуло в мозгу по поводу этих давних воспоминаний, поскольку душу и сердце заполнили совсем уже другого качества и накала чувства. Не придал я этой мимолётной встрече никакого внимания даже в течение того осеннего месяца в том же году, когда работал с бригадой на стройке санатория, не вспомнив ни разу, что где-то там же в посёлке живут мои давние знакомые и смешливая девчонка Надийка, которая почему-то вдруг вспомнила обо мне. Как и все последующие годы, в которые я жил совсем недалеко от них, находясь в Лесозаводске. И только вот сейчас, на 81-м году собственной жизни, когда я снова вспомнил этот необычный случай и посветил ему эти строки, вдруг с искренним сожалением подумал, что наверняка с Надей что-то случилось нехорошее, раз она так вдруг вспомнила обо мне и попросила своих братьев отыскать меня. А я как влюбленный глухарь на весеннем токовище не услышал и даже на долю минуты не почувствовал возможной беды, постигшей её. А ведь мог бы помочь чем-нибудь или просто поддержать её в эту трудную минуту. Но нет, недаром говорят, что влюблённые и счастливые всегда глухи и слепы к чужому горю. А ведь я и был тогда именно таким счастливым эгоистом. Хотя… Может, это и есть истинно верное, пусть и по наитию своего рода инстинктивное эгоистическое решение, если учитывать уже сложившееся к тому моменту моё семейное положение. Мол, что уже определено судьбой, того не вырубишь и топором. Не знаю, так – не так ли. Но случилось то и так, что и как случилось…

6.

Кстати, об имени нашего первенца… На негласном совете старейшин наших общих родственников, причём тайком от меня – те сезеть, этакого легкомысленного папаши, как оказалось, прошло предложение моей Иринки, и нашего сына нарекли хорошим русским именем – Андрей, что по-гречески означает «Мужественный». Когда меня оповестили об этом семейном решении, я совсем даже не обиделся, потому что это имя и мне самому очень понравилось. Забегая вперёд, скажу, что аналогичная ситуация повторилась и семь лет спустя. Когда родилась наша дочь, была очень популярна эстрадная песенка «Лада» о том, как «под железный звон кольчуги» уходящий на войну русский князь уговаривал свою жену, что «хмуриться не надо, Лада». Эту песенку пели тогда и стар и млад на пирушках и просто при хорошем настроении. И мне самому она до сих пор очень нравится. А тогда многие родители новорожденных девочек, под влиянием этой песенки, так и называли древним русским именем Лада. И я хотел свою дочь назвать точно так же. Но Иринка и тут всё переиначила, видимо, вспомнив совсем непроизвольную реакцию мой мамы Олимпиады Даниловны в момент рождения первого её внука. «Опять мальчишка! А я ждала Алёнушку…» – чуть ли не с обидой на судьбу воскликнула она тогда. Дело в том, что в нашей семье рождались в основном только они, представители мужского пола, а бабушке, вполне естественно, всегда хотелось заиметь и внучку, коль с собственными дочерьми не повезло. И моя Иринка при регистрации нарекла нашу дочь прекрасным именем Елена. А я даже и не подумал огорчиться, что и на этот раз было проигнорировано моё мнение как отца своего ребёнка. Мне оно тоже очень понравилось, тем более, что оно означает всё так же по-гречески «Прекрасная». Правда, свою любимую дочь я всю жизнь называю только Алёнушкой, переиначив немного на старый русский лад, что, собственно, одно и то же. Но так хотела моя мама – её бабушка, к великому сожалению так и не дождавшаяся рождения своей долгожданной внучки.

А ещё я называю свою единственную дочь в семейных разговорах коротким именем Лён, производным от имени Алёнушка. И ещё притом потому, что с самого рождения и до сих пор её волосы всегда шелковисты и светлы, как чистый лён. И ещё, между прочим, вполне честно скажу, что до самых своих седин я по-прежнему искренне благодарен моей Иринушке за выбор имён нашим детям. И так же крепко убеждён, как и раньше: каким именем назовёшь человека при рождении, таким он и будет всегда по своей жизни. Аксиома. Ну а мне, например, на моих детей обижаться просто нет вообще никаких причин. Но это уже так, к слову…

Однако вернёмся от этого, так сказать, «лирического отступления, к основной нити моего рассказа-откровения.

…Итак, осенью 1962 года, взяв очередной отпуск, я отправился за женой и новорождённым сыном в далёкую Вологодскую область, совсем мало мне знакомую, да и то лишь по некоторым книгам да ещё рассказам моей Иринки. Это была первая моя поездка с родного Дальнего Востока на совсем не близкий для нас, дальневосточников, запад России. Ехал я, и также впервые, скорым поездом «Владивосток – Москва» с № 1, но, не доезжая до столицы, сошёл на станции Буй, где меня уже встретил Дима, брат Иринки. Уже с ним мы другим поездом добрались, минуя саму Вологду, до города Сокол, где моя Иринушка в июле родила нашего первенца, причём в том же самом роддоме, в котором когда-то родилась и сама.

Семья, из которой родом Иринка, была в полном смысле рабочей. Мать её ещё до войны начинала работать на целлюлозно-бумажном комбинате и, как и большинство молодых женщин-производственниц той поры была активисткой-«краснокосыночницей»: по крайней мере, на одной из старых фотографий она запечатлена с группой сверстниц, которые как одна были именно с такими однотипными косынками на голове. Во время войны, оставшись без мужа и с малолетней дочерью на руках, ей, как и многим другим женщинам прифронтовой полосы, приходилось не только по многу часов в сутки трудиться на производстве в условиях жёсткой дисциплины, когда даже пятиминутное опоздание на работу расценивалось как тягчайшее уголовное преступление, но и в свободное от работы время ещё, причём совсем бесплатно, помогать раненым, которыми были забиты все городские больницы и развёрнутые в городе военные лазареты. Семья, из которой вышла Александра Зиновьевна, была многочисленной. Её глава, Зиновий Бызов, пришёл ходоком к Ленину откуда-то из Сибири, как он сам рассказывал, но в бурные годы революции назад не смог или не захотел вернуться и осел до конца жизни в лесопромышленном городе Сокол на Вологодчине, несколько раз женился после смерти каждой очередной жены и по этой причине завёл немало детей. Поэтому молодые тётки и дядья, да и дед с очередной бабушкой худо-бедно, но всё же принимали какое-то непосредственное участие в воспитании своей маленькой племянницы-сиротинки. А один из самых старших дядьёв, особенно привязавшийся к ней, уходя на фронт, поднял её на руках высоко и сказал, глядя прямо в глаза:

– Жди меня, я обязательно вернусь!

Но война не позволила ему выполнить это обещание, как и родному отцу Иринки.

Ещё двое дядьёв-погодков ушли на фронт друг за другом. Один из них воевал на Северном флоте подводником, а после войны остался в Мурманске рыбаком. Когда он потом приезжал в гости, то обязательно привозил в подарок огромную и очень вкусную, как всегда вспоминала Иринка, рыбину-зубатку и другие гостинцы своей маленькой племяннице. Так что в этом плане семья была довольно дружной.

Меня тоже познакомили с дедом Зиновием. Ему уже тогда было за восемьдесят, кажется, и он плохо видел, но любил поговорить. Его очередная супружница, лет на сорок моложе его самого, накрыла вполне богатый стол с обязательными вологодскими пирогами и солёными грибами, достала склянку с водкой, и мы с дедом выпили по одной-другой стопке за наше знакомство.

Особенно хорошо мы сошлись с Иринкиным отчимом – Труновым Иваном Ивановичем. Без роду, без племени, бывший беспризорник на Харьковщине, с фамилией неизвестно чьей, произвольно данной ему в детдоме, он всё-таки выбился в работящие люди. И на фронте хорошо отличился, будучи там разведчиком в морской пехоте. Солдатский орден Славы третьей степени, несколько медалей, одна из которых была «За отвагу» – все эти свои награды он показал мне. Комиссованный после тяжёлых ранений в середине войны, он остался в Соколе и пошёл работать на целлюлозно-бумажный комбинат. Там к его тяжёлым фронтовым ранениям прибавилось ещё одно не менее тяжёлое: еловым сучком, вылетевшим при разделке древесины, ему выбило один глаз, и до конца своих дней он ходил с глазным протезом. После этого случая он перешёл на работу в автоколонну и там зарекомендовал себя отличным мастером-вулканизаторщиком. Его авторитет в коллективе был настолько высок, что ни с одного члена его семьи, в том числе и с меня, когда я был с кем-нибудь из них в сопровождении, ни один кондуктор городских автобусов никогда не брал плату за проезд.

Но была у него ещё одна, так сказать, профессиональная «привилегия»: то ли за «левую» работу на сторону, то ли в результате очень уж экономной работы в технологическом процессе вулканизации автомобильных шин и камер, у него всегда в избытке оказывался спирт, который он, вполне естественно, незамедлительно «приватизировал», хотя это экзотическое слово в нашем обиходе тогда было вообще незнакомо, а стало особенно популярным только в 90-е годы. Но, как бы там ни было, факт остаётся фактом, и этот толковый и расчетливый рабочий-ветеран забирал все излишки сэкономленного спирта не только для собственного потребления, но и для использования в качестве ходовой валюты на негласном рынке различных бытовых и хозяйственных услуг. И мне пришлось не раз «причаститься» этим спиртом, с характерным резиновым привкусом, поскольку бутылки с ним запечатывались чёрными резиновыми пробками. Жил я у них не меньше трёх недель, и почти каждое вечернее домашнее застолье непременно сопровождалось употреблением этой «резиновки» – в чистом или в разведённом виде. Однако главным образом Иван Иванович эту свою рационализаторско-криминальную статью доходов использовал в целях совершенно благих: он строил для семьи новый дом. Дело в том, что во время моего приезда семья жила в стареньком каркасном домике, собранном из горбыля ещё в первые послевоенные годы. Аккуратно оштукатуренный, он всё ещё прилично выглядел. Но имел два серьёзных недостатка. Во-первых, он стал уже довольно тесным для семьи из четырёх человек. Ну а, во-вторых, стоял он очень низко и поэтому часто подтапливался во время весенних разливов протекавшей поблизости речушки Махреньги.

Тогда ещё, в очень трудные и голодные послевоенные годы, участок для строительства первой своей хибарки выбрал очень даже удачно в сугубо экономическом плане. Одной стороной своей он непосредственно прилегал к высокому дощатому забору самого комбината, за которым возвышались огромные штабеля леса и хаотические кучи древесных отходов, непригодных для производства. Одна из широких досок забора внизу была оторвана от нижней прожилины и легко отодвигалась в сторону при необходимости. Вот через этот именно лаз и проникали на территорию комбината все местные жители, запасая для топлива дрова из отходов. Руководство, видно, вполне снисходительно относилась к такой самодеятельной утилизации своих технологических отходов. Именно через эту щель в заборе бывший фронтовик и набрал необходимое количество подходящих древесных отходов и построил свой первый домик, а потом уже постоянно только делал заготовку дров. Время было трудное, поэтому люди выкручивались, как могли. Да и многие руководители предприятий нередко закрывали глаза на такое посягательство на, так сказать, социалистическую собственность, ни к чему другому на деле уже и непригодную.

А вот для нового домика, который строился рядом со старенькой хибаркой, этот нелегальный лаз был уже не помощник: дом был заложен на высоком каменном фундаменте и строился из добротного бруса и хорошего пиломатериала, приобретение всего этого выливалось в немалую копеечку. Вот тут-то и помогала семейному бюджету в некотором роде эта самая нелегальная валюта с резиновым привкусом. Собственно, в те послевоенные годы, когда и зарплаты были очень низкие, да и не всё можно было купить за деньги, такая форма незаконных доходов среди большей части рабочих, да и колхозников тоже вообще, пожалуй, была массовой и совсем не считалась криминальной. Хотя нередко были и серьёзные наказания уличённых в воровстве и такого рода «социалистической собственности». Наверное, тогда и родилась впервые пренебрежительно-уничижительная формулировка этой самой социалистической собственности, когда не только простой люд начал говорить с усмешкой: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё!»

Может, именно тогда уже и в сознании даже простых людей начало утрачиваться понятие о неприкосновенности социалистической собственности со стороны отдельных граждан, в былые времена, возможно, совершенно незыблемое, что означало уже вполне реальное подтачивание самой основы основ нашего социалистического государства? Не знаю, это я сейчас так думаю. А в те годы я сам ещё был довольно далёк от какой-либо политики, хотя с детства свято верил делу ленинской партии и нашему «самому справедливому правительству на планете», по поводу чего даже нередко у нас возникали горячие споры с отцом, который, по моему мнению, был искренним коммунистом и с большим стажем, но мыслил об этих категориях иногда совершенно иначе. И в то же время я совсем не считал для себя зазорным унести тайком с завода или со стройки, где работал, допустим, понравившуюся мне дощечку, чтобы дома соорудить полку для книг. И, честное слово, так делали практически все, тайком или в сговоре с кем-нибудь, совсем не считая такие деяния воровством. Да и как было считать это преступлением, если всё вокруг, как убеждали нас с детства, общее? А раз общее, значит, и моё личное. Так почему его не взять, если оно мне именно прямо сейчас вот понадобилось? А вот если так же тайком что-то взять у любого конкретного человека, то это уже настоящее преступление, именуемое воровством. Вот такой сдвиг понятий буквально на бытовом уровне был, пожалуй, у каждого.

В этом плане, как мне кажется, примечательным был советский фильм, примерно той поры или чуть позже, под названием «Зелёный фургон». Правда, там киношные крестьяне-самогонщики просили у Харатьяна, бывшего в роли милиционера, прямо-таки на голубом глазу, отдать им «во временное пользование» конфискованный у них же самогон. Смешно, конечно, но суть такая же, по-видимому. И сегодня, как и тогда раньше, я совсем не осуждаю своего тестя, давно уже ушедшего в мир иной, за такое вот самовольное изъятие из общей нашей собственности, как утверждало государство, малую толику для блага собственной семьи. Хотя и крамольно звучит такое заявление, однако оно всё-таки вполне оправдано: именно потому, что у многих тогда невольно просто смешивались в сознании эти два понятия – личного и общественного. По моему личному мнению, именно это смешение таких взаимно исключающих друг друга понятий в мозгах людей эпохи строительства социализма и есть тот изначальный вирус, исподволь и с самого начала подтачивающий нравственные основы первой в мире Страны Советов, который в конце концов и привёл её к трагической кончине.

Кстати, в это же самое время, о котором я сейчас и рассказываю, случилась ещё одна со стороны руководителей Ленинской партии интересная акция, внёсшая для граждан Страны Советов ещё более существенную порцию программных установок, вызвавших в умах людей совершенно неимоверный всплеск разброда и шатаний. Это сделал на XXII съезде КПСС как всегда удивительно непосредственный генсек, Никита Сергеевич Хрущёв, громогласно возвестивший всему миру, что в СССР к 1980 году будет непременно построен КОММУНИЗМ. Кто-то, ещё свято веривший в незыбленность генеральной линии партии и глубокую мудрость её вождей (а среди них был и я, в ту пору ещё очень наивный юноша), не столько обрадовался этой сногсшибательной вести, сколько удивился этакой прямо-таки космической скорости на пути к достижению великой мечты всего человечества. И в самом деле, ещё вчера мы терпеливо, а кто и с унылой безнадёгой, думали, что до обещанного коммунизма так же далеко, как и до звёзд в космосе, до которых даже наш отважный Юра Гагарин не смог дотянуться. А тут – нате вам: каких-то 20 лет, и сразу всем полное счастье. И то, ведь коммунизм – это не хухры-мухры, не социализм, уже изрядно поднадоевший с его бесконечной шефской помощью всех и вся, от пионеров до академиков, нашим вечно убогим колхозам и совхозам. Тем более, социализм – это как? От каждого по способности, и каждому по труду? Какая уж радость тут, и ежу понятно: работать надо. Потому что, как говорится, не потопаешь – не полопаешь. А коммунизм – о-го-го! Это означает, что от каждого по возможности, но каждому по потребности. Одним словом, можно на работе – шалтай-болтай, а себе брать – чего хочешь и сколько хочешь. Только вот маленькое сомнение: что-то уж очень близко до этого рая. А тут вдруг с прилавков магазинов совсем исчезли крабы камчатские и лосось дальневосточный. Мелочь вроде бы, но какой это коммунизм без всех этих деликатесов. Да вот ещё: и целину распахали от Волги до Камчатки, кукурузу посеяли даже почти на северах, а зерно на хлеб покупаем в Америках и Австралиях. Что-то как-то тут не так, однако.

Это я о тех, кто был ещё молод, наивен и неопытен, вроде меня самого, провинциала из самой глухомани, продолжавшего по-прежнему спорить со своим отцом, уже достаточно за всю свою жизнь помыкавшимся на просторах первой в мире страны социализма, упорно строившей этот несбыточный коммунизм. И я уверен сейчас, что таких оппонентов всех, кто тогда ещё верил в светлое будущее, обещанное партией уже через 20 лет, было тогда несравненно больше. И они строили каждый своё будущее и именно в данный момент, потому что дети растут и время быстротечно. И не считали зазорным что-то нужное и по мелочи взять для себя тайком на производстве, где они работали, потому что партия и власть в одном твёрдо убедили свой народ, что раз всё общее, то оно и моё. А народ всегда реалист, пусть и по-своему, не в пример агитаторам-пропагандистам от любой из партий. Так за что ж его осуждать-то? Потому что он и по собственному опыту знает, и по книжкам, которые и сам читает: от желаемого до действительного порой так же недосягаемо, как и Ходже Насреддину, пообещавшему однажды эмиру бухарскому научить для него ишака читать…

Ну да ладно, хватит об этом, вернёмся к нити повествования…

Обратно в Приморье мы возвращались уже через Москву. В столице я оказался впервые. И когда мы приехали на Ярославский вокзал, то до отхода нашего поезда оставалось ещё несколько долгих часов. Александра Зиновьевна, приехавшая с нами, чтобы проводить нас, осталась в комнате матери и ребёнка на вокзале с маленьким Андрюшкой, а меня с Иринкой отправила погулять по Москве, мол, время скоротать. В ноябре темнеет здесь рано, и мы пешком по тёмным улочкам дошли до Красной площади. Меня очень удивило то обстоятельство, что и на улицах, и на площади было совсем немного народа. Постояли у Мавзолея и пошли обратно. Я ещё хотел купить сигарет на дорогу, но никаких магазинов или просто киосков вблизи в центре не было, и спросить было не у кого. Вслух я огорчённо рассуждал по этому поводу, и вдруг из какой-то тёмной нише в стене дома рядом с тротуаром бесшумно совсем шагнул нам на перерез человек в плаще с капюшоном. Мы даже испугаться не успели, как он вежливо представился, приложив ладонь к козырьку милицейской фуражки под капюшоном плаща. Спросил, кто мы и куда идём. И в самом деле, подумал я удивительно спокойно, ведь до Кремля тут совсем недалеко. Мы рассказали о себе, что дальневосточники, до посадки на поезд решили посмотреть ночную Москву. Он даже не потребовал наши документы, а когда я огорчённо пожаловался, что не могу найти, где можно купить курева. Он так же вежливо показал мне направление, где можно решить эту проблему. Мы поблагодарили его и пошли в указанном направлении. И точно, буквально метрах в десяти от постового оказалось открытое освещённое окно в стене высокого дома, с выходом прямо на тротуар. Это был указанный нам милиционером табачный киоск. Помню, я тогда купил там сразу три блока болгарских сигарет: два блока дешёвых сигарет «Балкан» в мягких пачках с зелёными горами на этикетках и один блок сигарет подороже – «Булгартабак» в оранжевых картонных коробках. Вот и все столичные покупки и впечатления той поры.

А на седьмой день пути мы уже были в Приморье: там, на станции Ружино, наш скорый поезд № 2 встречал мой отец…

7.

Так началась наша новая жизнь. Нас уже стало трое, и в дневнике у меня появилась такая «историческая» запись:

«02 января 1963 года, среда: Андрей Викторович Холенко… На 13 января 1962 года весил уже 7650 г, рост 70 см. А при рождении 29 июля 1962 года вес был 3200 г, рост 51 см. В пять месяцев уже начал говорить слово «ма-ма», особенно когда заплачет. Но, видно, ещё не совсем понимает смысл этих звуков. Сидит в подушках, любит прыгать, переворачивается с боку на бок. Всегда улыбается и пытается петь песни… Оно и понятно: у нас практически постоянно включено радио, и звучат музыка и песни…»

Вот так-то вот: за неполные пять месяцев наш сын больше чем в два раза потяжелел и почти на 20 сантиметров подрос. А папа его – что и говорить: всё так же топчется на одном месте. Конечно же, моя работа в качестве бетонщика-монтажника, такую квалификацию я к тому времени уже приобрёл, меня совсем не устраивала. По-прежнему я стремился к большему. А с рождением сына прибавилось и ответственности – и за него самого, и, безусловно, за его маму, подарившую мне такого славного богатыря.

И я не сидел сложа руки. Теперь у меня была собственная пишущая машинка, и я начал её активно использовать. Попытался даже написать несколько рассказов, но они получались довольно хлипкими, и их было просто стыдно посылать в какой-нибудь журнал или газету. Но в один из зимних вечеров на меня нашло вдруг что-то непонятное, и я одним махом, как-то совсем легко и быстро, отстучал три маленькие новеллы-миниатюрки и сам удивился происшедшему. Перечитал ещё раз и удивился ещё больше: они мне понравились. Не долго думая, отправил их в ближайшую газету – «Тихоокеанский комсомолец», что выходила тогда во Владивостоке. Случилось это 2 февраля 1963 года. А в воскресенье 7 апреля этого же года получаю «ТОК» и на традиционной «Литературной странице» молодёжки нахожу все три свои новеллки, каждая из них украшена соответствующим содержанию рисунком редакционного художника, а внизу стоит моя подпись. Шок? Видимо, да: нечто похожее я тогда испытал. Но я не прыгал от радости до потолка и не размахивал этой газетой перед носом каждого встречного. Восторг и небывалую окрылённость я пережил, в общем-то, молча, внутри себя. И газетку эту спрятал, она до сих пор хранится у меня. Не удержусь, перепечатаю в этом повествовании. Вот они:

«МАЛЕНЬКИЕ НОВЕЛЛЫ»

СНЕЖИНКИ

Девочка ловит пушистые снежинки и радостно смеётся. Они тают на её тёплой ладони и исчезают без следа. Девочка снова ловит снежинки, и в глазах её – само счастье…

На ладонь старика тоже упала снежинка, но почему-то долго не таяла. Он поднёс ладонь к губам и согрел её своим дыханием. Снежинка исчезла, а глаза старика стали грустными…

Нет, не исчезают без следа снежинки…

КРАСИВОЕ СОЛНЦЕ

– Отец! Смотри, какое красивое солнце!..

Юноша и пожилой мужчина смотрели на небо, где в белёсой морозной дымке в стороне от солнца всеми цветами радуги переливался расплывчатый диск.

– Это не настоящее солнце, это мираж, – сказал мужчина очарованному юноше.

Может быть, он хотел добавить ещё, что не всё красивое – настоящее и вечное, потому что вдруг померкли краски нарядного лжесветила, и оно исчезло, а рядом сквозь морозное марево тускло пробилось самое обыкновенное солнце, скромное, неприметное. Но мужчина ничего не сказал больше. Пусть юноша поймёт сам.

ЧТО СИЛЬНЕЕ МЕНЯ

Где-то далеко над океаном родился ветер. Он был ещё молод и поэтому самоуверен. «Что сильнее меня?» – спросил ветер и, закрыв звёзды тяжёлым занавесом из туч, вызвал море на единоборство. «Мальчишка, – проворчал океан, – самый сильный – это я». – И поднял волны до самых туч…

Три дня и три ночи свистел озверевший ветер, три дня и три ночи бушевал океан. И чем яростнее завывал ветер, тем выше вздымались волны и грознее ревело море. Тогда рассвирепел ветер и воскликнул: «Я разобью волны о скалы!» – И погнал их целыми стадами к берегам.

С пушечным грохотом лопались волны у гранитных берегов, а ветер, торжествующе завывая, размётывал в мелкую пыль остатки разбившихся волн. Но на смену им упрямо катились к берегам всё новые и новые ряды, и им не было конца. И ветер вдруг понял: море смеётся над его бессилием. Вызвавший бурю не смог справиться с нею. И тогда ветер сдался: поспешно сдёрнул с неба тяжёлый занавес из туч и убрался за высокие сопки…

Море всю ночь салютовало своей победе гулкими ударами волн о скалы, а звёзды на небе почему-то загадочно улыбались. Наверное, потому, что в это время в порт назначения входил стальной корабль…

В. ХОЛЕНКО

* * *

Вот так-то, ребята, подумал я тогда. Не всё так безнадёжно, как иногда нам кажется…

Немного позже из «ТОКа» прислали мне и гонорар: 4 рубля 52 копейки за полторы странички машинописного текста. Даже не помню, на что я потратил этот нечаянный заработок. Скорее всего, просто вложил в семейный бюджет. Но хорошо помню, что не на выпивку с друзьями по работе – вообще ни перед кем не похвастался даже. Хотя на эти деньги тогда можно было купить бутылку «Московской» – 2, 87 за 0, 5 литра, и ещё бы хватило на колечко «Краковской» колбасы, вкусной, сочной, ароматной, такой сейчас её давно уже не делают.

Ну, а самое главное, этот маленький успех посеял в моей душе надежду. И я уже смелее взялся за дело. Тем более, что в городе, где-то уже в мае, начала выходить новая газета, вместо закрытой год тому назад районной газеты «Путь Ильича». Теперь она называлась «Знамя труда» и была уже не районной, а объединённой, поскольку учредителями её были одновременно партийные комитеты и Советы города Лесозаводск и Кировского района. И выходила она теперь не три, а четыре раза в неделю. Эту новинку партийные и советские власти страны внедряли в процессе объявленной реформы средств массовой информации. И самое удивительное оказалось в том, что разместилась редакция именно в том голубеньком домике рядом с городским узлом связи, в котором всего два года тому назад размещался ЗАГС, объединивший наши судьбы с Иринкой. А в середине июля 1963 года я стал сам работать в этом домике в ранге штатного сотрудника этой новой газеты, начав длинную полосу удивительных совпадений в своей жизни…

8.

А началось всё так – неожиданно и просто. Узнав о появившейся в городе новой газете, я сразу же отправил почтой в редакцию две небольшие заметки о производственной деятельности коллектива строителей УНР-284, в котором я и работал. Их совсем скоро и напечатали. Это меня, конечно же, окрылило, и я за воскресный вечер отстучал на машинке довольно пространный фельетон. Кстати, со всеми газетными жанрами я был уже давно знаком. Причём нигде и никогда до той поры не изучал их как-то специально. Просто читал постоянно хорошие центральные и приморские газеты, и в первую очередь такие, как «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Правда» и «Литературная газета», выходящие в Москве, а также наши местные «Красное знамя» и «Тихоокеанский комсомолец». Много в этих газетах во все времена работало талантливых журналистов, их публикации всегда читались с большим интересом, поэтому и жанровые особенности, и способы подачи материала, и развитие избранной темы, и все прочие нюансы профессионального газетного мастерства абсолютно автоматически запечатлевались в моей памяти. Одним словом, ещё ни одного дня не работая в газете, а только читая хорошие периодические издания, я никогда не мог спутать статью с корреспонденцией, очерк с зарисовкой или с репортажем, заметку с интервью, фельетон с юмореской. Я ещё не мог грамотно сформулировать их различия и особенности, но всё это уже прочно укоренилось во мне на интуитивном уровне. Правда, надо отдать должное ещё и учёбе в пединституте, где мне удалось освоить азы литературоведения, надёжно оставившие в юной памяти чёткое требование, а, может, и незыблемый закон, аксиому, так сказать, о художественном образе и единстве формы и содержания практически любого творческого продукта. Не было только конкретной практики, но вот настало время и для неё.

Тема первого моего фельетона назревала давно. Накануне в нашем строительном управлении прошло очередное рабочее собрание, на котором с отчётом выступал председатель постройкома – именно так в ту пору именовался профсоюзный комитет коллектива строителей. В адрес нашего профсоюзного лидера на этом собрании было высказано очень много критических замечаний, и секретарь первичной партийной организации, уже заметивший две мои маленькие заметки в местной газете, попросил меня попробовать написать и об этом собрании. И надо сказать, что меня буквально перед этим приняли на партийном собрании строителей кандидатом в члены Коммунистической партии: заявление о вступлении в компартию я написал по настойчивому совету моего отца (я ещё был тогда в положении рабочего, а в партию принимали преимущественно именно их в ту пору, оставляя совсем мизерные квоты для служащих и интеллигенции), а рекомендации мне дали мои друзья по бригаде – бригадир Гена Срединь, крановщик Коля Пугачёв, а третью – сам председатель первичной партийной организации лично, фамилию которого я не помню уже. Мне ещё предстояло утверждение на заседании очередного бюро горкома партии, поэтому парторг, предложивший пропесочить покрепче председателя постройкома в местной газете, намекнул мне, что это первое моё партийное поручение.

Просьбу парторга я выполнил: фельетон получился довольно колючим. И, пожертвовав собственным обедом, уже в понедельник я лично сам отнёс его в редакцию. Там встретил меня заместитель редактора Иван Михайлович Худолей и принял очень даже доброжелательно. Я отдал ему свой «труд» и, сославшись на дефицит времени, тут же поспешил ретироваться, в глубине души сомневаясь, что уж этот-то жутко едкий мой опус вряд ли увидит когда-нибудь свет. Но моим томительным прогнозам на этот раз всё-таки не суждено было сбыться: уже в субботнем номере газеты «Знамя труда» мой фельетон был напечатан полностью, без каких-либо сокращений и правок, сохранён был и мой заголовок «Отживающий вирус» и подпись-псевдоним «В. Хмурый». Кстати, этот первый свой псевдоним я потом использовал всего ещё пару раз, но не больше.

Мой фельетон о председателе постройкома Пастухове в управлении был встречен довольно сдержано, но на мне лично даже эти скупые эмоции руководства профсоюза никак не отозвались: видимо, меня защитил всё-таки псевдоним. Да и в бригаде, где я работал, лишь немного посудачили на перекуре: никто не знал, что автором фельетона был их товарищ по работе. И только парторг, встретив меня на стройплощадке, крепко пожал мне руку с искренней благодарностью.

Ну а несколько дней спустя я нос к носу столкнулся на пешеходном переходе по железнодорожному мосту через реку Уссури с Худолеем, и он, тормознув меня за локоть, просто так сказал:

– Ты чего не заходишь? Редактор с тобой хочет познакомиться…

И буквально через несколько дней всего после этой случайной встречи на мосту был оформлен мой переход на работу в редакцию газеты «Знамя труда. Так началась самая длинная моя трудовая дорога, протяжённостью в целых сорок три года, закончившаяся только в самом начале XXI века. Мне в ту пору было почти 28 лет…

9.

В работу редакции я включился буквально с первого дня. Меня отдали под попечительство заместителя редактора Худолея Ивана Михайловича. А заместитель редактора во всех советских партийных газетах, составлявших в СССР исключительное большинство печатных СМИ, обязательно занимался вопросами идеологии и практики партийной и советской жизни соответственно районного, городского, окружного, краевого-областного, республиканского или союзного партийных комитетов, подотчётным органом которого и была газета, в которой он работал. Ну а во время отсутствия самого редактора, естественно, зам исполнял его обязанности по руководству редакционным коллективом. Меня, в ту пору ещё совсем неоперившегося газетного птенца, в душе особенно порадовало, что именно он, замредактора, а не кто-нибудь другой и рангом пониже, фактически привёл меня в редакцию и теперь вот стал моим личным опекуном в освоении новой профессии. Поэтому любое его задание, особенно на первых порах, я тут же, чуть ли не сломя голову, кидался исполнять.

Первое задание оказалось практически чисто политическое. Это ведь был июль 1963 года: в середине месяца было опубликовано в печати первое Заявление Советского правительства по поводу разбушевавшихся в Китае хунвейбинов и начавшихся провокаций на советско-китайской границе. И мне Иван Михайлович дал задание сделать отклик рядового рабочего в поддержку этого Заявления. Поскольку я только вчера ещё находился в рядах этого пролетарского класса – гегемона Коммунистической партии и всей Страны Советов, то это задание показалось мне совсем не сложным. На соседней стройплощадке я нашёл мастера, объяснил ему ситуацию. Он подозвал совершенно незнакомого мне парня в спецовке сварщика и сказал:

– Вот корреспондент нашей газеты – хочет узнать твоё мнение по поводу Заявления…

И ушёл по своим делам. А парень с деликатным любопытством смотрел на меня, ожидая, видимо, наводящих вопросов. Я представился, он назвался тоже, и мы разговорились. Выяснилось, что Заявление он ещё не читал, но содержание слышал по радио и полностью его поддерживает. И, помявшись, развёл руками и признался честно:

– Только вот писать… Вам ведь быстро надо? А у меня времени нет сейчас. Да у вас, уверен, и получится лучше. Заклеймите уж сами от моего имени и подпись мою поставьте. Не возражаю…

А сам озорно и одновременно просительно улыбнулся мне.

Мы пожали друг другу руки и разошлись, взаимно удовлетворённые, чтобы, возможно, больше никогда и не встретиться. Таким был мой первый опыт организации «авторских» материалов, как узнал я уже совсем скоро, – святая святых практически каждой газеты той поры: ведь советская печать – это главный рупор народных масс, а журналисты – лишь инструмент для изъявления мыслей и мнений трудового народа – рабочих, крестьян и передовой части советской интеллигенции.

Вернувшись в редакцию, я тут же написал небольшую заметку на заданную тему, испортив всего два-три листа бумаги, поставил под ней имя, фамилию и рабочую должность «автора» и отдал оригинал машинисткам. Мою заметку тут же взяла главная машинистка Аня Анашкина, в миг отстукала текст на машинке, одобрительно улыбнулась мне и показала свой большой палец. Немного сконфуженный её доброжелательной реакцией, а в душе несказанно окрылённый, я отнёс свой «авторский» текст Худолею. Мой опекун одобрительно хрюкнул, быстро пробежал по машинописным строчкам взглядом и сказал:

– Молодец!

И сразу же дал новое задание.

Каково же было моё разочарование, когда на следующий день, взяв в руки свежий номер газеты, я свою «авторскую» заметку узнал только по фамилии сварщика, с которым накануне разговаривал: и заголовок, и сам текст оказались почему-то не моими, а были написаны совсем другим человеком.

– Да ты не волнуйся, – огорошил меня «опекун», когда я высказал ему своё совершенно закономерное недоумение. – Так будет правильно, без ненужной лирики…

Проглотив обиду, я сделал ему ещё несколько таких же откликов, которые Иван Михайлович незамедлительно переписал на свой лад, оставив только подписи моих «авторов». Потом то же самое стало приключаться и со всеми другими написанными мною материалами, не только «авторскими», но и моими собственными, под которыми стояла моя личная подпись: я их просто не узнавал, когда находил напечатанными на страницах газеты. Меня это уже начинало злить, но Иван Михайлович по-прежнему только отмахивался от моих возражений: мол, учись, салага, как надо писать.

Неожиданно в мою защиту выступил ответственный секретарь газеты Мирон Бунин. Оказывается, ему как-то пожаловалась Аня Анашкина, которой приходилось перепечатывать, по её мнению, совершенно оскоплённые Худолеем мои материалы. Он лично сверил несколько моих оригиналов, к которым ещё не прикасалась «правящая» рука моего опекуна, а потом и после его правки и пошёл к редактору – Владимиру Михайловичу Нахабо. На очередной летучке, проводившейся обычно по понедельникам, редактор резко высказался на этот счёт и, лишив меня назойливого со стороны Худолея опекунства, разрешил мне сдавать готовые материалы не ему, а напрямую ответственному секретарю. А это уже означало несомненно, что я успешно прошёл свой испытательный срок и был признан полноправным творческим работником в редакционном коллективе.

С той поры мы крепко сдружились с Мироном Буниным, опытным журналистом и замечательным ответственным секретарём. Теперь я часто засиживался у стола ответсекретаря, с интересом наблюдал за тем, как Мирон колдует над макетами страниц будущей газеты. И разговаривали на самые разные интересующие нас обоих темы. Оказалось, что мы оба «отпетые» книголюбы и частые посетители двух городских книжных магазинов. До сих пор у меня сохранилась купленная в подарок супруге книга по домашнему консервированию составителя А. А. Демезера, сейчас уже основательно потрёпанная. Приобрёл я её в одно из наших совместных с Мироном посещений книжного магазина, с оставленном им на титульном листе шутливым «автографом»: «Виктору Холенке от «автора». 22 января 1964 года, г. Лесозаводск. Составитель М. Бунин (А. Демезер)». В конечном счете, мы подружились с Мироном и семьями: у нас был маленький Андрюшка, а у Буниных сын уже в школу ходил. Нередко по выходным и праздникам мы как младшие по возрасту сидели у них за одним столом в просторной квартире в доме по улице Калининской, фундамент которого закладывал я сам, будучи ещё рабочим бригады строителей. И думать не думали тогда, что совсем уже скоро сами будем жить в этой самой квартире, когда семья Буниных переедет на родину Мирона в Биробиджан, куда ему удастся перевестись на работу в областную газету ЕАО.

Подружился я с той самой поры практически со всеми работниками редакции и, особенно, с обеими машинистками – Аней и Раей: теперь они все мои материалы печатали только в первую очередь.

Выше я уже говорил, что в начале 60-х годов в стране прошла реформа низовых СМИ: в большинстве случаев закрывались районные газеты, а на их месте, допустим, на территории двух районов или городов, учреждались газеты объединённые. Так, в наших северных районах Приморья в 62-м году были закрыты четыре районки, а на их месте появились две «объединёнки» – в городах Лесозаводск и Иман (ныне Дальнереченск): «Знамя труда» и «Ударный фронт». В нашем кусте из бывших районок уцелели только две – «Коммунист» в Красноармейском районе и «Победа» в Пожарском. Причём «Победа» вначале тоже была закрыта, но буквально через год вновь возродилась благодаря строительству в районе энергетического комплекса из угольного разреза и крупнейшей в крае Приморской ГРЭС. Однако с новым редакционным коллективом, поскольку прежний уже рассеялся по соседним районам. Так, в лесозаводской газете «Знамя труда» с самого её создания работали на ведущих должностях сразу два бывших редактора районок: Иван Михайлович Худолей из райцентра Кировский на должности замредактора и Олег Иванович Лесневский из райцентра Пожарский на должности заведующего отделом сельского хозяйства. А действующим редактором лесозаводской «объединёнки» был назначен бывший первый секретарь Хасанского райкома ВЛКСМ Владимир Андреевич Нахабо, накануне закончивший учёбу в Хабаровской высшей партийной школе. Так что в нарождавшемся редакционном коллективе в первые годы атмосфера не всегда ещё была доброжелательной, в чём мне и самому пришлось убедиться. Оба бывших редактора районок были людьми уже пожилыми и обременены немаленькими семьями, но каждый из них по-разному отнёсся к такому неласковому повороту в судьбе. Так, если Лесневский практически сразу смирился с понижением в должности, то Худолей, видно, глубоко в душе на всех и вся затаил обиду, что нередко выплёскивалось наружу, прежде всего, в виде глухого неприятия действующего редактора, никогда раньше не работавшего в какой-либо газете. Довольно скоро мне пришлось и самому убедиться в его прямом стукачестве и на редактора, и на любого другого работника редакции, в том числе и на меня, грешного: если у кого-то из коллег и случался даже незначительный прокол в работе, он тут же ставил об этом в известность горком и райком партии, являющихся учредителями нашей объединённой газеты.

Вот, например, такой красноречивый факт. К тому времени, когда я пришёл в газету, я уже довольно внимательно следил за политическими событиями в стране и за рубежом и имел вполне сносное представление о государственном устройстве СССР, соответствующем действующей Конституции, конечно же, не сталинской. Разумеется, не во всех нюансах этих тем я ещё разбирался досконально, но этот недостаток в полной мере можно было списать и на возраст, и отсутствие соответствующей практической работы, подкреплённой необходимыми теоретическими знаниями. Но факт есть факт, и случилось, что случилось: в самом начале своей журналистской работы я по этой самой причине попал всё-таки однажды впросак.

Накануне, а это было уже начало сентября 63-го года, на заседании бюро Кировского райкома партии меня утвердили кандидатом в члены партии, и сразу после этого памятного события я совершенно случайно вышел на тему, в какой-то степени, даже политическую. А она, как известно, являлась прерогативой отдела партийной жизни, то бишь Ивана Михайловича, с которым я в последнее время старался вообще не контактировать. Но вышло, как вышло: по утверждённому на летучке недельному плану я готовил материал о трудовых успехах коллектива Уссурийской сплавной конторы. Сходил, как положено, на предприятие, поговорил с руководством, с мастерами, с бригадирами, с рядовыми рабочими – ветеранами и молодыми. В общем, набрал полный блокнот необходимой фактуры и уже направился на выход к проходной, как тут придержал меня за локоток пожилой мужчина, представившийся как председатель народного контроля сплавщиков. Мы с ним присели на брёвнышко в тенёчке у одного из штабелей леса, и он мне поведал довольно грустную историю своих взаимоотношений с секретарём первичной партийной организации, постоянно вставляющим палки в колёса народным контролёрам в их святой борьбе с бесхозяйственностью на территории сплавной конторы. Факты и цифры, предоставленные им мне, были вполне убедительны, более того, они были подкреплены официальной справкой экономиста предприятия.

Вернувшись в редакцию, я тут же изложил эту «жалобу турка», то бишь главы народных контролёров сплавщиков, на бумаге, сопроводил её своими подробными гневными комментариями в адрес секретаря партийной первички и в завершение выразил недоумение в адрес самого горкома партии, почему-то не замечающего все эти недостатки в работе общественных организаций в трудовых коллективах. И, как обычно, кинул материал на стол машинисткам, занялся другими делами, дожидаясь, когда девчата принесут мне уже отпечатанный текст. Но его почему-то не принесли в конце рабочего дня, не было его и утром следующего дня. Пошёл к машинисткам сам, и они сказали, что его забрал себе Иван Михайлович: редактор был в отъезде, и его обязанности исполнял автоматически зам. Ну, взял так взял, и что из того? Имеет, однако, право.

А на следующий день меня неожиданно вызвали в горком партии, причём прямо в кабинет первого секретаря Николая Павловича Гнитецкого. Идти недалеко – здание горкома партии на соседней улице, прямо за углом почти. В предбаннике, как обычно сами горкомовцы называли приемную перед дверьми секретарей горкома, не было никого, кроме секретарши за столиком у окна. Она, увидев меня, сразу кивнула головой на дверь первого: мол, заходи без церемоний. Ну, я и вошёл, даже не ведая о причине приглашения. За длинным столом для заседаний сидели второй и третий секретари горкома, заворготделом Леденёв, кто-то из инструкторов и прокурор города Синеокий, а во главе стола – сам первый секретарь. Я поздоровался со всеми и даже не заметил, ответил ли кто на моё приветствие. Так был взволнован и напряжён – ведь это был первый в моей жизни неурочный вызов в грозный горком.

Николай Павлович рукой указал мне на «лобное место» – противоположный от него торец длинного стола – и мягким баритоном, совсем без какой-нибудь строгости в голосе, сказал:

– Присаживайся…

Сидящие за столом переглянулись, а прокурор чему-то загадочно улыбался. Я осторожно присел на стул в торце стола и стал терпеливо ждать неведомо чего, но наверняка уж не доброго.

– Виктор Фёдорович, – тем же мягким баритоном назвал меня Николай Павлович, и тут же посчитал необходимым встать со стула чуть ли не по стойке «смирно». – Виктор Фёдорович, ведь мы вас недавно утвердили кандидатом в члены партии?

– Да, – осторожно ответил я, не понимая ещё, куда он клонит.

– Это вы написали заметку о работе председателя народного контроля сплавщиков?

– Я, конечно, – обречённо выговорил я. И добавил с надеждой: – Но она ещё на столе у машинисток…

– Да нет, – прямо-таки огорошил меня Николай Павлович, – мы её уже прочитали…

– А скажите нам, Виктор Фёдорович, кто у нас главный в стране – партия или народный контроль? – тут же встрял в разговор со своим лукавым вопросом прокурор Синеокий.

«Ага, – мелькнула у меня искрой в мозгу мысль, – вон откуда ветер дует! Но ведь по Конституции у нас в стране всё принадлежит народу. Значит…»

– Народный контроль, наверное, – отвечаю я, – раз всё у нас принадлежит народу…

Искорки лукавого смеха ещё веселее заплясали в глазах прокурора Синеокого, заулыбались, переглядываясь, и все сидящие за столом горкомовцы. Даже в уголках губ всегда строгого, как казалось, Николая Павловича чуть мелькнула и тут же спряталась еле заметная улыбка.

– Партия у нас главная, запомни, – как-то совсем устало поправил меня Николай Павлович. – Ладно, иди…

И махнул рукой на дверь…

Вот так первый раз подставил меня бывший мой опекун Иван Михайлович Худолей. Вместо того, чтобы просто выправить опытной рукой материал молодого совсем ещё журналиста, он побежал с ним в горком. Но там его, видно, уже хорошо знали просто немного повеселились над ещё неопытным парнем, недавним рабочим, только что начавшим осваивать такую непростую новую профессию.

Иван Михайлович и потом продолжал заниматься таким сомнительным хобби, но на него просто уже никто не обращал внимания. Только однажды, примерно год спустя, он уж во всей красе показал себя, когда мне и редактору крепко помотал нервы Кировский райком партии. Но об этом я расскажу немного позже. А последний раз у нас с ним пересеклись дороги уже примерно в середине 70-х годов в Хасанском районе, куда я был направлен крайкомом партии, чтобы сменить его на должности редактора районной газеты «Приморец» якобы по достижении пенсионного возраста. Но я его всё же оставил в газете своим замом, и он ещё долго работал, продолжая по мелочам пакостить в том же плане, пока из-за этого в коллективе не возник однажды серьёзный конфликт. Тогда уж пришлось с ним окончательно расстаться, прикрывшись всё той же удобной формулировкой, – «по достижении пенсионного возраста». Кстати, в своё время меня тоже уволили из редакции с такой же формулировкой, однако тогда мне шёл уже 71-й год.

Ну а с Николаем Павловичем Гнитецким мы с той поры всегда были в хороших отношениях – был он строгий, принципиальный, но очень человечный человек. Когда мне пришлось по семейным обстоятельствам на втором курсе Хабаровской высшей партийной школы перейти на заочное отделение, а в газете «Знамя труда» не оказалось свободных мест, он с лёгкостью взял меня в аппарат горкома партии инструктором промышленного отдела. А как только появилось в редакции вакантное «окно», он тут же отпустил меня туда на должность ответственного секретаря. Последний раз мы с ним встретились уже в 70-х годах. Тогда он уже работал в городе Артём под Владивостоком в должности директора ковровой фабрики, единственной в ту пору в Приморье. А я был там же в должности собкора краевой газеты «Красное знамя» и мыкался в ожидании квартиры в строящемся доме. Я позвонил Николаю Павловичу, он пригласил меня к себе, и я пожаловался ему на свою печальную ситуацию. И проблема тут же была решена: я получил для временного проживания ключи от однокомнатной квартирки в общежитии ИТР ковровой фабрики. Трудно тогда было с жильём в городе Артём…

10.

Ну а в целом коллектив редакции оказался довольно неплохим. Отделом писем командовал бывший капитан-артиллерист и фронтовик Иван Григорьевич Сыпко. Писал он, правда, как и говорил, с малороссийским суржиком, но человек был компанейский, необидчивый и добродушный. Добросовестно трудился на должности заведующего отделом сельского хозяйства бывший редактор районки Олег Иванович Лесневский. Мы с ним часто играли в шахматы в свободное от работы время. Очень хорошо писала Саша Свешникова – она руководила отделом промышленности, в котором числился и я. В сельхозотделе работала Лена Лукина, моя бывшая одноклассница. Агроном по специальности, она очень толково освещала деятельность местных совхозов. Очень грамотным и надёжным во всех отношениях был наш «начальник штаба» – ответственный секретарь Мирон Бунин. Фотокорреспондентом был шустрый живчик Толя Девяткин, по-настоящему влюблённый в фотодело. Ну и редактор у нас был толковый, хотя и писал только передовицы. Но зато очень бережно относился к подчинённым. А большего мы от него и не требовали, полностью заполняя страницы газеты необходимыми материалами, причём достаточно хорошего качества. В будущем, исколесив вдоль и поперёк весь Приморский, я никогда больше не встречал редакционный коллектив местных СМИ с такой же высокой профессиональной квалификацией.

Была у нас и небольшая первичная парторганизация, в которой состояли на учёте собкор краевой газеты «Красное знамя» по нашим северным районам очень хороший журналист Пётр Макарович Рубан и старейший собкор краевого радио Леонид Семёнович Кишиневский. У обоих из них корреспондентские пункты находились по месту жительства в Лесозаводске, и с нами они по-товарищески общались постоянно – по-доброму, без заносчивости, на равных, приходили в редакцию не только на партсобрания, но и помогали в работе своими советами, старались привлекать перспективную молодёжь к сотрудничеству с краевыми СМИ. Так что и для нас, молодых, это была хорошая школа. Кстати, это, вроде бы даже ни к чему не обязывающее общение, в первую очередь сказалось почему-то на моей собственной персоне: в мае – июне 1964 года меня неожиданно пригласили на целый месяц для стажировки в аппарат краевой газеты «Красное знамя». Сначала я полагал, что выбор этот был чисто случайным. Но примерно через год сам Пётр Макарович признался, что это он положил на меня глаз после первого полугода моей работы в газете «Знамя труда», когда я успел уже опубликовать приличное количество довольно толковых материалов, причём на самые разные темы и в самых разных газетных жанрах.

Редактором в «Красном знамени» в ту пору ещё был ветеран партийной журналистики легендарный для всех нас Федюшов. Меня определили под опеку заведующего отделом промышленности Леонида Королёва, тоже очень опытного и пожилого журналиста. Ко мне он отнёсся чисто по-отечески – по-доброму и очень внимательно. Работой загрузил плотненько. Заниматься пришлось в основном правкой и подготовкой к печати писем в редакцию и авторских материалов, присылаемых собкорами газеты из всех уголков края и на самые разные темы. Главная трудность состояла в том, что все они были рукописные, да ещё написанные людьми разного уровня грамотности и образования. Так что приходилось порой очень даже крепко поломать голову, чтобы, в конце концов, разобраться, о чём же таком важном хотел сообщить обществу автор такого письма. Однажды мне Леонид Петрович подкинул два листочка из школьной тетрадки, исписанных мелким неровным почерком, с многочисленными вычёркиваниями и поправки, с крайне несогласованными предложениями, и попросил выправить материал побыстрее, чтобы сразу поставить в номер. С великим трудом я разобрался в буквально пляшущих мыслях автора и кое-как довёл содержание до удовлетворительного, на мой взгляд, логического завершения. А когда, наконец, разобрал подпись автора, то был просто ошарашен: «Е. Кнапп, собкор, г. Находка». Я не раз уже читал материалы этого довольно авторитетного, по сложившемуся у меня мнению, журналиста, часто публикуемые в этой газете, изложенные довольно толково и грамотно. А тут на тебе – какое-то беспомощное бумагомарательство. У себя в редакции я такую текст постеснялся бы даже машинисткам показать. А это ведь штатный собственный корреспондент краевой партийной газеты. И видел я его чуть ли не вчера, когда забегал он в отдел к Королёву на минутку: наверное, именно тогда принёс в редакцию эту заметку, специально с этой целью приехав из Находки. Понравился он мне тогда: кучерявый, этакий импозантный и общительный молодой мужчина.

Ничего я не сказал тогда Леониду Петровичу на этот счёт, а просто положил на стол уже отпечатанный машинистками выправленный текст с пристёгнутым к нему исчёрканным оригиналом. И он мне ничего не сказал, а только как-то странно глянул на меня и усмехнулся. Подозреваю, что он мне тогда специально подсунул эту топорную заметку своего собкора. Только не догадываюсь – зачем? Может быть, затем, чтоб напомнить, что не боги горшки обжигают. Но, как бы там ни было, я каждый раз с той поры, увидев на страницах «Красного знамени» под материалом подпись Жени Кнаппа, непременно вспоминал эту его злополучную заметку.

Редакция газеты в те годы размещалась на главной улице Владивостока, огибающей по высокому берегу бухту Золотой Рог. Сейчас она снова стала Светланской, как назвали её в XIX ещё веке основатели города, прибывшие сюда на дикий ещё берег на русском военном паруснике «Светлана». Дом был старый, постройки ещё до 1917 года. Почти весь его, кажется, второй этаж и был занят редакцией. Отдел промышленности размещался в большой комнате, окнами на улицу, по которой постоянно бегали, перезваниваясь, спаренные вагончики трамваев. Тут и сидели за письменными столами все сотрудники отдела вместе с Леонидом Петровичем – его стол стоял в дальнем углу комнаты у самого окна. Ни разу не видел, чтоб кто-то курил прямо в помещении – все пепельницы были вынесены на два маленьких балкончика, нависающих прямо над тротуаром. Туда и уединялись заядлые курильщики.

За месяц «галерных» работ в редакции краевой газеты мне удалось выправить, наверное, не менее двух десятков авторских материалов разной сложности. Так что школа была нелёгкая, но очень даже полезная. Кроме того, мне удалось написать и свой материал, фактуру для которого ещё перед отъездом из Лесозаводска я набрал в лесопильном цехе Уссурийского ДОКа, головного на комбинате. Получился он, вопреки моим опасениям, совсем неплохим, Леониду Петровичу даже не пришлось его практически править. Опубликован он был ещё во время моего пребывания в краевой редакции подвалом на второй странице под заголовком «Звезда Николая Сысолятина», в котором рассказывалось о лучшем пилорамщике предприятия.

Перед самым моим возвращением в родные пенаты к Леониду Петровичу зашёл в редакцию его друг, тоже журналист, побывавший с приморскими китобоями в экспедиции в водах Антарктиды и по возвращении написавший об этом книгу. Оказывается, он пришёл поделиться своей радостью: его книгу уже издаёт Приморское издательство и совсем скоро она появится на полках книжных магазинов. Время было перед обедом, и Леонид Петрович, свернув все свои дела, сказал мне:

– Пойдём, перекусим. У мужика книжка выходит – угощает…

Раньше мы с ним всегда ходили обедать в кафешку напротив, и в первое наше посещение её мы там даже выпили за знакомство по стопке китайского коньяка, показавшегося мне тогда очень противным зельем. Но на этот раз нас повёл мой новый знакомый – журналист и писатель – «на природу», как он заявил категорично. Мы пошли по Ленинской в сторону Спортивной гавани, по пути купили какой-то снеди, вроде пирожков и ещё чего-то съестного, а автор выходящей книги взял ещё и большую бутылку портвейна. Скатерть-самобранку из свежих газет расстелили под скалой на прогретом солнцем галечнике, что совсем недалеко от вышек ныряльщиков. Купаться было ещё рано, и нам никто не мешал там. Просидели мы под скалой почти до вечера, согреваемые скатывающимся на закат к сопкам на противоположной стороне Амурского залива июньским нежарким солнцем. Мои спутники, забыв о недопитом портвейне, говорили и говорили о своих журналистских и житейских делах, а мне оставалось только слушать их, навострив уши, и любоваться водной гладью залива с разлитым по водам золотом закатного солнца и немногими белокрылыми яхтами, скользящими по нему. Давно уже не помню подробностей их беседы, осталось только приятное ощущение от знакомства с очень интересными людьми…

Вернувшись в родные пенаты, я сходу погрузился в творческую работу с головой. Теперь уже относился к качеству своих материалов более требовательно – наверняка помогла «краснознамёнская» практика, а также постоянное общение с ответственным секретарём Мироном Буниным, отличным стилистом и очень щедрым в передаче собственного журналистского опыта. Шла вторая половина июня, и полевые работы в селе были в полном разгаре. Но с оперативностью освещения этой темы на страницах газеты возникли вдруг проблемы. Газета заметно отставала, била по хвостам событий, а в это время в полевых и животноводческих бригадах совхозов уже начал внедряться хозрасчёт, о чём постоянно напоминали редактору из крайкома партии. И тогда Мирон пошёл к Нахабо, нашему редактору, с предложением о возможности повышения эффективности печатного слова. И меня прихватил с собой для большей убедительности в реальности своего предложения. А суть его состояла в следующем: мы с Мироном уезжаем на редакционной машине в непрерывный рейд по всем совхозам наших двух районов, встречаемся с полеводами-животноводами, ночуем в сельской гостинице и пишем там совместные репортажи, а утром передаём текст по телефону под запись Ане-машинистке, владеющей стенографией. И снова в следующий совхоз.

Владимир Андреевич одобрил предложение Мирона, и мы отправились в очередное воскресенье в длительную командировку по полям и весям двух районов. Эффект и правда получился неплохой – и по оперативности, и по убедительности публикуемых материалов как горячие пирожки к обеду. Это заметили и в городском, и в районном комитетах партии, и из крайкома пришло одобрение редактору. Ну, а мы с Мироном за неделю всего просто вымотались вдрызг. Зато мы своим примером основательно взбодрили и заведующего сельхозотделом редакции Олега Ивановича Лесневского, и работающую под его руководством Лену Лукину.

А я всё больше входил во вкус журналистской работы, часто сам выбирал себе темы, хотя я числился официально литработником отдела промышленности под руководством Саши Свешниковой, но она никакого «руководства» мною не осуществляла, отдав меня на волю волн моих интересов и вкусов. Поэтому и писал я на самые разные темы – и на партийные, и на экономические, и о рабочих города, и о тружениках села, о работниках клубов и школьных учителях, причём во всех газетных жанрах. И, что самое главное, меня никто не ограничивал в выборе тем, а мои материалы уже никто не правил, и шли они на полосы газеты в первозданном виде из-под моего пера. Честное слово, это очень редкая и дорого стоящая привилегия: в нашей редакции, например, Мирон Бунин правил даже передовицы редактора, а вот меня уже через полгода работы не правил и редактор. Работалось легко и радостно от уверенности, что, наконец-то, я нашёл то, что так долго и терпеливо искал путём проб и ошибок. И меня уже узнавали люди и в городе, и на селе. От этого было ещё приятнее на душе, хотя никогда и никоим образом ни перед кем я не кичился этим неожиданным приобретением.

В середине сентября 1964 года я был принят в партию, и это обстоятельство ещё больше укрепило меня в уверенности, что нахожусь на верном пути. Казалось, всё складывалось ладом. Не испортило настроения неожиданное снятие с высокого поста главного «строителя коммунизма» Никиты Сергеевича Хрущёва, случившееся в октябре, хотя до обещанного им коммунизма оставалось вроде бы всего шестнадцать лет. По-моему, никто даже не посожалел о том, что окончательная дата построения этого общества, полного благоденствия, вновь затерялась где-то в туманной дали, за горизонтом. Посудачив несколько дней по этому поводу, мы все снова занялись своими обыденными делами. А заступившего на его место Леонида Ильича Брежнева всё же встретили с неподдельным интересом и даже с некоторой надеждой на лучшее: на первых порах он импонировал людям гораздо больше, чем тот недавний кукурузный радетель.

Год приближался к завершению, заканчивалась и пора подписки на газеты и журналы на грядущий год. И, как обычно в это время, в редакциях всех СМИ страны начиналась некоторая суматоха, вызванная желанием повысить интерес читателей к своим изданиям и за счёт этого обеспечить рост тиража. А добиться этого можно только с помощью публикации наиболее интересных и острых по содержанию материалов. Этим испытанным способом газетчиков решил воспользоваться и наш редактор вкупе с ответственным секретарём. В общих чертах эту проблему обсудили на очередной летучке, а затем каждый из пишущих в редакции был приглашён по одному в редакторский кабинет и получил от шефа и «начальника штаба» конкретное направление в этой работе, с учётом творческих способностей исполнителей заданий. И мы с азартом включились в соревнование друг с другом.

Мне выпал жребий – ехать в Иннокентьевку, третий раз в моей жизни. Как я уже рассказывал, первый раз я приходил туда на лыжах с одноклассниками ещё в далёкие школьные годы. Второй раз – осенью 1961 года, когда попробовал там начать профессию педагога. И вот третий раз, но теперь уже со специальным заданием редакции: сделать серию публикаций под общей рубрикой «Письма из Иннокентьевки», основанных на письмах и устных сигналах из этого села, в последние месяцы приходящих в редакцию и довольно противоречиво характеризующих директора плодоводческого совхоза и члена Кировского райкома партии Евтина. И в самом деле, этот неординарный человек мог с полным правом гордиться, что всего за несколько лет смог на бывших полях захудалого колхоза, надёжно закрытых от северных ветров грядой высоких сопок и щедро обогреваемых с южной стороны жарким летним солнцем, создать крупное плодоводческое предприятие. В пойме Уссури, прямо напротив Шмаковского курорта, на пологих южных склонах сопок, на заброшенных бывших колхозных полях, заросших уже бурьяном, появились десятки гектаров плодовых садов, занятых районированными сортами яблоневых, грушевых, сливовых, абрикосовых деревьев и различных ягодников, в том числе и очень популярной в Приморье войлочной вишни. Жители таёжного села получили интересную работу и стабильную заработную плату. Но эти плюсы в деятельности директора в последние годы стали всё чаще перечёркиваться поведенческими минусами его характера. В результате из талантливого организатора, умеющего легко зажечь людей на добрые новые дела, он всё заметнее начал превращаться в этакого князька с деспотическими манерами управления людьми, оскорбляющими и унижающими не только рядовых работников, но и грамотных специалистов, руководителей местных общественных организаций и, что особенно неприятно, ветеранов села, вынужденных иногда обращаться к нему с какой-нибудь просьбой по чисто житейским проблемам.

Три дня я провёл в этом селе, вместе с директором объездил все совхозные сады, уже припорошённые первым снегом. Он мне подробно рассказывал, как это всё создавалось, через какие трудности пришлось пройти, честно поведал и о своих диктаторских методах управления коллективом, особенно подчёркнуто постоянно заявляя о манере завершения текста любого своего приказа сакраментальной и сугубо канцелярской фразой: «Я и моё решение». Потом я беседовал с секретарём партийной организации и одновременно экономистом совхоза, с председателем профкома, с ведущими специалистами, с рядовыми рабочими, с ветеранами села. Впечатлений было много и самых разных, порой напрочь исключающих друг друга. Уже не помню всех деталей собранной мною информации об этом руководителе и человеке, давно заблокировалось памятью и содержание написанного мною материала. Но хорошо помню, что почти всю эту информацию я критически осмыслил и добросовестно переложил на бумагу. И до сих пор не забылся тот удивительный эффект, который произвела на читателей нашей газеты публикация этих пяти подвалов под одной рубрикой «Письма из Иннокентьевки», напечатанных друг за другом в пяти номерах. В редакцию зачастили одобрительные звонки, в том числе и из самого этого совхоза, об этом же говорили многочисленные гости редакции, наши лесозаводские собкоры краевых СМИ Пётр Рубан и Леонид Кишиневский. Правда, эти опытные ребята всё же сомневались, что эта акция газеты навряд ли для нас закончится добром. И как в воду глядели. Но это случилось уже после Нового года, а в декабре 1964 у редактора от гордости была грудь колесом, да и почти все работники редакции, казалось, были окрылены нашим успехом. А директор совхоза имени Дзержинского Яшкин, поля которого расположены прямо за городской околицей Лесозаводска, наш частый автор и давний друг газеты, даже выразил шутливое заочное сочувствие своему коллеге из Иннокентьевки, позвонив редактору газеты.

К сожалению, ни одного из этих «Писем» или хотя бы рукописных оригиналов, у меня не сохранилось в архивных папках. А то бы я смог наглядно проиллюстрировать весь публицистический жар их содержания, рождённый истинным вдохновением начинающего журналиста. Кстати, к тому времени у меня уже не было рукописных материалов. Так, если я писал дома, то непосредственно на своей собственной портативной машинке «Москва-6», а в редакции я нечаянно обнаружил старенькую немецкую портативную пишущую машинку "Reinmetall", оказавшуюся бесхозной, и она тут же перекочевала из кладовки на мой редакционный стол, поскольку из всех редакционных работников той поры только я мог писать свои материалы сразу на машинке.

Однако среди своих архивных бумаг и газетных вырезок я совсем недавно обнаружил другой материал, который вместе с «Письмами» привёз из Иннокентьевки именно в то ноябрьское предзимье. Но этот материал был совсем иного плана и носил, скорее всего, ностальгический характер. Я уже писал где-то выше о своих первых педагогических шагах в школе этого села, когда назначил старостой своего подшефного пятого класса второгодника-переростка, самого неуспевающего и недисциплинированного и какой эффект из этого получился. Когда я рассказывал об этом случае, то уже забыл, кто же меня надоумил сделать именно так. И даже, грешным делом, подумал, что это была моя собственная идея, навеянная, скорее всего, прочитанной ещё в школьные годы «Педагогической поэмой» знаменитого в те годы педагога и писателя Макаренко. А перечитав этот давнишний свой материал, напечатанный 13 января 1965 года на второй странице газеты «Знамя труда», понял, что это могли сделать только два учителя этой школы того времени: или бывший фронтовик Владимир Калинович Нижник, или завуч Прасковья Денисовна Прохоренко. Заодно вспомнил и их имена, и фамилии. Остаётся ещё раз признаться, как ненадёжна наша собственная память и как непростительна наша забывчивость или просто лень в сохранении домашних архивов. Вот этот материал из далёкого прошлого:

«ИЩИ ПУТЬ К СЕРДЦУ КАЖДОГО

Красиво село Иннокентьевка в зимнем убранстве. Покрытое пушистым белым одеялом, оно, казалось, дремлет на пологих склонах сопок. В утренней морозной дымке как сказочные изваяния застыли деревья, и ветви их щетинятся серебряной бахромой инея. Над печными трубами вьётся лёгкий сизый дымок. Тишина…

Но ещё не успеет зимнее солнце протереть заспанные глаза, а уже то там, то здесь хлопают двери, скрипят калитки. Будущие хозяева этого села шумливыми стайками бегут в новую школу – стройное двухэтажное здание, стоящее на "семи ветрах" – на самом высоком месте в Иннокентьевке. Задиристые мальчишки и шустрые девчонки на бегу бросают друг в друга горсти сухого снега, и он рассыпается на лету облачками, искрящимися в лучах восходящего солнца. Смех, звонкие ребячьи возгласы колеблют утреннюю морозную тишину.

Она идет, не спеша, сельской улицей посреди этой весёлой суматохи. В руках – стопка тетрадей. Из толпы детворы подбегают девочки.

– Здравствуйте, Прасковья Денисовна! Давайте, мы вам поможем…

И они идут рядом. Ребята, заметив учительницу, вежливо здороваются. Прасковья Денисовна приветливо отвечает и тут же кое-кому из особенно расшалившихся ребят делает строгое замечание. Но ребячьи лица светлеют улыбками, задорно блестят глазёнки, потому что в глазах самой учительницы пляшут весёлые искорки. Сотни мальчишек и девчонок в Иннокентьевской школе, сотни разных характеров. Но все они одинаково любят и уважают завуча школы Прасковью Денисовну Прохоренко. Однако эту всеобщую любовь и уважение завоевать было нелегко. В учительской практике Прасковьи Денисовны был один случай, запомнившийся ей на всю жизнь. О нём она иногда рассказывает молодым учителям. Приходилось и мне слышать этот рассказ однажды, и, когда мы недавно встретились с Прасковьей Денисовной опять, я попросил повторить его снова. Приведу эту небольшую поучительную историю полностью.

…Одиннадцать лет назад молодая учительница впервые вошла в класс. Коллеги предупреждали, что в этом классе много переростков, что народ в нём самый отчаянный, самый недисциплинированный. В первые же дни Прасковье Денисовне пришлось самой убедиться, что они недалеки от истины. Пятый класс встретил новенькую учительницу русского языка насторожённо, но через несколько дней ребята снова стали "самими собой" – перестали обращать внимание на замечания учительницы, шалили, не слушали объясняемый материал. Порой урок превращался в шумное собрание, на котором хозяевами положения были ребята.

В пору было прийти в отчаяние. Учительница кричала на нарушителей дисциплины, выводила из класса, но ничего не помогало. А однажды после очередного такого урока она пришла в учительскую, села за стол и заплакала.

– Не могу я… Не получится из меня учителя…

Узнав в чём дело, старейший учитель школы Владимир Калинович Нижник посоветовал:

– А вы, Прасковья Денисовна, попробуйте к ребятам с лаской подойти. Потом увидите, что из этого получится. Ищите ключ к сердцу каждого…

…Прасковья Денисовна обратила внимание на Толю Г. Третий год в одном классе, всех старше, самый рослый, он был главным дирижёром ребячьих забав на уроках и переменах. Посадила на первую парту, стала внимательнее приглядываться к парнишке. И открыла странное несоответствие: смышленый, энергичный мальчик учился чуть ли не хуже всех в классе. Осторожно искала учительница ключ к сердцу мальчика, но он по-прежнему держался насторожённо, по-прежнему с невозмутимой миной на ребячьем лице будоражил класс неожиданными выходками.

Сходила к нему домой и узнала, что отец у него неродной, живут трудно, и ни у матери, ни у отчима он не находил должной ласки. Часто обвиняли Толю в краже денег, и следовало соответствующее "внушение".

Этот недостаток в ласке и самом искреннем участии постаралась восполнить учительница. И не обманулась. Вскоре оттаяло заледеневшее сердце мальчика, распахнулось навстречу своей учительнице. Тогда узнала Прасковья Денисовна, что Толя мечтает стать моряком, и всячески стала поддерживать эту мечту. Она подолгу беседовала с ним на эту тему, они стали друзьями.

Потом Толю избрали старостой класса. Некоторые учителя возмущались: самый неуспевающий и недисциплинированный ученик и… староста. Но Прасковья Денисовна не ошиблась: Толя пользовался у ребят непререкаемым авторитетом, и скоро порядок в классе стал образцовым.

И ещё заметила Прасковья Денисовна, что этот сообразительный разбитной мальчик обладает ещё одной хорошей чертой характера – волей. Что он задумает, то обязательно сделает. Он стал лучше заниматься и хорошо закончил пятый класс.

…По окончании седьмого класса Толя попросил у матери денег и купил две книги. На выпускном вечере он подарил их своей учительнице. Их бережёт Прасковья Денисовна до сих пор. И ещё один подарок запомнился ей на всю жизнь: когда весной они всем классом вышли на прощальную прогулку в лес, Толя нарвал большой букет ландышей и принёс учительнице.

– Это вам, Прасковья Денисовна, – сказал он смущённо…

– Мечту свою Толя Г. осуществил, – задумчиво улыбаясь, продолжила Прасковья Денисовна. – Поступил всё-таки в мореходное училище, окончил его и стал моряком. Долгое время писал мне письма, прислал свою фотокарточку. И сейчас приветы шлёт…

Таких случаев в учительской практике Прасковьи Денисовны, вероятно, было немало. И, может быть, поэтому она с уверенностью в голосе снова повторяет слова, когда-то сказанные ей старым учителем:

– Искать путь к сердцу каждого – вот главное в нашей работе…

Пока мы разговаривали, прошёл час, и коридоры школы снова наполнились звонкими голосами и топотом ног ребятишек. И я понял, почему на их лицах, пусть по-разному, написаны самые искренние любовь и уважение к завучу Прасковье Денисовне Прохоренко. Потому, что ключ к сердцам мальчишек и девчонок находится в чутких руках этого хорошего человека…

В. ХОЛЕНКО. с. Иннокентьевка.»

Вот перечитал я сейчас этот уже забытый было свой мини-очерк, и с долей удовлетворения подумал, что и у меня в этой школе остался точно такой же крестник, в судьбе которого в своё время я тоже оставил памятный след. Но это так, то ли лирика, то ли ностальгия…

Ну а к концу января 1965 года в редакцию уже начали поступать сигналы, что в Кировском райкоме готовится расправа с газетой, осмелившейся покритиковать такого заслуженного руководителя, да к тому же не просто хухры-мухры какого, а ещё и члена райкома партии. У нас был в райкоме хороший друг газеты – заворг Иван Томиленко, он и предупредил нас первым. Потом такие же предупреждения посыпались и от многих других читателей газеты, причём самого разного ранга. Далее пошла более конкретная информация. До нас, например, дошла весть, что два инструктора Кировского райкома партии заняты непосредственно подготовкой вопроса о наказании редакции на бюро райкома партии. Копали яму под нас инструкторы отдела пропаганды Меляков и Негода, с которыми я тогда ещё вообще не был знаком – наша парторганизация состояла на учёте в горкоме партии Лесозаводска. А наши «копатели» старались набирать компромат на нас с помощью всё того же Ивана Михайловича Худолея: он был им хорошо знаком, поскольку до закрытия газеты в 1962 году в Кировском районе был там её редактором. Ну и, конечно же, наш дорогой Иван Михайлович старался сотрудничать со своими бывшими коллегами по полной программе.

Скоро до нас дошла весть от сочувствующих нам кировчан и о предлагаемой мере наказания провинившихся, то бишь автора и редактора. Владимиру Андреевичу Нахабо светил строгий выговор с занесением в учётную карточку, мне как автору ещё круче – исключение из рядов партии, а меня только четыре месяца тому назад приняли в её состав, и первый секретарь Кировского райкома партии Агапов вручил партийный билет. После такой вести я совсем упал духом. Нам, конечно, все сочувствовали, а редактор и Мирон всячески старались поддержать, советовали по-прежнему побольше и хорошо писать. Всегда готовый на интересную выдумку наш ответсек Мирон Бунин как-то родил идею: побывать мне в поездке с паровозной бригадой и написать об этом в газету. Редактор сразу же поддержал эту задумку, тут же позвонил начальнику Ружинского локомотивного депо, там подобрали для этого хорошую бригаду и – в путь.

Честное слово, эта поездка в паровозной будке по маршруту Ружино – Бикин, ночёвка вместе с экипажем в гостинице дистанции пути и обратно в Ружино лично для меня оказалась очень сильнодействующим лекарством. Сразу после этой поездки я явился в редакцию в каком-то удивительно возбуждённо-радостном состоянии, но усидеть за своим столом, чтобы начать писать, никак не мог. Целый день бродил по редакции от одного к другому, о чём-то с каждым разговаривал, но только не об этой поездке. А сам всё время думал, с чего начать, как массу своих впечатлений, полученных за сутки, прожитые вместе с несказанно понравившимися мне ребятами из паровозной бригады, вложить в компактную форму газетного материала, но ничего путного так и не приходило на ум. Мирон, наш мудрый начальник штаба, наверное, лучше всех других понимал моё необычайно взъерошенное состояние и, продолжая со мной беспредметный трёп, будто мимоходом вдруг вставил такую фразу:

– А знаешь, я уже придумал заголовок для твоего репортажа…

В недоумении глянул я на него с открытым ртом на полуслове прерванного разговора совершенно о других вещах.

– «Обыкновенный рейс»! Просто и здорово, – невозмутимо подытожил свою неожиданную мысль Мирон.

Помню до сих пор, что его предложение мне очень не понравилось тогда, и я даже немного обиделся на Мирона. Ушёл от него в поисках другого собеседника. И так пробродил до конца рабочего дня. А когда все ушли по домам и в редакции воцарилась глухая тишина, сел за свою верную пишущую машинку-немку и отстучал на редакционном титульном листе заголовок: «Обыкновенный рейс»… А в два часа ночи уже положил на стол ответственного секретаря готовый репортаж. И, будто сбросив с плеч какой-то тяжкий груз, закрыл редакцию, и спокойно пошёл домой на правый берег Уссури по крепко спящему уже городу, и даже на железнодорожном мосту, обычно очень гулком при проходящих поездах, ничто не нарушило ночную тишину.

А через день всего двумя подвалами на развороте газеты был уже напечатан этот мой материал. Прочитал и удивился: неужели это я его написал? И, правда, чудны дела твои, о Боже…

Вот что у меня получилось тогда, однако:

«ОБЫКНОВЕННЫЙ РЕЙС

День ушёл вместе с солнцем, и ночь заступила на смену в тёмно-фиолетовом одеянии, щедро украшенном золотом звёздных кружев. Цепочки огней вспыхнули в окнах домов и в подъездах клубов, приветливо перемигиваются – ждут. Там жёны ждут с работы мужей, а у билетных касс и в танцевальных залах парни поджидают девушек.

Весёлыми стайками спешат девчата по хрустящему снегу, а мороз-шутник уже тут как тут. Белой ватой тумана укутывает он ноги девчонкам, румянит им щёки, бесцеремонно забирается под пальто. Девчата отмахиваются – какой нахал! И радостно смеются – хорош морозец!

А тот старается вовсю: бегут девушки по скользкой дорожке, а он на их пути по ветвям деревьев изумрудные гирлянды развешивает, искрящиеся в свете уличных фонарей. Пересекли тропинку рельсы двумя стальными полосами, и их расторопный морозец украсил серебром пушистого инея. Любуйтесь, мол, девчата: парень-то на все руки мастер!..

Но девушки замерли у стального пути: длинный луч света прорезал темноту, нарастал грохот. Тяжёлый состав прогрохотал по рельсам, махнул рукой из окна машинист, потонули слова в лязге и грохоте, и снова всё смолкло.

Бегут девчонки к приветливым огонькам клуба, но одну из них не встретит парень, не согреет её озябших рук в своих больших ладонях. Погаснут огни в нескольких окнах – жёны уснут с детьми, не дождавшись с работы мужей.

Промчался поезд, отстучали на стыках рельсов колёса, только красный огонёк хвостового вагона ещё долго светит в ночи, постепенно удаляясь…

* * *

Кочегар Коля Фукин, старейший защитник Ружинского «Локомотива», ругается, когда из бункера вываливаются смерзшиеся куски угля. Слов его не слышно в грохоте колёс и гудении стокера, но по лицу видно – разъярён. Куски вываливаются один больше другого – как на подбор. Он разбивает их кувалдой, ломом, вытирает пот с лица и снова за дело. Стокер беспрерывно подаёт уголь в топку, только успевай.

Не хвалят паровозники сучанский уголь с двадцать пятой шахты – очень зольный. А пар на "марке" надо держать. Большей эффективности добиваются добавлением нефти: через форсунки подают её в топку. Вот и манипулирует многочисленными рычажками и вентилями помощник машиниста Володя Гавриленко, регулирует дутьё, работу стокера и форсунок. А ещё – руки и лопата. Нажмёт на педаль, и в открывшийся зев пышущей жаром топки веером летит уголь – туда, куда не может забросить стокер…

Машинист Владимир Ковтун не отходит от окна и не выпускает из рук рычажок "песочницы".

– Смотри! – кричит он сквозь шум. – В этих местах, в долине Бикина, ночью всегда туман…

Действительно, над рельсами, убегающими под колёса с огромной скоростью, в свете прожектора искрится морозная дымка.

– Красиво!

Владимир усмехается:

– Эта красота для нас горем оборачивается. Опускается туман на рельсы инеем, и чуть зазевался, – он кивает на рычажок "песочницы", – так колёса и начинают пробуксовывать. Особенно на подъёмах опасно – недолго и "растяжку" сделать…

Поймав мой недоумённый взгляд, объясняет:

– Остановится состав на подъёме, вот и кукуй. График летит к чёрту, пережог угля, "разгон" в приказе…

Владимир смеётся и продолжает:

– Профиль пути надо знать хорошо. Машинист должен чувствовать дорогу, как музыкант мелодию. Обязательно!..

Перед поездкой о бригаде Ковтуна и о нём самом мне немного рассказал машинист-инструктор Ружинского паровозного депо Виктор Прохорович Цесарский. Сам в прошлом много лет водивший составы, один из первых "тяжеловесников", о своём товарище рассказывал немногословно: знал, что не слова украшают людей, а их дела.

– Бригада Ковтуна, – говорил Виктор Прохорович, – за 28 дней декабря сэкономила больше двадцати тонн топлива. В зимних условиях это немало. Выполнили и другие показатели. Одна из лучших наших бригад. Борется за звание коммунистической. Кстати, весь коллектив нашего депо борется за это почётное звание. Три года работал со мной помощником машиниста. Парень способный и общественник хороший. Несколько помощников машинистов из кочегаров подготовил. Скоро будем принимать его из кандидатов в члены партии…

…Рукопожатие было крепким, искренним. В огромном замасленном ватнике, из-под которого выглядывала ещё и "душегрейка", машинист показался мне очень рослым и широкоплечим. Представился:

– Владимир Потапович. – И, улыбнувшись, приветливо спросил: – С нами? Одевайтесь потеплее…

Всю дорогу до Бикина он рассказывал об особенностях этого участка пути и трудностях работы в зимних условиях.

Замечаю, что машинист время от времени тревожно посматривает из окна назад. Из другого окна смотрю я, но ничего не замечаю. Вперёд смотреть труднее: морозный встречный ветер обжигает лицо, слепит глаза. Далёкой звездой горит впереди зелёный глазок светофора – путь свободен. Но поезд почему-то замедляет ход и останавливается совсем, застучали сцепки. Кочегар, минуту назад возившийся с маслеными валиками, вместе с машинистом быстро спускается по лесенке, освещая путь факелом. Скоро они возвращаются, и состав снова развивает скорость.

На мой вопрос Владимир громко кричит:

– Букса загорелась! Но сейчас до Бикина дотянем…

На станции Бикин, сдавая паровоз экипировочной бригаде, Владимир сдал и "дефектный" список, в котором указал все неисправности, возникшие во время поездки.

Смыв копоть и мазут в душе, переодевшись в чистые пижамы, поужинали в столовой резерва – было уже восемь вечера.

Николай с Володей в красном уголке сели за шахматы, а мы с Владимиром Потаповичем устроились на диване – покурить и поговорить.

Первый мой вопрос:

– Как добиваетесь экономии топлива?

– Видишь ли, – задумчиво говорит Владимир, – всё дело в сработанности экипажа. Вот Володя Гавриленко, мой помощник. Мы с ним понимаем с полуслова друг друга. Порой жестами даже объясняемся. И другое: водить составы точно по графику, не допускать «растяжек». Причина вся в опыте, сноровке и внимательности…

Рассказывает о своём помощнике. Два года назад демобилизовался он из армии. Работал кочегаром, а потом Ковтун сам подготовил его на помощника машиниста. Парень закончил десять классов и в этом году собирается в институт.

Меня интересует трудовой путь самого машиниста. Глаза Владимира заволакивает дымка воспоминаний, мягче становятся черты лица. Он рассказывает не спеша, улыбается своим думам…

Мальчишка грезил морем: о плаваниях дальних и удивительных, о схватках с грозными штормами. Четырнадцати лет, дело было в 1944, отправился он из села Чкаловского во Владивосток без билета. Добрался благополучно, но вот беда: в мореходное училище его не приняли. В трамвае отправился на поиски тётки, которая жила в городе. Там и познакомился с начальником железнодорожного училища, который увлёк парнишку рассказами о новой профессии. С 1946 уже работал в Ружинском депо. Сначала слесарем, кочегаром, потом – помощником машиниста. Не нравилась первые годы работа – море продолжало тянуть к себе. Со временем пришли опыт и привычка. После армии вернулся в родное депо и снова стал на паровоз. Время и труд родили и любовь к избранной профессии. В 1956 году учился на курсах машинистов в Вяземском и вот уже несколько лет стоит у пульта управления локомотивом – стального сухопутного корабля. С благодарностью вспоминает о Цесарском, с которым работал три года. Многое перенял от него Владимир, может быть, под его влиянием и выбрал окончательно свою дорогу жизни.

– Сейчас и не думаю уходить. Жена, двое ребятишек-сорванцов… Но главное не в этом – привык…

Владимир рассказывает о тяжеловесах, которые они водят летом. Сейчас нельзя – инструкция запрещает больше 2500 тонн брать. Кончится зима, пойдут тяжеловесы снова…

В уютной тёплой комнате ждут бригаду чистые постели. Ложатся отдыхать Коля Фукин, Володя Гавриленко, ещё утром мечтавший сходить на концерт артистов Рязанской филармонии. Ложится и машинист Владимир Ковтун – надо набраться сил перед новой поездкой. Но не сразу засыпают ребята: под весёлый смех товарищей рассказывает, как отучил он одного любителя лёгкой наживы, установив электрозвонки в своей и соседних квартирах. А потом – тишина…

Через час будит дежурный:

– Вызывают на семнадцать десять!

Здесь живут по московскому времени…

Сборы недолги. Снова ужин, и в путь…

…Грудью разрывает морозную тьму локомотив. Не спускает руки с рычажка "песочницы" машинист, давно забыл о неувиденном концерте Володя, яростно дробит смёрзшийся уголь Николай. День кончился, но у дороги свой график. Свой график жизни и у железнодорожников. Гаснут огни в окнах, засыпают жёны, не дождавшись мужей, давно уже спит девчонка, не встретив в клубе своего друга. Они в поездке.

Они вернутся утром…

В. ХОЛЕНКО, наш спец. корр.»

* * *

Практически до самой весны мы жили и работали в угнетённом состоянии, если можно так выразиться. Нас многие открыто предупреждали, что против редакции Кировский райком партии, по инициативе его первого секретаря Агапова, единственного в Приморье партийного функционера районного масштаба, а, может быть, и на всём Дальнем Востоке, Героя Социалистического Труда, заведел карательное дело. Нам многие искренне и открыто сочувствовали, в том числе и несколько рядовых аппаратчиков райкома, но официальных сигналов на этот счёт из райкома по-прежнему не поступало. Одним словом, разбирательство шло абсолютно тайно, истинно подпольно. А мы всё так же по графику выпускали газету, критиковали тех, кто этого заслуживал, подкрепляя позицию газеты конкретными фактами, пропагандировали опыт людей, добивающихся высоких результатов в труде и общественной работе. То есть делали то, что должны были делать, будто бы не замечая, как за нашей спиной ответственные партийные товарищи готовят для нас нехорошую бяку. И, скажу честно, не знаю, у кого и как, но лично у меня было очень муторно на душе от всего этого.

Наивысшей точки эта нервная катавасия достигла в апреле, когда меня и редактора уже официально, за неделю до назначенного срока, через секретаря нашей первичной партийной организации Худолея пригласили на «лобное» место, то бишь заседание бюро Кировского райкома партии. И это мучительно долгожданное известие, так уж случилось, совпало с другим и для меня оказавшимся очень важным, поскольку оно побудило меня к немедленным наступательным действиям. Его принесла в редакцию и лично для меня экономист Иннокентьевского совхоза, и она же – секретарь совхозной партийной организации (к сожалению, забылась её фамилия). Она мне поведала о самых свежих фактах откровенного самодурства забуревшего донельзя руководителя совхоза по отношению к рядовым работникам этого хозяйства. Причём особенно к тем, с кем я встречался во время моей ноябрьской командировки в село и кто, по его мнению, мог быть моим информатором о всех негативных фактах его директорской деятельности. Не помню уже о всех подробностях её рассказа, но один факт и до сих пор чётко остался в памяти: он в грубых словах и при людях отказался помочь одной из работниц совхоза в выделении автотранспорта, чтобы та могла отвезти в городскую больницу опасно заболевшую дочь, а сам тут же сел в свой директорский «ГАЗ-49» и поехал в тот же город, чтобы встретить на железнодорожной станции собственную дочь. Этот факт меня очень уж тогда здорово задел, поскольку я по себе давно знал, как трудно добираться было в это таёжное село при нестабильном автобусном движении, а личного автотранспорта тогда у сельчан вообще, можно с уверенностью сказать, не было. Видимо, именно по этой самой причине мне этот факт и запал в душу.

Как бы там ни было, но слёзный, в полном смысле этого слова, рассказ секретаря совхозной парторганизации и побудил меня тогда к немедленным действиям. Никому не говоря ни слова, я тут же написал большое письмо собкору газеты «Правда», в ту пору органа ЦК КПСС, Виктору Кожемяко, работавшему и жившему во Владивостоке. За год до этих событий он приезжал в Лесозаводск, приходил и к нам в редакцию, познакомился с нами. Это был очень хороший партийный журналист, работавший на нашем Дальнем Востоке, его публикации всегда были очень актуальны и добротно сделаны, и его авторитет был поистине непререкаемым. Письмо я написал вечером дома, утром отправил и стал ждать со смутной надеждой на лучший исход в нашем гиблом совсем уже деле.

Однако прошла и эта последняя неделя, никакой реакции на моё письмо не последовало. Вот мы уже едем с редактором в Кировку, в ожидании высочайшего наказания, долго сидим в приёмной райкома партии, переполненной людьми, которых одного за другим вызывают «на коврик» на смену выходящим из дверей кабинета первого секретаря, будто из парной (потому и называли в народе райкомовскую приёмную не иначе как предбанником). Вот уже и один из инструкторов, готовивших наше «дело» на заседание бюро, с поистине иезуитским сочувствием лично поведал нам, что никакого снисхождения нам ждать не следует: мол, «первый» настроен крайне решительно. И вечер уже близок, а мы сидим с утра и без обеда в этой душной приёмной, измученные ожиданием плахи с топором. Мы остались уже только вдвоём с редактором в приёмной – Худолей куда-то и как-то незаметно уже исчез. Из кабинета, где ещё шло заседание бюро, вышел заведующий организационным отделом райкома Томиленко и что-то тихо шепнул редактору. Владимир Андреевич Нахабо тут же подошёл ко мне и сказал как-то уж очень обыденно, если не сказать устало:

– Пойдём, перекусим хоть…

Перехватив мой недоумённый взгляд, усмехнулся:

– Пошли-пошли, сняли наш вопрос…

В полной апатии, даже нисколько не обрадовавшись его словам, я вяло поплёлся за ним из райкома.

Вместе с водителем редакционной машины и ждавшим в ней нас редактором Мироном Буниным, приехавшим с нами в качестве поддержки, что ли, мы зашли в местную чайную и заказали обед. Там редактор и сказал, почему был снят наш вопрос. Оказывается, первому секретарю райкома партии Агапову, прямо во время заседания бюро, позвонил из Владивостока Виктор Кожемяко и сказал коротко: вопрос снять. Мол, он приедет и сам во всём разберётся.

У меня вдруг закружилась голова и потемнело в глазах – случился короткий обморок…

11.

И ещё раз о фатальных свойствах человеческой памяти, особенно в пожилые годы. Совсем недавно, роясь в своих старых бумагах, совершенно неожиданно для себя самого, я обнаружил пожелтевшие листки с записями, очевидно, по самым свежим следам этих памятных событий, но с забытыми мною подробностями. Приведу эти записи с некоторыми сокращениями:

«1 сентября 1964 года меня приняли в партию в Кировском районном комитете, а в январе 1965 года чуть было не исключили из её рядов. А случилось вот что: за месяц до Нового года, чтобы как-то поднять подписку на газету, редактор Нахабо Владимир Андреевич послал меня в Иннокентьевский совхоз, из которого поступило в редакцию несколько писем с жалобами на директора Евтина Дмитрия Михайловича. Я поработал в Иннокентьевке три дня и затем дал в газете пять „подвалов“ под рубрикой „Письма из Иннокентьевки“ и подзаголовками: „1. В кабинете директора“, „2. Свет и тени“, „3. Исповедь председателя рабочкома“, „4. Я и моё решение“, „5. Донянчились“.

Успех был сильнейший: в наших двух районах, в которых распространялась газета «Знамя труда», практически все были в восторге, кто знал и не знал Евтина, потому что таких острых материалов раньше в газете и не было. Но райкому не понравилось. Почему критикуете директора? Почему не спросили разрешения? Почему так много и резко? Мол, вымысел, подтасовка фактов, клевета и т. д., и т. п. Послали разбираться двух инструкторов Кировского райкома партии: Мелякова и ещё одного такого же колуна. А от редакции был направлен заместитель редактора Худолей.

Дело закрутилось сразу же после новогодних праздников. Как они там разбирались, не ведаю. Но когда стали обсуждать этот вопрос на партийном собрании коммунистов совхоза, абсолютное большинство проголосовало за резолюцию в мою как автора публикаций и редактора, подписавшего их в печать, защиту. Но Меляков с сотоварищем стали настаивать на своей резолюции, противоположной уже принятой собранием. Тогда все поднялись и сказали: «Раз у вас есть готовое решение, то нам здесь делать нечего». И ушли вместе с секретарём партийной организации совхоза.

А на следующий день собралось бюро райкома партии. Вызвали меня и Нахабо. В кулуарах шушукались приглашённые на бюро: мол, достанется нам крепко, вплоть до снятия с работы и исключения из партии. Перетрусили мы здорово, но решили воевать до последнего. Но всю райкомовскую затею поломала главный экономист и секретарь партбюро совхоза Артамонова: она привезла протокол, который был принят партсобранием, а не тот, который навязывали Меляков и компания. Назревал скандал.

Однако на этом дело не закончилось: сразу после мартовского пленума ЦК КПСС первый секретарь Кировского райкома партии Агапов Иван Тимофеевич послал вторично проводить партсобрание в Иннокентьевке целую команду во главе с третьим секретарём райкома партии Калиша Андреем Романовичем. Большинство участников собрания по-прежнему поддерживали меня и газету, но Калиш гнул свою линию, вёл себя грубо и всё же протолкнул своё решение с небольшим перевесом.

На следующий день к нам в редакцию приехала крайне возмущённая Артамонова и привезла письмо, подписанное десятками работников совхоза, коммунистов и беспартийных, членов профсоюза, в котором единодушно поддерживали нас. Вот тогда-то я и написал письмо собкору газеты «Правда» Виктору Стефановичу Кожемяко. Опубликовал по этому поводу критическую заметку и собкор Пётр Макарович Рубан в своей краевой партийной газете «Красное знамя». Это и выручило нас – помогли братья-журналисты, не оставили нас на съедение волкам-аппаратчикам. Эффект был неслабым: Мелякова с напарником вытурили из райкома партии, третий секретарь Калиш получил партийное взыскание. Худолея Ивана Михайловича перевели на работу в газету Хасанского района. Авторитет газеты заметно поднялся. А для меня всё это стало хорошей школой, я приобрёл авторитет в городе и районе – за нашей борьбой следили все. Вот такие дела…»

Так и не знаю, приезжал ли один из наших спасителей, Виктор Стефанович Кожемяко в Кировку, но с той самой поры нас уже никто никогда не трогал. А 5 мая, в День Советской печати, я прочитал в краевой газете «Красное знамя», которая в то время выходила 300-тысячным тиражом, заметку Петра Макаровича Рубана, опубликованную под рубрикой «Журналисты о журналистах», о моей собственной персоне. До сих пор храню эту газету как дорогую реликвию:

«Журналисты о журналистах»

ВСЕГДА – В КОМАНДИРОВКЕ

Встретиться с ним всё как-то не получалось. Зашёл недавно в редакцию и спрашиваю:

– Не возвратился Виктор с Комаровки?

– Возвратился и сегодня снова укатил в командировку.

Через два дня снова зашёл к коллегам. Но Виктора Холенко опять не застал.

– Где-то на полях Лесозаводского совхоза, – сказали мне в редакции.

Встреча всё же состоялась при несколько необычных обстоятельствах: я – с автобуса, он – в автобус.

– Спешу в редакцию, хочу поскорее написать о кировских мелиораторах, – бросил он на ходу. – Чудо парни – настоящие степные богатыри!

Очерк «Мелиораторы» – о строителях Кировского управления треста «Примводстрой» вскоре появился на страницах районной газеты. Влюбленно и страстно автор поведал читателям о нелёгком труде покорителей болот.

В другой раз мы встретились с Виктором в поле, у комбайнов. Виктор, держа в руке с десяток пшеничных колосков и зло поблескивая очками, говорил вслед уходящему к далёкому краю поля комбайновому агрегату:

– Вы только посмотрите, что делают! Подняли хедер и гонят гектары. А хлеба сколько в стерне остаётся. Вот на одном квадратном метре собрал. Задержусь, узнаю фамилию бракоделов…

Виктор Холенко – рядовой боец многочисленной армии работников районной печати. Знаю и наблюдаю за его ростом уже несколько лет, и не перестаю удивляться его трудолюбию и энергии. Он, как мне кажется, из тех газетчиков, которые получили закалку в самом пекле жизни. Работая бетонщиком на стройке, Виктор написал первую заметку в газету. Напечатали. Потом рабочий коллектив помог ему твёрдым шагом пройти нелёгкую дорогу от рабкора до журналиста.

Ему до всего есть дело, он всегда среди людей. И ему всё удаётся. Но удача сопутствует настойчивым, упорным.

– Нужен материал о работе передовой паровозной бригады, – предложил Виктору редактор.

И вот корреспондент двинулся в путь. В паровозной будке вчетвером тесновато. То и дело открывается огненный зев топки. От жары и копоти першит в горле. В ушах непрерывный гул и лязг железа. С непривычки у Виктора кружится голова. Но не сдаваться же! Ружино – Бикин – Ружино. Суточный рейс завершён. Теперь есть о чём рассказать читателям. Репортаж «Обыкновенный рейс» читается легко и подкупает своей эмоциональностью:

"…Грудью разрывает морозную тьму локомотив. Не спускает руки с реверса машинист. Давно забыл о неувиденном концерте Володя. Яростно дробит смёрзшийся уголь Николай. День кончился, но у дороги свой график жизни. Гаснут огни в окнах. Засыпают жёны, не дождавшись своих мужей. Они в поездке, вернутся утром".

Зашла однажды в редакцию женщина. У неё большая радость: после двадцатилетней разлуки нашёлся сын. В розыске участвовало много советских людей с чуткими сердцами. Как об этом не рассказать читателям! Случай снова звал в дорогу. Виктор только что вернулся из поездки. Но прочь усталость! Сорок километров туда, столько же обратно на попутных машинах. А наутро следующего дня на редакторском столе лежала корреспонденция «Спасибо вам, люди!» В ней рассказывалось об интересной судьбе солдата В. Алексеенко и его матери Раисы Алексеевны Левиной, о человеческой чуткости.

Пришло письмо из Филаретовки: сосед не даёт покоя соседу. А вот жалуются строители: днями простаивают, не вовремя подвозят бетон. Звонят из села: просят навести порядок в магазине. В каждодневной редакционной сутолоке идёт "разнарядка". Районные газетчики намечают маршруты, отправляются в путь. Вместе со всеми начинает новый трудовой день и Виктор Холенко.

О разном приходится писать журналисту. Сегодня его волнует сплав древесины, завтра он будет познавать душевную красоту человека, послезавтра… Кто знает, может быть, позовёт в дорогу новое письмо, кому-то понадобится помощь, добрый совет, и, может быть, родится новый творческий замысел, и тогда снова в дорогу, и, как поётся в песне:

Трое суток шагать,

Трое суток не спать,

Ради нескольких строчек в газете…

Как ни тяжела журналистская доля Виктор Холенко, мой собрат по перу, не согласен поменять её ни на какую другую профессию. Надо же так влюбиться в свою беспокойную профессию, в дело, которому предан!

П. РУБАН, (Соб. корр). 5 мая 1965 года.»

Незамысловато и довольно приукрашено, но всё-таки приятно: ведь далеко не о каждом журналисте районного масштаба так хорошо пишут в «больших» газетах. На моей памяти, например, такого не было вообще ни раньше, ни позже в нашей краевой газете. Но, самое главное, совсем неожиданно для меня и в самый, наверное, нужный момент: после недавнего шока со знаком минус – нате вам, пожалуйста, шок новый, но со знаком плюс. Как говорят у нас в народе: клин клином вышибают…

Правда, несколько позже меня неожиданно осенила и такая мысль: видимо, Пётр Макарович, написавший эту заметку обо мне, грешном, тем самым положил на меня свой глаз в плане перспективного использования меня на работе в его собственной редакции, то бишь «Красное знамя». А случилось это уже в середине лета этого же такого насыщенного года, когда мне неожиданно позвонил заместитель редактора краевой газеты Пётр Иосифович Бобыкин, заведующий в редакции корреспондентской сетью, и предложил от имени «Красного знамени» съездить в Ханкайский район Приморья в качестве спецкора, чтобы сделать там несколько материалов. Мой редактор не стал возражать, я съездил туда в командировку, в Камень-Рыболов, что на берегу большого озера Ханка, и выполнил задание краевой газеты. С того времени я стал постоянным нештатным корреспондентом этой газеты.

Да, той весной я снова заработал в прежнем ритме и с прежним настроением. Писал всё так же много и в самых разных жанрах, порой так смешивая их классические формы, что было очень трудно даже определить, в каком из них именно был написан очередной материал. Помню, как горячо спорили у нас в редакции при моём молчаливом присутствии Мирон Бунин и забежавший в гости Пётр Рубан о том, к какому жанру принадлежит мой материал «Обыкновенный рейс»: что это – репортаж с элементами очерка, или очерк с элементами репортажа? Так и не пришли к общему мнению. А я писал легко и, правда, легко, часто даже не задумываясь о жанровых особенностях своих материалов. Практически получалось всё как-то автоматически, и жанровую форму чаще всего выбирало или, точнее, определяло само конкретное содержание. И, что самое удивительное, меня по-прежнему никто не правил. А это ведь так здорово для каждого журналиста! Вот предлагаю для примера ещё один свой материал, чудом сохранившийся с той ранней поры в моих старых папках:

«НЕУТОМИМЫЙ МУХТАР

Где пасёт Мухтар Абляев? Это не праздный вопрос. Он действительно волновал меня несколько дней тому назад и не только потому, что я мерил шагами вдоль и поперёк поля и луга Курского отделения в поисках стада известного в районе пастуха. Александр Андреевич Василец, осведомившись о цели моего приезда, был, как мне показалось, и обрадован, и несколько озадачен.

– Значит, о Мухтаре нашем решили написать? Стоит. Хороший пастух. В его стаде самый большой среднесуточный привес: этак граммов по 850. Пасёт он нетелей – 75 голов. Как добивается таких высоких привесов, лучше спросить у него самого. Только вот найти его трудновато: угоняет стадо полседьмого утра, а пригоняет поздним вечером…

Александр Андреевич беспомощно разводит руками, как бы говоря, что он бессилен помочь мне чем-либо. Потом добавил:

– Понимаете, ни в каком другом стаде совхоза нет такой упитанности животных. Что ещё характерно: все пасут верхом на конях, а он пешком. Пастухи его промеж себя «колдуном» называют…

Тогда-то я и спросил главного зоотехника, на каких таких особенных лугах пасёт Мухтар Абляев, добиваясь фантастических привесов стада.

– В том-то и дело, что на самых худших, – был ответ. – На хороших мы дойные стада пасём, а что похуже – нетелей и молодняк…

* * *

На ферме мне с сомнительной определённостью показали в сторону Глазовки и Кабарги.

– Или там, или там. – Показал бригадир животноводов в почти противоположные стороны. – Никто другой в этой стороне не пасёт. – И посочувствовал: – Трудненько вам будет найти Мухтара…

Полностью я оценил эту реплику много позже, когда прошагал битый час по полям и лугам в сторону Кабарги и, увешенный репьями, поднялся на невысокую сопочку с геометрическим знаком на вершине. С тоской я окидывал взглядом просторную долину, уже тронутую осенней желтизной. Напрягая зрение, я пытался обнаружить за купами деревьев и кустарников, во множестве разбежавшихся по долине, хотя бы какой-нибудь намёк, говорящий о присутствии стада, но тщетно…

Вдали, там, где белеют строения фермы, на фоне одинокой сопки замечаю какие-то чуть приметные белые точки. Мне даже кажется, что они медленно движутся вдоль подножия сопки, сходятся вместе, исчезают за деревьями и появляются вновь. Стадо!

Снова бреду по сухой траве, скорбно шелестящей под ногами, пробираюсь по кромке водоотводной канавы. Из-под ног огненным факелом выстреливает зазевавшийся фазан и, испуганно хлопая крыльями, исчезает в зарослях ивы. У противоположной кромки поля пасутся молодые тёлки. Они явно намерены полакомиться сочной соей, но из-за кустарника появляется всадник. Немного откинувшись назад, он скачет наперерез молодым животным и криком отгоняет их от соевого поля.

Подхожу ближе. Пастух, заметив меня, не сходя с седла, скручивает цигарку, ждёт. Знакомимся. Оказывается, это Василий Павлович Исымбаев. Уже немолодой, коренастый, разговор ведёт не спеша.

– Как же, знаю Мухтара хорошо. Он на год позже меня приехал. В Курское с ним прибыли несколько семей. Почти все – родственники. Дружно живут. Мухтара за старшего почитают: советуются с ним, слушаются… Пасёт уже лет пять. Без выходных, без подмены всё лето. До зимы его никто и не видит в селе: уходит рано и приходит поздно…

Василий Павлович задумчиво гладит кнутовищем круп коня, пальцем стряхивает пепел с цигарки.

– За стадом ходит пешочком, – продолжает он. – Мы все верхами, а он пешочком. Даст круг километров двадцать, и вечером снова пригоняет стадо на ферму. Неутомимый Мухтар. У него и тёлки самые жирные. Привесы по 800–900 граммов на голову за день, шутка ли!

Прочитав на моём лице немой вопрос, улыбается Исымбаев.

– Удивляетесь, почему больше, чем у других? Действительно, пастбища дают ему самые плохие, а привесы самые высокие. – Исымбаев хитровато щурится. – С умом надо пасти, – наставительно говорит он. – Мухтар умеет заставить коров всю траву съедать подряд. Из-под копыта пасёт. Другой пастух целый день гоняет стадо рядом с ним и голодным домой пригоняет. Он же выберет траву получше, остановит стадо и пасёт. Слушаются коровы его, уму непостижимо почему…

– А где он сегодня пасёт, – спрашиваю.

– Ошибка вышла – обознался бригадир. Мухтар сегодня на кукурузном поле пасёт, там, где по дороге в город силосные бурты…

И снова я бреду в поисках неуловимого Мухтара Абляева…

* * *

Меж зарослей кустарника неправильным многоугольником легло кукурузное поле. Стебли кукурузы уже скошены и засилосованы, на земле осталось ещё много сухих листьев, которые коровы с аппетитом поедают. Прежде чем механизаторы начнут поднимать зябь, животноводы выгоняют на скошенные поля свои стада. Осенью скот находит здесь хороший корм. На краю поля замечаю силосный курган и на его вершине – человека. Он сидел как степной батыр, поджав под себя ноги и задумчиво склонив голову, занятый своими мыслями. Меня заметил не сразу.

– Мухтар Хасанович? – спрашиваю недоверчиво.

– Да, – приветливо улыбается он.

Облегчённо вздохнув, присаживаюсь рядом, ещё не зная, как повести разговор. После нескольких малозначащих фраз Мухтар Хасанович вдруг забеспокоился: его подопечные, убыстряя шаг, направились к противоположному концу поля, где паслось дойное стадо. Абляев поспешил наперерез, зычно крикнул. Передние животные остановились, повернули головы в сторону пастуха. Он ещё раз крикнул, и стадо покорно повернуло назад, подбирая из-под ног кукурузные листья.

Мы присели на обочине дороги. Тихим степным ручейком потёк неспешный разговор…

* * *

Замысловатым узором сплелась жизненная тропа Мухтара. Юношей приехал он первый раз на Дальний Восток. Но тогда не понял всей красоты сказочного края и вернулся в родную Пензу. Но судьба решила иначе. Призвали Мухтара в армию и послали служить в Приморье. После демобилизации расстался с полюбившимся краем неохотно: если бы не позвала мать, может быть, и не уехал. В Пензе работал грузчиком, а сердцем прикипел к чудному краю. Но родичей уговорить было нелегко.

Однако весной 1958 года в селе Курском встречали новосёлов. Мухтар не отказывался ни от какой работы. Когда ему предложили пойти пастухом, согласился. Всё лето в отрыве от семьи пас нетелей на Чёрной речке. Осенью сдал стадо отличной упитанности. Так он сделал первые шаги к своей новой профессии.

На следующий год пас дойное стадо. Молоком заливали коровы. Многие удивлялись, а секрет весь в трудолюбии. Опыт приходил не сразу. Приглядывался к животным, изучал их повадки. Никто не мог понять, почему так слушаются коровы Мухтара, удивлялись высоким привесам и надоям. А он брал лаской и умным постижением психологии животных.

– В мае этого года получил я группу телят – одни скелеты. Выбрал местечко, где трава молодая поднялась, стал пасти. Многие предупреждали: мол, поносить будут. А я всё пасу. Так они за день сразу по 800 граммов стали прибавлять в весе. Летом ещё лучше пошло дело. На глазах росли – по 60 килограммов за месяц каждая прибавляла. Сейчас вон какие стали!

Мухтар Хасанович с нескрываемой гордостью показывает на пасущихся нетелей, уже ставшими настоящими коровами.

– Плохо попасу – ночью спать не могу, – говорит он с виноватой улыбкой. – Всё чудится, что они мечутся в загоне или в потраву лезут…

Он смотрит в задумчивости перед собой.

– Многие чураются профессии пастуха, особенно молодёжь. А ведь это очень нужная и важная профессия. И стесняться тут нечего. Главное ведь не в том, что ты делаешь, а как ты это делаешь…

Солнце уже клонилось к западу, когда мы расстались с Мухтаром Хасановичем. Он ушёл за своим стадом, скромный, неприметный. А я подумал, что не зря сегодня потратил время, меряя шагами километры. Мне удалось познакомиться с замечательным человеком – умным, беспокойным и неутомимым тружеником. Именно такие люди становятся маяками в нашей жизни, ведут за собой других, создавая изобилие. Таких тружеников называют у нас в народе героями нашего времени. Один из них – Мухтар Хасанович Абляев…

В. ХОЛЕНКО. (Наш спец. корр.) 6 октября 1964 года.»

…Не случайно я вспомнил этот давний свой материал, просто чудом сохранившийся в моих архивных папках. Ведь чтобы понять и оценить правильно любого журналиста, нужно знать, как он пишет и о чём…

12.

К началу лета все недавние зимне-весенние события остались как воспоминание о каком-то кошмарном сне, после которого неизбежно наступает облегчённое пробуждение, и жизнь в редакции снова вошла в привычную колею. Правда, к этому времени произошли некоторые кадровые передвижки, не миновавшие и мою собственную судьбу. Ещё прошлой осенью ушла из редакции и совсем уехала из города по каким-то личным соображениям Саша Свешникова, а на её место заведующей отделом промышленности пришла Люба Казанцева. Раньше, по-моему, она работала в газете «Путь Ильича», но после её закрытия в 1961 году не переехала в город Иман вслед за своим бывшим редактором Грищенко, возглавившим там газету «Ударный фронт», а нашла какую-то работу в Лесозаводске. Ну, а уже когда в нашей редакции появилась вакансия, её снова потянуло в журналистику. Я по-прежнему официально числился литработником отдела промышленности, но фактически был свободным журналистом, подчинявшимся непосредственно только редактору, и поэтому мне была предоставлена возможность писать на любую интересующую меня тему из местной жизни. Работалось мне поэтому всегда легко, с удовольствием, и совсем скоро я стал поистине универсальным журналистом, для которого не бывает вообще каких-либо неподъёмных тем. Тогда эту предоставленную мне свободу в творческом и организационном плане я воспринимал как само собой разумеющимся делом, думая, что именно так и должно было быть всегда и везде. И только когда я сам стал редактором газеты, я не один раз с искренней благодарностью вспоминал своего первого в жизни редактора Владимира Андреевича Нахабо, который на самой заре моей журналистской работы сознательно или как-то интуитивно предоставил такую почти безграничную свободу действий, позволившую мне наиболее широко раздвинуть горизонты своей новой профессии. Точно так же я потом мысленно не раз благодарил и моего хорошего друга Мирона Бунина, сумевшего, кроме всех прочих таинств работы ответственного секретаря, посвятить и во все секреты главного его рабочего инструмента под именем строкомер. Такого слова вы не найдёте даже в классических толковых словарях русского языка Даля и Ожегова, его совсем уже не знают все современные журналисты. Но без этой линейки с таким названием, изготовленной из нержавеющей стали и с обеих сторон испещрённой непонятными для непосвящённого делениями и их наименованиями вроде «нонпарель», «петит», «корпус», «цицеро», в докомпьютерную бытность было практически невозможно макетирование страниц любых газет и книг земной цивилизации вплоть до XXI века. Кстати, неведомо современным журналистам и прикладное применение этого поистине уникального инструмента: при необходимости этой линейкой можно было хлопнуть по рукам или прямо по лбу слишком любопытного приятеля, мешающего ответ-секретарю в мыслительном процессе над макетом газеты, пришлёпнуть назойливую муху, залетевшую в распахнутое летом окно, а то и вскрыть любую консервную банку и нарезать хлеб, колбасу, сало, если вдруг кто-то из хороших друзей, коллег поставит на секретарский стол бутылку с выпивкой по какому-то уважительному случаю, или просто без него. Мне же лично освоение этой удивительной линейки с помощью моего друга Мирона Бунина позволило всегда свободно и легко входить в редакторскую деятельность в любом новом газетном коллективе. А таких перемещений в моей более чем сорокалетней журналистской работе было потом очень даже не мало.

Мирон оставил нашу газету в начале лета. Жалко, конечно же, было расставаться с таким интересным человеком. Тем более что больше нам не пришлось никогда встретиться. Но был и один весьма значительный плюс по случаю отъезда моего друга. Мне отдали его квартиру на втором этаже дома по улице Калининской, фундамент которого когда-то пришлось закладывать мне. И мы с Иринкой и маленьким Андрюшкой сразу же с превеликим удовольствием переселились в эту двухкомнатную квартирку с центральным отоплением, но без воды и без действующей канализацией (тогда её в городе ещё нигде не было). На кухонке стояла двухконфорная печурка с духовкой, дрова для печи хранились в сараюшке во дворе, воду носили по-прежнему из ближайшего колодца, а из бездействующей ванной комнатки я сделал свою фотолабораторию. Ей Богу, для нас это был первый прогресс в бытовом благоустройстве: бесперебойно действовала отопительная система, а одно это уже было здорово.

Вырос я и в должности: меня назначили заведующим отделом промышленности, а Люба Казанцева села за стол ответственного секретаря. Совсем скоро после этих событий у меня появился собственный прямой подчинённый литработник. Это был Миша Лутченко. На три года моложе меня, он тоже обзавёлся уже семьёй совсем недавно. А до этого, сразу по окончании десятого класса, в Находкинской мореходной школе освоил профессию судового радиста и затем несколько лет подряд на транспортах Дальневосточного пароходства бороздил моря и океаны. Очень общительный и начитанный, замечательный рассказчик, анекдоты из него сыпались как из своеобразного рога изобилия, причём никогда они не повторялись, и было просто непонятно, откуда только они у него брались. С этим компанейским парнем мы как-то сразу сдружились, и эти товарищеские отношения у нас сохранились на всю нашу жизнь. Писал он тоже хорошо, грамотно и довольно образно, очень хорошо знал русскую и зарубежную классическую литературу. Поэтому, видимо, точно, как и я сам, довольно быстро вписался в творческую жизнь нашей газеты. В Лесозаводске жил и его старший брат, который его постоянно опекал. Он работал главным бухгалтером Лесозаводского совхоза имени Дзержинского, был там на очень хорошем счету, а когда образовались в стране совнархозы, он был переведён на работу в Приморский сельский совнархоз, переехал во Владивосток, но и оттуда не прекращал опекать своего младшего брата. С ним у меня было чисто шапочное знакомство, а вот с Михаилом у нас жизненные тропы часто пересекались, пока где-то уже в 80-х годах, когда он работал в Лучегорске в газете «Победа» в должности заведующего отделом промышленности, не был назначен редактором газеты «Авангард» Кавалеровского района. Там и закончилась его трудовая биография, и след его для меня затерялся. О том, что он умер у себя на родине, на станции Ружино где-то в начале нулевых годов XXI века я узнал только через несколько лет после его кончины, когда его сын Николай в Интернете нашёл моего сына Андрея, живущего в Москве, а тот уже передал эту печальную весть мне…

Ну а моя работа в редакции газеты «Знамя труда» совершенно неожиданно закончилась осенью 1965 года. Однажды редактор Владимир Михайлович Нахабо пригласил меня в кабинет и самым будничным голосом объявил, что я должен немедленно ехать во Владивосток в сектор печати Приморского крайкома партии. На мой вопрос – зачем, он так же спокойно только пожал плечами и сказал как-то уклончиво:

– Командировочное удостоверение и деньги возьми у Марины…

И пожал мне руку на прощанье, а я поплёлся к нашему бухгалтеру, тщетно пытаясь понять причину такого срочного вызова.

Утром следующего дня я вошёл в двери крайкома, который находился тогда напротив сквера с памятником Сергею Лазо, на углу улиц Ленинская и 1-го Мая, предъявил охраннику, одетому по гражданке, вместо пропуска свой партбилет и поднялся на второй или третий этаж, не помню уже какой. В кабинетике сектора печати меня встретил инструктор Иван Григорьевич Тарасов, в будущем ставший мне хорошим другом, и проводил к заведующему сектором печати Муромцеву Сергею Петровичу, всё также ничего не объясняя. И только там я узнал, что, вместо ожидаемой взбучки за непонятные грехи, мне вполне галантно предлагают новую работу.

Разговор, в общем-то, был недолгим: видимо, Сергей Петрович уже многое знал обо мне, и не только со слов моего редактора. Он предложил мне поехать в отдаленный, приравненный к северным и, значит, с соответствующими северными надбавками, Ольгинский район, чтобы поработать там заместителем редактора в местной газете. Я уже немного знал, какое это захолустье: ещё в юности пришлось побывать там пару раз. И подумал, что единственной привлекательной чертой этой окраины земли русской является омывающее её гористые берега море, которое с самого моего детства поселилось в моём сердце.

Заметив моё минутное замешательство, Сергей Петрович тут же сочно подмаслил своё предложение:

– Понимаю, место не сахар, но очень нужен там сейчас хороший журналист, знакомый с партийной темой. А у тебя, Виктор Фёдорович, в этом плане всё нормально. Да и долго мы тебя там держать не станем. Через год – два направим на учёбу в Хабаровскую высшую партийную школу…

Знал ведь, чем меня соблазнить, наверное: мысли о получении диплома о высшем образовании по-прежнему не оставляли меня, а вот самостоятельно сделать это всё никак не получалось. А тут такой хороший шанс. И, мысленно уже согласившись, всё же я сказал в ответ:

– Не знаю, согласится ли супруга. У нас ведь маленький ребёнок…

– А это мы сейчас выясним, – бодренько так успокоил меня Сергей Петрович и тут же стал набирать номер телефона, записанный на листке перекидного календаря.

Ему, видимо, сразу ответили, и он вдруг этак добродушно-радостно назвал имя моей супруги и стал подробно излагать своё предложение, сделанное мне только что. Вот даёт, удивился я, даже телефон рабочий Илькин знает.

А он уже передаёт трубку мне.

– Как ты? – спрашиваю осторожно свою половинку.

И слышу в ответ:

– А я сказала: куда ты – туда и мы с Андрюшкой…

Вот так я вошёл в крайкомовскую кадровую обойму, в которой находился до конца своей работы в журналистике, даже после исчезновения с политической арены самой КПСС, потому что на разных властных уровнях и после этого ещё долго работали выходцы из неё, нашей родимой…

Бухта Лагерная, разгрузка

В спецовке грузчика, автор – справа

Автор – третий справа

Автор в геологической экспедиции на Сахалине

Ира Бызова – будущая жена автора

Ирина Холенко – справа – с подругой Светланой Медведевой (до замужества – Калининой)

Ирина Холенко на берегу реки Уссури

Виктор Холенко – неотправленное фото для сестры друга

На берегу Уссури, в центре автор с будущей женой Ириной

С Иринкой

Сын Андрей в Лесозаводске

Автор с сыном Андреем

Мама автора Олимпиада Даниловна с внуком Андреем

Дед Федор Холенко с внуком Андреем

Ирина и мама автора Олимпиада Даниловна

В Лесозаводске всей нашей семьей у отца с мамой, фотографировал Борис Холенко

На лыжной прогулке с Илькой

Илька на теплоходе в п. Ольга

На теплоходе в Ольгу

На теплоходе из Владивостока в Ольгу, сын автора Андрей

На станции Ружино (Лесозаводск) провожает отец – слева

Сын автора Андрей у первой семейной стиральной машины

Два деда – Иван Трунов слева и Федор Холенко справа с внуком Андреем Холенко

Редакция газеты «Заветы Ленина», п. Ольга – на Первомайской демонстрации

Всей семьёй – на праздничную демонстрацию

Ольгинская детвора после первомайской демонстрации, первый слева – Андрюша Холенко

На рыбалке

Жена автора Ирина

Андрей Холенко впервые увидел настоящее море

В виде трофея – морская капуста

Ирина Холенко (Бызова)

Виктор Холенко

На берегу Японского моря

Рождение Тайного общества любителей костра, солнца и хорошо поесть

У подъезда нашего дома

Редакция газеты «Знамя труда», Лесозаводск 1964-65 г.г.

Три мушкетёра – лесозаводские журналисты Михаил Лутченко, Виктор Холенко, Валерий Сашко

Ирина в доме отца, фотографировал Борис Холенко

Отец и мама провожают Бориса в армию

Ирина и Андрей Холенко с сестрой Ирины Любой

Часть третья

Думы о былом, или По волнам моей памяти

Письмо одиннадцатое

Ольгинский гамбит

1.

К новому месту работы я добирался морем. Из Владивостока, разумеется. Этот город всегда мне очень нравился, с самой первой встречи с ним в ноябре 1948 года. Мне, родившемуся на берегу Тихого океана в рыбацком посёлке у вод живописных бухт Авачинской губы, как-то сразу легли на сердце и уютная бухта Золотой Рог, и распахнутые во все моря ворота пролива Босфор Восточный, отделяющего остров Русский от материковой части города, и улочки, сбегающие чуть ли не с самых вершин сопок прямо к пароходам и боевым кораблям у причалов. Отсюда начинались все мои первые дальние дороги по жизни, когда я уезжал, будучи уже взрослым, снова на свою родину – Камчатку и возвращался обратно, не солоно хлебавши. А потом и на Сахалин вместе с парнями, которые, как в песне, «геологи – работяги, копатели, ходоки».

И вот зябким утром 19 ноября 1965 года я сошёл с небольшим дорожным чемоданчиком по трапу с борта, помнится, теплохода «Григорий Орджоникидзе» на небольшой, но вполне приличный по надёжности, причал бухты Ольга: по крайней мере, здесь высадка пассажиров производилась непосредственно на берег, а не как в других портпунктах побережья Японского моря сразу после Находки – только на рейде и на местные подручные плавсредства, причём, как я убедился позже, даже в штормовую погоду. Бухта была просторная, с трёх сторон укрытая сопками от господствующих ветров и поэтому почти всегда спокойная. Только с востока она открывалась выходом в Японское море, откуда ветра были довольно редки, но даже от них можно было укрыться кораблям в длинном узком заливчике в северной части бухты, практически закрытом высокими сопками от любых возможных ветров. Первопроходцы этих мест русские морские офицеры, открывшие и описавшие эту просторную бухту в день святой Ольги, и давшие ей это имя, даже намеревались одно время именно здесь заложить портовый город Владивосток с главной базой российского военно-морского флота на дальневосточных рубежах страны. Но окончательно был сделан более удачный выбор, и город-крепость русского флота встал на берегах бухты Золотой Рог и прикрывавшего её с моря острова Русский – на самом юге приморского полуострова Муравьёва-Амурского. Ну а в момент моего пребывания на берегах бухты Ольга там был только один удобный причал для приёма морских транспортов, а в северном её заливчике приютилась у крутобокой сопки небольшая флотская плавучая мастерская, принадлежавшая базе подводных лодок, расположенной тогда в соседней бухте Владимира. И сам посёлок Ольга, райцентр одноимённого района, состоял преимущественно из разнокалиберных одноэтажных домиков, с вкраплением всего нескольких кирпичных двухэтажек, и представлял собой в ту пору довольно убогий вид даже по сравнению с захолустным городом Лесозаводск, откуда я приехал тогда в эти места.

Встречал меня на причале лично редактор районной газеты «Заветы Ленина» Николай Сергеевич Ванеев, который приехал к ошвартованному у причала теплоходу на редакционном восьмиместном газике. Этакий жест совершенно незнакомого мне человека не столько польстил мне, а, наоборот, скорее даже несколько озадачил: не привык я ещё к таким знакам внимания. Но разгадка и в самом деле пришла ровно через неделю: оказалось, что очень был нужен я этому, как убедился лично в будущем, довольно уж пройдошествующему человеку. Но в тот самый день я об этом даже и не догадывался.

Мой новый шеф привёз меня в местную гостиницу, где я оставил свой чемодан, потом сопроводил в райком партии, где представил меня первому секретарю Разову Ивану Леонтьевичу, пожилому уже и на вид болезненному человеку, и присутствующим в его кабинете третьему секретарю Похилу Николаю Ивановичу и председателю райисполкома Кошелеву Владимиру Викторовичу: подозреваю, что оказались они здесь вместе, как пресловутый рояль в кустах, именно с целью знакомства со мной, таким недогадливым. Удивительно, но здесь меня встретили очень приветливо, даже извинились за откровенное убожество местной так называемой гостиницы, но заверили, что через две-три недели меня вселят в квартиру достраиваемого типового деревянного двухквартирного дома с небольшим приусадебным участком: мол, к новому году можно будет перевезти сюда и семью. И только после этого рандеву Николай Сергеевич привёз меня в редакцию газеты «Заветы Ленина» и познакомил с коллективами сразу двух родственных подразделений – редакции и типографии, которыми руководил сам редактор личной персоной: так было принято тогда в основном в отдалённых от регионального центра районах.

Штат редакции был полон, за исключением должности заместителя редактора, на которую меня и пригласили: мой предшественник, по фамилии Молошников, был за месяц до моего приезда уволен за какую-то провинность, уже и не помню за что. Ядро редакции составляли два кондовых кадра из местных жителей: крепкий, молчаливый старичок Никифоров, уже много лет проработавший на должности ответственного секретаря, и средневозрастной кучерявый и довольно энергичный крепыш с молдавской фамилией Мовельян, закрепившийся на должности заведующего экономическим отделом. Было также двое совсем молодых, но, как потом оказалось, довольно-таки амбициозных по натуре литературных работников, приехавших совсем недавно передо мной из других районов – Трусова и Янкин. Ну а машинистку и двух корректоров, а также единственного на два подразделения бухгалтера я уже не помню даже и по именам. Но вот водителя редакционного «газона» Олега Замурку и его брата Володю, работавшего в типографии метранпажем, запомнил хорошо – потом мы даже семьями сдружились с этими двумя давно обрусевшими молдаванами, предки которых приехали в эти места ещё до Первой мировой войны.

Как я потом узнал, в Ольгинском районе было много молдаван с давними приморскими корнями, даже село Молдавановка есть на карте района, и лежит оно в долине реки Аввакумовки, чуть ли не у самого хребта Сихотэ-Алинь. И как позже мне пришлось не раз убедиться, в таких вот отдалённых районах, как правило, в редакциях и типографиях работало немало людей, связанных прочными родственными узами. Тут, например, и Мовельян, и братья Замурки, и молодой печатник Юрзинов, и уволенный из редакции Молошников оказались в тесных родственных связях. Как и бригадир типографии и линотипист одновременно с русской фамилией, если не ошибаюсь, Гольцов, бывший матрос-фронтовик Днепровской речной флотилии, прошедший с боями на бронекатерах по рекам в самое сердце Европы и молодым, но рано поседевшим, вернувшийся с победой домой в посёлок Ольга – он был тоже из этого же молдаванского клана. Породнившись с ним сразу по возвращении с фронта. К 9 Мая 1967 года я ему посвятил целый очерк, напечатанный на развороте районной газеты «Заветы Ленина».

Но всё это более-менее близкое знакомство произошло уже потом, через несколько месяцев совместной работы. А в данный момент я был только кратко представлен им всем, читая одновременно в их глазах лишь неприкрытое любопытство, мол, что за чудо в перьях им подкинули на этот раз чиновные боги из сектора печати крайкома партии. Но я был спокойно сдержан и совсем не старался понравиться вот так сразу своим новым коллегам, полагаясь с фатальной надеждой лишь на время и дарованную мне Всевышним судьбу, как и лермонтовский Печорин, однажды бросившийся в окно лачуги, где размахивал шашкой и пистолетом пьяный казак, зарубивший в буйстве встреченного на улице офицера. Сейчас надо было просто работать, что я и сделал, совсем не заморачиваясь на возможные симпатии или антисимпатии всех окружающих.

Первое задание, которое мне дал редактор в этот же день, было такое: на следующий день побывать в селе Пермское и там на молочно-товарной ферме совхоза найти руководителя местной партийной группы, поговорить с ним и другими работниками МТФ, чтобы потом написать хороший материал в газету о работе партгруппы. Причём выехать туда надо было ранним утром на попутной машине из районного узла связи, развозящей почту по сёлам Аввакумовской долины, поскольку автобусы по району не ходят, а редакционный ГАЗ-69 в тот день нужен будет самому редактору. И заботливо успокоил, что с почтовиками он уже договорился. Но я всё же спросил у благообразного и сладкоголосого Николая Сергеевича, почему-то сразу показавшегося мне похожим на гоголевского Чичикова из «Мёртвых душ», мол, как же обратно добираться, и получил спокойный уклончивый ответ: может, почтовики, возвращаясь, подхватят, или на какой-либо другой попутке. Невольно подумалось: это своеобразная проверка, причём сразу, так сказать, с пылу с жару. Но делать было нечего – приходилось начинать так.

Гостиница, в которую меня поселили на несколько недель, была в районном центре единственной и, мягко сказать, довольно экзотической. Находилась она в старом бревенчатом доме, похоже, чуть ли не допотопной постройки, и состояла всего из одной комнаты, но размером с волейбольную площадку. Причём вместо кроватей вдоль длинной стены были устроены сплошные деревянные нары, на которых были разложены матрацы с постельными принадлежностями из расчёта на каждого проживающего. На выделенную тебе постель приходилось взбираться лишь с одной стороны, где у спящего должны находиться ноги. Женская часть этих нар была отгорожена от мужской тяжёлой, похожей на брезент, но выкрашенной почему-то в фиолетовый цвет шторой. В свободной от нар половине «гостиничного» пространства стоял длинный деревянный стол, застеленный серым, но чистым, палаточным полотном, и с прочными деревянными лавками по бокам. У противоположной стены почти постоянно жарко топилась большая печь с вмазанным в неё огромным чугунком, в котором всегда была горячая вода, а у входной двери находился умывальник с небольшим зеркалом на стене.

Хозяйкой и единственной работницей этого, с позволения сказать, гостиничного заведения была пожилая тётя Дуся, смахивающая одновременно на состарившуюся цыганку из-за пёстрого просторного халата и на такую бодренькую ещё по облику Бабу ягу, строгую и в то же время удивительно добрую. Всю работу она делала сама: носила воду и дрова для печи, чисто содержала всё помещение, принимала плату за проживание, оказывала первую помощь вдруг занемогшим квартирующим. И жила тут же в закутке за печкой, чутко сторожа порядок в общей комнате.

Справедливости ради следует сказать, что тётя Дуся очень заботливо относилась к своим жильцам, но была непримиримо строга к любителям пьяных застолий, о чём всегда предупреждала каждого нового жильца чуть ли не с порога. И надо отдать должное, проживающие никогда не нарушали её запрета. По крайней мере, за весь тот месяц без малого, когда я находился в этой удивительной гостинице – таких мне больше не приходилось встречать, хотя за всю мою жизнь на Дальнем Востоке довелось побывать во многих и ещё более глухих местах.

Кстати, и в этой довольно убогой гостинице мне досталось, можно сказать, несколько привилегированное место – в самом начале лежбища из нар, где между боковой стеной с окном и моей постелью был узкий проход, и у самого изголовья стояла единственная на всё жилое помещение простенькая тумбочка с дверкой и двумя полочками внутри: пустячок вроде бы, но всё же некоторое удобство по сравнению со всеми другими. Наверняка это мой новый пройдошистый шеф Николай Сергеевич несколько подсуетился, но об этой его специфической черте характера я узнал гораздо позже. А тогда мне, наивному, было просто невдомёк и думалось всего лишь, что так уж карта легла, наверное.

И так, первым моим утром на новом месте, причём очень ранним и довольно морозным и задолго до восхода солнца, попив чаю с заботливой хозяйкой гостиницы, когда все остальные жильцы ещё досматривали свои последние сны на общих нарах, я отыскал в почтовом дворе полуторку с уже работающим двигателем, забрался в её кузов, где уже лежали бумажные мешки с газетами и письмами и несколько железных коробок с кинолентами для сельских клубов, и отправился выполнять первое задание своего нового редактора, даже не подозревая ещё, что вместе с ним мне придётся работать всего не больше одной недели…

2.

Честное слово, на всех прочих моих местах работы – и на руднике в Хрустальном, и на побережье Камчатки, на стройках в Уссурийске и Лесозаводске, даже в сушильном цехе деревообрабатывающего комбината – всё было вроде бы предсказуемо, всё зависело только от меня самого, от моей внимательности, старательности, профессионализма, порядочности в конце концов. То в журналистике, как оказалось, всего этого совсем бывает недостаточно для собственного относительно безоблачного существования. Первое «китайское» предупреждение на этот счёт я уже получил полгода тому назад, когда, добросовестно и на добротном профессиональном уровне выполнив задание редактора, я чуть было не оказался выброшенным за борт из журналистики вообще, сделав только первые шаги в этой профессии. Но не придал этому знаковому предупреждению никакого значения. А надо было бы, потому что и в будущем я не раз ещё принуждён был убеждаться, что работа журналиста нередко бывает сродни поиску минёра на незнакомом минном поле или зафронтового разведчика, действующего на вражеской территории. Конечно, не так фатальны бывают зачастую ошибки журналиста, как у тех же минёров и разведчиков, но тем не менее наносят порой существенные потрясения душе и телу. Но я был ещё молод, и по этой преходящей причине довольно наивен, сообразуя все свои шаги и действия, может быть, даже не по интуиции, а скорее по какому-то непонятному наитию, пожалуй, просто на уровне простейших инстинктов.

Вот в день моего приезда я впервые был представлен редакционному коллективу, и в глазах самых молодых его представителей – литературных работников Трусовой и Янкина, а также уже пожилого ответсекретаря Никифорова, этакая высокомерная ирония: мол, прислали какого-то выскочку со школьной десятилеткой за плечами на должность заместителя редактора, а у них, небось, в карманах уже дипломы о высшем или среднетехническом образовании, пусть и совсем не по газетной профессии, но всё же. А Никифоров так и вообще – и коммунист с большим стажем, и в газете не первый десяток лет. Но меня эта их неприветливая реакция нисколько не обескуражила, а, наоборот, распалила боевой азарт. В первый свой рабочий день 20 ноября я спозаранку уже был на совхозной МТФ и разговаривал с партгрупоргом, работавшим там скотником, с доярками, только что закончившими утреннюю дойку, потом с заскочившим к ним главным совхозным зоотехником, оказавшимся к тому же секретарём совхозной парторганизации. Ко мне, представившемуся журналистом в ранге заместителя редактора местной газеты, все мои собеседники отнеслись с удивительным уважением и доверием, и к обеду я уже вернулся на попутке в редакцию, тем более что от села Пермского до Ольги было, наверное, всего полтора десятка километров. И тут же сел за пишущую машинку, за час-полтора отстучал текст строк в двести о трудовой жизни работников МТФ и мобилизующей их труд деятельности партгрупорга. И с чувством глубокого удовлетворения, положив готовый материал на стол редактора, пошёл обедать в местную столовую.

Эта моя первая корреспонденция пошла вне очереди в печать, а такая азартная выходка с моей стороны, с подчёркнутой и обескураживающей оперативностью, как мне показалось, несколько приглушила высокомерный пыл моих незадачливых оппонентов из среды «аборигенов». Однако всё же ненадолго: следующее развитие событий убедило меня, что главные испытания моих профессиональных способностей ещё впереди. Но на первой же летучке-планёрке редактор без обиняков и очень высоко оценил первый мой опубликованный в газете материал, довольно доброжелательно его принял и первый секретарь райкома партии Разов. И я успокоился, с головой погрузился в работу по главной теме, положенной мне по должности: освещению на страницах газеты партийной жизни в районе. И зря, как показало время.

Но, как бы там ни было, я с чистой совестью взялся за свою работу. Тем более, встречаясь с самыми разными людьми, я узнал очень много нового и интересного для себя лично. Например, о самом Ванееве в том числе. Оказывается, он до назначения на должность редактора районной газеты никогда раньше не работал в журналистике и вообще имел о ней весьма приблизительное представление. Ну, работал в советах района разных уровней, потом и в райкоме партии, кажется, в идеологическом отделе. А предыдущим редактором был Евгений Степанович Смирнов, имевший диплом газетного отделения Хабаровской высшей партийной школы и большую практику работы в СМИ. Однако у него не заладились отношения с местными властями, что-то такое напечатал в газете, что райкому партии очень даже не понравилось, и на этой почве разгорелся скандальный конфликт. В конце концов райком партии добился снятия Смирнова с работы. Однако не на того напали партийные лидеры района. Евгений Степанович оказался человеком довольно настырным и сразу же затеял борьбу за восстановление в должности, настойчиво стучась в крайкомовские и цэковские двери. Бодяга эта затянулась надолго, а тут ещё пришлось уволить и заместителя редактора Молошникова – уже по инициативе самого редактора Ванеева, скорее всего заподозрившего своего зама в симпатиях к уволенному Смирнову. И редакция практически осталась обескровленной: в ней просто не оказалось людей, способных достаточно квалифицированно работать с главной газетной темой той поры – партийной.

«Так вот где собака зарыта, – невольно подумал я. – Вот главная причина моего приглашения сюда на работу заместителем редактора!»

Собственно, так оно и было, наверное. Однако, как оказалось совсем скоро, не совсем именно так. Ровно через неделю после начала моей работы в качестве заместителя редактора я был буквально огорошен, узнав, пожалуй, самую настоящую причину поистине аварийного приглашения в эти отдалённые места: моего нового шефа Ванеева Николая Сергеевича перевели на работу в аппарат райкома партии на должность второго секретаря. Вот так-то. И на целых полгода, неожиданно для самого себя, я стал исполняющим обязанности редактора районной газеты «Заветы Ленина» с правом подписи газеты в свет с официальной формулировкой: «За редактора В. Ф. Холенко». И, естественно, стал также временным руководителем и типографии.

Сейчас бы сказали: круто! И в самом деле, человеку, имеющему за душой всего лишь аттестат об окончании средней школы, вдруг доверяют руководство партийной газетой и рабочим коллективом типографии… А ведь это не только организация нормальной работы двадцати человек, но и надёжное обеспечение партийной политики в жизни всего района. Конечно, я совсем не ожидал такого крутого поворота в своей судьбе, тем более, меня заранее никто, даже хотя бы намёком, не предупредил о таком возможном варианте. Но случившаяся неожиданность нисколько и не испугала, а, скорее, просто изумила, да и то на короткий срок. Честно скажу, мне даже очень захотелось испытать себя на такой ответственной работе, коль представился такой удивительный шанс. К тому же за моими плечами уже были кое-какой жизненный опыт и более чем двухлетний стаж журналистской работы в хорошем коллективе в объединённой газете «Знамя труда». Всё это вместе взятое и укрепило меня в уверенности, что я справлюсь, причём довольно достойно. В конце концов так и получилось.

Однако на этом неожиданности не кончились. Не прошло ещё одной-полтора недели, как запросился в очередной отпуск ответственный секретарь Никифоров. Шла первая декада декабря, а мне как раз выдали ключи от квартиры, и надо было срочно ехать в Лесозаводск, чтобы к Новому году хотя бы привести в Ольгу семью. Меня несколько покоробило, что он даже не поинтересовался, кто же будет макетировать газету в его отсутствие, потому что никто в редакции, кроме него самого, не мог делать этого. Мысль даже такая мелькнула: не решил ли он меня ещё раз испытать, совсем не спросив, могу ли я сам-то макетировать газету. Да и ведёт себя так, будто я его чем-то лично обидел: молчит почти всё время, на вопросы отвечает односложно и с неохотой. Но я сделал вид, что совсем не замечаю такой негативной демонстрации с его стороны, если она и в самом деле была, и по-человечески просто попросил его подождать с отпуском с недельку, пока я привезу семью, и предложил в моё отсутствие подписывать газету в свет как самый опытный в редакции работник. И удивился: Алексей Тимофеевич не сказал ни слова возражения, но сразу как-то помягчел.

Забегая вперёд, скажу, что совсем скоро после этого разговора мы как-то незаметно с ним пришли к полному взаимопониманию и вообще подружились. Особенно после его выхода из отпуска через месяц, в течение которого я вполне без напряга совмещал обязанности и редактора, и ответственного секретаря одновременно, да ещё и писал собственные материалы в газету наравне с остальными творческими сотрудниками. Несколько позже, когда я уже с головой ушёл в редакторскую работу, мне как-то попала в руки старая подшивка местной газеты, кажется, конца 50-х годов, и там я увидел подпись «Редактор А. Т. Никифоров» (тогда у газеты было ещё старое название – «Сихотэ-Алинская правда» или «Сихотэ-Алинский рабочий», подзабыл уже). Тогда-то для меня и прояснилось окончательно, почему Алексей Тимофеевич так холодновато встретил меня, по сути всего лишь мальчишку, в первые дни. Однако, к слову сказать, совсем уже скоро практически весь коллектив редакции и типографии как единое целое принял меня в свою семью, помогал нам с Иринкой обжиться на новом месте. Правда, Янкин с Трусовой ещё некоторое время поершились немного, но потом и они приняли меня как должное.

За семейством я выехал в середине декабря. К этому времени наш шофёр Олег Замурко подшаманил старенький уже редакционный ГАЗ-69 с боковыми сиденьями в виде лавочек по бортам и стандартным брезентовым верхом, и мы отправились с утра пораньше в дальнюю зимнюю дорогу. Довольно благополучно перемахнули по разбитой лесовозами дороге заснеженный Ольгинский перевал, потом по хорошо наезженной трассе от Кавалерова до райцентра Яковлевки и далее в район Спасска-Дальнего, где вышли на автодорогу Владивосток – Хабаровск, и уже успокоились, потому что до Лесозаводска оставалось почти рукой подать. А, видно, зря: тут-то нас и подстерегла неудача. Ничего не предвещало каких-то нежелательных сюрпризов: и дорога была хорошо очищена от снега, и встречных машин практически не было, и зимнее солнце уже начало клониться к закату, а до дома оставалось всего два-три часа доброго хода. Асфальт был абсолютно чист, только вот боковой ветер переметал через него жидкие хвосты снежной позёмки. Мы уже оставили далеко позади поворот справа на последнее на трассе в Спасском районе село Кронштадтка (запомнилось это место мне на всю оставшуюся жизнь!) и въехали в Кировский район Приморья. И тут машину резко бросило влево, Олег только успел крикнуть:

– Фёдорыч, голову пригни!..

И машина на полном ходу слетела с трассы, перемахнула мелкий кювет, прорубила бампером полосу из молодого дубняка за обочиной и свалилась в глубокий овраг за ней, перевернувшись вверх колёсами. Всё это случилось в какой-то миг всего: только что мы мирно мчались по безлюдной почти автодороге и, даже не успев испугаться, уже лежали вниз головами в смятой брезентовой кабинке, забитой снегом. Мотор заглох, но что-то в нём ещё жужжало, и резко пахло бензином: видно, сорвало крышку бензобака, и его содержимое с еле слышным журчанием выливалось в снег. Вот тогда-то стало жутковато: что-то жужжит в моторе, льётся бензин, а мы зажаты в машине вниз головами. А вдруг искра какая, ведь зажигание включено. Олег молчит, наверное, ещё в шоке. Говорю ему негромко:

– Зажигание выключи…

Он молча поворачивает ключ в нейтральное положение… И ничего не произошло. Правда, жужжание в моторе прекратилось.

– Приехали, – наконец-то обескураженно вымолвил Олег. – Не пойму, как это вдруг случилось…

Начали обозревать и оценивать своё смятое пространство: дуги кабинки согнулись чуть ли не до железных бортов кузова, лобовое стекло со стороны водителя разбито в дребезги, видно, от удара о рулевую баранку, а всё пространство смятой кабинки забито снегом. Были смяты и верхние – вставные половинки дверок, но замки оказались неповреждёнными, и мы, правда, не без труда, но всё-таки выбрались на божий свет.

Машина лежала вверх колёсами на дне глубокого оврага, наполовину забитого снегом. Это и помогло, наверное, избежать её серьёзных повреждений, а мы так вообще остались даже без синяков, отделавшись лишь запоздалым коротким испугом. А на трассе, откуда мы слетели в этот овраг, пробив брешь в полосе молодых дубков, толщиной в руку взрослого мужчины, откуда-то взялась целая вереница разнокалиберных грузовиков, как казалось нам ещё недавно, на совершенно пустой дороге. И к нам уже шли на помощь люди, до колен утопая в снегу.

Поохав-поахав, люди сразу же принялись за дело. Поскольку от трассы до нашей аварийной машины было не меньше двадцати метров, водители грузовиков притащили несколько буксирных тросов, связали их вместе, и затем один из самых мощных грузовиков, осторожно напрягая всю эту связку, сначала поставил наш газик на собственные колёса а потом и вытянул его из снежного плена в овраге на трассу. Далее я уже ехал в тёплой кабине этого грузовика, а Олег, скукожившись над баранкой за разбитым ветровым стеклом нашего буксируемого «газона», мужественно рулил, обжигаемый встречным декабрьским морозным ветерком.

Так нас дотащили на буксире до большого села Руновка, стоящего прямо на автотрассе Владивосток – Хабаровск. Это был уже Кировский район, и здесь находилась центральная усадьба совхоза «Комаровский». В этих местах я бывал не один раз, когда работал ещё в газете «Знамя труда». А последний раз – в июне этого же года, за несколько месяцев до перевода в Ольгинский район. И в результате поездки в нашей газете остался в подвале на развороте мой приличный по размерам очерк о директоре этого сельхозпредприятия Тыщуке Владимире Корнеевиче. Этот мой опус, написанный в духе журналистики той поры, но без какой-либо политической трескотни, которой я с самого начала и потом всегда старался избегать, мне и самому даже понравился. Поэтому у меня была какая-то надежда на то, что нам здесь смогут оказать помощь. Я попросил водителя дотащить нас до совхозной мехмастерской, где мы с ним и расстались – он уехал своим маршрутом и даже от денег за оказанную услугу отказался.

В своих ожиданиях я не ошибся. После телефонного звонка из мастерской, когда я рассказал директору о случившемся с нами дорожном происшествии, нашу машину тут же закатили в тёплый гараж, а самих определили на ночлег в совхозную гостиничку. Утром же автослесари оперативно исправили все повреждения, выправили смятые дуги кабинки, уцелевшее со стороны пассажира ветровое стекло переставили на сторону водителя, а на его место вырезали алмазом из обычного оконного стекла, и мы к обеду этого же дня уже были в Лесозаводске. И опять же с нас не взяли ни копейки, хотя с директором на этот раз нам так и не удалось встретиться лично – уехал он с утра на бюро райкома партии. Вот такова была магия печатного слова в те сказочные уже времена для наших людей: как-никак, а тираж нашей объединённой газеты, выходящей четыре раза в неделю, в тот год равнялся четырём тысячам экземпляров.

Честное слово, очень часто за всю мою журналистскую практику приходила мне благодарная помощь в нужные моменты со стороны тех людей, о которых мне доводилось по-доброму писать в газетах, в которых я работал. Недавно я нашёл этот очерк в своих бумагах и не удержался, чтобы наглядно не проиллюстрировать с его помощью это моё житейское, или, если угодно, даже в какой-то степени профессиональное наблюдение. Вот он:

«Живёт на селе коммунист

ДИРЕКТОР СОВХОЗА

Дождь, начавшийся ещё ночью, не перестал и к семи утра. Низкие тучи развесили над совхозными полями тонкотканную дождевую кисею, земля, разбухая, жадно пила живительную влагу.

– Хороший дождичек, – с удовлетворением подумал Владимир Корнеевич Тыщук, – он может быть решающим для урожая…

И действительно, дождь сегодня был особенно желанным. Поднимаются зерновые, закончены сев сои и посадка овощей, появляются всходы картофеля – второго хлеба. А солнце высушило поля, земля задубела. Вот почему дождь сейчас – это урожай завтра…

Свой рабочий день директор совхоза начинает рано, в семь утра он уже обзванивает отделения. Никаких отступлений не делает Владимир Корнеевич и в этот дождливый день.

– Алло, почта, – говорит он в телефонную трубку. – Афанасьевку дайте… Где Швец? Да, управляющий… Доброе утро, Владимир Григорьевич… Почему надои низкие? Всего 5, 8 килограмма от коровы, а в Комаровке – 9. Да ты не кипятись! В Руновке, кстати, тоже нет хороших выпасов, а надаивают по семь с лишним килограммов. И в Степановке неплохо. В чём дело? Может быть, не пасут круглосуточно? Да не кипятись ты, говорю! Слушай! Посмотреть надо, может быть, пастухи всю ночь коров на базах держат…

– Антоновка?.. Тимохов, надо сидеральные пары закладывать, а то у нас сахарной свеклы никогда не будет. И настоящие сидеральные пары, а не просто лишь бы считалось… Вот-вот! Получишь на следующий год добрый урожай, на выставку в Москву поедешь. Глядишь, и медаль заработаешь. Дело верное…

– Степановка? Надо спешить с обработкой картофеля. Знаю, что сегодня сыро, но дождь уже перестаёт. К обеду, как подсохнет, пусть Мажара и Меняйло снова начинают обработку посевов. Сорняки поднимаются…

– Афанасьевка? Владимир Григорьевич, дождичек идёт, видишь? А как у тебя пастухи? Мокнут? А в Комаровке и Руновке – нет. Там будки передвижные построили, с печками. Чаёк можно согреть, обсушиться. Заботятся в этих отделениях о людях, вот они и работают лучше. Поэтому там и надои хорошие… Я тебе сказал, и точка! Чтоб сегодня-завтра будки были на выпасах!

С разными людьми по-разному говорит директор. Нет одинаковых характеров, значит, и подход к каждому человеку надо найти свой. Один с первого слова всё поймёт, да ещё со своей стороны полезную инициативу проявит, другому надо несколько раз повторить, разъяснить суть дела, на третьего даже накричать приходится, а с четвёртым необходимо только по-доброму поговорить. К каждому характеру свой ключ. А дело одно – общее, и делать его надо вместе.

Современное сельскохозяйственное производство – это прежде всего многосотенный коллектив из рабочих, служащих и инженерно-технических работников. Этот коллектив в равной степени может быть творцом успехов или неудач, подъёма или отставания хозяйства в целом. И немалая в этом заслуга или вина директора, сумевшего или не сумевшего подобрать ключи к характерам разных людей, сумевшего или не сумевшего организовать их труд и направить на достижение намеченной цели. И главное – забота о людях. Вот где неисчерпаемые источники вдохновения людей на творчество. И ведь совсем просто – сделай человеку добро, он тебе трижды добром ответит.

Вот пришёл в кабинет рабочий Адаменко – слесарь по механизации в животноводстве. Он недавно приехал с семьёй из города, просит квартиру. Терпеливо объясняет положение с квартирами в совхозе Владимир Корнеевич. Успокаивает:

– Твоя профессия перспективная в совхозе. Не волнуйся, квартира будет. Строим…

И достаёт из папки лист бумаги с наброском плана застраиваемой улицы:

– Выбирай, где бы хотел поселиться…

После такого разговора человек уходит успокоенный и продолжает добросовестно трудиться. Он уверен, своему слову директор не изменит. Возможно, он никогда не узнает, что директору, может быть, придётся поспорить за эту квартиру на жилищно-бытовой комиссии рабочкома, так как квартир в совхозе ещё не хватает, придётся поторапливать строителей.

Владимир Корнеевич всегда среди людей. Закончив диспетчерскую службу, так называет директор утреннюю часть своего рабочего дня, он уезжает в отделения. Механизатор Полищук рассказывает:

– За время посевной в моём звене управляющий отделением был только один раз, а директор – 15…

А в совхозе пять отделений, в каждом из них несколько звеньев, ферм и сотни рабочих. Много у них вопросов к директору, и не всегда люди имеют возможность прийти с ними в кабинет. И Владимир Корнеевич идёт к людям сам. Одних распекает за недобросовестность, другим подскажет лучшее решение вопроса, третьего похвалит за инициативу. И так каждый день.

Мне однажды пришлось быть свидетелем, как после беседы с директором один из рабочих, недавний переселенец из Ярославской области, с удовлетворением сказал:

– Если бы каждый руководитель так говорил с рабочим…

Руновские доярки собирались на обеденную дойку, когда приехал на молочно-товарную ферму директор. Уже давно началась круглосуточная пастьба скота, а соли на выпасы до сих пор не завезли. Бригадир говорит, что не хватает людей, не выкроит времени для этого. А соль – это дополнительная прибавка молока. Владимир Корнеевич останавливает тракторную тележку с доярками, говорит:

– Слезайте, девчата, соль погрузим…

Сразу же нашлись и мешки, и лопаты, доярки с шутками и смехом насыпают в мешки соль. И директор им помогает, а это новая тема для весёлых шуток. Десять минут – и мешки с солью в кузове тележки, доярки усаживаются среди бидонов. А бригадир сконфужен, не знает, как и оправдываться. Директор ничего ему не говорит – пусть сам делает выводы…

Не по учебникам учился руководить людьми Владимир Корнеевич. Да и написаны ли такие учебники и созданы ли подобные школы? Лучшим университетом была для Владимира Корнеевича Тыщука жизнь. Юношей ещё в годы войны сел за колхозный трактор, потом учился в Приморском лесотехникуме, служил в армии. Вернулся в родное село Ружино – хозяйство в развале. Председатели каждый квартал меняются, колхозники на трудодень получают 50 копеек и 200 граммов хлеба. Но не уехал из села, стал снова хлеборобом. Колхозникам надоели пришлые председатели – не хозяева, а бездомные кукушки. Избрали своего односельчанина Владимира Тыщука, хотя и молод – не было ему тогда и тридцати лет. Отказывался – не помогло. Тогда сказал:

– Что ж, не обижайтесь, если крутоват буду…

– Давай, хозяинуй, – смеялись колхозники, – один чёрт толку нет…

И он начал "хозяиновать". Несколько разгильдяев и расхитителей колхозного добра пошли под суд, потерявших веру людей силком заставлял работать. Никто не хотел идти в животноводство. Одну из односельчанок за руку привёл на ферму. Сейчас эта женщина – одна из лучших телятниц в Ружинском совхозе. На первых порах трудно приходилось. Опыта работы с людьми не было никакого, а дело надо было поправлять. Где словом, где добром расшевелил людей Владимир Корнеевич, вернул им веру в свой труд. И хозяйство пошло в гору, зажиточнее стали колхозники.

Когда недавно смотрел Владимир Корнеевич кинофильм «Председатель», плакал – увидел он на экране свою жизнь…

Два года назад назначили Тыщука директором Комаровского совхоза. Хозяйство огромное – пять отделений, 7519 гектаров пахотных земель. И тоже отсталое. Всё пришлось начинать сначала. В 1963 году по всем показателям совхоз не выполнил план производства сельхозпродуктов. Особенно плохо было с животноводством – не хватало кормов, животноводческих помещений, критическое положение было со снабжением ферм водой. Телят держали прямо в сараях – не было ни родильных помещений, ни профилакториев. За год пало 256 голов молодняка.

И снова Владимир Корнеевич сделал верную ставку на добрые начала в душах людей, стал искать и находить нужные кадры. Долго пришлось директору уговаривать Ивана Григорьевича Козинца, опытного хлебороба и хорошего организатора, стать бригадиром. Сейчас это один из лучших в совхозе руководителей тракторно-полеводческих бригад, председатель группы содействия партгосконтролю. Стали механизаторами широкого профиля, с одинаковым успехом работающие на тракторах и комбайнах, Леонид Ниценко, братья Константин и Николай Костеша, Иван Чередников, Николай Апанюк, Василий Зрибняк и картофелевод Василий Мажара, и многие другие, раньше работавшие в совхозе мотористами, шоферами и по другим специальностям. Сейчас это гвардия совхоза, опора и надежда всего коллектива.

Хорошими специалистами и организаторами стали агроном-бригадир Нелли Пилипчук, бригадир молочно-товарной фермы Вера Червинская, бригадир овощеводов Полина Максимова и многие другие. Вырос большой и надёжный отряд животноводов и овощеводов.

В прошлом году совхоз впервые справился с планом продажи государству молока, мяса и зерна. И это уже немалая победа всего коллектива. Успешно идут дела и в этом году. В лучшие сроки завершён сев, в графике идёт обработка посевов, а животноводы на месяц раньше срока завершили полугодовой план продажи молока государству.

Хозяйство на подъёме, но ещё приносит убытки. В совхозе создано и работает бюро экономического анализа, в состав которого вошли главные специалисты совхоза, управляющие отделениями, бригадиры, передовые рабочие, представители общественности. Возглавляет работу бюро главный агроном совхоза Михаил Васильевич Пилипчук. На первом же заседании члены бюро подняли жизненно важные для хозяйства вопросы – пути ликвидации убыточности хозяйства в 1965 году и нормирования труда и оплаты в совхозе. Вопросы эти тщательно изучаются, намечаются конкретные меры…

Совхоз растёт, строится. К 1970 году здесь будет уже более 13 тысяч гектаров пахотных земель, вырастет поголовье крупного рогатого скота. Сейчас село Руновка – центральная усадьба совхоза – похоже на сплошную новостройку. Строятся двухквартирные дома, двухэтажное здание под общежитие, мастерские, столовая, баня.

– В этом году попытаемся заасфальтировать улицу Зелёную. Будут водопровод, центральное отопление. В этой роще, – показывает Владимир Корнеевич на заросший могучими дубами и липами холм, – будет микрорайон из многоэтажных домов, а в глубине естественного парка построим дом культуры…

Человек смотрит в будущее своего села, совхоза, значит, чувствует он себя здесь не гостем – хозяином. Эту же мысль он постоянно старается внушить каждому рабочему и специалисту. А раз ты хозяин, значит, дело своё должен делать добротно.

* * *

Директор возвращается домой поздно. Время такое. В эти дни все в совхозе работают с полной отдачей сил. Не исключение и Владимир Корнеевич Тыщук. Нет слов, есть у него и ошибки, но ведь не ошибается только робот. И что особенно важно, больше доброго в характере Владимира Корнеевича, и это доброе побеждает в нём плохое.

Ночь рассыпала по тёмно-фиолетовому куполу неба золотые искорки звёзд. Прохладно.

– Быть хорошей погоде, – неожиданно говорит Владимир Корнеевич.

Мне уже приходилось слышать от рабочих совхоза, сказанное скорее в шутку, чем всерьёз, что директор обладает даром определять погоду на следующий день. И мне кажется, что в этом шутливом определении скрывается подмеченное людьми основное зерно характера директора. Не столько тайны погоды открыты ему, сколько другое, не менее важное, – тайны постижения человеческих душ, умение жить духом времени, обладание ключами к характерам людей и дар вдохновлять коллектив на трудовые подвиги.

В. ХОЛЕНКО. Наш спец. корр. с. Руновка.»

Вот так: хоть порой и наивно, но зато вполне искренне. И благодарные люди потом хранили такие газетные вырезки чуть ли не до конца своей жизни, о чём при случае они и сами мне говорили об этом. Как и сам я, кстати, не оказался исключением, если честно признаться: скромненькая заметка Петра Макаровича Рубана в газете «Красное знамя», как я уже упоминал выше, до сих пор сохранилась у меня. Да уж, время, наверное, было такое. Удивительное, неповторимое время…

3.

В Ольгу я возвращался со своим семейством – Ириной Васильевной и трёхлетним сыном Андрюшкой – налегке поездом и через Владивосток на теплоходе «Григорий Орджоникидзе». Для моих ребят это было первое в жизни морское путешествие. Иринка перенесла его стоически, а Андрюшка в первые часы был вообще выше неба от счастья. Он облазил, конечно, в сопровождении мамы, все верхние палубы, добрался даже до капитанского мостика, и там ему хозяева-мореходы любезно позволили подержаться за штурвальное колесо, после чего он громогласно объявил, что когда вырастет, то тоже станет капитаном обязательно. Однако к утру, когда нас основательно качнуло в Японском море, и он пластом лежал на койке в каюте, мучительно постанывая, от этого его скоропалительного желания уже не осталось и следа. Забегая вперёд, скажу, что он и в самом деле не стал моряком, но море всё-таки, повзрослев, полюбил всей душой. А в 1989 году, когда он был уже первым заместителем редактора только что рождённой газеты «Вечерний Владивосток», совершил даже длительное морское путешествие на первом в мире атомном лихтеровозе «Севморпуть» из приморского залива Петра Великого к заполярному посёлку Тикси, расположенному в устье реки Лены. И результатом этой творческой командировки стали одиннадцать больших очерков об этом удивительном атомоходе ледокольного типа и его команде, напечатанных в этой новой газете, с первых номеров полюбившейся жителям Владивостока, а потом и всего Приморского края. Другим приморским журналистам так и не удалось побывать на борту этого чудо-корабля, так как больше он в наших дальневосточных водах не появлялся, потому что все последующие годы и до списания работал только в российских морях Северного Ледовитого океана. Потому что во всех других странах мира его и близко не подпускали к причалам портов: даже пройдя почти вокруг света в своём первом рейсе от ленинградских верфей, где случилось его чудесное рождение, ему приходилось до самого Владивостока останавливаться лишь на дальних задворках внешних рейдов всех попутных иностранных портов, поскольку просвещённые и не очень их хозяева-аборигены уж очень опасались за свои бесценные жизни даже в процессе недолгого соседства с мирным русским атомом, живущем в недрах этого уникального советского океанского корабля-новостроя. Но это уже другая история, случившаяся двумя десятками лет позже описываемого периода, к которому мы и вернёмся, однако…

Одним словом, все у нас продолжалось разумным, задуманным сообща с родителями порядком: мы втроём отправились к новому месту жительства кружным путём по железной и морской дорогам, ну а Олег Замурка возвращался с моим отцом и нажитыми нами с Иринкой за четыре года совместной жизни домашними вещами, которые свободно поместились в кузове редакционного газика-вездехода, практически самой короткой дорогой, то бишь автомобильной. Основное сокровище среди этих вещей, конечно же, были книги, с самого моего детства ставшие основной составляющей моей жизни. В Ольгу наши помощники приехали раньше нас, и отец успел хорошо прогреть выделенную нам квартиру в только что построенном двухквартирном деревянном доме и даже напилил и наколол дров из привезённого перед моим отъездом дубового долготья. Домой отец возвращался на том же теплоходе, на котором приехали мы: «Григорий Орджоникидзе» на обратном пути из Тернея во Владивосток снова зашёл через несколько дней в бухту Святой Ольги.

Итак, жизнь налаживалась, в бытовом обустройстве помогли и местные власти, и сами ольгинские жители, причём не только коренные работники редакции и типографии и соседи, доброжелательно принявшие нас, но и многие другие совершенно незнакомые нам люди, к которым приходилось порой обращаться по самым разным житейским вопросам. Всё-таки дружно жили в то наше время люди, особенно в таких отдалённых местах. Причём не взирая на какие-либо национальности. Одна у нас была объединяющая всех черта: мы были граждане Страны Советов! А это уже выше любой национальной индивидуальности. Притом для переезжающих в новые места работы по предложению вышестоящего руководства любого специалиста была в то время обеспечена довольно приличная социальная поддержка в виде так называемых подъёмных: по должностному окладу для переводимого главы семейства и по половине оклада – на каждого из остальных членов семьи. Последний раз я такое единовременное пособие получил в 1980 году, когда переехал в рабочий посёлок Лучегорск на севере Приморья – на самой границе с Хабаровским краем, когда уже работал собственным корреспондентом Приморской краевой партийной газеты «Красное знамя». А тут, в Ольге, всё это было в первый раз, поэтому мы так смело и приехали туда практически совсем налегке, потому что на эти самые подъёмные смогли прямо на месте приобрести всё необходимое из мебели и даже гардероба. Всё уладилось благополучно и у моих домочадцев: супругу сразу взяли на работу в районное статистическое управление, а Андрюшка без всяких хлопот и тоже сразу пошёл в детский сад.

Ну а я без промедления и как-то совсем органически включился в редакторскую работу, как будто всю жизнь только этим и занимался. Никогда не задумывался раньше, почему именно так легко в тот момент я вошёл в эту ответственную должность, и почему чуть ли не сразу моё редакторское слово в коллективе стало авторитетным для каждого работника редакции и типографии. Только сейчас вот, когда пишу эти строки, меня вдруг осенило: а ведь всё, говоря словами Шерлока Холмса, «элементарно, Ватсон»! Оказывается, я на интуитивном уровне, будто само собой, выбрал единственно верную линию поведения по отношению к подчинённым, сложившуюся в простую формулу из трёх коротких слов: «Делай! как! я!» И в самом деле, никогда и никому, ни при каких обстоятельствах я не произносил эту формулу вслух, но, уверен, она и без того совершенно чётко читалась в моих профессиональных делах, поведении, в отношении к людям. Да, два года, проведённых в редакции лесозаводской газеты «Знамя труда», действительно оказались для меня просто замечательной школой во всех отношениях, профессиональных и просто человеческих. К этому времени у меня уже не было незнакомых зон и тем в работе как редакции районной газеты, так и типографии при ней, и я невольно, даже сам того не замечая, демонстрировал, видно, все эти свои подспудные знания публично и в процессе работы. Кроме того, я много и быстро писал, причём практически во всех мыслимых газетных жанрах, от простой заметки до очерка и фельетона или аналитической статьи. И всё это давалось легко, излагалась любая тема доходчиво и образно, языком, приближённым к нормальному разговорному, соответственно избранному жанру. Был я тогда молод, память была надёжная, и у меня уже выработалась собственная манера разговора с людьми, о которых было намерение написать материал. Не было тогда у нас магнитофонов, как сейчас, а всего лишь блокнот, карандаш. И – память. Потому что ведь всё равно не успеешь записать всё, что говорит собеседник, если не владеешь стенографией. Да к тому же, если всё будешь стараться записать за собеседником, то наверняка что-то пропустишь из его слов, так как ты отвлекаешься на запись, а он продолжает говорить. А если он прерывается, заметив, что что-то пишу в блокноте, то невольно рвётся нить беседы, и по этой причине разговор может просто затянуться на большее время. В таких случаях приходилось больше полагаться только на память, а записывать для экономии времени и сохранения нити беседы только имена-фамилии, даты, конкретные цифры и при этом обязательно показывать эти свои записи собеседнику в конце разговора, чтобы избежать ошибок или каких-нибудь неточностей. Так я и работал до той поры, пока не появились у нас портативные магнитофоны. А случилось это эпохальное событие только на самом исходе ХХ столетия. Вот так-то…

Как-то незаметно я вообще вошёл во вкус редакторской профессии, и она мне всё больше нравилась. Мои материалы, например, и раньше, ещё в Лесозаводске, никто не редактировал – с той самой поры, как только я вышел из-под опеки Худолея после упомянутого мною выше скандала с ним. А тут я уже сам правил материалы работников редакции, планировал и контролировал работу сотрудников. И был я тут довольно строгим редактором, не терпящим пустозвонства, неряшливости, засушивания языка подготовленных к публикации текстов, не говоря уже о неточностях, ошибках, тем более о грубейшей безграмотности. Кредо моё было таким: уж если ты нарёк себя журналистом-профессионалом, то и писать должен на соответствующем уровне. Простить все перечисленные выше огрехи и помочь выправить косноязычие текста можно только не профессионалу, простому рабочему или служащему, даже чиновнику любого ранга, но штатному работнику такое совершенно недопустимо по определению. И здесь уж я никому не давал поблажек. Требования такие дисциплинировали сотрудников должным образом, понуждали их более внимательно относиться к раскрытию темы и особенно к языку изложения.

Где-то в середине зимы к нам в редакцию пришёл начинающий, как объяснили мне коллеги, удэгейский писатель Николай Семёнович Дункай. Жил он в то время в одном из сёл в долине реки Аввакумовки, в Новониколаевке или в Михайловке – не помню уже, среди близких ему по национальности сородичей тазов, в очередной раз женившись на местной аборигенке, вроде бы даже учительствовал там. Был он тогда совсем ещё молод, но довольно амбициозен. Принёс он для публикации одну из своих сказок. Прочитав её, я пришёл к выводу, что ему не откажешь в способностях фантазирования и элементах образного мышления. Но всё это было изложено самым неудобоваримым языковым стилем. И всё же я взял эту сказку, её терпеливо выправил и опубликовал в газете за подписью этого незнакомого мне ещё тогда национального писателя. А через неделю он прислал по почте ещё одну свою сказку и в таком же тяжеловесном исполнении. И её я привёл в божеский вид и напечатал в очередном номере. В третий раз он принёс лично мне сразу две длинные сказки, также безобразно написанные – естественно, я имею в виду совсем и не только каллиграфию автора. В его же присутствии я бегло, насколько позволял его неровный почерк, прочитал обе сказки, посмотрел на его самодовольную и, как мне показалось даже, надменную физиономию и сказал примерно следующее, едва сдерживая закипающее негодование:

– Дорогой Николай Семёнович, – я выправил и напечатал две твои сказки, но ты даже не заметил, почему они совсем не похожи на оригиналы. Ты даже не подумал об этом и не сделал правильных выводов. А ты ведь считаешь себя писателем, а пишешь… Только по тайге ходят не по дорогам, а по их направлениям, по кочкам и через завалы бурелома. А писатель, как мне кажется, прежде всего должен уважать читателя, которого он ведёт по выстроенной своей дороге, на которой человек опасается поломать не только ноги, но и голову…

И вернул ему рукописи этих новых сказок со словами:

– Извини, но я не могу их за тебя писать наново. Это ведь всё равно, что за тебя родить твоего дитя. Просто невозможно это сделать…

До сих пор не уверен до конца, правильно ли я отфутболил его тогда. Он обиделся и ушёл. Вторично нам пришлось встретиться только в середине 90-х годов, когда я уже работал в Лучегорске – райцентре Пожарского района Приморья в местной газете «Победа». Он меня, по-видимому, уже и не помнил, а я ему не стал напоминать о наших первых встречах в Ольге. И снова мне пришлось редактировать его сказки и рассказы, даже одну из книжек, кажется, «Скала сокровищ». Но это уже был другой уровень – по-настоящему зрелого национального писателя. И мы с ним стали хорошими друзьями до конца его жизни…

Нет, всё-таки, наверное, правильно я тогда поступил…

4.

Итак, дома и на работе всё вроде бы наладилось, сложился хороший микроклимат в коллективе, в райкоме и райисполкоме ко мне относились довольно доброжелательно – можно было спокойно работать. Но тут подстерегла совсем иная проблема, причём совершенно неожиданно. Где-то на исходе зимы, в конце февраля или начале марта, от отца пришло письмо, в котором он сообщил, что врачи обнаружили у мамы язву желудка, и её положили в краевую больницу и начали готовить к операции. Это сообщение меня здорово встревожило, и я сразу же направился во Владивосток. Рейсовый теплоход должен был подойти дней через пять только, поэтому не стал его дожидаться и отправился впервые в жизни самолётом. Из района в то время регулярно летали в краевой центр «Аннушки» и «Дугласы», то бишь в нашей модификации Ли-2. Мне в этот раз пришлось лететь на 12-местном Ан-2. Аэродром находился в селе Серафимовка, что километрах в 30 от Ольги: чистое поле, очищенное от снега, взлётная полоса выстелена ажурными стальными листами, казавшимися таковыми от выбитых при штамповке узких недлинных отверстий. Тогда я совсем не заморачивался историей этой «авиагавани» районного масштаба, и только лет через 35, когда уже завершал практически журналистскую работу, опубликовал в газете «Победа» накануне Дня Победы большой очерк об одной приятной пожилой женщине, в юности оказавшейся на фронте. Тогда она в составе зенитного дивизиона, состоящего из девушек, точно, как в фильме «А зори здесь тихие», на счетверённой установке крупнокалиберных пулемётов защищала от фашистских бомбардировщиков мост через Волгу в городе Горький, сейчас снова это Нижний Новгород. Так вот, когда немцев отогнали от Волги до самой границы, этот девичий дивизион был переброшен на Дальний Восток – как раз в Серафимовку, где уже базировался полк советских истребителей. По её рассказам, во время скоротечной войны с Японией на этот аэродром даже пытались напасть японские штурмовики, но наши лётчики и девчата-зенитчицы отбили это нападение и даже один из японских самолётов сумели посадить на аэродром, и взяли в плен японца.

Но тогда я этого ещё не знал и с некоторой опаской влез в тесную пассажирскую кабину Ан-2. И правда, нас здорово тряхонуло над хитросплетением южных хребтов Сихотэ-Алиня, до которых, казалось, даже рукой можно было дотянуться. Однако, вопреки моим страхам, всё закончилось вполне благополучно.

В этот же день я нашёл маму в одной из палат краевой больницы. Она мне показалась довольно бодренькой, сидела на кровати и читала одну из книг из той части моей библиотеки, которую я оставил у родителей перед переездом. Не помню уже названия этого романа, рассказывавшего о жизни уссурийских казаков в первой четверти ХХ века, но мама начала читать эту толстую книгу ещё дома перед нашим отъездом и говорила мне как-то тогда, что будто о ней самой она написана. К моему стыду, сам я так и не успел прочесть этот роман, помню только, что настрочила его женщина, фамилию которой я тоже забыл. Одно утешало, что это я, а никто другой, научил маму читать книги.

Мама рассказала, что чувствует себя хорошо, и боли в желудке почти прекратились, что у неё всё необходимое есть и она ни в чём не нуждается. Попросила только купить хорошего коньяка: кто-то из соседей по палате ей сказал, что при лечении язвы желудка он хорошо помогает. Я пообещал, хотя и не очень верил этому якобы народному средству, но тоже слышал как-то раньше ещё, как один мужик хвастался, что вылечил свою язву желудка неразведённым спиртом, который закусывал только свиным салом.

Несколько успокоенный, я уже на следующий день отправился домой, но на этот раз уже теплоходом. При расставании с мамой даже забыл её спросить, не навещал ли брат или кто-нибудь из его семьи, которые жили совсем недалеко от Владивостока – в шахтёрском посёлке Тавричанка. Коньяка я маме так и не купил: ещё в конце прошлого года началась новая борьба с пьянством в нашей любимой стране, и этот всегда недешёвый благородный напиток надолго исчез с полок магазинов, даже не в каждом ресторане тогда можно было из-под полы и за большие деньги купить его. А, уезжая, подумать я даже не мог, что это была последняя моя встреча с мамой. Как же прав был замечательный поэт Асадов, который написал такие глубоко прочувствованные строки:

…С любимыми не расставайтесь!

И каждый раз на век прощайтесь,

Хотя уходите на миг…

Наверное, с той самой поры и запечатлелись в моей памяти эти такие удивительно проникновенные слова…

Через несколько недель после моего возвращения в Ольгу пришло от отца письмо, в котором он писал, что забрал маму домой: мол, сделали операцию, дело пошло на поправку, и её выписали. Это сообщение нас совсем успокоило, и я снова с головой ушёл в работу.

Праздник 1 Мая 1966 года мы встретили в редакции и типографии вместе с семьями – оказалось, что здесь так издавна было заведено. Утром рано все нарядные, с мужьями-жёнами, детьми собрались в редакции, на столах мигом расстелилась скатерть-самобранка с пирогами и прочими домашними праздничными угощениями, бригадир типографии Гольцов из своих сокровенных запасов достал заранее купленный в аптеке чистый медицинский спирт, который мы обычно покупали там для промывки линотипных матриц, сообща дружно позавтракали и с песнями под гармошку влились в такую же празднично весёлую колонну демонстрантов, с флагами и транспарантами проходящую мимо редакции к месту митинга возле поселкового дома культуры.

А сразу после праздника случилось то, что, видимо, ещё изначально, хотя и не гласно, подразумевалось с самого моего приезда в Ольгу: у газеты появился редактор, потеснивший моё право подписи на второй план. Это был всё тот же Евгений Степанович Смирнов, снятый с должности редактора, наверное, с год тому назад, и теперь снова возвращён на эту должность решением бюро краевого комитета партии. Не скажу, что меня это очень обрадовало, хотя с моих плеч сразу свалился груз хозяйственных забот, но я уже как-то свыкся с редакторскими обязанностями, а, помня рассказы о его довольно вздорном характере, даже предположил, что мне с ним будет очень трудно сработаться. Однако и тут мои опасения не оправдались: с первого дня он принял меня вполне доброжелательно, и я без каких-либо трений с ним благополучно проработал до середины следующего года.

Но беда пришла совсем с другой стороны, откуда её уже и не ждал, успокоившись. Десятого мая, во вторник, мы получили письмо от отца: мать серьёзно больна, лежит в больнице. А 13 мая, в пятницу, в девять вечера позвонили с телеграфа и зачитали срочную телеграмму от отца: «Приезжай хоронить мать. Если не можешь приехать, вышли денег». Засобирались сразу. Редактор уже знал, что у меня мама серьёзно больна – я ему ещё накануне рассказал о письме отца. Поэтому не стал возражать о моей отлучке на несколько дней, даже дал команду бухгалтеру выдать мне неурочный аванс. А как ехать? Дожди, холодно и слякотно – самолёты во Владивосток не летают, а теплоход придёт только 15 мая. Позвонили в автоколонну местных строителей, и там тоже пошли навстречу. Утром 14-го к нашему дому подкатил грузовик с большим кузовом – шёл за грузом до железнодорожной станции Варфоломеевка. Совсем уже не помню, какой марки была та самая машина ненашенского производства, но кабина у неё была просторная, и мы втроём свободно разместились рядом с водителем. Так и добирались до Лесозаводска на перекладных, но успели вовремя…

Все заботы о похоронах взял на себя отец. Ему помогли друзья по прежней работе на узле связи, соседи, знакомые. Последний приют у моей мамы оказался на всегда сухом песчаном и зелёном островке недалеко от городского района Новостройка. Отец потом установил там прочную металлическую оградку и сваренный из такого же гранённого при прокате металла памятник-пирамидку, а по четырём углам могилки внутри оградки посадил по деревцу маньчжурского ореха. А через одиннадцать лет на этом же кладбище, в октябре 1977 года, мы с Ириной Васильевной уже хоронили моего отца. Рядом с мамой его похоронить не удалось, потому что вокруг её могилки вплотную поселилось на вечный покой уже много других горожан Лесозаводска. Была осень, и могилка мамы была просто усыпана спелыми орехами. По примеру отца я их набрал с десяток и зарыл в землю вокруг могилы отца. Но когда летом 2007 года мы уже твёрдо решили переезжать на постоянное место жительства к детям в Москву и приехали снова в этот город, чтобы на прощание установить родителям новые памятники, мы не смогли уже найти могилку отца, хотя по нашим прикидкам она была где-то совсем рядом. За тридцать лет неузнаваемо изменился пейзаж на этом кладбище – здесь поднялся прямо могучий-таки лес, и среди деревьев было много маньчжурского ореха самых разных возрастов, вполне возможно, что они поднялись от плодов четырёх просто громадных деревьев, выросших вокруг маминой могилки. Только по ним мы и нашли мамину могилку, а вот отцовскую так и не смогли: кругом были одинаковые оградки и памятники со сбитыми местными вандалами дощечками с фамилиями усопших. Тогда мы посоветовались со священником отцом Сергием в Лучегорске, и он убедил нас в том, что если на одном кладбище и совсем рядом, то в такой ситуации можно установить один общий памятник только на одной могилке, о принадлежности которой нет никаких сомнений. Так мы и сделали…

5.

В Ольгинском районе я проработал всего два неполных года, но для меня это была хорошая практическая школа. Скоро я убедился, что в райкоме партии мне больше доверяют, чем реабилитированному недавно редактору Евгению Смирнову. Не знаю, чем он провинился так, но тем не менее мне, например, пришлось участвовать в работе краевого партхозактива или пленума крайкома партии, не помню уже, а также побывать уполномоченным райкома партии во время выборов на избирательных участках в сёлах Щербаковка и Моряк-рыболов, а редактор почему-то оставался «на хозяйстве». Но я не заморачивался на этих нюансах и просто продолжал работать.

Здесь, в Ольгинском районе, я продолжал сотрудничать с краевой газетой «Красное знамя». Это была крупнейшая партийная региональная газета в СССР, выходила форматом «Правды» шесть раз в неделю, разовый тираж каждого её номера в 60-80-е годы доходил до 350 тысяч экземпляров. Таких многотиражных газет в стране можно было по пальцам перечесть, а в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке вообще больше не было. Особой гордостью журналистов этой газеты было то, что первый номер её вышел 1 мая 1917 года, и старше её по возрасту в Стране Советов была только газета ЦК КПСС «Правда», первый номер которой вышел 5 мая 1912 года, в честь чего в советское время был учреждён профессиональный праздник день Советской печати. Из периода моей работы в Ольге у меня сохранился только один материал, написанный для газеты «Красное знамя», да и то это была машинописная копия оригинала, отправленного в газету: в левом верхнем уголке первой страницы моей рукой была приписка зелёными чернилами – «Ноябрь 1966 г. Бардашенко Адольфу». Как я писал уже выше, мы с ним вместе поступали на отделение журналистики в 1960 году: меня не приняли, поскольку у меня не было публикаций в газете, а он, уже имевший печатные работы в какой-то из газет, прошёл и по окончании университета стал работать в «КЗ». Вот этот давний материал:

ОБИДА

От села Фурманово до седого Сихотэ-Алиня рукой подать. Вот уже пятьдесят шесть лет каждый вечер провожает Татьяна Семёновна за его щербатый гребень заходящее солнце. В детстве смотрела вслед уносящему день светилу с жгучим любопытством: а что там? Там, рассказывали отец и мать, далеко-далеко лежит цветущая страна Молдавия, родина их. А она дивилась: почему из той цветущей солнечной страны родители принесли печальные песни? Только позже, с годами, поняла это. Поняла и то, почему много лет спустя уехали отсюда многие старики-молдаване, а дети их остались: земля, на которой ты встретил свой первый рассвет, никогда от себя не отпустит…

Десять лет день за днём унесло солнце за хребёт. Сколько их ещё осталось?

В отрогах Сихотэ-Алиня горные ключи искусно вырезали ветвь распадков. Здесь берёт начало долина реки Аввакумовки – тяжёлая каменистая земля. С чьей-то лёгкой руки родилась молва: хороших овощей на этих почвах не вырастить. Ну, а если попытаться?

Когда Татьяне Семёновне Мельниковой поручили овощеводческое звено, она доказала: можно. Даже в прошлом году, неблагоприятном по погодным условиям, фурмановские овощеводы сняли с каждого гектара по 230 центнеров белокочанной и по 83, 4 центнера огурцов. Такого здесь никогда не видывали. Районная газета писала: «…Она разбила устоявшееся мнение. Доказала, что не ждать милостей от природы надо, а брать их трудом кропотливым, ежедневным… Высоко оценила Родина труд Т. С. Мельниковой, наградив её орденом «Знак Почёта»… И ещё: «Равняйтесь на наших передовиков!..»

В том году Татьяна Семёновна переступила 55-летний рубеж. С почётом проводили её на пенсию. В селе судачили:

– Отдохнёт теперь Семёновна. Сколько трудов за свою жизнь в землю вложила…

– И то правда. А сколько за нас она настрадалась? У кого что ни случись, все к ней идут за помощью, за советом. Как выборы, так её в депутаты народ избирает. И в краевом Совете была, и в районном, и в сельском…

Но кто-нибудь третий хитровато прищурится и запротиворечит:

– Не будет она отдыхать. Вот увидите…

Рикошетом доходили эти разговоры до Татьяны Семёновны. Улыбалась, качала головой в раздумье: и скажут же! Хотя… и действительно, около сорока лет отдала земле и на доверие людей отвечала всем. Чем богато было её сердце. Может быть, это говорила как раз та женщина, которой вьюжной ночью однажды помогла раздобыть машину, чтобы увезти заболевшего ребёнка за 70 километров в райбольницу. А может быть, говорила та, которой помогла укрепить было распавшуюся семью? Кто бы там ни был, а правы и первая, и вторая. А вот третья…

И Татьяна Семёновна с грустью провожала взглядом уходящее за Сихотэ-Алинь светило и чувствовала, будто то, чем ещё недавно до краёв была наполнена её жизнь, вместе с долгими годами унесло оно, неумолимое…

Однажды, сначала радио, а следом и газеты принесли захватывающие вести: страна обсуждала Проект Директив XXIII съезду КПСС. Народ обдумывал новый гигантский шаг на пути к коммунизму, намеченный партией, и каждый старался внести свой вклад в общее дело. Все думы вытеснила одна мысль: а ты останешься в стороне, коммунист товарищ Мельникова. И впервые за всю свою жизнь она почувствовала себя беспомощной, никому не нужной. И старой. Всё валилось из рук, не спалось.

– Татьяна Семёновна, – осторожно начал разговор заехавший в отделение директор совхоза, – может быть…

Ему вторил главный агроном:

– …и смену бы себе подготовили…

На другой день в конторку отделения пришла весёлой, как раньше, помолодевшей, будто пяток лет сбросила с плеч. И потекли радостные будни. Закладывали парники, набивали их навозом, землёй, засевали. А потом начался полив. Двести рам – двести вёдер воды ежедневно. А если жаркий день, то и по второму разу приходилось. Воду носить не близко. Кто-то из женщин предложил, и все вместе сделали: запрудили вешний ручеёк, протекавший рядом с парниками.

Рассаду высадили вовремя и в хорошо подготовленную почву. И снова поливали, обрабатывали. Обязательство взяли высокое: одной капусты получить по 200 центнеров с гектара. За хлопотами некогда было следить за солнцем: в жаркие июньские дни, казалось, оно будто замерло недвижно в зените. Буйно цвела сирень, захлестнувшая ароматной белой пеной всю долину.

В отпуск с мужьями и детьми приехали дочери Валя и Светлана. Обрадовалась, что наконец-то собрались все вместе. И погоревала, что далеко, в Севастополе, живёт племянница Алла. Она тоже как родная дочь, выросла на руках Татьяны Семёновны, вместе с её детьми – рано осталась без родителей. Во время праздничного ужина дочери – как одна:

– Хватит, мама, работать…

И муж поддержал дочерей:

– Сидела бы, старая, дома, внуков нянчила…

Весело отвечала им всем:

– И внуки не помешают. Со мной будут. Пусть приучаются…

Осень на грядках овощеводов налилась добрым урожаем. Особенно хороша была капуста. И радовалась в эти дни Татьяна Семёновна выращенным овощам, казалось, как никогда раньше. Надо было убрать урожай. Но тут началось твориться неладное.

Татьяна Семёновна смотрит печально на догорающую за Сихотэ-Алинем зарю. Ещё один день унесло солнце, спрятало в свою копилку за хребтом. Оттуда дни не возвращаются, солнце не движется вспять…

Почему случилось такое?

За год в отделении уже третий управляющий. Последний пришёл перед уборочной. Может быть, он, новый человек, и не виноват: в горячке страдных дней в незнакомых условиях не сумел организовать как надо работу? Однако от этого нисколько не легче. Не отставала от управляющего: овощи перезревают, надо убирать, все сроки уходят. Но тот выделял транспорт на вывозку капусты с поля от случая к случаю. Капуста стала портиться на корню. А тут ещё скот бродячий замучил – безнадзорно он пасётся в Фурманово. Одна – женщины из звена ушли на другие уборочные работы. Дни и ночи стерегла грядки. Из сил выбилась, слегла. Два дня боролась с болезнью. Чуть поправилась, снова на поле поспешила. Но лучше бы уж и не приходила: на трёх гектарах половина капусты не стало. Обида стиснула сердце, будто не капусту, а душу бросили под ноги скоту…

Вот и вся эта история…

Солнце день за днём унесло за горы ещё один год жизни. Этот год в трудовой книжке Татьяны Семёновны – сверхплановый. Поэтому и цена ему двойная. По самым высоким расценками человеческой совести. Но чем возместить ту душевную травму, которая нанесена старейшей труженице возмутительной халатностью? Этот неоплатный долг за вами, управляющий Фурмановским отделением В. П. Краснов, главный агроном В. Н. Тараненко, директор Серафимовского совхоза В. В. Мочалов!

В. Холенко. Ольгинский район.

К моему удивлению этот материал, как казалось мне, сотворённый вполне убедительно и даже пронзительно страстно на остро злободневную в те дни тему (как никак, а речь в нём шла о директивах ЦК КПСС к XXIII съезду, об искреннем порыве людей труда ответить партии добрыми делами и об отвратительном равнодушии конкретных руководителей непосредственно в низах к такой горячей инициативе рядовых тружеников), так и не увидел свет. Через неделю примерно я позвонил Бардашенко в редакцию «КЗ», поскольку письмо с этим материалом было адресовано лично ему (на вступительных экзаменах в университет мы жили с ним в одной комнате студенческого общежития и быстро сдружились), но мой «дружбан» Адик в ответ что-то невразумительное пролепетал о неактуальности затронутой мною темы, и что именно так выразился один из двух заместителей редактора газеты, не уточнив, был ли это Малахов или Филиппов. На этом дело и закончилось, а я ещё долго оставался в недоумении, гадая, почему же так случилось. Честное слово, тогда многие из нас, особенно в низах и на периферии, ещё верили партии и её обещанию построить коммунизм к 1980 году, и я тоже не был исключением из числа этих доверчивых. Только позже до меня всё-таки дошло, что и в самом деле эта моя заметка могла оказаться просто неуместной на общем фоне бравурных откликов на новые решения партии и правительства, заполнивших в те памятные дни страницы практически всех газет страны. Может быть, именно тогда впервые у меня и закралась крамольная мысль, что, видимо, не всё так прекрасно в нашем советском королевстве.

Кстати, эта моя ольгинская «Обида» оказалась первым моим материалом, не напечатанным в газете «Красное знамя» без каких-либо внятных объяснений. Их, правда, было совсем немного, но этот материал стал первым. Наверное, именно поэтому он и сохранился в моём архиве как память о незаслуженно нанесённой лично мне обиде. Вот и выходит, к слову, как назовёшь корабль, так он и поплывёт – это я о магии заголовков для газетных материалов…

* * *

В августе 1967 года моя работа в Ольге закончилась. Мои кураторы из крайкома партии, заведующий отделом пропаганды Борис Николаевич Жмакин и заведующий сектором печати Сергей Петрович Муромцев, сдержали данное мне слово: краевой комитет партии направил меня на очную учёбу в Хабаровскую высшую партийную школу – кузницу партийных кадров Восточной Сибири и Дальнего Востока. Бывшая моя квартира в Лесозаводске на улице Калининской по закону сохранялась за мной, поэтому мы решили вернуться туда: всё-таки отец был там рядом, да и до Хабаровска рукой подать, где мне предстояло жить в общежитии ВПШ во время учёбы все четыре года. Руководители района довольно тепло со мной расстались, видно, я им понравился и как вполне приличный работник на своём месте, да и просто как совсем не склочный человек, каким я и был всю жизнь по своей природе. Третий секретарь райкома партии Николай Иванович Похил, с которым всё это время мне приходилось непосредственно работать, за несколько дней до отъезда из Ольги пригласил меня даже на прощальную рыбалку: мол, если повезёт, так хоть баночку красной икры мне удастся увезти с собой на память о районе.

Надо отдать должное, в Ольге в те благословенные годы ещё была неплохая рыбалка: зимой – подлёдный лов наваги да корюшки, попадалась камбала и молодая треска, а летом королевна сима шла в реки на нерест, и её, правда, браконьерски ловили на подходе в море на блесну, а в реках, так же тайно от властей, сетями. А тут – нате вам, сам идеологический бог района приглашает на рыбалку за красной икрой. Ну, что ж, поехали мы: есть предложения, от которых просто грешно отказываться. До райкома партии Николай Иванович, по образованию педагог-историк, долгое время работал директором школы в рыбацком посёлке Моряк-Рыболов (до 1972 года – Пфусунг), что на самом юге района, в устье реки Маргаритовка. Естественно, у него там было много хорошо знакомых людей из числа старожилов, занимающихся испокон веков любительской рыбалкой и не брезгующих, понятное дело, даже браконьерским ловом. Думая так, я почти угадал, но не совсем: у Николая Ивановича оказались и более надёжные помощники. Как только мы приехали в Моряк-Рыболов или Пфусунг, так ещё долго местные жители называли по привычке этот посёлок колхозных рыбаков, он сходил, как сказал мне, по каким-то своим партийным делам на местную пограничную заставу, а ближе к вечеру пограничники вдруг закрыли выход в море всех плавсредств, находящихся в личной собственности жителей. А как только сумерки сгустились, Николай Иванович привёл меня, наивного любителя-браконьера, на берег залива, где ребята-пограничники уже спустили на воду одну из лодок и сразу же сели за вёсла, а на корме молча сидел сморщенный старичок и нещадно дымил махорочной самокруткой. Кроме нас двоих, в лодку сели ещё начальник погранзаставы, его замполит и старшина-пограничник, видно из старослужащих, и наш маленький пиратский кораблик вышел в открытое море. Плавание было недолгим: повернув вдоль скалистого берега на север, мы скоро пристали к берегу тихой бухточки Евстафия. Высадив нас, дедок с самокруткой во рту и старшина с ребятами на вёслах тут же отправились ставить сети в бухте в только им известных местах. Ну, а мы расположились в небольшой чистенькой хижине, в которой были небольшая печь, две или три койки возле стен и стол посередине. Скоро уже весело заплясало пламя в печурке, а на столе в тусклом свете керосиновой лампы растелилась скатерть-самобранка с самыми разными домашними закусками, и весь этот рукотворный натюрморт гордо венчали бутылки «Московской». Вот так меня и проводил район в будущую мою жизнь.

А через пару дней всего к нашему уютному дому в Ольге на улице Интернациональной подкатил грузовик, который увёз нас навсегда из этого такого гостеприимного посёлка на берегу Японского моря, где мои любимые ребята, Иринка и сын Андрюшка, впервые увидели и всем сердцем полюбили эту вечно неспокойную зыбкую стихию, где они бегали, радостно смеясь, по галечному пляжику наперегонки с прибойными волнами и вылавливали прямо руками длинные сочные листья морской капусты, из которой уже дома сами же делали вкусные салаты. И как добрый презент мы увозили с собой, наряду с памятью о районе, две трёхлитровые банки с красной икрой, засоленной там же в посёлке Моряк-Рыболов, и несколько штук малосольных серебристых лососей по имени сима. Славный был подарок при встрече осиротевшему отцу…

6.

К первому сентября я уже прибыл к месту учёбы. Наш первый курс поселили на втором этаже общежития, расположенного на углу улицы Карла Маркса и площади имени Ленина – этакое вот марксистко-ленинское место проживания будущих кадровых работников партии, которая в те годы единолично рулила страной и народом, руководствуясь, как принято было считать, вечным и потому единственно верным учением Маркса и Ленина. На первом этаже размещалась довольно приличная и просторная столовая для слушателей и преподавателей ВПШ, в нулевом, подвальном, была душевая с многочисленными кабинками. Кроме того, на каждом этаже имелась кухонька с несколькими газовыми плитами, на которых слушатели могли себе сами приготовить какую-нибудь еду или просто согреть чай. В рекреации стояли кресла-диваны, а в углу – большой телевизор на тумбочке, к которому я здесь впервые и приобщился. Общежитие, к тому же, сообщалось непосредственно с учебным корпусом, выходящим фасадом на улицу Карла Маркса. Первое, что я обнаружил в этом учебном корпусе, была богатейшая библиотека, расположенная на цокольном этаже, и с первого дня стал её постоянным посетителем. И самое главное: каждому из слушателей была положена вполне приличная по тем временам стипендия, а вот в пединституте, например, когда я там учился, то получал аж в шесть раз меньше. Одним словом, всё необходимое здесь было для нормальной учёбы. Но многим, таким как я, например, не хватало только семьи. Такие страдальцы были в основном из ближайших к Хабаровску территорий: Хабаровского и Приморского краёв, Амурской области и Еврейской АО. Однако некоторые ребята, особенно из отдалённых мест, снимали в городе квартиры и на время учёбы перевозили в Хабаровск и жён с детьми. Но таких было совсем немного: например, в нашей группе газетчиков (около 30 человек) три таких смельчака нашлись из Красноярского края и по одному из Забайкалья и Сахалинской области. Остальные предпочитали не вырывать свои семьи из привычной среды проживания среди родственников, друзей и просто хорошо знакомых людей. Мои ребята, например, переехав на прежнее место жительства, вполне органично влились после двухлетнего отсутствия в среду Лесозаводска: там был рядом мой отец, всегда готовый прийти на помощь, а знакомые по прежней работе в городе помогли Иринке сразу же найти хорошую должность по специальности – её взяли экономистом на местный маслозавод, где главным бухгалтером работал её бывший коллега по научно-исследовательской лаборатории Хлуднев Михаил Петрович, умница и очень толковый специалист. Ну, а наш Андрей-Берендей тоже сразу пошёл в детский сад. Одним словом, все неплохо устроились, и просто грешно было тащить их в незнакомый город на временное жительство на чужих квартирах, с неопределённостью по работе и детсадовским устройстве сына. Тем более, что от Хабаровска до Лесозаводска по Транссибу всего пять часов идёт поезд…

В ВПШ было всего два отделения: партийно-организационное, самое многочисленное, на котором наряду с классиками марксизма-ленинизма и прочей политико-идеологической прикладной околонаучной тематикой особый упор делался на экономику, и наше, журналистское, где главное внимание уделялось всё-таки специальности, русскому языку, истории русской и зарубежной журналистики и литературы, а также, ясное дело, истории КПСС и международному рабочему движению – и такие вот у нас были интересные дисциплины. Но для начала, несмотря на наличие у каждого из нас своеобразной индульгенции – направления на учёбу в ВПШ от партийных комитетов регионов, устроили экзамен не экзамен, но своеобразное знакомство преподавательского состава школы с нами, новичками. Все мы персонально прошли собеседование, а потом написали ещё и приличный по сложности диктант. Я, например, написал его на «хорошо» – сделал всего одну ошибку, но несколько человек, даже из газетчиков, получили по «двойке». Однако приняли всех без исключения, нагрузив неудачников дополнительными занятиями по русскому языку.

В нашем, журналистском, отделении слушателей, более или менее знакомых с работой в редакциях газет или в телерадиовещании, набралось меньше десятка человек, остальные оказались в основном бывшими работниками райкомов комсомола от Тувы до Камчатки, один из слушателей был перед поступлением даже каким-то спортивным организатором районного масштаба. Вот таким оказался контингент нашей журналистской группы. И когда пришла очередь нашей группе выпускать учебную газету «Коммунист», то мы еле-еле наскребли четыре-пять человек, хоть как-то мало-мальски знакомых с газетным делом. Из них пишущих оказалось только двое – я и Володя Ковтун, работавший до поступления в школу ответственным секретарём в молодёжной газете, выходящей в Улан-Удэ. Фотографиями нашу редакцию снабжал Харьков из Красноярска, а мастерскими рисунками и весёлыми шаржами на сокурсников – его земляк Косачёв. Корректорами в основном работали Лида Ганжа и её подруга Зина (забыл её фамилию, ёлки-палки!) – обе из Владивостока. Бессменным редактором был наш декан отделения журналистики Яблоновский, однако он исполнял скорее всего роль стороннего наблюдателя, предоставив нам практически полную свободу творчества. Собственно, сам он и выбрал нас с Володей Ковтуном из всей нашей группы главными ответственными за выпуск каждого очередного номера газеты и почти единственными авторами всех публикуемых в ней материалов. И мы его ни разу не подвели. Первую газету-однополоску мы выпустили только перед самым Новым годом. Но до этого события было ещё много интересных дел.

Прежде всего, почти через неделю с начала занятий, весь наш первый курс вместе второкурсниками послали на уборку картофеля в традиционно подшефный для Хабаровской ВПШ совхоз где-то недалеко от районного центра, расположенного в селе Переяславка, всего в нескольких десятках километров к югу от города. Ехали мы туда целой колонной в кузовах грузовиков с песнями как на праздник. Поселили нас в одном из крупнейших отделений этого совхоза, парней – в просторных гаражах на сооружённых из досок нарах, но с добротными постельными принадлежностями и прочими бытовыми услугами, а девчат – кого в совхозном общежитии, а кого даже на квартирах местных жителей. Подавляющее большинство обоих курсов состояло из мужской части слушателей, они-то и были направлены на огромные совхозные картофельные плантации, расположенные в просторной долине пограничной реки Уссури, разрезанной в этом месте чередой мелких притоков (самым крупным из них был Хор), сбегающими с отрогов Сихотэ-Алиня. А женская половина практически полностью трудилась в пищевом блоке и исправно кормила нас, тружеников полей, вкусными и разнообразными блюдами три раза в сутки. Ну, а мы вполне достойно, без дураков, убирали богатый урожай картофеля, причём среди слушателей обоих курсов оказалось немало бывших сельских механизаторов, и они почти полностью заменили на тракторах и картофельных комбайнах штатных совхозных работников на полях, где работали только мы.

Почти месяц мы работали в совхозе – на одних полях, питались за одним столом и спали под одной крышей на общих дощатых нарах. Конечно, мы все перезнакомились, хорошо узнали друг друга, сплотились-сдружились, и совсем не казался нам общий нелёгкий труд утомительным: мы трудились увлечённо, азартно, никого не приходилось подгонять. Просто удивительным было ощущение дружного коллективизма и товарищеской взаимопомощи, и никого не приходилось подгонять, всё получалось как само собой разумеющееся. И никто не увиливал от работы, кроме как только по болезни, но и таких было совсем немного. Честное слово. Молодость, сдобренная осознанием причастности к новому статусу, причём, не просто студента какого-то обычного вуза, а слушателя высшего партийного учебного заведения, не похожего ни на какое другое. Наверное, но ощущение оказалось просто удивительное.

А когда вернулись в аудитории нашей альма-матер, в каждой группе первого курса сразу же прошли организационные партийные собрания: выбирали старост и парторгов в каждой группе. Поскольку в совхозе вместе с нами весь месяц были и многие наши преподаватели, они, видно, хорошо присмотрелись к новобранцам, и, когда дело дошло до выборов на руководящие должности в группах, с их стороны были сделаны конкретные предложения. В нашей группе единогласно выбрали старостой самого пожилого слушателя по фамилии Никифоров: он был направлен в нашу школу парткомом Иркутской области, и ему тогда было почти под сорок, хотя обычно принимали не старше тридцати пяти, но для него, видно, сделали исключение. А партгрупоргом неожиданно избрали меня. Шёл мне 32-й год…

7.

Надо отдать должное, нас учили основательно. Правда, предпочтение отдавалось марксистко-ленинской тематике, но другого ожидать и не приходилось: мы знали, куда пришли учиться. Тем не менее и в этом было довольно немало положительного. Нас заставляли читать и конспектировать классиков марксизма-ленинизма, среди которых, я и сейчас в этом убеждён, было достаточно много умных, разносторонне образованных и искренне увлечённых идеей коммунистического переустройства мира людей. Конечно, даже мы, слушатели партийного вуза, ни капельки не верили, что это чудное событие случится именно в нашей собственной земной жизни, и при случае между собой не уставали подшучивать над обещанным Никитой Сергеевичем Хрущёвым наступлении коммунизма к 1980 году, хотя партийная элита с самого начала брежневских времён уже предпочитала скромненько замалчивать эту авантюрную дату, назначенную предыдущим генсеком. Однако заучивание и конспектирование этих сложных довольно часто текстов не только укрепляли память и приучали искать в каждом прочитанном абзаце чуть ли не на автоматическом уровне главное зерно сказанного автором, но и развивали наш собственный мыслительный процесс. Правда, моё поколение ещё в школьные годы в старших классах достаточно основательно учили конспектированию текстов, но других, конечно же, авторов – Белинского, Добролюбова, Писарева, Чернышевского, Горького и почему-то даже Плеханова. Но эта наука, лично мне, например, здорово помогла и в школе партийной – я относился к ней очень серьёзно. И, видно, не мне одному, потому что на семинарах, как правило, у нас разгорались настоящие бурные дискуссии. Так что, за три учебных месяца, кроме всех других положенных по программе классиков М-Л, я сумел законспектировать полностью первый том «Капитала» Карла Маркса – сразу после 1 января нам надо было сдавать зачёт по нему. И эта толстая тетрадь в 96 разлинеенных в клеточку листов, где каждая клеточная строка была заполнена мною аккуратным ещё в ту пору почерком, долго напоминала мне о короткой учёбе в Хабаровской высшей партийной школе, пока не исчезла однажды после того, когда в очередной раз я дал её какому-то слушателю-заочнику ВПШ, чтобы тот мог по ней сдать учебный зачёт.

Да, к концу первого курса, несмотря на то, что я был на хорошем счету и у товарищей по группе, и у преподавателей, я всё больше утверждался во мнении, что нужно срочно переходить на заочное обучение, иначе будет беда. Вроде бы всё складывалось неплохо: и учёба, несмотря на довольно насыщенную учебную программу, не казалась обременительной – учился без «хвостов», экзамены сдавал только на «хорошо» и «отлично», не говоря уж о зачётах, и в деканате меня уважали и всегда были на моей стороне в партгуппорговских проблемах, особенно в деле укрепления учебной дисциплины. Но… Вот именно, это самое злополучное «но» всё чаще сжимало тревогой моё сердце-вещун. Дело в том, что в нашей партийной школе довольно бурно процветало пьянство. Нет, не с нашим зачислением на учёбу оно началось, а зародилось гораздо раньше. В нашу бытность пили практически все, порой до безобразия, как будто перед концом света. Особенно северяне: из Якутии, Камчатки, Сахалина, Бурятии. Несколько скромнее – ребята из других, более приближённых к цивилизации регионов. Помню только одного принципиального трезвенника на нашем курсе: это был парень из Тувы, учился он на партийно-организационном отделении и всегда держался особняком. А запомнился он, по-видимому, только потому, что дружил с девочкой из нашей группы по имени Анчимаа, тоже родом из Тувы, очень скромной и симпатичной смуглянкой. Знакомые ребята потом рассказывали, что они оба благополучно проучились все четыре курса, перед госэкзаменами поженились и потом уехали к себе в Туву. Девчата нашего курса тоже иногда, в основном по праздникам, принимали участие в общем веселье, но, как правило, когда застолье достигало апогея, они незаметно будто испарялись, то бишь разбегались по своим комнатам, от греха подальше. Ну а ребята порой вообще отрывались по полной. Так, когда мы ещё проходили «курс молодого бойца» в сентябре – октябре на совхозных полях, старшекурсники поведали нам такую историю. Якобы однажды вечером едет мимо нашего г-образного корпуса общежития первый секретарь Хабаровского крайкома партии на машине и видит на ярко освещённом застеклённом угловом балконе второго или третьего этажа пляшущую на столе обнажённую женщину и хлопающих ей в ладоши нескольких весёлых парней, тоже пританцовывавших в такт громкой музыке вокруг стола… Было такое, оказывается, но до нас: при мне, например, только как-то ребята из Якутии по ходу пьяного веселья раскололи в дребезги один из унитазов в мужском туалете нашего этажа.

Наша комната на втором этаже, кажется, под номером 221, как будто магнитом притягивала к себе однокурсников. Кто-то приходил платить партийные взносы, которые я собирал, кто-то посоветоваться перед предстоящим семинаром, особенно когда речь заходила о практике работы в журналистике, – ведь только мы с Володей Ковтуном из числа слушателей нашей группы имели уже более или менее приличный опыт работы в газете. А кто и просто поболтать «за жизнь», и послушать бардовские песни под звон гитары в руках Жени Пашина. Чаще всего набивалась наша комната битком по воскресеньям и непременно – в дни получения стипендии. Тут уж обязательно шапка шла по кругу, и назначались гонцы в соседний гастроном. И меня, понятно, уговаривать не приходилось: как уж тут быть белой вороной? И так далее…

Перед зимней сессией было несколько дней на подготовку к первому экзамену, и я, предчувствуя, что позаниматься в общежитии по-настоящему вряд ли удастся, уехал домой в Лесозаводск. А когда вернулся, то и, правда, застал жильцов по комнате опухшими от многодневного пьянства и без рубля в кармане. Пришлось идти и мне в гастроном, чтобы поправить их здоровье. А тут как раз пришли несколько ребят из городских слушателей, чтобы попроведовать и справиться о здоровье своих вчерашних собутыльников, да ещё, естественно, явились не с пустыми руками. И снова понеслось. На следующий день – экзамен по истории русской журналистики. Еле-еле привели себя в божеский вид, но всё же с красными рожами и больными головами пошли «сдаваться». Даже сдуру слихачили – вызвались первыми: мол, была-ни была! Но всё на удивление обошлось: мы с Женей Пашиным получили в зачётки по «отл.», Володя Ковтун – «хор». Так же хорошо сдали и все остальные экзамены и зачёты, но, конечно, уже без предварительного «обмывания» – всё-таки совесть пробудилась, наверное.

Вот после этого случая я уже окончательно убедился, что добром это просто не может кончиться: надо переводиться на заочное отделение. И чем скорее, тем лучше. А совсем скоро и случай подвернулся: меня совершенно неожиданно пригласили на беседу в редакцию газеты Дальневосточного пограничного округа. До сих пор теряюсь в догадках, по чьей инициативе это случилось, а тогда по горячим следам мне так и не удалось добиться ясности ни у кого на этот счёт – ни в деканате, ни у ребят по группе. Правда, мне сказали, что незадолго до этого загадочного приглашения в общежитие приходил и искал меня собкор газеты «Правда» в Хабаровске Слава Пастухов. С ним я познакомился летом 1966 года. Тогда он ещё работал в Приморской краевой газете «Красное знамя» и на несколько дней был командирован редакцией в Ольгу. Поскольку я уже давно сотрудничал с этой газетой, то он пришёл именно ко мне, а не к реабилитированному к тому времени редактору, что, в общем-то, было в порядке вещей: меня ведь «краснознамёнцы» хорошо знали, а его – нет. За эти несколько дней мы со Славой как-то органично сблизились, всё свободное время общались, много беседовали на самые разные темы. Ещё в первый день знакомства, узнав, что он поселился всё в той же гостинице тёти Дуси, в которой совсем ещё недавно и я пробедовал с месяц не меньше, я пригласил его к себе на квартиру – места было вполне достаточно. Но он тактично отказался, однако каждый вечер обязательно приходил к нам на чаёк и сразу же сдружился с моими ребятами – Иринкой и Андрюшкой. А выпавшее на его командировку воскресенье мы все вместе вообще провели весь день на речке недалеко от посёлка, купались, загорали – был тихий солнечный денёк. И больше мы с ним никогда не встречались. Хотя он ещё раз заходил в наше общежитие осенью 1987 года, и опять нам не удалось встретиться.

Была у меня и ещё одна версия: ко мне, практически с самого начала очень хорошо относился декан отделения журналистики Яблоновский. Меня он заметил с первого доверенного нашей группе выпуска учебной газеты «Коммунист». Газета выходила накануне зимней экзаменационной сессии, и он предложил написать заметку о том, как первокурсники готовятся к ней. Написать её взялся я сам. Задача стояла такая: поскольку наша газета была малоформатная, то надо было в предельно малую форму заметки втиснуть по возможности очень ёмкое содержание, отвечающее надвигающимся для первокурсников первых экзаменов. Всё это я сделал довольно просто и очень ярко и быстро. Зашёл, постучавшись, в комнату ребят партийно-организационного отделения – тишина, каждый на койке в удобной для него позе уткнулся в какой-то свой учебник. Поздоровался, бросил какую-то необидную шутку по поводу их рьяного увлечения учебниками. Ребята заулыбались, завязался оживлённый разговор на разные житейские темы. В комнате этой жили ребята с Сахалина, у каждого за плечами не один год работы, как говорят геологи, в поле, на самых рядовых должностях – вспомнить было что каждому. Но я из всего 15-минутного многообразия самых разных миниатюрных историй выбрал лишь одну, рассказанную слушателем по фамилии Астанин. Суть её в следующем. После службы в армии он работал матросом на морском спасательном буксире, и у них в команде был пожилой кок, который, ещё не сделав начатого дела, любил разглагольствовать на тему, каким великолепным оно получится. О таких людях принято говорить: он как курица, которая ещё яйцо не снесла, а уже раскудахталась. Так вот, вышли они однажды на спасение судна, намотавшего на винт брошенную рыбаками сеть, и течением обездвиженный кораблик затащило на мель. Предстояло его снять с мели и отбуксировать в ближайшую гавань, где бы ему смогли заменить повреждённый винт или гребной вал. Пока команда заводила буксирный трос на аварийное судно, этот кок бегал по палубе, толкался, мешал экипажу, радостно рассказывая каждому, сколько они получат премиальных за спасение потерпевших бедствие. Ребята его отгоняли, чтоб не мешал, а он подбегал к другим и их оповещал, сколько каждый из них получит этих премиальных. И случилось следующее: спасательное судно вдруг неожиданно само обездвижилось при работающей с натугой машиной, и капитан с мостика закричал благим матом:

– Индусы! Мы сами себе на винт намотали трос!

В результате на помощь пришёл другой спасательный буксир, команда которого и получила премиальные, но теперь уже за спасение сразу двух аварийных судов.

Ребята посмеялись и снова взялись за учебники…

Эту мою заметку декан Яблоновский с восхищением окрестил очерком в пятьдесят строк, заменив в ней только одно слово «индусы» на какое-то более нейтральное, не помню даже. Свою правку объяснил следующим образом: мол, мы ведь дружим с Индией, не будем их обижать.

В другом номере «школьной» газеты мне пришлось напечатать репортаж об ударной работе слушателей школы на совхозных полях. Написал я его, как говорится, не отходя от кассы, лишь по собственным наблюдениям, по собственному восприятию, не только как очевидец, но ещё и как непосредственный участник общего труда: с именами-фамилиями, с живыми, узнаваемыми каждым слушателем картинками и эпизодами трудовых подшефных будней. По поводу этого репортажа на очередном семинаре Яблоновский сказал буквально следующее:

– Учитесь! Холенко фактически из ничего сделал настоящую конфетку. Вот так и надо писать!..

Вполне вероятно, что и к нему могли обратиться из пограничной газеты с просьбой подыскать им из слушателей подходящего журналиста. Но я не стал выяснять всех этих обстоятельств просто из боязни попасть впросак в случае ошибки. Такой уж я стеснительный человек…

Но, как бы там ни было, раз пригласили, то я и пошёл навстречу. Редакция пограничной газеты находилась на узкой улочке, пересекающей проспект Карла Маркса и идущей вниз в западную сторону. Солдатики на входе у меня спросили фамилию, я представился и показал красную книжицу удостоверения слушателя ВПШ. Меня провели в приёмную редактора, где человек с погонами полковника сразу же меня принял. Разговор был недолгим. Он задал несколько вопросов по практике журналистской работы. Потом перешёл к конкретному делу: редакции требуется журналист на должность заместителя редактора. Есть квартира в военном городке недалеко от центра города. Должность полковницкая, значит, мне, лейтенанту запаса, есть перспектива роста. И ещё сказал:

– Вас мне рекомендовали как опытного молодого журналиста, подающего хорошие надежды. Но вопрос упирается в крайком Приморского края, который вас направил на учёбу в Хабаровскую ВПШ. Если удастся его решить положительно, то других проблем не будет: перевезёте семью в нашу квартиру, будете учиться заочно и служить в нашей редакции…

В заключение он попросил меня позвонить в Приморский крайком партии, чтобы прозондировать почву на этот счёт. И, конечно же, сразу ему доложить о результате разговора. Я это сделал в тот же день и, к своему удивлению, сразу же получил от заведующего сектором печати крайкома партии Сергея Петровича Муромцева согласие. Об этом я тут же доложил редактору пограничной газеты, и он меня заверил, что все остальные детали они утрясут сами, а мне, мол, потом позвонят.

На майские праздники я уехал к семье, там хорошо отдохнули, сходили на рыбалку на Уссури, на удочку надёргали пескарей и там же на берегу сварили удивительно вкусную уху – а, может, мне это только показалось после нашей повседневной студенческой пищи? Когда же вернулся в ВПШ, то увидел всё ту же картину: тяжёлое похмельное состояние моих соседей по комнате и отсутствие у ребят денег на послепраздничное «лечение». Пришлось и самому оперативно подключаться к процессу «лечения»: мол, сам погибай, а друзей выручай. Такая вот, значит, лжеутешительная завлекаловка-оправдание беспробудного пьянства. Но, что тут поделаешь, было дело.

Благополучно сдав экзамены и зачёты весной, я уехал на летние каникулы домой в Лесозаводск, весьма обнадёженный предварительными переговорами и наметившимися переменами в моей судьбе. Уже из дома несколько раз за лето звонил в редакцию пограничников – ничего вразумительного. Тогда снова позвонил Муромцеву, это уже в конце августа – перед самым отъездом в школу. Сергей Петрович меня вежливо обругал и категорически заявил, что никакого перехода на работу к пограничникам не будет, мол, крайком своими кадрами не разбрасывается. Видно, ему самому там накрутили хвоста за данное им предварительное согласие. Пришлось предъявлять последний козырь: объяснил ему, что жена ждёт ребёнка, поэтому мне просто необходимо в таком положении быть с ней рядом. Он согласился со мной, что причина вполне уважительная, и пообещал решить положительно вопрос о моём переходе на заочное отделение. Но взял с меня обещание: сразу же вернуться в Приморский край, к месту жительства семьи, т. е. в Лесозаводск. Так и договорились, и я, успокоившись наконец-то, что решение моей проблемы определилось, снова отправился в Хабаровск и даже нисколько не пожалел об утраченной возможности стать журналистом пограничной газеты: мол, не судьба, однако.

А в октябре, сразу же через неделю после возвращения из подшефного совхоза, из Владивостока пришла депеша с согласием крайкома партии о переводе меня на заочное обучение. И 16 октября 1968 года мне выдали все необходимые документы с записью в трудовой книжке: отчислен из Хабаровской ВПШ по семейным обстоятельствам. С этого самого дня я уже стал слушателем Заочной высшей партийной школы при ЦК КПСС. А закончил я её в июне 1972 года, проучившись всего на год дольше, чем бы в Хабаровской ВПШ. И, кстати, без особого напряжения.

Забегая вперёд, вынужден заметить, что своим переходом на заочное отделение я, вполне вероятно, уберёг себя от печальной судьбы двоих своих сокурсников и лучших друзей по школе, замечательных, талантливых ребят. Так, примерно через год-полтора всего после очередного запоя умер Женя Пашин, осиротив жену и ребёнка, которых ещё при мне перевёз с Сахалина в Хабаровск, поселив в съёмной квартире где-то на окраине города. А следом по аналогичной причине был исключён из школы и Володя Ковтун. Из первых жильцов в нашей комнате остался только бывший физкульторганизатор из Благовещенска, непонятно как попавший в ВПШ да ещё на отделение журналистики, по фамилии, кажется, Татаринов: серенькая такая незаметная мышка, даже имени его не запомнил.

Честное слово, иногда мне и в самом деле кажется, что именно в те застойные брежневские годы и обострилось особенно разложение партийных кадров, приведшее в конечном итоге к полной деградации их в руководящих эшелонах власти, многие из которых в 60-е и 70-е годы как раз и учились в высших партийных школах, в результате чего бесславно канул в Вечность наш Союз нерушимый…

Письмо двенадцатое

Красный снег Уссури

1.

Итак, я снова на берегах полюбившейся мне с детства приморской красавицы Уссури. Кстати, это самая крупная на русском Дальнем Востоке река, конечно же, после Амура-батюшки, в который и впадает она в районе города Хабаровск, собрав все горные потоки седого Сихотэ-Алиня, в основном, с западной его стороны. До 1972 года, и старожилы, пожалуй, ещё помнят это и сейчас, так называлась эта большая река только от села Бельцово, которое стоит на самой границе Яковлевского и Кировского районов Приморского края. Именно у этого села сливались воедино две другие реки: бурная горная Улахэ и более спокойная в нижнем течении преимущественно долинная Даубихэ, которые, объединив энергию двух своих мощных потоков, как раз в этом месте пробили когда-то, возможно, в дремучих миллионах тысячелетий, каменную твердь одного из отрогов Сихотэ-Алиньской горной системы и вырвались на привольный лесостепной простор, образовывая широкую уссурийскую долину, где воды этих двух соединившихся рек в конце концов заметно умерили свой ретивый нрав. Ну, а с 1972 года Даубихэ уже называлась Арсеньевкой, а Улахэ от самых своих истоков приняла на себя имя Уссури.

(К слову, В. К. Арсеньев переводил на русский язык название реки Даубихэ как Долина Больших Сражений – видимо, в память о временах бохайцев и чжурчжэней, населявших в древности эти места. А вот перевод названия «Улахэ»: «ула» – с маньчжурского, и «хэ» – с китайского одинаково означают слово «река». «Уссури», по топонимическому словарю, означает родовое название древних нанайцев, живших на этой реке).

Как я и говорил выше, Иринка с Андрюшкой обжились в городе вполне удачно с первых дней после переезда из Ольги. Устроил свою личную жизнь осиротевший два года тому назад и мой отец: он продал недостроенный дом на улице имени 9 Января и жил теперь в городском районе Новостройка с женщиной по имени Анастасия, родом, если не ошибаюсь, из Комсомольска-на-Амуре.

А вот у меня не сразу всё наладилось. Пошёл по привычке в редакцию, а там облом. Владимир Андреевич беспомощно развёл руками: мест нет. И предложил:

– Пиши пока так – гонораром не обижу.

Но это было слабое утешение: я знал, какие мизерные гонорары в наших газетах. На хлеб, может, и хватит, а ведь и кроме него много чего надо. И у жены зарплата невелика, да и сын растёт не по дням, а по часам. Пойти опять в Уссурийский ДОК или к строителям, где раньше работал? «Пронблема», однако, как говаривал наш шофёр в геологической партии.

Но удача пришла совсем с неожиданной стороны. Когда я пришёл в горком партии становиться на партийный учёт, меня тут же пригласили к первому секретарю. Гнитецкий Николай Павлович, узнав о моих проблемах, тут же предложил:

– Инструктором в отдел промышленности пойдёшь? Есть вакансия…

Не в моём положении было отказываться от такого предложения, и я, конечно же, тут же дал согласие. Николай Павлович вызвал заведующего отделом, и когда тот увалистой походкой вошёл в кабинет, я его сразу узнал и мысленно рассмеялся: это был тот самый увалень из старших классов, которому я когда-то на переменке влепил снежком прямо в глаз, а убежать от него не смог и, получив увесистый тумак по шее, влетел головой в сугроб. Меня он так и не узнал ни во время этой нашей встречи, ни за все недолгие месяцы совместной работы, а я ему не стал напоминать об этом эпизоде из нашей школьной жизни.

На работу в горком партии я вышел 1 ноября 1968 года. С Виктором Николаевичем мы легко сработались и скоро даже сдружились. Для него я оказался очень полезным кадром. Дело в том, что он, инженер-деревообработчик по образованию и, как часто бывает с технарями, не очень дружил с письменным русским языком. А тут в его непосредственном подчинении вдруг оказался человек, для которого это самое неподъёмное «рукописание» являлось основной уже профессией. И у него сразу с плеч гора будто свалилась: все справочные записки и проекты постановлений для секретарей горкома партии и членов бюро теперь писал только я сам. Правда, и мне поначалу пришлось непросто: надо было забыть, хотя бы на время, о журналистской привычке писать сугубо именно так, как «боянова мысль растекашется по древу», и излагать на бумаге эти самые мысли и факты только сухим бесстрастным языком партийного чиновника. Не с первого дня, конечно, но с этой проблемой я тоже быстро разобрался.

Кроме всего прочего, мне пришлось подготовить за короткое время работы в отделе несколько крупных материалов для газеты «Знамя труда» за подписью ведущих работников горкома партии, главным образом секретарей – первого и второго, в основном на экономические темы. И, конечно же, мой непосредственный шеф по отделу промышленности был среди этих, так называемых, «авторов». Здесь уже, как правило, приходилось в обратном порядке переводить их дубовый казённый язык на обычный удобоваримый человеческий. К слову, все они за публикацию этих материалов, под которыми стояли их подписи, но которые написал я, получали положенные гонорары. И не поспоришь: подпись-то под материалами не моя. Честное слово, не сосчитать, сколько за свою журналистскую жизнь, работая в самых разных газетах, мне пришлось опубликовать написанных мною статей и корреспонденций, не считая тьмы мелких заметок, подписанных другими людьми, – от простого рабочего до высокопоставленного чиновника. И ни один из них, мне кажется, даже и не подумал, что получает гонорар не за свой собственный труд.

В Лесозаводском горкоме партии я проработал всего лишь до апреля следующего года. Но именно эти несколько зимних месяцев не для меня одного оказались особенно памятными.

На дальневосточных границах страны стало крайне неспокойно…

2.

Вот именно, хотя это ещё мягко сказано. И началось всё это, главным образом, во второй половине годов 60-х, превратившись в конце концов в настоящий кошмар. Я ещё помню, как в 64–65 годах мы по-доброму, совсем по-соседски, обменивались на пограничной реке Сунгаче (западный приток Уссури) с китайскими рыбаками сигаретами-спичками. А пограничников наших при этом и видно-то не было – так редки были в те годы наши заставы на этой границе. А вот как выселили соседи с западной стороны своих местных жителей в глубь китайской страны и на их место выдвинули на пограничные кордоны безумные полчища хунвейбинов с красными цитатниками Мао, пришлось и Стране Советов строить дополнительные заставы на своей стороне границы, чтобы прикрыть наши пределы от обезумевших провокаторов.

Хотя, при здравом размышлении, что могли сделать эти 30–40 человек личного состава на каждой заставе против толпы разбушевавшихся и вооружённых палками крепких китайских парней. Но ребята справлялись, и, забросив автоматы за спину, голыми руками выталкивали нарушителей за линию границы на сопредельную сторону. А в 68-м и начале 69-го так вообще чуть ли не каждый день приходилось вступать с нарушителями границы в рукопашную. В самом конце февраля 1969 года на льду Уссури произошёл вообще анекдотический случай: наверное, до сотни хунвейбинов выстроились в длинную шеренгу на середине покрытой ещё льдом реки, разом повернулись спиной к подошедшему наряду наших пограничников, по команде нагнулись и, спустив дружно штаны, представили к обозрению наших ребят свои собственные голые зады. Пограничники, деликатно поулыбавшись неожиданному аттракциону, стали терпеливо ждать окончания демонстрации этого «секретного оружия» нарушителей границы. Но не тут-то было: китайцы, не шелохнувшись даже, продолжали мазохистски морозить свои голые зады. В конце концов начальник пограничного наряда сжалился над самоистязателями и, усмехнувшись, что-то коротко приказал одному из солдат. Тот, откозыряв, тут же побежал к заставе и быстро вернулся с большим портретом Мао Цзэдуна. Его тут же установили на покрытом снегом льду, повернув ликом к выстроенным в ряд голым задам. Эффект был молниеносным – демонстрация голых китайских задниц моментально закончилась.

Случилось это экстраординарное действо на пограничной заставе № 1 «Кулебякины сопки», недавно созданной для укрепления границы Иманского погранотряда, которой командовал в ту пору ещё мало кому известный лейтенант Виталий Бубенин. На календаре была пятница 28 февраля 1969 года. А в воскресенье, то бишь вечером 2 марта, уже вся страна узнала, что на льду дальневосточной реки Уссури пролилась кровь наших пограничников.

Для дальневосточников это сообщение передавалось в ночь на 3 марта. Но ещё днём до нас начали доходить кое-какие слухи об этих событиях, однако люди уже привыкли к постоянным перебранкам на границе у застав Иманского погранотряда № 1 – «Кулебякина сопка» и № 2 – «Ласточка», иногда переходящих в рукопашную, поэтому вначале даже и не особенно встревожились. Среди таких благодушных людей оказался и я. А когда в ночь на понедельник 3 марта мимо нашего дома-двухэтажки на Калининской улице загремели по асфальту танки и тяжёлые машины, и от их железного грохота задребезжали стёкла окон и, казалось, задрожали стены – это, как стало ясно утром уже на работе, пошли войска местного гарнизона на прикрытие границы, – стало и мне не по себе: неужто война? И было отчего: до границы – рукой подать, а на кровати разметался в безмятежном сне сын Андрюшка, которому только летом тогда должно было исполниться семь лет, и в кроватке-качалке мирно посапывала дочка Лена-Алёнка двух недель отроду, которую вместе с супругой я только накануне привёз из роддома.

А уже утром валом пошли жуткие подробности событий у острова Даманский 2 марта 1969 года – и по радио, и от более осведомлённых людей: ведь я работал в горкоме партии, и туда в первую очередь поступала информация о событиях на нашей границе из самых достоверных источников. Например, мы узнали, что пограничный наряд заставы «Ласточка», во главе с начальником заставы старшим лейтенантом Иваном Стрельниковым и с представителем особого отдела Иманского погранотряда старшего лейтенанта Николая Буйневича, находившегося на заставе в командировке, были расстреляны в упор китайскими солдатами на льду Уссури у острова Даманский.

Практически весь личный состав этой заставы попал в коварную засаду, подготовленную ночью китайскими провокаторами, и погиб почти полностью буквально в первые минуты начавшегося боя. Как стало известно позже, ловушку подготовили китайцы целым войсковым батальоном, укомплектованным по военному времени и хорошо оттренированному накануне в течение месяца. Три роты этого батальона, в составе трёхсот человек, одетые в белые халаты, с ночи замаскировались в заснеженных зарослях острова, а две другие роты батальона затаились на китайском берегу вместе с артиллерийской и миномётной батареями. И когда наши пограничники, как и много раз до этого трагического дня, вышли навстречу привычным китайским бузотёрам с цитатниками Мао, чтобы потребовать не нарушать границу и спокойно вернуться на китайский берег с погранпостом Гунсы, откуда те пришли на лёд Уссури, нарушители вдруг расступились, и из-за их спин в упор ударили автоматные очереди солдат. И наши ребята полегли, даже не сняв свои «калаши» с плеч.

В это время ещё одна небольшая группа пограничников с заставы подъезжала на автомашине ГАЗ-66 под командой младшего сержанта Юрия Бабанского. С расстояния 30–40 метров они видели, как их товарищи с командиром во главе подходят к китайской шеренге, потом услышали резкий гортанный крик одного из китайцев и сразу последовавшие за ним пистолетные выстрелы и густые автоматные очереди. Выпрыгнув из машины, ребята увидели, как китайцы добивают штыками раненых, и открыли по ним огонь. Эта группа изуверов была тут же полностью уничтожена. Но со стороны острова начался плотный автоматно-пулемётный обстрел, заработала артиллерия и миномёты с китайского берега. А у ребят уже кончались патроны, хотя и прошло всего десять минут боя: всего по два запасных магазина было у каждого. Что смогли собрали у убитых и раненых и, отстреливаясь, стали отходить к своему берегу, забрав с собой пострадавших ребят.

И тут как раз подошло подкрепление с первой заставы. Лейтенант Бубенин видел, как ведёт бой младший сержант Бабанский, отходя с группой уцелевших ребят ко второй заставе, и врезался на БТРе с фланга в гущу китайцев на острове. Этот удар оказался решающим: удалось в момент уничтожить штаб китайских солдат на острове, среди них началась паника. Лес на острове просто кишел китайцами, они заметались, падали под пулемётными очередями с БТРа. А с китайского берега летели пушечные снаряды и мины, отступающие китайцы били из гранатомётов по БТРу и уносили с собой своих раненых и убитых. Когда БТР подбили, оглушённый и обгоревший Виталий Бубенин с ребятами выбрался из машины и пересел на БТР Стрельникова, оставленный им возле кромки острова, и снова пограничники ринулись в бой.

Через полтора-два часа всё стихло, а над заставой погибшего старшего лейтенанта Стрельникова завис вертолёт. Это прилетел с подкреплением сам командир Иманского погранотряда полковник Демократ Леонов, подходила помощь с первой, второй и третьей застав, жители села Нижне-Михайловка на санях везли с заставы ящики с патронами. Но китайцы уже ушли с острова на свою сторону…

А почти ровно через неделю, в субботу 15 марта 1969 года, здесь закипело ещё более масштабное сражение. К этому времени обе стороны, конечно, очень усиленно готовились. Китайцы расположили вдоль границы напротив почти всех застав Иманского погранотряда целую армейскую дивизию, усиленную мощными артиллерийскими средствами. Наши тоже подтянули тяжёлую технику, особенно к первой и второй заставам. Но весь день ни танки, ни артиллерийские батареи не принимали участия в бое: ждали отмашки из Москвы, поскольку войсковым частям запрещалось участвовать в пограничных конфликтах. Китайцы захватывали остров при плотной артподдержке со своего берега, а наши под этим массированным огнём, вооружённые лишь автоматами и пулемётами да ручными гранатами, выбивали их оттуда, неся ненужные потери. И только когда полковник Леонов на одном из танков, которому запрещено было стрелять из пушки, пошёл на остров, чтобы прикрыть хотя бы бронёй наступающих бойцов, и погиб, выбираясь из подбитого танка, по китайским позициям наконец-то ударила наша артиллерия и дивизион установок «Град», до той поры считавшихся секретными. Произошло это на исходе дня после 17 часов. Как рассказывали потом очевидцы, зрелище было грандиозное: море пламени взорвалось на китайском берегу, и в нём взлетали колёса разбитых пушек. Всего через десять минут артналёта на китайской стороне замолчали орудия почти всех 12 батарей, и только несколько одиночных орудий смогли отвечать редкими неприцельными выстрелами.

Ещё не зная этих результатов, я вечером по привычке настроился на волну «Голоса Америки» и, удивившись, что нет обычных радиопомех, очень чётко услышал поразившее меня тогда сообщение: залпами советской артиллерии и реактивных установок по китайскому берегу на глубину до 20 километров за 10 минут было уничтожено до полка солдат КНР. На всю жизнь я запомнил эту ошеломляющую фразу.

Забегая вперёд, приведу довод одного очевидца и участника этого эпохального зрелища. Кажется, в конце марта я был приглашён вместе с другими офицерами запаса на территорию войсковой части городского гарнизона, «Грады» которого были в то время на границе у острова Даманский. Перед нами выступил капитан-артиллерист, который рассказал буквально следующее:

– Мы стояли там в сопках, на острове весь день шёл бой с переменным успехом, но нам участвовать в нём не разрешалось. Сильно волновались: там гибли наши ребята, а мы не могли помочь ничем. И вдруг на одной установке произошёл непроизвольный выстрел, и сразу, будто по команде, заговорили установки всего дивизиона… Что тут скажешь? Ошибочка вышла… А зрелище было удивительное: колёса, какое-то другое рваньё взлетело в бушующем пламени…

И, как-то загадочно улыбнувшись, закончил:

– Картина маслом прямо-таки. Сразу у всех настроение поднялось: мол, победителей ведь не судят. А мы, честное слово, готовы были уже и до Пекина идти маршем…

Не знаю, верить ли его версии, или нет. Может, она, и правда, была принята тогда за официальную, во избежание рождения новых обид с сопредельной стороны. Или, может, и в самом деле ошибочка вышла. Кто ж знает? Случилось, что случилось…

А настроение наших людей в те дни было, действительно, празднично-боевое. В воскресенье 16 марта были выборы депутатов – не помню только в какой совет. От горкома партии я был направлен уполномоченным на избирательный участок, размещённый в местном лесотехникуме. Люди валом шли голосовать, шли даже те, кто никогда не ходили раньше. Например, дружно пришли на избирательный участок даже баптисты, жившие в городском районе Новостройка. Не знаю, за кого они голосовали в тот памятный день, но они так же дружно, вместе со своими детьми, зашли в битком набитый зрителями клубный зал, где студенты техникума давали замечательный праздничный концерт, читали со сцены поэму Евгения Евтушенко «На красном снегу уссурийском…», напечатанную накануне в «Литературной газете», и пели под аккомпанемент оркестра популярные в то время песни, в том числе и сочинённую ими самими, навеянную событиями у острова Даманский…

И ещё: многие жители Лесозаводска искренне порадовались за младшего сержанта Юрия Бабанского, который по итогам этих двух тяжёлых боёв стал вполне заслуженно одним из четырёх участников этих событий, ставших кавалерами Золотой Звезды Героя Советского Союза: наряду с командиром заставы № 1 лейтенантом Виталием Бубениным и двумя другими офицерами, удостоенными этой награды посмертно – командиром заставы № 2 старшим лейтенантом Иваном Стрельниковым и командиром Иманского погранотряда полковником Демократом Леоновым. А дело вот в чём. Этот кемеровский паренёк сначала служил на погранзаставе недалеко от города – в селе Марково, что стоит на самой границе, у слияния рек Сунгача и Уссури, и зарекомендовал себя в этой деревушке человеком довольно дерзким и хулиганистым, по причине чего несколько раз попадал на гарнизонную гауптвахту в Лесозаводске. Переведённый же «для исправления» на заставу Ивана Стрельникова, расположенную практически в таёжной глухомани, под надзор этого достаточно строгого и опытного командира, сумел в критической ситуации проявить настоящий сибирский характер. Вот именно: когда неожиданно погиб командир и с ним вместе весь пограничный наряд заставы, Юрий всего с горсткой оставшихся в живых товарищей вступил в неравный бой с озверевшими бандитами, добивавшими буквально на его глазах штыками раненых бойцов. Он геройски дрался с превосходящими в сотню раз и вооружёнными до зубов коварными нарушителями границы а потом и в заключительном бою через две недели так же достойно принимал непосредственное участие…

Ещё несколько дней продолжались короткие стычки на израненном снарядными взрывами острове. Китайцам удалось под покровом ночи перетащить на свой берег подбитый новейший танк Т-72 с секретной в ту пору системой артиллерийской наводки и стрельбы. Теперь он находится в одном из китайских музеев как память о тех кровавых событиях. Но на большее они уже не решались. Ещё долго стояли напротив друг друга войска двух держав, пролетали над островом на бреющем полёте наши тяжёлые бомбардировщики, так сказать, для сущего отрезвления горячих голов на сопредельной стороне. Только через месяц, в апреле, передали китайцы тело рядового пограничника Павла Акулова: раненого, в бессознательном состоянии они унесли его на свой берег и там замучили до смерти своими изуверскими пытками. И только потом начались долгие, но уже сугубо дипломатические баталии.

В результате этих переговоров выяснилась, на мой дилетантский взгляд, самая глупейшая официальная причина конфликта, которую при здравом уме и доброй воле можно было легко решить мирным путём, не бросая на алтарь дурацкой амбициозности столько человеческих жизней. Даже не все китайские солдаты, как оказалось, хотели идти на верную смерть на этот мизерный клочок земли, площадью всего в 0, 74 квадратного километра, куда их безжалостно гнали вал за валом командиры. И около шести десятков таких солдат были просто расстреляны перед строем, для устрашения всех остальных.

А всё дело вот в чём. По Пекинскому договору 1961 года граница по рекам между двумя державами была прочерчена по китайскому берегу. Но в 1969 году на Парижской международной конференции был принят принцип проведения границ по фарватеру рек. В России в то время шла ещё Гражданская война, поддерживаемая интервенцией многих ведущих стран мира, и эта конференция, естественно, прошла без участия нашей молодой советской страны. Потом китайскую Маньчжурию оккупировали японские милитаристы, а после их разгрома в 1945 году и последующего образования дружественного нам государства КНР этот вопрос ни разу так и не возникал. А в 60-х годах прошлого века в период так называемой «культурной революции» в Китае, когда разгорелись хунвейбинские страсти и затмили разум китайских властей, всё как раз и началось. На беду остров Даманский оказался за линией фарватера Уссури, отделённый от китайского берега неширокой протокой. Вот и разгорелся сыр бор.

Только через два десятка лет с гаком наконец-то снова устаканились отношения между двумя сопредельными странами – КНР и СССР, и эта «нерешаемая коварными русскими» «пронблема» была окончательно и совсем мирно решена. И 29 мая 1991 года, в праздничный для нас День пограничника, многострадальный остров был передан окончательно КНР. Китайцы засыпали протоку, и остров исчез, став частью китайского берега. Наверное, так, на всякий случай, из опаски, что мы когда-нибудь передумаем и снова лишим их свалившегося вдруг такого долгожданного «счастья драгоценного». Шутка, конечно, и ничего лишнего.

Кстати, на китайском языке этот остров так и назывался – Драгоценный (Чжан-Бао Дао). А русское название он получил ещё в 1888 году, во время изысканий для прокладки дальневосточной части будущего Транссиба: инженер-путеец Станислав Даманский погиб в этих местах во время бури, переправляясь на лодке через Уссури. Его тело было найдено возле безымянного на русских картах острова, которому и дали имя погибшего. Вот такая же трагическая судьба оказалась и у самого этого маленького острова…

3.

С 1 апреля 1969 года я ушёл из горкома: в редакции открылась хорошая вакансия – ответственного секретаря Сашу Авдеюка направили редактором в районку в Чугуевский район. Николай Павлович Гнитецкий без каких-либо вопросов отпустил меня в мою газету.

Саша Авдеюк пришёл в редакцию в то время, когда я уже работал в Ольге, но мы с ним познакомились ещё летом: во время каникул я часто бывал в редакции. Был он молод, однако, как говорится, с биографией. После школы учился в военном лётном училище, но получил травму и был отчислен. Поступил в университет на отделение журналистики, женился тоже на студентке. Получив диплом, приехал в Лесозаводск, где, кажется, жили родственники его жены. Стал работать в газете «Знамя труда». В середине 80-х переехал в Уссурийск, долгое время работал там в районной сельской газете и где-то уже в 90-х годах загадочным образом погиб: одни говорили, что несчастный случай, другие – от рук каких-то местных бандитов.

За время моего отсутствия в лесозаводской газете появилось много новых людей. Здесь под руководством Миши Лутченко в отделе промышленности работал его, как оказалось, давний друг Валера Сашко родом из посёлка железнодорожников Ружино. Он неплохо освоил газетные жанры, но особенно хорошо писал очень красивые и умные стихи. Мы сразу сдружились и потом уже всю жизнь были верны друг другу, как легендарные три мушкетёра Александра Дюма старшего. Через пару лет Валерия направили тоже в Хабаровскую ВПШ, и все четыре года, которые он учился там, я, уже работая в других газетах, постоянно печатал его стихи и каждый месяц посылал ему хорошие гонорары в порядке дружеской поддержки: по собственному опыту знал, как нелегко жить в большом городе семейному человеку с детьми, даже имея неплохую стипендию слушателя ВПШ – сам пару раз ходил там с ребятами разгружать по вечерам вагоны. После окончания ВПШ он несколько лет работал на Сахалине заместителем редактора в городской газете Углегорска, а когда вернулся в Лесозаводск, его взяли инструктором в отдел промышленности горкома партии. Ни одной книжки своих стихов он так и не издал, а некоторые из них были очень даже хорошие. Но зато, как и многие другие, прихватил ВП-эшную заразу, закреплённую за годы проживания на Сахалине в незыблемую привычку: стал регулярно и крепко выпивать. Однажды при очередной незапланированной встрече где-то в 80-х, когда он увлёк меня в летний день на берег Уссури, прихватив с собой бутылку водки с пивом и закусками (мол, водка без пива – деньги на ветер), он даже лихо похвастался, что они в горкоме всю неделю вкалывают как рабы на галерах, зато в субботу-воскресенье отрываются дружно по полной и нарезаются в дупель – на природе, а то и в рабочих кабинетах прямо. Последний раз мы с ним встретились летом 2002 года, когда ему было уже 62 года отроду. Сидели мы с ребятами так же на берегу нашей реки, на расстеленных на зелёной травке газетах стояли бутылки с 40-градусной и пивом, лежали домашние закуски, и он рассказывал, что в 90-е годы какое-то время выпускал газету для коллектива Ружинского депо, потом и этой работы не стало и что его единственный сын Александр (Сашка Сашко!), ставший предпринимателем, за собственные деньги напечатал маленький сборничек отцовских стихов. Но вот подарить мне эту книжечку мой давний друг так и не смог: мол, тираж был мизерный, весь его раздарил по знакомым и не очень. Он сидел в нашем кругу бывших коллег, практически совсем ещё трезвых, болезненно располневший по причине сахарного диабета, безудержно провозглашал какие-то сентенции, запивая их водкой и пивом. А почти ровно через год я уже узнал, что его не стало…

Ещё двое молодых ребят работали в редакции и учились заочно в ДВГУ – Саша Рец и Валера Леденёв. Саша так и не получил диплом журналиста – был исключён из университета за какие-то погрешности и остался работать по-прежнему в газете «Знамя труда». Какое-то время в 90-х годах он даже руководил этой газетой, правда, сменившей название и ставшей уже «На берегах Уссури». В 2002 году он уже был безработным, всё лето жил со второй или третьей женой старше его по возрасту в дачной избушке возле кладбища на Новостройке и гнал самогон.

Валера же Леденёв перевёлся на дневное отделение, закончил универ и лет на пять уехал по направлению на Камчатку, и там работал в областной газете «Камчатская правда». Потом снова вернулся в Лесозаводск, работал в газете «Знамя труда», в 90-е пытался безуспешно выпускать собственные газеты, но постоянно прогорал. Он так ни разу и не женился, в 2002 году, когда я последний раз встречался со всеми, жил одиноко в доме овдовевшего отца, бывшего ведущего работника горкома партии, и стал уже вполне сформировавшимся хроническим выпивохой.

На летнюю практику к нам приехал из Владивостока студент старшего курса по фамилии Трегуб (имя запамятовал). Этот крупного сложения и всегда уравновешенный парень сразу всем понравился, очень хорошо писал. Наш штатный острослов и балагур Миша Лутченко сразу же закрепил за ним кличку Большой Змей в честь героя одного из романов Фенимора Купера. Он закончил университет и уехал по распределению на работу в Якутию. А год спустя наш общелюбимый Большой Змей трагически погиб где-то там на северах. Эта печальная весть догнала меня только через несколько лет, когда я уже работал в другой газете и в довольно далёком от этих мест районе Приморья.

Ну а остальные все были прежние: Владимир Нахабо – редактор, Олег Лесневский – его зам, Иван Сыпко, Лена Лукина и Миша Лутченко (с ним нам ещё предстоит не раз встретиться) – заведующие отделами, Аня и Рая – наши бессменные машинистки. Новым был ещё и фотограф Кузьмич – фронтовик, штурмовавший в 1945 Кенигсберг. Вот со всеми этими ребятами я проработал вместе до лета 1970 года, числясь по приказу почему-то временно принятым на должность ответственного секретаря. Работа рутинная, однако в июне 69-го моя судьба сделала ещё один памятный поворот: мне пришлось участвовать в грандиозных военных учениях, охвативших просторы страны от Енисея до Амура и Уссури – как эхо недавних Даманских событий…

4.

Курьеры военкомата вечером разнесли повестки по месту жительства офицеров, сержантов и солдат запаса, приписанных к резервным частям местного гарнизона, с требованием явиться утром следующего дня по указанным в повестках адресам. Такую же повестку принесли и мне.

По какому случаю вызывали нас, естественно, ни слова в повестках не говорилось. Но мне в какой-то степени повезло: причину я узнал в тот же вечер. В соседнем подъезде нашего дома жила хорошо знакомая нам семья, глава которой в майорском звании служил в местном гарнизоне, как потом оказалось, именно в той самой резервной части, к которой приписан был и я сам собственной персоной. Вечером он зашёл ко мне, кратко объявил о начале военных учений и сказал, что ранним утром за ним придёт машина, на которой он и меня может подбросить к месту сбора.

Одним словом, я оказался в части благодаря моему соседу одним из первых среди местных призывников. Офицеров-резервистов из местных, как и я сам, оказалось всего три-четыре человека, а вот сержантов и солдат было более тридцати. Нас тут же завели в интендантский склад и переодели в армейскую форму с погонами, соответствующими званиям, записанным в военных билетах. А потом объяснили первую задачу, больше похожую на квартирьерскую: нам предстояло в полевых условиях развернуть и хорошо замаскировать от глаз любых воздушных и наземных разведчиков лагерь для резервистов, которые совсем скоро начнут прибывать для формирования сапёрной части. И уже к полудню целая колонна грузовиков, нагруженная нами и всем необходимым для полевого лагеря снаряжением, отправилась в путь за черту города.

Наши отцы-командиры из числа кадровых офицеров избрали место для лагеря в пойме реки Уссури на берегу длинного рукава одной из её стариц и среди густых рощиц, перемежаемых совхозными полями и лугами. И мы, не откладывая дел в долгий ящик, сразу же стали ставить палатки: штабную, для кухни и столовой, а потом уже и для личного состава. Тут же, прямо в первую очередь, из числа солдат-резервистов из нашего города были выявлены повара, и совсем скоро уже задымила полевая кухня, готовя нам первый армейский обед. Как сейчас помню, наши новоявленные кулинары изобрели на скорую руку совсем незамысловатое блюдо из гречки, сдобрив его консервированной в масле скумбрией. Получилось нечто похожее не то на жидкую кашу, не то на густой суп, но это чудо дилетантского по сути поварского искуса на редкость оказалось невероятно вкусным. Или нам это только показалось, одурманенным пряным лесным воздухом в знойный день и основательно уставшим от непривычной и экстренной работы.

Ещё пару дней мы, квартирьеры мобилизационного лагеря, занимались выстраиванием всей палаточной линейки для приёма прибывающих резервистов, начинающейся от КП с шлагбаумом у начала проселка, идущего к нашему лагерю от межрайонного грейдера, и заканчивающейся пунктом санобработки и горячей баней на берегу старицы. К концу этих работ нам объявили, что ранним утром, возможно, ещё до восхода солнца, к нам начнут уже прибывать резервисты из отдалённых регионов страны. Так оно и случилось на самом деле.

В штате формирующейся части я числился начальником клуба, и мой брезентовый клуб размещался на самом краю лесной поляны и в самом начале выстроенной непосредственно палаточной линейки. В мои обязанности входило встречать прибывающих и направлять их к следующей палатке, где сидели уже кадровые офицеры: они уже знакомились с каждым резервистом поближе, выясняли их специальности и воинские звания в запасе, забирали гражданские документы и направляли по линейке к следующей палатке. Заканчивалось это прохождение баней у речной старицы, переодеванием в армейскую одежду и направлением в солдатскую столовую, где ждал их первый завтрак.

В этой клубной палатке мы и жили вместе с мужичком средних лет, работавшим в Уссурийской сплавной конторе, в своё время прошедшим обязательный срок службы в армии: его откомандировали ко мне якобы в помощники. Мы с ним сразу сдружились, и он мне здорово помог в познании азов армейской службы. Он добровольно взял на себя обязанности денщика, ходил на кухню за обедами, приносил мне положенный офицерский доппаёк, который мы вместе и съедали, уютно обустроил наше просторное жилище со столиком у палаточного окна, с раскладными стульчиками возле него, и всего с двумя железными армейскими койками в уголке справа от входа у брезентовой двери.

Ещё не начал бледнеть восток, а на нашу поляну уже вышли с лесной тропы человек пятнадцать первых новобранцев-резервистов. Одеты они были разношёрстно и, конечно, совсем не для парада, а кто во что горазд, будто по грибы собрались все на скорую руку. Тут же без команды и галдежа побросали свои тощие котомки и сумки-авоськи возле большой берёзы на краю поляны и построились в одну неровную шеренгу передо мной, стоявшим у входа в палатку. Все они в основном были на вид лет 30–35, но некоторые были и помоложе. Подождав с минуту, пока они выровняют строй и перестанут перебраниваться в неизбежной при этом короткой сутолоке, я объяснил им о порядке дальнейших мобилизационных процедур и спросил, откуда они к нам прибыли. Оказалось, что из сибирских краёв и областей, всем было приказано немедленно с получением повестки явиться на призывные пункты, кое-кого снимали даже непосредственно с полевых работ, не давая им возможности хотя бы на минуту заскочить домой. Потом на автобусах и грузовиках следовали до аэропортов, там грузились в гражданские пассажирские лайнеры и далее – до Хабаровска. А после посадки в дальневосточном аэропорту уже поездом до железнодорожной станции Ружино, где их уже ждал опять автотранспорт. Вот такой длинный путь, и везде стояли посты, регулирующие и направляющие движение новобранцев – без суеты и неразберихи, а чётко и оперативно.

Заметив, что они не собираются забирать свои котомки, брошенные у берёзы, я объяснил, что учения продлятся всего несколько недель, и домашние харчи лишними совсем не будут. Но они мне не поверили и только дружно рассмеялись в ответ: мол, если так экстренно всех срывали с мест и меньше чем за сутки доставили сюда за тысячи километров от дома, то это уже что-то очень серьёзное назревает. А котомки с остатками домашней снеди только обуза солдату, потому что армия как мать родная и оденет, и накормит. Обескураженный их ответом, я невпопад дал команду «налево» и «шагом марш», но они повернулись правильно «направо» и бодро зашагали на огонёк свечи в стоящей за редкими кустами очередной палатке. Как только они отошли от нас, мой напарник тихонько напомнил мне о моей невольной ошибке, а я с досадой лишь рукой махнул, мол, уже и сам догадался.

Вот так началась моя короткая воинская служба.

Резервисты-сибиряки прибывали до конца дня и вели себя точно так же, как и те, первые. Никто из них не верил, что их привезли сюда всего на несколько недель, все помнили недавние даманские события, и некоторые прямо говорили, что им совсем скоро придётся идти не только до бывшего нашего Порт-Артура, но и чуть ли не до самого Пекина. Среди прибывших резервистов оказалось положенное по штату количество офицеров и сержантов, и совсем скоро все они уже приступили к исполнению обязанностей, предусмотренных штатным расписанием. Лагерь наполнился сотнями людей, задымили новые походные кухни.

А вот за брошенными у нашей берёзы котомками так никто и не пришёл. Мой напарник с лычкой ефрейтора на погонах уже вечером занялся ревизией, как он сказал, этих «трофеев». В них, и правда, ничего особенного не содержалось: так, остатки домашней пищи в виде пирожков-блинов, недопитых бутылок с водой и молоком и черствеющих кусочков хлеба. Но не обошлось и без исключительных находок. Ефрейтор выложил на наш маленький столик несколько небольших кусков хорошего домашнего сала и неначатую полулитровую бутылку, запечатанную плотно кукурузным початком. Попробовали эту чистейшую прозрачную жидкость – оказалась превосходным самогоном. И мы вдвоём с напарником перед сном ещё раз хорошо поужинали.

Но эта первая ночь наполненного сотнями людей лагеря оказалась очень тревожной. Первый раз, когда народ уже угомонился, и все отошли ко сну, в лагерь забрело большое совхозное стадо коров. Пастухи, поняв, что не туда попали, с перепугу переполошили весь лагерь, не зная, в какую сторону теперь гнать своих бурёнок. Бодрствующая охрана лагеря тоже не сразу разобралась, какой же это противник напал на затаившуюся в пойменном лесу их воинскую часть. Крики, маты, шум, треск кустов, через которые продиралось испуганное стадо вместе с немало передрейфившими пастухами. Наверное, только через час всё успокоилось. Но немного погодя снова переполох. У дежурного по части узнал, что ловили одного резервиста, неожиданно сошедшего с ума. Оказалось, что этот парень ещё днём пристал с вопросом к одному из наших местных резервистов, где же здесь китайцы. А тот взял да и пошутил: мол, вон там в кустах сидят. И показал рукой на противоположный берег неширокой старицы, заросший густым ивняком. А тут как раз ночью переполох с заблудившимся совхозным стадом. Ну и…

В общем, парня всё-таки поймали, скрутили и утром передали медикам. Дальнейшую его судьбу мы уже не узнали. А вот другой случай, но совершенно иного характера.

Когда подвели итоги по прибытию резервистов, то оказалось, что одного не хватает: где-то потерялся по дороге. А дня через три на наше КП привезли этого сибирячка с перевязанными головой и руками. По дороге из Хабаровска, как оказалось, он, предварительно выпив с друзьями, сидел весёлый в дверях теплушки, свесив ноги вниз, и пел песни «Последний нонешний денёчек гуляю с вами я друзья…» вроде бы. Вагон качнуло, он выпал, и поезд ушёл дальше. Его израненного подобрали железнодорожники, узнали с его слов, кто он такой, перевязали и передали военным патрулям, в то время расставленным по всей дороге. Тем он тоже честно признался, кто он, откуда и куда ехал, и вот такая беда по нечаянности случилась с ним. И, поскольку серьёзных увечий пострадавший не получил (как говорят, пьяного и малого Бог бережёт), его всего в бинтах и доставили в часть по назначению, то бишь к нам – на берег старицы Уссури. И надо отдать должное, этот солдатушка честно прослужил весь этот небольшой срок и был среди тех сослуживцев, кто постоянно донимал отцов-командиров вопросом: когда же начнут выдавать оружие?

Но оружие нам так и не выдали, да и прослужили мы всего три недели, пока не кончились учения по периметру границы с Китаем на Дальнем Востоке. А потом отправили по домам. И, честно скажу, никто по этому поводу даже и не расстроился: лучше уж домой, чем до Пекина.

Примерно через неделю меня снова вызвали в военкомат, причём без объяснения причины. Теряясь в догадках, явился. И получил письменную благодарность за участие в учениях за подписью маршала Гречко, в то время действующего министра обороны…

Content

Виктор Холенко
Ностальжи. О времени, о жизни, о судьбе. Том II

Письмо восьмое Прибой океана

Письмо девятое Костры под звёздами

Письмо десятое Розы и грозы

Часть третья Думы о былом, или По волнам моей памяти

Письмо одиннадцатое Ольгинский гамбит

Письмо двенадцатое Красный снег Уссури